/ Language: Русский / Genre:detective,

Джума

Гарри Зурабян


Зурабян Гарри

Джума

ГАРРИ ЗУРАБЯН

ДЖУМА

Самый крупный в мире золотой клад, страшный штамм чумы, изобретенный в военных лабораториях, невероятное и загадочное переплетение обстоятельств, какие только возможны в жизни человека, падение в пучину самых низменных страстей и восхождение на самые высшие ступени чести и благородства, - все это удивительным образом сошлось в одной точке - город Белоярск и в одной судьбе - Сержа Рубецкого, потомка известного в России княжеского рода, поставленного трагическим роком перед жестким выбором: "береза" или "клен"? Россия или Канада?

Я всего натерпелся, поверь!

Как затравленный, загнанный зверь,

Рыскать в поисках крова и мира

Больше я, наконец, не могу

И один, задыхаясь, бегу

Под ударами целого мира.

Поль Верлен

ПРЕДТЕЧА

1347 год. Северное Причерноморье, Каффа.

... Я бреду меж многочисленных костров, красными и желтыми цветами раскинувшихся по черному лугу ночи. Я слышу незнакомую гортанную речь, приглушенные крики и смех, ржание лошадей, чувствую запах приготовленного в котлах мяса, - все это резко вонзается в мозг, заставляя откликаться каждую клетку и нерв.

Я никогда здесь не был, но почему-то знаю, что произойдет завтра. Словно передо мной, доступный лишь моему видению, от земли до неба развернут громадный холст, на котором, сменяя друг друга, мелькают кадры хроники, повествующие о чудовищных событиях.

Я вижу последнюю ночь двух материков - Европы и Азии: восточных сатрапов, западных монархов; их роскошные дворцы; свиту, где каждый надежно прикован друг к другу цепями интриг, жаждой золота и чинов; вижу бесконечную вереницу народов Европы, едва ступивших в мрачный тоннель средневековья, с пока незажженными , но уже сложенными в поленницы и обложенными снопами хвороста аутодафе; вижу восточных мудрецов, агатовыми глазами пытливо вглядывающихся в тайны мироздания; правителей и простолюдинов: веселых и грустных, влюбленных и отчаявшихся, погруженных в глубокие раздумья и предающихся порокам, - я вижу их всех - миллионы уже обреченных...

Солнце медленно поднимется из-за горизонта моря. Будто форштевнем рассечет сапфировые воды залива, в сладостной, утренней истоме прильнувших к прохладным камням крепостных башен города. На смуглом лице хана отразится коварная усмешка. Много дней и ночей он безуспешно осаждает Каффу, за стенами которой лежит золото удачливых в торговле и хитрых генуэзских купцов. Хан поклялся взять золото и он сдержит клятву. Сегодня на приступ пойдут не живые, а мертвые.

Спустя несколько часов, хан бесстрастно смотрел, как распухшие, почерневшие тела его воинов, умерших в лагере, катапульты стремительно перебрасывают через крепостные стены. Во главе отряда мертвецов в город входила Джума, чтобы начать свою самую страшную в истории жатву смерти.

Я знаю, что никогда здесь не был, а, значит, ничего не смогу изменить, ибо путь мой по дорогам этого века - лишь в памяти хромосом. Но теперь я знаю исток и начало.

Впервые в мире использование чумы для истребления людей при ведении боевых действий в качестве бактериологического оружия было применено в 1347 году при осаде Каффы золотордынским ханом Джанибеком. Спасаясь от эпидемии, жители на кораблях бежали в Геную. Оттуда, небывалая по размаху, масштабам и последствиям пандемия чумы начала свое шествие по странам Евразии. С 1347 по 1351г.г. число погибших составило 75 миллионов человек.

1920 год. Восточный Крым, г. Керчь.

Степан, не останавливаясь, проверился. Сомнений не осталось: за ним следили. "Обидно, - подумал Артемьев, - в город вот-вот войдут наши. Если меня сцапает контрразведка, шансов остаться в живых не будет." У него за плечами были годы революционной борьбы, строжайшей конспирации. И ни одного дня в ссылке или на каторге. Он умел мастерски уходить от погонь, засад и слежки, максимально используя данный от природы и тренированный годами хладнокровный, практичный ум. Его подпольная кличка "Тень" о многом говорила как соратникам, так и сотрудникам тайного политического сыска в Российской империи.

Артемьев прибавил шаг и вдруг резко свернул на широкую Воронцовскую улицу, надеясь затеряться в людском водовороте. По ней, стиснутой домами-скалами, ударяясь о пороги паники и хаоса, текла людская река, круто обрывавшаяся у пристани, где на фоне свинцовых волн и затянутого тучами пасмурного неба четко вырисовывались 305-миллимитровые орудия линкора "Императрица".

Степан незаметно оглянулся. Держали его, хоть и на расстоянии, но профессионально плотно и цепко. Единственная надежда - уходить нагло и дерзко, как, впрочем, не раз бывало. Он перешел на другую сторону улицы, где точно знал есть дом с черным входом, выходящим в лабиринты проходных дворов. Артемьев готов был взяться за ручку дверей парадного, когда увидел рядом стройного, моложавого офицера, по-видимому, направлявшегося в этот же подъезд. На мгновение их взгляды встретились и Степан вздрогнул. Офицер, глядя ему за спину, каким-то внутренним чутьем разгадал в толпе и "сопровождающих", и саму ситуацию. Со стороны могло показаться, что эти двое неожиданно столкнулись и даже в царящей вокруг суматохе не желают пренебречь нормами вежливости и учтивости. На самом деле, их заминка длилась не более нескольких мгновений. Офицер быстро распахнул двери парадного, пропуская Степана, который тотчас почувствовал в руке маленький предмет.

- Третий этаж, дверь направо. Я их задержу, - выдохнул офицер торопливо, на одном дыхании. - А теперь - бей! - взволнованно выкрикнул он, обращаясь к Артемьеву.

Но тот, будто не слыша, продолжал в волнении переводить взгляд с офицера на маленький ключ в своей ладони, отказываясь вот так просто поверить в эту странную, почти мистическую, встречу.

- Да бей же, черт тебя возьми! - И офицер неожиданно сам сильно ударил наотмашь рукой по лицу Степана.

Проведенный следом ответный удар возымел поистине ошеломляющее действие. Лицо офицера, как кипятком, опалило жгучей болью; голова резко дернулась назад, едва не слетев с плеч. Он нелепо взмахнул руками и отлетел к дверям парадного, которые уже распахивали настежь "сопровождающие". Споткнувшись о его распростертое тело, они потеряли какое-то время.

- Ваше благородие... - в замешательстве воскликнул один из шпиков, пытаясь его поднять. - Где он?

- Там, - сквозь зубы выдавил офицер, рукой указывая на скрытую лестницей дверь черного входа. - Он, не без труда, поднялся. Глаза его налились бешенством: - Сволочь! - заорал, должно быть, вкладывая в слова всю свою душу. - Поймать! Задержать!

Агенты, отталкивая друг друга, с готовностью ринулись в указанном направлении. Когда трое выбежали, последний внимательно взглянул на офицера.

- Вам помочь?

- Я - не смолянка, сударь, - раздраженно поморщился тот, вытирая белоснежным платком кровь с лица. - И уже спокойнее добавил: - Но все-равно благодарю. - Сделал небрежный жест рукой: - Ступайте.

- Капитан Лохматовский, контрразведка, - представился его визави. Извините, господин полковник, разрешите взглянуть на ваши документы.

- Вы забываетесь, сударь! - глаза офицера гневно блеснули, но он тотчас подавил в себе ярость, встретив изучающий взгляд умных, проницательных глаз капитана.

- Что здесь произошло? - ровным и невозмутимым голосом спросил тот.

- Этот человек показался мне подозрительным. Я тоже попросил его предъявить документы, - пояснил полковник, тщательно вытирая руки от крови. - Результат вы имеете честь лицезреть, - с иронией закончил он.

Затем, с досадой оглядев испачканный мундир, осторожно достал документы и, с вызовом глядя на Лохматовского, предъявил. Тот внимательно их просмотрел и вернул:

- Еще раз прошу прощения, господин полковник. Но вы должны понять: служба. Это был очень опасный преступник. Проявить к нему сочувствие или оказать помощь - было бы в высшей степени неблагоразумно, - произнес капитан выразительно, с явным подтекстом.

- Сударь, - в глазах полковника промелькнула горечь, - пока мы живем на этой земле, мы все - преступники. И, возможно, лишь после смерти станоновимся праведниками... - разбитое лицо осветила грустная улыбка, ... потому, что уже никому и никогда не сможем причинить зло. Честь имею, господин капитан, - офицер слегка склонил голову.

Контрразведчик сверлящим взглядом смотрел в спину поднимающегося по лестнице человека. Он был уверен: сбежавший "объект" они безнадежно упустили. Капитан был хорошим контрразведчиком и догадывался, где именно в данный момент тот может находиться. Но знал и то, что в город через сутки-двое, максимум - трое, войдут "красные". А, значит, эти поиски и суета - не более, чем судороги, тщетная попытка оставить за собой последнее слово. Слово, канувшее в пустоту и уже ничего не способное изменить.

Постояв в раздумье, он решительно направился к дверям парадного. Выйдя на Воронцовскую, глубоко вдохнул, пытаясь заглушить и подавить в себе тоскливое и пронзительное чувство личной вины, порожденное так и неразрешенным вопросом: "Для чего в последние дни в городе появился "товарищ Тень" - специалист по диверсиям и экспроприациям?"

Лохматовский все дальше уходил от дома, где в одночасье полковник из лазарета, с известной всей России, легендарной фамилией, оставил недописанной одну из страниц в книге его судьбы. У капитана возникло непреодолимое желание обернуться. Оно было интуитивным, но притягивало и пугало одновременно. Резко оглянувшись, он с каким-то злобным торжеством отметил, как на третьем этаже покинутого им дома на двух окнах поспешно задергивают тяжелые, плотные шторы.

"Я оказался прав, - мысленно усмехнулся Лохматовский. - Не поздно вернуться и прикончить эту "красную" сволочь. Красную... - Капитан вспомнил окровавленное лицо полковника: - Зачем он это сделал, если отплывает на "Императрице"? Или... решил остаться?"

Оставив без ответа обращенные к себе вопросы, капитан - сначала деникинской, а потом и врангелевской контрразведок, шел прочь от дома по быстро пустующей Воронцовской, не догадываясь, что в эти минуты на пути зла встало Провидение, сохранив жизнь не только ему, но и десяткам, сотням других. Цепочка, с прочными, казалось, звеньями Великого Противостояния, в этом городе, в это время и для этих людей уже разорвалась...

... - Ну, здравствуй, Сергей, - Артемьев, замешкавшись, нерешительно протянул руку. - Спасибо. Я этого не забуду.

- Здравствуй, Степан, - офицер ответил крепким рукопожатием. - Проходи в гостинную. Я только в порядок себя приведу.

- Все такой же, - улыбнулся Степан, - князь Рубецкой! Сергей... - он замялся, - ... Прости, что саданул сгоряча. - И, потирая до сих пор багровеющую щеку, добавил: - Но и у вашего благородия ручки - не белошвейки.

Тот взглянул пристально и внезапно процедил сквозь зубы:

- Ты не представляешь, как я устал жить! Иногда кажется, я давно умер и иду по дорогам бесконечного ада, о котором великий Данте и не подозревал! - Он поспешно вышел из комнаты.

Пока Артемьев разглядывал обстановку, Рубецкой вернулся. Лицо его опухло, под глазами и возле носа проступила синева.

- Нос не сломал? - участливо спросил гость.

- Ерунда, заживет, - отмахнулся Сергей, расставляя на столе питье и нехитрую закуску. - Извини, - он кивнул на хрустальный графин, - но господа офицеры нынче пьют спирт. Самое подходящее средство на пиру у чумы. Мы ведь покойники, Степа. Не "белая гвардия", а гвардия мертвецов. - Рубецкой разлил по стопкам спирт, жестом пригласил гостя к столу.

Артемьев нерешительно произнес:

- Сережа, я тебе бесконечно благодарен и признателен, но, думаю, мне лучше не злоупотреблять твоим гостеприимством.

- Они больше не вернутся, - по-своему понял тот его сомнения. - Не до тебя им теперь... товарищ "Тень".

- Да верю я тебе! - вспылил Степан. - Я другое имел в виду.

- Тогда не стой, присаживайся, - хозяин поднял свою стопку: - За встречу, Степан и... за веру!

Они чокнулись, выпили, положили в тарелки закуску. Рубецкой ел, временами морщась и Степан украдкой бросал на него сочувствующие взгляды. Налили по второй. Хозяин дома выжидающе глянул на гостя.

- Сергей, я не предлагаю победных тостов. Неуместны они здесь. Давай выпьем за наше прошлое, князь? За то далекое, в котором мы мечтали избавить мир от чумы, - он обезоруживающе улыбнулся.

- Умерло оно, - со вздохом откликнулся Рубецкой. - А, значит, выпьем, не чокаясь.

Некоторое время ели молча, искоса бросая друг на друга изучающие взгляды. Наконец, Артемьев решился.

- Сережа, - он постарался придать голосу как можно больше искренности и дружелюбия, - если я могу чем-то тебе помочь... - Степан враз смолк, встретив полный презрения взгляд сидящего напротив человека.

Рубецкой резко поднялся из-за стола, едва не уронив стул. Порывисто зашагал по комнате, затем остановился у окна, побелевшими пальцами сжимая отдернутую штору и глядя на улицу.

- Вот вы уже и раздаете почести и милости, - заговорил глухо, еле сдерживая гнев. - Не победив, не встав на ноги, создаете свою свиту избранных. Избранных вами, заслуживающих вашего доверия. Которые будут преданны исключительно вам. - Он повернулся: - А остальные?! Остальными займется Ревтрибунал?!

- Мы защищаем революцию, - тихо, но жестко парировал Степан.

- Ре-во-лю-ция, - на лице Рубецкого мелькнула горькая усмешка. - От кого же вы ее защищаете? От собственного народа?

- Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду контрреволюцию, - не сдавался гость.

- А что, по-твоему, контрреволюция? Или - кто? - горячился Сергей. На мне мундир белого офицера. И я горжусь им! Горжусь мундиром армии, не однажды защищавшей Отечество, и не только его. Я - кто? Тоже контрреволюция?! И таких, как я - сотни, миллионы. Вина наша лишь в том, что мы присягнули царю. Ответь мне, Степан, разве могут быть котрреволюционерами те, кто присягнул монарху, вере своей и Отечеству?! Знаешь,что меня пугает в вас? Вы объявили войну людям, доказавшим свою верность убеждениям. Пойми, нельзя от нас требовать большего и невозможного. В жизни мужчина дает много клятв, но присягу принимает только один раз. А самое ужасное: вы объявили войну своим соотечественникам. У страны, начинающий свою историю с братоубийственной войны, будущего нет. Вы начали с гонений и проклятий, этим вы и закончите. Вы нарушили баланс добра и зла, переступив роковую черту, где действуют уже не человеческие законы, а нечто более могущественное и совершенное. Ты же естествоиспытатель, Степан, врач, и должен понимать: свой баланс природа сводит сама, без суеты и потуг homo sapiens выглядеть и впрямь разумными.

- Но, позволь заметить, и ты должен понимать: когда начинается гангрена, для спасения организма необходима ампутация пораженного органа.

- Чтобы принимать подобные решения, надо быть хирургом, а не мясником, - парировал Рубецкой, присаживаясь к столу и разливая спирт.

- Выходит, по-твоему, мы - мясники?! - всплеснув в негодовании руками, вскочил теперь Артемьев. - А ты представляешь, что проделывают с людьми твои собратья по мундиру в контрразведке? Кожу живьем сдирают!

- Сядь, Степан, - устало проговорил Сергей. - Вы-то, положим, не с одного-двух, со всей России-матушки содрали.

- Вот так, значит, - Степан лихо опрокинул стопку, отщипнул немного хлеба. Волнуясь, скатал из мякиша шарик и нервным жестом отправил в рот.

- Иначе не выходит, - вздохнул Сергей. - Пойми, ни одна страна в мире не жила почти тысячу лет в рабстве. Вдумайся: в рабстве! Сначала татаро-монгольское иго, потом - крепостное право. А вы людям, почти не мыслящим жизнь без рабства, решили сразу дать все: равенство, свободу, мир, землю. Они не будут знать, что с этим делать. Сначала их надо научить этим пользоваться.

- Зато вы знали - что делать и как пользоваться! - зло огрызнулся Степан. - Царь, вера, Отечество - пафос и слова! Не ради них вы взялись за оружие. Вас лишили рабов, выбили из-под ног опору и смысл жизни распоряжаться чужими судьбами, определяя им место слуги, прачки, кухарки, рабочего или крестьянина. Вы не можете свыкнуться с мыслью, что ваши бывшие рабы оказались достойны вас, что они такие же люди, как и вы.

- Это меня и настораживает, - ничуть не смутился Рубецкой. - Что бывшие холопы окажутся под стать своим бывшим хозяевам. Когда вы покончите с нами, непременно примитесь друг за друга, только с большими алчностью, жестокостью и коварством. Какие возможны лишь в среде рабов.

- Не думал, что ты способен так ненавидеть, - упрекнул его Артемьев.

- За что же мне любить вас? - с горечью произнес Рубецкой. - Вы мечтаете о мировой революции и, прикрываясь высокими идеалами, истребляете своих братьев, вынуждаете их покинуть Отечество, навечно обрекая на скитания и унижения. Кто дал вам право делить нас на "нужных" и "ненужных" для России?! - Сергей вновь встал. Заходил по комнате, не в силах справиться с охватившим его волнением: - Ты даже представить себе не можешь, что творится в моей душе. - Он уперся руками в стол и заглянул в глаза Артемьву. Тот невольно отшатнулся, поразившись разлитой в его взгляде болью. - Страшно? А ты смотри. Смотри и помни! Дав свободу одним, для других вы "милостиво" распахнули ворота тюрьмы, в которой до самой смерти будут греметь кандалами памяти наши души. Мы нынче, как призраки, разбредемся по свету, еще не одно десятилетие пугая его тоскливым, волчьим воем. Мы - никто. Состояния, богатство, чины, - их всегда можно нажить и заслужить. А Россия? Ее не отломишь на память, в акцию не переведешь и в саквояже с двойным дном не вывезешь, - масштаб не тот. - Он помолчал и продолжал: - Но и вы долго не продержитесь. Рано или поздно вам предъявят счет.

- Уж не вы ли? - не скрывая сарказма, язвительно спросил Степан.

- Бог, - последовал короткий ответ Рубецкого.

- С каких пор ты стал верующим? Раннее за тобой подобного не водилось, - усмехнулся Артемьев.

- Раньше за мной, Степан, многого не водилось. - Взгляд Сергея стал задумчивым и отрешенным. - Иногда мне кажется, перешагнув рубеж этого страшного века, мы второпях не заметили нечто важное и главное, ценное и очень необходимое нам всем. И нельзя уже вернуться, а эта невозможность изменить, ощущение утраченного безвозвратно - ужаснее всего. Как эпидемия чумы... Она, как пал в степи, опустошает огромные пространства, а мы, жалкие и беспомощные, плетемся, не поспевая, за ней в своих убогих кибитках-лазаретах. Весь этот проклятый век пройдет под черным флагом чумы. И, как всегда, будет не хватать лазаретов. Зато будет много вождей, готовых откупиться миллионами жизней свободных, но все-таки рабов. И больше всего в России. Это и будет тот самый счет от Бога. Нам всем.

- Сергей, - в голосе Артемьева послышалось искреннее сочувствие, - я понимаю: в тебе говорят обида и боль. Но это еще не проигранная судьба. Ты - врач. Можешь остаться, принести пользу. Тебя никто не гонит и для тебя всегда найдется место в новой Россиии.

- В том-то и дело, Степан, что я - осколок той, старой, России. Нынче смутное время, но когда-нибудь оно, конечно, закончится. Не будет ни хаоса, ни разрухи. - Его взгляд стал острым и пристальным: - Но будет другое... Кто-то, наевшись с запасом свободы, равенства и братства, непременно заскучает. Распахнет осоловелые глазоньки, оглядится кругом и завопит в патриотическом угаре: "Враг! Я вижу его! Чувствую!" Он будет визжать столь правдоподобно и самозабвенно, что заставит поверить в свой бред сбежавшуюся на вопли толпу. Вот тогда, Степан, - проникновенным голосом закончил Рубецкой, - мне вспомнят все: белую кость, голубую кровь и этот мундир.

- Боишься? - напрямую спросил Артемьев.

- Боюсь, - честно ответил Сергей. - Не смерти. Боюсь умереть с клеймом "врага России". Она такова, что почетнее оказаться побежденным ею, чем принять бесчестье и позор именоваться ее изменником.

- Чем ты думаешь заняться?

- Перед самой войной пришло приглашение из Института Пастера. Обещали лабораторию.

- Значит, Франция, Париж... Там всегда было много русских. Теперь, вероятно, станет больше. Вообщем, почти Россия.

- Ты ничего не понял, Степан, - покачал головой Рубецкой. - Даже если все русские переедут во Францию, она все-равно никогда не станет называться Россией.

- Ну, - смутился Артемьев и в тоже время решил его поддержать, надеюсь, ты не пропадешь: у тебя нужная и прекрасная профессия.

- Пропаду, Степа, обязательно пропаду! - В глазах полковника царской армии, потомка древнейшего, аристократического рода, стояли слезы. И гость не в силах был отвести взгляд от сведенного мукой лица. - У меня теперь одна профессия - человек без Родины.

- Не смей так говорить, слышишь! Обещаю, если решишь остаться или вернуться, я сделаю для тебя все, чего бы мне это ни стоило! - с отчаянной решимостью воскликнул Артемьев.

Они с минуту в упор смотрели друг другу в глаза.

- Прощай, Степан, - хриплым голосом выдавил Сергей.

- Спасибо, что спас меня и не выдал, - Артемьев встал и направился к выходу.

- Подожди, - услышал за спиной. - Я спасал не только тебя, но и... Варю. Она бы не перенесла, кабы тебя, дурака, убили.

Степан медленно повернулся.

- Варю? Ты сказал - Варю?!

- Я нашел ее в Астрахани в тифозном бараке, год назад. Она работает в моем лазарете.

Артемьев кинулся к нему, схватил за плечи, встряхнул:

- И ты молчал, Сергей? Ты молчал?!! - Он прикрыл глаза, из груди его вырвался то ли стон, то ли хрип: - Боже мой, как я ее искал! По всем городам, лазаретам, фронтам...

- Она, по-прежнему, любит тебя. Оставайся здесь. Когда закончится эвакуация, я отправлю ее. - Рубецкой смотрел с грустной улыбкой. - Только береги ее, Артемьев. У меня никогда не было никого дороже Вари и... тебя. Он наклонил голову и поспешно вышел из гостинной. Вскоре послышался его преувеличенно бодрый голос: - До отплытия осталось четыре часа. Последний корабль уйдет в сумерках, никто и не заметит ее отсутствия.Ты не представляешь, как она обрадуется.

Артемьев вздрогнул и перевел ошеломленный взгляд на часы.

"Четыре часа... Последний корабль... Ну, конечно! И на нем - архивы контрразведки. - Он слышал, как собирает вещи Сергей. Вспомнил Варю и, сжав кулаки, не смог сдержать мучительного стона. - Ну почему?!! - подумал с яростью, чувствуя, как внутри все тонет в холодном, ледяном омуте бешенства и бессилия одновременно. - Почему злой, чудовищный рок именно меня определил в его палачи?! За что? Или это счет от Бога, о котором говорил Сергей? Если это первый вексель, то какая же цена будет заплачена за остальные?", - в нем шла дикая, нечеловеческая схватка между двумя понятиями долга.

... По измученной, истерзанной России, ощетинившись жерлами ненависти и войны, с невероятной скоростью мчался дьявольский бронепоезд истории, в топке которого ежеминутно сгорали сотни, тысячи жизней, чтобы накормить ненасытное пламя Идеи. И в этом же направлении шел неприметный, маленький человек. Их разделяло всего четыре часа. А потом бронепоезд настигнет его, сметет вихрем с откоса, развеет в прах, словно того и не было вовсе. Что значит еще один маленький человек в сравнении с миллионами, уже сгоревших в топке?

В гостинную вошел Сергей, направляясь к буфету.

- Ты отплываешь на "Императрице"? - хрипло, пересохшими губами, спросил Артемьев.

- Да, - удивленно посмотрел на него Сергей. - Это же последний корабль.

- Ты не сможешь эвакуироваться на линкоре.

- Послушай, мы, кажется, все выяснили, - раздраженно заметил Рубецкой. - Давай не будем вновь возвращаться к этому вопросу. Тем более, времени, практически, не осталось.

- Да, Сережа, не осталось... Линкор "Императрица" не придет в Констанцу. Он взорвется в проливе.

Тот в изумлении уставился на Артемьева, не в состоянии осознать услышанное и поверить ему.

- Но там же раненные! - придя в себя, воскликнул он.

- Именно поэтому контрразведка вывозит на нем свои архивы.

- И ради нескольких ящиков с бумагами вы решили потопить линкор с беспомощными людьми - слепыми, без рук, без ног. А я... я, как дурак, радовался, что с такой легкостью их пристроил, - он в изнеможении опустился на стул, бессмысленно и отрешенно глядя в пространство.

- Это - судьба, Сергей, оставайся! - попытался вразумить его Степан.

- Да ты с ума сошел! - враз подскочил Рубецкой. - Неужели ты мог подумать, что я способен сбежать с обреченного линкора, как... - его гнев и возмущение неожиданно угасли, - ... как Маруся. - Заметив недоуменный взгляд Артемьева, пояснил: - Сегодня утром с линкора на берег "сошла" кошка Маруся - любимица команды, которую матросы упросили капитана взять с собой в эмиграцию. - Он невесело усмехнулся: - Надо же, контрразведка вас прошляпила, а Маруся учуяла. Недаром матросы, крестясь,твердили: "Гиблый рейс, добра не будет!" - И вдруг спросил: - Твоя работа, товарищ "Тень"? С минуту они неотрывно смотрели друг на друга. - Степан, - нарушил молчание Сергей, - клянусь честью, никогда в жизни я не посмел бы напомнить тебе... нет, не сегодняшний день... Степа, вспомни Харбин девятьсот десятого года, ту страшную эпидемию. Там были китайцы и монголы, а тут - тем более, свои, русские. Ради раненных, беспомощных людей... Ради русских, Степан! Ведь должен и на войне кто-то оставаться святым!

- Не надо, - жестом остановил его Степан, - дай ручку и чернила. Рубецкой тут же выполнил его просьбу. Склонившись, Артемьев быстро набросал план, поясняя: - Их две - одна в носовом отсеке, вот здесь... вторая - в кормовом, тут... Обе с часовым механизмом, будьте осторожны...

У окна, крепко обнявшись, стояли двое. Было заметно: они напряжены, как бывают обычно люди, замершие в предчувствии кульминационной, драматической развязки. Они смотрели на опустевшую улицу, которую, как губка, впитывали ранние, ноябрьские сумерки. Ветер нес по ней обрывки газет, бумаг, афиш, клочья окровавленных бинтов и бесформенного тряпья. Кое-где валялись брошенные, раскрытые баулы - словно маленькие, потерявшиеся дети, в немом, отчаянном крике призывавшие родителей. С неприютного неба, укрытого рванным, лоскутным одеялом туч, медленно падал белый пух первого снега. Казалось, кто-то, в недосягаемой, заоблачной дали, пытается поскорее укрыть людской срам и распри, разруху и кровь, войну и хаос, не в силах более взирать на сотворенное людское зло.

Подгоняемая гулом близкой канонады, с громким ржанием пронеслась лошадь с оборванной упряжью. И отбрасываемый эхом от стен домов стук подков о брусчатку был похож на поминальный звон одинокого колокола.

Наискось, через улицу, прямо к дверям парадного, воровато оглядываясь, пробежал чумазый, в грязной и ветхой одежке, мальчонка. Спустя минуту, послышался робкий стук в дверь.

- Я открою, - Степан бережно отстранил прижавшуюся к нему хрупкую, худенькую девушку в платье сестры милосердия. Заметив в ее лице сомнение и страх, успокоил: - Не бойся, это наверняка от Сергея.

Открыв дверь, увидел того самого мальчонку.

- Дяденька, вам велели передать: "Маруся вернулась", - запыхавшись, торопливо проговорил он.

Артемьев улыбнулся, шире распахивая дверь.

- Заходи, - пригласил тепло и радушно.

- Это еще зачем? - попятился мальчишка. - Велено было только передать.

- Заходи, чай будем пить. С настоящим сахарином и с вареньем.

- А не врете? - подозрительно спросил тот, оценивающе оглядывая Степана.

В переднюю вышла девушка. Протянув руку, сказала:

- Меня зовут Варя. А тебя?

Мальчишка, наконец, доверчиво улыбнулся. Осмелев, переступил порог, тщательно вытер свою руку о штаны и, пожав Варину, чинно представился:

- Георгий. - Шмыгнув носом, добавил: - Можно просто Егорка.

Они еще долго сидели за столом, пили чай с сахарином и настоящим брусничным вареньем, невесть где раздобытым Сергеем и в последний момент переданным Варе в качестве "свадебного подарка". Канонада смолкла и к утру город запеленали снег и тишина - необыкновенно чистые и светлые. Снег-призрак. Тишина-мираж.

- Дядь Степан, - отчего-то шепотом спросил Егорка, - а беляки не вернутся?

Артемьев не смог разглядеть в утреннем, зыбком свете лиц мальчика и Вари, но почти физически ощутил давление этой странной тишины, смысл которой являлся недосягаемым и непостижимым, неся в себе сокровенное таинство Предтечи.

- Не знаю, Егор. Возможно лучше, если бы они и вовсе не уезжали. - Он не заметил, как Варя бросила на него предостерегающий, испуганный взгляд.

- Кто - беляки?!

- Русские, Егорка, русские...

- Для кого лучше-то, дядь Степан? - не понял его рассуждений мальчик.

- Для России, - тихо ответил Артемьев.

... Тишина лопнула, как ветхое рубище на теле юродивого. В город, торжествуя, входили передовые части 51-й дивизии Южного фронта под началом легендарного командарма Михаила Фрунзе.

16 ноября 1920 года М. В. Фрунзе отправил В. И. Ленину знаменитую телеграмму:

" Сегодня нашей конницей занята Керчь. Южный фронт ликвидирован. ст. Джанкой 16 ноября. Номер 10097 п.т. Команд. Юж. фронта - Фрунзе"

... На палубе линкора "Императрица", вцепившись побелевшими пальцами в поручни, стоял офицер в форме полковника уже несуществующей царской армии, не раз защищавшей Россию и не только ее. Глотая слезы, вглядываясь в почти расстаявшие очертания берегов, он с отчаянием молил: " Господи, все отними, но дай когда-нибудь - хоть раз, хоть перед смертью, увидеть Россию... Все отними. Все!!! Но Россию - не отнимай... Господи..."

... Над кроватью с младенцем-веком склонилась фигура в длинном, черном балахоне, с наброшенным на лицо капюшоном, из-под которого слышался хриплый, зловещий и издевательский голос:

- Здравствуй, детка-век! Я пришла, твоя няня... Имя мое -ЧУМА!

И век-младенец вздрогнул. Пока еще во сне...

Конец 1988 года. Канада, Британская Колумбия.

Научно-исследовательский Центр "Barrier - 2"

Вертолет, с эмблемой Мейпл-Лиф и опознавательными знаками канадских ВВС на бортах, мощными винтами рассекая стену дождя, летел над раскинувшимся внизу жестким, ворсистым, зеленым ковром лесной чащи Британской Колумбии. Кроме пилотов, в нем находилось двое пассажиров. Сидя по разные стороны борта, не общаясь, они отрешенно смотрели в иллюминаторы, думая каждый о своем.

Того, кто занимал место у правого борта, звали Чарльз Стоун. На вид ему было около сорока пяти. Его спутник, Мишель Жермен, сидевший слева, выглядел лет на десять моложе. Внешне они походили на преуспевающих бизнесменов, в которых человек случайный наверняка определил бы обиталей престижных контор и оффисов, скажем, с Бей-стрит в Торонто. Однако, в Стоуне и Жермене проскальзывало и нечто неуловимо настораживающее. Любопытство к ним неосознанно наталкивалось на необъяснимую преграду, в равной степени состоящую из уважения и страха. Эти двое принадлежали к сословию ее величества Тайны.

Оно никогда не упоминается ни в одном учебнике истории человечества, большая часть которого до сего дня пребывает в твердой уверенности: его судьба зависит от присягнувшим на верность своим народам и государствам монархов и президентов. Впрочем, в это же наивно верят и сами правители, не подозревая, что их "неограниченная власть" и принадлежность к касте "сильных мира сего", - не более, чем занятная игра, правила и конечный результат которой определяют скрытые за кулисами истории, невидимые, не обозначенные, порой, и после смерти, фигуры "кукловодов", смыслом жизни которых было, есть и останется воспроизведение Тайны, поддержание ее жизнеспособности в условиях любого общественного строя и неустанный поиск путей к ее реинкарнации. И пока существуют государства, пока есть разделяющие их границы и готовые все это защищать "стойкие оловянные солдатики", миром будет править сословие подданных Тайны, а народы из века в век рождаться, жить и умирать в очерченном для них магическом круге забавной, на первый взгляд, игры, ставка же в которой тайная, а потому беспредельная власть.

Чарльз Стоун и Мишель Жермен в свое время получили прекрасное образование, свободно говорили на нескольких языках. Первый был микробиологом, второй - бактериологом, но в настоящее время они являлись сотрудниками секретной спецслужбы, осуществлявшей контроль за объектами "Barrier". И службу, и объекты курировал непосредственно Председатель Военного и Научно- исследовательского Комитета при Совете обороны страны. В данный момент путь обоих лежал к объекту "Barrier-2", расположенному в труднодоступной местности между Скалистыми горами и Береговым хребтом в Британской Колумбии.

Однообразие мелькавшего за иллюминаторами ландшафта вскоре сменилось: словно кто-то невзначай уронил с высоты огромный по размерам холст картины в стиле сюрреализма и он так и остался лежать на земле, заключенный в живой, колыхающийся "багет" из высоких красных кедров и двугласовых пихт. По мере приближения уже можно было различить отдельные здания, ангары вспомогательных служб, радио- и локационные вышки, спутниковые антенны и протянувшиеся на сотни метров по периметру заграждения с тройной системой слежения. Сделав круг, вертолет пошел на снижение.

Стоун и Жермен прошли обязательную для всех без исключения строгую процедуру проверки. Затем два молчаливых, угрюмых охранника проводили гостей к кабине лифта, быстро и бесшумно доставившего всех на Уровень-4, где их встретил сравнительно молодой, приятной наружности, сотрудник.

- Джон Харви, личный секретарь доктора Полларда, - представился он. Прошу за мной, - Харви жестом указал направление.

Дойдя до нужной двери, секретарь посторонился, пропуская гостей вперед. Втроем они оказались в небольшой приемной, где находилась вторая массивная, металлическая дверь, с кодовым замком и системой видеослежения. Через несколько мгновений она плавно отошла в сторону. Прибывшие гости шагнули за порог. Джон Харви проводил их напряженным взглядом. Трагедия, происшедшая в Центре, несколько дней и ночей держала в колоссальном напряжении весь персонал. Ее расследованием занималась специально созданная комисссия с Координационным штабом в Оттаве. Визит этих двух должен был, наконец, внести ясность и определенность в дальнейшую работу Центра.

Вошедшие в который раз с интересом разглядывали поднимавшегося навстречу из-за стола шестидесятилетнего доктора Стивена Полларда - легенду Центра и основателя проекта "Barrier".

Его научная деятельность в области микробиологии не раз могла бы быть отмечена Нобелевской премией. Но, во-первых, он абсолютно был лишен тщеславия - качества, весьма редко встречающегося в научной среде; во-вторых, большинство его открытий, едва успев родиться, тут же тщательно упаковывались в соответствующую "тару", с обязательным грифом " Строго секретно. Хранить вечно. Доступ ограниченному контингенту лиц".

Доктор Стивен Поллард принадлежал все к тому же сословию подданных Тайны. Хотя, если говорить откровенно, вряд ли об этом догадывался, а узнай - сильно бы удивился. Главным в жизни любого человека он полагал занятие любимым делом. В Центре многие знали, что дивизом собственной жизни Поллард избрал слова Конфуция: "Занимайтесь тем, что вам нравится, и вам не придется работать ни дня в своей жизни." Он и занимался. Однако, никто не догадывался, что с годами Стивен Поллард все чаще и яснее сознавал: его всепоглощающее увлечение научными исследованиями в области микробиологии при определенных обстоятельствах может привести к непредсказуемым последствиям и явиться причиной глобальной катастрофы. Он был, как принято говорить, "широко известен в узких кругах", считаясь одним из авторов проекта "Barrier" по созданию новых видов бактериологического оружия.

После вежливого обмена формальными, ничего не значащими, но необходимыми в подобных случаях, фразами, в кабинете начался разговор, за возможность услышать который дорого заплатила бы любая спецслужба в мире.

Мишель Жермен поставил на стол небольшой "атташе-кейс", пристегнутый к запястью его левой руки. Стоун подал ключ, щелкнул замок и, набрав код, Жермен, наконец, его открыл. Взяв лежащие сверху бумаги, протянул хозяину кабинета:

- Здесь выводы наших аналитиков и независимых экспертов из Комитета и Координационного штаба в Оттаве.

Поллард, по мере чтения, все больше мрачнел. Это был широкоплечий, высокий человек, с грубоватыми чертами лица, внимательными серо-голубыми глазами и коротко остриженными седыми волосами. В целом, он производил впечатление сильного и надежного мужчины - этакого главы семейства, способного обеспечить его, защитить от любых житейских бурь и напастей, по праву уважаемого и любимого многочисленными детьми и внуками. Он мог быть и "каменной стеной", и "мощным тараном". Но был гениальным ученым. И в этом тоже проявлялась особенность подданных Тайны: они никогда не являлись в действительности теми, кого в них предполагали.

Не дочитав несколько страниц, Поллард отыскал последнюю и, бегло проглядев, небрежно бросил бумаги на стол.

- Как это понимать? - насупившись, он тяжелым взглядом уперся в прибывших. - Вы, что же, всерьез полагаете, что после всего происшедшего, я соглашусь на продолжение исследований?

- Вы можете назначить собственное расследование, - невозмутимо отреагировал Стоун.

- Я руковожу этим проектом несколько десятилетий, - хмуро отозвался Поллард, - и мне не требуется проводить дополнительных расследований, чтобы убедиться в очевидном: все, связанное с "G-33", должно быть уничтожено.

Гости переглянулись. Жермен, открыв "кейс", достал еще один лист бумаги, подал руководителю Центра. Тот успел прочитать всего несколько строк, когда на панели селекторной связи замигала красная лампочка. Он нажал кнопку приема.

- Что у вас, Харви? - бросил раздраженно. Услышав ответ, неприязненно взглянул на гостей. - Передайте Вэбсу, пусть выполняет. Это приказ из Оттавы.

Отключив связь, он откинулся на спинку кресла и, сцепив на столе пальцы рук, несколько минут пристально изучал гостей, не особенно стесняясь рассматривать их в упор. Взгляд Полларда был настолько красноречивым, что у сидевших напротив Стоуна и Жермена не осталось сомнений относительно его значения. Казалось, руководитель Центра хладнокровно и расчетливо прикидывает, как, по возможности, без суеты и лишнего шума избавиться от посетителей. Желательно, навсегда.

Стоун попытался разрядить напряженную атмосферу в кабинете:

- Д-р Поллард, - начал он уважительно, - эта акция ни в коей мере не ущемляет права и свободу передвижения сотрудников Центра...

- Тогда почему я узнаю о ней последним?! - рявкнул, перебивая его, Стивен Поллард.

- ...Она - лишь дополнительная мера в вопросах безопасности, - не обратив внимания на его выпад, невозмутимо закончил Стоун.

- Неужели? - не скрывая издевки, спросил Поллард. - Ваша мера, скажем так, немного запоздала. - Отметив удивление на лицах собеседников, он, отчеканивая каждое слово, жестко проговорил: - Сегодня утром скончались еще четыре сотрудника лаборатории "8". Среди них - мой лучший ученик, Ричард Пауэрс. Я, в свою очередь, тоже хотел бы вас кое с чем ознакомить.

Он поднялся. Открыв сейф, достал кассету и вставил ее в панель видеомагнитофона. Вернувшись к столу, с тяжелым вздохом опустился в кресло и принялся нервно нажимать кнопки на дистанционном пульте. Все, сидевшие в этот момент в кабинете, с нарастающим внутренним напряжением смотрели на пока еще черный экран монитора. Вдруг он полыхнул ослепительно ярким, белым светом.

Возникло изображение небольшой комнаты без окон, с одиноко стоящей в ней больничной, функциональной кроватью, которую окружали многочисленные датчики и аппаратура. Вначале камера бесстрастно фиксировала фрагменты тела лежащего на койке человека. Он был полностью обнажен. Его кожный покров представлял собой сплошную язву, местами сочившуюся гнойными, кровянистыми выделениями. Вместо ногтей на пальцах рук и ног чернели безобразные, вздувшиеся струпья. Человек тяжело дышал. Чувствовалось, любое движение причиняет ему невыносимую боль и вызывает приступы мучительного кашля. Несмотря на ужасное свое состояние, человек был в сознании. И он... заговорил:

- ... Стив, я знаю, ты видишь и слышишь меня. Я скоро умру. Прошу тебя, поверь всему, что я скажу... - Тяжелый приступ кашля прервал его слова, но через какое-то время он вновь продолжал, торопливо, свистящим шепотом: - ... В результате последних экспериментов мы получили атипичный штамм - совершенно уникальную, неизвестную форму. Поверь, он имеет разум! Не думай, что мои слова - бред или галлюцинации. Стив, я понял: мы стали опасны для всего живого на планете и, возможно, за ее пределами. Мы что-то делаем не так, что-то страшное и преступное. Посмотри на меня... - Человек замолчал, глядя в камеру глазами, полными слез, боли и ужаса. - ... У природы иссякло терпение, она решила защищаться - от нас, людей, - с трудом выговорил он. - Посмотри на меня, Стив... Это начало войны...

Несколько минут камера еще продолжала фиксировать бьющегося в приступе кашля человека. Потом экран погас, словно изображение утонуло в складках черного савана смерти. В кабинете стояла гнетущая тишина.

- Ричард Пауэрс, - прервал молчание д-р Поллард. - Мы были знакомы более тридцати лет. Он очень серьезно относился к своим исследованиям. Зная это, мне, тем не менее, нелегко поверить тому, что и вы услышали. Разумный штамм... Скорее, сюжет для любителей фантастики. Но одиннадцать погибших! воскликнул он в волнении. И бросил гневный взгляд на присутствующих: - А вы перебрасываете сюда спецназ. Вы хоть представляете, с кем ему предстоит столкнуться?! Вы понимаете, что лаборатории больше не существует?! Из двенадцати человек, работавших с "G-33", в живых остался один. Один!

- Кто? - подавшись вперед, поспешно спросил Стоун.

- Серж Рубецкой, - ответил Поллард. Заметив, как гости обменялись быстрыми, многозначительными взглядами, грубо потребовал: - В чем дело?

Стоун кивнул, а Жермен в который раз открыл "кейс".

- Я начинаю бояться вашего "ящика Пандоры", - усмехнулся невесело хозяин кабинета. - Что на этот раз?

Взяв документы и едва просмотрев первые несколько страниц, удивленно перевел взгляд с Жермена на Стоуна.

- Это материалы Хабаровского процесса сорок девятого года, - пояснил Чарльз Стоун и с нажимом добавил: - Почти все материалы. Нам удалось получить их всего две недели назад. Здесь есть довольно любопытные протоколы и свидетельства, не вошедшие в официальный стенографический отчет заседаний суда. Речь идет о неизвестном штамме чумы, полученным в результате исследований в отряде № 731.

- Какое отношение это имеет к Сержу Рубецкому? - подозрительно спросил Стивен Поллард

- Хотелось бы верить, что никакого, - спокойно глядя ему в глаза, ответил Стоун.

- Ваша служба, господин Стоун, начала непонятную игру, - с трудом сдерживая ярость, проговорил руководитель Центра. - Я допускаю, есть вещи, которые мне знать не положено. И ваша игра, по большому счету, мне глубоко безразлична. Но моим сотрудникам отведена в ней роль смертников. А вот на подобное я не соглашусь ни при каких обстоятельствах! Я потерял одиннадцать человек, каждый из которых в своей области исследований был гениальным. Но будь они и простыми фермерами или лесорубами, это слишком высокая цена в вашей игре. Если мне предстоит потерять еще хоть одного , я должен знать во имя чего или кого это делается.

- Д-р Поллард, у нас есть чрезвычайные полномочия, вы имели возможность с ними ознакомиться. Вам выделят неограниченные средства. В Центр к концу дня прибудут новые сотрудники. Уверяю вас, они ничуть не хуже прежних. Несмотря на случившееся, исследования с "G-33" будут продолжены, холодно закончил Стоун.

- А если я откажусь вам подчиниться? - напрямую спросил хозяин кабинета.

- Вы можете подать в отставку, - равнодушно пожал плечами Стоун.

- Д-р Поллард, - позволил себе вмешаться в разговор Мишель Жермен, когда вы начинали заниматься своими исследованиями, должны были представлять, что в результате получите не пилюлю от кашля, а новые виды бактериологического оружия.

Стивен Поллард с интересом взглянул на него:

- А вы далеко продвинетесь, молодой человек, - с непередаваемым сарказмом в голосе проговорил он. - Но я отвечу вам. Много лет назад я думал только о том, что буду заниматься любимым делом - наукой. За прошедшие десятилетия я создал десятки смертоносных вирусов и бактерий. И теперь все чаще задаю себе вопрос: зачем? Зачем было создавать новые, если человечество до сих пор не определилось в своем отношении к уже существующим? - Он помолчал и после паузы с горечью добавил, обращаясь к обоим: - Поверьте, я давно подал бы в отставку, но не уверен, что столь же легко будет отправить туда собственную совесть. Именно по этой причине я останусь со своими коллегами в Центре до конца.

- В таком случае, - заметил Стоун, - вы особенно должны быть заинтересованы в разгадке этого штамма.

- Если Пауэрс прав, а я очень хочу, чтобы он ошибался, нам этого никогда не добиться, - Поллард был явно настроен пессимистически. Появление разумных микроорганизмов в корне способно изменить наши представления не только о живой природе, но и обо всем материальном мире. Но с другой стороны, штамм ведет себя, как давно изученный возбудитель чумы. Клиника полностью соответствует первично-легочной форме. Разница лишь в инкубационном периоде и состоянии кожных покровов. Однако, в записях Ричарда есть один существенный момент. В результате анамнеза он выяснил: все сотрудники лаборатории, впоследствии умершие, отмечали странную закономерность. Накануне заболевания у них внезапно появлялась навязчивая мысль о собственном инифицировании и летальном исходе. Подобное состояние пережил и сам Пауэрс, довольно подробно его описав. Как будто им сознательно внушили мысль об этом. Его теория, на первый взгляд, выглядит фантастической. Он предположил, что инифицирование происходит неизвестным науке путем, имеющим непосредственное отношение к природе и свойствам торсионных полей. Но у меня, к сожалению, на сегодня нет даже такой теории. Единственное, что мы можем, это бесконечно совершенствовать защиту.

- Сколько уровней задействовано на объекте? - спросил Стоун.

- Обычно мы используем три. После смерти первых двух сотрудников лаборатории, были приняты беспрецедентные даже для нашего Центра меры безопасности. В работу ввели семь уровней защиты, плюс четыре дублирующих, независимых электронных системы! Даже мизерная, микроскопическая утечка внутренней среды заставила бы сработать, по меньшей мере, три сигнальных панели. Ничего подобного не произошло. И мы продолжали терять людей...

Полларда прервал резкий телефонный звонок. После секундного замешательства, руководитель Центра поднял трубку. Из них троих только он знал, что это прямой телефон связи с лабораторией "8". Внутренне напрягаясь, Поллард приготовился к самому худшему, хотя, казалось, все ужасное, что могло случиться, уже произошло. Но он оказался, мягко говоря, не совсем готов к витку дальнейших событий.

- Поллард, слушаю...

Стоун и Жермен замерли, подавшись вперед, отметив, как у него побледнело лицо, а черты все больше начинают походить на застывшую, безжизненную маску.

- Вы уверены? - спросил он упавшим голосом. Выслушав ответ, взглянул на часы: - Подготовьте боксы, необходимую аппаратуру. Я буду у вас через десять минут.

Поллард положил трубку, руки его подрагивали. Не скрывя негодования, с трудом подавляя гнев, он проговорил:

- Звонил Серж Рубецкой. У четверых бойцов спецподразделения, находившихся в непосредственной близости от сектора исследований, появились первые признаки заболевания: сильный озноб, нарастающие головная и мышечные боли, температура резко подскочила до сорока; у двоих - рвота и конъюктивит, синдром "мелового языка". Все четверо жалуются на режущие боли в груди и одышку.

- Но они здесь не более четырех часов! - изумленно воскликнул Стоун. Проклятье, как это могло произойти?!

- Вы и теперь намерены продолжать исследования?

- У нас нет другого выхода, д-р Поллард, - Стоун был неумолим, но, смягчившись, добавил: - Я свяжусь с Оттавой. Поймите, необходимо установить истину. Возможно, дело не в самом штамме.

- Вы представляете себе последствия установления вашей, так называемой, "истины"? А если к концу дня "G-33" уложит весь Центр?! А утром... Мне даже страшно подумать, что может произойти завтра. Необходимо срочно эвакуировать весь персонал и начать консервацию лаборатории "8".

- Я понимаю, вы взволнованы, - холодно заметил Стоун, - но у нас есть четкие инструкции на этот счет.

- Ваши инструкции стоили жизни одиннадцати моим сотрудникам! - бросил ему в лицо Поллард. - Я сам свяжусь с Оттавой!

- Для этого мы прежде должны узнать, что произошло в лаборатории и почему заболели бойцы спецподразделения? - Стоун был строг и неприступен. И выяснить, почему один из ваших сотрудников до сих пор счастливо избежал печальной участи своих коллег?

Стивен Поллард в крайнем изумлении уставился на Стоуна:

- Вы подозреваете Сержа Рубецкого в распространении чумы?! Да вы с ума сошли!

- По-моему, мы теряем время, - нервничая, заметил Мишель Жермен.

И, словно по команде, все трое, молча, покинули кабинет.

Вскоре они оказались в просторном помещении, где за пультами с мониторами сидели двое в форме охранников Центра и находились трое бойцов спецназа. Поллард отметил на лицах всех пятерых явную растерянность.

- Соедините меня с Рубецким, - он кивнул на крайний монитор. Лицо его при этом оставалось непроницаемым, но чувствовалось, что внешнее спокойствие дается ему путем колоссального напряжения воли.

Между тем, на экране появилось изображение комнаты, с сидящим спиной к камере человеком в специальном защитном костюме.

- Серж, - хриплым от волнения голосом позвал Поллард.

Человек поднял голову от микроскопа и повернулся. Сквозь прозрачное стекло шлема, снабженного особой связью, присутствующие смогли рассмотреть молодого человека лет тридцати. Он имел густые, светло-русые волосы, с которыми резко контрастировали черные, вразлет, брови и ярко-голубые глаза. Утонченные черты лица невольно вызывали в памяти смутные ассоциации с портретами блестящих русских аристократов 18-19 веков. Собственно, потомком таковых он и являлся.

- Слушаю вас, д-р Поллард, - послышался слегка искаженный динамиками, взволнованный голос Рубецкого. - Извините, я уже заканчиваю, мне необходимы минут семь-десять. - Он бросил нетерпеливый взгляд на микроскоп.

- Хорошо, - согласился Поллард, - мы подождем. - Он на минуту задумался и потом, будто отбросив враз все сомнения, решился спросить: Серж, какие меры безопасности нам принять?

- Д-р Поллард, - неуверенно начал Рубецкой, - не берусь утверждать что-либо определенное, но с объекта необходимо снять оцепление.

Мельком взглянув на бойцов спецназа, Поллард заметил, как они облегченно вздохнули, с благодарностью глядя на экран. Но тут прозвучал властный голос Чарльза Стоуна:

- Это невозможно!

- Наши новые... - Поллард замялся, - ...сотрудники. Из Оттавы. Д-р Чарльз Стоун и д-р Мишель Жермен.

Находившиеся в комнате охранники смерили обоих представленных откровенно неприязненными взглядами.

- Д-р Стоун, я могу узнать причину? - нахмурился Рубецкой.

- Это приказ из Оттавы, - ответил тот.

Серж неопределенно хмыкнул и, повернувшись к микроскопу, с иронией заметил:

- Поздравляю, ребята. Вы становитесь популярными, как звезды Кубка Стэнли. О вас всерьез судачат в столице... - Но в ту же секунду на всех, кто находился в этот момент в комнате, обрушился убийственно-холодный голос Сержа Рубецкого: - Д-р Стоун, похоже, с сегодняшнего дня вы эдесь считаете себя самым главным, но я позволю дать вам один совет: если вы не уберете с объекта всех посторонних, то их уберет "G-33"!

Стремительно шагнув к пульту, Чарльз Стоун мгновенно отключил монитор. Обернувшись, он готов был разразиться гневной тирадой, низвергнув на Полларда лавину упреков, но его гнев разбился о недобрые, осуждающие взгляды присутствующих. Даже Мишель Жермен смотрел настороженно и оценивающе. Стоун взял себя в руки и попытался успокоиться.

- Продолжайте работать, - проговорил Поллард глухо, обращаясь к охранникам. - А вас, господа, прошу пройти за мной. - Он распахнул дверь, жестом приглашая Стоуна и Жермена.

Выйдя, они прошли в уютное помещение библиотеки, где стояли столы с новейшим оборудованием - последними новинками оргтехники, удобные кресла и стеллажи с научной литературой на нескольких языках.

Едва переступив порог, Чарльз Стоун, не стесняясь в выражениях, дал волю эмоциям.

- Д-р Поллард, это черт знает что! Некоторые ваши сотрудники ведут себя, по-хамски, недопустимо! Последнее заявление Рубецкого я расцениваю не иначе, как провокацию!

- Вы забываете, что тот же Рубецкой отказался покинуть лабораторию и продолжает исследования. К слову, исправно выполняя привезенные вами инструкции.

- К тому же он - единственный, кто до сих пор остался в живых, - с вкрадчивой интонацией произнес Стоун.

- Может, вы, наконец, скажите, в чем его подозревают? - раздраженно поморщился Поллард.

- Мы внимательно изучили его личное дело. Он - потомок известного в России княжеского рода Рубецких. В свое время получил блестящее образование. С отличием закончил Королевский военный колледж в Кингстоне. В совершенстве владеет английским, французским, русским; свободно говорит на фарси и китайском. Рано начал увлекаться микробиологией и к моменту окончания колледжа имел ряд работ, получивших высокую оценку...

- Мне все это известно, - перебил его Поллард. - Не понимаю только, почему вы перечисляете его заслуги тоном прокурора.

Чарльз Стоун оперся руками о стол, за которым сидел руководитель Центра:

- Он - внук русского эмигранта, ученого с мировым именем Сергея Михайловича Рубецкого-старшего. Потрясающее прикрытие, вы не находите?

- В таком случае, вы забыли упомянуть и его отца - Мишеля Рубецкого, ходившего на эсминце "Обдюрат" в годы второй мировой войны в составе конвоев в Мурманск и Архангельск. Поистине преступная и злодейская семейка, - произнес Поллард и с сарказмом добавил: - Вы не находите? - И взволнованно продолжал: - Рубецкие переехали в Канаду в начале тридцатых годов. И, заметьте, за все это время никто из них не дал и малейшего повода усомниться в их порядочности и благонадежности. Я хорошо знал Рубецкого-старшего. Это был высоконравственный человек, для которого понятия чести и долга являлись в жизни определяющими. Он ужасно тосковал по России, но я не могу даже мысли допустить о том, что Рубецкой-старший работал на какое-либо другое государство, кроме Канады. Он был влюблен в Квебек...

Скажу вам более, - Поллард устало вздохнул, - когда Сержа пригласили на работу в проект "Barrier", именно Рубецкой-старший был категорически против. Он пережил две мировых войны и это оказало слишком большое влияние на его мировоззрение, как ученого. Он обожал внука и, конечно, догадывался о характере предстоящей работы. Для деда согласие внука на работу у нас стало личной трагедией.

Чарльз и Мишель, не скрывая интереса, слушали Полларда. Но когда он окончил говорить, Стоун, решившись, произнес:

- Признаюсь, д-р Поллард, для нас ваши слова явились откровением. Но, может быть, вы в состоянии объяснить и некоторые другие факты в биографии Рубецкого-старшего? Дело в том, что его имя упоминается в полученных нами новых материалах Хабаровского процесса. - Заметив удивленный взгляд руководителя Центра, пояснил: - Один из свидетелей и экспертов на этом процессе некто Степан Артемьев ссылается на еще дореволюционные исследования Сергея Рубецкого, которые тот проводил во время эпидемии чумы в Харбине в 1910 году. Именно благодаря им, русским и удалось подойти к разгадке природы и свойств того таинственного штамма, который получили японцы в отряде №731. Но во всем этом есть один интересный момент... Стоун сделал многозначительную паузу и продолжал: - Нам удалось выяснить, что Степан Артемьев до революции был близко знаком с Сергеем Рубецким.

Потом их пути разошлись: Рубецкой стал микробиологом, а Степан Артемьев - эпидемиологом. Этот ученый-эпидемиолог являлся научным руководителем секретной лаборатории "Джума", занимавшейся разработками новых видов бактериологического оружия и расположенной когда-то в Забайкалье. Артемьев умер в звании генерал-майора...- Он хотел добавить что-то еще, но не успел.

Дверь в библиотеку распахнулась: на пороге стоял "внук русского эмигранта". По смятению, промелькнувшему на лицах собравшихся, Серж угадал, что речь шла о нем. Однако, не смутившись, смело шагнул вперед, плотно прикрывая дверь.

- Здравствуйте еще раз, господа, - он иронично улыбнулся, с достоинством выдержав устремленные на себя взгляды.

- Присаживайтесь, Серж, - Поллард жестом указал на одно из кресел. Думаю, разговор предстоит долгий и нелегкий. - Он с сочувствием глянул на Рубецкого.

- Судя по вашему тону, д-р Поллард, мне надо будет сильно постараться, доказывая, почему именно я остался в живых, - интуитивно угадал он.

- И доказательств таких у вас, по всей видимости, нет. - Стоун решил, не теряя времени, взять инициативу в свои руки.

- Господин Стоун... или все-таки доктор? - ирония Сержа, казалось, была непробиваемой.

- С этого момента, - жестко осадил его тот, - я и д-р Жермен - ваши коллеги.

- Я очень рад, - Рубецкой слегка поклонился. - Тем более, "с этого момента" в лаборатории масса вакансий и ваш пытливый ум, надо думать, поможет нам установить, в конце концов, истину.

При этих словах Поллард и даже Жермен не смогли сдержать улыбки.

- Вы забываетесь! - рявкнул Стоун.

Рубецкой взглянул на него с сочувствием и укором:

- Мне кажется, вы не столько обеспокоены происшедшей трагедией, сколько тем обстоятельством, что я остался в живых. Поймите, если мы, как вы выразились, - коллеги, между нами необходимо абсолютное доверие. Иначе все последующие исследования станут бессмысленными. Я не меньше вашего заинтересован в том, чтобы разобраться в природе "G-33". Думаю, ничего подобного раннее не существовало. Это - нечто поразительное и уникальное. Он ведет себя, как разумное существо. Вы слышали когда-нибудь о микроорганизмах, способных реагировать на тембр и тон человеческого голоса? - Отметив недоумение на лицах коллег, попытался пояснить: - Мои слова могут показаться абсурдными, если бы не серия опытов, которые я только что закончил. Это потрясающе! Штамм бурно реагирует на ... ласку и грубость. Помимо этого, он способен чувствовать настроение человека. И буквально сходит с ума, улавливая присутствие агрессивной среды. Именно поэтому я просил снять оцепление.

- Но люди начали умирать, когда спецназа не было и в помине! возразил Стоун. - Чего вы добиваетесь, Рубецкой?

- Как минимум, разоружить наши вооруженные силы, - улыбнулся он.

Его улыбка, открытая и добрая, обладала магическим, притягательным и успокаивающим действием. И Чарльз Стоун внутренне содрогнулся, чувствуя, как вопреки сложившемуся о Рубецком собственному мнению, невольно подпадает под власть этого обаятельного и, без сомнения, одаренного молодого человека. " Ну уж нет! - подумал он, пытаясь противиться возникшему чувству симпатии и доверия к нему. - Со мной подобное невозможно! С этим человеком нельзя расслабляться. Надо не забывать о том, что подозрения комиссии не лишены оснований и только к полуночи мы будем точно знать, доверять или нет Рубецкому..."

- ... "G-33" нельзя рассматривать лишь с позиции естествознания, продолжал Серж. - Похоже, мы получили штамм, природа которого неразрывно связана с законами морали и нравственности.

- Вы не могли бы пояснить свою мысль? - взволнованно произнес д-р Поллард.

Рубецкой с готовностью кивнул:

- Мы знаем, что микроорганизмы появились миллиарды лет назад. Их можно встретить на дне океана, на глубине свыше 10 тысяч метров, и в атмосфере, на высоте 20 километров. Они выдерживают давление в 1000 атмосфер, обитают в условиях атомных реакторов и в концентрированных соляных растворах порядка 250 грамм на литр. Способны размножаться после 200 лет абсолютного покоя. - Серж встал и взволнованно заходил по библиотеке: - Человечество и микроорганизмы существуют бок о бок десятки тысяч лет. И каждый пытается сохранить свой вид за счет другого. Своего рода, антогонизм и симбиоз в одном явлении. Человеческий род в ходе эволюции приобрел огромное количество защитных свойств, но и у микроорганизмов насчитывается немало способов сохранения видов... - На лицах присутствующих он заметил нарастающее нетерпение: - Я вовсе не пытаюсь читать вам лекцию о давно известных истинах. Мне необходимо, чтобы вы, как и я, логически пришли к своим выводам.

- Продолжайте, Серж, - подбодрил его д-р Поллард.

- Итак, эволюция. Эволюция, в процессе которой человечество и микроорганизмы пытаются сосуществовать и получать при этом максимальную выгоду, прежде всего, для собственного вида. К сожалению, люди часто забывают, что они - хоть и важное, но все-таки одно из звеньев в бесконечной эволюционной цепочке макромира. До сих пор мы рассматривали микробиологию, как часть естествознания. Но любое направление в нем рано или поздно неизбежно сталкивается с нравственными и философскими понятиями.

Человек почему-то решил, что ему дано исключительное право вседозволенности: он может безнаказанно ликвидировать биологические виды, существовавшие миллионы и миллиарды лет. Более того, насильственно их видоизменять и даже создавать супермонстров, наделенных смертоносными признаками многих поколений и видов. - Рубецкой сделал паузу. Горько усмехнувшись, обвел взглядом присутствующих: - Согласитесь, коллеги, было бы наивно думать, что все эти, так называемые "исследования", останутся без ответа. Вполне возможно, мы вторглись на запретную для нас территорию, перешагнули некую черту и последовал "ответный удар". Если в ближайшее время нам не удастся установить природу этого штамма... Поверьте, даже AIDS по сравнению с "G-33", нам покажется не более, чем простой насморк. Это, если хотите, "дистанционный" атипичный штамм, и он способен стать "Аттилой двадцатого века" - "бичом Божьим".

- Но вам каким-то образом удалось остаться в живых, - не унимался Стоун.

- Простите, что не умер, - иронично заметил Серж. - Хотя вы должны знать: в годы даже самых страшных пандемий нередко случалось, когда люди, работавшие в эпицентре очага, не подвергались заражению и оставались в живых.

- Д-р Рубецкой, - обратился к нему молчавший до сих пор Мишель Жермен, - у вас есть какое-либо объяснение в случае с военнослужащими спецназа?

- Еще одна загадка "G-33", - оживился Серж. - Лабораторная диагностика во всех предыдущих случаях показала, кроме клинических и диагностических данных, и наличие граммотрицательных овоидных биполярно окрашенных палочек. Были сделаны посевы на агаровые среды и в бульон. В случае с бойцами спецподразделения использовался метод ускоренной диагностики люминесцентно-серологический. С одной стороны, у меня нет сомнений: мы имеем дело с хорошо изученным возбудителем первично-легочной формы чумы. С другой... - Он недоуменно пожал плечами: - Эта форма, как известно, предполагает три основных периода: начальный - лихорадочного возбуждения, период разгара и последний - терминальный. У всех четверых первые два периода проходили с молниеносно нарастающей симптоматикой. И вдруг, совершенно неожиданно, все прекратилось. Этот факт невозможно объяснить интенсивностью медикоментозного лечения. Кроме того, все четверо вакцинированы. Следовательно, инкубационный период у них должен был длиться от восьми до десяти суток. Они же, менее, чем за четыре часа, прошли инкубационный период и две первых стадии заболевания! По идее, их ждал летальный исход уже к вечеру, но они, к счастью, до сих пор живы, хоть и в тяжелом состоянии. - Рубецкой развел руками: - Я не могу этого объяснить. Создается впечатление, что "G-33" затаился. Если использовать военную терминологию, то, пожалуй, подойдет слово "засада". Болезнь не прогрессирует, но и не отступает. "G-33"... как-будто ждет...

- Чего?! - изумленно воскликнули почти одновременно Поллард и Стоун.

- На мой взгляд, нашей реакции, - неуверенно проговорил Серж.

- Вам не терпится убрать отсюда спецназ? - хмуро поинтересовался Стоун.

- Вы когда-нибудь не простите себе сегодняшний день... Чарльз, впервые назвал его по имени Рубецкой, глядя осуждающе и грустно. Представьте на минуту: "G-33" способен передавать свое отношение к людям другим микроорганизмам. Вы отдаете отчет, с кем нам придется воевать? Это целая планета, которая за считанные часы "поставит под ружье" и двинет на человечество армию, состоящую из миллиардов безжалостных, и, что самое страшное, невидимых убийц.

- Вам не кажется, Серж, - холодно заметил Стоун, - что вы несколько увлеклись в своих фантазиях? Подобными мыслями можете развлекаться на досуге или в отставке, - закончил он жестко.

Поллард вскинул на Чарльза Стоуна испуганный взгляд, а Мишель Жермен с интересом посмотрел на Рубецкого, ожидая его реакции.

- Я - не смолянка, сударь, - усмехнулся в ответ Серж. - Впрочем, это выражение русских офицеров и вы вряд ли поймете его смысл. Иногда мне кажется, с "G-33" договориться легче, чем...

- Вы, прежде всего, офицер Вооруженных Сил Канады! - побагровев от ярости, рявкнул Стоун.

- Представьте себе, сударь, я в равной степени горжусь принадлежностью и к русским офицерам, и к армии страны, в которой имел счастье родиться! с достоинством отчеканил Рубецкой. - У меня - корни березы, а крона клена, и я еще ни разу в жизни об этом не пожалел.

- Господа, - поспешил прервать их перепалку Поллард, - мы все взволнованы, излишне эмоциональны...

- Прошу извинить, мне пора в лабораторию, - Серж встал и, обращаясь непосредственно к Стоуну, с едва заметной иронией произнес: - Надеюсь увидеть вас там же, доктор, в скором времени. Бросив взгляд на Мишеля Жермена, он прочел в его глазах понимание и одобрение и осознал, что приобрел в нем союзника...

Рубецкой сидел за компьютером, обрабатывая данные последних лабораторных исследований. Шел второй час ночи. К этому моменту состояние четырех больных, каждого из которых поместили в отдельном боксе, оставалось без изменений: не ухудшалось, но и не улучшилось.

Всю вторую половину дня Рубецкой и Поллард потратили на то, чтобы ознакомить Чарльза и Мишеля с необходимой документацией и результатами анализов. При этом оба оказались приятно удивлены отношением к своим обязанностям со стороны Стоуна и Жермена. Они скурпулезно и дотошно вникали в суть дела, не стесняясь задавать вопросы и не боясь показаться при этом некомпетентными. К тому же, Стивена и Сержа поразили их глубокие познания, несомненный опыт и профессионализм. Вдобавок, оба были не лишены чувства юмора и, несмотря на весь трагизм случившегося, именно это обстоятельство помогло им всем разрядить возникшую в первые часы общения напряженность и настороженность. Когда дело коснулось конкретной работы, здравый смысл возобладал и все их чувства и стремления были теперь подчинены главной цели - выяснить природу нового штамма.

Серж заканчивал обработку данных, когда в кабинет, постучавшись, вошел Чарльз Стоун. В его облике совершенно не чувствовалось усталости и утомления.

- Присаживайтесь, Чарльз. Я закончу минуты через три-четыре, проговорил Рубецкой.

Как-то незаметно и совершенно естественно они перешли в обращении друг к другу по именам, что, в общем-то, было для Центра явлением не характерным. Но общая опасность и тревога за будущее сблизили их, заставляя, по крайней мере, на данном этапе отношений действовать мудро и конструктивно.

- Можете выпить пока чай. Он еще горячий, - предложил Серж, продолжая лихо стучать пальцами по клавиатуре компьютера. - Я - не поклонник кофе. К чаю меня с детства приучил дед. У него этот напиток всегда получался фантастически вкусным и ароматным. Он добавлял в него разные травы и обязательно кленовый сироп. В общем, это был уже не собственно чай, а какой-то колдовской эликсир. К тому же, он каждый день менял состав трав, доводя домочадцев до истерики, - засмеялся Рубецкой, при этом внимательно глядя на экран монитора.

- Вы, должно быть, очень любили своего деда, - откликнулся Чарльз, наливая чай и вдыхая сложный, но приятный запах. Он сделал глоток и, отстранив чашку, уставился на нее. - Что вы в него положили?! - воскликнул Стоун ошеломленно. Вкус поистине был божественным.

- Все, закончил! - устало вздохнул Серж, поворачиваясь в кресле лицом к Чарльзу. И тут же засмеялся: - Нравится? Дело не в том, что кладут, но еще и как, - пояснил он. - Дед, бывало, часто наставлял: еду и питье надо готовить с мыслями о том, что частью их непременно следует с кем-то поделиться. Это было кредом его жизни - никогда, ни в чем и ни при каких обстоятельствах не жить только для себя, любимого.

- Кем он был для вас, Серж? - пытливо взглянул на него Стоун.

- Всем. Дед был, как Вселенная - бесконечность любви и сострадания ко всему живому в этом мире. Он очень переживал разлуку с Россией. Ни дня в своей жизни не болел, а причиной единственного инфаркта стала смерть кошки. - Заметив живой интерес на лице Стоуна, принялся рассказывать: - Она жила в нашей семье много лет. Ее звали русским именем Маруся. Существует семейное предание, будто она спасла деду жизнь во время гражданской войны в России. Но подробностей он никому не рассказывал, даже бабушка не знала. Когда Маруся умерла, дед похоронил ее на территории усадьбы и посадил молодую березку. А наутро бабушка нашла его без сознания возле свежей могилки и дерева.

- Он ведь тоже похоронен в вашем родовом поместье?

- Такова была его последняя воля. Он лежит не рядом с бабушкой, а с Марусей. В этом есть, конечно, нечто противоестетственное. Но, согласно обычаям православной церкви, последнее желание умершего - закон для живых. Теперь на этом месте растут уже два дерева. Я посадил рядом с березой клен.

- Корни березы и крона клена... - проговорил, вспомнив, Стоун. - Серж, почему вы стали изучать китайский и фарси?

- Опять же, под влиянием деда. Он считал китайский и японский языками человеческого разума, а фарси - языком человеческой души. Языки давались ему легко, в этом плане я пошел в него, - улыбнулся Серж. - Он полагал, что вся мудрость человечества сосредоточена на Востоке, а в Азии эмоции и чувства.

- Что же в таком случае досталось другим?

- Познание.

- Следовательно, одни - в муках производят, а другие только потребляют?

- Отчего же? - не согласился Серж. - Мы с вами в настоящее время занимаемся познанием. Учитывая все происшедшее, вы полагаете, что это легкий путь? В нашем мире все взаимодополняемо. Мудрость и чувства невозможны без познания. Противоречия между ними рождают хаос, а слияние гармонию. Знаете,Чарльз, многое в отношении деда к этому миру я не понимал. Прсле смерти родителей, кроме деда и бабушки у меня никого не осталось. Я имею в иду в Канаде.

Да-а... Так вот, к тем же микрорганизмам он относился, как к равным себе: разговаривал с ними, иногда ругался, спорил, шутил, - и все вслух, в полный голос. Для меня это было откровением. - Он вдруг весело рассмеялся: - Поверите, дед никогда не говорил "деление клетки", он говорил - "у нашей барышни скоро роды". Представляете, что, с подобным подходом, можно было услышать в его кабинете! Но иногда мне кажется, он все-таки вышел на какой-то уровень общения с ними. Я понимаю, звучит, мягко говоря, не совсем привычно, однако одной гениальностью и интуицией объяснить все его открытия сложно. Несомненно присутствовало что-то еще.

- Он был против вашего участия в исследованиях проекта "Barrier"?

Рубецкой тяжело вздохнул, отведя взгляд.

Только сейчас Чарльз обратил внимание, как устал этот молодой ученый, отмеченный внутренней, глубокой красотой. И неожиданно для себя проникся к нему пониманием и состраданием. Это был момент истины! Стоун молча смотрел на осунувшиеся черты лица, в печальные глаза и проступившую под ними, после стольких дней нечеловеческого напряжения и бессонных ночей, синеву.

"Последний из рода Рубецких и единственный из выживших в лаборатории. Почти не жил, а смерть все время рядом. Может, Бог хранит его? Или мы просто часто пытаемся возложить на Бога ответственность за свои решения поступки? Мол, так суждено было Богом... Серж не готов к выполнению предстоящей миссии. Если с ним что-то случится, я до конца жизни буду нести этот крест. Имеем ли мы право вторгаться в его судьбу?.." - мучительно размышлял он и внутренне содрогнулся, услышав прозвучавшие в тишине слова Рубецкого.

- Вы правы, Чарльз, дед был против моего решения работать здесь, но сказал, что только Бог имеет право вторгаться в судьбу человека.

А Стоун, повинуясь какому-то злому противоречию, яростно себя ненавидя и презирая, проговорил:

- Серж, я пришел вас предупредить. В Оттаве два часа назад принято решение об эвакуации персонала и временной консервации "Barrier-2". Больные будут перевезены в специально оборудованные для них палаты в госпитале нашей военной базы "Кедр". Там уже проводят необходимые противоэпидемиологические и карантинные мероприятия. Вам же... - он сделал паузу, словно ему вдруг стало не хватать воздуха, - ...вам, Серж, предстоит завтра, вернее, уже сегодня, - поправился он, - прибыть в Оттаву. Вы полетите туда со мной.

- Значит, все-таки меня в чем-то подозревают, - побледнев, упавшим голосом проговорил Рубецкой. - Но почему, Чарльз?!

- Вас никто и ни в чем не подозревает. Простите, Серж, но большего я сказать вам не уполномочен. К сожалению, - грустно добавил он...

Начало 1989 года. Канада, Квебек.

Он стоял неподвижно, закрыв глаза и прислонившись спиной к гладкому стволу березы, запрокинув голову и подставив лицо яркому, зимнему солнцу . Легкий ветер шевелил густые светло-русые волосы.

" Дед, ты всю жизнь мечтал туда съездить. Когда я вернусь, первым делом приду к тебе и расскажу о России. Не будет никого, только мы трое ты, Маруся и я..."

Невдалеке возвышался величественный дом, в архитектуре которого без труда угадывались признаки итальянского зодчества, характерные для эпохи преобразований Петра Великого в России. Рядом с парадным входом стояла машина, в которой сидели двое. Один из них, расположившийся на переднем сидении, - полноватый, седой, с грустными глазами человека, много повидавшего в этой жизни и оттого умеющего многое в ней прощать, время от времени поглядывал на сверкавшие на запястье дорогие часы.

- Не нервничайте, Ричард, - улыбнувшись, проговорил тот, кто сидел за рулем. - Его вылет из Дорваля в четырнадцать сорок. Мы успеем. Давайте немного прогуляемся.

Они вышли из машины. Пройдя несколько шагов, остановились, с удовольствием вдыхая чистый, ядрено-морозный воздух. Седой мужчина с любопытством огляделся.

- Здесь прошло его детство, - отметил Чарльз Стоун, а это был он. Дом построил еще Рубецкой-старший. Он так и не смирился с утратой России.

- Все это, разумеется, прекрасно и трогательно, но, на мой взгляд, полностью обречено на провал. И я до настоящего момента, несмотря на пройденное им с блеском ускоренное обучение, остаюсь при своем мнении: все, что мы пытаемся предпринять - чистейшей воды авнтюра! За такое время невозможно подготовить профессионала. Просто не понимаю, как наш шеф мог на подобное решиться, да еще получить "добро" на самом высоком уровне. Настает время дилетантов, - со вздохом проговорил он.

- Он выполнит свою миссию именно потому, что никогда не был, не является и не будет профессиональным агентом. Ему многое неведомо из того, на чем может элементарно засыпаться даже превосходно подготовленный профессионал. Он будет выглядеть непринужденно и естественно, как выглядит любой человек, оказавшийся в незнакомом городе. И нам просто повезло, что на русский манер его зовут Сергей Михайлович и он увлекается историей. Чудоковатый ученый, не более...

- Все-равно авантюра! - остался при своем мнении Ричард.

- Время, оно работает на нас. При том что, казалось бы, его-то у нас и нет. То, что происходит в Советском Союзе - начало заката. Еще лет пять назад разработать подобную операцию, тем более, отправить туда своего человека, считалось немыслимым. Сегодня - все гораздо проще. Советский Союз буквально наводнен представителями разведок чуть не всех стран мира. Великая "империя зла" рушится... - Он помолчал, о чем-то размышляя, и заговорил снова: - Но рухнуть она может с таким невообразимым грохотом, что накроет своими обломками половину планеты.

Мы должны благодарить Бога, что между Европой и Америкой Атлантический океан. К сожалению, он не может служить препятствием для бактериологического оружия. В той неразберихе и хаосе, что уже прослеживаются в Советстком Союзе, никто ни в состоянии дать хоть какие-то гарантии безопасности в отношении оружия массового поражения. Эта страна стала пороховой бочкой. Русский писатель Гоголь как-то подметил: "В России две беды - дураки и дороги." И если дороги - их внутригосударственная головная боль, то дураки рядом с пороховой бочкой, учитывая территорию страны и ее военный потенциал, - проблема уже общечеловеческая. Поверьте, Запад еще не раз содрогнется, осознав, от кого отделял их "железный занавес".

- Я никогда не мог понять этот народ, их правителей и что ими движет, - задумчиво проговорил Ричард. - Богатейшие ресурсы, огромный научный и трудовой потенциал, одна из лучших мировых культур и, в тоже время, невежество, грязь, нищета, повсеместное воровство, пьянство... Знаете, Стоун, я часто вспоминаю войну. Мне было двадцать с небольшим лет. Как и отец Рубецкого, я ходил в составе конвоев. И хорошо помню русских: удивительно добрые, отзывчивые и честные люди. Но страшные в своей неистовой ненависти к фашизму. По мужеству и стойкости, с которыми они преодолевают трудности, им нет равных на земле. Их воинская доблесть была за пределами человеческого понимания. Может, в этом и есть их предназначение - быть Воинами с большой буквы?..

Стоун ничего не ответил. Он молча смотрел, как к ним приближется молодой человек, в жилах которого текла частица крови народа, странного и непонятного, пожалуй, и для самого себя.

... Через несколько часов, в монреальском аэропорту Дорваль, Серж Рубецкой перестал быть тем, кем он являлся в действительности.

Самолет, разбежавшись по взлетной полосе, устремился в безоблачное, пронзительно синее, небо. Молодой человек, сидящий в одном из кресел, бросил прощальный взгляд на промелькнувшие внизу шпили Нотр-Дам-де-Бон-Секура, старейшей монреальской церкви семнадцатого века, собора моряков и рыбаков.

" Господи... - мысленно взмолился он, прикрывая глаза и стараясь унять немилосердно сдавившую сердце тоску. - ... Господи, помоги мне! Дай мне вернуться сюда вновь. Пусть - глухим, незрячим, старым и больным. Пусть никому не нужным. Но оставь надежду - однажды взять в руки охапку листьев клена, поднести к лицу, почувствовать их запах и понять: я - дома, в самой лучшей и прекрасной стране на свете... Господи, не оставь меня..."

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЗОЛОТО

Сон цвета зеленого клена.

... Глазами, в которых застыла тревога, он внимательно следил за окружившими его людьми. Он понимал обращенные к нему вопросы, но отчего-то боялся на них отвечать. Казалось, стоит ему произнести всего несколько слов и произойдет нечто ужасное, непоправимое, что неминуемо повлечет за собой возвращение к исходному рубежу. И все повторится сначала...

Он закрыл глаза и улыбнулся, ощутив покой и блаженство. Словно веки обладали неким магическим даром, способным надежно охранять и оберегать его от мира звуков и света. Он полюбил тьму. Она не была агрессивной, не таила в себе неизбежные вопросы, не пыталась с коварством и хитростью завладеть его мыслями и душой. Не набивалась в друзья и не грозила обернуться врагом. Он привык к ее безмолвному и безграничному пространству. Но главное - она дарила ему странные, непонятные, но до сей поры приятные, сны, окрашенные в тихий перезвон зеленых кленовых листьев.

Его влекло на восток неведомой, прекрасной страны. Он не помнил ни ее названия, ни места, где она расположена. Но, тем не менее, был накрепко к ней привязан незримыми, прочными узами, внутренним убеждением, обозначенным еще на заре своего рождения, а ныне, увы, канувшим в глубины подсознания. И теперь, закрыв глаза, он все ниже погружался в эти глубины, чувствуя, как с каждой минутой приближается к своей сказочной, волшебной стране.

Его влекло на восток, где ранняя весна собирает кленовый сок. Еще лежит на земле снег - прозрачный, с тонкой льдистой корочкой, но уже стонущий и ухающий под уколами солнечных стрел. Холод, подобно побежденному вассалу, покорно склоняет главу пред своим сюзереном - теплом весны.

Его влекло на восток, на буйный, хмельной праздник. Он вместе со всеми соберет сок и долго будет колдовать над вязким варевом, постепеннно превращая его в темно-янтарный, густой сироп.

Во сне он даже облизнул губы и жадно втянул ноздрями воздух, почувствовав сладкий привкус и тонкий запах сочных, бабушкиных блинов, приправленных кленовым сиропом. Бабушка... Он не помнил, была ли у него мать, но бабушка была: стройная, высокая, седая, с лучистыми и добрыми, как у сказочной феи, глазами. Фея по имени Полина.

В этой волшебной стране, на ее востоке, в круговерти хмельного, буйного праздника, он был спокоен и счастлив. Страна защищала его своими снами - цвета зеленого клена...

Глава первая

... Человек попытался повернуться и открыть глаза. Боль острыми иглами атаковала мозг.

Длинные, тонкие пальцы, подрагивая, принялись осторожно ощупывать лежащее поверх одеяло в застиранном пододеяльнике, с въевшимися в материал пятнами крови и лекарств. Бледными щупальцами поползли к лицу, накрыли его, сдавливая, словно спрут, настигший парализованную страхом жертву в бесконечном пространстве океана. Вместо океана были бинты. Океан бинтов. Их широкие полосы, волнами накатывая друг на друга, надежно укрывали под своей толщей многие тайны тела и лица.

Молоденький сотрудник милиции, в звании ст. сержанта, расположившийся у входа в палату, уставший бороться со сном и задремавший, был буквально сметен со стула вырвавшимся из-за двери воплем ужаса и боли. Он в смятении подхватился, распахивая дверь, но тут же непроизвольно отшатнулся.

На кровати, свесив конвульсивно подрагивающие ноги, сидел голый, изможденный человек. Рыча, захлебываясь слюной, он с яростью рвал с себя бинты. Его руки, как два стервятника, взмывали над головой. Затем, стремительно впиваясь в лицо и голову, скрюченными пальцами выдирали клочья материи, разбрасывая ее по палате. С грохотом упала капельница. На пол, с тумбочки, полетели лоток и посуда. Человек, шатаясь, встал и медленно повернулся в сторону двери. На распотрошенном "коконе" головы, с торчащими в стороны клочьями бинтов, местами проступила кровь. Вытекшая изо рта тоненькая струйка слюны каплей повисла на подбородке. Человек пошатнулся, зубы его лязгнули и, замычав протяжно и дико, он сделал шаг в сторону двери.

- Сестра-а-а! - не помня себя, заорал ст. сержант и бросился по коридору, чувствуя, как его вот-вот настигнет невидимый, но оттого не менее убойный, заряд, в котором намертво спрессовались боль и безумие.

Навстречу уже спешили заспанные медработники. Из дверей соседних палат выглядывали встревоженные и удивленные лица пациентов. Утихомирить больного удалось, лишь позвав из других отделений подрабатывающих в эту ночь санитарами студентов мединститута.

- Что это было с ним, доктор? - тяжело дыша, спросил милиционер, безуспешно пытаясь привести в порядок форму, с отсутствующими двумя пуговицами.

Пожилой, но довольно крепенький еще, с роскошной седой шевелюрой, врач, близоруко щурясь, с досадой вертел в руках разбитые очки. Он устало взглянул на сотрудника милиции.

- Что это было? - повторил с расстановкой. - Это, молодой человек, результат пересторойки и ускорения. Страшно?

- Не понимаю, - обескураженно произнес тот.

Доктор обернулся и посмотрел на больного, чье дыхание постепенно становилось ровным и глубоким. Выйдя из палаты, он с облегчением опустился на стоящую в коридоре кушетку.

- Вас как по батюшке, мил человек?

- Старший сержант Приходько! - подобрался тот и, смутившись, уже тише добавил: - Игорь Васильевич.

- А меня - Георгий Степанович Артемьев. - Доктор встал и, с достоинством поклонившись, протянул руку для приветствия, чем еще больше смутил стража порядка. - Да вы присядьте, Игорь Васильевич. Я, уважаемый, из семьи потомственных эскулапов. Раньше, видите ли, пытались лечить болезни, а нынче - ненависть. Куда ни глянь - газеты, радио, телевидение, везде насилие, кровь, жестокость. Воспитание тотальной ненависти. Убийство, нанесение травм, увечий, несовместимых с жизнью, стали, увы, нормой этой самой жизни. Человеческое общество перестраивается, решив во что бы то ни стало с ускорением выполнить поставленную кем-то цель по самоуничтожению. Вот он, - доктор кивнул в сторону палаты, - если верить вашим коллегам, подозреваемый в убийстве. Но отчего он стал таковым? Ведь мой пациент, без сомнения, весьма образованный человек.

- Да бросьте, Георгий Степанович, - отмахнулся Приходько, - отморозок, каких много теперь развелось. Самого Горыныча завалил, а потом и сам, видать, под разборку попал.

- Кто такой Горыныч? - искренне удивился доктор.

- Неужели не слышали? Его Горынычем прозвали, что ума и хитрости имел на три головы. "Авторитет в законе" был, всю область держал.

- Выходит, не по силам ношу взял. И "три головы" не помогли, философски заметил Артемьев.

- Тоже верно, - согласился ст. сержант. - В одну голову пули хватило.

- И все-таки не могу поверить, что убил его мой пациент, - с сомнением покачал головой врач.

- Улики, - веско произнес Игорь. - Георгий Степанович, а вы почему решили, что парень этот - образованный?

Артемьев открыл было рот, собираясь поделиться своими выводами и наблюдениями, но что-то его остановило. Он почти натурально закашлялся и, стараясь выглядеть убедительным, проговорил:

- Интуиция, знаете ли, Игорь Васильевич.

- Ну-у, интуицию к делу не подошьешь, - тоном бывалого сыщика парировал Приходько. - Да и какая разница - образованный, нет ли. Убил значит, отвечай по закону! Хотя этот - пока подозреваемый.

- Убил - отвечай... - повторил Артемьев задумчиво.

- Только так и не иначе! - безапелляционно припечатал Приходько.

- А если, к примеру, не одного-двух, а сотни, тысячи?

- Ну, хватили, Георгий Степанович. Таких суперманьяков не бывает.

- Отчего же? Возьмите войну. На ней, порой, не тысячи, а миллионы гибнут. Вот в Афганистане...

- Я бы этих душманов голыми руками давил! - азартно перебил его Игорь. - У меня там брательник двоюродный служил. - Он понизил голос почти до шепота: - Инвалидом пришел, без ноги. Я б за Коляна их... Знаете, скольких он там положил? У него орден и медали есть. За абы что не дадут, верно? Приходько помрачнел: - Только протезы никак выбить не можем, устали по кабинетам ходить и бумаги слать. И Колян еще.. это дело... - он красноречиво щелкнул пальцем по горлу, - ... попивать стал, зараза. Как напьется, так с катушек долой! Вроде этого мужика, - он невольно передернул плечами. - Пить ему никак нельзя, контуженный он.

- Кем же он служил?

- В десантуре. Революцию защищал! - с гордостью выдал Игорь.

- Революцию? - переспросил Артемьев. - От кого же он ее защищал?

- Ну, вы даете, Георгий Степанович! - возмущенно воскликнул тот. - От международного империализма, конечно! Вы, извините меня, здесь со своими болячками совсем в международных вопросах не ориенти... -Приходько умолк на полуслове, споткнувшись о мудрый, спокойный взгляд

доктора. - ... Наш замполит говорит, что всякая революция должна уметь себя защитить, - неуверенно добавил он.

- Революция... - Артемьев едва заметно улыбнулся. - Да уж, дама эта, знаете ли, во все времена от отсутствия аппетита не страдала.

- Что-то не пойму я вас, Георгий Степанович, вы за кого будете-то?

- Я - врач, уважаемый Игорь Васильевич, а посему всегда за жизнь буду, а не за убийство. На какой бы почве оно не произрастало - на сугубо личной или на почве высших интересов государства.

- Ой, хитрите, доктор, - лукаво усмехнулся Игорь. - А сами не хотели бы в Афганистан съездить? Брательник говорил, не хватает там докторов. Народ больной очень, лечить надо.

Артемьев от души расхохотался и с энтузиазмом подхватил:

- Еще бы, народ давно пора лечить! И не только... внутренние органы, но и голову. Голову, я бы сказал, в первую очередь!

Приходько, поняв подтекст, тоже весело рассмеялся:

- Ну и мысли у вас, доктор, - покачал головой.

- Так мне с ними и мучиться, - парировал Георгий Степанович, глядя на часы и поднимаясь. - Честь имею, уважаемый Игорь Васильевич, извините пора. Благодарю, не отказали - терпели стариковский бред.

- Какой же вы старик! - вполне искренне удивился Игорь. И вдруг, будто вспомнив что-то, нерешительно замялся: - Георгий Степанович...

- Слушаю вас, любезный, - живо откликнулся тот.

- Этот ваш, образованный, случаем, опять... ну, не подорвется?

- Будьте покойны. Он надежно прификсирован. Для его же блага.

- Да-да, конечно, - с облегчением закивал Приходько. - Пусть отдыхает.

- Будьте здоровы, - поклонился доктор, пряча улыбку, и зашагал по коридору.

" Ну-у, жук, - подумал Игорь, гдядя ему вслед. - Народу, мол, лечение надо, "особенно голове и внутренним органам". Во завернул как, зараза! Доверь такому голову, он живо все мозги на плоту спустит. Образованный..."

Подойдя, Приходько приоткрыл дверь палаты. Некоторое время чутко прислушивался и пристально приглядывался к лежащему на койке человеку.

" И чего лечат? - подумал с сомнением. - Если "вышку" не дадут, на зоне уделают. Смерть таких, как Горыныч, не прощают. Уж лучше пулю в голову."

Он прикрыл дверь и стал ждать прихода сменщика. Время тянулось бесконечно медленно. Казалось, солнце - толстое и неуклюжее, с трудом выползает из узкой щели горизонта, не в силах выбраться из черной трясины ночи. И все-таки свет, пока лишь тоненьким ручейком, но начал переливаться помалу в безмолвное пространство больничного коридора, наполняя его раскатами звуков, четкими очертаниями предметов и, безусловно, смыслом, правда, понятным, скорее, некоему высшему разуму, нежели людям.

... Зверь, глухо рыча, присев на задние лапы, нехотя отползал во тьму. Она обволакивала его плотным, непроницаемым покрывалом, будто заглатывая и с усилием проталкивая в себя. В огромных, желтых глазах зверя, не угасая, билось неистовое, жаркое пламя боли. Узкий, черный зрачок, похожий на тонкое, острое лезвие, гипнотизировал и лишал воли. Но вот веки зверя дрогнули. Зрачок на миг расширился, открывая пропасть, в которую неминуемо, казалось, должен был рухнуть человек, лежащий на больничной койке, но, полыхнув последней искрой, погас... Плоть выиграла схватку со зверем боли и погрузилась в спокойный сон. Плоть отдыхала. А душа возвращалась к целебному роднику прошлого...

Ст. сержант Игорь Приходько, сидя на кушетке, пробовал писать рапорт о дежурстве у постели подозреваемого, когда до его слуха из-за приоткрытой двери в палату донеслось неясное бормотание. Он поднялся, прошел в палату и с некоторой опаской приблизился к пациенту. Больной... разговаривал! Четко и ясно выделяя слова. Но по мере того, как из его уст все громче лилась речь, взгляд Приходько приобретал все более изумленное выражение.

- Во шпарит! - выдохнул он восхищенно, - и опрометью кинулся к телефону.

Рванув дверь ординаторской, Игорь сконфуженно замер на пороге. Сотрудники пили чай и над чем-то весело хохотали.

- Пожалуйте, сударь, - на правах знакомого пригласил Артемьев.

- Спасибо, - Приходько овладел собой, произнося скороговоркой: - Мне бы позвонить срочно. - Заметив встревоженные взгляды персонала, успокоил: Не волнуйтесь, с парнем все в порядке. Мне по служебной надобности.

Сотрудники, поднявшись, деликатно потянулись к выходу.

Спустя полчаса, начальник отделения уголовного розыска Белоярска майор Иволгин, занимавшийся убийством гр. Свиридова Евгения Ивановича, по кличке "Горыныч", в спешном порядке прибыл в больницу. Поговорив с Приходько, побывав в палате, он решительно направился к двери с табличкой "Заведующий нейрохирургическим отделением Артемьев Георгий Степанович".

- Можно? - постучав, Иволгин заглянул в кабинет.

- Милости прошу, Петр Андреевич, - поднялся из-за стола заведующий. Чайку, кофейку? - глянул вопросительно. - Ни свет, ни заря пожаловали. Ведь и не завтракали поди, а?

- Говорят, чай у вас знатный, - обаятельно улыбнулся майор. - Потому не откажусь.

Он сел в предложенное кресло, с интересом наблюдая за хлопотавшим над чайником и чашками Артемьевым, отметив слегка дрожащие руки и с трудом скрываемое волнение во взгляде доктора.

- Меня барышни мои во время ночных дежурств всегда домашней выпечкой балуют, - бодрым тоном начал он. - Я и вас с удовольствием угощу... Иволгин заметил, как напряглась его спина. - Да вы спрашивайте, Петр Андреевич, - не выдержал Артемьев, - не молчите. Я ваше нетерпение, милостивый государь, затылком чувствую.

Заведующий разлил чай, подал одну чашку гостю, на стол выставил красивую тарелку с аппетитными сдобными маленькими булочками. И лишь после этого сел в кресло напротив Иволгина.

Под его внимательным, ироничным взглядом майор почувствовал себя провинившимся школяром.

- Георгий Степанович, - начал он издалека, - все хочу спросить... Откуда у вас эти мудренные слова - "мил человек", "милостивый государь"?

- Старорежимные? - усмехнулся доктор. - Это, уважаемый, исконно русский язык: прекрасный, образный и удивительно точный в определении сущности предмета или явления. Но, увы, исчезает. А с ним и культура, и, главным образом, нация. На мой взгляд, сильное, независимое и прогрессивное государство - отнюдь, не мудрые руководители и боеспособная армия, а язык основа основ. Чем глубже народ его знает, чем ревностнее оберегает от чужых слов и выражений, тем он культурнее и образованнее. - Он устало взглянул на Иволгина: - Вам необходима консультация в отношении моего пациента?

- Ваш пациент... - усмехнулся невесело тот. - Для меня он, к сожалению, подозреваемый номер один.

- Я догадываюсь, Петр Андреевич, почему вы изволили пожаловать в столь раннее время. Ваш сотрудник, Игорь Васильевич, вероятно, услышал то, что мне хотелось бы подольше сохранить в тайне. И ваша прелюдия о моих "мудренных" словах - не случайна. - Он вздохнул: - Да вы пейте чай, Петр Андреевич. Я, разумеется, никоим образом и в мыслях не держал, как у вас говорится, "противодействовать следствию". Но, поверьте старику, имевшему дело не с одной больной головой: мой пациент - не убийца. Он свободно говорит, по меньшей мере, на трех языках. Вряд ли у него имелось нечто общее с известным в ваших кругах Горынычем.

- Как вы сказали? На трех языках?! - ошарашенно произнес Иволгин. - И давно он... говорит?

- Дня четыре.

Майор с неподдельным интересом взглянул на Артемьева:

- Георгий Степанович, отчего вы скрывали?

- Мне обязательно отвечать?

- Это не допрос, - говоря так, Иволгин наперед предвидел ответ.

- Тогда позвольте оставить сей грех для рассмотрения в высшей инстанции, - заведующий кивнул на висевшую в кабинете, по всей видимости, старинную икону с изображением Спасителя.

- Однако, - усмехнулся майор. И тут в голову пришла, на первый взгляд, совершенно абсурдная мысль. - Георгий Степанович, а он, часом, не какой-нибудь ваш родственник или знакомый? - спросил как-будто в шутку, но при этом пристально глядя тому в глаза.

Артемьев не отвел взгляд, но майор готов был побиться об заклад: всего на мгновение в лице доктора что-то неуловимо проскользнуло.

- Георгий Степанович, - решил он его "дожать", - чувствую я, вы что-то знаете. Поймите, возможно, вы - единственный, кто в состоянии помочь и нам, и вашему пациенту. Мы даже имени его не знаем.

- Ему не поможет и Господь Бог, дорогой Петр Андреевич, - с грустью констатировал Артемьев. - Он - не человек, а существо...

- Хорошее существо - на трех языках шпарит! - не удержался Иволгин.

- ...Его будущее - психоневрологический интернат, - продолжал доктор, - в худшем случае.

- А в лучшем? - подался вперед майор.

- В лучшем для него - смерть.

- Значит, надежды нет, - подвел итог Иволгин.

- Один шанс на миллион, - негромко сказал доктор.

- Все-таки шанс, но миллион... - покачал головой майор.

- Петр Андреевич, я сорок лет, простите за грубость, копаюсь в чужих мозгах и мог бы рассказать вам фантастические вещи. Мозг - уникален, по строению, возможностям. Видите ли, я пришел в медицину атеистом и безбожником, а ныне - верующий. И верю: мозг и душа человека - парные органы. Да-да, не улыбайтесь. Разум и душа - две неизменные, основополагающие сущности природы. К сожалению, нынешняя медицина от этого бесконечно далека. Не до глубин ей, знаете ли, души и мозга. Капельниц, шприцов одноразовых дефицит. - Он, вздохнув, развел руками: - Перестройка. Строим, перестраиваем, считайте, с семнадцатого года. Одни сплошные народохозяйственные стройки. А человек где? В чем смысл его жизни? Неужели в тоннах зерна и чугуна, выданных на гора или в новой квартире и машине, счете на сберкнижке? - Артемьев поднялся: - Извините, Петр Андреевич, это у меня уже старческий маразм. Надумал, старый пень, смысл жизни искать.

Иволгин тоже встал:

- Спасибо за чай, Георгий Степанович... - взглянул иронично.

- Знаю-знаю, - понял его заведующий, махнув рукой. - Если что, обязательно известим. Да и ваши здесь... бдят неустанно. - Он протянул руку для прощания: - Будьте здоровы и заходите, как время будет. Не только по служебной необходимости.

Когда Иволгин вышел, Артемьев обошел стол, выдвинул нижний ящик и, подняв стопку папок, достал старую, пожелтевшую фотографию на плотной бумаге, с вензелями дореволюционного алфавита. С минуту внимательно ее разглядывал, потом медленно опустился в кресло и закрыл глаза.

"-... Папа, это же тот беляк, с "Императрицы". Ну, который просил тебе за Марусю передать.

- Он не беляк, Егорка, а русский офицер - Сергей Рубецкой, потомок старейшего, славного рода. Но главное, он - самый мужественный, образованный и благородный человек из всех, кого я встречал в своей жизни.

- Папа, откуда у нас его фотография?

- Вот подрастешь маленько и расскажу тебе. Не будь Сергея, и мы бы с тобой не встретились..."

- Не может быть, - вслух произнес Артемьев. - Сколько лет прошло, почти век. И вдруг этот юноша, говорящий на нескольких языках. Словно призрак, заплутавший между прошлым и настоящим. Невозможно поверить... Но какое сходство!

Иволгин перечитал лежащие перед ним бумаги. Не отрываясь, в волнении поднял трубку телефона внутренней связи, набрал номер.

- Капитан Добровольский, - ответили на другом конце после третьего гудка.

- Иволгин, - отрекомендовался майор. - Леша, срочно зайди ко мне. И сигареты захвати.

- Ты ж не куришь, Андреич! - изумленно воскликнул Добровольский.

- Я скоро колоться начну, - буркнул тот. - Давай в темпе, - и бросил трубку.

Через несколько минут дверь открылась:

- Разрешите, ваше благородие? - Добровольский вошел, лихо щелкнув каблуками и вытянувшись по стойке "смирно".

- Заходи, присаживайся, - угрюмо бросил Иволгин, не отреагировав на обычное приветствие Алексея. - Дай сигарету! - Он нетерпеливо вытянул руку. Закурив, хмуро взглянул на коллегу, подавая тому несколько листов бумаги со стола. - Вот, полюбуйся, результат экспертизы лингвистов.

Добровольский, среднего роста, сероглазый шатен, в прошлом чемпион области по самбо и дзюдо, тяжко вздохнул и погрузился в чтение. Минут через десять, внимательно изучив бумаги, он с кротостью дебила воззрился на майора:

- Андреич, а, може, он - шпиен?

- Ага, - зло откликнулся тот, - Троцкий, Бухарин и Тухачевский - в одном лице. Те тоже шпиены были - всех разведок мира. - Уловив завистливый взгляд Алексея, махнул рукой: - Да не косись ты! Дыми, если невмоготу.

- Премного благодарны, ваше благородие, - Добровольский с готовностью схватил со стола майора свою же собственную пачку, закурил.

- Леша, я понимаю, английский, на худой конец, китайский - вот они, китаезы, рядышком. - Иволгин подхватился и маятником заметался по кабинету: - Но французский! Фас... Черт, как там?

- Фарси, товарищ майор, - улыбаясь, подсказал Алексей.

- Я и говорю: фарси! - Он остановился: - Это где ж такой?

- В Афганистане, например, - блеснул эрудицией капитан.

- Во, душманов мне только здесь не хватало! И так все на голове сидят: убийство, видите ли, в городе. Результаты всем подавай! - Снова забегал он по кабинету. - Как-будто не уголовника пристукнули, а Горбачева. И даже имени этого спеца не знаем. Он, что, из космоса прилетел?

- Из Америки, - наобум ляпнул Добровольский. - Мы теперь с ней братья навек! Вот они и решили нам подсобить, с преступностью покончить.

- Леша, пусть мы - менты поганые, но не безмоглые же моськи. Хочешь, чтобы я поверил, что этот парень вот так, запросто, уделал Горыныча, взял "дипломат", припрятал, а потом башкой оземь грохнулся, как Василиса, надеясь голубем сизым воспарить?

- А был ли мальчик, Андреич?

- Был, Леша, был. Хор-р-рошие были деньги. Не наши, мадэ ин Америка, чтоб ей подавиться своим гнилым капитализмом!

На столе громко зазвонил телефон. Он недовольно поморщился и, обойдя стол, поднял трубку:

- Слушаю, майор Иволгин. - Выслушав, отчеканил: - Так точно, товарищ полковник! Сделаем. Хорошо, Михаил Спиридонович, обязательно все подготовим. - Но, положив трубку, свернул в направлении телефона увесистый кукиш: - Видал?!

Алексей отвернулся, сдерживая смех.

- Ну, нар-р-род! - прорычал майор сквозь зубы. - Готовим бумаги, Леша. Нашим полиглотом "сталинские соколы" озаботились. К расследованию "контору" подключают.

- Отдаем? - с сомнением спросил тот.

- Да щас! - огрызнулся Иволгин. - Я свои трупы, отродясь, в чужом огороде не хоронил. - Заметив улыбку капитана, поспешил предостеречь: - Но и вы у меня не очень-то резвитесь! Не приведи Бог, что утаим и "контора" дознается... Нас не то без пенсии, без штанов по Владимирке пустят. А кандалы, знаешь, куда приладят, чтоб звенели позаливестее?

- Обижаешь, Андреич, - заметил Алексей, поднимаясь.

- И вот еще что... - Иволгин с минуту размышлял. - ... Артемьев есть такой.

- Зав. нейрохирургией?

- Он. Чувствую, знает этот "мил человек" нашего парня.

- Может, "прессануть"?

- Леша, я тебя умоляю, - ухмыльнулся майор. - У него вместо позвоночника - рельса. Он за своего "пациента" костьми ляжет. А то и, лежа, не отдаст. Установите за ним наблюдение. Соберите все данные: друзья, знакомые, родственники, вплоть до Евы. Что-то там есть...

Сны цвета зеленого клена

... Бронзовые ручки, в форме волчьих голов, отбрасывали яркие блики от струившегося в окно солнечного света. В такие минуты ему казалось, что волки улыбаются. И совсем не страшным представлялся тот, настоящий большой, сильный и красивый зверь, находившийся сейчас по другую сторону двери. Он прислушался. Уловив осторожные, мягкие шаги, напрягся, и почувствовал, как радостно забилось сердечко, когда послышался негромкий вой и перекрывший его зычный голос:

- Сереженька, входи!

Мальчик, с силой надавив на ручку, распахнул двери и вихрем ворвался в комнату, спеша увернуться от кинувшегося к нему волка. Ребенок, смеясь, не чуя под собой ног, стремглав летел к стоящему у окна широкому и длинному столу, из-за которого навстречу ему поднимался высокий, седовласый старик, с благородной осанкой и ясными, голубыми глазами на красивом, с тонкими чертами, лице. Он на лету подхватил мальчика, в ту же секунду крепко обнявшего его за шею, при этом с детским, непосредственным пылом, не умолкая, кричавшего вертящемуся рядом волку:

- Не поймал, не поймал! Дедушка, Рогдай меня не поймал! - Ребенок отстранился, глянув на старика с обожанием и нежностью. И крепко поцеловал в щеку: - Деда, я сейчас умру - так я тебя люблю!

Тот бережно опустил его на пол. Но он, уже вцепившись в роскошный мех животного, заглянул зверю в глаза и с тем же чувством произнес:

- Рогдаюшка, не обижайся, что не поймал. Ты все-равно самый прекрасный, добрый, быстрый и смелый. Ты - лучше всех! - Зверь, полыхнув диковатыми глазами, доверчиво ткнулся носом в ладони мальчика. Ребенок с восторгом бросил взгляд на деда: - Посмотри, он - замечательный, верно?

- Верно, Сереженька, - кивнул старик с улыбкой.

Часы в кабинете начали бить четыре часа.

- В парк? - спросил старик.

Внук крепко взял его за левую руку, неперпеливо заглядывая в лицо. Справа встал волк. Так, втроем, они и вышли.

... Он не шел, а словно парил за ними следом, невидимый и бестелесный, как Ангел. Никогда прежде он не чувствовал столь обостренно это необыкновенное состояние легкости и гармонии, властвовавшее над ним теперь. Искалеченная плоть, отгородившись от реальности стеной бессознательности, погружалась в чистые, светлые и теплые воды озера памяти. Он плыл за ними, не касаясь земли, по широкой аллее парка, с радостью узнавая деревья и строения, впитывая чуть размытые акварельные цвета и формы старого поместья.

- Ты не устал, дедушка? - участливо спросил мальчик.

- Что ты, Сереженька, мы только вышли на прогулку.

- Бабушка не велела тебя беспокоить. Сказала, что ты заполночь работал. Но я так соскучился, - виновато проговорил он. Заметив нежный взгляд старика, успокоился. Но мгновение спустя, лукаво прищурившись, поинтересовался: - Опять с вирусами в догонялки играл?

- Опять, мой друг, - притворно тяжело вздохнул старик.

- Поймал?

- Да разве их поймаешь, Сереженька? Уж больно резвые да верткие. Совсем, как иные непослушные отроки.

Ребенок остановился, глядя на взрослого с непередаваемым отчаянием:

- Деда, тебе м-ль Жюльен нажаловалась? Но мне с ней никакого сладу нет. Она очень строгая и... придирается, - он опустил голову и закусил губу.

- Давай присядем, Сережа. - Они расположились на скамье, у их ног лег волк. - Неужели придирается? - строго спросил старик.

- Деда, ты не думай, я стараюсь! - мальчик прильнул к нему, крепко держа за руку. - Но никак мне грамматика не дается! - в отчаянии воскликнул он.

- Так уж и не дается? - улыбнулся старик.

- Зато по другим предметам - отлично. Я расстроил тебя? - его взгляд был полон печали. - Я обязательно исправлюсь, вот увидишь! Я же никогда тебя не обманывал, правда?

- Правда, Сережа, - обнял его, улыбаясь, старик. - Я верю тебе.

Ребенок понял, что прощен и, с надеждой взглянув на старика, попросил:

- Тогда расскажи мне про Харбин и Фудзядяни.

- Так ведь не раз говорил!

- Пожалуйста, деда. Ты всегда что-то новое вспоминаешь.

- Хорошо, но ты мне поможешь, - и вопросительно посмотрел на внука: Это было...

- ...Это было в начале века, - начал тот шепотом заговорщика, завороженно глядя в лицо деда. - В одна тысяча девятьсот десятом году. Ты заканчивал учебу в Военно-медицинской академии в Санкт-Петербурге. В это время в Харбине и его пригороде Фудзядяни вспыхнула эпидемия чумы. Экспедиция русских врачей, во главе с Даниилом Кирилловичем Заболотным, отправилась в Маньчжурию...

- ... Вместе со мной, - подхватил рассказ старик, - поехал и мой лучший друг - Степа Артемьев. В те годы в Маньчжурии свирепствовала легочная форма чумы - одна из самых опасных и страшных. Потом уже подсчитали, что от эпидемии умерло более шестидесяти тысяч человек. Среди них были и русские врачи, фельдшеры, санитары, прачки.

Кроме русских, из Парижа приехал бактериолог Жерар Мени. К сожалению, он тоже стал жертвой чумы. В этой экспедиции было много студентов. Все понимали, что болезнь может коснуться каждого из нас, но слишком велико было желание помочь несчастным. Местное население, надо сказать, Сереженька, пребывало в страшной нищете. Люди жили в грязных, убогих фанзах. Однажды, в одной из них, местный врач обнаружил среди тряпья восьмилетнего китайского мальчика. На тот момент в фанзе находились трое больных чумой и восемь умерших, среди которых была и мать мальчонки. А он был здоров! Потом Ян-Гуяма, так его звали, усыновил Даниил Кириллович.

Китайцы сперва отнеслись к нам подозрительно и настороженно. Зато потом отношения между нами переросли в искреннюю дружбу. Они очень трудолюбивы, терпеливы и радушны. Бывало, самих от голода и невзгод качает, а нам тащат кули со снедью. И сильно переживали, когда из наших кто умирал... - Старик замолчал, устремив вдаль печальный взгляд. - ... Да, вздохнул он, - много наших тогда умерло. Помню Володю Михель из Томска. Он добровольцем приехал, с десятью студентами. Веселый был, неунывающий. С китайцами быстрее всех сошелся. Любили они его. Илюшу Мамонтова помню. Он только закончил Военно-медицинскую академию, всего на два года старше меня был. И очень талантливый врач. А Аннушка Снежкова, сестра милосердия... Как ее забыть? Сутками от больных не отходила. Случалось, мужчины от усталости с ног валились, не выдерживали. А она, словно дух святой: ни есть, ни спать, - все около чумных. Вскорости и сама слегла. А следом - Степа...

По сию пору диву даюсь, как он выжил. Сила воли у него была недюжинная. Чума, и та, бессильна оказалась. Он и в бреду все зубами скрипел и кричал: "Что, пришла, Пиковая Дама? - это он чуму так величал. Врешь, гадина, я еще с тобой повоюю!"...

- Деда, расскажи, как ты спас его, - подал голос мальчик.

- Да, что, спас, - отмахнулся старик. - Дружили мы крепко, Сереженька. По-настоящему, по-мужски. Случись что, и он бы, не раздумывая, меня на себе семь верст нес. К тому же... - старик смущенно глянул на внука: - ... барышня нас одна очень ждала из этой экспедиции.

- Расскажи, деда! - глаза мальчика загорелись нетерпением. - Вот, видишь, новое вспомнил. - Как ее звали?

- Варенька Измайлова. Мы в нее оба влюблены были, но она сердце свое Степану отдала. Не мог я дать ему умереть, потому как и Варенька не перенесла бы.

- А, может, тогда она бы с тобой осталась, - с детской непосредственностью рассудил ребенок.

Старик с интересом взглянул на него:

- Как бы ты поступил, Сережа?

Мальчик задумался:

- Не знаю, деда. Если по справедливости: лучше, чтобы ты Степана спас, а Варенька за это свое сердце тебе отдала.

Старик грустно улыбнулся и проговорил:

- Делая добро, Сережа, нельзя быть корыстным даже в самых тайных и сокровенных своих помыслах. И еще.. У тебя, случись пожениться нам с Варенькой, были бы другие отец и мать, и бабушка. Да и ты другой бы был.

- Деда, - мальчик бросил на него мимолетный взгляд, - а бабушку ты любишь больше или меньше, чем Вареньку Измайлову?

- Однако... - покачал головой старик, невольно хмыкнув. Но ребенок не сводил с него испытывающего взгляда и ждал ответа. - Их нельзя сравнивать, Сережа, - осторожно проговорил он. - Варя - это звезда моей юности, а Полина - солнце всей жизни. В двадцатые годы, когда я покинул Россию, мне казалось, что жизнь кончена. Но на свое счастье я встретил Полину, твою будущую бабушку...

- А почему она часто говорит, что у нас - корни березы, а крона клена?

- Потому, Сереженька, что нашей семье удивительно повезло: у нее две Родины - Россия и Канада. Первая - дала жизнь, вторая - наполнила ее смыслом.

- Деда, я хочу увидеть Россию, - задумчиво проговорил мальчик.

- Когда-нибудь ты обязательно там побываешь, - убежденно сказал старик. - Но всегда должен помнить, что родился в Канаде.

- Дедушка, - не унимался ребенок, - а что главнее: корни или крона?

- Главное, друг мой, чтобы дерево приносило пользу. Покинув березовый край, я шел по жизни, не ощущая ее запаха и вкуса, видя впереди лишь глубокую пропасть. И, подойдя уже к самомому ее краю, увидел раскидистый зеленый клен. Вот тогда я понял: в моей жизни еще могут быть и зеленая весна, и очарованная осень, и жаркое лето. - Он взглянул в расширенные глаза внука, и, испытывая глубокое волнение, дрогнувшим голосом закончил: Запомни, Сережа, человека могут лишить Родины, но только он сам решает, каким будет гимн его последующей жизни: реквием прошлому или еще и романсом любви будущему.

Стоя за нагретой солнцем спинкой скамьи, он - невидимый и бестелесный, как Ангел, взглянул в глубину аллеи и внезапно заметил, пока вдалеке, но уверенно идущих по ней людей. Сидящий у ног старика и ребенка зверь медленно повернул лобастую, большую голову в том же направлении. Глаза его угрожающе блеснули. Он поднял вверх оскаленную морду и протяжно завыл. Но двое на скамье не обратили внимания, ибо были в ином измерении - в прошлой, такой далекой, почти идиллической, реальности. Волк жил и действовал в его нынешнем сне, а потому резко вскочил. Упругие мышцы стремительно толкнули мощное тело в прыжок. Зверь был стражем его волшебной страны и хотел защитить его от будущего... Но не смог. И многодневным, неотступным кошмаром на Ангела в упор взглянули глаза генерал-майора Кавасимы Киоси...

Он вздрогнул во сне и открыл глаза. В окружавшей его реальности ничего не изменилось. Это был мир света и звуков, чуждых и непонятных ему. Поэтому он вновь, как в высшее блаженство, погрузился во тьму, где его ждали сны цвета зеленого клена...

Глава вторая

Пассажир, сидевший на переднем сидении черной "Волги", казалось, безучастно и равнодушно взирал на проносящиеся за окном улицы города областного центра. Но он любил этот город, через который издавна пролегали пути в Приамурье и на Дальний Восток.

Осенью 1653 года один из русских землепроходцев основал у места слияния двух сибирских рек первое поселение - Белоярское зимовье. Оно оказалось на важном пути, соединившим центр государства с его новыми владениями. Рядом проходил водный путь по Ингоде и Шилке. К концу 17 века на месте зимовья раскинулась уже слобода, в вскоре был выстроен и острог. Сюда в 1827 году сослали участников декабрьского восстания на Сенатской площади в Санкт-Петербурге. Ко многим из них, спутя время, приехали жены. Позже появилась улица, названная в их честь Дамской, на которой стояли дома, выстроенные семьями декабристов. И по сей день в городе существует церковь, которую они некогда посещали.

С образованием в 1851году Забайкальской области, Белоярск стал ее центром. В нем же расположилось и управление сформированного Забайкальского казачьего войска.

Находясь в верховьях водной системы Амура, город контролировал все пути на Амур. В середине 19 века, в период колонизации русскими Дальнего Востока, отсюда нередко уходили целые караваны барж и плотов с войсками, преселенцами и необходимыми в пути и на новых местах припасами и скотом.

С проведением железнодорожного пути через Белоярск до Сретенска, а позже - через Маньчжурию до Владивостока, в развитии города многое изменилось. Он стал крупнейшим транспортным узлом Забайкалья, получив контроль над двумя путями - на Амур и в Китай. Город расширялся и строился, постепенно прирастая жилыми и промышленными районами.

Во время революции здесь была создана своя Республика, а в двадцатых годах город стал столицей Дальневосточной Республики. До нынешнего времени с этой местностью связано немало загадок, относящихся преимущественно к тайнам так и не найденных кладов адмирала Колчака, атамана Семенова и барона Унгерна.

Теперь же за окнами машины виделся красивый, современный город, раскинувшийся в живописных долинах рек Читы и Ингоды, амфитеатром поднимающийся по отрогам хребта Черского.

Пассажиром "Волги" был начальник городского управления КГБ Малышев Роман Иванович - мужчина, чей возраст подошел к отметке полувекового юбилея. Высокий лоб пересекали две глубокие морщины. Такие же шли от крыльев носа к уголкам резко очерченных губ. Лицо Малышева казалось слегка удлинненным, но густые, с признаками седины, черные волосы почти скрадывали это впечатление. Самыми примечательными в его настоящем облике являлись глаза - одновременно умные, волевые, но с едва уловимым оттенком горечи и тоски. Подобное выражение нередко можно встретить у хищников, волею судьбы оказавшихся в тесных клетках и вольерах, с природной мудростью осознавших, что их статус сильных духом, но пленников - навсегда, до самой смерти.

В сущности, любой общественный строй и порожденные им государственные системы - те же клетки, в которых есть свои "львы", "зайцы", "гиены", свои "серпентарии".

Уже несколько месяцев Малышев жил с ощущением неминуемо надвигающейся катастрофы. Ему представлялось, что он находится в поезде, которым управляют враз сошедшие с ума обслуживающие его машинист, помощники и далее - начальники вокзалов, диспетчеры, смотрители, стрелочники. Не покидало предчувствие, что где-то впереди этот многотонный состав, на первый взгляд, прочно сцепленный и соединенный в пятнадцать вагонов, обязательно врежется в тупик, оканчивающийся чудовищным провалом, знаменующим собой конец света.

Роман Иванович гнал прочь подобные мысли, пытаясь найти им убедительные контраргументы. Но чем больше анализировал, сопоставлял и размышлял, тем зримее и отчетливее формировался в сознании образ несущегося к неизбежному крушению состава. И все можно было объяснить, ко всему приспособиться, если бы не одно "но": этот поезд олицетворял для Малышева его Родину - Советский Союз. Он сросся с его стальным каркасом, был намертво к нему припаян. Не только убеждениями, идеологией, десятилетиями службы, но, в первую очередь, ощущением себя, как частицы огромного и неделимого целого. Хотя "целое" уже скрипело, шаталось, угрожающе надламывалось, ослабленное разъедавшей его коррозией предательства, амбиций, жаждой славы и желанием бездарных "машинистов" прибыть к вокзалу Истории непременно по первому пути. А на вокзале, в нетерпении повизгивая, кликушествуя и кривляясь, уже стояли толпы "встречающих", готовые под улюлюканье и свист закидать прибывающий состав отнюдь не цветами, а комьями грязи. Толпа выла и неиствовствала, жадно предвкушая кровавый, роковой финал.

Малышеву на память пришли некогда прочитанные строки:

"Еще ложатся на уста слова любви.

И дышит миром ночь. Покой и сон окрест...

Но поутру родятся Храмы-на-крови,

И кто-то снова, восходя, возьмет свой крест..."

" До каких пор нас из огня в полынью кидать будет? - думал он с досадой. - Испокон века в раскорячку стоим, между Западом и Востоком. За столько лет никак определиться не можем. Запад нас никогда за равных не признает. Бояться будет, уважать - нет. Мы для него - варвары, были, есть и останемся. Блок правильно подметил: "как послушные холопы" держим щит между Западом и Востоком. Сколько раз этот "щит" спасал и тех, и других.

Почему же сами себя не ценим, не любим? Как бездомные собаки, все норовим к какому-нибудь подворью прибиться, кусок с барского стола выпросить. И страшными становимся, когда нас по башке как следует вдарят и пена кровавая с клыков закапает. Тут мы разом память обретаем: и поле Куликово, и Бородино, и прорыв Брусиловский, и Сталинград... В махании палицей равных нам нет. Франция - вином славится, Италия - макаронами, Голландия - цветами и коровами, - все вроде делом заняты. Мы, как на вокзале, от поезда до поезда время пересиживаем - от войны до войны. Только от одних отмахались, глядь - другие на очереди. Чего они все прутся-то сюда?! Но и мы без войны уже не можем - как зараза в крови.

Спрашивается, в Афганистан какого черта полезли? Они там до сих пор деревянной сохой пахали - и счастливы были. А мы им решили социализм на чалмы - с вертушек и из стволов. Заигрались "рулевые"! - Он мысленно крепко выругался. - Некогда им сесть и спокойно учебник истории почитать, для девятого класса. А ситуация сейчас, как накануне первой русской революции, после поражения России в русско-японской войне. Это первая ласточка была крушения Великой империи... Бросить бы все к чертовой матери и на пенсию! подумал раздраженно. - Надоело! Вот закончим "дело Свиридова" и уйду."

Приехав в управление и пройдя в кабинет, Малышев вызвал Стрельцова.

- Присаживайтесь, Владимир Александрович, - пригласил он вошедшего.

Это был темноволосый, чуть выше среднего роста, тридцатипятилетний мужчина, в чертах лица которого просматривались гены не только издавна поселившихся в этих краях переселенцев из средней полосы России, но и местных народностей.

Группа Стрельцова всего два дня занималась расследованием преступления, где наряду с откровенной уголовщиной, выявились обстоятельства, заинтересовавшие и их ведомство. Главными были два аспекта: первый - упоминание в материалах дела о большой сумме в валюте, второй личность подозреваемого в убийстве.

- Что нового по "делу Свиридова"? - хмуро спросил Роман Иванович.

Стрельцов открыл принесенную с собой папку:

- Портрет подозреваемого, реконструированный по снимкам с места происшествия, был предъявлен работникам аэропорта. Некоторые подтвердили, что видели похожего человека 25 февраля в промежутке между 16 и 16.30. На это время приходится рейс из Ашхабада. Мы проверяем списки пассажиров. В Туркмению вылетел Казанцев, чтобы на месте встретиться с членами экипажа, которые сейчас работают на другом направлении.

- Что по валюте? Откуда вообще взялось упоминание о сумме в пятьсот тысяч долларов?

- Мы думаем, в "дипломате" Свиридова была не собственно сумма, а ее эквивалент.

Малышев с интересом взглянул на подчиненного.

- Буквально вчера вечером, - продолжал тот, - Свиридова по фото опознал работник кооператива "Каблучок" Сумакин. Он находится недалеко от места преступления. С его слов, около 17 часов в мастерскую вошла молодая женщина, попросив передать знакому стопку книг. Объяснила тем, что, планы у нее изменились и нет времени занести самой, но она договорилась, что оставит их в "Каблучке". Книги были завернуты в плотную, коричневую бумагу и перевязаны шпагатом.

- Там, действительно, были книги?

- Сумакин оказался человеком честным и не любопытным.

- Жаль, - со вздохом заметил Малышев, но тут же спохватился: - Редкие качества в наши дни. И что же Свиридов?

- Появился примерно через час. Забрал книги, дал Сумакину "за труды" десять рублей, поблагодарил и вышел. Книги положил в "дипломат". По словам сапожника, абсолютно пустой.

- Он был на машине?

- Выйдя, якобы, остановил частника. - Сумакин заметил через окно.

- Значит, книги. Предположительно... Что же это за "книги" на такую сумму? - вслух рассуждал Малышев, барабаня пальцами по столу. - Он ведь был очень образованный, этот Свиридов, а, Владимир Александрович?

Стрельцов кивнул.

- А если предположить, что это были, скажем, иконы?

- Мы проверяем и эту версию. Свиридов считался признанным знатоком антиквариата. Но по нашим данным и агентурным сведениям, за последнее время предметы старины на такую сумму нигде не всплывали.

- Что с его людьми?

- У него было два доверенных лица - Франк и Мухин. Их ищут не только мы и милиция. Весь криминалитет области. Есть две версии на этот счет: либо убиты, как и Свиридов; либо замешаны в его убийстве и теперь скрываются. Это, к сожалению, пока все, - подвел итог Стрельцов.

- Владимир Александрович, вам не кажется странным, что нашим подопечным в больнице никто до сих пор не поинтересовался? Кстати, как он?

- Без изменений, - покачал головой Стрельцов. - Врачи утверждают: безнадежен. Есть заключение главного нейрохирурга города Артемьева, в котором говорится о необратимых изменениях мозга. Сильный удар о бордюр оказался для него роковым.

- Его, если не ошибаюсь, нашли на соседней улице?

- Так точно, - подтвердил Стрельцов. - При нем оказалось оружие с его отпечатками пальцев, из которого и был убит Свиридов.

- Прямо классика, - усмехнулся Малышев. - Шел, поскльзнулся, упал... Только не очнулся до сих пор и непонятно, куда делся "дипломат", стоимостью в полмиллиона долларов. Что-то здесь не сходится, Владимир Александрович... Кто занимается "делом Свиридова" в милиции? - неожиданно сменил тему Роман Иванович.

- Расследование проводит группа майора Иволгина.

- Петр Андреевич, - впервые за все время улыбнулся Малышев. Талантливый оперативник, честный и упрямый. Есть у него присказка интересная: "Я свои трупы, отродясь, в чужом огороде не хороню". Было у него два громких дела в 70-х годах. Попытались надавить и прикрыть. Иволгин до Главка дошел, но и там на место поставили. А он такие хитрые комбинации провел и все-таки посадил мерзавцев. Битый он, а, значит, умный и, без сомнения, продвинется в расследовании. - Малышев бросил на Стрельцова красноречивый взгляд: - Связь с ним держите "плотно".

- Я понял, - кивнул тот, поднимаясь.

- Да, и вот еще что, Владимир Александрович, - остановил его жестом Роман Иванович, - надо в ближайшие дни решить вопрос о переводе подозреваемого в какой-нибудь закрытый наш пансионат. Естественно, обеспечить за ним надлежащий уход. Не нравится мне вакуум вокруг него, сказал он задумчиво. - Еще больше не нравится заключение эксперта. Безнадежные больные, с "необратимыми изменениями мозга" не говорят на нескольких языках.

Стрельцов собрал в папку бумаги и, попрощавшись, вышел.

Малышев несколько минут размышлял, нахмурив брови.

"Странная история. По агентурным данным, стоимость "дипломата" пятьсот тысяч долларов. Никто их в глаза не видел, но все уверяют, что именно столько было у Свиридова накануне убийства. "Общаковские" деньги на месте, по тем же агентурным сведениям. Тогда откуда валюта и чья она? А если не валюта, то что? С подозреваемым вообще полный абсурд. Человек, допустим, прилетает в Белоярск из Ашхабада. И через два дня убивает известного "вора в законе". Спокойно покидает место преступления. Но на соседней улице поскальзывается на обледенелом тротуаре и падает, получая тяжелейшую черепно-мозговую травму. При нем не находят ни злополучного "дипломата", ни вообще каких бы то ни было документов. Зато в наличии пистолет с его отпечатками пальцев, из которого убит Свиридов. Свиридов... Свиридов... В материалах дела упоминается, что их с Франком видели рядом с Краеведческим музеем около трех часов дня в день убийства. Франк был за рулем. Высадив Свиридова, он уехал. Но последнего по фотографии не опознал ни один сотрудник музея. Музей, иконы... Или, все-таки, книги? Книги! Там же рядом Публичная библиотека! Ее еще декабристы начали собирать. Молодая женщина принесла книги... Сумакин наверняка сможет ее опознать!"

Роман Иванович позвонил дежурному и предупредил:

- Как только вернется Стрельцов, пусть немедленно зайдет ко мне.

Глава третья

Игорь Приходько возвращался домой с дежурства. Впрочем, истинный его дом находился в окрестностях Белоярска, где в поселке Антоновка проживали родители и младшая сестренка. Антоновка славилась на всю область своим крупным плодово-ягодным совхозом, который специализировался на выращивании яблок, малины, крыжовника, смородины. После службы в погранвойсках, перспектива работы в совхозе Игоря уже не устраивала, хотя и сулила хорошие заработки. В немалой степени на его решение пойти работать в милицию повлиял двоюродный брат Николай, который был на два года старше и которому, как считал Игорь, повезло отличиться в Афгане. Потому и выбрал службу в милиции. Правда, очень скоро ему пришлось признать: романтика милицейских будней оказалась бесконечна далека от подвигов книжных и киногероев. Но даже несмотря на это, он продолжал свято верить в свой звездный час. Игорь мечтал о работе в уголовном розыске. Ему нравились ребята майора Иволгина и он был одержим мечтой когда-нибудь служить под его началом.

В Белоярске Приходько жил у своей тетки, материной сестры, бывшей учительницы, а ныне пенсионерки, души не чаявшей в племяннике. Ее собственные дети жили в Крыму и приезжали только в отпуск раз в год.

В этот день, возвращаясь со службы, Игорь в который раз мечтал о переходе в угрозыск. Мысли его занимало взбудоражившее город убийство Горыныча. Он представлял, как найдет в этом деле новые, никому не известные улики, доказательства и, наконец, сможет по праву занять достойное место среди оперов Иволгина. Пути Господни, как известно, неисповедимы, но он лишь предлагает варианты, а выбираем мы их, как правило, сами.

Погруженный в мечты Приходько не заметил, как оказался невдалеке от места происшествия. Может, ноги сами вывели, а, может, голова им покоя не давала, - кто знает... Вот и дорожка, где возвращавшаяся с поздней гулянки молодая пара нашла "психа", как окрестил подозреваемого Игорь после проведенной у его постели знаменательной ночи. Он знал, бригада криминалистов и экспертов исследовала здесь каждый сантиметр, да и времени прошло достаточно. Но надеялся: вдруг что-то ускользнуло от их внимания и только он, Игорь Приходько, в состоянии это "что-то" отыскать.

Он шел, цепким взглядом выхватывая из окружающего пространства отдельные детали и прикидывая их значимость. Вид у него был сосредоточенный и серьезный.

- Потерял чего, милок? - раздался вблизи старческий голос.

От неожиданности он вздрогнул и оглянулся. Возле подъезда стояла сухонькая старушка, держа в руках домотканные половики и выбивалку. На морщинистом, маленьком лице выделялись молодые, лукавые глаза.

- Здравствуйте, - поздоровался Игорь, подходя.

- И вы будьте здоровы, - улыбнулась та в ответ. - Гляжу, вроде, ищите чего или... кого, - полуутвердительно проговорила она.

Игорь смутился.

" Вот тебе и помог следствию, - с досадой подумал он. - Какая-то бабулька, и та, раскусила. Надо действовать с выдумкой и осторожно."

- Да вот, с девушкой недавно познакомился, - начал он врать, чувствуя, как непроизвольно краснеет. - Договорились встретиться, а я, растяпа, адрес забыл. Дома одинаковые, но помню, что куда-то сюда ее провожал.

Старушка молча слушала, кивала сочувственно головой, но Игорь видел в ее глазах весело пляшущие искорки смеха.

- Какая ж она из себя будет-то? - спросила старушка.

- Ну-у, - протянул Игорь в замешательстве, - такая вот... рыженькая, небольшого роста, глаза большие, зеленые... - врал он, сочиняя на ходу.

- Никак, Капелька наша? - удивилась старушка. - Так у ей, вроде, есть мужик. Все, правда, больше по командировкам мотается. Я и видела его, считай, раза три-четыре. Но видный из себя, хоть и прикидывается.

- Как прикидывается? - удивился Игорь.

- Сказывают, будто геолог он, но больно руки у его гладкие да белые.

- Когда ж вы руки разглядеть успели, если видели пару раз? недоверчиво поинтересовался Игорь.

- Я на земле долго живу, - пояснила старушка, - всего повидала и людей всяких. Притворство да ложь вмиг распознаю. Вот и ты, парень, темнишь, не за того себя выдаешь, - улыбнулась она, но, по-доброму, и обезоруживающе. Капитолину нашу ты верно описал. Да только сомневаюсь я, что провожал ее. Не из таких она, не вертихвостка.

- Будто она одна такая здесь живет, - обиделся Игорь. Ему стало перед старушкой стыдно и неудобно.

- Да ты, парень, не обижайся, - проговорила она мягко. - Небось, из органов? Шофера ночного ищите? Я ведь только давеча от внука вернулась. Сперва-то подумала, пустое это дело. Да и внук мне молчать наказывал. Мало ли что, старой, привидится ночью. Но, по всему видать, не зря тот шофер здеся ошивался...

- Какой шофер? - перебил ее Игорь взволнованно.

- Да ладно уж, знаем, - махнула та рукой. - Помоги мне "ковры персидские" до дому донести. Там и поговорим.

Игорь легко подхватил старые коврики и вошел в подъезд вслед за старушкой.

Через час с небольшим, тепло и дружески распрощавшись с Басовой Пелагеей Захаровной, так ее звали, Игорь, забыв про сон и усталость, с колотящимся от волнения сердцем, возвращался в горотдел.

Весело поприветствовав сидевшего с кислой миной дежурного, он, перескакивая через две ступеньки, поднялся на второй этаж, где располагались "орлы Иволгина". И тут, как часто случается, им овладело сомнение. Весь пыл и задор исчезли, уступив место страху попасть впросак с результатами "собственного расследования".

"Дернул же меня черт влезть, - размышлял он, резко сбавив темп и в нерешительности остановившись у одной из дверей. - Ну зайду, и что скажу? Я нашел старушку..."

Дверь неожиданно распахнулась, едва не задев его. Игорь резко отпрянул в сторону. На пороге стоял капитан Добровольский с электрическим чайником в руках.

"Нет, только не к нему! - с ужасом подумал Приходько. - Алексей Павлович всем известен, как первый хохмач и мастер розыгрышей. Надо мной потом весь горотдел потешаться будет."

Алексей, между тем, внимательно глядел на вконец растерявшегося Игоря.

- А я вот тут плюшками решил побаловаться, - улыбнулся капитан. - Чего стоишь? Заходи, раз пришел.

- С чего вы взяли, что я - к вам? - смутился Игорь.

- Значит так, - безапелляционным тоном произнес Добровольский, - иди набери воду в чайник и заходи. А я, по-быстрячку, две строчки докатаю и будем чай пить. - Он вручил Игорю чайник и легонько подтолкнул в спину.

Когда Приходько вернулся, капитан уже убирал в сейф бумаги. Кроме него в кабинете никого не было. Это приободрило Игоря. Добровольский включил чайник, достал из недр стола пакет с пирожками, развернул на столе и придвинул ближе к Игорю. Затем сложил на столе руки, как прилежный ученик, и с явной заинтересованностью посмотрел на гостя.

- Вот теперь внимательно слушаю, - он слегка склонил голову набок.

- Я - ваш, - не сообразив ничего лучшего, ляпнул обескураженный его напором Игорь.

- Понял, - кивнул Добровольский. - Но надо говорить не "я - ваш", а "я -свой".

"Разговор двух идиотов", - промелькнуло в голове у Приходько, но отбросив сомнения, он решил все рассказать.

- Ст. сержант Приходько, дорожно-постовая служба, - отрекомендовался он для начала, так как был одет по гражданке, переодев форму сразу же после смены.

Игорь достал документы и, положив на стол, развернул в сторону хозяина кабинета. Тот скосил глаза и, не меняя позы, быстро прочитал. Удовлеворенно кивнув, вновь воззрился на Приходько.

- Я нашел старушку... - начал Игорь, вздохнув, словно перед прыжком в ледяную воду.

- Надеюсь, не с топориком в голове?

- Нет, - продолжал Приходько, - жива-здорова. Она рассказала про говорящего парня в больнице.

Добровольский, не выдержав, прыснул.

- "Говорящий парень"... Это ж надо!

- Я хотел помочь вам, а вы издеваетесь, - с обидой в голосе проговорил Игорь.

- Ну, извини, - примирительно заметил Алексей. - Давай по порядку. Я сейчас чай налью, а ты бери пирожки и рассказывай.

Капитан разлил по чашкам ароматный напиток, пересел ближе к Игорю и приготовился слушать. На этот раз в его глазах сквозил неподдельный интерес.

- Я в вашем отделе хочу служить, - честно признался Игорь. - Решил не с пустыми руками прийти. Сегодня сменился с дежурства, дай, думаю, наведаюсь на место происшествия. - Он отхлебнул горячий чай и в волнении откусил чуть не пол-пирожка. - В том дворе, где парня с травмой нашли, встретил старушку, Басову Пелагею Захаровну. Она и рассказала, что накануне убийства, в их дворе два вечера подряд машина незнакомая стояла. В тот вечер, когда Свиридова убили и парня нашли, за ней должен был внук приехать, тоже на машине. Она ждала и часто на балкон выходила, проверяла. Уже темно было, но зрение у нее хорошее, до сих пор без очков читает и телевизор смотрит. Вообщем, вышла она в очередной раз на балкон, видит: из-под арки мужчина бежит. Говорит, точно разглядела - "портфель" у него в руках был, квадратный такой. Там над детской площадкой фонарь горит... Игорь, не замечая, с аппетитом приканчивал уже второй пирожок. - ... А потом он через дорогу на тротуар шагнул и споткнулся. Пелагея Захаровна говорит, будто наклонился он и выругался, внятно так и со злостью: "Пьян подзаборная!" и к машине своей направился. Она у него за детской площадкой стояла. Мужчина сел в машину, завел мотор, а потом заглушил.

Дом этот буквой "Г" стоит, а квартира Басовой на третьем этаже, как раз в углу. Весь двор видно. Я проверял... - Добровольский одобрительно кивнул и Игорь с воодушивлением продолжал: - ... Мужчина в машине, вроде, курил - огонек красный мелькал. Потом вылез и к тому месту, где споткнулся, пошел. Минуты две пробыл, вернулся и тогда уже совсем уехал. Ей интересно стало, но тут внук появился - суета, сборы, - она и забыла. Выезжали они с другой стороны двора. Там еще дорога есть. Пелагея Захаровна у внука неделю гостила. Вспомнила потом про этот случай и рассказала. Родные посоветовали ей помалкивать. А когда вернулась и узнала, что во дворе парня нашли с оружием, засомневалась: не мужик ли тот ему подкинул. Поспрашивала у "подружек" своих во дворе - никто того мужика и машину его больше не видел. - Игорь, не глядя, протянул руку за пирожком, но пакет оказался пустым и он почувствовал, как заливается краской стыда: - Извините, - пробормотал Приходько, пряча глаза, - я, свинья, ваш обед съел...

- Да брось, - успокоил его Добровольский, улыбаясь, - с меня еще десять. Молодец, сержант! Если информация подтвердится, это ж в корне меняет дело. Вот так старушка, с топориком в голове... Что ни говори, а старшее поколение нас еще не раз жизни научит, - наставительно проговорил он.

Игорь с надеждой взглянул на него:

- Товарищ капитан, а как со мной?

Добровольский помолчал, что-то прикидывая в уме и нервно отбивая ногой такт по полу.

- С тобой, говоришь? Надо попросить Иволгина, чтоб подключил тебя к расследованию. - Увидев, как просияло лицо Приходько, поспешил охладить его пыл: - Но особенно-то не радуйся. Во всяком случае, теперь никакой самодеятельности.

- Так точно! - вскакивая, радостно рявкнул на весь кабинет Игорь.

- Прямо водевиль. Ну что, ты, Ей-Богу! - слегка поморщился капитан, поднимаясь. - Сейчас иди домой, отдыхай. Завтра решим, что с тобой делать. - И запомни: в тот двор больше ни ногой, - предупредил строго на прощание.

Глава четвертая

Вера вздрогнула, услышав за спиной грохот. Резко обернувшись, всплеснула руками.

- Капелька, ты сегодня в ударе! Решила всю пыль из этих фолиантов выбить? Все диета... - засмеялась она. - Тебя же скоро мухи с ног сбивать будут.

Молодая, полноватая женщина, с длинной, толстой, рыжей косой, присев, лихорадочно поднимала рассыпавшиеся по полу книги. Вера кинулась ей помогать, иронично подшучивая. В какой-то момент она бросила вскольз взгляд на напарницу и прошептала:

- Капа, да что с тобой? Бледная, как стена. Одни глазищи симафорят. Ты вообще в последние дни, как не в себе.

В зеленых глазах Капитолины блеснули слезы.

- Живот болит, - выдавила она, не глядя на Веру.

- Тю-ю, - отмахнулась та, - так бы и сказала. Иди домой, я сама управлюсь.

- Людей полно в читалке, - покачала головой Капитолина. - Мне бы только в аптеку сбегать.

- Так чего ждешь? Беги. А лучше - шла бы домой. Хочешь, я Женьку из садика заберу? Аванс сегодня... - Вера сделала многозначительную паузу и подмигнула: - Тортик купим, вечером посидим, полялякаем. Ну?

Они собрали книги. Капа стояла в нерешительности.

- Верун, мне и, правда, что-то не по себе. Ты серьезно, справишься?

- Да о чем разговор! - поддержала подруга. - Иди, а мы с Женькой в пять часов подойдем. Оклемаешься до тех пор.

Капа взяла сумку и направилась к выходу.

- Капля! - услышала за спиной и, обернувшись, увидела, что подруга смотрит на нее, как на тяжелобольную: - А пальто, шапка, сапоги? Ты же до аптеки не дойдешь, тебя "скорая" и так подберет... до дурдома. Капля, на улице - минус двадцать шесть!

- Ой, я точно умом тронулась, - спохватилась Капа.

- Похоже на то, - буркнула Вера, но в глаза ее смеялись. - Капелька, так я возьму тортик?

- Бери, - улыбнулась Капитолина, на ходу запахивая пальто. - И аванс за меня получи, хорошо?

- Я и Жеку заберу, - подруга махнула на прощание рукой, едва слышно прошептав вслед: - Ангела тебе в дорогу, Капелька. - И уже в сердцах, но с нежностью, добавила: - От, малохольная!

Предварительно достав "двушки", Капитолина зашла в будку телефона-автомата, поплотнее прикрывая дверь. Несмотря на мороз и холод, тело покрылось противным, липким и горячим, потом. Под коленками ощущалось легкое покалывание, а в икрах - напряжение, словно она долго шла по покрытому наледью тротуару. Волосы под шапкой взмокли, в горле пересохло. Сердце скакало, как загнанный конь, из последних сил - то останавливаясь, то переходя в агонирующий, предсмертный галоп.

Дрожащими пальцами она набрала номер, который ее заставили выучить наизусть.

" Хоть бы ответили, - молила, устав биться в силках страха. - Господи, пусть ответят сегодня... Господи, ну, пожалуйста..."

- Слушаю, - произнес приятный мужской голос с легким акцентом.

От неожиданности она громко икнула и вдруг с ужасом поняла, что все забыла!

- Слушаю вас... - с нотками раздражения повторил тот же голос.

- Я... она... Вас... Василиса! - закричала Капитолина, но, моментально сжавшись, испуганно обернулась. Рядом никого не было. Она глубоко вдохнула и торопливо выпалила: - Вам передает привет Василиса. Она просила сказать, что родственники в Чернигове и Ярославле тяжело переболели гриппом. Но она приезжет сегодня, второй вагон. Просила встретить.

- Какая Васил... - начал было переспрашивать мужчина, но осекся и, не скрывая волнения, закричал в трубку: - Повторите еще раз, что вы сказали!

Она повторила. Не услышав ответ, проговорила настороженно:

- Алло? Вы слышите меня?

- Да, да... - взволнованно откликнулся мужчина. - Спасибо, большое спасибо! - с чувством произнес он. И после секундного замешательства добавил: - Если вам когда-нибудь потребуется помощь - любая, обязательно позвоните по этому номеру. Обязательно, вы слышите?

- Да, - ошеломленно выдохнула Капитолина. - Позвонить по этому номеру... И что сказать?

- Передайте опять привет от Василисы, - засмеялся мужчина.

- Спасибо, - проговорила она и быстро повесила трубку.

Выйдя из кабинки, прислонилась горячим, как после парной бани, лицом к заиндевелому, обжигающе ледяному стеклу. И... заплакала навзрыд.

Рядом кто-то остановился. Капитолина обернулась, одновременно пытаясь достать из кармана пальто платок, и встретилась взглядом с пожилым, но статным мужчиной. Он смотрел на нее с жалостью. Она смутилась, судорожным движением вытирая с лица слезы.

- Вас обидели? - участливо спросил он.

Она покачала головой:

- Просто, я только что донесла свою ношу.

В его глазах промелькнули удивление и интерес:

- Вам жалко с ней расставаться?

- Я отдала ее с радостью, - вымученно улыбнулась она.

- Тогда ваши слезы святые, - заметил он, продолжая внимательно ее разглядывать. - Вам нужна помощь?

В его словах было столько искреннего участия, что на душе у ней как-то сразу стало тепло и спокойно.

- Вы третий человек сегодня, который предлагает мне помощь.

- Значит, над вами, милая барышня, Божья длань. - Он достал из внутреннего кармана добротного, но старомодного пальто визитку и, сняв перчатки, протянул ей со словами: - Однако, даже любимцам богов иногда необходима рука простого смертного. Почту за честь подать ее вам. - Он приподнял шапку, словно отдал честь, и, поклонившись, неторопливо зашагал по улице.

Она же, боясь вновь расплакаться, долго смотрела ему вслед. Затем перевела взгляд на визитку, брови ее удивленно взметнулись вверх. И неожиданно она рассмеялась, покачав головой.

"Истина в кубке моем иль вина,

Смех или слезы, - все выпью до дна!" - вспомнились написанные в юности строки, когда она шла к остановке автобуса.

Глава пятая

Второй секретарь горкома партии Белоярска Родионов Борис Николаевич подъехал на персональной машине к подъезду дома, где жили, в основном, представители партийной и хозяйственной номенклатуры города. Здесь же была и его трехкомнатная кватрира, в которой он проживал с женой и дочерью, студенткой исторического факультета Белоярского госуниверситета. Было время обеда. Родионов вылез из машины, бросив на ходу водителю:

- Юра, приедешь минут на десять пораньше.

- Хорошо, Борис Николаевич, - кивнул тот и, развернувшись, отъехал.

Родионов зашел в чистый подъезд и привычно направился к почтовому ящику, доставая связку ключей. Вместе с газетами в руках оказался обычный конверт, но без обратного адреса. Борис Николаевич недовольно поморщился и пробормотал вслух:

- Опять какой-нибудь ветеран кляузу настрочил.

"Надо будет сказать Багрову, пусть установит здесь индивидуальный пост. Ни дома, ни на работе покоя нет от этих просителей", - подумал он, поднимаясь в лифте. Родионов еще раз взглянул на конверт и вдруг почувствовал необъяснимую тревогу. Надорвав край, вытащил вчетверо сложенный листок плотной бумаги, с отпечатанным на машинке текстом. Прочитав, он прикрыл глаза и пришел в себя только, когда кабина лифта слегка дернулась, останавливаясь. Двери бесшумно разъехались. Он вышел и, подойдя к своей квартире, долго не мог попасть ключом в замочную скважину. Оставив тщетные попытки, несколько раз нервно надавил на кнопку звонка. За дверью послышались быстрые шаги и она распахнулась.

- А я видела, как ты приехал, - на пороге стояла дочь Наталья стройная, миниатюрная брюнетка, с короткой стрижкой и серыми миндалевидными глазами. - Чего такой злой? - спросила она, заметив плотно сжатые губы, побагровевшее лицо и налитые гневом глаза.

- Ты почему не в университете?! - проходя, недовольно спросил Родионов.

- Папа, у меня же практика, а в архиве сегодня выходной, - с обидой в голосе ответила дочь. - Я еще утром тебе говорила.

В просторную прихожую вышла жена - Анастасия Филипповна, высокая, красивая женщина. Рядом с дочерью она смотрелась, скорее, как сестра или подруга.

- Сколько раз повторять: нервы оставляй на работе! - грозно проговорила она. - Раздевайся и иди обедать, я уже все разогрела, - и царственной походкой удалилась в кухню.

Дочь, поджав губы, поспешила к себе в комнату. Плотно закрытая дверь не в силах была спасти уши отца от грохота и обвальных звуков рока. Он молча сцепил зубы и прошел в ванную, с ненавистью думая о жене: "Ведьма гарнизонная! Вся в папочку, генеральская тварь! На целый год меня старше, а выглядит лучше Наташки. "Я гадостей людям не делаю", - мысленно передразнил он Анастасию. - У-у, солдафонское отродье!"

Родионов бросил мимолетный взгляд на себя в висевшее напротив зеркало. Отразившийся облик явно не добавил ему ни настроения, ни оптимизма. Войдя в кухню, он молча открыл холодильник, достал бутылку коньяка и сделал два крупных глотка прямо из горлышка. Затем демонстративно вытер губы тыльной стороной ладони и с вызовом посмотрел на жену.

- Князь Крыскин, - внятно произнесла она, усмехаясь уголками губ.

- Не смей меня так называть! - в ярости зашипел Родионов.

Анастасия Филипповна лишь повела бровью и уже, не скрывая, улыбнулась снисходительно и презрительно:

- Садись к столу, Борис.

Он оглядел превосходно сервированный стол и, внезапно сорвавшись, закричал ей в лицо, брызгая слюной:

- Мне надоело жрать, как в ресторане! Надоели твои генеральские, аристократические замашки! Я - простой мужик, понимаешь?! Меня тошнит от твоих изысков!

- Хорошо, в следующий раз я налью тебе в плошку и поставлю у порога, с убийственной холодностью выдала супруга и вышла из кухни.

Через минуту, перекрывая звуки рока, квартиру заполнила мелодия чарующего романса, с блеском исполняемого Анастасией Филипповной на фортепиано. Борис Николаевич глубоко вдохнул. Закрыв глаза, мысленно досчитал до десяти и, усевшись за стол, с аппетитом принялся за приготовленный супругой обед, при этом тщательно анализируя текст полученного письма.

" Мерзавцы! - с ненавистью думал он, погружая ложку в тарелку с наваристым, густым борщом. - Повылазили из щелей! Давить вас всех! По зонам, за колючку, тварей, под вышки с пулеметами. И чтоб не только вякнуть, глаза поднять боялись!.. Свободы захотели, демократии. Какая, к черту, на Руси демократия?! Только кулак и нагайка: и чтоб кулак бронированный, а нагайка - со свинцовой оплеткой..."

Он поднялся и бережно поставил в раковину фарфоровую тарелку из старинного сервиза, приданного жены. Затем вернулся и приподнял крышку на блюде со вторым. В нос ударил умопомрачительный запах жаркого, сдобренного неизвестными ему специями.

" ... Да, готовит Настька, дай Бог каждой бабе, - отметил Родионов, придвигая тарелку. - Но гонору, как у королевы английской! Почти четверть века прожила со мной, а будто одолжение делала. Любила она, видите ли, своего аса! И где он теперь? Черви жрут... - При воспоминании о червях Борис Николаевич брезгливо сморщился: - Вот, сволочь, поесть нельзя спокойно, и здесь достал. С того света... - Промелькнувший в мыслях "потусторонний привет", окончательно отбил аппетит. Родионов с сожалением посмотрел на остатки жаркого. - Ничего, - успокоил сам себя, - все еще впереди. Я еще покажу, кто в Сибири Верховный Главнокомандующий! Князь Крыскин, говоришь, Анастасия Филипповна? Время покажет, кто из нас идиот..."

Пообедав, взглянув на часы, Родионов подошел к телефону и набрал знакомый номер. Услышав ответ, веселым и непринужденным голосом, бодро заговорил:

- Здравствуй, Михаил Спиридонович! Как здоровье?... Не жалуешься?...

Давай-ка, сегодня встретимся у меня на заимке... Значит, договорились? Часиков в шесть. Миша, шофера возьми. Ну, давай. - Борис Николаевич положил трубку и с нотками торжества вполголоса проговорил: - Что, твари, с властью пободаться решили? Ну-ну...

Он вошел в просторную гостинную, со вкусом и богато обставленную, одну стену которой занимали искусно выполненные из дерева стеллажи с книгами. За старым инструментом известной немецкой фирмы сидела супруга, уронив на колени красивые, ухоженные руки и отрешенно глядя в окно. Родионов невольно залюбовался ею.

"До чего же красива, тварь! - подумал с восхищением. - И годы ее не берут. Ни сединки в волосах, ни морщинки на лице... - И тут же отметил не без гордости за себя: - А чья заслуга? Ну выскочила б тогда за своего летуна - и что? Кем бы была? Офицерской подстилкой! И вдовой уже... А так первая леди в городе, несмотря что замужем за вторым секретарем. Что, в городе? В области! Не сравнить же Настасью, в самом деле, с этими коровами - женами первых? Молодая, стройная, эффектная. С Наташкой, как близнецы. Чья же, все-таки, Наташка - моя или этого аса, крыльями отмахавшего?.."

- Анастасия, - позвал Борис Николаевич.

И хотя произнес тихо, женщина за фортепиано вздрогнула. Медленно повернула голову. Взгляд лучистых, с рысьем разрезом, глаз казался растворенным в тихой, но исцеляющей и светлой печали.

- Анастасия, - повторил Борис Николаевич, - я сегодня поздно буду. Ужин не накрывай.

- Хорошо, Боря, - ответила она безразлично. - Я тоже поздно вернусь. Из Омска приехал камерный оркестр, мне оставили билет.

- Я пришлю Юру. Он тебя заберет.

- Спасибо, я сама доберусь.

- О чем ты говоришь! - попытался возразить Борис Николаевич. - В городе бандиты распоясались, а ты все-таки не простая смертная. Жена второго секретаря!

Она грустно улыбнулась:

- Вряд ли ты успел столько задолжать бандитам, что их заинтересует твоя жена.

Она еще договаривала окончание фразы, а лицо Родионова уже начало багроветь и глаза, в полном смысле, вылезать из орбит. Он почувствовал, как задыхается.

- Что с тобой? - спросила она, поднимаясь.

Ему стоило нечеловеческих усилий взять себя в руки:

- Ничего... - прохрипел и с несвойственной для него жалостью взглянул на жену: - Анастасия, умоляю тебя, будь осторожна.

- Да что случилось, Борис? Ты можешь, наконец, объяснить?!

- Просто... просто... если с тобой что-то случится, я... не переживу, - пришла ему на ум спасительная фраза.

Она изумленно приподняла брови.

- Я не думала, что так дорога для тебя, - в ее голосе прозвучала уже знакомая ему за годы совместной жизни ирония.

- Ты поедешь из театра с Юрой, - жестко потребовал Родионов. - И никаких возражений.

- Хорошо, - согласилась она, глядя на мужа изучающе, до конца не веря его словам и, подозревая в них некий иной смысл.

Борис Николаевич облегченно вздохнул и, выйдя из гостинной, засобирался на работу.

Анастасия Филипповна подошла к окну. Отодвинув ажурные гардины, долго смотрела на улицу, отмечая, как муж выходит из подъезда, садится в поджидавшую его машину и отъезжает. Он не поднял голову, не глянул на выходящие в тихий двор окна квартиры.

- Мама, - услышала она за спиной голос дочери, - почему ты до сих пор живешь с этим ничтожеством? - Наталья подошла и обняла мать за плечи, прижавшись к ней лицом.

- Не говори так, Ната, он - твой отец.

- Моего отца звали Олег Артемьев.

Анастасия Филипповна дернулась и отстранилась:

- Что ты сказала?!!

Наталья смотрела на мать понимающими и всепрощающими глазами взрослой женщины.

- Мне дед все рассказал перед смертью и папино письмо передал, - тихо проговорила она. - Он попросил у меня прощения. И еще сказал, что его страшная болезнь - Божья кара за то, что он разрушил вашу любовь - твою и Олега.

Они с минуту стояли молча, а потом, не сговариваясь, кинулись друг к другу, завыв громко, по-бабьи, протяжно и тоскливо, - так, как плачут бабы только на Руси, независимо от того, выросли они в семье генерала или доярки...

Глава шестая

Артемьева знобило. Воспаленные глаза слезились; голова походила на раскаленный в печи чугунок - так горела и была тяжела. В висках, не переставая, пульсировала тупая, ноющая боль. Он поудобнее уселся на широкой лавке, пристраиваясь спиной к теплой стене русской печки. Шумно дыша, с удовольствием отхлебнул из глиняной кружки большой глоток густого, с запахом малины и хвои, варева.

В светлой горнице, с деревянной, старой, но добротной, с вычурной резьбой, мебелью и домотканными, яркими ковриками на выскобленных добела половицах, возле стола суетился кряжистый, широкоплечий старик, чьи черты лица почти скрывали роскошные усы и борода. Седые, густые

56

волосы, кольцами падавшие на лоб, перетягивал тонкий, кожаный ремешок. Кожа лица представлялась смуглой и обветренной, но почти лишенной морщин и того редко встречающегося ныне оттенка, по которому, не ошибившись, можно с уверенностью определить: человек ведет здоровый образ жизни и протекает она, преимущественно, в достаточном удалении от напичканных автотранспортом и промышленностью городов. Необычным контрастом с седыми волосами и бородой выглядели глаза - удивительно молодые, чистые, не затянутые старческой пеленой. И хотя были темно-карими, почти непроницаемо черными, невольно притягивали взор таившимися в них мудростью, силой и какой-то древней, забытой тайной. В его глазах не ощущались отблески вездесущего ока телевизора и не отражались щедро унавоженные мирской суетой строки газетных полос. Глаза старика лучились первозданным, природным знанием.

- Ты к печи-то поближе, Степаныч, поближе, - зычным, но приятным, голосом наставлял Артемьева старик. - Эт, тебе не дьявольская суздыкалка дома. Ишь, выдумали: газ, вода горячая из энтих щупалец железных. Про бани и не упомнят уже. Камнями пообкладывались, бетоном энтим... Тьфу, прости, Господи! А опосля и дивятся: чего на погосте народу больше, нежели живых?

- Строг, ты, больно Ерофей, - улыбнулся Артемьев, чувствуя, как с каждым глотком целебного отвара прибывает сил и отступает недомогание.

- Я к себе попервой строг, - живо откликнулся тот. - По Божьим законам живу, а вы в своих клетях - по дьявольским. Все шарахает вас, нешто медведя-шатуна: по оврагам да буеракам. А Бог он давно людям подсказку дал: живи по десяти заповедям - и здоровье будет, и душа в покое.

- Выходит, и я по дьявольским законам живу? - с иронией спросил Георгий Степанович.

- И ты! - припечатал хозяин дома. - Уж сколь раз тебе наказывал: бросай людям головы потрошить. Так нет, прешь супротив Бога и матушки-природы.

- Я людей лечу, Ерофей.

- Лечит он, - весело фыркнул старик. - Себя, и то, недосуг. - Он придирчиво оглядел стол: - Иди уже к столу. Я, тебя, Егорка, нынче лечить буду. Всех бесов повыгоняю, а опосля помолюсь.

Артемьев, кряхтя, поднялся, перешел к столу. Ерофей сперва перекрестился на иконы в красном углу, прочитал молитву, беззвучно шевеля губами и прикрыв глаза. Лишь потом сел за стол, разлил по стопкам ярко-красную рябиновую настойку. Расправил усы, бороду, широко улыбнулся, сверкнув крепкими, белоснежными зубами:

- За твое здоровье, Егор! Дай, те, Бог поутру проснуться без хвори, тоски и сомнений! - Он махом опрокинул стопку, причмокнул губами от удовольствия и с аппетитом захрустел упругим, соленым огурцом.

Артемьев выпил, с минуту посидел молча, смакуя вкус и запах настойки. Оглядел стол и почувствовал жадный, неутоленный голод.

Спустя время, оба расслабились, откинувшись на широких лавках.

- Хорошо у тебя, Ерофей! - с нотками мечтательности в голосе заметил Георгий Степанович. - Душа отдыхает...

- Душа, Егор, она, грешная, без роздыху трудится, потому, как раба Божья. - Он глянул, хитро прищурившись: - Ну, говори, чего захворал-то?

- Вирусная эпидемия. Грипп по всему городу людей косит.

- Куды там! - фыркнул Ерофей. - Вирусы! Мне энтими вирусами еще батюшка твой, царствие ему небесное, - широко перекрестился Ерофей, - все мозги, как нафталином, пересыпал. Бывало, сойдемся в споре - искры летят! Уважал я его шибко, был в ем стержень. А насчет души человечьей - ну никакого понятия! Все болячки, говорит, от вирусов и микробов. Я ему толкую, что, дескать, душа в силки дьявольские попала, - разошелся Ерофей, отчаянно жестикулируя руками. - Ни в какую! Вирусы, говорит, и все тут! Он с силой ударил ладонью по столешнице. - Я ему талдыкаю: где, мол, покажи, не вижу их. А вот я, к примеру, гляну в глаза человеку и враз его болячки все разгадаю.

Артемьев от души рассмеялся:

- И мою разгадаешь?

- И твою! - заверил старик. Он глянул, казалось, в самую душу. У Артемьева на миг дыхание перехватило. - Забота тебя тайная до костей сгрызла, - с расстановкой выдал Ерофей. - Кабы не знал тебя, Егор, подумал бы, прости, Господи, украл ты чего, а нынче кумекаешь, как припрятать подальше, да поглубже.

- Силе-е-ен! - в голосе Артемьева прозвучало невольное восхищение.

- Разгадал, выходит, твою болячку?

- Почище рентгена просветил.

- А то - вирусы, вирусы... - Ерофей не скрывал довольной улыбки. Рассказывай о хвори-то, будем кумекать, как лечить да чем. - Он наполнил стопки.

Выпили, вновь с аппетитом принимаясь за еду.

- Ерофей, - неторопливо начал Георгий Степанович, - помнишь, у отца в молодости друг был - Сергей Рубецкой?

Ерофей внезапно побледнел и непроизвольно отшатнулся на лавке, пытаясь унять волнение и неосознанно поднося руку к сердцу, массируя его. Это не укрылось от внимания Артемьева. Он вскочил с места и с тревогой кинулся к давнему другу:

- Что с тобой, Ерофей? Неужели сердце прихватило?

- Да пустяки, - отмахнулся тот, уже взяв себя в руки. Недовольно поморщившись, объяснил: - Давеча выскочил распаренный-то из избы, вот, видать, и прихватило. Оклемаюсь небось, в баньке с тобой вечером попаримся, и как заново на свет явлюсь. - Он взглянул на Георгия Степановича и, улыбнувшись, спросил: - Дык, что там, с "золотопогонником" энтим приключилось-то?

- Ох, не любишь ты, Ерофей, "белую" гвардию, - успокоившись и удовлетворившись объяснениями друга, попенял ему Егор.

- Я и "красную" не больно-то жалую, - махнул рукой Ерофей. - Помню про такого. Его и матушка твоя, царствие ей небесное, часто поминала.

- Понимаешь, парень молодой ко мне в отделение поступил, с черепно-мозговой травмой. К тому же, с признаками обморожения. Думали, не выживет. Но живой. Правда, с головой у него худо. Боюсь, нормальным уже не будет. Но есть две поразительные особенности, - оживился Георгий Степанович. - Он очень похож на молодого Сергея Рубецкого. И еще... Артемьев нахмурился и, помолчав, продолжал: - Не стану утомлять тебя терминологией, но в его состоянии лежат, как, прости меня, бревно. А он говорит! И, по меньшей мере, на нескольких языках! Скрывал я это, сколько мог... - Артемьев испуганно умолк, потупив взгляд. Потом вздохнул и, махнув рукой, в упор взглянул на друга: - Ерофей, его в убийстве обвиняют. Причем, какого-то могущественного "вора в законе".

- Жандармы при ем?

- Жандармы? - брови Георгия Степановича поползли вверх. - Ах, наконец, понял он, - Ерофей, они теперь называются милиционеры.

- Да хоть бурундуки, суть та же: нагайка государева. - Ерофей задумался, рассуждая вслух: - Говоришь, "вора в законе" завалил?..

- Что? Куда завалил? - не понял Артемьев.

- Егор, - глянул на него старик с сожалением, - ты, прости меня, окромя черепушек своих еще чего в энтой жизни понимаешь?

- А зачем? - на полном серьезе, с наивной простотой спросил Георгий Степанович.

- Егор! Ты.. ты... - воскликнул старик. - А, - махнул рукой, - поздно тебя учить. У тебя самого с головой худо.

Артемьев обиженно насупился.

- Ладно, - мягко проговорил Ерофей, - прости по старой дружбе. Я главное понял: парня спрятать надобно. - Он испытывающе глянул на Артемьева и вдруг улыбнулся: - Так у меня, Степаныч, ему самое и место! Здесь ни дружки пахана, ни жандармы не сыщут. Да и от вашей медицины он подале будет. Выхожу я его, поверь!

- Ерофей, - грустно возразил тот, - это невозможно.

- Он говорит? Говорит! - старик хитро усмехнулся: - А вначале-то что было? Слово! Давай нынче думать, каким макаром парня энтого ко мне переправить...

Артемьев, то ли от травного настоя, от настойки ли ерофеевой целебной, а, может, от волнения и возбуждения, охватившего в процессе обсуждения подготовки к "операции", но почувствовал себя намного лучше. Старому другу едва не силой удалось заставить Георгия Степановича лечь спать. Однако, и, угомонившись, оба долго не могли заснуть, притворяясь, обманывая друг друга, в тоже время чутко прислушиваясь к тишине. Наконец, Артемьев не выдержал.

- Ерофей... - позвал шепотом.

- Чего тебе? - живо откликнулся тот.

- Ты, в случае чего, вали все на меня. Мол, знать не знаю, попросили помочь...

- Дурак! - беззлобно перебил его Ерофей. - Нам намедни по веку стукнет, не засадят. А ежели и так - убежим! - проговорил убежденно и приглушенно засмеялся: - Я в тайге, как мышь в амбаре. Не пропадем!

- Авантюрист ты, Ерофей, - не отставал Артемьев. - Сколько тебя помню, все бежать собирался: то в Ташкент, то в Китай, то на Ямайку.

- Ты, Степаныч, главное - не суетись. У меня в запасе еще избушка имеется, на Оленгуе. Про энто никто не ведает, святые там места. Его сам Бог охоронит.

- Его бы заграницу повезти, - со вздохом заметил Георгий Степанович.

- Заграница?! - Ерофей аж подскочил, сев на лежанке. - Больно мы ей нужны! Она, отродясь, нас за людей не считала. Эт все с Петьки бесноватого повелось. Лесоруб недоделанный, прости, меня, грешного, Господи! горячился старик. - Окно, вишь, ему в Европу захотелось. Но окно - энто что... Наш-то, ирод Горбатый, не окно, а цельну дверь приладил. Да нешто заграница что хорошее нам в дверь посунет? Окромя сраму - ничего! Вон, был я у тебя в больнице давеча...

- Что такое? - приподнявшись на локте, с тревогой спросил Артемьев.

- А то! - возмущенно рявкнул Ерофей. - Допрежь во всех горницах иконы в углу красном стояли. А ныне? Девки да мужики голые, прости, Господи! Веру, Бога своего, Степаныч, забыли, вот он нас по темечку-то и шибает. Покуда еще легонько, а там, гляди, так припечает - гляделки повылетают. И невдомек нам: не туды ломимся. Все норовим наружу окна да двери наладить. А надо - в душу, в нутро самое. Темень в ем непроглядная... Свечку бы зажечь, лампадку запалить да оглядеться малость. Може, в темени той такое сокрыто, что ярче и теплее солнца. А, може, - что и на свет Божий страшно выманить.

Мы, Степаныч, чудной народ! То заборами да стенами до небес от всех огородимся, то, с перепою, давай в их окна да двери рубить. Вот у нас по избе сквозняки и гуляют. Начисто все повыметали! Рожи-то у самих опухшие; обувка, одежка - сплошь дыры да заплаты; жрать неча. Мы ж для энтой твоей заграницы - нешто цирк бесплатный! Расселась она вкругаля России и до коликов в боку смеется. Мы, бывало, чуток протрезвеем, угомонимся маленько, жизнь в избе налаживать зачнем. А она тут, как тут: "Что энто, мол, вы притихли, за ум взяться решили? А кто нас теперича веселить будет?" И для затравки: бомбочки - в окна, танки - в двери...

Ерофей на мгновение умолк, переводя дух. Артемьев же, забыв про сон, с неослабевающим вниманием слушал друга.

- ... Вот только никак энта заграница просчитать нас не может, - вновь послышался голос старика, но уже с нотками ехидства. - Попервой у нее, вроде, все гладко да по плану: весело прутся, в ногу да под марши, - с настроением, одним словом. Но больно климат у нас в избе суровый и дороги ислючительно в одном направлении: к отступлению. Мы и сами-то по им все больше спотыкаемся да буксуем, а загранице и вовсе невмоготу. - Он крякнул с досадой: - А энтот наш умник еще и ускорение выдумал. Расшибемся ведь в лепешку, Егор! Ей-Богу, расшибемся! А все оттого, что мало нам, мало, мало... Ты погляди кругом, какую власть деньги взяли. По сути - бумажка бумажкой. А поди ж ты, как она родом людским-то подтерлась! На что только люди ради нее не идут. - Он понизил голос до шепота: - Тут, Степаныч, давеча мужики наведывались. Видать, серьезные. Одежка на их солидная, дорогая. И все трое - при оружии. Два дня за ими приглядывал. - Ерофей засмеялся, тряхнув головой: - Эпизод один с ими случился. Они, правда, не баловали, тайгу-матушку, зверье и птиц зря не били. Но энтакими гоголями вышагивали...

Он легко соскочил с лежанки, запалил керосиновую лампу. Встав во весь рост, заходил по горнице, смешно копируя недавних приезжих. Артемьев буквально задохнулся от смеха, глядя на разошедшегося друга. Ерофей, между тем, продолжал:

- Энто что... В распадке, недалеча, выводок волчий обитает. У меня с ихним братом навроде перемирия. Много люди на волков напраслины возвели. Били нещадно, а зря. Умный зверь и красивый, а что сильный да страшный, так его таким Бог с природой-матушкой сотворили. Да... Гости энти здорово не шумели, но в тайге, ясное дело, чужаки. Гляжу за ими, а тут и вой волчий. Я - привычный, а и то иной раз поджилки дрогнут. Как иначе? В тайге, Степаныч, не человек, а зверь таежный - хозяин. А у энтих, "царей природы", и вовсе "короны" набекрень съехали: за деревья попрятались, стало быть, оборону круговую заняли. - Он усмехнулся: - Эт от волков-то?! Да пешими, да городской жизнью вскормленными? Эх! - крякнул неодобрительно. - Я и вышел к им. А то, неровен час, положили б друг дружку. В гости их зазвал. Они попервой-то шарахнулись, глазенками зазыркали. Да и я понял: лихие людишки, особливо старшой.

- Не побоялся? - встревожился Артемьев.

- У меня, Егор, много народу перебывало, но худого опосля себя никто не оставил. Ко всякому в душу заглянуть можно, ежели не ломиться, а с Божьим словом. Так к чему речь-то веду? Погостевали они, а опосля старшой со мной с глазу на глаз говорил...

Ерофей поднялся, подошел к печке. Зачерпнув ковшиком отвара из чугунка, жадно выпил. Вытер неспешно усы и бороду и возвратился к лежанке. Лицо его было хмурым и недовольным:

- Про атаманово золото выведывал... Сколь времени прошло, не дает оно людишкам спать спокойно! Мужик, гляжу, вроде, грамотный, наукам обученный. Не курил в избе, выпил в меру, закусил, чтоб хозяина не обидеть. Сукно на eм, видать, не наше, заграничное. По всему выходит, не из бедных мужичок-то. А неймется! Туда ж, за золотом атамановым навострился, и за сколь верст-то. Гляжу на его, Егор, и, веришь, чую: не жилец он. Глянул ему в самое нутро, как тебе давеча, а душа и обозначилась - собирается уже пред очи Божьи на суд. И черным-черна она, от горя людского да проклятий. Видать, мужик энтот всю жизнь татем по краю бездны проходил и всех, кто супротив его был, с пути скидывал. - Ерофей помолчал, о чем-то раздумывая, и закончил: - А все одно, и в его душе свет затеплился. Было чтой-то чистое, Егор, да, видать, поздно. Золото атаманово все застило...

- Ерофей, - осторожно позвал Артемьев, - может, зря ты... В живых-то, наверное, уже никого не осталось, кто об этом знал, да и...

- Молчи! - резко оборвал его старик. - И думать забудь! Проведают, сползутся, как упыри, - всю тайгу по маковку кровью зальют. Сколь казаков добрых в двадцать первом, в Даурской степи полегло, у вала Чингисханова?! А все напрасно. Всех перехитрил Григорий Михайлович, окромя... - Ерофей запнулся, а потом хмыкнул презрительно: - Не нынешняя власть те богатства копила - не ей и тратить. Там, Егор, не только казна да слитки. Иконы бесценные, оклады красоты неописуемой, книги церковные, утварь, - одно слово: вера святая, тысячелетняя. И что ж, все энто безбожникам возвернуть? Они и так пол-Росии вывезли. И энту красоту - не народу на пользу, а по карманам растащат. Да и затвор на eм страшный лежит. - Ерофей поднялся и исстово перекрестился на иконы: - Не приведи Бог, кто дознается да хапнуть решит: мор по всей Сибири, по всей России пойдет. Золото то Джума стережет. Так и лежат в земле в обнимку. И нехай лежат! Знать, время не приспело, не по нынешним людишкам оно. А, - махнул рукой, - спать давай, совсем я тебя сказками уморил.

Он вышел в сени и почти тотчас вернулся, приготовил Артемьеву отвар. Долго что-то шептал над ним, добавлял в кружку из разных склянок и, наконец, поднес другу:

- Пей, Степаныч. К утру, как молодой будешь, - довольно засмеялся Ерофей.

Артемьев послушно принял из его рук пахучий напиток, выпил и откинулся на подушки. Тело приятно согревали русская печь и наброшенная поверх льняной простыни медвежья полость. Через несколько минут он почувствовал, как впадает в наркотический сладкий сон-дурман. Веки отяжелели, тело, напротив, стало легким и невесомым. Крылья его носа затрепетали, жадно улавливая обострившимся чутьем тонкие, пряные, душистые ароматы таежных трав, пучками висевших в изголовьи. Сознание, сжавшись, превратилось в крохотную, едва мерцающую точку, которая, пульсируя и дрожа, медленно поплыла к черте, разделяющей реальность и мираж. Последним усилием воли Артемьеву удалось открыть налившиеся свинцом веки.

В комнате, освещенной яркой луной, у стола с керосинкой стоял седой колдун, отнюдь не согбенный, а с могучим разворотом плеч. Он смотрел на Георгия Степановича пронизывающими, прожигающими насквозь, глазами.

Неожиданно свет лампы стал набухать, вытягиваясь ввысь и вширь, постепенно превращаясь в гигантский костер. Артемьев с ужасом взирал на кроваво-красные, извивающиеся языки пламени. В них все четче обозначались очертания человеческих рук. Они взметались вверх и тут же судорожно опадали, чтобы в следующее мгновение вновь выплеснуться из клубка дикого танца огня. С пальцев рук срывались сверкающие капли. Отскакивая от стен, маленькими шариками рассыпались по скрытому мраком полу.

"Это же золото, - пронеслось в затухающем сознании, - капли золота. Как шарики, бобы. Бобы?.. Боб! Джума?!! - ослепительной вспышкой взорвало мозг. - Но это же..."

Он тщетно прилагал усилия, пытаясь ухватить, задержать в сознании ускользающую мысль, понимая, что она является отражением чего-то очень важного и, одновременно, страшного. Но ослепительная вспышка вдруг разом угасла, канув без следа в необозримом и бесконечном черном

пространстве. Через мгновение он понял, что это было... На длинном древке, опадая и надуваясь под порывами неукротимого ветра, трепетал черный флаг. Последнее, что запомнил Артемьев - коварная усмешка на лице золотоордынского хана Джанибека и озаренные лучами золотого солнца крепостные стены средневековой Каффы...

Наутро от простуды не осталось и следа. Георгий Степанович чувствовал себя бодрым и полным сил. Даже слегка растерялся и испугался, когда, проснувшись и ощутив легкость во всем теле, упругость в мышцах, поймал себя на мысли о желаниях, в его возрасте, мягко говоря, не совсем характерных.

"Греховодник старый! - мысленно усмехнулся он. - Интересно, Ерофей только на мне экпериментирует или и сам не прочь побаловаться? Определенно, наркотик подмешал. - Артемьев готов был подняться, но внезапно ярко и отчетливо вспомнил сон: - Джума. По-арабски "боб", "шарик". Именно от искаженного "джума" произошло турецкое слово "чума". При заболевании лимфоузлы становятся похожи на шарики. Бубонная чума. По скорости распространения и смертности она и сегодня безусловный "лидер" среди инфекционных заболеваний. - Он нахмурился, пытаясь сосредоточиться. - Я знаю только одного человека в Забайкалье, который называл так чуму. Впрочем, изредка отец именовал ее не Джума, а Пиковая Дама. О чем мы говорили с Ерофеем ночью? Что-то о золоте атамана Семенова, "лежащем в обнимку с Джумой". С чумой? Бред какой-то!.."

Скрипнула дверь, в горницу из сеней вошел Ерофей, с мисками в руках. Их взгляды встретились.

- Оклемался? - хитро прищурился он в бороду. - Вставай, утренничать будем.

Артемьев легко соскочил с печи, быстро привел себя в порядок и они сели за стол, предварительно выпив и с аппетитом принимаясь за еду.

- Хорошо, Ерофей, сердце у тебя доброе, - с нажимом произнес Георгий Степанович. - Чем это ты опоил меня вчера, колдун лесной? Будь ты злой, пол-мира бы в могилу свел... или на вершину блаженства поднял. В любом случае, власть имел бы неодолимую.

- Да на что она мне, та власть? - отмахнулся старик. - У меня другое на уме... - Он сконфуженно умолк и виновато опустил голову, сосредоточенно пытаясь наколоть на вилку скользящий по тарелке маринованный грибок.

- Что с тобой? - встревожился Георгий Степанович. В таком смятении он Ерофея еще не видел.

Тот как-то странно взглянул на Артемьева:

- А, поведаю уж! Живу я тут один, Егор, к тайге сердцем прикипел. Навроде, как в раю. Но иной раз такая тоска навалится, поверишь, продыху нет.... - Он глубуко вздохнул и выпалил: - Зазноба у меня завелась в Белоярске. - Ерофей приосанился: - Молодуха! Жаркая, страсть прямо! А работящая какая, Егор, дома у ей горит все в руках. И главное - душа: ну, чисто, вода талая, такая светлая и прозрачная.

- Ерофей, ей лет сколько? - придя в себя, спросил ошарашенный Георгий Степанович.

- Намедни сорок было. Мужик ейный два года, как помер. Пьяница горький был, не приведи, Господи.

В голове Артемьева мелькнула догадка, он ошеломленно уставился на друга.

- Ее, случайно, не Анна Федоровна величать?

Ерофей смущенно потупил взгляд.

- Ах, ты, греховодник старый! Старшую сестру у меня увел! - распалясь, бушевал Георгий Степанович. - Приворожил, напоил травками... Я ж без нее, как без рук, на ней все отделение держится!

- Понесла она, - тихо вымолвил Ерофей.

- Понес... Что-о?!! - Артемьев откинулся на скамье, с минуту изумленно смотрел на друга и... зашелся в хохоте.

- Чего разошелся-то? - глядя из-под лобья, обиделся тот.

- Да как же ты... Ты! - решился? Не венчанными...

- Отчего ж, четыре месяца, как обвенчались. В Успенской церкви.

- И молчали, - уколол его Артемьев.

- Сглазить боялись, - привел "серьезный" аргумент Ерофей.

- На крестины хоть позовите, - оттаяв, засмеялся Георгий Степанович и посмотрел на друга с восхищением: - Силе-е-ен, ты, Ерофей! А все прибеднялся, травки пил... "от немощи". Мне вчера, небось, тоже от души сыпанул? То-то поутру мысли странные у меня в голове запрыгали. Помню, последний раз лет десять-пятнадцать подобное в голову пришло. И как тебе не стыдно-то, Ерофей, со мной такие эксперименты проводить? - усмехаясь, упрекнул его Георгий Степанович.

- Рано нам еще на покой, Егор, - подмигнув, философски обронил Ерофей.

Глядя на друга добрыми глазами, Артемьев отчего-то почувствовал странную, необъяснимую тревогу. Вспомнился ночной разговор и сновидения. "Что это было - отголосок прошлого или... предчувствие будущего?"

- Ерофей, почему ты вчера сказал, что золото Семенова и чума в обнимку лежат?- резко меняя тему разговора, спросил Георгий Степанович.

Тот сначала глянул недоуменно, потом нахмурился, всем своим видом выражая крайнюю досаду:

- Дались тебе давешние сплетни! Мы об чем толкуем-то? О любви! А тебе неймется. Говорю: забудь! И место проклятое, и мысли об eм страшные. Не буди, Степаныч, грехи людские, не тащи из земли. Не ровен час увяжутся. Зацепятся за белый свет, не оторвешь. А там и до беды рукой подать. Глянул сурово: - Забудь, Егор! Золото и чума завсегда по миру рядышком хаживали, как мытари ненасытные. Оно, бывало, блеснет в глаза, вопьется люди и кидаются, навроде мошкары. А оно, ить, коварное. Не заметишь, как не то к рукам пристало, а и душу доверху залило, глаза выжгло, совесть да любовь дотла спалило. Тут-то чума свой пир и зачинает. - Он тяжко вздохнул: - Не нравится мне, Степаныч, суета энта вкруг золота атаманова. Не к добру...

Глава седьмая

Зима в Белоярске в этот год выдалась, на редкость, затяжная, вьюжная и морозная. Привычные к мягкому климату жители города, не скрывали недовольства, к которому, в известной степени, примешивались раздражение от плохой работы транспорта, бесконечных очередей и созерцания пустых прилавков в магазинах, с которых как-то враз исчезло, пусть доморащенное, но изобилие.

Средства массовой информации по данным фактам хранили загадочное молчание. Зато взахлеб агитировали присоединяться к новому курсу партии и правительства, на восьмом десятке Советской власти вдруг осознавших, что движение к коммунизму несколько "застоялось" и для полного счатья жителям "одной шестой части" не хватает только перестройки, ускорения и гласности.

Надо сказать, доселе невиданные на Руси игрища народ поначалу воспринял с энтузиазмом, правда, слегка омраченным антиалькогольной кампанией. Но население страны, привыкшее жить в условиях многовекового эксперимента над собой, и здесь оказалось на высоте, в который раз доказав сытому и ленивому мировому сообществу: на этих бескрайних просторах форма способна приобретать самые немыслимые очертания, но содержание - неизменно.

В жизнь народа вошли чайники и самовары, из которых булькало в расписные, разнокалиберные чашки все то же родное и близкое по духу вещество, не требующее кипячения, но сохраняющее длительное время от сорока и выше градусов.

Вани и Маши, сидя у самоваров и прихлебывая "крепкий чай", теперь с интересом обсуждали доклады и докладчиков очередных партконференций, пленумов и съездов, при этом не забывая, естественно, "ускоряться".

Трудовые коллективы дружно "перестраивались" в кооперативы и создавали товарно-сырьевые биржи, через которые из страны начало полноводной рекой утекать все, включая ум, честь и совесть. Германскому фашизму, в свое время четыре года грабившему Советский Союз, подобный размах и не снился. Это, впрочем, и понятно: "гансы" дошли только до Волги, дальше их не пустили. Спустя полвека после войны, страна с успехом начала выполнять и перевыполнять печально знаменитый план "Ост" собственными силами, превратив в груды развалин экономику, культуру, медицину и пр. И никаких "нюрнбергских процессов", никаких "военных преступников" - это ж наша страна, что хотим с ней, то и делаем. В первый раз что ли?..

Криминальный мир, дабы не отстать от модных в свете тенденций, тоже потянулся к перестройке: в основном, руками и, в частности, к тем самым кооперативам и товарно-сырьевым биржам.

Силовые структуры все чаще стали привлекать в качестве главных действующих лиц в хорошо известной в народе забавы под названием "пятый угол". Наземь пока не свалили, по голове ногами не пинали, но тычки со всех сторон сыпались ощутимые.

С отрогов далеких гор возвращалось седые мальчики. Они с удивлением узнавали, что никто их, собственно, в горы и не посылал. Зато на бескрайних равнинах родной страны их могут послать настолько далеко, насколько "велик и могуч русский язык". И мальчики впервые задумались, потому как до этого их учили не думать, а выполнять приказы, выходящие иной раз вообще за рамки здравого смысла. Задумчивые глаза мальчиков отчего-то не насторожили страну; не до того ей было - она примеряла одежды гласности.

Народ нежданно-негаданно обнаружил, что на самом деле их Родина-мать "империя зла", а правили ими сплошь сифилитики, параноики и маразматики. Партия и правительство, за неимением хлеба, попытались развлечь народ зрелищами. Результат превзошел все ожидания. Зрелища поглощались с куда большим аппетитом, нежели хлеб. Правда, в тот момент народ не предполагал, какую заработает "язву" и какая "диета" предстоит ему в будущем.

Гласность плавно перетекала в покаяние: за расстрел царской семьи, ГУЛАГ, сговор с Гитлером, гонку вооружений и прочие ужасы. При этом "скромно" замалчивалось, как в разные годы, французы, например, тоже не слишком церемонились со своими царствующими особами, не говоря уже о династических трагедиях в чопорной и высоконравственной Англии, которая, к слову, наплевав на родственные чувства, отказала в убежище последнему русскому царю и его семье. Благонравная Европа, когда припекло, скоропостижно сдала тому же Гитлеру Австрию, Чехословакию и всю Скандинавию. Игра тогда такая была: кто кого раньше сдаст, чтобы попозже от вермахта по собственной голове получить. Но играли напрасно - получили все и мало никому не показалось. И если бы не "империя зла", получали бы и дальше. Восточная Европа, например, не была бы "оккупирована" Советским Союзом, а обрела бы истинную свободу... через трубы крематориев. Однако, всех перещеголяли Штаты - те самые Соединенные, той самой Америки! После Перл-Харбора не только загнали всех проживавших на своей территории японцев в чудовищные концлагеря, но и в "демократическом", должно быть, угаре шарахнули в 45-ом атомными бомбами по Хиросиме и Нагасаки, убив при этом гражданского населения больше, чем погибло американских солдат за всю Вторую мировую войну. К слову, погибло бы их еще меньше, если бы под "атомную разборку" не попал лагерь американских военнопленных в Хиросиме, о чем Трумэн накануне был прекрасно осведомлен. За "атомное дефиле" перед Советским Союзом Америка заплатила жизнями восьмисот своих военнопленных. И никто с горя пеплом не обсыпался...

Голосила и каялась перед всем миром только наша Родина-мать. Каялась и кланялась. Чем закончилось - известно. Иван Сусанин к тому времени умер и просто некому оказалось повторить его подвиг - завести трех "богатырей" подальше в лес. Или в чащу. Или в пущу.

... В Белоярске, естественно, пока "финиты" общегосударственной комедии, с переходом ее в трагедию не ощущалось. Город располагался в одинаковом удалении и от Бога, и от нового "царя", а потому местных "кормчих" волновали события, происходящие в "собственной кухне".

На заимках, окруженных сосновыми и лиственнично-сосновыми лесами, де от забот о своем народе отдыхали умаявшиеся "слуги", в эти дни живо обсуждались обстоятельства убийства известного в городе и области "вора в законе" Свиридова Евгения Ивановича, по кличке "Горыныч". Разговоры и слухи велись, в основном, относительно загадочно изчезнувшего "дипломата" с пятьюстами тысячами долларов. Знающих людей поражала, правда, не столько сама сумма - Забайкалье, Сибирь и не такое видели! - сколько то обстоятельство, что о ней стало известно, практически, всем. В том числе и тем, кто каждый день упирался взглядом в пустые прилавки магазинов.

На одной из таких заимок, уютно расположившись в креслах, стоящих возле щедро и богато накрытого стола, сидели двое: Багров Михаил Спиридонович, один из замов начальника горуправления внутренних дел и Родионов Борис Николаевич.

Возраст их приближался к отметке шестидесяти лет. Оба были высокого роста, плотного телосложения, с чуть наметившейся грузностью и оплывшестью в чертах лица и фигурах. У обоих - седые, начавшие редеть волосы, но тщательно и аккуратно постриженные. У них было много общего и много различий. Но роднило - выражение глаз: такое встречается у людей, которым судьба определила роль "второго плана" - вечный "№2". Кто-то довольствуется и этим - то ли в силу собственной лени, то ли благодаря обретенной с годами мудрости.

Им же хотелось быть первыми. Очень хотелось! Вся их жизнь, от пионерского горна до соотвествующего места в президиуме, была подчинена этой цели-наркотику. С годами они стали ее рабами, заключив сделку и отдав душу.

Цель перекроила характеры и привычки, изменила сущность натуры и намертво, как тавро, впечаталась в выражение глаз. Они могли по-разному проявлять свои эмоции, но в глазах всегда присутствовала эта едва, но, все-таки, различимая готовность к прыжку; терпеливое, потаенное ожидание момента; способность переступить через многое, если не все, чтобы в час "Х" успеть занять временно пустующий пьедестал.

У людей "второго плана", как правило, немало достоинств: они испольнительны, работоспособны, ответственны... Но к ним никогда не следует поворачиваться спиной. Бьют они насмерть, с тщательно выверенным, холодным расчетом, где нет места сомнению, состраданию и уж, тем более, благодарности. И вовсе не оттого, что от рождения коварны, жестоки, циничны и хитры. Просто первоначальное желание быть первым и вполне искреннее убеждение творить во благо всех, за долгие годы ожидания гипертрофировалось и трансформировалось в глухую, злобную зависть - ко всем и вся. Неудовлетворенное, здоровое тщеславие молодости, при отсутствии путей его реализации, оставляет на психике некоторых людей безобразные рубцы, на которых затем ядовитыми сорняками прорастают семена мести и ненависти.

Возраст был главным врагом Родионова и Багрова. Этот страшный век вымел по сусекам их судеб все жизненные ресурсы. Времени не оставалось. Почти. Кто-то смиряется и отступает, кто-то идет ва-банк. Риск, конечно, благородное дело, но как многие потом умирают, захлебнувшись шампанским.

- ... Знатная у тебя настойка, - заметил Багров, с удовольствием пригубив напиток. - Василий делает?

Родионов кивнул:

- Хорошо здесь, Миша. Давно ты у меня не был. Давай как-нибудь в баньке попаримся, поохотимся.

Багров досадливо поморщился:

- У меня, Боря, теперь другая охота. Будь он недаден, этот "дипломат"! - воскликнул в сердцах.

- Да, доигрался Женька. Помянем, что ли? Друг детства, как никак, предложил Борис Николаевич.

Не чокаясь, с хмурыми лицами, выпили. Помолчали.

- Закрутит же жизнь иной раз, - покачал головой Родионов. - Башковитый был мужик, а пошел по кривой дрожке и сгинул. Кто бы мог подумать? В одном дворе росли. У него семья образованная, интеллигентная, а наши - голь беспарточная, из работяг. В результате, где он и кто мы.

- Ты сильно-то по нему не скорби, - недовольно возразил Михаил Спиридонович. - У Женьки власти и денег побольше нашего было. Еще неизвестно, кто в области первым был - он или Тишин.

- Да брось, Миша, - кисло улыбнулся Родионов. - Деньги и власть были, а перспектива?

- И перспектива была, - не согласился Багров. - Время, посмотри, какое наступает. Кто наверх лезет? Раньше они все у меня вот тут сидели! - Михаил Спиридонович сжал пальцы в увесистый кулак. - Пикнуть не смели. А теперь, как клопы в бараках, повылазили из щелей перестройки. Молодые да ранние! презрительно скривился он, со смаком надкусывая добрую половину бутерброда с мясным балыком. Прожевав, зло добавил: - Слишком много вольностей дали, вот что я тебе скажу. Мне сколько лет отпахать пришлось, чтоб такой бутерброд на столе иметь, а нынешнее соплячье в двадцать лет уже по ресторанам за обе щеки их уплетает.

Родионов с интересом взглянул на собеседника.

- Миша, - осторожно начал он, - может, есть смысл о себе подумать? Хватит на идею работать. Да и не та она уже. Не железо, не сталь - один кисель.

- На пенсии, думаешь, лучше будет? - тоскливо произнес Михаил Спиридонович.

- Смотря как обеспечишь себя, - резонно возразил Борис Николаевич.

- Темнишь, ты, что-то, Боря. Чувствую я, не на настойку Ерофееву ты меня пригласил и, тем более, не Женьку Свиридова поминать. Колись давай, усмехнулся, прищурившись, Багров.

- Может, еще? По маленькой? - улыбнулся Родионов. - Выпьем за нас, Миша, за вторых, на которых все и держится в этой стране.

После того, как выпили, Родионов испытывающе глянул на Багрова.

- Миша, - начал вкрадчиво, - я тебе расскажу кое о чем, только, пожалйуста, отнесись спокойно. Не шуми и не ерепенься. - Борис Николаевич поудобнее устроился в кресле. Не торопясь, закурил, с наслаждением затянулся и, выпустив тонкую струйку ароматного дыма, продолжил: - Я встречался в день смерти со Свиридовым. - Увидев, как у Багрова удивленно вытянулось лицо, предостерегающим жестом остановил: - Вопросы пока при себе оставь. Об этой встрече ни одна душа живая не знала. Вообщем, попросил меня Женя до поры сохранить кое что... Сказал, охота за ним началась и если случится что, пусть эта вещь государству останется. Я, конечно, удивился, но распрашивать не стал. А после смерти его... - Родионов не выдержал устремленный на него проницательный взгляд Багрова и отвел глаза. - ... После смерти посмотрел. - Борис Николаевич сделал многозначительную паузу и выдал на одном дыхании: - А передал он мне, Миша, дневник атамана Семенова. И цену тетрадочкам назвал...

Михаил Спиридонович откинулся на спинку кресла и шумно выдохнул, ошелемленно глядя на Родионова:

- Борис, ты хоть понимаешь, что сейчас рассказал?!!

- Миша, цена этого дневника... 500 миллионов долларов, - в волнении, шепотом проговорил Борис Николаевич.

- Ты хочешь сказать, что в них...

- Да, Миша, да! - перебил его Родионов. - Точное описание места. Женька говорил, будто сам выезжал и проверял. Аппаратуру где-то японскую достал, страшно дорогую. Уверял, ошибки быть не может - есть металл и в немерянных количествах.

- Там после войны солдаты все пропахали с миноискателями, недоверчиво проговорил Михаил Спиридонович.

Родионов усмехнулся:

- Семенов всех вокруг пальца обвел.

- Кто еще знает о дневнике? - быстро спросил Багров.

Оставив его вопрос без ответа, Борис Николаевич задал встречный:

- Миша, как ты думаешь, почему Семенова, взяв в плен осенью сорок пятого, расстреляли только в сорок шестом? - И сам же ответил: - Выбивали из него эту захоронку!

- А, может, нет там ничего? - засомневался Багров.

- Ты хочешь сказать, из-под Белоярска незаметно вывезли 50 тонн золота?

- Как из-под Белоярска?! - Михаил Спиридонович даже привстал от удивления.

Родионов понял, что проговорился раньше времени, но отступать было поздно.

- Потому, Миша, что клад свой Григорий Михайлович Семенов не в Даурской степи захоронил, а под Белоярском, в Черном яру.

- Вот это новость! - не удержался от восклицания Багров. - Подожди, он нахмурился, - в Черном яру? Там же после войны какая-то секретная лаборатория была. Ее потом уничтожили. Местные до сих пор его в тайге стороной за десять километров обходят.

- Да не было никакой лаборатории, Миша! Специально слухи распускали, убежденно проговорил Родионов. - Там золото, Миша, там!

Он в возбуждении наполнил стопки. Махом опрокинул свою, жестом предлагая гостю присоединиться. Глаза его лихорадочно блестели, руки слегка подрагивали. Не закусывая, он вновь закурил. Глубоко затянувшись, заметил:

- Может, из энкавэдистов кто и знал, так поумирали или забыли. Или заставили забыть. В то время в органах серьезные мастера работали... по отбитию памяти, - произнес он веско.

- Забыть о 50 тоннах золота?! Ты сам-то веришь, что говоришь? - Багров неожиданно осекся. - Борис, опоздал ты. К "делу Свиридова" КГБ подключили.

- Когда? - упавшим голосом спросил Родионов.

- Дня два назад. Брось, Борис! С "конторой" тягаться - себе дороже. И потом, если они знали, где золото, почему не вывезли? А вообще, зря, ты, молчал до сих пор. Не по зубам тебе этот клад.

- Почему только мне? - встрепенулся тот. - А ты? Или сдать меня решил? - он недобро прищурился. - Пойми, Миша, такое раз в жизни выпадает!

- Давай обмозгуем, что и как. Официально оформим, - осторожно, но настойчиво произнес Багров. - Одна четвертая - твоя по закону. И необязательно говорить, как дневник к тебе попал. Придумаем что-нибудь...

- Миша, опомнись! - сорвавшись на фальцет, заверещал Родионов. - Ты сам говоришь: к бардаку катимся. Всю жизнь, как медведи, в тайге просидели. Первым своим задницы подтирали и в рот заглядывали. Ты, что, не видишь, партия по швам трещит, а не будет партии - весь Союз развалится к чертовой матери! В Москве давно избушки к Западу передом поразворачивались. Это значит, к нам, сам понимаешь, чем... Москва испокон века сутенершей для Сибири была и под чужаков ее подкладывала, чтоб свою невинность соблюсти. Вспомни сорок первый год. Немцы под Москвой стояли и вошли бы в нее, будь уверен, если бы не дивизии сибирские! И сейчас тоже самое. Ты кому это золото оставить хочешь? Думаешь, народу что-то перепадет?

- Будто ты о народе беспокоишься, - ехидно ввернул Багров.

- Миша, с такими деньжищами можно здесь, в Забайкалье, свое государство иметь. Была же у нас своя, Дальневосточная Республика! Да мы любую Швейцарию и Лихтенштейн за пояс заткнем!

- Борис, думай, что говоришь! - укоротил его Багров.

- Надоело думать, Миша! - разозлился Борис Николаевич. - И думы эти на блюдечке первым приносить, чтоб они их за свои выдавали. Оглянись кругом, Сибирь - богатейший край, а народ скоро с голодухи пухнуть начнет.

Михаил Спиридонович невольно бросил взгляд на уставленный явствами и напитками стол. Потянулся к хрустальному графину, наполнил стопки. Молча поднял свою и посмотрел на свет огня в камине. На пальцы упали кроваво-красные блики.

- Это ведь часть золотого запаса Российской империи, - проговорил задумчиво и в упор взглянул на Родионова: - А ты знаешь, Боря, сколько крови на нем? В том числе и... Женьки Свиридова. - Он вздохнул: - Как ты думаешь, почему он к тебе пришел? Оставил бы корешам своим... Может, он вообще этот дневник забирать не собирался? Что-то здесь не так, Борис. Не сходится...

Он продолжал вертеть в руках стопку, слегка ее покачивая и рассматривая. Родионов бросил на него настороженный взгляд, в котором на мгновение промелькнули смятение и страх.

- Да трус он, твой Свиридов! - дрожащим голосом выпалил Борис Николаевич. - При всей башковитости, ума не хватило бы, по-государственному, золотом распорядиться. Понял, что не по силам вес взял, вот и пришел.

- Ну хорошо, - примирительно сказал Багров, - допустиим, есть золото. Ты, что же, сам его копать собрался?

- Найдем надежных людей, - убежденно проговорил Родионов.

Михаил Спиридонович с сочувствием посмотрел на него:

- Борис, там, где речь заходит о тоннах золота, надежных людей не бывает.

- Есть у меня связи в округе, - не сдавался тот. - Военные помогут. Взвод солдат выделят, те и знать не будут - что и как.

- Военные, взвод солдат... - фыркнул Багров. - Они помогут! К стенке тебя поставить и девять грамм в башку влепить!

- Не говори глупостей! - взвился Борис Николаевич. - Заплатим...

- Ага, по слитку каждому.

Родионов порывисто встал и, ничего не объясняя, вышел. Багров проводил его недоуменным взглядом. Спустя минут десять, Борис Николаевич вернулся и бросил на колени Багрову четыре ветхих тетрадки.

- На, возьми! - на лице его читался вызов. - Составляй акт изъятия и требуй у прокурора ордер на мой арест. - И ехидно добавил: - Может, наградят... лампасами на штаны.

Тот снисходительно улыбнулся:

- Присядь, Боря. - Багров достал платок и осторожно захватил им тетради. Стараясь не уронить, поднялся и положил их на каминную полку. Пусть полежат, отдохнут от людских страстей.

Родионов, насупившись, налил в большой фужер водки, залпом выпил и, сев в кресло, вальяжно откинулся на спинку. С минуту они пристально изучали друг друга.

- Знаешь, мне сейчас на память случай один пришел, - прервав дуэль взглядов, медленно начал Михаил Спиридонович. - Вспомнил, как ты Женьку кирпичем по черепушке саданул. Его всегда атаманом выбирали, когда в "казаки-разбойники" играли, а ты ему завидовал и однажды...

Лицо Родионова стало восковым, с мертвенно-бледными, застывшими чертами. Он весь подобрался, как кобра перед атакой. Сев напряженно и прямо, уставился на гостя немигающим, нечеловечеким взглядом холодной и опасной рептилии. Багров почувствовал, как спину прочертили зигзаги молний, нестерпимо острых и ледяных. Он попытался взять себя в руки. Натянуто рассмеявшись, махнул рукой:

- Ладно, не обращай внимания. - В его голосе послышалась едва уловимая фальшь, когда он бодро поинтересовался: - Ты мне вот что скажи - "дипломат" куда дел? Улика, - добавил многозначительно.

- Нет никакого "дипломата", Миша, - нагло улыбнулся Родионов. - И не было никогда. А тетрадочки эти я вообще на свалке нашел, когда рухлядь старую вывозил. Смотрю, вроде, почерк старинный, дай, думаю, поинтересуюсь. Узнаю, как прежде людишки жили: о чем думали, во что верили, кого любили, заботы какие были.

Борис Николаевич снова предстал в роли доброго, гостеприимного, великодушного хозяина. От былого смятения, тем более, угрозы не осталось и следа.

- Вот-вот, - подыграл ему Багров, - это уже ближе... к Дальневосточной Республике.

- Миша, - Борис Николаевич растянул губы в ласковой, сладкой улыбке, истинный смысл которой не понятен мог быть лишь для идиота, - я тебя не тороплю. Подумай, помечтай. Может, приснится что хорошее. - Он поднялся: А сейчас идем наверх, мне кассету достали - там та-а-ако-о-ое... Давай расслабимся.

Багров с готовностью его поддержал.

Когда по прошествии двух часов они вернулись, тетрадей на каминной полке уже на было. Михаил Спиридонович вопросительно посмотрел на Родионова и вновь ощутил давешний холод - на него в упор смотрели глаза человека, готового на все.

"Вот такие же у него глаза были, когда он Женьку по голове кирпичом огрел", - подумал про себя Багров и невольно передернул плечами.

- Что-то не так, Миша? - заботливо, с сочувствием спросил Родионов.

Михаил Спиридонович только усмехнулся в ответ и понимающе покачал головой.

- Все в порядке, Борис. А кино, действительно, еще то... Очень интересное кино! - добавил со значением, вкладывая двоякий смысл.

- Так что, на выходные поохотимся?

- Почему бы и нет?

Они вновь вернулись к столу, с жадностью набросившись на еду и напитки. Начался обычный мужской треп: кто, где, с кем... Когда темы себя исчерпали, Багров и Родионов расстались - внешне тепло и радушно, как два закадычных, старых приятеля, проведших незабываемые часы в обществе друг друга. Напоследок, уверяя каждый в своей искренности и надежности, договорились в предстоящие выходные "обязательно расслабиться".

Проводив Багрова, Борис Николаевич вернулся от ворот, но в дом не пошел, а направился к расположенному в глубине засаженного соснами парка небольшому флигелю, в котором обитал садовник, повар и сторож заимки, - все в одном лице.

Флигель состоял из маленькой веранды, кухни, ванной и двух комнат. Рывком распахнув дверь, Родионов пересек полутемную веранду и невольно зажмурился, пройдя в кухню. Плотно прикрыв за собой дверь, подошел к столу, за которым сидел плотный, седой мужчина чуть выше среднего роста. На открытом, широкоскулом лице поражали глаза - почти бесцветные, странного, водянисто-зеленого оттенка. Взгляд этих глаз притягивал и отпугивал одновременно. Казалось, они лишены жизни, но в тоже время в них присутствовала магнетическая сила, способная подчинять и ломать чужую волю.

- Уехал, - устало произнес Борис Николаевич, по-хозяйски присаживаясь к столу, накрытому клеенкой с расставленными на нем настоящим старинным тульским самоваром, чашкой чая, вазочками с вареньем и дешевыми конфетами, нарезанным на толстые дольки лимоном. - Сделай-ка, Василий, и мне чайку, попросил капризным тоном Родионов, небрежно закидывая ногу на ногу.

- Может, покрепче чего, Борис Николаевич?

Тот сделал отрицательный жест, махнув холеной рукой, с ухоженными ногтями.

- Покрепче мы уже с Багровым приняли. Башка трещит! Не пошла сегодня твоя настойка... Нелегкий был разговор у меня с Мишей. - Он принял из рук Василия тонкий стакан в потемневшем серебряном подстакане. Не поблагодарив, шумно отхлебнул и тяжелым взглядом уставился на работника: - Придется нам с тобой, Василий, расширить сферу деятельности.

Тот спокойно выдержал его взгляд и пожал плечами:

- Раз надо - сделаем.

Родионов отхлебнул еще пару глотков, отставил стакан и достал из кармана пиджака сложенный вчетверо листок бумаги. Кинув на стол, презрительно скривил губы и с неожиданной яростью, изменившись в лице, произнес:

- Вот, полюбуйся! Они нам условия диктовать решили!

Василий молча взял листок, развернул и, склонив голову набок, принялся читать. Ознакомившись, поднял голову и посмотрел на Родионова своими страшными, как провал трясины, глазами:

- Наследнички, значит, объявились. Ничего, Борис Николаевич, мы им быстро руки укоротим. Я их законы хорошо знаю. Есть у нас теперь рычажок баба свиридовская и выкормыш его. И Франка я знаю: не попрет против такого рычажка. Он из воров старой закалки, Горынычу жизнью обязан. Станет рыпаться, на короткий поводок посадим. А бабу с мальчишкой я упрячу, будьте спокойны.

Родионов приободрился и уже спокойно проговорил:

- Я надеюсь на тебя, Василий. - Он вновь потянулся к стакану с чаем, но рука его на полпути замерла: - Но откуда узнали?! Женька, тварь, сказал, что ни одна живая душа не в курсе...

- Нашли кому верить, - усмехнулся Василий. - Не мог он один такое дело провернуть. Фраеров опасно было брать. Скорее всего, они втроем - Свиридов, Франк и Мухин туда ездили. - Он растянул губы в довольной ядовитой улыбке: - Один точно отъездился.

Родионову стало жутко сидеть рядом с этим человеком. Он поспешно встал и, не протягивая руки, заторопился, стараясь, однако, не выказывать своих чувств.

- Ну все, Василий, я тебе задание дал, выполняй, покровительственно-бодрым голосом заметил Борис Николаевич. - Надо торопиться: Михаил сказал, к этому делу "контору" подключили. Не дай Бог, кагэбэшники пронюхают, с носом останемся. И хорошо, если только с носом. Эти твари могут "глубоко бурить" - не с цацками атамана, а в чем мать родила драпать придется. Благо, Китай рядом. У меня там есть, где и у кого отсидеться. Зараннее берлогу подготовил... - Родионов осекся, заметив интерес в глазах Василия и скомканно, почти в панике, закончил: - Ладно, может, пронесет. Давай, готовь машину, поздно. Я сейчас соберусь, а ты жди меня у крыльца.

Он уже взялся за ручку двери, намереваясь поскорее покинуть флигель и с ужасом представляя себе обратный путь в обществе этого человека, когда услышал за спиной равнодушным тоном заданный вопрос:

- Борис Николаевич, как же Михаил Спиридонович к нашей идее отнесся? Он - с нами?

- С нами, с нами, Василий, - заверил его Родионов. - Куда он денется? - полуобернувшись, фальшиво и натянуто рассмеялся Родионов. - Василий, ты вот что... Я думаю, рисковать не стоит: отправляй Франка и Мухина на свидание кое с кем, - он, по-крысиному, оскалился. - Давно пора им воссоединиться.

Выйдя из флигеля, он глубоко несколько раз вздохнул. Постоял на крыльце, глядя в ясное, звездное небо.

" С кем дело иметь приходится! - подумал и крепко, грязно выругался про себя. - Сделаем дело, эту тварь первой убирать надо, иначе... - У него задрожали колени при мысли, что может сделать с ним Василий, когда у них в руках окажется золото атамана Семенова. - А кто убирать будет? - задал Родионов себе вопрос-дилемму, подходя к дому. - Впрочем, над этим пусть Мишка голову ломает. Я свой груз греха уже взял. Да, не мешало бы еще кое-кого к нам привязать. В жизни всякое случается. Провалим дело, кто вытаскивать будет? Пора вояк подключать. А там видно будет - штаты никогда "сократить" не поздно"

Глядя на закрывшуюся за хозяином дверь, Василий несколько минут сидел в задумчивости.

"Рыло, сплошное свиное рыло, хоть и в дорогом, модном пиджаке. В Китай намылился, - мысленно усмехнулся Василий. - Да кто ж тебя пустит! В Поднебесную много дорог ведет, в их числе, и через... тот свет. Не чета этому холую люди хаживали и тем дорожку перешли. "Контора" - это серьезно, а Малышев - еще тот волкодав. Он за это золото горло перегрызет. Старой закалки чекист. Таких танком утюжь, все-равно, орать будут: "За Родину! За Сталина!" Знаем, проходили... А, может, стукнуть в "контору"? - пришла на ум шальная мысль, но он тут же ее отбросил. - И что, с явкой прийти? А дальше - зона? Хотя... Горыныча вполне на золото обменять можно. Наверняка спишут. Только с чем останусь? Нет в этой гребанной стране справедливости, не было никогда и не будет! - Он до хруста сжал челюсти, лицо его окаменело. Василий почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы давней, непроходящей обиды, а душу заметает шершавой, колючей метелью слепой мести и ненависти. - Не дождетесь, скоты! Всех переживу! Вы еще узнаете Ваську Молохова! Таким узнаете, что и дети, и внуки ваши по ночам кричать и в постель мочиться будут!"

Он сжал кулаки, не заметив, как в руке оказался оставленный Родионовым листок. Бумага, хрустнув, полностью исчезла в кулаке, лишь маленькие уголки торчали меж стиснутых, побелевших пальцев. В этот час во флигеле, окруженном великолепной, девственной природой, на столе, накрытом к мирной, домашней трапезе, и мощные кулаки, и сам зловещий текст на бумаге казались воплощением абсолютного зла, рожденного под сенью мира, изначально прекрасного и гармоничного, но с роковым упорством попираемого человеком, стремящимся превратить его в нескончаемую трагедию, где главные роли из века в век играют Золото и Смерть...

Глава восьмая

Анастасия Филипповна, подняв воротник роскошной шубы, осторожно сошла по ступенькам драмтеатра и огляделась. Ни Юры, ни машины, конечно же, не было. И быть не могло. Так как концерт закончился на полчаса часа раньше. Приехавших в город музыкантов, к сожалению, не миновала эпидемия гриппа. Но, несмотря на сокращенную программу выступлений, Родионова до сих пор ощущала себя пребывающей в ином мире, среди волнующих звуков и образов.

После откровенного разговора с дочерью, она решила остаться дома и никуда не ходить, но Наталья настояла, сказав, что вечер тоже хочет провести вне дома.

"Нам обоим нужна передышка, мамочка, - вспомнились ей сочувствующие глаза дочери. - Я приглашена в молодежное кафе, а ты сходи на концерт. А завтра, когда этот урод уедет на работу, мы целый день будем вместе. Я попрошу Лиду, она подменит меня в архиве. Тем более, я за нее два дня уже отработала."

Анастасия Филипповна еще раз оглядела быстро пустующую театральную площадь: кто-то уезжал на такси, за кем-то предусмотрительно заехали на машинах родственники или друзья, некоторые спешили на расположенную невдалеке автобусную остановку. Она, улыбаясь, вежливо отклоняла предложения знакомых подвезти ее. Ей захотелось просто пройти пешком несколько остановок, подышать свежим воздухом, посмотреть на ночной город. Она понимала, что обманывает себя, стараясь найти предлог, чтобы попозже вернуться домой. Сегодняшняя сцена еще стояла перед глазами и ее невозможно было изгнать из подсознания. Даже концерт, подаривший божественное наслаждение, оказался не в силах растворить этот черный, с запахом и цветом дегтя, тяжелый, неприятный осадок на душе. Она вынуждена была признать: Родионов стал ей настолько отвратителен и омерзителен, что находиться с ним под одной крышей, в одном доме, терпеть его присутствие, - становится невыносимо...

Занятая своими мыслями, она не заметила, как рядом мягко затормозила машина и вздрогнула, услышав сбоку приятный, с легким акцентом, мужской голос:

- Вы не боитесь одна гулять в такую пору по ночному городу?

Анастасия Филипповна резко повернулась, краем глаза успев охватить совершенно пустую улицу и оставшуюся позади театральную площадь, к этому моменту уже абсолютно безлюдную.

"Накаркал, стервец, - мысленно констатировала она, помянув Родионова. И с неожиданно пришедшими спокойствием и равнодушием подумала: - Интересно, только шубу снимут или еще подзатыльников надают?"

Видимо, ее мысли столь откровенно отразились на лице, что вышедший из машины мужчина от души рассмеялся. Они с интересом несколько секунд изучали друг друга. В его глазах полыхали озорные, дьявольские огоньки. И она, не отдавая себе отчета, повинуясь какому-то странному порыву, вдруг сказала, глядя ему прямо в глаза:

- В такую пору по ночному городу, конечно, гулять лучше вдвоем, но, порой, вторая половина настолько отвратительна, что одиночество воспринимаешь, как рай.

Даже если бы рядом разорвалась бомба, она не произвела бы столь ошеломляющее впечатление на незнакомца, как обращенные к нему ее откровенные слова. Он молча смотрел на нее, пребывая в крайнем изумлении. Все, что ему удалось узнать об этой женщине, совершенно не вписывалось в рамки ее теперешнего поведения. Наконец, справившись с эмоциями, он проговорил:

- Иногда стоит рискнуть, порвав с прошлым и попытаться начать все сначала.

- Я обязательно последую вашему совету. Дело за малым: где найти ориентир, от которого начать считать сначала.

" Боже мой! - с ужасом слушала она собственные слова. - Предлагаю себя, как последняя проститутка. - Но вдруг с удовлетворением подумала: Жаль, не видит и не слышит меня Родионов. Его бы инфаркт хватил!"

Она с откровенным вызовом взглянула на незнакомца. Он несколько смутился, но тотчас быстро обошел машину и призывно открыл дверцу. Улыбаясь, застыл выжидающе и проговорил:

- Вы еще не рискнули.

- Это вам так кажется, - усмехнулась она, садясь в машину.

"Ни черта себе оторва!" - мысленно, с изрядной долей восхищения, подумал мужчина.

"Ну и рога у тебя, Родионов, вырастут сегодня ночью! Над камином места не хватит!" - с мстительным злорадством подумала женщина.

Машина, сорвавшись с места, сверкающим фантомом рассекла ночь. Вырулив на широкий, как глиссада, проспект, с жадностью набросилась на покорно раскинувшуюся дорогу.

Они долго ехали молча. Мужчина временами бросал мимолетные взгляды на сидящую рядом женщину, отмечая характерные черты лица. Он, словно художник, пытался срисовать и запечатлеть на холсте памяти ее античный профиль, высокие скулы, чувственный рот, длинные пушистые ресницы, тяжелую копну волос, уложенных незатейливо, но оттого придающих ее облику еще более царственную и гордую осанку.

"Бог ты мой, - думал мужчина, - откуда здесь, в забайкальской глуши, взялись эти княжеские черты лица? Отец - генерал, мать - домохозяйка. А единственная дочь Анастасия, словно сошла со старинных полотен. Внешне спокойная, холодная и недоступная... или не нашлось никого, кто смог бы взломать этот слой льда..."

"Бог ты мой, - думала женщина, - сколько лет потрачено на то, чтобы не жить, а соответствовать! Сначала - положению отца, потом - мужа. И как хотелось когда-нибудь, хоть на час вырваться из замкнутого круга условностей, общественных приличий, внешнего благополучия и счастья, этого тонкого, по сути, слоя льда, под которым стремительно несется бурная река лжи, пороков, низменных страстей, прилюдного, льстивого обожания и тайной, всепожирающей зависти и ненависти. Наконец, вырвалась... Довольна? Да! Да! Да! Затра пусть хоть весь город лопнет от слухов и сплетен. Но это будет завтра. А сегодняшнюю ночь я никому не отдам, она - моя, яблоко моего греха. Я съем ее всю, утону в ее соке, захлебнусь и... умру. Умру счастливая. Это потом придет черед сомнениям, раскаянию и разочарованиям. Но до рассвета еще целая ночь. Моя ночь!"

Наблюдая за сидящим рядом мужчиной, женщина почувствовала лихорадочное возбуждение. Ей стало жарко и она распахнула полы шубы. Было нечто манящее и притягательное в том, как он вел машину: как на лоно-руль ложились его сильные руки; как уверенно он сжимал рычаг переключения скоростей, казавшийся ей древним фаллическим символом; даже в том, как он сидел и смотрел на дорогу, было что-то волнующее и эротическое.

Женщина протянула руку и осторожно положила на колено мужчине. Почувствовав, как он вздрогнул, медленно повернула к нему лицо. Он плавно сбросил скорость, затем, круто повернув руль, въехал в первый попавшийся на дороге темный переулок. Машина остановилась, двигатель смолк, фары погасли. На них обрушилась непроницаемая тьма и звенящая тишина.

Мужчина нашел руку женщины и слегка ее сжал. Она не шелохнулась, но он уловил слабый не то стон, не то вздох. До сих пор не было сказано ни слова. Но оба чувствовали, что между ними идет безмолвный, на неведомом еще людям уровне, диалог. Они догадывались или знали: такой уровень существует, но впервые поднявшись на него, ощутили себя очарованными странниками заблудившимися, но не отчаявшимися. Эти двое поняли: нынешняя ночь нежданный дар небес. Кто-то, более всесильный и мудрый, чем человек, решил в последний момент спрямить их извилистые, убогие, с опасными поворотами, дороги, подняв невидимый занавес, за которым не существовало ни границ, ни государств, ни вождей и их поданных, не было ни бедных, ни богатых, ни войн, ни болезней. Только - бесконечность мироздания и две летящие навстречу друг другу души - Мужчины и Женщины...

Соболиный мех прятно согревал и ласкал кожу. Он приподнялся на локте и заметил, как из глаз женщины, прикрытых густыми ресницами, сбегают слезы, оставляя на скулах мокрые, блестящие дорожки и исчезая в завитках и прядях рассыпавшихся волос. Она почувствовала, что он смотрит на нее и открыла глаза. В них плескалось озеро нежности и благодарности.

- Как тебя зовут? - спросила она, улыбаясь.

- Немо. Кажется, так звали человека, который хотел сохранить за собой маленький островок тайны, - ответил он, внутренне напрягаясь.

Женщина счастливо рассмеялась.

- Что-то не так? - спросил он обескураженно.

- Капитан Немо, - повторила она, словно пробовала его имя на вкус. Тот самый... Вот уж не думала. Ты... специально ждал меня?

- Да, - ответил он, судорожно сглотнув и откидываясь на спину.

- Родионов знал, что ты появишься на горизонте. Он был слишком заботлив сегодня, настаивая, чтобы меня из театра забрал его личный водитель. Он что-то тебе должен? - голос ее был спокойным. Слишком спокойным.

Он понял ее состояние и еще понял, что этой женщине нельзя лгать никогда и ни при каких обстоятельствах. Этот человек редко обременял себя общепринятой среди людей моралью и нравственными критериями. Его жизнь, потомка сосланных некогда в Сибирь прибалтийских немцев, изначально, с самого рождения, отторгала и мораль, и нравственные устои общества, которое молча и трусливо созерцало трагедию "маленьких народов", делая вид, что ничего страшного, в сущности, не происходит и ничего постыдного и ужасного нет в том, как "маленькие народы" государство использует в качестве разменной монеты и в зависимости от большой или малой нужды.

Но теперь, рядом с женщиной, которая буквально взорвала его душу, он не мог позволить себе поступить, как обычно. Эта женщина, которой в его планах предстояло сыграть роль "козырной дамы", всего за несколько часов стала родной и близкой. Мужчина пытался уверить себя, что так не бывает и виной всему - лишь возникшая между ними страсть, мимолетное сходство сильных, неукротимых и, в то же время, глубоко одиноких и страдающих натур. Но, в тоже время, понимал, что не прав, ибо с того момента, как она села в его машину, уже знал: эту женщину у него отнимет только смерть.

- Что он тебе должен? - повторила она свой вопрос.

- Почему ты решила, что дело в нем? - спросил он, стараясь оттянуть момент главной истины.

- Только не говори, будто был тайно и безнадежно в меня влюблен и, наконец, решил познакомиться, - засмеялась она.

- Он взял вещь, которая ему не принадлежит.

- И ты решил обменять ее на меня, - скорее, утвердительно заметила она. - Могу я узнать ее цену?

- Да, - его голос поразил ее своим отчаянием.

Она приподнялась и удивленно взглянула на него.

- 500 миллионов долларов, - он смотрел ей прямо в глаза.

Она наклонилась и, с нежностью поцеловав в губы, прошептала:

- А, знаешь, я ни о чем не жалею. Не каждый день женщине говорят, что она имеет такую цену.

- Настя, - он впервые назвал ее по имени, - ты стоишь большего. Но... у тебя со мной нет будущего.

Она оценила его фразу:

- Ты сказал " у меня с тобой". Почему - не у нас?

- У меня слишком "богатая" биография даже для этих мест. Я не могу предложить тебе быть любовницей, а ты никогда не сможешь стать моей женой.

- Одна из моих далеких прабабушек когда-то блистала в салонах Санкт-Петербурга, а потом в одночасье стала женой каторжанина. Это случилось 14 декабря 1825 года. Так что я лишь продолжу семейные традиции.

- Это разные вещи, - он покачал головой и повторил: - У нас нет будущего.

- Будущее есть даже у мертвых. Просто, как и любое, оно не ведомо нам.

- Я отвезу тебя домой, - проговорил он. - Утро вечера мудреннее, Настя. Уверен, утром ты встанешь и будешь с ненавистью вспоминать эту ночь.

- Утром я буду вспоминать мужчину, у которого самое лучшее имя на свете и... самый... - она смутилась, улыбнувшись, - Впрочем, это твое достоинство, как говорится, "не для прессы".

В ответ он лишь молча покачал головой.

Проезжая мимо одного из работавших ночью киосков, она попросила его остановиться.

- Ты хочешь есть? Господи, какой же я болван! Не догадался даже шампанским тебя угостить! Здесь, наверняка, какую-нибудь дрянь продают. Я знаю один ресторанчик...

- Подожди, - остановила она его, - купи мне, пожалуйста, водки.

- Водки?!! Зачем?!

- Так надо, - в ее голосе послышалась незнакомые ему до сего момента требовательность и жесткость.

- Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь, - со вздохом согласился он, вылезая из машины. Потом все-таки наклонился и переспросил: - Ты уверена, что тебе сейчас нужно именно это?

- Уверена! - четко произнесла она, с мечтательно-дьявольской улыбкой на губах.

Пока его не было, она, опустив стекло, с удовольствием наслаждалась чистым, морозным воздухом, отстраненно наблюдая за стайкой сидящих поблизости на скамейке подростков.

"Глубокая ночь. Наверное, есть кватриры и дома, где их ждут. Но им отчего-то хорошо именно здесь, на заснеженной, тихой улочке. Почему? А почему здесь оказалась я?.." - додумать она не успела, вернулся ее "капитан Немо".

Весь остаток пути он, теряясь в догадках, с содраганием смотрел, как жена второго лица в городе накачивается водкой, причем прямо из горлышка. Один раз он остановил машину и попытался ей помешать, но, встретив шквал неуправляемых эмоций, счел за благо вернуться за руль и продолжить вести машину, изредка бросая на Анастасию Филипповну испуганные взгляды. Что он при этом думал, сформулировать трудно, ибо нельзя описать сумасшедшие мысли мужчины, наблюдающего за респектабельной, красивой женщиной в роскошной соболиной шубе, пьющей из горла сорокаградусное вещество непонятного происхождения и ничего не закусывающей.

Бережно поддерживая под руки, он довел ее до подъезда и далее - лифта.

- Я провожу тебя до квартиры, - его взгляд был сочувствующий.

- Нет, дор-р-ог-гой, - проговорила она заплетающимся языком. - Еще не время. Сегодня, милый, мой бенефис!

Двери лифта сошлись и последнее, что он увидел - совершенно трезвые, ясные глаза, но страшные разлитой в них и готовой вот-вот выплеснуться через край клокущей яростью.

Он нервно передернул плечами, догадавшись, зачем она пила водку и что произойдет в квартире.

"Сейчас ему электрический стул мягким уголком покажется, а газовая камера - цветочной оранжереей... по сравнению с этой женщиной", - с некоторым сочувствием подумал он о Родионове.

Анастасия Филипповна вышла из лифта и, пройдя неколько шагов, облокотилась о дверь своей квартиры, до отказа утопив кнопку звонка. Она не отпускала ее до тех пор, пока дверь не распахнулась. Потеряв равновесие, едва не упав, она ввалилась в прихожую.

- Анастасия!

- Мама!

Муж и дочь одновременно кинулись к ней, стараясь удержать, но тотчас невольно отпрянули, ощутив запах водочного перегара. Нащупав ногой дверь, она с треском вдарила по ней, закрывая ее. Подняла голову и, ухмыляясь, с вызовом заявила:

- А вот и я! Что, не ждали?!! - в ее голосе послышалась угроза.

Она отметила выражение ужаса на бледных, осунувшихся лицах домочадцев.

- Анастасия, где ты была?! Что с тобой произошло?! - приходя в себя, закричал муж.

- Мама, тебе надо срочно в больницу!

- Молчать! - рявкнула она. - Р-разговорчики в стр-р-рою! Сми-и-р-р-но!

Наташка, марш в комнату! - обратилась к ошелемленной дочери. - У нас с папочкой сейчас кон... конфиси... конфизисиальный разговор будет! Я буду его "персональное дело" разбирать!

- О, Господи... - прошептала дочь, поднося руки ко рту, словно хотела заглушить рвавшийся из нее крик. Но, спустя несколько мгновений, ее лицо приобрело выражение восхищения и радости. Наталья прыснула, но, взглянув на отца, быстро прошмыгнула в свою комнату, не забыв, естественно, оставить дверь слегка приоткрытой.

- Где ты шлялась?!! - побагровев от ярости, закричал Родионов.

Она молча смотрела на него; на губах блуждала презрительная и снисходительная улыбка. Он замахнулся, пытаясь ударить ее по лицу, но не успел. Жена стремительно выбросила вперед ногу, обутую в австрийский, с узкими носками, сапог и саданула ему в промежность. Хватая ртом воздух, выкатив глаза, он отлетел к стене и с шумом приземлился на пол. Из комнаты выскочила дочь.

- Отставить! - грозно прорычала Анастасия. - Цюрюк!

Дочь, моргнув несколько раз, выдавила что-то нечленораздельное и поспешила ретироваться.

Родионов, скрючившись, облокотился спиной о стену и, зажмурив глаза, вдруг... заплакал. Он плакал почти беззвучно, временами тоненько всхлипывая и вздрагивая; подтянув ноги к животу и все еще заслоняя руками причинное место. Она, тяжело дыша, смотрела на когда-то даже приятного ей человека, с годами превратившегося в омерзительную личность, "не принадлежащую себе", как любил он повторять в последнее время. Но сейчас ей отчего-то стало безумно жаль его. Ее душа, как хрупкий, белый подснежник, пробивала тяжелый, черный пласт ненависти и холодную, острую корку мести.

"Всего час назад я любила мужчину, ласкала его, целовала. Была поддатливой и покорной в его сильных, крепких руках. Я поднималась с ним на такие вершины, где только солнце, свет и вечное тепло... И вот теперь со мной другой мужчина. И я лечу в бездну. Бьюсь об острые ее уступы, вырываю клочья мяса и слышу, как с хрустом ломаются кости. Где же я - настоящая? С кем из них? И кто виноват - я или они?.."

Она стащила сапоги и рывком - шубу, отбросив все это под вешалку. Затем шагнула и села рядом с мужем на пол. Сидела, подтянув колени и уронив между стройных ног красивые, с гладкой, ухоженной кожей, руки.

- Боря, прости меня... - сказала тихо, откидывая голову и закрывая глаза.

- Я обзвонил все больницы, морг, "скорую помощь", поднял на ноги весь горотдел, ГАИ. Мы с Наташей не отходили от телефона... и каждый раз боялись поднять трубку, чтобы, не дай Бог, не услышать самое страшное. Анастасия... Настя... - он умолк.

Так ее мог называть только один человек - ее летчик-ас, оставшийся насегда молодым и красивым и навечно тридцатилетним. Но, похоже, она не обратила внимания и продолжала отрешенно молчать. Он ждал ее реакции или хоть слабого отклика, пытаясь прислушаться не разумом, а душой. Но вокруг плотной завесой стояла лишь обволакивающая, липкая, какая-то сырая и холодная, тишина. И даже в ней Родионов старался отыскать тайный, скрытый смысл, который, проявившись, возможно, озарит его неведомым, истинным знанием. Он был готов поверить, если надо - убедить себя в том, что и она испытывает те же чувства.

Она испытывала жуткую головную боль и нестерпимую тошноту...

- Извини, мне плохо.. - быстро выговорила жена, опрометью кидаясь в ванную.

Борис Николаевич сжал челючти и мысленно выругался. Он попробовал подняться, перекатившись набок и встав на четвереньки.

"Второго секретаря горкома партии - ВЛАСТЬ! - поставили на четвереньки. И кто?!! Свои - самые близкие и родные...", - пронеслась в голове шальная, сумасшедшая мысль и ему стало нестерпимо стыдно и обидно, как никогда прежде в жизни.

... Оставалось совсем немного времени до того момента, когда в столь же пикантную позу поставят великую Державу. И тоже - все свои, самые, что ни на есть, "родные и близкие". Только уже никому почему-то не будет ни стыдно, ни обидно...

Потом они долго сидели вдвоем в кухне. Он заботливо и услужливо отпаивал ее крепким чаем, перед этим насильно заставив съесть несколько ложек горячего, наваристого борща. Она никогда не замечала в нем прежде столько искреннего участия и любви.

" Я, конечно, виновата сама. Строила все эти годы Бог весть что из себя. А надо было быть просто обыкновенной бабой. Не сидеть часами за фортепиано, не читать заумные книжки, не шляться по концертным залам, а работать где-нибудь, научиться шить, вязать, иногда напиваться до потери памяти и рожать, рожать, рожать. Может, именно в этом и есть наше бабье счастье? Ведь рванула же одна из моих прабабок за своим князем в Сибирь! А мне чего не хватает? Прав был "Немо" - утром я буду с ненавистью вспоминать себя, сегодняшнюю, вернее, уже вчерашнюю. Гульнула на всю катушку, как купчишка-золотопромышленник! И перед Наташкой неудобно... Господи, как я ей в глаза смотреть буду, после всего? Хорошо, хоть Боря ни о чем не спрашивает. Почему я была к нему так равнодушна и бессердечна? Он-то, положим, не виноват, что Олег разбился. Да и выходила я за него по собственной воле, никто на аркане не тянул. Хоть и без любви. Наверное дело все-таки во мне..." - размышляла Анастасия, механически размешивая сладкий чай в кружке.

Словно издалека до нее доносились слова Родионова. Она попыталась сосредоточиться на них и когда, наконец, осознала услышанное, резко вскинула голову.

-... Я не спрашиваю, с кем ты была и где, - монотонно звучал голос Бориса Николаевича, но вот в нем появились так хорошо знакомые ей властные, вещающие истину в последней инстанции, интонации: - Но я умоляю, Настя, впредь, если тебе потребуется снять напряжение, отдохнуть от дома, кухни, вообще от всех этих житейских забот и рутины, - скажи и я все устрою. Ты могла бы завести подруг, естественно, соотвествующего ранга и положения и прекрасно проводить время: иногда и выпить, посплетничать. Я не исключаю в твоей жизни и легкого флирта. Все мы живые люди, и нам время от времени требуется внимание простых смертных. Но, пожалуйста, прошу тебя: в городе ты должна, нет - просто обязана! - вести себя соответственно занимаемой мной должности и положения. Я с ужасом думаю, что завтра мне предстоит пережить далеко не лучшие часы в своей жизни. В глаза, как ты понимаешь, никто ничего не скажет, но уж за спиной...

- Я могу завтра пойти с тобой на работу, - спокойно проговорила Анастасия. - И вместо тебя дам в морду любому, кто хоть словом или взглядом попытается намекнуть на сегодняшнее. - Она отставила кружку с чаем и, сложив руки на столе, глядя на него в упор, продолжала: - Знаешь, Родионов, я сейчас, как дура, мечтала: многое у нас с тобой могло бы сложиться и во что-то вырасти.Я, представь, домечталась в мыслях о ребенке! Обвиняла, корила себя... Родионов, ты можешь из второго стать первым, из первого -даже президентом, но ты никогда не станешь Кавалергардом, потому что всю жизнь прожил, как завистливое, алчное и тупое существо под названием "быдло". - Она встала, запахивая на груди теплую, пуховую шаль. Смерив его уничтожающим взглядом, четко проговорила: - С этой минуты я тебе ничего не должна, а вот ты... Ты должен вернуть одному человеку все, что у него украл! Видишь ли, даже 500 миллионов долларов не стоят покоя моего и моей дочери.

Она попыталась выйти из кухни, но внезапно вскочивший Родионов преградил ей путь.

- Пропусти, - потребовала Анастасия. - Теперь меня не удержит рядом с тобой ни Господь Бог, ни Сатана.

- Значит, ты была с ним?! - свистящим шепотом, сквозь зубы процедил он.

- С кем, с ним? - спросила она с интересом.

- Ты, как последняя тварь, легла под этого... этого уголовника?! Под недобитого фашиста?! - словно не слыша ее, брызгая слюной, кричал муж.

- Родионов, ты уж как-нибудь определись, кто он: политический или уголовник? - холодно усмехнулась она.

- Он - кровник! Слышишь, ты, тварь, кровник он теперь мой!!!

- Я устала, - вздохнула она. - Пропусти меня.

Анатасия не успела даже испугаться. Родионов, с неожиданной хваткой вцепившись ей в волосы и молниеносно намотав их на руку, с силой толкнул ее голову в сторону навесного кухонного шкафа. Ее лицо осталось спокойным и в тот момент, когда острый, окованный металлом угол, стремительно, словно копьем, вспорол хрупкую и тонкую височную кость.

Глазами, расширенными от ужаса, Борис Николаевич смотрел на залитое кровью лицо жены, которое накрывала своим мертвенно-бледным саваном смерть. Он разжал руку и тело скользнуло на пол. Ему показалось, падала она медленно и бесшумно, очень-очень долго и буквально подскочил на месте, услышав за спиной сонный, недовольный голос дочери:

- Ну что вы никак спать не ляжете!

Протирая глаза, Наталья заглянула в кухню. В первый момент она не поняла, что произошло, но, увидев лежащую на полу мать с проломленным виском, отшатнулась и попятилась, глядя на отца глазами, в которых постепенно нарастал шквал безумия.

- Ты убил ее... - прошептала она хриплым, срывающимся голосом. - Ты убил ее! - повторила уже громче и вдруг сорвалась на истеричный фальцет: Ты у-у-у-би-ил е-е-ооо!

Он рванулся, пытаясь прижать ее и заставить замолчать, но она в страхе отскочила, закричав еще громче:

- Не подходи ко мне!!!

Вид у нее был безумный и страшный.

- Наташа, она сама, поверь, ... поскользнулась. Мы мирно сидели и пили чай. Ей стало снова плохо, она поднялась, чтобы выйти в ванную. Наташа, она... ее качнуло... неудачно, прямо на угол...

Родионов и сам находился на грани истерики: мысли путались, он лихорадочно соображал, как поступить в подобной ситуации.

"Миша! Ну да, конечно, Миша Багров. Надо немедленно ему позвонить. Сначала ему... Никакая "скорая" и милиция уже не помогут. Только Миша! Или... сначала им? А если они меня бросят, не поддержат? Случай-то самый подходящий. Зачем им делиться ? Нет, я же многое знаю. Это я знаю ВСЕ! Мишке... сначала Мишке, а потом - им..."

Борис Николаевич метнулся в прихожую, по пути отшвырнув дочь, впавшую в состояние полнейшей прострации. Дрожащими пальцами, лишь с четвертой попытки, набрал номер домашнего телефона Багрова. С маниакальной сосредоточенностью принялся считать телефонные гудки, стараясь не думать о том, что именно придется говорить. Наконец, трубку сняли и послышался хриплый спросонья голос Михаила Спиридоновича:

- Слушаю, Багров.

У Родионова перехватило дыхание и пересохло в горле. Пытаясь унять озноб и справиться с лязгающими зубами, он, скорее, промычал, чем проговорил в трубку:

- Миша, это я, Родионов.

- Что случилось? - уже четко произнес тот. Ночные звонки не были для него слишком большой неожиданностью, учитывая специфику работы. "Включаться" с годами он научился быстро. - Борис, что молчишь? Родионов?

- Миша, случилось несчастье... Понимаешь, мы сидели с Анастасией в кухне... и... и... - Родионов никак не мог заставить себя сказать главное.

- Борис! - рявкнул в трубку Михаил Спиридонович. - Какого черта! Ты же позвонил и дал "отбой". Сказал, что все в порядке; Анастасия задержалась у знакомых.

- Да, задержалась... Но... Миша, понимаешь, она у-умерла.

- Что? - начал заводиться Багров. - Громче говори!

- Миша, я убил ее, - против собственной воли, четко произнес Родионов.

- Ты, что, пьяный?! - рассвирипел Михаил Спиридонович. - Иди проспись!

- Ты должен приехать первым, Миша.

Багров готов был послать его к черту, но что-то в интонациях Родионова его насторожило.

- Боря, что случилось с Анастасией? - осторожно спросил он. - Я правильно тебя понял?

- Да. Ты все понял правильно.

- Идиот! Боже мой, какой же, ты, идиот! - воскликнул Багров в сердцах. - Ничего не трогай. Я скоро приеду. Да, а где Наталья? Она-то хоть, надеюсь, жива?

- У нее шок, ничего не соображает. Миша! Приезжай! - истерически выкрикнул Родионов. - Иначе, я тоже с ума сойду.

- Идиот! - напоследок проговорил Багров и, с чувством выругавшись, бросил трубку.

Он сел на кровати, пытаясь собраться с мыслями. Кровать заскрипела и Багров услышал за спиной встревоженный голос жены:

- Тебя вызывают? Что случилось?

- Отелло в город приехал на гастроли, туды-т его растуды-т! - в ярости бросил Михаил Спиридонович, но тут же спохватился и зло добавил: - Спи! Чего подхватилась!

Жена обиженно засопела и, дернув на себя одеяло, что-то недовольно пробурчала. Багров встал и успел сделать всего два шага по спальне, когда вновь зазвонил телефон.

" Ну, гад, приеду и сам тебя удавлю!", - подумал он, срывая трубку телефона.

- Что ты трезвонишь, придурок! - не сдержался он. - Еду я уже! Еду!

На другом конце провода растерянно охнули и повисла тишина.

- Алло! Багров слушает, - на всякий случай представился Михаил Спиридонович. - Кто у телефона?

- Дежурный по горотделу майор Степашин!

Багров попытался вздохнуть и судорожно закашлялся.

- Вы уже знаете, товарищ полковник? - осторожно спросил Степашин.

Михаил Спиридонович, откашлявшись, мысленно проклиная всех ближних и дальних Родионова, все же поинтересовался:

- О чем?

- Немца убили, в Кедровом переулке. Опергруппа уже выехала.

- Какого немца? - в смятении спросил Багров, занятый мыслями о Родионове.

- Немца! - возбужденно повторил дежурный. - Отто Франка!

- Кого-о-о?!!

- Да Франка, Франка убили, товарищ полковник! - начал раздражаться Степашин.

- Кто на место выехал?

- Группа майора Иволгина.

Михаилу Спиридоновичу показалось, что он сходит с ума.

- Буду через сорок минут, - наконец, выдавил он.

Если дежурный и удивился, то виду не подал. От дома, где жил Багров, до горотдела было, максимум, минут десять езды, если ехать, конечно, на ... трехколесном велосипеде.

- Машину высылать? - спросил дежурный, интуитивно о чем-то догадавшись. О чем именно он, наверное, ни в жизнь не смог бы объяснить.

- Не надо, я - на своей, - отчеканил Багров и положил трубку.

Михаил Спиридонович собирался так быстро, как, пожалуй, лишь в годы службы в армии, побив рекорды не только советской милиции, но и всех элитарных спецподразделений ГРУ и КГБ. Вскоре он уже припарковывался у подъезда дома, где жили Родионовы. Проигнорировав лифт, Багров быстро взбежал на нужный этаж и позвонил.

- Кто? - послышался за дверью испуганный голос Бориса Николаевича.

- Огурец в пальто!!! Открывай!

Дверь тут же распахнулась и он вошел.

- Где? - задал первый вопрос.

От Родионова заметно попахивало спиртным. Оттолкнув его, Михаил Спиридонович быстро прошел в кухню, вспоминая обрывки разговора, и с ходу чуть не налетел на лежащую поперек прохода Анастасию. Он присел, стараясь ничего не касаться руками. Внимательно осмотрел помещение, отметив на углу кухонного шкафа бурые пятна и повернулся к Борису Николаевичу:

- Доигрался, сукин сын! - Он недобро прищурился и уже тише спросил: Франк - твоя работа?

Родионов часто заморгал и испуганно затряс головой:

- Миша, клянусь, я и Анастасию не трогал! Она сама! Поскользнулась на яблочной кожуре. Вон лежит, смотри... Ты ведь знаешь, как она любила яблоки... - Лицо его вдруг сморщилось и из глаз хлынули слезы. - Миша, ты же знаешь, как я ее любил! Ты подтвердишь?

Он с мольбой заглядывал в глаза давнего друга, в отчаянии ломая руки, как провинциальная актриса в дешевой драме. Был одновременно жалок, омерзителен и еще... опасен. Опасен, как раненный хищник, пока не загнанный, не обнаруженный в лесу, но уже отведавший человеческой крови и плоти. Он стал тем, кого именуют самым страшным зверем на земле оборотнем, с душой сатаны и разумом человека.

- Где Наташа? - преодолевая отвращение, спросил Багров.

- У себя в комнате, - икая и лязгая зубами, ответил Родионов.

"Надо вызывать опергруппу, а лучше - психиатрическую бригаду, подумал Михаил Спиридонович. - Он в таком состоянии, что прибьет и меня с Натальей."

Багров прошел к ней в комнату. Там горел свет, но бедная девушка ни на что не реагировала. Она сидела на кровати и, улыбаясь, играла... со старым, коричневым, плюшевым мишкой, при этом что-то быстро произнося. Михаил Спиридонович, подойдя, поднял голову девушки, нежно отводя упавшие на лоб пряди волос. На миг ему сделалось дурно. На него смотрели пустые, абсолютно без признаков разума, глаза. Он повернулся и в упор взглянул на притихшего за спиной Родионова.

- Борис, послушай, что я тебе скажу. Выкинь этот дневник к чертовой матери! Выкинь!!! Вот это и то, - он жестом показал сначала на Наташу, а потом в сторону кухни, - не стоят и миллиарда долларов! Я еще не совсем из ума выжил и уж дважды два сложить в состоянии. Я пока... - пока! - не знаю, что тут произошло, но чувствую: ты увяз в этом "золотом" деле по самую макушку. Опомнись, Боря!

Даже Багров, знавший Бориса с детства, не мог предположить последовавшей вслед за его словами реакции. Родионов, преображаясь на глазах, твердой походкой подошел вплотную к Михаилу Спиридоновичу и четко, с расстановкой, проговорил:

- Я вызвал тебя не для того, чтобы выслушивать проповеди. Ты в этом деле тоже увяз. Но ты не знаешь главного: сколько еще людей, больших людей, в нем увязло. Я - слишком мелкая сошка, чтобы отдавать приказ о ликвидации таких, как Свиридов и Франк. Миша, неужели ты до сих пор не понял, какие деньги на кону?!! Или ты хочешь стать следующим после Франка?!

- Ты мне угрожаешь?! - гневно сверкнул глазами Багров. - Мне? Полковнику милиции, заместителю начальника горотдела?!

- Миша, - с жалостью взглянул на него Родионов, - у одного человечка там, наверху, - он небрежно указал пальцем в потолок, - лежат неподписанными два приказа. Пока неподписанными... Завьялов через неделю уходит на пенсию. Место начальника горотдела - вакантно. Есть две кандидатуры... Но серьезные и опытные люди, которым не безразлична судьба города и области единогласно согласились только с одной. Вопрос, практически, решенный. - Губы Родионова тронула хитрая, лисья улыбка: Догадываешься, чья это кандидатура? Но, понимаешь, - он задумчиво уставился в потолок, - эти люди хотят быть уверены в преданности и лояльности человека, которому они доверят порядок на улицах областного центра.

- А тут и случай представился, - криво усмехнулся Багров.

- Так получилось, - развел руками Борис Николаевич. - Пути Господни неисповедимы...

- Значит, как урки, кровью повязать решили, - глядя из-под лобья, набычился Михаил Спиридонович. - Страшный, ты, человек, Борис. А ведь Анастасия - жена тебе... была, - он сглотнул судорожный ком в горле. - А девочка эта - дочь.

- О Наташе позаботятся, - проговорил Родионов тоном, словно речь шла о комоде, который ставить, все-равно, в какой угол. - А Настя... - он брезгливо скривился, но глаза при этом сделались черными от затопившей их ненависти. - Анастасия Филипповна вчера имела теплую беседу с одним из наших фигурантов. И он имел дурость обо всем ей рассказать. А до того... письмецо мне подбросил. И угрожал, между прочим!

- Поэтому она и лежит сейчас в кухне с проломленным виском, закончил, перебив его, Михаил Спиридонович.

Родионов поморщился:

- Это был несчастный случай, Миша.

- "Неосторожное обращение с яблоками", - усмехнулся Багров. - Что ж, ты, тогда, Борис, так обгадился, если это был несчастный случай? - в его голосе слышался неприкрытый, уничижительный сарказм.

Лицо Родионова превратилось в холодную, застывшую маску.

- Миша, - проговорил он, не скрывая угрозы, - а ведь ты знаешь гораздо больше Анастасии..

Глава девятая

- Разрешите, ваше благородие? - в кабинет Иволгина заглянул Добровольский.

Тот разговаривал по телефону и, судя по кислому выражению лица, ничего хорошего из этого разговора не выходило. Майор махнул рукой, предлагая Алексею зайти и располагаться. Добровольский с готовностью перешагнул порог, сел. Достав пачку сигарет, вопросительно глянул на Иволгина. Впрочем, вопроса в его глазах было ровно столько же, сколько и веселого нахальства.

Майор положил трубку и тяжело вздохнул:

- За-бо-да-ли, - проговорил зло. - Дай и мне сигаретку. - Увидев скривившегося Алексея, заметил: - Не жлобись, а то и тебе не разрешу дымить.

- Вот так всегда, - с деланным отчаянием произнес Добровольский. Маленького любой обидеть может.

- Хотел бы я посмотреть на того самоубийцу, который тебя обидеть решит, - усмехнулся Петр Андреевич, закуривая. - Что делать будем? Прямо рог изобилия какой-то, из жмуриков... - он вполголоса ругнулся. - Считай, за месяц с небольшим - трое. И один одного "сиятельнее": два "вора в законе" и жена второго секретаря горкома партии. Все урки на уши встали! Из "святой троицы" только Мухин остался.

- По агентурным данным, "сходка" намечается.

- Одна уже закончилась, - майор выразительно посмотрел в потолок.

- Не понял, - удивленно поднял брови Алексей.

- "Дело Родионовой" закрыли.

- Поня-я-ятно... Муж за жену не в ответе. Ну, иллюзионисты!

- Несчастный случай, - с издевкой добавил Иволгин. - Хоть бы со знающими людьми посоветовались. - Он усмехнулся: - "На яблочной кожуре поскользнулась...". Ну, конечно, в четвертом часу ночи баба фигурным катанием заняться решила. Ну-у, у-р-роды!

- Говорят, дочь в психушке. Это ж что знать и видеть надо было, чтобы умом тронуться? - Алексей выразительно посмотрел на майора.

- Леша, у нас своих "окоченевших" хватает. Что там частный детектив наш накопал?

- В десятку, Андреич! - довольно улыбнулся Добровольский. - Все подтвердилось. А вообще скажу тебе, бабульки в этом дворе - настоящий разведывательный центр. Моссад и не стоял! У одной из них внук живет, загадочно проговорил Алексей. - Шустрый пацан и, по словам бабульки, "бядовый, страсть!". В тот вечер, когда Свиридова убили и парня нашли, он собаку выгуливал. Ну, и приспичило ему: решил в арке облегчиться. И нарвался на незнакомца нашего. Тот как раз к машине возвращался и решил, видимо, мимоходом воспитательную беседу провести. Так торопился, что собаку не заметил. Зато она его... Не только заметила, но и приложилась - зубками, естественно. - Алексей невольно улыбнулся: - Как говорится, ниже спины. По словам мальчишки, если бы не "дипломат" в его руках, "не отмахался бы дядька". Пацан, к слову, тезка твой - Пашкой зовут, испугался, собаку отогнал и деру домой. Бабушке, конечно, ни гу-гу, но спать не лег. Боялся, мужик по квартирам пойдет обидчиков искать.

- Что за собака? - с интересом спросил Иволгин.

- Немецкая овчарка.

- Серьезная псина и... умная, а? Как считаешь? Подожди, а почему ты решил, что это тот самый мужик?

- Когда они через двор шли, Барс чуть с поводка не сорвался и всю дорогу в сторону машины рычал.

- Как же ты его расколол?

- Он, бедняга, едва сознания не лишился, когда меня увидел на пороге. Думал, мужик все-таки заявление написал и Барса на живодерню отправят. Как увидел, не помня себя, в крик и в слезы: "Дяденька, он не виноват! Я сам в подворотне писал!" Ну и, слово за слово...

- Он его запомнил?

- Темно было, но света с соседней улицы хватило. Тут, сам понимаешь, главный свидетель даже не пацан, а собака. Но портрет составим. Добровольский глянул на часы. - После уроков подойдут с бабушкой.

- Добро. Хотя, может лопнуть, как пузырик мыльный. Пустышку вытянем. Так, что по Франку?

Алексей надул щеки и шумно выдохнул:

- Пока, как пионэры, макулатуру собираем: акты, экспертизы и тэ дэ, и тэ пэ. Времени прошло, всего ничего...

В этот момент в дверь осторожно постучали.

- Войдите! - громко крикнул Иволгин.

Дверь приоткрылась и показалось смущенное лицо Игоря Приходько.

- Разрешите, товарищ майор?

- Входи, Игорь, присаживайся, - пригласил радушно. - Ты унас, как-никак - именинник!

Тот, робея, протиснулся в кабинет, поздоровавшись с Алексеем. Иволгин, в свою очередь, встал и крепко пожал Приходько руку. Игорь продолжал стоять, переминаясь с ноги на ногу. Заметив улыбку Добровольского, и вовсе скис.

- Леша, - не выдержал майор, - да прекрати, ты, парня в краску вводить.

- А что я?! - икренне удивился Алексей и расплылся в обворожительной, страстной улыбке на все тридцать два великолепных зуба: - Так пойдет?

Иволгин только махнул рукой и покачал головой: мол, что с него возьмешь, с больного-то человека? И обратился к Приходько:

- Что у тебя, Игорь? Да сядь, ты, не маячь!

- Вы только не смейтесь... - неуверенно начал тот, присаживаясь на стул напротив Добровольского. - Но я опять старушку нашел, - и бросил испуганный взгляд на Алексея.

Добровольский сидел с каменым выражением лица, но услышав слова Приходько, сначала сморщился, сдерживаясь изо всех сил и, все-таки, не совладав, расхохотался. Игорь нахмурился и обиженно засопел.

- Алексей! - рявкнул Иволгин. И, уже обращаясь к Приходько, серьезно добавил: - Не обращай внимания. Он к нам из циркового училища пришел, по разнарядке. Прямо с клоуновского отделения.

- В уголовный розыск?! - искренне изумился тот. - Среди своих не нашлось, что ли?

Тут уж не выдержал и Петр Андреевич, а Алексей буквально сложился пополам от хохота. Отсмеявшись, Иволгин покачал головой:

- Игорь, ты сам-то хоть понял, что сказал? Да-а... С чувством юмора у тебя, как у америкосов.

- Да не понимаю я, когда вы, товарищ майор, серьезно говорите, а когда шутите, - обиженно произнес Игорь.

- Ладно, проехали. Так что там насчет старушки?

Игорь подобрался и стал рассказывать:

- Я в тот двор больше не ходил, как и приказывал капитан Добровольский. Но сегодня утром передают мне, что какая-то бабушка разыскивает меня по телефону. Оказалось, Пелагея Захаровна. Ну, с которой все началось. Просит, чтобы я ее подружку принял. - Игорь улыбнулся: Думала, я начальник какой-нибудь. Я ей телефон нашего дежурного еще в прошлый раз оставил. Вобщем выяснилось, у подруги ее - Лии Никитичны Разиной, квартирант пропал. Она сама у дочки живет, но на кватриру наведывается. А тут приболела и не была недели полторы. Звонит, никто трубку не берет. Квартирант, по ее словам, парень молодой, серьезный, вроде как, ученый-археолог. - Игорь сделал многозначительную паузу и продолжал: Разные языки знает...

- Что же он тут делал - такой умный? - поинтересовался Алексей.

- Лия Никитична рассказывала, - продолжал Игорь, - что он книг из библиотеки целую гору натащил. Окрестностями Белоярска очень интересовался. Якобы, научный труд какой-то пишет. А приехал он из Ашхабада.

- Звать-то его как? - нетерпеливо прервал Приходько Петр Андреевич.

- Астахов Сергей Михайлович. Он, как на постой встал, сразу представился Лии Никитичне и документы показал. Вот... Заплатил, значит, за квартиру на месяц вперед. Собирался, вроде, в тайгу сходить. Она его отговаривала, но не знает - послушался он или нет. Последний раз они виделись утром 27 февраля. Она к вечеру с радикулитом слегла, не до квартиранта было. Потом немного поправилась и попросила дочь съездить. У нее и брать особо нечего, но мало ли... Вобщем, дочь вернулась и огорошила старушку: все вещи на местах, в том числе, и Астахова, а самого нет. Они звонили, приезжали и, в конце концов, поняли: пропал Сергей. А тут еще Пелагея Захаровна масла в огонь подлила - поведала, что рядом с домом "убивца" нашли - молодого парня. Вот старушки и забеспокоились... Вещи смотреть без милиции не стали.

- Чего сразу не пришли? - нахмурился Иволгин.

- Сначала побоялись. Вдруг Астахов и, правда, в тайгу подался с кем-то. Вернется, а тут сюрприз: в милицию заявили. Нехорошо, мол, как-то, не по-нашему. Потом пошли, все-таки, в районное отделение, а там их назад повернули, чтобы голову не морочили. Загулял, мол, ваш ученый у какой-нибудь бабы, вернется.

Приходько закончил и, достав платок, смущенно промокнул выступившие на лбу капельки пота. Иволгин и Добровольский обменялись быстрыми взглядами.

- Что скажешь? - спросил майор.

Вместо ответа Алексей обратился к Игорю:

- Адрес какой у бабульки?

- Улица Красных партизан, дом семнадцать.

- На нее вполне можно пройти с того двора. Даже ближе будет, если от остановки, - волнуясь, пояснил Алексей.

- Где сейчас твои бабушки-старушки? - спросил Иволгин.

- Внизу ждут.

- Добро. Сейчас повезем на опознание в больницу.

- Андреич, - охладил его Добровольский, - там же теперь и "конторские" дежурят.

- Время, Леша, время! Не до ведомственных карамелек, как говорил старина Мюллер. - Он поднялся: - По машинам, ребята.

В этот момент зазвонил телефон. Петр Андреевич с досадой поморщился, но, все-таки, снял трубку:

- Слушаю, майор Иволгин. Да, Татьяна Александровна... Хорошо... А попозже нельзя? Ладно, сейчас буду. - Он швырнул трубку и выругался: Черт, новый начальник нас иметь хочут.

- Багров? - удивился Алексей.

Майор кивнул.

- Вот что, Леша, и ты, Игорь, езжайте без меня. Я быстренько отверчусь и приеду. Ждите меня в больнице.

- Разрешите, товарищ полковник? - Петр Андреевич вошел в кабинет нового начальника горуправления, теперь уже - Багрова Михаила Спиридоновича.

Особого расположения к нему Иволгин никогда не чувствовал, хотя и уважал, зная, что Багров прошел путь к прежнему своему креслу от простого участкового. И хотя звезд с неба не хватал, но мужик был, в общем-то, неплохой. Впрочем, ходили слухи, что подлянки за ним водились. Но доказательств прямых ни у кого не было. Кому ж охота искать доказательства на зам. начальника горуправления? Земля-то круглая. Вишь, как повернулась на экваторе сам "батько Спиридон" сидит. Об уходе Завьялова жалели многие, в их числе, и Петр Андреевич,

но... наступало время "вторых". Гон начинался по всей Росии-матушке, в который уж раз...

- Проходите, Петр Андреевич, - пригласил Багров.

Иволгин успел отметить, что у нового начальника изменилось выражение лица.

"Кресла им, что ли, такую морду придают? - с нарастающим раздражением подумал Иволгин. - Как сядут чуть повыше, так подбородок вверх, губы варениками и в глазеньках - усталость неземная... от щедрот и благ, на макушку свалившихся."

- Петр Андреевич, почему с "делом Свиридова" тянете? - с ходу, недовольным голосом спросил Багров. - Город, того и гляди, в Чикаго превратится, а вы, насколько мне известно, на месте топчетесь. Убийцы за счет государства здоровье себе благополучно поправляют, в больницах отлеживаются. На улицы вечером выйти нельзя. Что

прикажите населению отвечать? Рабочим, служащим? А дети? Им же после уроков погулять надо. Или замуровать их в квартирах? Одним словом, даю вам неделю срок - чтоб с "авторитетами" было покончено. Хватить население нервировать! Вам понятно?

Иволгин встал, вытянувшись в струнку и, пожирая глазами новое начальство, с воодушевлением отчеканил:

- Так точно, товарищ полковник!

Багров понимал, что над ним издеваются, но формально придраться было не к чему. Не копаться же в интонациях подчиненных - так недолго и в записные дураки угодить.

- Вы свободны, - как можно спокойнее проговорил Багров, отпуская майора.

Петр Андреевич вышел в приемную и встретил сочувствующий взгляд секретарши, Татьяны Александровны.

- Мне легче, - вздохнула она и шепотом добавила: - последнюю неделю дорабатываю.

- Да что вы?! - искренне удивился Иволгин.

- Не во мне дело, Петенька, - она молча кивнула на дверь начальника.

- Не дрейфь, Татьяна, - он подмигнул, - прорвемся!

Зазвонил телефон, она подняла трубку. Иволгин кивнул на прощание и поспешил к выходу. Он был уже на пороге, когда ена окликнула его:

- Петр Андреевич, вас капитан Добровольский.

Он вернулся и взял трубку:

- Слушаю тебя, Леша...

Татьяна Александровна, наблюдая за ним, все больше хмурилась, но, в итоге, на лице ее отразился неподдельный испуг. Иволгин же, казалось, вот-вот задохнется. Таким она видела его впервые. Выслушав, не сказав ни слова, он осторожно положил трубку телефона и, увидев испуганное лицо Татьяны Александровны, жестко произнес:

- А прорываться-то, Танюша, придется с боями. Я бы сказал даже, против танков и превосходящих сил противника. - И стремительно покинул приемную.

Шагая по отделению нейрохирургии, майор кожей ощущал накаленную, взрывоопасную атмосферу. Больные попрятались по палатам, зато на всем протяжении коридора сновали люди в милицейской форме и штатских костюмах. Мимоходом он заметил одиноко сидящих на кушетке и испуганно жавшихся друг к другу старушек. Петр Андреевич резко остановился и подошел к ним.

- Добрый день, - поздоровался вежливо. - Это вас привозили на опознание?

Старушки одновременно, молча, кивнули головами. Взгляд у обоих был затравленный и настороженный. Иволгин увидел неподалеку Добровольского, отчаянно жестикулирующего, и о чем-то горячо спорящего с мужчиной в штатском. Тот повернулся и зашагал прочь. Петр Андреевич узнал капитана Стрельцова из госбезопасности. Алексей, заметив майора, поспешил навстречу.

- Леша, - сдерживая ярость, процедил сквозь зубы Иволгин, - быстро отправь на машине отсюда старух. Извинись; в ногах валяйся, если поможет, но чтобы рот под страхом смерти не открывали. Одним словом, максимум обаяния, на какое только ты способен. Не уболтаешь, через час над нами весь город хохотать будет. Где Приходько?

- С персоналом беседует.

- Правильно, надо подключать парня. Один такую работу провернул, а тут... С Багровым, думаю, договорюсь. У парня талант есть, хоть и с придурью он. Так, дальше... Ага! Где Артемьев?

- В кабинете. Ругается, что отделение переполошили. Его больным категорически запрещено волноваться. Кипит, как самовар. Сказал, если не уберемся через полчаса, он лично всех под наркоз и лобэктомию уложит.

- Чего-о-о?!

- Память сотрет и дураками сделает.

- Опоздал, родимый! Мы уже сами себе ее сделали. Но я с этим "мил человеком" сейчас от всей души набеседуюсь. Без него тут точно не обошлось!

- А, может, урки постарались? После того, как Франка убили, вспомнили, наконец, что у них "крестничек кровный" есть?

- Долго вспоминали, Леша, слишком долго. Да и уверен я, знали они, кто Свиридова убил. С самого начала знали, потому парня и не тронули. Здесь несколько дней только наши были. Убрать его - плевое дело, сам знаешь. А сейчас Астахова из-под носа у "конторы" увели. Ты представь - у "конторы"!!! Уголовники с ней связываться бы не стали. Тут мозги покруче нужны или.. совсем надо их не иметь. В любом случае, провернул это тот, кто с этими самыми мозгами, - черт, будь они неладны! - не один год провел.

- Думаешь, все-таки, Артемьев?

- Уверен, Леша!

- Ну, ни пули тебе, ни "пера"!

Когда Иволгин открыл дверь в кабинет заведующего, Артемьев стоял лицом к окну, заложив руки за спину. Он медленно повернулся и, вздохнув, подошел к столу, жестом предлагая майору кресло напротив.

- Прошу, Петр Андреевич, - произнес устало.

Майор сел и расслабленно поинтересовался:

- Георгий Степанович, у вас, случайно, выпить нет? - и по выражению лица нейрохирурга понял: счет 1:0 в свою пользу.

- А вам разве можно... при исполнении? - обескураженно спросил Артемьев.

- Мне, дорогой Георгий Степанович, уже все можно. Я ведь с завтрашнего дня - на пенсии... благодаря вам.

- Да что вы такое говорите, Петр Андреевич! - возмутился тот.

- Так есть выпить или нет?

- Е-есть, конеч-ч-чно, - заикаясь, выдавил Артемьев и поднялся, все еще недоверчиво глядя на Иволгина. - А как же... ваши?.. - он кивнул на дверь.

- Не бойтесь, не набегут. Им сейчас не до того.

- Помилуйте, я совсем другое имел в виду, - обиделся заведующий, но бутылку коньяка все-таки выставил. Затем разлил янтарно-ароматную жидкость, поставил рюмку перед Иволгиным и вопросительно посмотрел на него.

Петр Андреевич поднял свою, понюхал и, смакуя, медленно выпил.

- Хор-р-рош! А, вы, что же?

Георгий Степанович смутился и, налив буквально несколько капель, нехотя выпил.

- Ну что, по второй? - глаза Иволгина азартно заблестели. - За успех безнадежного, казалось, предприятия! А, Георгий Степанович?

Артемьев недовольно поджал губы. Не скрывая неприязни, холодно заметил:

- Уж, простите, Петр Андреевич, но я считал вас, в некотором роде, интеллигентным и светским человеком. А вы, по-моему, изволите хамить. Тем более, старшему по возрасту.

Иволгин откинулся на спинку кресла и несколько минут пристально изучал сидящего напротив доктора, временами склоняя голову то в одну, то в другую сторону.

- Что вы на меня так смотрите?! - не выдержали нервы у Артемьева.

- Георгий Степанович, - начал, вздохнув, Иволгин, - если бы вы не сотворили сегодняшнюю глупость, поверьте, многое в жизни вашего пациента могло бы радикально измениться. В том, что здесь не обошлось без вашего участия, я уверен на сто один процент. - Он в упор взглянул на нейрохирурга: - Я не стану спрашивать, кто вам помогал и где парень сейчас. Рано или поздно я это узнаю. Меня интересует другое. Чем он вам так дорог? Почему вы решили принять столь деятельное участие в его судьбе, зная, что прессинг будет мощнейший - не только по отношению к вам лично, но и на персонал отделения, на больных? Клянусь, все, что вы скажите, не выйдет за пределы этого кабинета. Даю вам слово офицера!

Майор видел, как Артемьева одолевают мучительные, противоречивые чувства. Но не торопил, зная, как важно, порой, для человека принять самосточтельно единственно верное и правильное решение. Георгий Степанович сидел, сгорбившись, сцепив пальцы рук и глядя прямо перед собой. Наконец, он поднял голову. На лице его читались отчаяние и какая-то безысходная решимость.

- Петр Андреевич, - начал он дрожащим голосом, - я и рад бы помочь вам. Но... - он бессильно развел руками, - ... боюсь ошибиться сам. Видите ли, мой пациент, возможно, является родственником одного человека. Это история давних лет, времен гражданской войны и даже раньше. Дело в том, что мои покойные родители дважды обязаны были тому человеку своей жизнью. А этот молодой парень оказался поразительно на него похож. Поймите, - в отчаянии воскликнул Артемьев, - это, если хотите, долг памяти и чести! Я обязан был дать ему шанс...

- Один на миллион... - Задумчиво проронил Иволгин и тут же встрепенулся: - А, знаете, Георгий Степанович, мне, кажется, его судьба использует этот шанс. Не может быть, чтоб не использовала, когда есть люди, готовые пожертвовать ради этого всем. - Он поднялся и, улыбаясь, предложил: - Давайте выпьем за "вашего пациента"!

Артемьев вскочил, глядя на Иволгина глазами, полными слез. Суетливо наполнил рюмки. Они чокнулись и залпом выпили до дна.

Майор весело подмигнул:

- Не дрейфь, медицина, прорвемся! - и направился к выходу.

Уже на пороге его вдруг окликнул Артемьев:

- Петр Андреевич...

Иволгин обернулся. За столом стоял осунувшийся, сгорбленный, седой старик, неловко теребивший в дрожащих руках очки. Петр Андреевич увидел в его глазах невысказанный вопрос и мольбу. И все понял.

- Григорий Степанович, я дал слово офицера! А вы мне не верите. Майор лукаво прищурился: - Не посмотрю, ведь, на ваш возраст, а ну, как на дуэль вызову? Оскорбление, знаете ли, милостивый государь!

- Простите, ради Бога, Петр Андреевич, - смутился нейрохирург и замахал руками: - Верю, конечно! Вам верю.

В отделении Иволгин разыскал Алексея. Они отошли к окну, выбрав место, где их никто не смог бы услышать. Майор наклонился к Добровольскому и постарался говорить тише:

- Леша, сейчас найдешь Приходько, покрутимся для приличия минут двадцать и смываемся. Есть новости.

Капитан как-то странно посмотрел на друга.

- Что опять стряслось? - нахмурился Петр Андреевич.

- Даже не знаю, как и сказать, товарищ майор... Значит, под пули бандитские - так с Лешей, а как... - и он выразительно принюхался.

Иволгин рассмеялся и примирительно заметил:

- Капитан Добровольский, вы свою порцию получите вечером. - Ты лучше вот что скажи: у тебя, помнится, кто-то из родни в Центральном архиве Минобороны работал, так?

Алексей сделал ужасное лицо:

- Все-таки шпиен, Андреич?!

- Да тише, ты! - приструнил его Иволгин. - Раздухарился... Ржем, как кони, будто рады, что парня похитили. - Он воровато оглянулся и продолжал: - Надо на одного человека личное дело поднять.

- На Артемьева?

- Нет, на его отца. Ты говорил, он генерал-майором был?

Алексей с сомнением покачал головой:

- Боюсь, не получится. Папа нашего нейрохирурга - персона серьезная была и загадочная. Во всяком случае, ни в городе, ни в области ничего на него найти не удалось. Установили только, что умер он в чине генерал-майора, но в военкоматах на него - ноль. На запрос потребовали специальную форму допуска, причем такую, о которой я лично вообще первый раз в жизни услышал.

- Надо в Москву ехать, Леша.

- С пустыми руками? - он кисло ухмыльнулся.

- А Семеныч на что со своей артелью? Да они нам по гроб жизни обязаны! И потом, объясним, что для дела нужно. Свои мужики, помогут. Они добро помнят. Если б не мы, зеки бы их тогда, в восемьдесят шестом, из тайги живыми не выпустили.

- Соболей бы... - мечтательно произнес Добровольский.

- Щас! - рыкнул Петр Андреевич. - Утрется твоя Москва без соболей. Еще скажи: шкуру тигра уссурийского! И так соберем торбы - рыба, орехи кедровые, ну и, по мелочи что-нибудь...

- Золотишка, например, - ввернул, весело скалясь, Алексей, но, увидев внимательно наблюдавшего за ними Стрельцова, тут же принял озабоченный, хмурый вид . Впрочем, не удержался и шепотом заговорщика добавил: Андреич, за нами "хвост".

- Да вижу. Пойдем, а то они решат, что это и, правда, мы парня скоммуниздили...

Когда сотрудники милиции и госбезопасности, опросив персонал и больных, составив протоколы, покинули стационар, Артемьев поднялся на четвертый этаж в отделение диагностики и прошел в рентген-кабинет.

Подойдя к столу, за которым сидел рослый, плечистый, молодой парень, молча положил перед ним листок бумаги, выразительно посмотрев на открытую дверь лаборантской, где в это время мыла полы санитарка. Тот быстро прочитал, поднял голову, радостно кивнул и показал большой палец. Глаза его озорно и весело блеснули.

- А, Георгий Степанович, - проговорил парень с сочувствием в голосе. Ну и помучили нас сегодня. Как вы себя чувствуете?

- Нормально, Виктор Викторович, - устало откликнулся тот. - Слава Богу, кажется все позади. И, знаете, что он не делает - все к лучшему. Эти

их посты и охрана сильно нервировали больных. Теперь, надеюсь, поспокойнее будет. А, вы-то, как?

- Переволновался, конечно, но это не смертельно. Поверьте мне, обойдется.

- Дай-то Бог, - вздохнул Артемьев. - Жалко парня, где-то он сейчас? Ему же уход соответствующий нужен. Ума не приложу, кому это могло понабодиться?

Заметив готового вот-вот рассмеяться рентгенолога, предостерегающе поднял палец. Тот кивнул и тяжело вздохнул:

- И не говорите, Георгий Степанович! Какое время жуткое настало...

Они еще минут десять обсуждали исчезновение "важного пациента". Прощаясь, Артемьев с чувством пожал рентгенологу руку:

- Виктор Викторович, я отныне ваш должник. Спасибо, что поддержали старика и защищали, как могли. В любое время милости прошу ко мне в гости. Буду рад представить вас своей семье... особенно внуку. - Георгий Степанович хитро подмигнул.

- Спасибо, обязательно зайду, возможно, и сегодня, - Виктор Викторович буквально давился от смеха.

На этой оптимистической ноте они и расстались...

Вечером, после работы, не находя себе места, Георгий Степанович взволнованно ходил по квартире, временами останавливаясь и прислушиваясь к шагам на лестнице. И когда в дверь настойчиво позвонили, опрометью кинулся в прихожую. Долго, от волнения, не мог открыть замок. Наконец, распахнул дверь и буквально упал в изнеможении в объятья внука - молодого крепыша, с добродушным лицом, на котором удалью сверкали зеленые глаза.

- Илья! - воскликнул Артемьев и вдруг, обхватив того за плечи, расплакался.

- Дед! - внук бережно отстранил старика. - Ну что, ты, в самом деле! Успокойся, все хорошо. Ну же... дед...

Илья разделся и они прошли в комнату, сели на старинный, кожаный диван.

- Я тебе сейчас чайку поставлю, - подхватился Артемьев. - Замерз, наверное.

- Да успокойся, - силой усадил его рядом Илья. Взяв в свои ладони старческие дедовы руки, легонько сжал, глядя тому в глаза с нежностью и любовью. - Довезли, все нормально. Ты не поверишь, Ерофей... сбрил бороду и усы! Помолодел лет на тридцать. Тетя Аня над ним всю дорогу потешалась. Чего это, ты, говорит, омолодиться надумал? Небось, по девкам собрался, греховодник старый? Пора, мол, остепениться, скоро отцом семейства станешь.

Георгий Степанович, подслеповато щурясь, с улыбкой кивал, внимательно слушая внука. И, глядя на его счастливое лицо, Илья почувствовал пронзительную, острую жалость к этому доброму,

великодушному, прекрасному старику. Он с ужасом представил, что когда-нибудь деда не станет и тогда... Тогда вместе с ним из жизни Ильи

уйдет что-то необыкновенно светлое и чистое, как-будто острым ножом, по живому, вырежут часть души.

- Илюшенька, а он, он-то как? - взволнованно продолжал расспросы Георгий Степанович. - Ерофей все, что я написал, выполнил?

- И то, что ты написал, сделал, и сам его сходу в оборот взял. Пока тетя Аня обед готовила, он над ним уже поколдовать успел. Трав намешал, отваров всяких, мазей каких-то. По цвету и запаху - гадость страшная и воню- ю- ючая! - засмеялся Илья. - Дед, честно тебе скажу: если Ерофей будет ими парня лечить, он выздоровеет! От такой "медицины" мертвый на ноги встанет и... убежит!

- Хорошо, хорошо, Илюшенька. Бог ты мой, как я рад! Как рад, ты и представить не можешь! Пусть он отдохнет денька четыре, а потом мы его на Оленгуй переправим. Ерофей говорил, святые там места, заговоренные иноками и старцами.

- Ну-у, дед, я смотрю, Ерофей тебя совсем в свою веру обратил, улыбнулся внук.

- В несчастье, Илюшенька, за любую соломинку хватаешься. А уж Бог испокон века на Сятой Руси - не соломинкой был, а - слегой. Он только и спасал ее из трясины.

- Ну, а ты как? Виктор? - спросил Илья.

- Да, - махнул рукой Георгий Степанович. - Как? Думали - не открестимся! Понабежали: и из милиции, и эти... в штатском, всю больницу с ног на голову поставили. Если бы не Витя твой, уж и не знаю. Он так защищал персонал, такую речь толкнул - у Марка Семеновича, главврача, очки вместе с глазами на лоб вылезли... - Артемьев вдруг запнулся и поднял на внука виноватые, страдальческие глаза. - Илюша...

- Что, дед? - встревожился тот не на шутку.

- Даже не знаю, как и сказать... Помнишь, я тебе про Иволгина говорил?

- Из угрозыска?

- Да, - кивнул Георгий Степанович, обреченно вздохнув. - Илюша, знает он, что это моя инициатива.

- И что?! - выдохнул внук с ужасом.

- Сказал я ему, почему решил парня из больницы выкрасть.

- Ну, что ж, ты, так, дед! - в отчаянии воскликнул Илья. - И что теперь?

- Илюша, он слово офицера дал, что не выдаст. И, знаешь, поверил я ему. Он ведь не спрашивал, что и как: кто помогал и куда увезли. А напоследок, мы даже выпили с ним - за то, чтобы парень этот выдюжил.

- Странно, - удивился Илья. - Темнит, наверное.

- Нет, Илюша, - покачал головой Георгий Степанович. - Чувствую я, хороший он человек. Не из тех, кто ради места доходного и чинов по головам идти будет. Среда у них, конечно, с гнильцой, но и там есть офицеры, для которых слово чести - не пустой звук.

- Будем надеяться, дед. Но, если что - сразу звони, слышишь? А лучше, я пока у тебя поживу. Сейчас только за вещами сгоняю.

Артемьев несказанно обрадовался решению внука, вскочил, засуетился.

Илья встал и, наблюдая за ним, рассмеялся:

- Но предупреждаю, дед: всю пенсию, до копейки - мне; к девкам моим чур, не приставать; на дружков-дебоширов в милицию не жаловаться и по утрам за портвейном бегать будешь.

- Да полно тебе! - смеясь, отмахнулся Георгий Степанович. - Знаем: и "девок" твоих, и "друзей". Небось, компьютер привезешь и все ночи напролет с Виктором сидеть возле него, как няньки, будете. Мать и так жаловалась: умру, мол, и внуков не дождусь.

- Так, у нее, может, пол-Белоярска уже внуков или внучек бегает. Пусть внимательнее присмотрится.

- Езжай, Дон Жуан! Да возвращайся скорее, я пока на стол соберу, чайку попьем.

- Как чайку?! - деланно возмутился Илья. - Не-е-т, дед, чаек не принимается. Мы с тобой сегодня просто обязаны до потери памяти напиться. Ты Витька пригласил? - Артемьев кивнул. - Вот мы на троих и сообразим! Побежал я. Жди, - он чмокнул деда в щеку и выскочил за дверь...

Глава десятая

Малышев, массируя широкой ладонью лоб, внимательно читал новые материалы по "делу Свиридова". Оторвавшись, поднял голову и взглянул на мочаливо сидевшего напротив Стрельцова:

- Розыск вы провели блестяще. Есть все основания заняться парнем вплотную. Только где его искать теперь? Как это произошло?

- У его палаты из наших дежурил старший лейтенант Корнеев. Астахова два дня возили на каталке на рентген. Якобы, готовили к повторной операции. Сегодня, как и вчера, подняли на четвертый этаж. В рентген-кабинете находилась женщина в кресле-каталке. Охрану попросили подождать в коридоре, а Астахова завезли в кабинет. Сопровождали его от самого отделения двое: в масках и халатах...

- То есть лиц их, практически, никто не видел? - уточнил Малышев.

- В городе - эпидемия гриппа, больница закрыта для посещений родственников, чрезвычайный санэпидрежим. - Пояснил Стрельцов и продолжал: - Через какое-то время эти двое вывезли женщину в кресле-каталке. У обоих больных на головах - частично бинты. На это и был расчет. Тем более, в коридоре горела всего одна лампочка, да и та - в другом конце. Они, конечно, сильно рисковали...

- Дерзко, - не удержался Малышев. - Дальше...

- А дальше, выскочил рентгенолог и стал на чем свет стоит крыть наш "извечный российский бардак". Когда охрана, наконец, поняла в чем дело, рванула в кабинет...

- И нашла там женщину, но уже на каталке, - закончил за него Роман Иванович.

Стрельцов кивнул и виновато опустил глаза:

- Пока разбирались, те двое успели увезти из больницы Астахова.

- Молодцы, оперативно сработали, - с некоторым уважением заметил Роман Иванович. - Что с персоналом?

- Этим двоим кто-то помог, без сомнений. Скорее всего, среди персонала нейрохирургического отделения. Они прекрасно ориентировались как в стационаре, так и в больнице. Знали расписание работы кабинета. И главное были в курсе, что Астахова сегодня повезут на рентген - в последний раз перед операцией.

- В ней, действительно, была необходимость?

- Мы изъяли его историю болезни, чтобы провести независимую экспертизу. Но не думаю, что к этому причастен заведующий отделением Артемьев Георгий Степанович. Он - известный, заслуженный нейрохирург, кандидат медицинских наук. Среди коллег слывет человеком исключительно порядочным и честным. Лично ему это, вряд ли, надо было. Абсурд!

- Вот нам, Владимир Александрович, и предстоит выяснить: кому выгодно похищение Астахова Сергея Михайловича, молодого ученого-археолога из Ашхабада? С довольно расплывчатой биографией.

С архивами выяснили?

- Часть архивов детского дома, где он воспитывался, погибла во время одного из землетрясений. Прдолжаем искать родственников Астахова и людей, знавших его лично. По последним данным, кто-то из его родных жил в Ленинграде. В военкомате, где он был приписан, не так давно случился пожар. Пока восстановят личные дела, пройдет, минимум, год.

- Из Минобороны пришел ответ на наш запрос?

- Ждем.

- Что дал обыск на квартире Разиной?

- Практически, ничего: вещи, документы; много книг по истории Забайкалья, взятых на абонементе Публичной библиотеки. Есть, правда, одна странность, - заметил Стрельцов. - В эту "историческую панораму" немного не вписываются две записи в формуляре Астахова из читального зала. Для каких-то целей ему понадобились материалы Хабаровскго процесса 1949 года по обвинению военнослужащих Квантунской армии, сотрудников отряда № 731, а также отчеты экспедиции русских врачей в Маньчжурию в 1910 году во время вспышки там эпидемии чумы.

- А вот это, действительно, интересно. - Малышев встал, подошел к сейфу. Открыв, вынул тонкую папку. Вернувшись с ней к столу, достал несколько листков и положил перед собой.

- Владимир Александрович, к нам из Москвы поступила интересная информация. О том, что канадские спецслужбы с недавнего времени начали проявлять повышенный интерес к Забайкалью: а именно к Белоярску и его окрестностям. Как вы думаете, что их могло заинтересовать?

- Во всяком случае, не думаю, что белогвардейские клады, - сдержанно улыбнулся Стрельцов.

Малышев принял шутку, но, сразу став серьезным, заметил:

- Владимир Александрович, мне бы хотелось, чтобы вы ознакомились с собранными здесь материалами, - он подал ему папку, - и, учитывая их содержание, а также личность Астахова, немного пофантазировали.

Стрельцов удивленно посмотрел на шефа и переспросил:

- Пофантазировал?

- Почему бы и нет? Но предварительно, попробуйте выяснить по нашим каналам и архивам максимум информации, касающейся объекта "Джума". В свое время, по непонятным причинам, с объекта в срочном порядке эвакуировали персонал, а сам он в полном смысле был стерт с лица земли. Мне представляется, произошло нечто экстраординарное. Известно, что на объекте "Джума" проводились опыты по созданию новых видов биологического оружия.

- Вы думаете, канадцев могли заинтересовать наши старые разработки в этом направлении? Но почему именно теперь? Прошло столько времени.

- Я всего лишь пытаюсь фантазировать, - улыбнулся Роман Иванович. Могу дать вам одну подсказку: слово "джума" - арабского происхождения: оно означает "боб" или "шарик". От "джумы" и пошло искаженное уже турками слово "чума".

Сам факт появления в Белоярске Астахова еще ни о чем не говорит... Но каким-то образом он оказался причастен к убийству Свиридова, - рассуждал вслух Малышев. - Кроме того, всплывает сумма в пятьсот тысяч долларов. Откуда она взялась и кому предназначалась? Астахов провел в больнице не один день и внезапно его похищают. Кто, с какой целью? И, наконец, главное - на днях в город приезжает делегация канадских бизнесменов. Хотят учредить совместное предприятие на базе нашего лесотехнического комбината.Что-то непонятное происходит вокруг Белоярска. Что-то, на чем пересеклись интересы спецслужб и криминала. - Малышев оживился: - Владимир Александрович, я просил вас прозондировать почву относительно сожительницы Свиридова.

Стрельцов с готовностью кивнул и принялся докладывать:

- Мы провели проверку. Под описание Сумакина, запомнившего молодую женщину, передавшую "книги" для Свиридова, подпадает сотрудница Публичной библиотеки Капитолина Васильевна Сотникова. Воспитывает мальчика дошкольного возраста. В свидетельстве о его рождении значится: "Сотников Евгений Евгеньевич". Вместо отца - прочерк. На работе Сотникова пользуется большим уважением и любовью. Прекрасный специалист.

- По месту жительства узнавали?

- Живет очень скромно, и, по словам соседей, замкнуто. Но в помощи не отказывает. Соседские старушки в ней души не чают. Но есть один интересный момент. Вроде бы, до недавнего времени она состояла в гражданском браке с каким-то то геологом. Появлялся он редко, но неизменно с полными сумками продуктов и подарков. Очень любил мальчика.

- Где он сейчас?

- Те же старушки утверждают, что, по словам Капельки, это они ее так зовут, геолог нашел другую женщину и они расстались. Особо на эту тему она не распространялась. Впрочем, и понятно.

- Когда они расстались?

Стрельцов многозначительно глянул на Малышева:

- Последний раз его видели за день до убийства Свиридова. С тех пор он больше не появлялся. Соседи, естественно, на стороне Сотниковой, а старушки, так те вообще, клянут его на чем свет стоит: такую женщину с ребенком бросил.

- Связи, друзья, родственники - отрабатывали?

- Подруга у нее одна - Вера Николаевна Рясная, работают вместе. Дружат несколько лет. Родители Сотниковой погибли в авиакатастрофе, когда ей было десять лет.

- Что, опять сирота? Прямо прорвало...

- С ней все ясно, - поспешил успокоить его Стрельцов. - Воспитывалась у тетки здесь, в Белоярске. Та умерла в прошлом году. По обоим собрано достаточно материалов: ни "белых, ни "черных" пятен нет.

- Кроме загадочного геолога и визита самой Сотниковой - если, конечно, это она, в кооператив "Каблучок". Сумакину предьявили ее для опознания?

- Собирались сегодня, но... - Стрельцов развел руками: - Не успели, поступила информация о похищении Астахова.

- Да, - с досадой проговорил Малышев, - это даже не прокол, это оплеуха нам. - Он помолчал. - С Иволгиным связь поддерживаете?

Владимир Александрович поморщился и не удержался от замечания:

- Ведет себя, простите, как шут гороховый!

- Ну-ка, ну-ка, интересно, - подался вперед Малышев. - Он был сегодня в больнице?

- Вел себя, как паяц: смешки, ужимки.

- С кем он беседовал?

- Только с заведующим отделением Артемьевым. - Стрельцов не мог понять, что так заинтересовало шефа.

- Это после беседы с ним он "паясничал"?

Тот молча кивнул.

- А, знаете, Владимир Александрович, на мой взгляд, стоит повнимательнее присмотреться к нейрохирургу и поставьте его телефоны на контроль, рабочий и домашний. Иволгин наверняка что-то узнал от него. Отсюда и "смешки", как вы говорите, и "ужимки". Я хорошо знаю майора: не следует обольщаться его шутовством, он -серьезный, умный и талантливый оперативник. Определенно, что-то раскопал. - Малышев поднялся: Продолжайте работать. Не откладывая, проведите опознание Сотниковой. И, Владимир Александрович, не забудьте, пожалуйста, мою просьбу по поводу "фантазий". Мне интересны будут ваши выводы.

Стрельцов собрал бумаги и, попрощавшись, вышел. А Роман Иванович достал из сейфа еще одну папку и, открыв, углубился в чтение. Первый листок состоял из краткого донесения, в котором значилось:

" ... В течение последних двух недель участились контакты второго секретаря горкома партии Белоярска Родионова Б.Н. с представителями среднего звена командования Забайкальским военным округом. Контакты носят скрытый, конспиративный характер. Проходят, в основном, на загородной даче Родионова в "Лесном-2". На встречах неоднократно было замечено присутствие бывшего заместителя, а теперь - начальника Белоярского горуправления внутренних дел Багрова М.С. ..."

Малышев просмотрел еще неколько бумаг из папки и, подняв голову, задумчиво уставился в окно, положив подбородок на сцепленные в замок пальцы рук.

"Родионов... Мерзавец и трус! Убил собственную жену, довел до психолечебницы единственную дочь и... вывернулся, прикрывшись от наказания партбилетом и высокими покровителями. Что же может связывать его, Багрова и "среднее звено" командования ЗабВО? И не здесь ли кроется разгадка смерти его жены? А что? Вполне допустимо..."

Малышев повернулся к пульту селекторной связи и обратился к секретарю:

- Пригласите ко мне, пожалуйста, Корнеева.

Когда тот вошел, Роман Иванович жестом пригласил его присесть. Корнеев, чувствуя за собой вину по поводу происшедшего в больнице, подобрался, сев неестественно прямо, с непроницаемым лицом. Он готов был выслушать любые упреки, понимая, как грубо и глупо провалил первое, отнюдь, не самое сложное данное ему задание. Малышев понял его состояние, но подвергать подчиненного начальственному разносу вовсе не собирался. Более того, решил дать шанс Корнееву реабилитироваться, ибо считал: право на ошибку имеет каждый. Умный, грамотный человек способен сам ее понять, проанализировать и сделать соответствующие выводы. Дурака поучать и, тем более, "прессовать" - бесполезно, а, порой, и опасно, так как в стремлении не осознать ошибку, а лишь выслужиться перед вышестоящим по служебной лестнице, он способен наломать немалых дров. А потому и обратился к Корнееву насколько возможно спокойно, выдержанно и с уважением:

- Леонид Аркадьевич, будем считать, из случившегося в больнице вы приобрели, хотя и отрицательный, но все-таки опыт. Сделать выводы, конечно, необходимо, но я просил бы вас не зацикливаться на неудаче, а постараться мобилизовать все силы и знания на дальнейшую работу. Вы, на мой взгляд, грамотный и перспективный сотрудник. А профессионализм в нашем деле приобретается не только посредством удач, но и провалов.

Малышев, не без удовольствия, отметил реакцию Корнеевв. Слушал тот его внимательно, но с достоинством. Лицо не несло отпечаток подобострастия и показного горького раскаяния. Корнеев открыто и прямо смотрел в глаза шефа.

- Леонид Аркадьевич, - продолжал Малышев, - я хотел бы дать вам одно поручение. - Он замолчал, взвешивая все "за" и "против" и, наконец, решился: - Поручение весьма деликатное и, в тоже время, трудное. Речь идет о трагической гибели Родионовой Анастасии Филипповны.

По лицу Корнеева промелькнула легкая тень удивления, но он продолжал молча слушать Малышева.

- ... Прокуратура вынесла постановление о прекращении дела, квалифицировав ее смерть, как несчастный случай. По нашим сведениям, накануне смерти Анастасии Филипповны, между супругами Родионовыми произошел крупный скандал. Есть основания полагать, это была не обычная семейная ссора, а нечто большее, имеющее отношение к деятельности Бориса Николаевича Родионова, как второго секретаря горкома партии Белоярска.

Накануне вечером Родионова посетила театр, где присутствовала на концерте камерного симфонического оркестра. В связи с болезнью некоторых артистов, концерт закончился раньше предусмотренного времени. Домой же Анастасия Филипповна вернулась лишь в третьем часу ночи. Родионов же почему-то решил, что жену похитили и поднял на ноги весь горотдел вместе с ГАИ. К нам он, к слову, не обратился, а действовал через тогда еще зама начальника горуправления Багрова. По данным повторно проведенной нами судебно-медицинской экспертизы, было установлено: первое - в крови Анастасии Филипповны обнаружено большое количество алкоголя... - Он испытывающе и строго посмотрел на Корнеева: - И второе - незадолго до смерти Родионова имела половой контакт с мужчиной. Вам, Леонид Аркадьевич, и предстоит выяснить: кто был этот мужчина? Надеюсь, объяснять не надо, что муж Родионовой полностью исключается. - Малышев глянул выжидающе: - Вопросы есть?

Корнеев несколько минут молчал, потом решился спросить:

- Родионов как-то объяснил тот факт, что жену, якобы, похитили?

- Он вообще отказался комментировать свое поведение, мотивируя сильным, эмоциональным стрессом.

- О ревности, как я понял, речь не идет, поскольку тогда он не стал бы привлекать к розыску жены столько людей, справедливо боясь огласки. Роман Иванович, факты, установленные в результате повтороной экспертизы, характерны для поведения Родионовой?

- Они абсолютно противоречат ему. Анастасия Филипповна почти не употребляла алкоголь и никогда не позволяла себе ничего подобного в отношениях с мужчинами. Держалась со всеми ровно, спокойно. По словам знавших ее людей, с достоинством, но без барских замашек. Ни разу не воспользовалась положением мужа в личных и корыстных целях. Она, если хотите, вообще была далека от круга партноменклатуры. Жила, особенно в последнее время, несколько замкнуто, занимаясь исключительно домом. Но всегда посещала все театральные премьеры, не пропускала ни одних гастролей.

- Последний вопрос, разрешите? Я слышал, у них есть дочь. С ней можно будет встретиться?

- Вы в курсе, где она сейчас?

- Да, но вдруг получится?

- Я попробую договориться, - нехотя согласился Малышев. - Но не хотелось бы, чтобы об этом стало известно Родионову. У вас все?

- Да, - кратко ответил Корнеев, вставая. - Разрешите идти?

Роман Иванович кивнул, но на прощание заметил:

- Если будут какие-то результаты, немедленно докладывайте. И можете всецело расчитывать на мою помощь.

Глава одиннадцатая

Артемьев заканчивал заполнять последнюю историю болезни, когда на столе зазвонил телефон. Он поднял трубку и тотчас лицо его осветила радостная улыбка.

- И тебя приветствую, дорогой Марк Моисеевич! Да как тебе сказать?.. Наслышаны?... Да, да... Что поделаешь, такова жизнь. Что?.. Конечно! С привеликим удовольствием! Всегда рад видеть. Думаю, лучше - дома. Что?.. Ну, это обязательно. Я уже заканчиваю. Минут через сорок, устроит?.. Что?.. Да, да, конечно... Жду, дорогой! - Артемьев положил трубку.

По пути с работы он зашел в ближайший гастроном, с трудом выбрал из небогатого ассортимента продукты для ужина и поспешил домой. Ильи еще не было. Георгий Степанович принялся спешно собирать на стол, временами останавливаясь и невольно задаваясь вопросом, зачем он мог "конфидициально" потребоваться "на рюмку чая" ведущему психиатру города - Блюмштейну Марку Моисеевичу. С ним его связывали давние, теплые, искренне-дружеские взаимоотношения. За приготовлением время пролетело незаметно и когда гость возник на пороге, Артемьев уже встречал его "во всеоружии". Они обнялись, крепко пожав руки, при этом иронично друг над другом подтрунивая.

- Совсем, ты, забыл, старика, Марк, - попенял ему Георгий Степанович.

- Да "старик" радоваться должен, что в его годы им психиатры не интересуются, - потирая с мороза руки, раздеваясь, засмеялся Блюмштейн. Он огляделся: - Ну-с, батенька, куда прикажете?

- Как-будто ты не знаешь! Если "конфидициально", то только в кухню.

Марк Моисеевич колобком вкатился в кухню и в восторге простер вверх руки:

- Вот это я понимаю, живут нейрохирурги! Что значит, с нормальными людьми работать: и выпить, и закусить.

- Да будет тебе, Маркоша, - засмеялся Артемьев. - Можно подумать, психиатры с голоду пухнут. Проходи, садись.

- Егор, еврею нельзя говорить "садись", он сразу начинает собираться в "дальнюю дорогу". Разливай, а я пока, для затравочки, анекдот на эту тему расскажу...

Марк Моисеевич осторожно пристроил на мягкий кухонный уголок свои сто десять килограмм при росте метр шестьдесят и пока Артемьев разливал коньяк и накладывал в тарелки закуску, с неподражаемым артистизмом и юмором занялся своим любимым делом - повествованием анекдотов о евреях. Вдоволь насмеявшись, они дружно выпили и, поминутно перебивая друг друга, делясь последними новостями, с аппетитом принялись за еду.

- До чего же, Егор, люблю я у тебя бывать! - вытирая салфеткой пухлые губы, мечтательно проговорил Блюмштейн.

- Оно и видно, - поддел его Георгий Степанович, - уже недели две глаз не кажешь. Будто не в соседнем подъезде живешь, а на Левобережье.

- Подумаешь, две недели, - отмахнулся Марк Моисеевич. - Мог бы и сам заглянуть.

- Да у меня такое...

- У меня тоже, - загадочно перебил его гость.

Затем красноречиво приложил руку к уху и вопросительно глянул на Артемьева. Тот неопределенно пожал плечами, но в глазах промелькнула тревога.

- Пойдем-ка на балкончик выйдем, Егор. Жарко что-то у тебя. Да и коньячок в голову ударил. Проветримся маленько.

Они вышли в просторную, застекленную лоджию, предусмотрительно взяв из прихожей теплые куртки. Постояв немного молча, Марк Моисеевич тихим голосом проговорил:

- Егор, ты в курсе "родионовской эпопеи"?

Тот, глядя настороженно, кивнул.

- Я , собственно, привет тебе уполномочен передать, - продолжал Блюмштейн, - от одной барышни. От Натальи Родионовой. Очень она тебя видеть желает.

- Постой, - взволнованно проговорил Артемьев, - она, что же...

- Для всех, Егор, она, по-прежнему, не в себе. - Заметив изумленный взгляд Георгия Степановича, пояснил: - Девушка напугана, в полном смысле, до умопомрачения. Видно, у них там что-то из ряда вон выходящее произошло. Но скажу тебе по секрету: актриса она гениальная! Меня, представляешь, Блюмштейна! - чуть не провела. - Марк Моисеевич еле справился с охватившим его волнением и продолжал: - У нас состоялся очень трудный и нервный разговор с ней. Сам понимаешь, она, в некотором роде, свидетель, многие с ней побеседовать бы желали. В том числе, и оттуда... Догадываешься? Вообщем, попала девчонка в переплет. Умоляла меня никому ничего не говорить, кроме тебя. Встретиться она с тобой хочет, и чем скорее, тем лучше. Сейчас, поверь мне, она, действительно, на грани нервного срыва. Причем, последствия его могут быть весьма и весьма печальны для ее здоровья.

- Спасибо тебе, Марк, - с чувством проговорил Георгий Степанович. - Я представляю, чем ты рискуешь.

- В данный момент, я рискую подхватить на твоем балконе простуду. Не пора ли нам пропустить "рюмочку чая" за здоровье некоторых барышень?

- Пошли, Марк, - согласился Артемьев. - Но сначала скажи: как нам встретиться? Когда?

- Я устрою тебе консультацию нескольких больных, тем более, в этом есть необходимость. А там на месте и решим. Договорились?

Через два дня Артемьев с волнением ожидал в кабинете Блюмштейна появления Натальи Родионовой. Он поминутно смотрел на висевшие над столом часы. И когда дверь открылась, Георгий Степанович почувствовал резкий укол в сердце.

" Этого еще не хватало! - подумал с тревогой. - Что это вы, сударь, так разволновались?"

Додумать свою мысль он не успел. В кабинет стремительно вошел Марк Моисеевич, пропустив вперед хрупкую, стройную девушку.

- Бог мой! - только и мог вымолвить Артемьев, вглядываясь в нее.

Впрочем, пристальное внимание было излишним. Он и так узнал знакомый изгиб бровей, красиво очерченную линию рта и глаза. Перед ним стояла почти точная копия, с той лишь разницей, что материнские черты лица придавали ее облику очаровательную женственность.

- Здравствуйте, Георгий Степанович, - она вымученно улыбнулась, присаживаясь на стул.

- Ну, вы тут побеседуйте, - незаметно подмигнул Артемьеву Марк Моисеевич, - а я пока на шухере постою. И он спешно покинул кабинет.

Наталья Родионова сидела, низко опустив голову и теребя в руках... Только сейчас Артемьев заметил эту вешицу. Не узнать ее он просто не мог. Девушка медленно подняла голову, в ее глазах стояли слезы.

- Георгий Степанович, у меня никого не осталось, кроме вас! - И, уткнувшись лицом в старого, плюшевого мишку, горько расплакалась.

Он кинулся к ней. Прижав, растерянно стал гладить по вздрагивающей, спине, ласково приговаривая:

- Ну, полно, Наташенька, полно. Все образуется, все будет хорошо...

- Ничего уже не будет, - сквозь слезы лепетала она. - Он убил ее. Понимаете, убил?!! Ради каких-то паршивых денег. Он сумасшедший! И Багров с ним заодно, и еще есть люди...

- Опомнись, что говоришь, Наташа?! - воскликнул Георгий Степанович. При чем здесь деньги и Багров? Как ты можешь такое про отца...

- Он не мой отец! Вы же поняли это, - она подняла на него заплаканное, страдальческое лицо. - Мой отец, - Наталья сделала ударение на этих словах, - никогда бы и пальцем не тронул маму, даже ради полмиллиарда долларов. Он любил ее, понимаете, лю-бил! Неужели, вы до сих пор не можете поверить, что я - дочь Олега, вашего брата?!

Георгий Степанович в изнеможении опустился на стул, с непередаваемой жалостью глядя на сидевшую напротив девушку.

- Вы узнаете это? - она протянула ему игрушку. - Это же Топтыжка папин любимый талисман. Он подарил его маме перед последним полетом. Она сказала ему накануне, что беременна. И он отдал Топтыжку ей для меня, еще не родившейся. А сам не вернулся после полета. У меня есть папино письмо, которое он ей написал. Мне его потом, перед смертью, дедушка отдал...

Она замолчала, кусая губы и глядя на Артемьева тоскливыми, горестными глазами. Так смотрят люди, однажды заглянувшие в бездну. Не сорвавшиеся в нее, но постигшие весь холод, мрак и глубину, ощутившие ее неодолимую, страшную власть и до скончания века вынужденные отныне нести в своей душе ее мрачный, грозный, с годами не рубцующийся, кровоточащий оттиск.

- Наташа, - взволнованно начал Георгий Степанович, - ей-Богу, прости, но я не знаю, что тебе сказать. Все так неожиданно, вдруг и так печально. Голос его казался глухим и больным. - Я верю тебе, безусловно, верю, но Наташа... - Он запнулся, не в силах подобрать нужные слова. - ... я боюсь навлечь на тебя гораздо большие несчастья, чем те, что ты уже пережила. Пойми меня правильно.

Увидев, как лицо ее принимает отчужденное выражение, Артемьев подхватился и в растерянности заметался по кабинету.

- Господи, что я говорю! - он резко к ней повернулся: - Наташа, тебе надо бежать! - не соображая, выпалил Георгий Степанович. - Да-да, конечно, тебя необходимо спрятать. Сейчас... - Артемьев остановился и взволнованно продолжал: - Подожди... Я только соберусь с мыслями.

Наталья с мольбой и надеждой смотрела на него, нервно теребя в руках игрушку. Черты ее лица припухли от слез, веки и нос покраснели; плечи поникли и спина ссутулилась. Она сидела, напоминая бездомного, облезлого, жалкого звереныша, невесть как выжившего - то ли после летнего опустошительного, таежного пожара, то ли после зимней разбушевавшейся метели.

- Дядя... Георгий Степанович, - проговорила тихо, - у меня есть кассета с записью их разговора.

- Да, конечно, кассета... Какая кассета? - недоуменно вскинулся Артемьев, занятый своими мыслями.

- Сразу после убийства мамы к нам приехал дядя Миша Багров. - Наталья зябко передернула плечами, губы ее дрогнули, но она сумела совладать с собой и продолжала: - Они с Родионовым говорили о каких-то дневниках и деньгах. И еще, как-будто мама тоже об этом узнала. Поэтому Родионов ее и... - она наклонила голову и на черные бусины глаз игрушки скольнули тяжелые, крупные слезы, словно и Топтыжка скорбел и плакал вместе с ней.

- Постой-ка, - нахмурился Артемьев, - ты, что же, записала их разговор? Но как?! - прошептал он пораженно.

- Они говорили у меня в комнате, - пояснила она, судорожно всхлипывая и нервно вытирая слезы. - Думали, у меня шок и я ничего не понимаю.

- Выходит, ты... - Артемьев не договорил, тупо уставившись на нежданно обретенную племянницу.

- Я хочу ему отомстить! Он убил маму! - выпалила она с яростью, которая заставила его внутренне содрогнуться. - Родионов - не человек, он хуже... хуже... скотины! Хуже зверя!

Георгий Степанович с изумлением смотрел на ее враз перевоплотившееся, перекошенное ненавистью, изуродованное чувством всепоглощающей мести лицо: глаза горели, щеки пылали, рот перекосился, обнажив два ряда белоснежных, оскаленных зубов, вены на шее вздулись, скулы заострились, а побелевшие пальцы рук то нервно гладили, то беспощадно мяли и дергали несчастную детскую игрушку.

- Наташа, - вымолвил обескураженный ее видом Артемьев. - да как же можно, вот так вот... ненавидеть. Откуда в тебе столько этого? Ты же молодая совсем...

- Молодая? - перебила она. - Это я снаружи - молодая, а внутри старуха! Я не хочу больше жи-и-и-ить! - завыла Наталья. - Не хо-о-очу-у...

В кабинет залетел взволнованный Блюмштейн. Глазами быстро показал на массивный шкаф у стены:

- Егор, быстро - за шкаф! Чтобы тебя здесь никто не видел!

Марк Моисеевич вызвал санитаров, которые мгновенно скрутили бьющуюся в истерике девушку. Когда ее увели, Артемьев, испуганный и подавленный, выбрался из-за шкафа.

- Марк, - попросил хриплым, дрожащим голосом, - дай мне водки. - И обессиленно рухнул в кресло.

- Посиди, я сейчас, - Блюмштейн выкатился из кабинета.

Было слышно, как он четко и жестко отдает кому-то распоряжения. Через минут пять Марк Моисеевич вернулся с наброшенным на руку халатом. Осторожно снял его и виновато глядя на друга, произнес:

- Извини, Егор, только спирт.

- Давай, - махнул рукой Артемьев.

- Разводить?

- Ты, что, издеваешься?! - рявкнул Георгий Степанович. - Чистый давай!

- Даю, даю, не кричи, пожалуйста, - он ловко и профессионально разлил спирт и вопросительно глянул на Артемьева.

Тот одним махом опрокинул кружку и тут же, покраснев, надувшись, стал судорожно хватать ртом воздух.

- Закусить дай, - прохрипел натужно, отчаянно жестикулируя руками.

Блюмштейн услужливо подал краюху черного хлеба. Георгий Степанович с чувством и от всей души грызанул ее и, вытирая выступившие слезы, с жалостью спросил:

- Маркуша, родной, нет ли здесь свободной, одноместной палаты? Впрочем, я согласен и на общую.

- Разбежался! - буркнул Марк Моисеевич. - Не велика шишка, в коридорчике постелим.

Артемьев чуть отошел, отдышался и через силу улыбнулся:

- У тебя тут, Марк, настоящий дурдом!

- А ты думал, в санаторий для членов Политбюро попал? - съехидничал тот.

- Марк, ее надо увозить отсюда, - резко меняя тему, проговорил Артемьев.

- Согласен. Но каким образом? Ты ведь знаешь, чья она дочь.

- Она, прежде всего, моя племянница, - тяжело вздохнул Георгий Степанович. - И не смотри на меня так. Ее отец - не Родионов, а Олег.

- Олег?!! Подожди, ты хочешь сказать...

- Марк, - устало отозвался Артемьев, - я уже все сказал, что хотел. Ты же помнишь эту историю, когда Настя и Олег хотели пожениться. Но ее отец уперся рогом, потому что Олег был на десять лет старше, да к тому же разведен. Ни Олега, ни Насти. Только Наташка осталась. Пойми, не могу я ее бросить. Не мо-гу!

- А ты представляешь, что с тобой Родионов сделает? Подумал, какой скандал грянет?

- Не грянет, - жестко отрубил Георгий Степанович. - У нас есть, чем его прижать.

- Тебе решать, конечно, - согласился Блюмштейн. - Но, поверь, Родионов - страшный человек, он ни перед чем не остановится.

- Но ты же не бросишь меня? - улыбнулся Артемьев. - Черт с тобой, я согласен и на коридор. - Он вновь стал серьезным: - Марк, ей разрешены прогулки?

- В общем-то, да, - скривился тот. - Но тебе ли не знать, как это "аукнется" на больных и персонале.

- Боишься? - напрямую спросил Георгий Степанович.

- Егор, - Блюмштейн отвел глаза, опустив лобастую, абсолютно лысую, голову, - ты - русский и тебе, наверное, сложно это понять. У меня погромы, гетто и концлагеря - не просто в крови. У меня это все - в генах, в хромосомах, в ядрах и атомах. - Он вскинул на друга мудрые, темные и блестящие, как маслины, глаза: - Не за себя боюсь. У меня ведь тоже свои... "наташки". Тебе не понять чувства человека, на которого идет охота. И не потому, что он кого-то убил, что-то украл и даже не столько из-за того, что исповедует иную религию. За ним охотятся, его травят только потому, что у него другая форма носа, не так лежат волосы, не тот акцент или... - Он печально улыбнулся: - ... есть некоторые нюансы в строении гениталий.

Егор, нам веками прививали мысль: такое положение вещей - норма; естественность, якобы, созвучная самой природе и эволюции. Но в живой природе нет ни одного вида, который бы столь беспощадно, с такими коварством, хитростью и жестокостью истреблял бы другой вид, руководствуясь не физиологическими потребностями, а, главным образом, ненавистью к внешним признакам. На это окзались способны только люди - самый высокоорганизованный и развитый в умственном плане вид на планете. Знаешь, почему я выбрал психиатрию? Я боюсь нормальных людей, в нашем понимании этого слова. Я много десятилетий прожил бок о бок с психами, но до сих пор затрудняюсь ответить на простой, казалось бы, вопрос... - У Блюмштейна был виноватый и растерянный взгляд: - Где она - норма?

- Во всяком случае, я благодарен тебе, Марк, за честность, - поднялся Артемьев. - Надеюсь, сегодняшний разговор не повлияет на наши дальнейшие взаимоотношения. Я, по-прежнему, буду рад тебя видеть. Извини, Марк и спасибо тебе за Наташу. Я найду способ помочь ей. Ты прав, это семейное дело Артемьевых и не стоит впутывать в него новых людей.

- Егор, прости меня, - Блюмштейн поднялся и неловко протянул руку для прощания.

Георгий Степанович с чувством ее пожал и, кивнув напоследок, торопливо вышел.

"Кажется, сударь, вы закусили удила, - подумал он о себе. - Кони-то понесли. Надо сесть и все серьезно и хорошо продумать."

Глава двенадцатая

На одной из загородных дач, расположенной за городом в живописном лесу, сквозь который просматривались темные, сверкавшие в предзакатных сумерках воды Ингоды, царило необычное для этого времени года оживление. К двухэтажному строению, почти полностью скрытому за высоким забором, одна за одной подъехали несколько машин. Чуть задерживаясь в воротах, каждая, словно откормленный к Рождеству гусь, тяжело переваливаясь на рессорах, плавно и степенно въезжала на видневшееся в раскрытые створки ворот обширное подворье. Послышался враждебный и яростный лай сторожевых собак, захлопали дверцы машин, но чей-то громкий, хриплый голос грозно прикрикнул на разошедшихся псов. Затем будто невидимый дирижер поднял палочку, призывая всех к вниманию и на миг наступила тишина. Какафония звуков, оборвавшись, так и не возобновилась вновь, словно и усадьбу, и подворье накрыли невидимым, не пропускающим голоса и звуки, колоколом.

А в это время, на втором этаже, в комнате с многочисленными охотничьими трофеями на стенах, вокруг скромно сервированного стола, не спеша рассаживались трое мужчин. Примерно одного возраста - около пятьдесяти и более, они отличались друг от друга комплекцией, ростом, цветом волос и глаз, конечно же - одеждой и теми особенностями, которые и придают людям строгую индивидуальность и неповторимость в общей человеской массе. Но были и общие черты, нет-нет да и бросавшиеся в глаза: манера двигаться и говорить, смотреть на собеседника и отвечать на его вопросы, вести себя в присутствии остальных. Со временем, сторонний, внимательный наблюдатель непременно уловил бы в их манерах некую несообразность, будто в каждом присутствовало, по меньшей мере, две сущности: явная и тайная. И эти сущности, являясь продолжением друг друга, тем не менее, находились и в парадоксальном, противоречивом неприятии.

В этот вечер на загородной даче, никому из них, впрочем, не принадлежащей, собрались три человека, известность которым принесли "короны авторитетов".

Пройдет несколько лет и их образ, сплетенный одновременно из кружев блатной романтики и удавок злобной враждебности, замелькает на страницах многочисленного чтива и телеэкранах. Из руин развалившейся, как Четвертый энергоблок, Империи поднимется "герой нового времени" - с явственным запахом и привкусом смерти фантом по прозвищу "Пахан". Однако, безудержная, шизоидная фантазия авторов не будет иметь ничего общего с реальным образом, но даст обильную пищу для разжижженных "радиоктивным распадом" мозгов нации, особенно - для подрастающего, молодого ее поколения.

Наш криминальный мир бесконечно далек как от романтики, присущей здоровому человеческому организму, так и от патологической склонности к духовному уродству. Но крайности всегда были нашей отличительной чертой, что, собственно, не раз и являлось причиной национальных трагедий.

Трое, сидевшие в этот вечер на загородной даче, не походили ни на Робин Гудов, ни на кровожадных чудовищей-монстров. Их жизненные пути, возможно, никогда бы не пересеклись с извилистой дорогой криминала. Но им не повезло. Не повезло оттого, что эти жизненные пути лежали в одной плоскости с основными принципами развитого социализма, который, как известно, не слишком приветствовал инициативу в тех областях, на которые распространялась монополия государства. А так как распространялась она, практически, на все сферы деятельности человека, в том числе, на его разум и душу, то противостояние, в конечном итоге, сделалось неизбежным.

Кто-то, не мудрствуя лукаво, принял правила навязанной игры, кто-то -не смирился и протестовал, каждый в силу своих способностей, ума, природных данных и характера. Одни - бежали, уезжали, делая карьеру на "изобличении тоталитарного режима", тем самым зарабатывая свои, нетленные за тысячелетия, "тридцать сребренников". Другие - оставались, в авантюрной, безумной храбрости пытаясь отхватить кусок запретного государственного пирога. К последним и принадлежали эти трое - Озеров, Лукин, Мухин. Это были люди, наделенные от природы трезвым, гибким, расчетливым умом, которым, явно, тесно жилось в рамках плановой экономики с ее парадоксальным лозунгом: "От каждого - по способности. Каждому - по труду". Почему парадоксальным? Да потому, что в государстве уже давно сложилась жирная прослойка, не отягощенная абсолютно никакими способностями, но зато прекрасно удовлетворявшая собственные потребности без особого труда.

Криминал изначально предусмотрен в самом явлении государственности, ибо никто не в состоянии дать ответ на простой, казалось бы, вопрос: почему за убийство одного-двух кого-то клеймят убийцей и дают высшую меру наказания - расстрел, а другого, посылающего на смерть в сопредельную страну тысячи молодых ребят, гордо именуют "видным государственным деятелем" всех мыслимых и немыслемых "прогрессивных" движений? Можно, по-разному, относиться к тем, чей жизненный путь однажды перегородила тюремная решетка, но не стоит обольщаться и законами государства, эту решетку воздвигнувшего. Истинные его цели - не справедливость и заслуженное возмездие, а, прежде всего, месть и устранение "конкурента" в лице индивидуума, посягнувшего на монопольное право государства унижать, воровать, лгать, лицемерить, наконец, убивать. И стоит ли удивляться, что в криминальном мире, как в никаком более патологическом процессе, так часто и сильно проявляется рецедив? Возможно, и придет время, когда все, без исключения, захотят "выйти на свободу с чистой совестью", но для этого необходимо, чтобы, прежде, с собственной совестью разобралось само государство...

Рассевшись вокруг стола, двое из прибывших - Лукин и Озеров, вопросительно взглянули на Мухина.

- Слушаем тебя, Рысь, - обратился к Мухину Озеров, полный, низенького роста, с заметной лысиной, мужчина.

На вид он выглядел старше своих собеседников, лет шестидесяти. Одутловатое, рыхлое лицо имело нездоровый оттенок, а крупный нос, полные губы и мешки под глазами лишь усиливали это впечатление. В целом, Виктор Степанович Озеров, больше известный по кличке "Гроссмейстер" за пристрастие к шахматам, походил на стареющего председателя колхоза, которого окончательно доканали партхозактивы, планы, посевные и уборочные, вечная нехватка запчастей. И только выражение его глаз говорило о том, что жизненный путь этого человека был куда как круче, чем председательский. В нем ясно просматривались сила и жесткая воля человека, привыкшего стоять во главе отряда, отнюдь, не мирных хлеборобов. Это были глаза вожака стаи умные, проницательные, холодные и беспощадные, с вечно тлеющей искрой подозрения - ко всем и всему.

- Если кратко, - начал Мухин, выдаржав устремленные на него взгляды собеседников, - Горыныч и Немец убиты. Дневник наверняка у номера второго. - Он замолчал, ожидая вопросов.

Из присутствующих Мухин Александр Игнатьевич, по прозвищу "Рысь", был, пожалуй, самым молодым, насколько молодым может считаться человек, чья жизнь перешагнула полувековой юбилей и большая ее часть прошла в условиях, явно удаленных от "кладовых здоровья". Тем не менее, в чертах его лица где-то даже утонченных и аристократических, наблюдались некоторые интеллигентность, образованность и своеобразный шарм, которые приобретают с годами мошенники и авантюристы "высшего пилотажа" и на которые, порой, так часто покупаются люди всех рангов и сословий.

- Как дневник оказался у второго? - тихо спросил Лукин.

Юрий Иванович Лукин, по кличке "Математик", происходил из семьи некогда раскулаченных и сосланных в Сибирь середняков. Пиком его жизненной карьеры стало обретение "красного диплома" о высшем экономическом образовании. Будучи прирожденным лидером и унаследовав от предков крестьянскую смекалку, деловую хватку и работоспособность, он мог бы, при благоприятных обстоятельствах, со временем занять достаточно высокое положение. Но дело в том, что экономика в нашем государстве на протяжении всех лет Советской власти была неразрывно связана с идиологией. Лукин же категорически отказывался вступать в партию. И вовсе не из-за каких-то политических соображений, либо из чувства обиды или ненависти, "впитанной с молоком матери". Он просто не хотел, как не хотят, порой, люди совершать тот или иной поступок, не утруждая себя, по большому счету, философскими измышлениями и самокопанием, а, действуя на уровне интуиции и подсознания. В конечном итоге, Лукин повторил печальную судьбу деда и отца, оказавшись в семидесятые годы одним из фигурантов по громкому делу "цеховиков" и получив, соответственно, на полную катушку. За всю свою жизнь он ни разу не повысил голос, никого не ударил. Но в этом худом, длинном, как верста, человеке, с тонкой пергаментной кожей, обтягивающей лысый череп, с лихорадочно горящими глазами, с выпирающими скулами и разлитым по ним чахоточным румянцем, ощущалась страшная, демоническая сила, способная, казалось, сокрушить гранит и расплавить металл.

- Как дневник оказался у второго? - повторил Лукин громче, видя, что Мухин не отвечает, поглощенный внимательным разглядыванием своих холенных, ухоженных рук.

Наконец, тот поднял голову и, криво ухмыльнувшись, заметил:

- Ты же самый умный у нас, Математик, вот и просчитай. - Он зло блеснул зелеными, рысьими глазами: - Не знаю я, какого черта он ко второму поперся! - И уже спокойнее продолжал: - Накануне он, я и Немец встретились, как и договаривались. Горыныч, по-моему, от этого золота совсем спятил. Сказал, всплыли новые подробности и если они подтвердятся, он вообще из игры выходит. Начал нести какую-то ахинею про Сталина, секретную лабораторию...

Озеров и Лукин обменялись быстрыми взглядами.

- Что именно он говорил? - с интересом спросил Озеров.

- Он ничего толком не объяснил. Сказал лишь, что наткнулся в архивах на любопытный факт. Обещал через сутки все рассказать. Но предупредил: если, мол, фактик этот имел место, он к золоту на пушечный выстрел не подойдет.

- Темнишь, ты, Рысь, что-то, - подался вперед Лукин. - Смотри, как интересно получается: ни Горыныча, ни Немца, ни дневника. А ты тут сказки про Сталина рассказываешь...

Мухин подобрался в кресле, как дикая кошка, готовая к броску, растянул губы в хищной, не сулящей ничего хорошего, улыбке:

- Осторожней со словами, Математик. Может, мы потом и перецапались бы из-за золота. Но не до того, как найдем. Все ниточки в руках только Горыныч держал. Не с руки мне его убирать было, а уж Немца - тем более. К тому же, второй такую деятельность развил, что я не сомневаюсь: Горыныч и Немец его работа. Есть у него в "шестерках" один человечек. На даче обретается, Молохов - бывший мент.

- Молохов?! - воскликнули в один голос Лукин и Озеров. - Тот самый?

Мухин откинулся расслабленно на спинку кресла и молча кивнул.

- Вот как, значит, - задумчиво протянул Лукин. - Надо же! Мы эту суку по всему Союзу искали. А он тут, рядышком, никуда и не уезжал. - Он оглядел присутствующих, несколько секунд задержавшись на лице каждого. - Я думаю, пора Лейтенанта в дело вводить.

- Рано, - возразил Мухин. - Волна пойдет, нам суета сейчас ни к чему. К тому же, есть еще одна непонятка - фраерок из больницы. Вывезли его вчера, прямо из-под носа у ментов и "конторы".

- Кто? - закашлявшись и поднося к губам платок, спросил Лукин.

- Красиво сделали, - удовлетворенно улыбнулся Мухин. - И никаких следов.

- Совсем?

- По слухам, какие-то мужик с бабой.

- Что за фраер?

Мухин устроился поудобнее в кресле.

- Мы проверили его. Астахов Сергей Михайлович, ученый-археолог из Ашхабада. Прилетел 25 февраля. Там на него ничего нет. Взялся ниоткуда и в никуда пропал. Интересный мужик. Между прочим, тоже Черным яром интересовался. Говорят, в бреду шпарил на нескольких языках. Но с Горынычем никогда и нигде не пересекался. Это точно. В Белоярске жил на квартире. Пока его хозяйка с радикулитом маялась у дочки на квартире, мои ребята все барахло его перетрусили. Аккуратно, конечно, - добавил он поспешно.

- Кому же он мог понадобиться? - заворочался в кресле Озеров.

Мухин только развел руками:

- Пока не знаем. Пока...

- Черным яром, говоришь, интересовался? - задумался Озеров. - Выходит, кто-то еще, кроме второго, про золото пронюхал. Это ж сколько народу набирается! Скоро туда вся Сибирь ломанется, - он нервно засмеялся.

- С народом как-нибудь мы разберемся, - хмуро заметил Мухин. - И с фраером залетным тоже. - Он помолчал и, пристально глядя на собеседников, проговорил: - Меня лично больше волнует, почему Горыныч решил из игры выйти. Не тот он был человек, чтобы от такого куша отказаться. И ведь знал, что на нем все завязано. - Мухин нерешительно замялся и, наконец, смущенно проговорил: - Он... напуган был. Очень напуган. Во всяком случае, таким я его его еще никогда не видел.

Озеров и Лукин обменялись недоверчивыми ухмылками.

- Что-то не поймем мы, тебя, Рысь. Ты чего добиваешься? - набычившись, с угрозой в голосе спросил Озеров.

На Мухина, казалось, его слова не произвели ровным счетом никакого впечатления. Он легко поднялся и, глядя на обоих сверху вниз, четко проговорил:

- Слишком много народу висит на хвосте. И весь этот бордель, похоже, выходит из-под нашего контроля. Пока я не буду точно знать, до минуты, как провел последний день Горыныч, какой он "интересный факт" откопал и кому понадобился парень из больницы, я - вне игры.

- Сколько тебе надо времени? - с одышкой спросил Лукин.

- Думаю, дней семь, - отозвался Мухин.

- Четыре. И не днем больше, - жестко подытожил Лукин.

- Что с Молоховым делать будем? - нетерпеливо спросил Озеров, обращаясь к обоим.

В комнате повисла тяжелая, гнетущая тишина.

- Что-то будем, - веско заметил Лукин.

- Я - против, - быстро не согласился Мухин. - Молохов от нас не уйдет. Главное сейчас - золото.

- Ну смотри, Рысь, - предостерег его Озеров. - Тебе видней, что главнее. Только не промахнись. Как бы он не опередил тебя. Горыныча и Немца - уже того... пустили в расход.

Мухин поморщился и недовольно буркнул:

- Не каркай! Мои ребята его плотно держат. А начнет дергаться... - Он спокойно посмотрел на обоих и закончил: - Тайга большая, всем места хватит.

Проведя в доме еще некоторое время, поговорив и обсудив детали нескольких второстепенных дел, "авторитеты", не спеша, солидно рассевшись по машинам, покинули территорию дачи. У развилки элитного поселка машины разделились и каждая покатила в направлении, известном лишь сидевшим в них пасажирам.

В это время через два дома от вышеупомянутой дачи, на втором этаже почти однотипного особняка, от окна отошел человек в черном свитере, черных брюках, заправленных в высокие десантные ботинки. Он поднял трубку телефона, уверенно набрал номер и когда на другом конце провода ответили, сказал всего одну фразу. Затем положил трубку и коротко рассмеялся, не преминув с наслаждением громко и грязно выругаться.

Темно-синяя "тойота", в сопровождении новенькой "девятки", цвета "мокрый асфальт", со скоростью сто сорок километров в час неслась по шоссе в направлении Белоярска. На лобовых стеклах обоих машин, скользя по ним гладкой, упругой резиной, мелькали дворники, разбрасывая в стороны мелкий, мокрый снег.

- Совсем очумел, - недовольно, сквозь стиснутые зубы, проворчал водитель "девятки". - Дорога, как мыло. Навернемся - совками нечего собирать будет.

Трое пасажиров вслух никак не отреагировали на его реплику, но по их лицам можно было без труда догадаться: что ночная гонка по мокрому, темному шоссе оптимизма им тоже не добавляет.

В дальнем свете фар идущей впереди машины показался пост ГАИ.

Сидевший рядом с водителем "тойоты" пассажир криво ухмыльнулся:

- Стоят "доярки", - сказал с презрением. - Тормози, нам сейчас с ними не резон цапаться.

Водитель кивнул и нажал на тормоза, к тому же увидев выходящего к дороге и медленно, лениво поднимающего светящийся жезл, гаишника. Нога привычно скользнула на педаль тормоза...

Артемьев вскипятил воду и уже взялся за чайник, когда до его слуха донеслись крики и ругань. Спустя мгновение, дверь резко распахнулась и на пороге кабинета возник огромный бугай, в растегнутой кожаной куртке, с ног до головы заляпанный грязью и перемазанный кровью. Глаза его бешенно сверкали, губы тряслись. За мощной спиной теснились похожие на него обличьем, как близнецы-братья, такие же молодые люди. С минуту Георгий Степанович изумленно таращился на представшую пред ним делегацию. Вперед протолкалась молоденькая, хрупкая дежурная медсестра и дрогнувшим голосом, на грани истерики, закричала:

- Георгий Степанович, у них оружие!

Бугай, как пушинку отшвырнул ее с дороги и шагнул к Артемьеву. Глаза нейрохирурга потемнели.

- Сударь, потрудитесь извиниться перед дамой и выйти вон отсюда! произнес он тихо, но с такой непередаваемой интонацией, что парень оторопел и попятился. Однако, его замешательство длилось несколько секунд. Он приподнял брови, оттопырил губы и с угрозой захрипел:

- Ты перед кем возникаешь, коз-з-зява?!! Да я тебя щас...

Артемьев с яростью грохнул перед собой на стол чайник. Крышка отлетела и из отверстия повалил густой пар. Это произвело должное впечатление.

- Еще один шаг и вы надолго станете пациентом моего коллеги с нижнего этажа, - хлоднокровно проговорил он. - Хотя... я - не сторонник подобных методов, но, видите ли, сударь, бывают иногда ситуации...

- А... что на нижнем... этаже? - тупо спросил парень.

- Ожоговое отделение, - четко ответил Артемьев и, не давая ему опомниться, быстро спросил: - Кто пострадавший?

- Там... в коридоре... - выдавил качок.

- Так какого, простите, рожна вы мне здесь гнилой базар устроили?!! рявкнул Артемьев, стремительно выходя из-за стола.

Парень при этих словах впал в состояние прострации. Открыв рот, выпучив глаза, он молча смотрел на доктора. Тот, проходя, не отказал себе в удовольствии резко его толкнуть.

- Посторонитесь! И вообще, не мешайте работать! - И кивком пригласил следовать за собой вздрагивающую от страха медсестру.

В коридоре на каталке лежал немолодой уже человек, все лицо которого представляло собой одну сплошную рану. Артемьев привычно нащупал пульс, приоткрыл дряблые веки, мельком пролистал лежавшую сверху историю болезни.

- Какого черта его привезли в отделение?! - Он повернулся к медсестре: - Лариса, зови санитаров, быстро поднимайте его в операционную! - И, наклонившись к ней, шепотом добавил: - Запомни раз и навсегда: никогда не выказывай слабость перед сильным. Тем более, если сильный, к тому же, еще и взрослый, сформировавшийся дебил.

Медсестра кивнула и оглянулась на дверь кабинета, из которой гурьбой вывалились возбужденные братки.

- Кто позволил входить в хирургическое отделение без халата?! сатанея от собственной храбрости, не своим голосом закричала она. Да так, что братки невольно втянули голову в плечи, а Артемьев испуганно вздрогнул.

- Доктор, - выступил вперед один из них, - вы нас извините. - Он повернулся к Ларисе: - Мы это... уйдем, извините. Только, доктор, вы уж, пожалуйста, постарайтесь... Если что надо, только скажите... лекарства там, еще чего. В долгу, ей-Богу, не останемся. Но его вытащите. - Он бросил испуганный и почтительный взгляд на лежащего на каталке: - это же сам... Рысь!

- Вы, часом, сударь, не с ветлечебницей нас перепутали? - ехидно осведомился Артемьев, но тут же грозно глянул из-под нахмуренных бровей:

- Я же ясно выразился: вы мешаете работать!

- Все, все, доктор, - парень примирительно поднял обе руки. - Где нам подождать?

- Лучше на первом этаже, в вестибюле.

- А долго его будут оперировать? - подал голос еще один, но, увидев потемневшие от гнева глаза Артемьева, счел за лучшее тут же замолчать и спрятаться за спины товарищей.

Уже под утро, когда серый рассвет занавесил окна, Георгий Степанович, размывшись и едва держась на ногах от усталости, спустился в свое отделение. Он прошел в палату интенсивной терапии, куда из операционной поместили новичка. Некоторое время молча рассматривал еще не пришедшего в себя после наркоза пациента. Потом присел к столу, заполнил лист индивидуальных назначений и, подперев голову рукой, с улыбкой взглянул на медсестру:

- Лариса, Анна Федоровна на днях в декретный отпуск уходит. Ты не хочешь старшей сестрой поработать?

- Да я же всего восемь лет у вас, Георгий Степанович! - отчего-то покраснев, удивленно воскликнула она.

- Лариса, старшая медсестра - это не Генеральный секретарь ЦК КПСС. Здесь, как раз молодые, расторопные и грамотные нужны. В коллективе, насколько я знаю, тебя любят...

- Георгий Степанович, не смогу я, честное слово, - умоляюще протянула она. - И потом, мне здесь нравится, в интенсивке. Живые люди, движение какое-то, а там - одни бумажки и отчеты.

- Насчет движения, ты верно подметила, - его глаза озорно сверкнули. Мы с тобой сегодня чуть под паровоз не попали. Да и вся смена дежурная.

Лариса, зажав рот, прыснула в кулачок.

- И не говорите! Я даже после фталазол выпила, - доверительно сообщила она. - А девчонки до сих пор валерианкой отпаиваются. Эти бугаи как ввалились всей гоп-компанией: пистолетами размахивают, орут, кричат, глаза бешенные. Мы с Василием Семеновичем сначала подумали - наркоманы.

- Кстати, где они? - оживился Артемьев.

- Сидят, как мышки, в холле на первом этаже. Милиция и гаишники - там же. - Лариса понизила голос почти до шепота: - Все, вроде, спокойные, но, кажется, спичку вытяни - полыхнет так, мало никому не будет. - Она помолчала и решилась: - Георгий Степанович, а про того парня ничего не слышно?

- А что? - моментально вскинулся нейрохирург, но, внимательно взглянув на Ларису, покачал головой: - Так-так, понятно... Понравился?

Она низко опустила голову и Артемьев увидел, как на журнал "Передача смен" упали две крупные капли.

- Вот тебе раз, - пробормотал сконфуженно. Бережно взял ее за руку: Ну, перестань... Ты - молодая, красивая. Вон сколько молодых ребят из мединститута тебе прохода не дают. - Его голос наполнился горечью и болью: - Ларочка, он ведь никогда не будет... полностью здоров, у него -страшное будущее.

Она подняла заплаканное лицо и он невольно отпрянул: столько в нем было решимости и какой-то фанатичной веры. Сглатывая ком в горле, Лариса уверенно проговорила:

- Он будет здоров, Георгий Степанович! Обязательно будет! - но тут же сникла: - Только где его искать теперь?

Артемьев сжался, вдруг именно в эту минуту осознав, какую непростительную, недопустимую и, возможно, роковую ошибку совершил.

"А если, не дай Бог, он умрет?! - подумал, чувствуя, как его накрывает волна холодного, парализующего ужаса. - Как мне вообще пришла в голову эта авантюра?! И... как она, в конечном итоге, могла состояться?!"

- Лариса, - презирая и ненавидя себя за ложь и безрассудство, через силу выдавил Артемьев, - если ты будешь думать о нем хорошее, ему непременно повезет.

Он постарался, чтобы голос прозвучал убедительно и твердо. Но про себя подумал: "Надо, не откладывая, срочно ехать к Ерофею. И как-то из этой ситуации выбираться. Обратного пути, естественно, быть не может. Но какой-то выход должен же?!! Выход... Господи! Я совсем забыл о Наташе!.."

Георгий Степанович поднялся. Ласково, но неловко, погладил Ларису по плечу и, растерянно попрощавшись, медленно, сомнамбулой побрел по коридору.

В кабинете на столе разрывался телефон. Он нехотя поднял трубку, ощутив непреодолимое желание послать всех к черту.

- Георгий Степанович, - послышался в трубке осторожный голос Валуева, дежурного врача из приемного покоя, - с вами хотят побеседовать друзья прооперированного и... - он замялся; послышались неразборчивый шепот и возня...

Вдруг из трубки пророкотал незнакомый голос, с властными нотками:

- Вы - доктор Артемьев?

- Да, - кратко ответил он.

- Когда можно побеседовать с Мухиным?

- С кем имею честь говорить?

- Давно закончилась операция? - не ответив, нетерпеливо и требовательно провещал голос. - Здесь который час вас дожидаются сотрудники милиции...

- У них тоже проблемы с головой и требуется помощь нейрохирурга?

- У них проблемы с прооперированным вами пациентом! - грубо ответил незнакомый абонент.

- У меня к вам огромная просьба... - ласково прошелестел голос Артемьева.

- Слушаю, - ответили настороженно.

- ... Операция закончилась блестяще. А вам всем... - он выдержал выразительную паузу и когда понял, что нетерпение собеседника на пределе, с чувством, громко выдал: - А вам всем я был бы крайне признателен, если бы вы сию минуту, незамедлительно, отправились к чертовой матери!!! - И с огромным удовлетворением положил трубку.

- Как там говорил товарищ ст. сержант Приходько, Игорь Васильевич? Отморозки? Кажется, в одного из них я постепенно и превращаюсь, - с деланным ужасом заметил вслух Артемьев. - О, времена, о, нравы!...

Глава тринадцатая

Под навесом, в ожидании транспорта, скопилось достаточно людей. Капитолина, заслонившись воротником пальто от ветра, стояла в стороне, нетерпеливо поглядывая на дорогу и вскольз - на часы.

"Совсем обнаглела, - корила она себя. - Повесила на Веру всю домашнюю работу: готовку, стирку, глажку, еще и Женьку по утрам в садик водить. Хороша, мамашка, ничего не скажешь! Нет, надо заканчивать с этой вселенской скорбью... - Но на глаза выступили слезы. - Не смей плакать! - приказала себе жестко, сглатывая шершавый, перехвативший дыхание, ком в горле. - Его уже, все-равно, не вернешь. - Она закрыла глаза и сжала зубы. - Даже попрощаться нельзя было. Говорила же, дураку, бросай это золото, нам и так до старости хватит. Живут люди и хуже - не умирают..."

" -... Остров куплю и твоим именем назову. Где-нибудь в Индийском океане... Чтобы ни снега, ни морозов. Только песок, пальмы, солнце и океан. Ты будешь Робинзоном, а я - твоим Пятницей...

- А Женька? Ты забыл о Женьке.

- Он у нас будет - Маугли. Маленький такой Маугленок..."

У Капитолины задрожали губы, на глаза вновь выступили слезы.

"Женя-Женечка... - подумала с тоской. - Поздно, ты, про острова вспомнил. Оставил нас с малым одних... на необитаемом острове, а сам... Господи, какое страшное слово - навсегда! Пусть про него все, что угодно говорят, я-то его любила и он меня. Ведь поклялся же бросить все и уехать с нами, даже Верунчика согласился с собой взять."

"-... Капелька, я такую бомбу откопал! Мне за нее все грехи земные Бог спишет. Дай мне всего один день, обезврежу эту заразу и ка-а-ак завалимся все вместе... Знаешь, есть у меня на примете мужик один, в тайге живет. К нему и подадимся. И катись оно к черту, это золото! Не притронусь, клянусь тебе!.."

"Что же он за "бомбу" откопал? За неделю человек переменился. Разве может такое быть? С Женей?!! С Горынычем?!! Стоп! Как же я раньше, дура, не догадалась... Надо срочно найти бумажку, по которой он мне в архиве и в хранилище материалы заказывал..."

Толпа на остановке одобрительно зашумела. Подошел автобус и Капитолина вместе со всеми "пошла на штурм", так как опаздывала на работу по всем мыслимым и немыслемым параметрам. Ей удалось втиснуться в последнюю минуту, с жестким напором подтолкнув стоящего на последней ступеньке мужчину. Тот повернул голову и, глядя на нее сверху вниз, с улыбкой восхищенно проговорил:

- Да, есть еще женщины в русских селеньях!

- Извините, - пробормотала она смущенно.

Двери со скрежетом закрылись и автобус, переваливаясь с боку на бок, грозя вот-вот развалиться, покатил по дороге, трамбуя, прессуя в своей, казалось, безразмерной утробе слипшиеся человеческие тела.

- "Ленинградская" выходят? - раздался, усиленный микрофоном, голос водителя.

- Не-ет! - послышались крики со всех сторон.

- "Бутина"?

- Давай, жми дальше! - закричали молодые, веселые парни из середины автобуса.

- "Бутина", остановите, пожалуйста.

Автобус набрал скорость. Проехали "Ленинградскую".

- "Бутина" остановите...

- Две остановки пройти не могут! - послышались упреки со всех сторон.

- Вон сколько маршрутов, нет, в этот лезут!

- Чего вам, старичью, дома не сидится-то?!

-Езжай до конечной! - разошлись, веселясь, молодые парни. - Потопают пешочком - здоровее будут!

Сухонькая, маленького роста, сгорбленная старушка, с выбившимися из-под пухового платка седыми прядками, попыталась пробиться к выходу. Но парни мощными телами оттерли ее в середину.

- Куда, мать, торопишься? Давай покатаемся! - неестественно громко захохотали они.

- У меня ноги больные, тяжело ходить, - попыталась образумить их она. Голос ее предатальски дрогнул.

- Так сидела бы дома! - вновь послышались возмущенные голоса.

- Прекратите издевательства! Остановите автобус на "Бутина"!

Капитолина неволно вздрогнула, так как громкий, властный голос прозвучал совсем рядом. Он принадлежал стоявшему впереди мужчине.

В автобусе мгновенно стало тихо.

- Водитель! Остановку на "Бутина"! - требовательно повторил он.

- А ты кто такой?! - нагло ощерился один из молодых парней. Всего в их компании было четверо. - Контролер-затейник?

- Закрой пасть, сопляк! - еле сдерживая ярость, проговорил мужчина.

- Чего пристали к молодому человеку?

- Да высадить его и дело с концом! - Послышалось несколько голосов.

-Чево-о-о?!! - пророкотал парень, почувствовав поддержку. - Он отпихнул старушку и вплотную придвинулся к мужчине: - Щас выйдем, я тебе покажу, кто из нас - сопляк! Эй, водила, тормози! - крикнул он.

- Саша, высаживай их к чертовой матери! - визгливо проорала кондуктор.

Автобус начал тормозить и пассажиры невольно по инерции подались вперед. В образовавшийся просвет Капитолина увидела, как парень медленно вытаскивает из кармана нож. Визг тормозов совпал со звуком щелчка и одновременно выбросилось узкое, длинное лезвие. Последующее произошло настолько быстро, что она даже не успела его осознать. Упершись спиной в створки еще закрытых дверей, Капитолина с силой оттолкнулась и, рванувшись вперед, слегка наклонившись, впилась зубами в руку, держащую нож. В ту же секунду пассажиры содрогнулись от дикого, матерного воя. Глухо звякая по ступенькам, нож упал и остался лежать у ее ног. Она отшатнулась, чувствуя во рту соленый привкус крови. Их взгляды встретились и парень внезапно захлебнулся, будто у него враз сели голосовые связки. Он побледнел и на миг ей показалось, что он вот-вот потеряет сознание. Мужчина, которому предназначался удар, тоже обернулся и... отпрянул, ибо лицо стоявшей сзади него женщины вполне укладывалось в классические рамки фильма ужасов: бледное, с безумными, широко открытыми зелеными глазами, пустыми и одновременно дикими, трепещущие крылья носа и... рот - страшный, оскаленный, в капельках крови.

- Уби-и-и-или-и-и!!! - заверещал чей-то истошный, женский голос.

И в автобусе начался Апокалипсис...

По счастливому стечению обстоятельств, закончился он через метров триста, у районного отделения милиции. Когда автобус остановился, парень и его дружки, опомнившись, кинулись, расталкивая людей, к передним дверям. Но водитель оказался проворнее: выскочив, он моментально закрыл двери и, нелепо размахивая руками, ринулся ко входу в отделение, громко крича:

- Убийство! В автобусе убийца!

Парень, поняв, что оказался в ловушке, попытался прорваться назад, развернулся и тут же почувствовал, как запястья рук сжали стальные тиски. Он вскинул голову и встретил направленный на него в упор беспощадный взгляд.

- И даже не думай! - тихо, но твердо проговорил уже знакомый ему мужчина. - Я тебя кончу прямо здесь. Без суда.

В живот парня уперлось что-то длинное и твердое. Он медленно опустил глаза вниз...

- Стоять! Смотреть в глаза! - рявкнул мужчина и парень обмяк...

... Зазвонил телефон. Капитан Добровольский метнулся к столу, схватил трубку, выслушал и кратко бросил:

- Добро, Саня. Спасибо! - Придирчивым взглядом окинул кабинет: - Идет, ребята! Приготовились...

Дверь распахнулась. Застывший на пороге майор Иволгин оказался оглушен громом аплодисментов. "Убойная" опергруппа, в полном составе, приветствовала своего начальника. Петр Андреевич, не сдержав улыбку, вошел в кабинет, прикрывая дверь.

- Чего ржете?! - спросил с напускной грубоватостью, оглядывая довольные лица коллег.

- Так ить, не кажный день "убивцев" ловим "на палец"! - ехидно откликнулся Алексей. - Андреич, ты точно палец ему в живот упер? Може... че другое? - глаза его дурашливо и, вместе с тем, нагловато поблескивали.

Сотрудники опергруппы, не сдержавшись, зашлись от хохота. Иволгин, засмеявшись, только махнул рукой и, проходя к столу, небрежно заметил:

- Ладно, па-аца-а-аны, с меня - лимонад!

- Ага, ты нас еще в детское кафе своди и по мороженому купи! - с обидой выдал Добровольский.

- Забудьте, - стал серьезным Петр Андреевич. Но заметив поскучневшие лица ребят, сжалился: - До вечера - забудьте. Если честно, мне не вам, а той девахе ящик шампанского выставлять надо. Не она бы, пить вам на моих похоронах, тьфу-тьфу! - он суеверно постучал по столу. Затем, поежившись, продолжал: - Но иметь такую жену, упаси меня, Бог! Лицо - белое, глазищи во! - для достоверности он выпучил свои и растянул их пальцами. - И рот - в крови.

- Как же ты ее упустил, Петр Андреевич? - спросил Саша Костиков, один из оперов.

Иволгин разочарованно прищелкнул языком:

- Фраернулся малость. Пока этих уродов вязали, она и - тю-тю.. - Он помолчал и вдруг с гримасой разочарования и недовольства выпалил: - А, вообще, скажу я вам, в паскудное время мы живем! Почитаешь прессу, посмотришь телевизор, такое впечатление, хуже нас, ментов, больше и нет. Но видели бы вы сегодня эти рожи в автобусе! Зверинец, а не люди. Ради одной паршивой остановки готовы были старуху живьем сожрать. Я ехал и прямо нутром чуял, как они чавкают! А ведь у каждого, наверное, по паре дочек-сыночков, тоже где-то и кого-то чавкающих. Или готовых к этому первобытному процессу. Так чего они от нас хотят?!! - взъерепенился он, вскочив из-за стола и заметавшись по кабинету. - Порядка? Защиты? Но милиция не может навести порядок в мозгах у людей и защитить их гнилое нутро от самих себя! - Иволгин вернулся к столу, сел и с какой-то неизбывной тоской оглядел своих коллег: - И, знаете, ребята, что самое страшное? Вся эта гниль уже в крови у нас, от рождения. Ну, почему другие народы, как зубы коренные, друг за друга держатся? А мы - по головам, по головам, по головам, да все топориком норовим. Я вот думаю, бабку из-за остановки чуть не загрызли. А если, не дай Бог, война? Катастрофа какая?..

- Ну, нагнал страху, Андреич, - нервно хохотнул Добровольский. Может, кто и по головам, а нам, товарищ майор, как всегда в оцеплении стоять.

- А мы, Леша, давно в нем стоим. Только, знаешь, фокус в чем? Иволгин глянул остро из-под насупленных бровей: - Лупить нас почему-то стали в последнее время с обеих сторон. Не поймешь, кого от кого "отцепляем".

В кабинете повисла неловкая тишина. Таким своего начальника подчиненные редко видели.

- Ладно, проехали, - Петр Андреевич энергично потер ладонями лицо и обратился к Алексею: - Рассказывай, лягушка-путещественница, как там дела в столице?

Все облегченно вздохнули и настроились на рабочий лад. Добровольский раскрыл принесенную с собой папку и, переложив несколько листков, начал докладывать.

- Начнем с папы. Артемьев Степан Макарович, 18.. года рождения. Член, сначала РСДРП, потом ВКП(б) и, наконец, КПСС - аж с 1905 года. Партийная кличка была неизменной - "Тень". Выполнял особо важные поручения партии, связанные, в основном, с терактами и экспроприациями. Одно время, якобы, сочувствовал эсерам, но этот факт - спорный. Активный участник революций, гражданской и Великой Отечественной войн. Некоторое время был военным советником в Испании. Чем конкретно занимался - неизвестно...

- Серьезный дядька, - не удержался Саша Костиков.

- Образование. - продолжал Добровольский. - В 19.. году с отличием закончил Военно-медицинскую академию в Санкт-Петербурге по специальности "эпидемиология". Будучи студентом, в 1910 году находился в составе экспедиции русских врачей, выезжавших в Харбин в связи с эпидемией чумы. Заболел, чуть не умер... - Алексей поднял голову и внимательно оглядел коллег: - Внимание, щас птичка вылетит! Близким другом Артемьева, еще со студенческой скамьи, был... - он сделал эффектную паузу: - Кто бы вы думали? Ни больше , ни меньше - князь Рубецкой Сергей Михайлович! Именно он его и спас...

- А сам?! - нетерпеливо выпалил Иволгин.

- Кто его знает? - пожал плечами Алексей.

- Спасся, - тихо проговорил Игорь Приходько.

Все тут же с интересом посмотрели на него. Он смутился и покраснел.

- Да что, ты, как красна-девица, ей-Богу! - не выдержал майор. Откуда знаешь, что он не погиб?

- Я недавно в музее декабристов был...

- Ну, ну, не тяни, Гоша! - Иволгин нетерпеливо заерзал в кресле.

- Я и говорю, был, значит, в музее. Там про Сергея Михайловича все сказано. Он в гражданскую в Париж уехал, а потом в Канаду перебрался. Стал известным ученым. Он еще это... лауреат... - Игорь наморщил лоб: - Премия есть... Во, Нобелевская! Он ее получил за какие-то работы в области... Вообщем, что-то с микробами связанное.

- Значит, Рубецкой... - задумчиво проговорил Иволгин. - Так, ладно. Леша, что там еще по генерал-майору?

- Про войну рассказывать? - Добровольский скорчил недовольную гримасу.

- Ближе к нашему времени давай, - махнул рукой Петр Андреевич.

- Вообщем, после Парада Победы, а он был его участником, Артемьев срочно отбыл на Дальний Восток. В личном деле, начиная с июля сорок пятого и вплоть до марта пятьдесят третьего года, никаких названий воинских соединений. Есть только одна строчка... - Он быстро пролистал свои бумаги: - Ага, вот: "Проходил службу в в/ч 1985-"Д". Все. Дальше - пусто, как-будто человека и не существовало. В графе "последнее воинское звание" стоит генерал-майор, а "последнее место службы", простенько и со вкусом - ЗабВО. Но... Щас не просто птичка вылетит, а целый птеродактиль! Есть в личном деле Степана Макаровича пара интересных бумаг.

В одной из них речь идет о ликвидации в/ч 1985-"Д". И подписана она, кроме Артемьева, еще и вездесущим и неугомонным застрельщиком построения социализма - не ко дню будь помянут! - дорогим товарищем Лаврентием Павлычем.

- Как же Артемьев живой остался под чутким руководством Лаврентия Павловича, имея в активе князя-эмигранта, да еще и до генерал-майора дослужился? - недоверчиво поинтересовался Костиков.

- Умный был очень, дорогой Сашенька, потому и остался, и дослужился, веско заметил Алексей.

- В жизни чаще, как раз умные - не остаются и не дослуживаются, - в тон ему ответил Костиков.

- Ну прямо крик души! - не преминул съехидничать Алексей и, обращаясь к Иволгину, проговорил: - Примите к сведению, гражданин начальник: зажимаете подчиненных... очень умных.

- Потом выясните судьбу гениев, - недовольно поморщился Иволгин. Вторая бумага о чем?

- Вторая еще интереснее. Это копия докладной записки на имя Сталина. В ней Артемьев сообщает, что операция "Руно" завершена и - читаю дословно: "... фактор "ЯЗОН" введен в действие."

- Что за фактор? - удивленно поднял брови Иволгин.

- Понятия не имею, - откликнулся Алексей.

Петр Андреевич задумчиво потер переносицу:

- Чертовщина какая-то! Ладно, с этим у нас еще будет время разобраться. А теперь немедленно надо доставить сюда Артемьева. - Он решительно поднялся: - Леша, Саша - вы к нему домой, а мы с Игорем подскочим в больницу. С этим "мил человеком" не мешает иногда подстраховаться. - И совсем тихо пробурчал: - Никогда не знаешь, шо энти антеллигенты выкинут...

Глава четырнадцатая

В общей суматохе у отделения милиции Капитолина пришла в себя. Оглядевшись и видя, что никто не проявляет к ней интерес, посчитала за лучшее быстро ретироваться. Завернув за угол, смела перчаткой снег с ограды и хватанула ртом целый комок. Взглянув на руку, заметила белые хлопья, кое-где окрашенные кровью, и почувствовала подкатившую к горлу тошноту. Она опрометью кинулась к расположенному рядом скверу. Рвало ее долго и мучительно.

" Ну почему я такая дура? - думала с жалостью к себе, собирая с веток чистый снег, снова и снова судорожно давясь им, внутренне содрагаясь от отвращения и брезгливости. Казалось, соленый и теплый привкус человеческой крови не исчезнет никогда. - Как дикая собака накинулась. И вся жизнь моя дикая. А я и вовсе полоумной сделалась. Ну что я вечно в идиотские истории влипаю?!! И на работу, конечно, безнадежно опоздала..."

Она прибавила шаг и заспешила по улице в направлении библиотеки. Рядом со старинным, отреставрированным зданием, как всегда, стояло много машин, толпились люди. Неожиданно из парадных дверей выбежала Вера и на ходу запахивая шубу, держа в руках шапку, торопливо сбежала по ступенькам. Капитолина проследила за ней взглядом и увидела, как та быстро юркнула в поджидавшую ее машину, которая, взвизгнув покрышками, с ходу набирая скорость, устремилась по улице, ловко вклинившись в плотный автотранспортный поток.

"Куда это она? С кем? - очнулась Капитолина, запоздало сообразив, что стоит посередине тротуара и недовольные прохожие, не церемонясь, толкают ее, громко выражая свое возмущение.

- Извините, - пробормотала она, но голос расстаял в пространстве.

Переодевшись, Капитолина прошла в читальный зал. За столом стояла одна из старейших работниц библиотеки Гайворонская Ольга Григорьевна, активистка и коммунистка с ...надцатилетним партийным стажем, которую все, и не без оснований, слегка побаивались. Капитолина, запыхавшись, приблизилась к ней, внутренне готовая выслушать нравоучительную и нудную нотацию о том, что сделали бы с ней в "прежние времена" за нарушение трудовой дисциплины. Ольга Григорьевна подняла голову от формуляра и поверх очков взглянула на Капитолину. И вдруг челюсть Гайворонской, что называется, отвалилась, едва не задев рабочий стол. Она смотрела на сотрудницу, словно та была, по меньшей мере, инопланетянкой или, на худой конец, банальным привидением.

- Вы-ы-ы?!! - промычала Гайворонская, подтягивая отпавшую челюсть. Но вы же... простите, Капочка... Вы же должны лежать в реанимации...

- Я-я-яаа? - пришел черед изумляться Капитолине.

В ответ Ольга Григорьевна поджала губы. Взяв себя в руки, холодно и сухо проговорила:

- В прежние времена, милочка, за подобное могли и шлепнуть. Вы хоть представляете, что оголили?! - И сама же с вызовом и негодованием ответила: - Рабочее место! Я была о вас лучшего мнения. Уж коли проспали, могли бы найти в себе мужество сказать об этом прямо, а не сочинять глупейшие истории. Подсылая, к тому же, своих... своих... Вообщем, вы знаете кого. А Вера Николаевна, между прочим, очень за вас переволновалась...

- Да что произошло?! - не выдержав словесного шторма, крикнула ничего не понимающая Капитолина.

Гайворонская с минуту осуждающе на нее смотрела, но потом снизошла:

- За Верой Николаевной заехал мужчина. Он представился доктором, сменившимся с ночной смены. И, представьте, поведал нам душераздирающую историю о том, как вас сбила машина и вы находитесь в тяжелом состоянии в реанимации. Профком решил даже вам материальную помощь выделить. Единовременную, естественно.

Капитолина, широко открыв глаза, истуканом стояла напротив коллеги, отказываясь верить в этот бред.

- Но я никого не просила, - выдавила она потрясенно. - Честное слово...

Гайворонская внимательно оглядела ее с ног до головы:

- Знаете, Капа, я уже ничему не удивляюсь. В том числе и тому прискорбному обстоятельству, что вами интересовались из органов.

- Из каких органов, какие доктора? О чем вы, Ольга Григорьевна?!! чувствуя, что сходит с ума, прохрипела Капитолина на грани истерики.

Однако, та не удостоила ее ответом. Повернувшись, она пошла прочь, молчаливая, несгибаемая и прямая, как гробовая доска.

Капиталина, обхватив руками голову, тяжело осела на стул, но тотчас вскочила и, пройдя к телефону, принялась лихорадочно накручивать диск, совершенно игнорируя возмущенных читателей.

- Алло! - закричала в трубку. - Это детский садик? Алло! - Услышав удовлетворительный ответ и немного успокоившись, попросила: - Позовите, пожалуйста, Нину Викторовну из третьей подготовительной.

Казалось, прошли тысячелетия, прежде чем в трубке прозвучал знакомый голос воспитательницы:

- Слушаю вас.

- Нина Викторовна, это Капитолина Сотникова. Извините, пожалуйста, с Женей все в порядке?

- Сотникова?! Но вы же в...

- Нина Викторовна, это недорозумение, поверьте. Где Женя?

- За ним приехала Вера Николаевна и забрала, - взволнованно, почувствовав неладное, проговорила воспитательница. - А что, не надо было отдавать? Но она столько раз забирала Женечку... Я подумала... - Она замолчала, шумно дыша в трубку.

- Все хорошо, Нина Викторовна... Все в порядке, - упавшим голосом ответила Капитолина, кладя трубку.

Затем в панике стала набирать номер домашнего телефона. В ответ - лишь бесчисленные гудки.

- Здравствуйте, Капочка.

Вздрогнув, она обернулась. Рядом стоял заведующий Публичной библиотекой Казимир Владиславович Бронский, милейший и добрейший старичок, чем частенько беззастенчиво пользовались многие сотрудники.

- Я слышал, у вас неприятности? - сочувственно поинтересовался он.

- Казимир Владиславович, родненький, мне срочно домой надо! взмолилась она со слезами на глазах.

- Раз надо, идите. Я попрошу Ольгу Григорьевну, она подменит.

- Она не согласится.

- Кто, Ольга Григорьевна? С привеликим удовольствием! Не переживайте.

- Казимир Владиславович... Я не знаю, как вас... благодарить.

- И не надо, коли не знаете, - улыбнулся он. - Пока не уладите дома все дела, не приходите. - Он поднял вверх палец: - Запомните: самое бесценное в жизни - не друзья, богаство, чины и даже не Родина, а - семья. Человек может потерять все, в том числе, и память, но голос крови остается. Он сильнее смерти, потому что звучит и после нее, в наших детях, внуках и всех последующих поколениях.

- Спасибо вам, - с чувством прошептала Капитолина и, обняв, от всей души поцеловала старика.

Открыв дверь в квартиру, она, не раздеваясь, проверила комнаты, кухню, даже в ванную и туалет заглянула. И когда поняла, что Веры и Женьки не было и быть не может, обессиленно рухнула на табуретку в кухне, опустошенная до дна страшной, пугающей и тоскливо-обреченной неизвестностью. Мыслей не было, жить не хотелось...

Она сидела, медленно раскачиваясь на табуретке из стороны в сторону. В огромные, зеленые глаза, гибко и осторожно, как крадущийся к жертве хищник, постепенно вползало безумие. Сердце еще проталкивало с усилием густую, горячую кровь в стиснутые спазмом сосуды - к мозгу, к мозгу, к мозгу... Но его здоровые клетки уже стало ломать, выкручивать в тонкие, с заостренными, рванными краями, спирали. Из друга, верного и надежного, мозг превращался в чудовищного монстра-матку, ежесекундно рожавшего отвратительных уродцев картины и образы, достойные кисти великого Гойи. Они переплетались между собой, наслаиваясь и вытягиваясь в бесконечную пуповину, на конце которой набухало, росло, вытекая через уши, рот, нос, заполняя вокруг все видимое пространство нечто неуправляемое и безудержное, имя которому - кошмар... Она чувствовала, как погружается в эту рыхлую, вязкую, изголодавшуюся по свежему, незамутненному сознанию, субстанцию...

- Мама-аа-а!!!

Капитолина жадно глотнула ртом воздух, судорожно шаря вокруг руками и пытаясь понять, откуда доносится голос сына. Она сидела... на полу. Рядом валялась опрокинутая табуретка, а в голове, не смолкая, звучал надрывный, как стон вечевого колокола, набат.

- Телефон! - Капитолина, отшвырнув ногой табуретку, запутавшись в полах пальто и длинном шарфе, кинулась в прихожую.

По квартире вовсю гулял сквозняк, входная дверь - распахнута настежь. Капитолина быстро захлопнула ее, одновременно срывая трубку телефона.

- Алло! Вера! Женечка! Алло, где вы?! Я вас не слышу!!! Отвечайте!!! слезы градом катились по щекам, застилая не только глаза, но и весь белый свет. - Милые мои, родненькие... Где вы-ы-ы? - тонко, жутко, как обезумевшая волчица, завыла она.

- Кто... это? - донесся до нее слегка испуганный мужской голос.

Она попыталась сосредоточиться и успокоиться.

- Это... я... Капитолина! Говорите... Почему вы молчите?!!

- Извините, но вы не даете мне и слово вставить!

- Я слушаю, слушаю вас. Кто вы? - шмыгая носом и тяжело дыша, пролепетала она.

- Нам необходимо встретиться.

- Да-да, конечно, - поспешно проговорила Капитолина. - Я сделаю все, что вы скажите. Я никому ничего не скажу, поверьте... Только скажите, они... еще живы?

- Да, кто, черт возьми?! - раздраженно спросил мужчина.

- Мои! - закричала она в панике. - Женечка, Вера - они живые? Повисло тревожное молчание. - Алло? Вы слышите?!

- Послушайте, вы - Капитолина Сотникова?

- Да!

- Никуда не уходите, слышите? Сейчас за вами приедут. Вы поняли?

- Я поняла, поняла... - голос ее дрожал. - Только ответьте: с ними все в порядке? - И она громко разрыдалась.

- За вами приедут, ждите. - В трубке послышались гудки отбоя...

Капитолина положила трубку. Немигающим, пустым взглядом уставилась в стену. На вешалке висела уже приготовленная к весне куртка сына.

- Я сойду с ума, - проговорила она вслух. - Нельзя сидеть и ждать!

Виски ломило, щеки пылали и она почти ничего не различала из-за градом катившихся слез. Наконец, заставила себя успокоиться, несколько раз глубоко, судорожно вздохнула и... Вспомнила!

- Сейчас, сейчас... - шептала взволнованно, стараясь правильно набирать номер.

Трубку почти сразу сняли:

- Слушаю вас...

Она отстранила трубку телефона и с изумлением молча уставилась на нее.

- Кто говорит? - донеслось до ее слуха.

- О, Господи... - только и смогла выдохнуть она. Это был голос человека, с которым она только что закончила говрить.

Капитолина громко швырнула трубку на телефон. Глаза ее сузились, превращаясь в маленькие щелочки, из которых в тихую, темную прихожую полыхнули два острых отточенных, как копья, луча, несших сокрушающую все на своем пути, первобытную, дикую, неуправляемую ярость самки, разлученной с со своим детенышем.

- Прости, Женя, - проговорила она твердо в пустоту. - Но теперь - это моя война!

"... И кому-то придется сильно постараться, чтобы заставить меня на ней погибнуть, - подумала уже про себя. - Что ж, ребятки, вы пришли сами. Господи! Помоги мне и... прости!.."

Она решительно поднялась, рывком скидывая пальто, шарф и меховую шапку. Тем не менее, все это аккуратно разместила на вешалке. Затем прошла в комнату, открыла отделение платяного шкафа, в котором хранилась зимняя, спортивная одежда и несколько минут придирчиво выбирала вещи. Отобрав необходимое, переоделась и достала с антресолей мощные, но легкие, лыжные ботинки. Подойдя к зеркалу, распустила косу и энергично встряхнула головой. Золотисто-рыжий, ослепительный каскад волнами накрыл ее с макушки до пояса. Она колебалась всего несколько секунд. Потом, сжав зубы, захватила в охапку горсть волос и без сожаления принялась стричь прядь за прядью. Критически оглядела себя в зеркало.

- Так... Это первый счет, по которому вы, ребятки, заплатите. Дальше...

Что брать? - Она задумалась: - Пластырь, бинт, жгут, обезболивающее... Скотч, маникюрные ножницы, газовый баллончик, нож и...

В ванной, сняв кафельную плитку, открыла тайник.

- Вот и пригодилось. Спасибо тебе, Женечка. И последнее...

Капитолина села перед зеркалом, тщательно сделала макияж. Покрутила головой, пригляделась, собираясь нанести еще несколько штришков, но тут в дверь позвонили. Она подмигнула своему отражению и вдруг с каким-то непонятным чувством осознала, что стала другой.

"Собираясь воевать с чудовищами, помни о том, чтобы однажды не превратиться в них самому. - Всплыло из закоулков подсознания. - Поздно. Уже превратилась." - Капитолина спокойно шагнула в прихожую.

Не глядя в глазок, открыла дверь. На пороге стояли двое парней. В их глазах еще можно было увидеть знойную Африку, высокие пальмы и прыгающих по лианам сородичей. Толстой, Достоевский и Чехов их души, явно, не терзали, но, скорее всего, и букварь был не единственной прочитанной книгой.

"Уже не "шестерки", но и,естественно, не "паханы". Что-то средненькое, близкое к "бригадирам". Раз прислали этих, значит, предстоит "встреча в верхах". Что ж, посмотрим..." - подумала она, шире распахивая дверь.

- Здравствуйте. Вы - Капиталина Васильевна? - спросил один из них.

Она кивнула, бесцеремонно разглядывая парней.

- Вас предупреждали о нашем приезде...

- Кто? - быстро отреагировала она.

Они переглянулись.

- С вами говорили по телефону. Мы - за вами.

- Я готова...

Глава пятнадцатая

Несколько дней неустанных поисков вконец измотали Корнеева, но зато теперь было что рассказать Малышеву. В это утро он в приподнятом настроении вошел в здание Управления, намереваясь сразу же доложить о результатах. Однако дежурный опередил его, передав приказ немедленно явиться к начальнику.

"Что еще стряслось?" - с тревогой подумал Леонид, быстро минуя лестницу, длинный коридор и по пути здороваясь с коллегами. Он лихорадочно перебирал в уме события последних дней. Если не считать промаха в больнице, больше за ним грехов не водилось. И все-таки на сердце легла тяжесть, мешая сосредоточиться и спокойно проанализировать свои действия за истекшие трое суток. Внутренне подобравшись и стараясь выглядеть внешне невозмутимо, Корнеев вошел в кабинет Малышева.

- Проходите, присаживайтесь, Леонид Аркадьевич, - проговорил тот сухо. Подождав, пока подчиненный сел, вновь заговорил: - У нас очередное ЧП, причем, довольно неприятное. Но прежде, я хотел бы услышать о результатах вашей проверки. Есть что-нибудь?

Корнеев незаметно с облегчением вздохнул и успокоился, поняв, что причина срочного вызова не в нем, а, видимо, в том самом "довольно неприятном"ЧП.

- Удалось установить, что в ночь, предшествующую смерти Родионовой, начал он четкий доклад, - она встречалась с одним из известных в криминальном мире "авторитетов" по кличке "Немец", а именно - Отто Франком. Есть свидетели, видевшие ее в машине Франка рядом с маленькой торговой точкой, работающей круглосуточно, на улице Панкратова. Кроме этого, ночной вахтер театра, проверявший дверь одного из запасных выходов, обратил внимание на женщину, которая садилась в машину.

- Мало ли женщин садятся в машины, - заметил Малышев недоверчиво. - К тому же, насколько я знаю, когда закончился концерт, было уже темно.

- Все верно, - согласился Корнеев, но поспешил добавить: - Дело в том, что этот сторож в прошлом - таежный артельщик, заядлый охотник. В настоящее время перебрался в город поближе к сыну из-за частого обострения радикулита. Но зрение сохранил отменное. Он, может, и не обратил внимание, если бы женщина не была одета в роскошную соболинную шубу. В городе такая имелась только одна...

- Я знаю, - кивнул Малышев. - Генерал подарил ее дочери на двадцатилетний юбилей свадьбы. Она была у него единственная и когда-то он обошелся с ней чересчур жестоко, а потом всю жизнь откупался дорогими подарками. По поводу этой шубы в свое время много шума было, но генерал всем рты на замок посадил. Значит, Отто Франк... Интересно. Его ведь тоже этой ночью убили?

Корнеев кивнул утвердительно. Малышев помолчал, раздумывая, а потом, словно очнувшись, продолжал:

- Леонид Аркадьевич, будем считать, вопрос с Родионовой мы выяснили. Хотя... тот факт, что она встречалась именно с Франком, породил немало новых вопросов. Но они могут подождать. А вот, что касается другой Родионовой, Натальи, здесь вопросов не несколько, а миллион. - Малышев вздохнул и взглянул на Корнеева: - Наталья Родионова исчезла. Сегодня утром дежурная смена в больнице не обнаружила ее в палате. Дальнейшие поиски ни к чему не привели.

- Вы думаете, есть связь между исчезновением Натальи Родионовой и Сергея Астахова? - недоверчиво спросил Корнеев. - Но...

- Не торопитесь с выводами, Леонид Аркадьевич. Хотите сказать, что они не знакомы друг с другом? А откуда мы это знаем? До сегодняшнего дня мы даже предположить не могли, что у Анастасии Филипповны Родионовой есть нечто общее с Отто Франком. - Малышев взглянул на часы: - Скоро должен подъехать Стрельцов. Как только он появится, я прошу вас обоих зайти ко мне. А пока продумайте версии.

- Разрешите идти? - Корнеев поднялся и покинул кабинет.

Роман Иванович вышел из-за стола и, пройдя к окну, остановился, размышляя.

"Что же это происходит в нашем "датском королевстве"? - Он усиленно помассировал ладонью затылок, ощутив в нем тяжесть и болезненное покалывание. - Не доживу до пенсии, - подумал с удручающей тоской. - Так и вынесут отсюда вперед ногами. Вообще, ради чего и кого стоим в раскорячку? Ради "родионовых"? Родионов... Узнал, приревновал и... убил обоих? Не тот человек. Да и Анастасия Филипповна за все эти годы повода не давала. Город, хоть и областной, но маленький. Если бы было что, давно бы слухи гулять пошли. Тогда что? Родионов - его жена - Отто Франк. Немец... "Сподвижник" Свиридова. Свиридов убит. Мухин! Мухин попал в тяжелейшую автокатастрофу. С "триумвитатом", можно сказать, покончено. Король умер! Да здравствует король! И кто же он? Король... с приданным в пятьсот тысяч долларов. Маловато для забайкальского короля. А еще - Сергей Астахов и Наталья Родионова. Они здесь с какого боку?.."

- Роман Иванович, к вам Стрельцов и Корнеев, - раздался голос секретаря по селектору.

- Пусть заходят! - громко сказал он, возвращаясь к столу и усаживаясь.

Когда оба вошли, он проговорил:

- Садитесь ближе. Владимир Александрович, слушаю вас.

Стрельцов, как всегда, внешне выглядел спокойным и уравновешенным, особенно на фоне им же произнесенных первых слов:

- Все напуганы до потери сознания.

- Родионов там? - спросил Малышев.

Стрельцов покачал головой:

- Принимает канадскую делегацию. Прислал Багрова. Он и нагнал страха на сотрудников.

- Общая картина?

- Наталья Родионова содержалась в отдельной палате, с максимум удобств: душ, санузел, усиленное питание, свободный выход. На окнах, правда, решетки. Вела себя спокойно. Есть, тем не менее, один любопытный факт. Несколько дней назад с ней проводил беседу главврач - Марк Моисеевич Блюмштейн. Результатом беседы стал вызов санитаров. Еле удалось ее скрутить и проводить в палату. Однако, к вечеру девушка уже успокоилась.

- О чем они говорили?

- Обычная беседа врача с пациентом. Когда я говорил с Блюмштейном, у меня создалось впечатление, что он сам немного... того... От страха совсем "поплыл". Знаете, что он у меня спросил?! Заберут ли его прямо оттуда или дадут попрощаться с семьей?

- А есть за что забирать? - усмехнулся Малышев.

- Не знаю, Роман Иванович, честное слово. Но есть у меня подозрение. Только не по поводу Блюмштейна, а Артемьева.

- Он-то причем?! - похоже, выдержка изменила Малышеву.

- В тот день, когда Родионова "буйствовала", в больницу приезжал Артемьев. Якобы, на консультации. Я проверил: подобное практикуется, он приезжал и раньше. Но дело в том, что, когда санитары забирали Родионову из кабинета главврача, там, кроме нее и Блюмштейна, никого не было. А вот пара алкоголиков, которые в это время проходили "курс трудотерапии", уверяют, что Артемьев находился в тот момент в кабинете и вышел уже после того, как Родионову увели.

- Им можно верить?

- Им можно не верить, но проверить эти сведения необходимо.

- Блюмштейн знает об их показаниях.

- Нет. Он и Артемьев - давние друзья. Мне просто показалось странным, что у этих двух друзей стали исчезать пациенты. Причем, пациены, так или иначе причастные к... - Стрельцов запнулся, опустив глаза, но почти тотчас вскинул их и, глядя в упор на Малышева, закончил: - Причастные к убийствам.

- Как обнаружили исчезновение Родионовой? - сухо спросил Малышев.

- В 22-00 дежурная сестра принесла ей в палату лекарство. Девушка выпила его и легла. Через пятнадцать минут, проходя мимо, медсестра вторично заглянула к ней: Родионова спала. Свет там гасить не принято, поэтому спящую девушку она видела отчетливо. К тому же, учитывая, чья она дочь, внимание и интерес со стороны персонала к ней был повышенный. Хватились ее только в половине восьмого, на следующее утро. Смены меняются в восемь утра и восемь вечера. Обыскали все палаты и всю прилегающую территорию. Дождались Блюмштейна и... началось. А Багров добавил.

- Понятно, - подвел итог Малышев. - Хотя, откровенно говоря, мало что понятно. Комнату осматривали?

- Все вещи на местах, в том числе, и теплая одежда. Постель не заправлена. Она поступила с игрушкой, плюшевым мишкой, - смущенно добавил Стрельцов.

- И он тоже исчез, - догадался Малышев. - Значит, это было не похищение.

- Разрешите? - несмело подал голос Корнеев.

- Слушаем вас, Леонид Аркадьевич, - бросил на него заинтересованный взгляд Малышев.

- Мне пришла в голову мысль, возможно, несколько абсурдная. Что, если Родионова по каким-то причинам имитировала свое заболевание?

- Она не смогла бы обмануть Блюмштейна, - покачал головой Стрельцов. Он на экспертизах собаку съел. Раскусил бы в два счета.

- А если... он тоже знал, что она симулирует?

- Не вижу смысла, - пожал плечами Владимир Александрович.

- Но вы же сами сказали, что исчезают пациенты, причастные к убийствам, - не сдавался Корнеев.

Стрельцов бросил мимолетный взгляд на Малышева, тот с интересом наблюдал за подчиненными.

- Если, например, предположить: Родионова - ценный свидетель, она доподлинно знает, что именно произошло между ее отцом и матерью в ту ночь...

- "Дело Родионовой" официально закрыто, - ответил Стрельцов холодно.

Корнеев растерянно посмотрел на Малышева, ожидая его реакции.

- Анастасия Филипповна, жена Родионова, за несколько часов до гибели встречалась с Отто Франком, - счел нужным вмешаться Малышев.

- Это точные сведения? - недоверчиво спросил Стрельцов. - Что их могло связывать?!

- Нам и предстоит это выяснить, - заметил Малышев. - Леонид Аркадьевич, поезжайте в университет, потолкайтесь среди студенческой братии. Новость об исчезновении Натальи Родионовой, самое большее, через час уже облетит весь город. Возможно, вам удастся узнать какие-нибудь интересные факты. О результатах доложите сразу же, как вернетесь. Вы свободны.

Попрощавшись, Корнеев покинул кабинет.

Малышев, достав из сейфа папки, улыбнувшись Стрельцову, неожиданно бодро проговорил:

- Ну что, Владимир Александрович, вернемся к нашим баранам? Пофантазировали?

- Не так, чтобы очень, - неопределенно пожал плечами Стрельцов.

- Слушаю вас.

- Все архивные материалы, касающиеся проекта "Джума" были уничтожены по прямому указанию Сталина...

При этих словах лицо Малышева осталось спокойным и невозмутимым, но это вовсе не означало, что информация Стрельцова не взволновала его. Более того, она требовала самого тщательного анализа и пристрастного изучения. В Советском Союзе было достаточно секретных объектов и лабораторий, но лишь единицы из них могли бы расчитывать на непосредственное и личное внимание могущественного вождя.

- ... Мне удалось разыскать несколько человек, работавших в то время в органах госбезопасности Белоярска, - продолжал, между тем, Стрельцов. Наши ветераны охотно делились воспоминаниями до тех пор, пока речь не заходила о "Джуме". Стена молчания, хоть бейся об нее! Но одного, Стукаленко Бориса Ильича, удалось-таки расколоть. Однако он сразу предупредил: в случае чего, от всего откажется: "и глазом не моргну". Дело в том, что все, кто имел хоть мало-мальское отношение к лаборатории, в скором времени умерли: инфаркты, инсульты, автокатастрофы, пожары и так далее...

Малышев откинулся на спинку кресла.

- А он в здравой памяти, этот ваш "орешек"?

- У него - рак в последней стадии и он знает об этом. Потому и согласился рассказать. Но, опять же, чувствую, не все.

- Что там могло произойти, если через столько лет, будучи, практически, при смерти, человек все-равно боится?

- По его словам, генерал-майор Степан Артемьев, отец нынешнего нейрохирурга, и руководил проектом "Джума" по созданию новых видов бактериологического оружия. В свое время нашими войсками были захвачены материалы санитарного управления Квантунской армии, которым руководил генерал-лейтенант Кадзицука Рюдзи. В этих материалах, среди прочего, упоминался неизвестный штамм чумы, обладавший, по мнению наших бактериологов, совершенно уникальными свойствами. Он был разработан в филиале №643 отряда №731, которым руководил майор Оноуэ Масао.

- Фигуранты Хабаровского процесса?

- Они самые, - кивнул головой Стрельцов и продолжал: - Стукаленко рассказал, как однажды услышал от кого-то фразу, якобы, сказанную самим Артемьевым об этом штамме: "Ничего подобного в природе прежде не существовало. Такое могли создать только в Японии: один процент биологии и девяносто девять - философии." Причем, Борис Ильич заметил, что, по слухам, Артемьев вообще питал слабость к Японии, не скрывая своего интереса и любви к этой стране. Но мне этот факт кажется преувеличением...

- Почему?

- Потому что курировал лабораторию никто иной, как Лаврентий Павлович Берия, - усмехнулся Стрельцов.

- Сталин, Берия... - задумчиво проговорил Малышев. - Отчего такое "высочайшее внимание" к рядовой, по сути, лаборатории? Даже, если и учесть, что работали в ней над каким-то уникальным штаммом чумы? - Он с интересом взглянул на коллегу: - Владимир Александрович, вы просмотрели материалы Хабаровского процесса? Наши материалы? - спросил значительно.

- Среди экспертов упоминается имя Артемьева и еще одного человека.

- Ну-ка, интересно.

- Сергей Михайлович Рубецкой.

- Не князя ли?

- Именно. Оказывается, в студенческие годы он и Артемьев были близкими друзьями. В гражданскую Рубецкой эмигрировал: сначала Франция, затем Канада. Во Франции работал в Институте Пастера, в Канаду приехал уже ученым с мировым именем. Между прочим, лауреат Нобелевской премии в области микробиологии.

- Они поддерживали связь?

- Вряд ли, - с сомнением заметил Стрельцов. - Не та должность была у Артемьева и звание, чтобы ему разрешили поддерживать отношения с Рубецким. Однако, в материалах одного из закрытых заседаний трибунала Артемьев фигурирует в качестве свидетеля и эксперта. О новом штамме чумы он упоминает вскольз, но при этом сделал ссылку на то, что в его разгадке определяющую роль сыграли дореволюционные исследования Рубецкого.

- Кстати, Владимир Александрович, вы знаете, кто приехал в составе канадской делегации в Белоярск? Ричард Кейн. Впрочем, вам вряд ли его имя что-то скажет. Он - бизнесмен, крупный лесопромышленник, известный в деловых кругах не только Канады. С точки зрения закона, придраться не к чему. Но в нашем ведомстве он давно известен, как человек, весьма талантливо и профессионально выполняющий некоторые деликатные, специфического свойства, поручения своей страны и ее спецслужб. К слову, во время войны Ричард Клейн ходил в составе конвоев созников в Мурманск и Архангельск. Имеет много боевых орденов. А вот каковы его истинные цели в связи с приездом в Белоярск?

- Вы все-таки думаете, их могла заинтересовать "Джума"?

- Не только. Возможно, и судьба Астахова. - Малышев открыл одну из папок. - Интерес канадцев настолько живейший, что в составе делегации оказался Ричард Кейн. Вопрос: ради кого или чего послали сюда Кейна? Продумайте этот вопрос, но давайте не будем забывать, что Астахов каким-то образом связан и с "делом Свиридова". Что у вас по Сотниковой?

- Сегодня Казанцев вместе с Сумакиным проведут негласное опознание в Публичной библиотеке.

- Добро, - удовлетворенно кивнул Малышев. - Держите меня в курсе.

Стрельцов поднялся:

- Разрешите идти?

- Да, Владимир Александрович. Вы свободны...

Сны цвета красного клена

Он слышал их голоса, понимал их речь. Они утверждали: будущего у него нет. Говорили о необратимых процессах и том, что он похож на растение. Он подождал, когда они уйдут и улыбнулся.

- Флер-де-Лис, - прозвучало в тишине палаты.

Эти слова были, как пароль или заветный ключ от волшебной двери, за которой, стоило ее открыть и переступить порог, начинался иной мир, где он чувствовал себя родным и желанным. Мир его загадочной страны, цвета красного кленового листа...

Он походил на маленького ребенка, впервые оказавшегося в круговерти веселой ярмарки. Шел по ней медленно, не поропясь, сжимая в руках два маленьких флажка: Мейпл-Лиф, красно-белый с кленовым листом и Флер-де-Лис, бело-голубой с белыми лилиями. Из закоулков памяти всплывали красивые, как диковинные цветы, названия городов и улиц.

- Квебек, - произнес он чуть слышно вслух.

И тотчас, словно сказочный великан, перед глазами возник полуостров Лабрадор в роскошном убранстве изумрудных лесов, перепоясанный сверкающими, голубыми лентами рек, усыпанный драгоценной россыпью озер. Он не помнил откуда, но знал точно, что в короне этого великана сияют два ослепительных бриллианта - города Квебек и Монреаль.

Квебек - индейское название: "место, где сужаются воды". Воды реки Святого Лаврентия, соединившей суровую, холодную Атлантику с прекрасными Великими озерами.

Он, не спеша, проходил мимо крепостной стены, Латинского квартала, сохранившего свои средневековые "одежды". Гулял по самой древней и узкой улице Северной Америки - Су-ле-Кап. На фуникулере поднимался в Верхний город, расположенный на скале, с множеством католических

соборов, музеев, старинных зданий. И даже вновь посетил знаменитый "Шато-Фронтенак" - квебекский отель, построенный в стиле старинного замка.

А потом память перенесла его в Монреаль. Город, где, казалось, собрались вместе все народы мира, чтобы подарить друг другу свое мастерство и культуру. Итальянцы возводили дома; из порта на промысел уходили испанские рыбаки; на рынках греки предлагали сочные плоды фруктов и овощей; немцы варили великолепное пиво "Молсон" и "О. Киф".

Бульвар Сен-Лоран очаровывал уютными турецкими кофейнями и голландскими кондитерскими; на прилавках индийских лавочек яркими красками переливались ткани; в парикмахерские приветливо зазывали португальцы, а в прачечные - китайцы; финны содержали мастерские по металлу, а марокканцы антикварные лавки.

Он чувствовал себя очарованным странником, заново открывая новое и узнавая старые приметы в улицах Шербрук и Сент-Катрин, на Пляс Бонавантюр и Виль-Мари, на авеню Юниверсите.

И, конечно, он просто не мог миновать гору Руаяль. В 1642 году Сьер де Мезоннев воздвиг на ней деревянный пятиметровый крест в честь основания маленькой фактории Виль-Мари-де-Монреаль. Ныне ее главу венчал новый десятиметровый крест, взметнувшийся ввысь над великолепным городом, колыбелью которого было некогда небольшое поселение из нескольких деревянных срубов.

Откуда-то с низовьев реки Святого Лаврентия к нему тянулись руками густые плотные туманы, воды Атлантики и Гудзонова залива дышали в лицо холодом и стужей, но чувствуя их, он все-равно был безмерно счастлив. Он засыпал... в колыбели, выстланной кленовыми красными листьями. В колыбели, которую качали сильные, добрые, пропахшие лесом и морем, руки великана Лабрадора...

Глава шестнадцатая

Артемьев закончил обход и только переступил порог кабинета, как на столе зазвонил телефон.

- Слушаю, Артемьев.

- Дед, - услышал он голос внука, - ты не мог бы срочно домой приехать?

- Что случилось? - запаниковал Георгий Степанович.

- Да ты не волнуйся, - засмеялся Илья. - Вобщем-то ничего страшного, но... понимаешь, трубу отопления рвануло, как раз в твоей библиотеке. Я уже зашился, если честно...

- Книги сильно пострадали? - с тревогой спросил Георгий Степанович.

- Дед, ты бы приехал, а? - не отставал внук.

- Хорошо, Илюшенька, сейчас буду.

- Жду, дед, - как-то слишком весело и бодро отозвался тот на прощание...

... Сборы были короткими и поспешными. Они торопились, словно чувствовали за спиной надвигающуюся, плотную, раскаленную стену огня. Брали только самое необходимое. Уже почти на выходе их остановил телефонный звонок. Один из них остановился в нерешительности и, все-таки, вернулся, подошел к аппарату. По мере того, как слушал, лицо его удивленно вытягивалось. Потом он нахмурился и спросил:

- Где вы сейчас находитесь? - Услышав ответ, кратко бросил: - Никуда не уходите, я заеду за вами.

Человек положил трубку и, покачав головой, невесело усмехнулся:

- Это уже начинает походить на массовый исход из Египта...

... Она положила трубку и услышала за спиной:

- И все-таки вы зря ему позвонили. У нас возможностей куда больше.

- Это вам так кажется, - не согласилась она. - Неужели вы до сих пор не поняли, кто именно против вас?! У вас нет ни единого шанса.

- А у вас, вы считаете, есть?

- Я - сама по себе, потому и убить меня будет куда, как сложнее. К тому же.. я теперь знаю, на что способны они, а вот они абсолютно не представляют, на что способна я.

- Что ж, желаю удачи, - грустно усмехнулся ее визави.

Она уже была на пороге, когда неожиданно обернулась и проговорила:

- А хотите совет, Юрий Иванович? Бросьте это все! Я не верю в мистику, но, подумайте: если такое кровавое и страшное начало, то каким же будет финал!..

... Они подобрали ее, практически, на ходу. Машина лишь слегка замедлила движение - ровно настолько, чтобы она успела быстро юркнуть в салон.

- Мне нужна база, - сказала она негромко.

Водитель хмыкнул и восхищенно посмотрел на нее в зеркало. Сидящий рядом с ним пассажир обернулся и, осторожно подбирая слова, заметил:

- Вы сегодня, простите, несколько... другая.

- Верно, - кивнула она. - На это есть причина. - Я могу... говорить при ваших знакомых? - в ее голосе послышалась неуверенность.

- Они - не знакомые, а самые близкие мне люди! - с гордостью ответил пассажир с переднего сиденья.

- Тогда я расскажу вам все. С самого начала...

Когда она закончила свой рассказ, в машине долго никто не произносил ни слова.

- Вы не верите мне? - не выдержала она, спросив с вызовом.

- Просто думаю, узнай я об этом раннее, многих глупостей удалось бы избежать.

- При чем здесь глупости? - недовольно вырвалось у нее.

Пассажир с переднего сиденья вновь обернулся и посмотрел на нее долгим, внимательным и сочувствующим взглядом:

- В войне всех против всех никогда не бывает победителей. Как, впрочем, и побежденных. Финал подобной бойни - пустыня со знаком абсолюта. Во все смыслах... - Он помолчал и через время спросил: - Что вы собираетесь делать?

- Мне нужно место, где я смогла бы все спокойно проанализировать и обдумать и еще нужен совет. Хороший, мудрый и простой.

- Значит, нам по пути, - улыбнулся он удовлетворенно, но не преминул отметить: - И все-таки вы стали чуточку другой...

Иволгин метался по кабинету, как матерый волчище, попавший в капкан.

- Андреич, - не выдержав, взмолился Добровольский, - умоляю тебя: сядь. У меня от твоих кругов того и гляди башка отвалится.

- Нет, вы только подумайте! - не успокаивался майор. - Чертенок нагадил и... смылся в трубу!

- Да мало ли где он может быть, - не согласился капитан.

Иволгина аж перекосило:

- Мало ли?!! Да где угодно! Он же в отделении сказал, что домой поехал - трубу прорвало. Ну, и в каком месте ее прорвало?!! Сами же видели, что у него дома творится: будто Мамай, Наполеон и Гитлер со своими полчищами промчались! Утек, гад! - Он растопырил пальцы обеих ладоней: - Просочился, твою дивизию, нехай! - как... как... ушел, в общем... - и обессиленно рухнул в кресло, закрыв глаза.

- Андреич, - тихо подал голос Алексей. Тот приоткрыл глаза и скосил в сторону капитана. - У меня тут мыслишка проскочила... Мы, когда досье на этого "прохфэссора Плейшнера" собирали, персонажа одного бреднем подцепили, лесника - Гурьянова Ерофея Даниловича. Может, смотаемся, по-быстрячку, а?

- По-быстрячку, не получится, - буркнул Иволгин. - Не ближний свет, это же у черта на куличках. - Но глаза его азартно заблестели.

- Если сейчас выедем, - Алексей посмотрел на часы, - до темна, может, и успеем.

Петр Андреевич оглядел притихших оперов.

- Пустышку вытянем, - сказал с тоской, - ей-Богу, еполеты посымаю! У меня в последнее время чувство, что расследование в сумасшедшем доме проводим: жмурики - штабелями ложатся, свидетели - пачками исчезают и еще вдобавок - какие-то "аргонавты" со своим "руном" вперлись - здрас-с-сьте, мы ваш тети и дяди! А, - махнул рукой, поднимаясь, - что это мы все по кабинетам да по кабинетам. Поехали, ребятки, свежим воздухом подышим. Таежным, твою дивизию, нехай!..

Глава семнадцатая

Малышев проводил экстренное совещание с группой Стрельцова. Ему с трудом удавалось сохранять спокойствие, ибо события последних, даже не часов, а минут, стали напоминать стремительно надвигающуюся лавину, которая грозила разнести в пыль спокойствие Белоярска.

Первым докладывал Корнеев. Из его рассказа выходило, что Наталья Родионова, оказывается, с успехом играла в студенческом театре "Арлекин". Последней постановкой которого был шекспировский "Гамлет"! И Родионова играла в нем Офелию! Причем, так, что приглашенные на спектакль режиссер и актеры гастролировавшего в те дни одного из столичных театров были в полном восторге от ее игры. Имея на руках показания студентов и художественного руководителя "Арлекина", оперативники вновь встретились с Блюмштейном. И он поведал такое, отчего у Малышева чуть не случился удар. Отцом Наташи в действительности являлся Олег Артемьев, о чем Марку Моисеевичу и рассказал после встречи с ней сам Георгий Степанович Артемьев. Его показания были запротоколированы и оперативники выехали на квартиру нейрохирурга, так как в больнице его не оказалось. На квартире и произошла "эпохальная встреча" групп Стрельцова и Иволгина. К сожалению, Георгий Степанович уже успел отбыть в неизвестном направлении.

Следующим сюрпризом явилось исчезновение Капитолины Сотниковой, а также ее подруги Веры Рясной и сына Жени. Опрошенные сотрудники библиотеки и детского сада дали показания, от которых впору было проситься на постой в "гостеприимный дом" Блюмштейна. Однако по фото Сотникову опознал сотрудник кооператива"Каблучок" Сумакин как женщину, оставившую "книги" для Свиридова.

Путем подбора фрагментов у соседей удалось выяснить, что загадочный "геолог" - никто иной, как Свиридов Евгений Иванович.

И, наконец, последнее. Буквально несколько минут назад в Управление позвонил неизвестный и передал совсем уж "убойную" информацию: убийство Свиридова, Франка и автокатастрофу Мухина организовал второй секретарь горкома партии Белоярска Борис Николаевич Родионов!

Всю это требовалось тщательнейшим образом осмыслить, проанализировать и систематизировать. Больше всего Малышева беспокоило сообщение относительно Родионова. В голове промелькнула какая-то мысль - нечто важное и первостепенное. Он нахмурился, пытаясь сосредоточиться и одновременно следя за ходом рассуждений Стрельцова.

- Извините, Владимир Александрович, - перебил его Малышев, - но необходимо срочно позаботиться о безопасности Мухина. Я распоряжусь насчет машины. Немедленно забирайте его и везите на нашу базу в Ивантеевке.

- Разрешите мне, - поднялся Корнеев.

Малышев бросил на него быстрый взгляд. Внезапно им овладело странное чувство опустошенности и пронзительного, стылого холода, как-будто он сидел не в кабинете, а шел, обессиленный, по безмолвной, бесконечной, снежной равнине. Шел, отчего-то наперед зная: весь его путь - это дорога в никуда. В тупик, из которого нет и не может быть выхода.

Корнеев терпеливо ждал, а Стрельцов и Казанцев со скрытым недоумением смотрели на побледневшего, осунувшегося шефа.

- Езжайте вдвоем с Владимиром Александровичем, - нехотя, словно преодолевая внутреннее сопротивление, проговорил Малышев.

Когда они вышли, он обратился к Казанцеву:

- Вот что, Геннадий Борисович, постарайтесь найти все материалы, касающиеся экспедиции русских врачей в Маньчжурию во время эмидемии чумы в 1910 году. Некоторые ее участники останавливались в Белоярске. Запросите архивные данные. Меня интересует, главным образом, один из них - Сергей Михайлович Рубецкой. К тому же, Белоярск имеет непосредственное отношение к его родословной.

- Вы имеете в виду род князей Рубецких?

- Да, - кивнул Малышев. - И сделайте это, как можно скорее.

Лишь после ухода Казанцева, Роман Иванович, будто очнувшись от наваждения, осознал, что именно он попросил выполнить своего коллегу.

"Какого черта?! - изумленно подумал про себя. - Что за ересь я тут нес?! Экспедиция... Чума... Рубецкой... - Он поднялся из-за стола и, чувствуя нарастающую панику, принялся вышагивать по кабинету, нервно сжимая пальцы рук в кулаки. - Вот так и сходят с ума. На почве интересов государства..."

Малышев прошел к сейфу, открыв, достал тоненький тюбик с лекарством. Высыпав на ладонь две крошечные таблетки, запил. Наливая воду, с досадой констатировал, что руки предательски дрогнули.

Роман Иванович вернулся за стол, пытаясь взять себя в руки, но тревога и волнение не отпускали. Напротив, они усилились и вновь, как-будто сквозняком, прошелестело невидимо, но мерзко и зябко, это мимолетное, едва уловимое дыхание белого, безмолвного и пугающе-холодного, пустынного пространства. И поэтому, когда на столе зазвонил телефон, он уже знал, что услышит о чем-то необратимом и неотвратимом, как смерть...

... Сжав руки в кулаки и засунув их глубоко в карманы куртки, Малышев молча слушал доклад прибывших на место происшествия членов опергруппы и экспертов. Лишь кивнув и также, не сказав ни слова, приблизился к небольшому пятачку рядом с приемным покоем Центральной больницы, оцепленному нарядами милиции. Он поднял голову вверх и увидел почти во всех окнах любопытные лица больных и медперсонала. Огляделся: за кромкой оцепления собралась приличная толпа. На лицах людей читалось все тоже жгучее, неудовлетворенное любопытство и... азарт. Он потянул носом холодный, прошитый тонкими нитями мороза, воздух, в который мощной струей вливался адреналин десятков людей, густо приправленный разлитой вокруг кровью жертв.

Тела пока не были убраны. Возле них еще суетились криминалисты, работники милиции, прокуратуры и госбезопасности. Он сделал шаг вперед и, прищурившись, вгляделся в лицо Володи Стрельцова. Затем перевел взгляд на лежавшего невдалеке Леню Корнеева.

"А ведь я знал, когда они уходили из кабинета... - запоздало понял Малышев. Но с удивлением отметил: мысль эта - не взбудоражила, не взорвала его, а промелькнула спокойно и отстраненно. Осмысление и перегрузки навалятся потом, а сейчас мозг просто отгородился от грубой, дикой реальности непроницаемой, как стены банковского хранилища, преградой. - Я оказался не готов к такому. Но это я. А кто-то готовился..."

Он ощутил, как заломило, засвербело в кончиках пальцев рук, все еще сжатых в кулаки. Словно увидел внутренним зрением замершую в сосудах кровь, остановившееся сердце... И вдруг разом накатила, ударила обжигающе-горячая волна. Он пробуждался от спячки-шока, как пробуждается старый потухший вулкан: сердце, содрагаясь, ритмичными толчками проталкивало в вены и артерии раскаленную кровь-лаву; мышцы, скованные ледяным спокойствием, постепенно накалялись, поглощая тепло и жар крови, жадно втягивая через соломинку тканей и волокон кислородный коктейль; мозг мыслями-вулканическими бомбами с яростью и натиском атаковал все защитные барьеры организма. Это были тьма и хаос, из которого, он знал, обязательно родятся свет и порядок.

"Вот теперь и я готов, - подумал с удовлетворением. - Готов к тому, чтобы найти и наказать тех, кто это сотворил. Ни ради мести или торжества Закона, а в силу высшей справедливости. Наказать так, чтобы их именами никогда и никому больше не пришло в голову назвать при рождении своих детей. Как нет больше имен Каина и Иуды, потому что все знают: это - не имена, а тавро - убийцы и предателя..."

- Роман Иванович...

Малышев обернулся: перед ним стоял Багров. Лицо его было хмурым, сосредоточенным и недовольным.

- Даже не знаю, что и думать, - сказал он. - Прямо Чикаго какое-то или Палермо. Среди бела дня, из автоматов, - и столько трупов! - его голос дрожал от возмущения и... страха.

Малышев украдкой бросил на него внимательный взгляд. Михаил Спиридонович, зажав в зубах сигарету, заслонившись от ветра, тщетно пытался прикурить. Наконец, это ему удалось и он с жадностью затянулся - раз, другой, третий...

"Трясется, - с презрением подумал Роман Иванович. - Как же: только сел в кресло, а тут такое... Только-только, наверное, во вкус входить начал и на тебе! - "получи, фашист, гранату, от советского солдата". И плевать ему на убитых моих ребят, Мухина и еще на четверых, попавших под шальные пули, хорошо хоть - не смертельные..."

- Что-то я Иволгина не вижу, - огляделся Малышев. Он широким жестом обвел место преступления: - Это ведь его ипостась.

Багров смутился и, отведя глаза, скороговоркой пробормотал:

- У него другое задание.

"Врешь, голубчик, - констатировал Роман Иванович. - На такое Иволгин и без твоей санкции бы примчался. Шутка ли: последнего "цезаря" завалили, да не просто так, а в компании с двумя кагэбэшниками. Врешь! А почему? Не хочешь допускать его до этого дела или... - Малышеву стало жарко от пришедшей внезапно догадки. - Или специально отправил куда-то?.. Да ну, бред, - тут же одернул себя. - Чтобы Багров знал зараннее... Не может быть! Не тот уровень. А чей тогда? Кто мог отдать приказ ликвидировать Мухина и "конторских", как они говорят? А если те, кто планировал эту акцию, не знали, что Стрельцов и Корнеев - кагэбэшники? Расчитывали убрать только Мухина, не ведая, что я отдал приказ переправить его срочно в Ивантеевку? Увидели, как его увозят и решили действовать на свой страх и риск? - Он вспомнил последнюю информацию: "...Свиридова, Франка и Мухина приказал убрать... Родионов...". Но почему?!! Мотив?"

Все эти мысли промелькнули в голове подобно мчащемуся на огромной скорости литерному составу.

- Михаил Спиридонович, - как можно доверительнее и мягче, с выражением покорности и надежды одновременно, проговорил Роман Иванович, - не подумайте, что я пытаюсь на вас давить - вы своих людей, естественно, знаете лучше - но мне хотелось бы, чтобы к расследованию с вашей стороны подключили именно группу майора Иволгина. Тем более, "дело Свиридова" он вел, тесно взаимодействуя с нами. - Но про себя подумал: "Черта с два, тесно взаимодействуя! Наверняка, узнал что-то у Артемьева, да и Добровольский не за песнями в Москву летал. Что же он "купил" там... за артельские соболя?"

- Как только Иволгин появится, немедленно подключу его к расследованию, - поспешно заверил Малышева Багров.

"Он не знает, где майор, - окончательно уверился в своем предположении Роман Иванович. - И не говорит правду потому, что не хочет выглядеть в моих глазах круглым идиотом. - Кстати, почему говорят "круглым"? - Он мельком глянул на Михаила Спиридоновича: - У него как раз комплекция - несколько квадратная... Господи! Что за чушь в голову лезет?! Или это все еще последствия шока?.."

- Попросите Иволгина, "как появится", - не отказал себе в иронии Малышев, - связаться со мной.

-Да-да, разумеется, Роман Иванович, - часто затараторил Багров, подобострастно кивая головой.

Несмотря на трагизм ситуации, Малышев едва удержался от улыбки.

"Еще чуть-чуть и он снимет фуражку и начнет расшаркиваться на манер мушкетеров времен Людовика Четырнадцатого. А глазки-то бегают - того и гляди выпадут и раскатятся..."

Время приближалось к полуночи. Но из Управления никто не думал уходить домой. В коридорах стояла спрессованная, как готовый вот-вот рвануть в забое метан, тишина. Но за плотно закрытыми дверями кабинетов неслышно шелестели слова, выстраиваясь в догадки, версии, предположения. Шелест медленно поднимался к потолку и зависал, плавно покачиваясь на упругой и жесткой, как панцирная сетка, ярости.

Среди служивших в этом здании людей не принято было дружить "домами" и "семьями", вместе отмечать праздники, дни рождения и знаменательные юбилеи. Их жизнь была подчинена раз и навсегда определившимся еще с незапятных времен строгим, четким правилам и уложениям, в которых не было места присущим любому простому человеку искреннему и непосредственному проявлению чувств.

Жизнь этих людей не имела ничего общего с "мирными буднями" огромной страны и проживающего в ее бескрайних пределах населения. Однажды преступив порог этого ведомства, они автоматически переступали и невидимую черту, за которой шла жестокая, беспощадная, подчас, грязная и кровавая, за гранью здравого смысла, война. Но если кого-то в их строю, похожем на плотно пригнанные в обойме пули, убивали - незамедлительно срабатывал механизм отдачи: они не только безжалостно отрубали руку, нанесшую удар, но и ликвидировали ее обладателя. Потому что на этой войне в плен не брали: слишком высока была ставка - безопасность Родины.

...Пройдет несколько лет и государство, за которое они воевали, исчезнет с политической карты мира. Ликуя, припав к пенящемуся кубку с хмельным зельем Свободы, в пьяном, ухарско-молодецком угаре, миллионы людей коронуют и присягнут на верность ослепительно молодой, очаровательной и красивой королеве по имени Демократия. И в тот момент мало кто вспомнит о том, сколько на самом деле ей лет и что именно демократические Афины в свое время "осчастливили" великого философа Сократа чашей с цикутой.

А потом наступит горькое похмелье и эти самые миллионы с ужасом разглядят истинный лик "юной и прекрасной королевы": оскал национализма, бестрепетный и беспощадный взор криминала, частокол острых, хищных таможенных и пограничных "зубов", длинные космы демаркационных "волос" и пиршественный стол превратится в поминальный, с одним единственным "блюдом", название которому - "груз 200". Но сначала начнут убирать тех, кто являлся гарантом безопасности и независимости страны.

На истеричный, "баррикадный" клич, в первую очередь, с готовностью откликнутся разжиревшая на "соцреализме", давно не имеющая ничего общего с "гегемоном", интеллигенция и почуявшая запах шальных денег номенклатура, еще вчера гордящаяся своими "умом, честью и совестью", а ныне рвущаяся к заветному скипетру - "вторые", "третьи", "завы" и "замы" идеологических и орготделов. Вся эта свора, годами продававшаяся и продававшая друг друга, с жадностью вцепится в "щит и меч". А миллионы, милостиво допущенных к барскому столу, умиленные и вдохновленные "совместной трапезой", не сразу сообразят, что именно с таким демократическим аппетитом они съели. Когда наступит прозрение, поймут: Щит и Меч Родины! Это потом, как всегда, найдут "стрелочников", вспомнив о "роли личности в истории". Но справедливости ради надо отметить, что виноваты будут все. И не только нам, но и многим поколениям после, еще долго предстоит замаливать этот тягчайший иудин грех. Ибо мы предали память о других миллионах - погибших, но отстоявших Родину в войне с фашизмом. Мы растоптали их Великий Подвиг, низведя его до уровня бессмысленной и напрасной жертвы. И чудовищный взрыв в Каспийске в самый святой и великий праздник - День Победы, прозвучит, как сатанинский, глумливый хохот. Никто не подаст в отставку, не станет стреляться и срывать "эполеты", не оденет вериги и не уйдет в скит, потому что это будет уже в другой стране. В другой... Но платить мы будем еще по старым, давно просроченным, векселям - жизнями наших детей...

... Казанцев подошел к столу, за которым сидел Малышев и молча положил перед ним листок бумаги. Роман Иванович быстро прочитал и откинулся на спинку кресла.

- Присядь, Гена, - сказал тихо.

Тот продолжал стоять навытяжку, не шелохнувшись, лишь негромко, но твердо произнес:

- Товарищ полковник, я не изменю своего решения.

- И все-таки присядь, - мягко и, вместе с тем, требовательно попросил Малышев.

Казанцев переступил с ноги на ногу и, нехотя, выдвинув стул, сел.

- Я не стану унижать тебя, рассматривая этот шаг, как... трусость, тщательно подбирая слова, не глядя на него, начал Роман Иванович. - И не думаю, что это - сиюминутный всплеск эмоций. Но, на мой взгляд, ты принял тупиковое решение...

- Товарищ полковник...

- Гена, - жестом остановил его Малышев, - давай поговорим - не как коллеги или начальник и подчиненный. Просто, как люди. Пусть кто-то и считает нас чудовищами, запрограмированными на команду "фас!", но тебе-то известны все правила игры. - И он в упор взглянул на Казанцева.

- Роман Иванович, неужели вы не видите, что изменились не только "правила", но сама "игра"?! - На скулах у Геннадия заходили желваки, глаза блеснули гневом и нетерпимостью: - Знаете, что выдала, не далее, как два дня назад, моя младшая сестренка? "Я не могу сидеть с тобой за одним столом. Витька сказал, у вас у всех руки по локоть в грязи и крови. И вообще, вы - тормоз свободы и прогресса". Витька - это ее дружок, одногруппник по университету. А Володе Стрельцову неделю назад кто-то на двери свастику нарисовал. Но Володя сегодня погиб - не в бою, не на передовой, а средь бела дня, в мирное время. А тот гаденыш, "художник-абстракционист" недоделанный, засыпает сейчас, наверное, в теплой, уютной постельке дома, замирая от счастья и собственной храбрости. Как же: он! - не кому-нибудь, а "жуткому и ужасному кагэбэшнику" - что называется, в лицо плюнул!

- Володя знает... знал, кто это сделал?

- Конечно, знал.

- Почему не доложил? Мы бы разобрались...

- Роман Иванович, поздно уже "разбираться"! Если и придется, то с целой страной, а это мы уже проходили... Неужели вы не видите, не только нас разваливают целенаправленно, но и армию, милицию! Молодые пацаны из Афгана не в милицию идут, а сбиваются в волчьи, криминальные стаи. Армии сначала отдают приказ давить танками, а потом трусливо объясняют, что это "не было согласовано". Недоучки-прорабы сдают оперативную информацию, а наши генералы - пачками агентурные сети. Что происходит, Роман Иванович?!! Или, может, я пропустил сообщение о начале третьей мировой войны?! Вы можете представить, чтобы евреи или америкосы потребовали ликвидировать свои МОССАД или ЦРУ, ФБР? А, что, они - все из себя в белом и стерильном?! Не могу больше, Роман Иванович, извините... Рано или поздно дров наломаю, своих подставлю. Лучше сам уйду.

- Гена, ты сам знаешь, у нас только "вход" есть.

Несколько минут они молча смотрели друг на друга. Наконец, Казанцев поднялся и проговорил:

- Если есть "вход", обязательно где-то есть и "выход". Роман Иванович, вы представляете, что происходит в этой стране и куда она катится, если белым днем, из автоматов, в ней начали убивать сотрудников КГБ?

- Гена, - грустно откликнулся Малышев, - я разделяю твои чувства, но не могу согласиться с выводами. Чтобы не происходило и куда бы не катилась эта страна, мы должны оставаться с ней, а не на ее просторах... волками-одиночками. Ведь именно на последнее кто-то и делает ставку.

- Зато никто не ударит в спину, - жестко ответил Казанцев. - Володю Стрельцова и Леню Корнеева не просто убили. Сначала был кто-то еще - тот, кто их предал. - И он, попрощавшись, вышел.

Геннадий прошел в кабинет, который до сегодняшнего дня они делили с Володей Стрельцовым. На краю стола, ближе к окну, сиротливо высилась небольшая стопка книг. Казанцев машинально взглянул на корешки, отмечая названия. От разговора с Малышевым на душе остался неприятный, густой и грязный, как ил, осадок. Он обошел стол Володи и открыл форточку, намериваясь закурить. При этом нечаянно задел стопку книг. Они рассыпались, скользя по гладкой и чистой поверхности столешницы. Казанцев наугад открыл одну из них и увидел штамп Публичной библиотеки. Геннадий закурил, сел к своему столу и принялся листать книгу, пытаясь хоть немного отвлечься и не думать о трагических событиях, происшедших за истекшие сутки. Однако, мыслями упорно возвращался к ним, вновь переживая заново и оттого делая частые и глубокие затяжки.

"Краткий курс истории микробиологии... Черт! Совсем из головы вылетело: Малышев же просил подготовить материалы по Рубецкому и русской экспедиции в Маньчжурию. Вот и Володя тоже копался в этом бакгадюшнике... Какая же сволочь приказала убить ребят?.. А, если, действительно, Родионов?.. Большой вклад в развитие отечественной микробиологии внесли... Основателем современной микробиологии является французский химик Луи Пастер (1822- 1895 г.г.)... А мотив? Власть, деньги?.. О микроорганизмах человечество узнало от Антони ван Левенгука (1632 - 1723 г.г.), создателя микроскопа...

Что могло быть в свиридовском "дипломате", ценою в полмиллиона долларов?... Эпидемиология - одна из древнейших наук на Земле. Упоминание о ней можно найти в Библии, древних трактатах Китая и Индии, даже в "Одиссеи" Гомера... А, что, вполне возможно, и Родионов. Жену родную не пожалел, а нам всем... рты заткнули. Хотя, в первый раз, что ли?... Роберт Кох, создатель мировой школы бактериологов. И. И. Мечников - русский ученый создатель теории фагоцитоза. Шарль Бушар... Макс фон Петтенкофер... Серж Рубецкой - лауреат Нобелевской премии, создатель новой вакцины против чумы и основатель теории... Кальмет и Герен - предложили вакцину от туберкулеза (БЦЖ)... Кто же тогда, интересно, сдал Родионова нам? Братки?.."

- Черт побери! - в волнении воскликнул Казанцев. Не может быть... - Он несколько минут , как в столбняке, изумленно пялился на раскрытую книгу. А, черт! - сгоревшая вместе с фильтром сигарета обожгла пальцы.

Геннадий схватил учебник и опрометью кинулся вон из кабинета. В приемной Малышева уже никого не было. Он пересек ее и нетерпеливо постучал в дверь шефа, одновременно распахивая ее:

- Разрешите, товарищ полковник?

Кабинет Малышева освещала настольная лампа. Сам он сидел, склонившись над столом, внимательно изучая лежащие перед ним бумаги. Роман Иванович поднял голову и недоуменно, словно не узнавая, посмотрел на возбужденного Казанцева.

- Что случилось, Геннадий Борисович? - он начал медленно подниматься из-за стола, упершись ладонями в стол.

Казанцев, не говоря ни слова, подошел и положил перед ним раскрытую книгу. Вглядевшись в разворот и поняв, что тот принес ему, он замер пораженно, так и оставшись стоять в нелепой, неудобной позе.

- Гена, где ты это откопал?

- Лежало на столе у Володи Стрельцова. Я случайно открыл, стал листать и наткнулся. Когда увидел, подумал: с ума схожу.

- Действительно, есть от чего! - Малышев покрутил головой, пальцем растягивая ворот рубашки. - Он быстро открыл начальную страницу, затем просмотрел выходные данные. - Всего две с половиной тысячи и сороковой год, - сказал удовлетворенно. - Раритет, можно сказать... Но каков риск! Теперь понятно, почему рисковал и Кейн. Геннадий Борисович, вы понимаете, что это означает?

- Им нужна "Джума", - убежденно ответил Казанцев.

- Правильно. Но почему они так рвутся в Черный яр? Погодите... Малышев открыл одну из папок и поспешно начал перелистывать бумаги. - Вот! Ах, как не ко времени, - заметил с досадой. - Хотя, впрочем, может, и к лучшему. - Роман Иванович взглянул на ничего не понимающего коллегу и пояснил: - Завтра начинаются общевойсковые учения Забайкальского военного округа. В зону действия попадает и Черный яр.

Казанцев глянул на часы:

- Уже сегодня. Сейчас - ноль двадцать...

Над городом стояла полночная тишина. Большинство жителей к этому времени спокойно и мирно нежились в постелях, но светилось немало окон, еще глядевших в эту полночь загадочными, желтыми, широко распахнутыми, глазами. За окнами - догуливали, допивали, доедали, смотрели телевизор, склонялись над плачущими в колыбелях детьми, выясняли отношения, оплакивали умерших. И еще - любили... Ночь плавилась от жарких объятий, сладким соком страсти таяла на губах, истекала струями наслаждения по обнаженным телам...

А в это же время на АТС Белоярска автоматические реле, пощелкивая, соединяли абонентов.

- ...Слушаю.

- Это я.

- Слушаю.

- Все готово. Выезжаем в десять утра.

- Я не смогу оставить город... теперь.

- Ты оставишь его. Тебя прикроют. Не глупи, все уже решено.

- Хорошо...

- ...Слушаю.

- У нас - радость: на побывку, в отпуск, приезжает племянник. Собираемся всей семьей. Ждем тебя обязательно. Тем более, у нашего дяди юбилей. Ты приготовил подарок?

- Сегодня... вернее, вчера купили.

- Вобщем, ждем.

- Я приеду...

-... Слушаю.

- Дедушка просил передать, что температура у внучки спала. Сейчас она чувствует себя хорошо.

- Спасибо большое, что позвонили. Мы очень волновались. А как дедушка себя чувствует?

- Хорошо.

- Мы боимся, как бы его в больницу не положили...

- Все будет хорошо. Если что, позвоню...

-... Слушаю.

- Это я. Из Белоярска.

- Как прошли переговоры?

- В целом, нормально. Правда, не все вопросы удалось урегулировать. К тому же появились проблемы со здоровьем. Сильно поднялось давление.

- Может, лучше не рисковать и вернуться?

- Я так и собираюсь поступить. Думаю, партнеры меня поймут. Радует, что обе стороны крайне заинтересованы в дальнейшем и тесном сотрудничестве.

- Тогда, до встречи...

Спустя сорок минут распечатка этих телефонных переговоров легла на стол начальнику Белоярского Управления органов госбезопасности Малышеву Роману Ивановичу. Он внимательно их перечитал. Первый звонок был Багрову; второй - Озерову; третий - Блюмштейну; четвертый - в Оттаву.

- Ну, что ж, - проговорил он вслух вполголоса, - многое прояснилось и не все потеряно. Время еще есть. Это было его главным и роковым заблуждением, потому что времени не осталось...

... Их были десятки и сотни. Они спали, когда мозг на тысячи осколков разорвала надсадным, густым и низким воем учебная тревога. Земля испуганно содрогнулась от топота сапог; воздух сжался, защищаясь от бьющих его хлестко и резко командных голосов, деревья отпрянули, задохнувшись в густом, чадящем дыму, исходящем от выстраивающихся в колонну сотен единиц боевой техники.

Было 5 часов 40 минут 17 секунд. Черный яр накрыла невидимая, но страшная взрывная волна человеческих страстей.

- Ослепи их!!! - приказала Золоту Джума. - У слепых только одна дорога - НА ПИР ЧУМЫ. Добро пожаловать!!!

... А где-то в вышине, бескрайней и недосягаемой, Млечный Путь, как и миллионы лет прежде, раскладывал пасьянс из звезд, бесстрастно и равнодушно наблюдая за крошечными существами - злыми, эгоистичными и жестокими , из века в век предающимся странным, лишенным логики и смысла, забавам, упорно не желающим взрослеть и постигать мудрость, красоту и гармонию мироздания...

Часть вторая. Чума

Сны цвета желтого клена

"... Вершины. Их покатые плечи в цветах, едва видимых, но крепко и нежно пахнущих. Их скаты блестят слюдой, малахитом и мрамором. Ветер, пробегающий здесь, чист и холоден, как ключевая вода. Но сами они неописуемы. Нет на человеческом языке таких слов, чтобы показать, как они все сразу поднимаются к небу, более дерзкие, чем знамена, более спокойные, чем могилы; громадные, каждая в отдельности, и больше, чем океан, больше всего, что есть на земле великого, когда они вместе..."

Он с сожалением закрыл книгу. Легко поднялся и, оглядевшись, молча занял свое место в строю. Их было восемнадцать. Вытянувшись цепочкой, они уверенно и быстро стали спускаться по узкой, шириной всего в два человеческих шага, тропе. Он старался не смотреть вперед, но взгляд то и дело приковывала к себе круто обрывавшаяся справа бездонная, черная пропасть, с извивающейся по самому дну змеевидной дорогой. У него слегка кружилась голова, ломило в висках. Он попробовал мысленно сконцентрироваться на маленькой точке в районе солнечного сплетения, приноровить частоту дыхания к знойному, разряженному воздуху, стараясь не думать о том, что каждый вдох и выдох, каждый шаг приближают его к черте, за которой... На что же это будет похоже? Он словно перенесется в параллельный мир, с иными законами и реальностью. Ощутив внутри промозглый, стылый холод, он зябко поежился.

"Во имя чего я делаю это? - Он посмотрел на идущего впереди человека, отмечая знакомые и ставшие уже привычными для него детали одежды. - Они воюют за свою веру и Родину. А что здесь делаю я? Или это тоже моя война?"

"... Вокруг великая тишина, горные склоны снизу кажутся совсем отвесными, и на одном из них, блестя повязкой из голубой эмали того действительно неизъяснимого цвета, какой разучились приготовлять современники, высится конусообразная башня - сторожевой пост Тамерлана..." - пришли ему на память прочитанные на привале строки из книги Ларисы Рейснер.

Но эти горы были другие: из враждебного, затаившегося мира. И он понял причину своей неудовлетворенности и тревоги. Все оказалось просто... Страх! Страх начала конца. Оголенный сгусток чувств, в котором есть прошлое и настоящее, а будущего может на быть.

Идущий впереди старший группы сделал знак рукой, призывая к вниманию. Все остановились, затем рассредоточились. Он с нарастающим волнением следил за приготовлениями к бою. Трое отделились от группы и подошли к нему. Он понял, что пора. Вчетвером они продолжили медленно и осторожно спуск вниз, к заранее условленному месту. Достигнув его, осмотрелись. Его напряжение достигло предела, но троих сопровождающих, казалось, нисколько не волнует предстоящая операция. На изрытых морщинами, с выдубленной, опаленной и иссушенной солнцем кожей, лицах застыло каменное, холодное спокойствие. Они обменялись несколькими фразами и, кивнув ему на прощание, отправились в обратный путь - туда, где вжавшись в расщелины, их ждали соплеменники.

Он поднял голову вверх и прислушался. Его поразила насыщенная, пронизанная насквозь солнцем, но ледяная, космическая тишина. Тишина... Горы в ледниковых шапках... И будто опустившаяся на них аура Вселенной, льнущая к коже, проникающая в поры. Тишина, в которой слышался чужой, заунывный, но не лишенный красоты и гармонии, сказочный голос Азии.

И еще привидился откуда-то с небес - взгляд: то ли Аллаха, то ли Иисуса Христа, вопрошающий с недоумением и тайной надеждой:

- Люди, зачем вы здесь? Что делаете?..

И наш, до идиотизма нелепый у порога третьего тысячелетия, ответ:

- Господа Всевышние, докладываем: мы здесь по делу - убиваем друг друга!

Словно в подтверждение его мыслей, рядом что-то гулко лопнуло, словно вздохнул горный великан, чихнул со сна, встряхнув каскадом каменных, жестких волос. Он съежился, втянув голову в плечи. "Началась моя война..." - промелькнуло в сознании, но то, что наступило потом...

... Оглушенный грохотом, парализованный в мыслях и чувствах, он не помнил, как оказался в гуще боя среди рагромленного каравана. Его взгляд выхватывал отдельные эпизоды. Люди научились это делать, но слов для этого подобрать было нельзя. Война? Бой? Столь же слабо для объяснения, как если бы кому-то пришло в голову сравнивать сбежавшее на плите молоко с извержением вулкана. И все это тщательно планировалось, выверялось и готовилось ради него.

"Господи, прости меня..." - прошептал он запекшимися, непослушными губами. Не сознавая, не помня себя, забыв вообще обо всех инструкциях, он стоял во весь рост, глазами, точно объективом, "отщелкивая" страшные, неподвластные разуму, противоестественные самой жизни, кадры.

КАДР ПЕРВЫЙ. Объятый гигантским факелом "наливник"; из его развороченного взрывом брюха, с рванными, раскаленными краями, к небу тянулись черные, густые космы дыма, словно вставшие дыбом волосы...

КАДРЫ ВТОРОЙ, ТРЕТИЙ, ЧЕТВЕРТЫЙ, ПЯТЫЙ,,,

КАДР ШЕСТОЙ. Перевернутая, лежащая на боку кубышка БМП, беспомощная и жалкая, как опрокинутая на панцырь черепаха. Рядом - две "разменные монетки" цвета хаки - распластанные, изуродованные осколками, разутюженные взрывом по дороге, отливающие на солнце червонной, застывающей пленкой крови...

КАДРЫ СЕДЬМОЙ,,, ДЕСЯТЫЙ,,, ПЯТНАДЦАТЫЙ,,,

КАДР ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ. У обочины дороги сиротливо сидящая еще одна "разменная монетка", с блуждающей по лицу детской, непосредственной улыбкой. Парень, зажав между обрубками ног ботинок, деловито и спокойно пытался снять его с остатка оторванной ноги. Сидел, снимал и... улыбался!!!

КАДР ДВАДЦАТЫЙ. Шок...

КАДР ДВАДЦАТЬ ПЕРВЫЙ. Контузия...

КАДР ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТЫЙ. Смерть... Смерть?

И ДО КОНЦА... СМЕРТЬ!!!

Оглушительный взрыв, как консервную банку, играючи вскрыл все ходы и выходы в черепной коробке, круша сосуды, артерии и перегородки. Кто-то невидимый, железной перчаткой средневековых доспех, сжал нежную, колеблющуюся , мерцающую всполохами света, субстанцую мозга...

А наверху, пожилой афганец, с худым, изможденным лицом, сжимая большими крестьянскими руками гранатомет, осторожно выглянул из расщелины. Он увидел у перевернутой "шайтан-арбы" распластанное тело и узнал этого человека, с удовлетворением отметив рядом с ним отсутствие крови. Его губы сложились в довольную улыбку - свою работу он выполнил на отлично. Оставалось сделать еще один выстрел. Зоркими глазами он выхватил из ревущего смерча боя нужную мишень и приготовился... Но в ту же секунду черный нос маленькой "пчелы", опоясанный красным ободком, стремительно нырнул под белую чалму афганца, жадно вгрызаясь в человеческую плоть, разрывая и разбрызгивая ее своей бронебойно-зажигательной силой по серым, холодным камням.

Еще продолжался бой. Кто-то падал молча; кто-то - матерясь сквозь стиснутые до боли в скулах, зубы; кто-то выл громко и страшно - не, по-людски, - по-зверинному, вывернув наизнанку скрученное нечеловеческой болью нутро; кто-то, прикипев пальцем к спусковому крючку, давил и давил на него, войдя в азарт, не в силах оторваться и уйти с конвейера смерти. А над кем-то опускалась обвальная тишина. Невидимая и бесплотная, она собирала дань, сортировала души...