/ Language: Русский / Genre:prose_contemporary, / Series: Современная классика

Таверна Трех Обезьян

Хуан Бас

Хуан Бас профессиональный киносценарист. Работал с журналами «Плейбой» и «Пентхауз», там же опубликовал свои первые рассказы. В 1999 г. выходит его первая книга «Тайные страницы истории», а в 2000 г. вторая, «Таверна Трех Обезьян», тут же замеченная испанской критикой; в том же году книга переводится на португальский, немецкий, французский. «Таверна Трех Обезьян (и другие рассказы о покере)» — это четырнадцать новелл, совершенно разных по жанру(мистика, готический ужас, эсперпенто, фантастика, детектив, эротика, вестерн, т.д.), но объединенных одним общим «действующим лицом» — покером. Азартная игра связывает воедино все четырнадцать сюжетов, поскольку правила ее — включая, разумеется, блеф — не так уж сильно отличаются от правил и законов самой жизни. Самое удивительное заключается в том, что, даже если вы совершенно не знакомы с покером (книгу открывают правила игры) или просто не любите карточных игр, это никак не повлияет на восприятие книги в целом — настолько тонко, с замечательным юмором и изяществом строит Бас свои захватывающие сюжеты.

Таверна трех обезьян Махаон 2003 5-18-000468-3 Juan Bas La taverna de los 3 monos

Хуан Бас

Таверна трех обезьян

Введение

Достоинство карт и покерных комбинаций

В покер можно играть как испанской колодой, так и с помощью игральных костей, но обычно используется французская колода, имеющая четыре масти: черви, пики, бубны, трефы. Полная колода состоит из 52 карт (без джокеров). Достоинство карт, от низшего к высшему, обозначается так: 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, В (валет), Д (дама), К (король), Т (туз).

Старшинство комбинаций. Покерные комбинации состоят максимум из пяти карт, какой бы ни была разновидность покера, в которую играют. Естественно, при равных комбинациях выигрывает та, которая состоит из карт, старших по достоинству. Цена сдачи определяется наличием одной из следующих комбинаций (по старшинству в порядке возрастания их ценности):

1. Пара: две карты одного достоинства (например, две дамы).

2. Две пары: две карты одного достоинства и две карты другого (например, два короля и две тройки).

3. Фигуры: пять «фигур» или «картинок»; фигурами считаются король, дама и валет (иногда туз); эта комбинация обычно состоит из двух пар фигур и еще одной фигуры, которая не достраивает тройку (например, два короля, два валета и дама).

4. Тройка: три карты одного достоинства (например, три семерки).

5. Стрит: пять карт, возрастающих по номиналу, независимо от масти (например, восьмерка червей, девятка треф, десятка червей, валет пик, дама пик); старшинство строго сохраняется, туз открывает стрит только перед королем — таким образом выстраивается стрит наивысшего достоинства; но иногда допускается и другой вариант: двойка стыкуется с тузом, тогда возможен стрит — туз, двойка, тройка, т. д.

6. Масть (или флэш): пять карт одной масти, не обязательно последовательных (например, бубновые тройка, пятерка, восьмерка, валет и туз); в некоторых играх принимается вариант, при котором масть ценится больше фулла, обычно подобная договоренность зависит от того, играют полной колодой или нет: с меньшим количеством карт сложнее выстроить масть, следовательно, его достоинство возрастает.

7. Фут: тройка и пара (например, тройка тузов и пара королей, составляют самую сильную комбинацию в фулле).

8. Каре: четыре карты одного номинала (например, четыре валета).

9. Стрит по масти (стрит-флэш): пять карт одной масти, возрастающих по номиналу (например, девятка, десятка, валет, дама и король червей).

10. Флэш-рояль: вариант стрита; содержит пять последовательных карт одной масти от туза (например, десятка, валет, дама, король и туз пик); некоторые игроки считают эту комбинацию самой сильной, ставя все прочие варианты стрита вслед за каре.

11. Покер: каре плюс джокер (например, четыре двойки и джокер); обычно играют без джокеров, поэтому эта комбинация чаще всего возникает, когда для игры используются кости.

Правила игры в «обманный» покер. Шесть граней одной покерной кости соответствуют картам следующего достоинства (по нисходящей): туз, король, дама, валет, восьмерка (красная), семерка (черная). Количество игроков в обманный покер не ограничено; четверо, как в новелле «Таверна трех обезьян» — оптимальное число. Для игры необходим набор из пяти костей. Игра идет против часовой стрелки. Суть игры состоит в том, чтобы дать возможность игроку справа от вас поставить на более высокую комбинацию (сыграть на повышение), чем та, которую, предположительно, имеет игрок слева. Поэтому игра ведется практически «втемную», то есть обычно показывают минимум костей, оставшиеся передают следующему игроку, прикрыв сверху специальным стаканчиком. Игрок, под которого делают ход, может поверить или не поверить сделанной заявке. Если он говорит «верю», тогда только он один смотрит закрытые кости и должен сделать повышение, независимо от того, имеется ли комбинация, способная обосновать высокую ставку, или нет. Если он говорит «не верю», то открывает кости, подняв стаканчик. В этом случае если объявленная комбинация существует, он теряет фишки; но если первый игрок уличен в обмане, тогда он и проигрывает, проверявший — выигрывает. В розыгрышах используются обычные покерные комбинации, кроме стрита, который было бы сложно построить, и флэша, ибо эта комбинация невозможна. Однако в этом варианте игры присутствует комбинация собственно «покер», т. е. четыре «карты» одного номинала и джокер. Начиная с тройки, при раскладах одного достоинства, относительная ценность комбинаций определяется по четвертой кости. Например, тройка дам от туза старше, чем тройка дам от валета. Таким образом, у игроков довольно широкие возможности увеличивать количество выигрышных комбинаций. Каждая кость может выбрасываться только один раз за игру.

Французская колода: стандартная колода, утвердившаяся и в России, содержит 52 листа — по тринадцать карт четырех мастей.

Испанская колода (также была распространена в Италии): особая колода, состоит из 78 карт; в мастях вместо пик, треф, бубен и червей имеет «чаши» (copas), «динарии» или «орос» (dineros, oros), «мечи» (espadiilas) и «палицы» (bastos); в каждой из четырех мастей 14 карт, старшая — король, далее — королева, рыцарь, валет, туз, 10, далее по номиналу до 2, являющейся самой младшей картой. Всего в мастях 56 карт. Кроме того, в колоде содержится нумерованный козырь или «триумф»: No1 — «фигляр», No2 — «папесса», No3 — «император», No4 — «императрица», No5 — «папа», No6 — «влюбленный», No7 — «воз», No8 — «правосудие», No9 — «пустынник», No10 — «колесо фортуны», No11 — «форс», No12 — «повешенный», No13 — «смерть», No14 — «умеренность», No15 — «черт», No16 — «церковь», No17 — «звезда», No18 — «луна», No19 — «солнце», No20 — «суд», No21 — «свет»; триумфы имеют старшинство в соответствии с номером, старший — «фигляр», младший — «свет». Наконец, есть «извинительная карта», без номера или масти, — «дурак».

Чужеземец садится играть и выстраивает стрит по масти. Он делает ставку и кладет на стол все свои деньги. Его противник открывает двойку, четверку, семерку, девятку и валета разных мастей и начинает сгребать деньги. Наш друг, весьма изумленный, показывает стрит по масти и возмущается. Тогда партнер показывает надпись на стене, которая гласит: «2-4-7-9-В составляют Старого Кота. Старый Кот бьет все остальное».

Итак, наш приятель покидает заведение, пополняет свою наличность и позднее, в тот же самый вечер, обнаруживает, что держит в руках точно такого же Старого Кота. Что ж, превратности судьбы. Он снова ставит все, что имеет. Оба партнера торгуются до последнего цента. Вскрывают карты. Наш приятель разворачивает Старого Кота. Его противник показывает пару двоек и начинает прятать денежки. «Хм, — говорит наш друг. — У вас всего только пара двоек, а у меня Старый Кот». На это его противник ответил, указав на другую надпись на стене, которая гласила: «Старый Кот считается всего один раз за ночь».

Дэвид Меймет. «Перлы из библиотечки игрока».( "Городские побасенки ")

…Хитрость сражается, применяя стратегмы умысла: никогда не совершает то, о чем возвещает; целится так, чтобы сбить с толку; для отвода глаз искусно грозит и внезапно, где не ждут, разит, непрестанно стараясь обморочить. Явит один умысел, дабы проверить соперника помысел, а затем, круто повернув, нападает врасплох и побеждает. Ум проницательный, однако, предвидит ее происки, следит за нею исподтишка, усматривает противное тому, в чем уверяют, и вмиг узнает обманный ход; переждав атаку первого умысла, ждет второго и даже третьего. Заметив, что ее раскусили, злокозненность удваивает усилия, используя для обмана самое правду. Иная игра, иные приемытеперь хитрость рядится в одежды бесхитростности, коварство надевает маску чистосердечия.

Бальтасар Грасиан.«Карманный оракул или наука благоразумия».

Таверна Трех обезьян

Мое имя Хуан Макилрой Ларрасабаль. Я родился в Бильбао в 1930 году. Отец мой, Бен Макилрой, коренной шотландец и уроженец Эдинбурга, был морским инженером; в двадцатые годы он частенько наведывался в процветающий портовый город Бильбао в качестве представителя английского предприятия, имевшего долю в капитале одной из верфей, располагавшихся на левом берегу широкого устья реки Нервион. Во время одной из таких длительных командировок отец познакомился с моей матерью, Хуаной Ларрасабаль, жительницей Бильбао. Она отличалась добронравием и была хороша собой — высокая, рыжеволосая и зеленоглазая. Мать торговала рыбой на рынке на улице Ла Рибера, куда отец имел обычай ходить за устрицами, своим излюбленным лакомством. На рынке они и встретились. Они поженились в 1929 году и купили одноэтажный особняк в старом центре города, напротив кафедрального собора, где свили семейное гнездышко, и где, спустя год, родился я. Так что раннее детство я провел в Бильбао, но вспыхнувшая в 1936 году гражданская война заставила моих родителей решиться на переезд в Лондон всей семьей — а других детей, кроме меня, у них не было. В Лондоне мы жили счастливо, пока в 1941 году бомбардировка Люфтваффе и итальянский штык не сделали меня круглым сиротой…

Отец происходил из богатой семьи. Макилрои владели крупной собственностью в Стирлинге и Перте. Я жил и учился в Эдинбурге на попечении деда с отцовской стороны, к тому времени уже овдовевшего. В 1952 году дедушка Джеффри скончался, и я унаследовал обширные семейные владения, а также изрядный денежный капитал.

Я превратился в богатого молодого человека, безответственного и одинокого, который до недавнего времени взахлеб упивался жизнью и не раз испытывал судьбу. Ныне идет 1960 год, а может быть, уже наступил 1961, точно не знаю, и я вспоминаю о своих корнях, — главным образом, чтобы убедиться, что все еще жив, и у меня есть прошлое — находясь в Бильбао, моем родном городе, куда несколько месяцев назад меня привела ностальгия. Кто бы мог подумать, что стремление вернуться к своим истокам обернется столь неожиданным концом, если можно так сказать…

К игре я пристрастился еще в Эдинбурге. На Грассмаркете, шумной базарной площади, где идет бойкая торговля всякой всячиной, есть очаровательный паб «Последняя капля», обязанный своим названием тому обстоятельству, что именно на этом месте в Шотландии произошла последняя публичная казнь через повешение. В задней комнате заведения каждую неделю играли — полагаю, играют и теперь — в покер. Там-то я впервые и познакомился с правилами этой чудесной игры; никогда я не отрекусь от нее, несмотря на плачевный финал. В «Последней капле» я выиграл и проиграл первые значительные суммы денег, причинив немалое огорчение своим близким.

Позднее, унаследовав состояние (хотя моим официальным местом жительства оставался Эдинбург), я несколько лет странствовал по миру, предаваясь своей страсти везде, где только можно. Но очень скоро обычная игра в покер приелась, мне захотелось более острых ощущений.

Я не был мультимиллионером, однако, выигрыш или потеря пары тысяч долларов или нескольких сотен фунтов уже не будоражили кровь. Меня влекло к играм более изощренным и опасным: поставить на карту собственную жизнь — вот отчего воистину захватывало дух, и прекраснее чувства мне не доводилось испытывать.

На одном из складов Гудньюз-Бэй на Аляске латышский моряк в яростной драке сломал мне локтевую и лучевую кости правой руки; позднее, пока мне вправляли и залечивали переломы, мы испробовали иные развлечения, и я приохотил его к перцовой водке. Я играл в русскую рулетку в жалкой лачуге в Опорто, в мексиканскую рулетку — в Сью-дад Хуаресе: правила простые, нужно взвести курок заряженного револьвера, подбросить его вверх над столом; падая, два раза из трех револьвер стреляет — ив кого попадет, в того попадет. Я до отказа вжимал в пол педаль газа, гоняя на автомобиле по узкому мосту над рекой Миссисипи неподалеку от Батон Руж: две машины на полной скорости неслись навстречу друг другу по единственной полосе, проигрывал тот, кто сворачивал в сторону, чтобы избежать столкновения. В Гей-дельберге, после одной из пирушек, затянувшейся на несколько дней, пулей мне пробили левое легкое во время дуэли на пистолетах; дуэль состоялась по самым строгим правилам девятнадцатого века, с оружием той же эпохи: спина к спине, десять шагов и выстрел. В Чили я выиграл пари, последним открыв парашют, прыгая над пустыней Атакама…

И все эти годы я не уставал перемежать свои опасные и сумасбродные забавы посещением десятков казино, самозабвенно играя в покер и в самых фешенебельных салонах, и в самых злачных притонах, куда стекалось отребье. Невзирая на некоторые серьезные экономические потери, в конечном счете я выигрывал больше, нежели проигрывал, и мое материальное положение нисколько не пошатнулось.

Любовь никогда не занимала сколь-нибудь заметного места в моей личной системе ценностей. Возможно, из-за того, что я рано осиротел, мир чувств не играет для меня никакой особой роли, я отношусь к людям, что называется, холодным. Наверное, именно здесь следует искать причину, по которой я столь часто и нелепо ставил на кон свою жизнь: меня не сильно огорчала вероятность ее утратить. У меня было много женщин, но я всегда тщательно следил, чтобы с моей стороны не возникало даже легкой эмоциональной привязанности; поэтому я обыкновенно предпочитал безличный и безопасный секс с профессионалками.

За одним исключением.

В 1958 году, в Макао, я познакомился с женщиной, которая меня околдовала. Ее звали Мариана Перейра. Она родилась в Португалии, завораживала красотой изумительной и самобытной, немало повидала мир и была такой же сумасшедшей, как я сам. Мы полюбили друг друга и целый год не расставались, исколесив вдоль и поперек юго-восточную часть Азии.

В Джакарте мы ненадолго задержались, начав баловаться героином. Как-то вечером, изрядно накачавшись наркотиками, мы ввязались в игру, ставшую роковой. В одном притоне некий китайский мафиози, явившийся с женщиной, которую он выдавал за свою жену, сделал нам заманчивое предложение. В прямоугольном глухом ящике, не длиннее скрипичного футляра и высотой около двадцати сантиметров, сидели две ярко-зеленые змейки, название которых я не разобрал; яд их был смертелен и убивал очень быстро. В клетке с двух противоположных сторон имелись щели, прикрытые пленкой. А суть пари заключалась в следующем: каждый из участников засовывал руку в одно из отверстий и вслепую, неподвижно и терпеливо ждал укуса. Заклад в тысячу долларов выигрывал не тот, кого змея не укусит, а тот, кто первый станет жертвой рептилии — в случае, если змеи искусают обоих. Игра не выглядела самоубийством, мафиози выставил на стол небольшой пузырек с бесцветной жидкостью-противоядием, которое обезвреживало действие смертельного укуса…

Нетривиальный способ попытать счастья мне понравился, и я согласился. Но мафиози предложил, чтобы не мы, а наши женщины просунули руки в клетку со змеями" Я отказался. Однако героин заговорил устами Марианы, и она непременно захотела попробовать. Мне стало не по себе; в тот миг я осознал — я люблю ее и боюсь ужасно, что с ней случится какое-нибудь несчастье. Прежде я не знал подобных чувств. Мариана была всего лишь легкомысленным существом двадцати трех лет, но она обладала чем-то таким, что покорило меня навсегда, и только с ней я понял значение слова «нежность»… Я настойчиво упрашивал Мариану отступиться, но она не обратила внимания на мои уговоры.

Обе женщины, сев лицом к лицу, одновременно протиснули руки в клетку, а мы с мафиози передали заклад в две тысячи долларов выбранному нами арбитру. Китаянка была маленькой некрасивой женщиной лет сорока с застывшим печальным выражением на грубо накрашенном лице. Мариана храбрилась, нервно шутила и подбадривала змей, побуждая их к действию… Когда я громко начал рассуждать о том, что лишняя тысяча долларов придется нам весьма кстати, ее лицо исказила гримаса мучительной боли, девушка пронзительно вскрикнула… Мариана выдернула руку из ящика: на тыльной стороне отчетливо виднелись две крошечные ранки. Я быстро дал ей флакон с противоядием, которое она выпила залпом. Арбитр вручил мне две тысячи долларов; мафиози не возражал и, странно, несмотря на проигрыш даже казался довольным. Китаянка, в свою очередь, неспешно извлекла руку из клетки: вторая змея тоже не дремала, о чем свидетельствовали две точечные ранки на ее руке. Замороженное лицо ни на секунду не меняло своего выражения, и было невозможно понять, когда именно ее укусили… Но ей не дали противоядия… В этот момент Мариана сказала, что по вкусу напиток похож на обычную воду, что у нее кружится голова и трудно дышать…

Я все понял слишком поздно. На китаянку змеиный яд не действовал; возможно, она принимала его в течение долгого времени, постепенно увеличивая дозу, пока не выработался иммунитет. Никакого противоядия не существовало, и вся игра оказалась ничем иным, как изощренным способом убийства с материальной компенсацией. Позднее я узнал, что китаец был богатейшим наркодельцом и мог позволить себе заплатить тысячу долларов всякий раз, когда ему приходила охота поразвлечься. Выбегая из притона с Марианой на руках, я видел, как он улыбался…

Она умерла в такси на пути в больницу в мучительной агонии.

Чудовищная история перевернула мне душу и заставила измениться. Игра со смертью стоила жизни единственной женщине, которую я любил, и мне некого было винить, кроме самого себя. Ни при каком раскладе я не желал снова ставить на кон ни свою жизнь, ни чужую.

Я вернулся в Эдинбург и безвыездно прожил там два года, занявшись сочинением претенциозных мемуаров — в двадцать девять лет! — книги, которую я, вероятно, никогда не опубликую. За два года я ни разу не сел за покерный стол в «Последней капле».

К середине 1960 года я постепенно начал приходить в себя: память о Мариане и чувство вины уже не причиняли нестерпимой боли — я и представить не мог, что мне суждено расплачиваться вечно, хотя даже в этом я теперь не уверен. Однако я не изменял своему решению отказаться от рискованных игр.

Мне захотелось спокойно пожить некоторое время в Бильбао, который я не видал с тех пор, как родители покинули Испанию в бурном 1936-м. У меня сохранились лишь смутные воспоминания о родном городе.

Я поселился в отеле «Торронтеги» в районе Эль-Ареналь, рядом со старым центром города, где находился мой прежний дом. Я побывал на маленькой площади Сантьяго: одноэтажный особняк с просторной террасой стоял на своем месте напротив готического собора; мне сообщили, что теперь его занимают иезуиты, студенты Христианского университета. Я сходил и на соседнюю улицу Ла Рибера, где моя мать торговала рыбой на рынке…

Все это не нашло отклика в моей душе, а заинтересовало и того меньше. Город, не лишенный своеобразия, но провинциальный, грязный и серый, жил в сладостном предвкушении изобилия с появлением телевизоров и личных автомобилей, скудных плодов индустриального развития и экономических полумер франкистского режима, с которым уже прочно свыклись. Бильбао имел весьма туманное отношение к моему прошлому. По прошествии всего четырех дней я решил уехать. Начиналось лето; пара недель в Каннах, пляжи и казино наверняка довершили бы мое выздоровление. В Испании, помимо прочего, азартные игры были запрещены, а моя страсть картежника пробуждалась вновь.

Вечером накануне отъезда, после великолепного ужина в отеле, мне взбрело в голову побродить по той части города, которая пользовалась определенной репутацией — по улице Лас Кортес, или «Ла Паланке» — попросту говоря, улице красных фонарей.

Еще не пробило одиннадцати, но широкая улица, где теснилось множество баров и мелких кабаре, выглядела сравнительно безлюдной. Был будний день, а по-настоящему жизнь здесь начинала кипеть только по субботам и воскресеньям, когда к городским завсегдатаям публичных домов присоединялись сельские, приезжавшие из окрестных деревень, каждый с пачкой денег, перевязанной аптечной резинкой, в кармане брюк.

Я зашел в заведение под названием «Черный кот», рекомендованное местными знатоками. Немногочисленные клиенты болтали с девушками, потягивая анисовку, дешевый коньяк или убойный коктейль, сочиненный из обоих напитков и именуемый «светом и тенью», а кое-кто пил «Куантро». Вообще-то, когда обстановка располагает, я предпочитаю виски, но это был не тот случай.

Хорошенькая андалузка попросила угостить ее пивом, что я и сделал. Мы поболтали минутку, и она сообщила мне о скудных достопримечательностях района. Девочка, хотя и неотесанная, была тем не менее довольно смазливой, но она не возбуждала меня, и я не стал тратить на нее время.

Я покинул заведение и решил вернуться в отель пешком. Мне следовало спуститься к реке по соседней улице Сан-Франсиско, пересечь мост Сан-Антон и идти вдоль излучины по Ла Рибере до аллеи Эль-Ареналь. Поэтому я свернул на Кантеру, переулочек, соединявший «Ла Паланку» с Сан-Франсиско.

Примерно посередине улочки притулился кабачок; минуя его, я услышал мелодию, которую кто-то очень неплохо играл на фортепьяно, и задержал шаг. Эта была главная музыкальная тема одного из моих любимых фильмов, «Джонни Гитара». Фильм понравился мне, когда я видел его в Нью-Йорке в 1954 году, я восхищался им и потом, когда смотрел во второй раз вместе с Марианой в Гонконге. Фактически, песня в исполнении Пегги Ли приобрела для нас с Марианой особый, глубоко личный смысл.

Небольшая дверь в кабачок была распахнута настежь, но я не мог разглядеть, что внутри, ибо проем закрывала плотная занавеска из пластмассовых костяшек. Над входом висело нечто вроде временной вывески с коряво намалеванным белой краской названием «Таверна 3-х обезьян» — прописными буквами и «три» цифрой. Поддавшись очарованию знакомой мелодии, я вошел.

Крошечное заведеньице не являлось таверной в полном смысле этого слова, слабо освещенное и перегруженное декоративными элементами: множеством фотографий в рамках, кустистыми искусственными растениями, тяжелыми темными занавесями… Эти излишества усиливали ощущение ужасающей тесноты, так как все помещение едва ли достигало тридцати квадратных метров.

В зальчике возвышалась стойка темного дерева не более трех метров длиной. Вся обстановка состояла из трех круглых мраморных столиков, укомплектованных тремя металлическими стульями каждый, софы, двух кресел с обивкой неопределенного цвета и заслуженного комнатного пианино, на котором глубокий старик наигрывал мелодию Виктора Лига. Старомодный интерьер создавал впечатление своего рода кабаре в миниатюре, и дела его явно шли неважно.

В комнате присутствовали трое: дряхлый пианист на вращающемся табурете и две женщины, стоявшие по разные стороны короткой стойки.

— Добрый вечер, сеньор. Что будете пить?

Я ответил на приветствие женщины за стойкой и заказал рюмку коньяку, самого лучшего, какой у них сыщется, мало надеясь на то, что в пыльных шкафах найдется что-нибудь приличнее непритязательных сортов бренди из Хереса,

— «Реми Мартен» подойдет?

Меня изумило не только то, что у них есть французский коньяк, но и безупречный выговор хозяйки. Пока она наливала мне коньяк в большой круглый бокал из превосходного хрусталя — еще одна вещь, неожиданная в таком месте — я пристально смотрел на нее, и тоскливое чувство горечи и печали, которое трудно описать словами, сдавило мне грудь.

Женщине было лет сорок пять; настоящая красавица, она прекрасно сохранилась, хотя на лице ее лежала печать бурно прожитой и не очень легкой жизни; ее отличала особая стать и изысканность манер. Но не это пробудило во мне чувство горечи и сожаления, а поразительное сходство: она была повторением Марианы. Вернее, Мариана Перейра стала бы ее копией, проживи она лет на двадцать дольше.

Одинаковые рост и телосложение, густые, пышные черные волосы — Мариана носила их длинными и распущенными, а эта женщина укладывала в элегантную прическу — и блеск самобытной красоты, ослепивший меня в Макао.

— Сеньор иностранец? Если вопрос не покажется вам бестактным…

— Нет, совсем нет… Ну, в общем, я в какой-то степени иностранец… Англичанин, точнее, шотландец… Но я родился в Бильбао, моя мать была местной.

Мариана рассказывала мне, что ее отец умер, когда она еще не выросла из пеленок. Что же касается матери, тоже португалки, то она, по-видимому, благополучно здравствовала, хотя Мариана ничего не слышала о ней с 1953, с той поры, как сбежала из родного дома в Эворе.

Хозяйка таверны говорила без всякого акцента, вернее, в ее речи смешивалось множество диалектов, вследствие чего произношение казалось усредненным, без характерных особенностей. Эта женщина не могла быть матерью Марианы, несомненно, их сходство — чистая случайность, и все же оно было поразительным… Но с другой стороны, во время странствий по миру мне доводилось встречать дважды одного и того же человека в местах совершенно несхожих и весьма далеких друг от друга. На свете иногда происходят самые немыслимые совпадения.

— А вы? Вы тоже отсюда родом?

Я тотчас пожалел, что задал этот простой вопрос. В действительности, если по невероятному совпадению незнакомая женщина являлась матерью Марианы, я не желал об этом знать. Мелодия из «Джонни Гитары», которую, кстати, пианист, доиграв до конца, начал снова, и разительное внешнее сходство уже и так предостаточно разбередили мои воспоминания.

— Нет, но я живу в Бильбао уже давно, очень давно… — ответила она загадочно, или мне так только показалось.

Вероятно, мне стали чудиться призраки там, где не следует.

— Как насчет тебя? Давненько не бывал в родных краях? — заговорила вдруг вторая особа, находившаяся у стойки рядом со мной.

Она была намного моложе хозяйки, примерно моих лет, и неописуемо вульгарна. Крашеная блондинка со светлыми глазами навыкате, щуплая, с короткими ногтями, покрытыми облупившимся красным лаком — неряшливости в женщинах я всегда не выносил.

— С тридцать шестого года. Когда началась гражданская война, меня увезли в Лондон, но я был тогда еще очень мал.

— Ни фига себе, небось заливаешь… Правда, болтаешь ты по-испански чертовски здорово… хоть как по писанному, но и впрямь отлично.

— Что ж, спасибо. Мама меня научила… ну, а потом я изрядно попрактиковался в Южной Америке.

Блондиночка изобразила на лице сладострастную, как она считала, гримасу, и отважилась протянуть лапку с облезлыми ногтями, едва коснувшись моей левой руки. Стараясь не выглядеть грубым, я уклонился, взял свой бокал и неторопливо приблизился к пианисту. Таким образом я на мгновение отвел глаза от хозяйки, которая, в свою очередь, молча и пристально наблюдала за мной.

— Вы любите музыку, сударь? Если вам не нравится, я перестану играть…

Пианист слегка повернул голову, обращаясь ко мне, не прекращая нажимать на клавиши и не выпуская сигарету изо рта. Сухопарый, лет семидесяти, с приятными чертами, он имел одну особенность, которая сразу обращала на себя внимание и являлась определяющей в его внешности — старик был одноглазым: в правой глазнице сидел скверный стеклянный протез, мало походивший на настоящий глаз и придававший его лицу ненормальное, словно застывшее, почти нечеловеческое выражение.

На приставном столике стояла пепельница, набитая окурками, рядом лежали пачка черного табака и сигаретные гильзы без фильтра. Средний и указательный пальцы на обеих руках побурели, выдавая в нем заядлого курильщика.

— Я восхищен, играйте дальше, пожалуйста… А вам тоже нравится фильм?

— Какой?

— Ну, музыка, которую вы играете, это главная тема из «Джонни Гитары», вестерна… фильма о ковбоях…

— Вон оно как, понятия не имел… Век живи, век учись. Ведь я не умею читать ноты, партитуру, я хочу сказать… играю со слуха…

— У вас прекрасно получается, — вежливо заметил я. — В таком случае, кто же вас научил этой мелодии?

— Должно быть, какой-то приятель, я уже не помню… Да, вроде одного из тех…

Пианист кивком указал на статуэтки, украшавшие крышку фортепьяно. До сих пор я не обращал на них внимания, хотя они несомненно того стоили, в частности, объясняя, откуда взялось название кабачка.

, Это оказались фигурки трех обезьян высотой около двадцати сантиметров, вернее, искусное миниатюрное изображение людей с обезьяньими лицами и лапами. Они обитали в собственном домике, ящичке красного дерева с открытыми дверцами; устройство по виду напоминало своего рода театральную сцену с подмостками и задником. Две обезьяны, сидевшие по краям, были одеты в одинаковые костюмы по моде XVIII столетия: расшитые камзолы, атласные короткие панталоны с белыми чулками, туфли с пряжками и завитые напудренные парики. Они представляли музыкантов — одна обезьянка играла на скрипке, другая склонилась над виолончелью. Средняя обезьяна отличалась от остальных одеждой и занятием. Она стояла спиной к прямоугольному зеркальцу в золоченой раме со стеклом, замутненным временем, которое висело на стене крошечного театра. Ее наряд также соответствовал стилю XVIII века, но выделялся роскошью и дополнялся коротким плащом, парик венчала остроконечная шляпа, наподобие головного убора чародея или фокусника. Перед обезьяной-магом стоял столик, покрытый красной бархатной скатеркой, на котором фигурка показывала свои фокусы: в каждой руке-лапе она держала перевернутый позолоченный наперсток, приподняв один из них и открывая таким образом лежавшую под ним игральную кость; второй же наперсток был прижат к столу, и его содержимое оставалось тайной.

— Вам нравится наша игрушка?

Я вздрогнул от неожиданности, услышав за спиной голос хозяйки; она незаметно подошла, пока я задумчиво разглядывал трех обезьян.

— Очень… она прекрасна. Это старинная вещица, не правда ли? Она механическая? Фигурки могут двигаться?

— Еще капельку коньяка? За счет заведения.

Хозяйка принесла с собой бутылку «Реми Мартена» и вновь наполнила мой бокал, хотя я еще не допил первую порцию.

— Вещь сделана в начале прошлого века, — продолжала женщина, — в Португалии, точно не знаю, где именно и кем… Музыкальная шкатулка с заводным механизмом. — С золоченого гвоздя, торчавшего из стены, хозяйка сняла ключ, приводивший в действие шкатулку. Он был довольно большой и сделан из железа. Она вставила ключ в щель в основании устройства и три раза повернула.

— Моисей, — обратилась она к пианисту, нареченному библейским именем, — прервись на минуту, чтобы наш гость послушал музыку трех обезьян.

— Как скажете, донья Мария.

И антикварная вещь ненароком оказалась португальского происхождения, и имя женщины тоже звучало похоже. Однако новые части головоломки, дополнявшие картину, меня не насторожили, ибо в тот момент я полностью был поглощен музыкальной шкатулкой — вещица меня заворожила, хотя я не сумел бы объяснить причину.

Я низко наклонился к шкатулке, желая понять, как она работает. Завода пружинного механизма хватало примерно на минуту. Музыканты водили смычками над инструментами, слегка поворачивали головы и подмигивали. Глаза чародея не оживали, его голова не двигалась, он только по очереди поднимал и опускал наперстки: под каждой из позолоченных чашечек лежало по игральной кости с одним и двумя очками соответственно. Я осторожно тронул костяшки, но они оказались накрепко приклеены к скатерти.

Особенно меня заинтересовали лица обезьянок: все три разные, каждое имело индивидуальные черты и собственное характерное выражение.

Ящичек наигрывал банальный мотивчик, мелодию, вполне типичную для музыкальных шкатулок. Но слушая безыскусный перезвон я неведомо отчего ощутил физическое недомогание, меня замутило, как будто я видел, вернее, интуитивно чувствовал близость чего-то невообразимо гадкого.

Я с неприличной поспешностью осушил бокал в два больших глотка. Полутемный зал с его старомодной обстановкой вдруг показался мне неуловимо зловещим; я не желал тут больше задерживаться, не хотел дожидаться новых необъяснимых совпадений, напоминавших о худшем из моего прошлого.

— Безделушка действительно замечательная… Спасибо, что завели ее, а также за гостеприимство… и за коньяк. Но дело в том, что мне уже пора, завтра рано утром я уезжаю… Будьте любезны, скажите, сколько я должен.

Помимо прочего, у меня немного кружилась голова, мне хотелось выйти на свежий воздух. Здесь, в помещении, было невыносимо душно и жарко. Вино за ужином, три порции коньяка — первую я пропустил в «Черном коте», причем коньяк оказался самодельным, вопреки этикетке на бутылке — также не прошли даром.

— Как жаль, что вы торопитесь. Я собиралась предложить вам сыграть с нами. Почти каждый вечер мы играем для развлечения с каким-нибудь клиентом. А поскольку сегодня вы единственный… — сказала донья Мария с улыбкой, призванной очаровывать и, надо заметить, полностью соответствовавшей назначению.

— Да уж, думаю, к нам сегодня больше никто не заглянет… Останьтесь ненадолго, молодой человек, ведь еще рано, — пианист потер согнутым пальцем здоровый глаз, уставившись на меня жутковатым стеклянным шаром, и мне почудилось, будто старик, повторяя приглашение хозяйки, смотрит на меня протезом.

— А во что вы играете?

Как и в прежние времена, хватило одного упоминания об игре, чтобы давняя страсть дала о себе знать.

— В кости, — лаконично сообщила неряшливая блондинка, которая все это время подпирала стойку и только что подошла, присоединившись к нашей компании.

— Я правда сожалею, не хочу показаться невежей, но мне надо идти.

Я моментально представил одну из немудреных игр в кости, на которые нанесены очки — от одного до шести. Меня не вдохновила перспектива торжественно отметить возвращение в клан игроков столь примитивно.

— В обманный покер… на костях…

Хозяйка пренебрегла моим отказом. Она словно чувствовала, что достаточно произнести слово «покер», как решение тотчас изменится.

Пожалуй, это одна из наиболее редких разновидностей покера, но мне на протяжении карьеры азартного игрока случалось играть в обманный покер, что осуществимо только с помощью костей. Меня приятно поразило, что люди из заведения подобного пошиба коротают время за довольно сложной игрой. Но, если поразмыслить хорошенько, все в этом странном месте вызывало изумление.

Одна только мысль, что я снова в игре, после долгого-долгого перерыва, прояснила голову и вернула хорошее настроение. Более того, все тревоги, обуревавшие меня совсем недавно, мгновенно забылись, в том числе и сходство доньи Марии с Марианой — что, учитывая, сколько непонятного меня беспокоило прежде, само по себе достойно удивления.

Я ничуть не раскаивался, что передумал возвращаться в отель.

Энкарнита — так звали блондинку — играла как придется: она, не устояв перед искушением уличить соперника в обмане, отваживалась открываться при самых простых объявлениях, которые можно переиграть без труда. Моисей, сидевший справа от меня, — обе женщины расположились за стойкой, а мы напротив, по другую ее сторону — предпочитал, однако, не рисковать, и, думаю, играл почти наверняка, делая ставку на очень сильную комбинацию, которую практически невозможно перебить; блефовал он только тогда, когда иного выхода не оставалось. Но донья Мария блефовала мастерски: играть с ней было истинным удовольствием. Она дважды надула меня. Распознать, когда она блефует, оказалось очень сложной задачей, и она неоднократно ловко обводила меня вокруг пальца, заставив поверить в существование комбинации, которой в помине не было.

Разумеется, успех или неудача не особенно влияли на состояние кошелька: тот, кто проигрывал три раза кряду, выкладывал на стойку один дуро и выбывал до конца текущей партии; следовательно, взявший банк забирал всего пятнадцать песет. Каждый кон выигрывали мы с хозяйкой, поэтому самой интересной частью раунда становился его финал, когда двое других выходили из игры, и мы оставались лицом к лицу.

Незаметно пролетел час — за это время мы успели сыграть партий шесть-семь, и Энкарнита с Моисеем ушли. Моисей дважды проиграл, в третьем круге первый ход был с его руки. Проигрыш отмечался занятными покерными фишками, разноцветными металлическими мушками тонкой работы; как объяснила донья Мария, их подарил постоянный клиент, одно время регулярно наведывавшийся в кабачок. В открытую перед пианистом легли туз и валет; он подвинул Энкарните три кости втемную и объявил двойную пару означенного достоинства. Энкарнита, не раздумывая, открыла кости: двух пар не получилось. Моисей разъярился. Он счел полным идиотизмом, что девчонка стала проверять простейшую ставку, сделанную для затравки, которую сам Бог велел повышать — между нами, практически все обычно принимают за чистую монету первоначальный блеф; он решил, что она нарочно сыграла с ним скверную шутку. С ребяческой шкодливой ухмылкой он извлек свой стеклянный глаз и бросил его в стакан с пивом девушки. Энкарнита ужасно рассердилась, схватила потертую сумочку и выбежала вон, обозвав обидчика мерзким старикашкой.

— Моисей, я много раз предупреждала, чтобы ты больше не смел этого делать, — строго выговорила ему донья Мария. — Это просто отвратительно, вот тебя отовсюду и выгоняют… Умоляю, простите за это неприятное происшествие, — обратилась она ко мне.

— Не стоит беспокоиться, ничего страшного не случилось… даже забавно. С видом заговорщика я улыбнулся пианисту, но тот был слишком занят, вылавливая салфеткой протез из стакана и бормоча извинения себе под нос. Головы он не поднимал, полагаю, чтобы не демонстрировать нам пустую глазницу.

— Продолжим? — добавил я.

— Разумеется. Моисей, ставь дуро, у тебя три проигрыша.

— С вашего позволения, донья Мария, я тоже хотел бы откланяться. Я уже потерял шесть дуро, многовато для меня, — ответил Моисей.

Сначала он быстрым движением водворил глаз на место, повернувшись к нам спиной, затем расплатился.

Донья Мария проводила его к выходу и заперла за ним дверь на ключ.

— Мы остались вдвоем. Вам не кажется, что уже слишком поздно, Хуан? Или поиграем еще немного?

Она в первый раз назвала меня по имени — хотя не помню, когда это я успел представиться — пристально глядя на меня огромными черными глазами. И тогда я внезапно почувствовал непреодолимое влечение, округлое тело призывно манило и сулило неземное наслаждение. Мне стоило немалых усилий удержаться и не броситься к ней с поцелуями.

До той минуты она казалась мне лишь красивой зрелой женщиной, поразительно похожей на Мариану, но она не пробуждала во мне сладострастия. В один миг все изменилось, и я подумал, что в завершение ночи — а меня уже абсолютно не волновало ни когда я вернусь в отель, ни перспектива отложить отъезд на сутки — меня, возможно, ждет весьма приятный сюрприз.

— Я с радостью буду играть столько, сколько вы хотите… и во что хотите. Вы волшебно красивы.

Как я понял, мое разгоравшееся вожделение не осталось незамеченным, дама видела меня насквозь и дала понять, что не имеет ничего против. Но она не походила на женщину, с которой уместен грубый натиск, и это я тоже понимал.

— Вы чудесно играете в обманный покер… Могу теперь я угостить вас рюмочкой коньяка?

— Польщена… и спасибо за комплимент. Донья Мария выразилась двусмысленно, не уточнив, за что именно благодарит, за похвалу красоте или за лестные слова об умении играть. Она налила коньяк нам обоим; в самом начале игры она также составила мне компанию, пригубив коньяк. Я был уже изрядно пьян, однако разум оставался ясным — как это происходит, когда внимание сосредоточено на чем-то важном, не позволяя расслабиться.

Я собрал пять костяшек и положил их в стаканчик из мягкой кожи.

— По-прежнему играем на дуро за партию или поднимем ставку?

— Еще посмотрим… Если, конечно, ты не торопишься, ночь только начинается, — она внезапно перешла на «ты», желая подчеркнуть интимность последней произнесенной фразы. — Для начала выясним, кому достанутся два дуро Моисея и Энкарниты.

— Согласен. Нас как раз двое. Твой ход…

Она взяла стаканчик, наградив соблазнительной улыбкой мое ответное «ты»: в ней была страсть, готов поклясться. Прежде, чем бросить кости, она вынула из волос гребень, густые черные пряди заструились вниз, обрамляя совершенное лицо; она несколько раз встряхнула головой, и роскошная грива засверкала, несмотря на слабое освещение.

Я сходил с ума, и она это знала. Крайне редко в моей жизни случалось, что меня охватывало столь властное желание заняться любовью с женщиной.

Откровенно говоря, сейчас она особенно походила на Мариану, но это уже не имело значения: сладостное томление полностью затмевало рассудок.

В открытую легли две дамы. Она перетряхнула оставшиеся три кости втемную и придвинула ко мне стаканчик.

— Тройка дам от короля.

Она начала по-крупному, правда, это выглядело правдоподобно и пробиваемо…

Тройки не было, она меня обманула. Но по крайней мере имелся один туз. Я оставил на столе туза с парой дам и перебросил две оставшиеся кости. Чуточку приподняв стаканчик я взглянул на расклад: дама и туз.

— Фулл, три дамы плюс два туза.

Она мне не поверила. А я был готов держать пари, что поверит: она обладала особым чутьем, безошибочно распознавая блеф. Меня осенило, что она проиграла умышленно, чтобы как можно скорее покончить с хвостом, тянувшимся с прошлой игры. А если так, то она, очевидно, была весьма заинтересована перейти к ставкам более лакомым.

— Ты победил. На что теперь хочешь сыграть? Надеюсь, ты не удивишь меня столь пошлым предложением поставить на кон, ляжем мы в постель или нет… Не говоря уж о том, что результат, возможно, разочарует нас обоих, — сказала она нарочито вызывающе. Прекрасная ведьма вновь прочла мои мысли.

— Ты намекаешь на то, что я могу и проиграть?

— Этого я не говорила… но все возможно.

Я решительно обхватил ее голову и привлек к себе, приблизив губы женщины к своим. Она едва ответила на поцелуй, это верно, лишь на миг пропустив мой язык в глубину рта, затем она отстранилась.

— Прости, если я неправильно тебя понял. Я не собираюсь навязываться, — я выглядел до смешного церемонно.

— Нет, не в том дело, — она снова улыбнулась и погладила меня по щеке, обезоруживая. — Но не спеши так… Прежде я хочу сыграть еще раз. Нет ли здесь чего-нибудь, что тебе приглянулось? — она обвела широким жестом предметы, что нас окружали. — Возможно, я поставила бы какую-нибудь вещицу, если тебе она понравится?

— Не считая тебя?

— Не считая меня… На это нет необходимости играть, дурачок. Подтверждение того, что ночь завершится в ее объятиях, ввергло меня в эйфорию. Я окинул взглядом загроможденную комнату. Глаза мои задержались на механической безделушке, на трех обезьянках.

— Ты рискнула бы сыграть на музыкальную шкатулку? На трех обезьян? Кажется, ты ими очень дорожишь?

— Верно. Они у меня уже давно… Но для того, чтобы я согласилась, тебе следует тоже поставить что-нибудь ценное.

— Что угодно… Деньги? Пять тысяч песет устроят?

— Твою душу.

— Мою душу? — я расхохотался. — Каким образом? Как Фауст? Ты — дьявол?

— Конечно. А ты до сих пор не понял?

— И что ты собираешься делать с моей душой? — я шутил, но мне снова стало немного не по себе.

— Не знаю… Сначала я извлеку ее из твоего тела… а потом, возможно, найду ей применение…

Женщина обняла меня и долго целовала, умело и страстно. Однако, она остановила мою руку, уже скользнувшую ей под юбку.

— Итак, ты играешь?

— Разумеется. И рассчитываю сорвать банк. Мне очень нравятся три обезьяны, моя душа дорого тебе обойдется, голыми руками меня не возьмешь. Мне хочется иметь шкатулку, чтобы она отныне всегда напоминала об этой ночи… и о тебе.

— Тогда начнем. Я тоже постараюсь изо всех сил. Я хочу выиграть и сохранить трех обезьян.

Происходящее доставляло мне изысканное наслаждение и воспринималось как грандиозный пролог того, что я предвкушал и надеялся пережить физически с этой восхитительной женщиной в постели. Она блефовала, я блефовал, и мы подняли ставки невообразимо высоко, имея на руках простые пары. Мы показывали чудеса проницательности, стремясь проникнуть в мысли друг друга, выискивая уязвимые места противника, использовали тактику неожиданную или обманную.

Наши шансы сравнялись на втором круге. Последний я только что проиграл и метнул кости для финального торга. В открытую легли черная семерка и красная восьмерка.

— Тройка черных от красной.

Она поверила. Тройка была. Она оставила три черных на столе и выбросила две кости втемную.

— Тройка черных от туза.

Удивляло, что она лишь незначительно повысила ставку. Ведь она прекрасно понимала, что я прикупаю до покера, поскольку шансы выстроить эту комбинацию были весьма приличными. Туза не оказалось. Я во второй раз перебросил в закрытую те же самые две кости.

— Покер черных плюс дама.

Я медленно подвинул к ней стаканчик: под ним находились еще одна черная и дама — мне удалось получить нужный набор. Она колебалась мгновение, посмотрела мне прямо в глаза и согласилась. Теперь, чтобы обосновать повышение, ей требовались король, туз или черная. Пятьдесят на пятьдесят, не так уж плохо. Оставив на виду покер черных, она перебросила единственную оставшуюся кость втемную и придвинула ко мне стаканчик, не заглянув под него.

— Поднимаю.

Если я посмотрю сдачу, мне придется метать снова. Я верил в удачу, по моим расчетам шансы в пятьдесят процентов вполне позволяли идти на повышение. Интуиция подсказывала мне, что под чашечкой непременно скрывается туз или черная; поскольку я их пока не видел, то имел право вслепую поднять ставку без повторного хода: никто из нас не ведал, что под стаканчиком. Это было рискованно, но я поддался искушению:

— Еще поднимаю.

— То есть, в игре туз или черная?

— Справедливо. Не доверяешь своей сдаче?

— Не настолько… Не верю.

Она вертикально подняла стаканчик: всего-навсего красная восьмерка: я проиграл.

— Ладно, сдаюсь. Я остался без трех обезьян и без души. Поступай с ней, как тебе заблагорассудится, но довольно играть, согласна?

Перед тем, как заключить ее в объятия, я еще раз взглянул на красную восьмерку и перевел взгляд на лицо женщины… Прежде, чем наши губы сомкнулись, меня вновь посетило неприятное чувство тревоги и отвращения, как раньше, когда я слушал музыку трех обезьян… Эта красная фишка и лицо доньи Марии с выражением странным, бесчеловечным, застывшим, словно стеклянный глаз пианиста, стали последним, что я видел и что помню о той ночи.

Я рассказал эту историю и говорю, а точнее, думаю — ибо из всего, что дано человеку, у меня осталась только способность мыслить — в полном мраке, оторванный от всего мира. Я ничего не вижу, не слышу и не ощущаю. Тем не менее, каким-то неведомым способом, отличным от обычных механизмов, которые служат человечеству для познания мира, мне стало известно, что я обитаю в одной из трех обезьян, и что я — не знаю, как лучше выразиться, — дух, заключенный в ней.

Но такого не может быть. Несомненно, это всего лишь моя фантазия, порождение рассудка, еще живого, однако пребывающего в состоянии клинической комы. Вероятнее всего, в конце злополучной игры с доньей Марией со мной случился инсульт или что-то вроде. Вполне логичное объяснение, и, признаюсь, оно меня несколько утешает, ибо если это так, то в любой момент — надеюсь, он наступит в скорейшем времени — я умру, и мой мозг перестанет функционировать.

Или я. наконец, очнусь, и кошмар прекратится.

Но довольно часто я совершенно отчетливо «чувствую», что заключен в оболочку обезьянки, что я обезьяна — неужели другие несчастные тоже томятся в фигурках двух музыкантов? — и это бестелесное существование разума вне времени и пространства продлится вечно, пока не будет уничтожена шкатулка, а может, и после того. Я несчетное количество раз представлял, как ее пожирают языки пламени!

Думаю, я обезьянка-чародей, фокусник, который показывает трюк с наперстками и костями. Почему именно фокусник? Хотя у меня нет никакой связи с внешним миром, непостижимым образом я знаю, когда открываются и закрываются дверцы из красного дерева, и шкатулку заводят, понимаю, что двигаю обезьяньими лапками с зажатыми наперстками, поднимая и опуская их по очереди на игральные кости с выбитыми на них одним и двумя очками… Я не слышу мелодии из шкатулки, но знаю, что она звучит. Это только увеличивает мои страдания; поскольку вместо безвкусного мотивчика в нестерпимом треньканье механизма мне чудится музыкальная тема из «Гитариста Джонни», и меня охватывает непреодолимое отвращение, сродни тому, что я испытывал физически, когда слушал подлинную мелодию шкатулки или целовал донью Марию в последний раз.

Возможно, обольстительная донья Мария и впрямь приходилась матерью Мариане, завладела моей душой и поместила ее здесь, отомстив таким образом за смерть дочери. Возможно даже предположить, дав волю воображению, что она поняла, кто я такой, стоило мне переступить порог «Таверны 3-х обезьян»: не случайно, а по велению неумолимой судьбы я приехал в Бильбао, и тем вечером очутился в нужном месте, а затем попался на крючок к ее помощнику, пианисту, чтобы орудием мести стали покер и гипнотическое обаяние женщины.

Возможно, она — сам Сатана, а я нахожусь в уготованной мне преисподней. Но это нелепый вздор. Я атеист и совершенно не верю ни в бессмертие души, ни в прочие религиозные глупости.

Мне невыносимо одиноко и страшно.

Жертвы кораблекрушения

Сегодня, 7 января 1976 года, похоронили моего друга Томаса Урибе. Он не придавал значения символам, считая, например, флаги и знамена всего лишь цветным тряпьем — убеждения, вот что главное, человек должен хранить верность идеалам, вот что важно, обычно говаривал он; но мы все-таки покрыли его гроб республиканским флагом и, разумеется, не разрешили шарлатану в рясе прочесть ни одной заупокойной молитвы.

Томас вернулся в Бильбао совсем недавно, в ноябре прошлого года, когда Франко был уже при последнем издыхании, но слишком поздно, чтобы помочь ему отправиться на тот свет. Казалось, Томас счастлив вернуться домой, но особенно он радовался тому, что пережил треклятого убийцу: последнее превратилось едва ли не в навязчивую идею для многих — а нас осталась горстка, не более — из тех, кто боролся против диктатора. Томас не подозревал, что радоваться ему оставалось считанные дни, очень скоро у него нашли рак в неизлечимой форме.

Приехав в Бильбао, который он не видел с тридцать седьмого, когда фашисты взяли город, Томас сразу позвонил, и мы назначили встречу. Она состоялась в старом порту в Альгорта, оттуда мы совершили большую прогулку: вокруг пляжа Эреаги до висячего моста, по нему спустились к улице Португалете и перекусили на Сантурсе. Во время этой прогулки он мне и поведал историю, которую никогда и никому не рассказывал, хотя она произошла целых тридцать два года назад: кораблекрушение в Северной Атлантике весной 1943 года в период Второй мировой войны — леденящее кровь путешествие в царство кромешного ужаса, хотя страха за свою боевую жизнь и в концентрационных лагерях он хлебнул предостаточно.

После завершения гражданской войны в Испании Томас Урибе сумел бежать во Францию. Когда республиканцы потерпели полное поражение, он пересек границу у Портбу. И очутился в концентрационном лагере под охраной сенегальских солдат, которые обращались с ним как с уголовником, а не так, как следовало бы относиться к ветерану проигранной войны против мирового фашизма.

Из Франции Томас перебрался в Пуэрто Рико, а затем — в Соединенные Штаты. Он был одним из тех мечтателей, кто верил, будто вслед за разгромом Гитлера янки освободят Испанию, и поэтому добровольно вступил в американскую армию, где дослужился до звания сержанта военно-морского флота.

В июле 1943 его дивизия получила приказ выступать, взяв курс на Европу: предполагалось осуществить высадку десанта на континент с берегов Англии. Три роты, шестьсот человек — и среди них сержант Урибе — отплыли на торговом судне, приспособленном для транспортировки войск. Их сопровождал, скрашивая долгий путь, небольшой отряд санитарок.

Их транспортный корабль входил в состав внушительного конвоя, охранявшегося двумя эскадренными миноносцами и крейсером. Но несмотря на военный эскорт, «Святой Патрик»-так назывался корабль — получил повреждения от двух торпед, выпущенных немецкой подводной лодкой темной ночью в новолуние и шторм. Из-за взрыва котла на борту вспыхнул сильный пожар. Томас рассказывал, что ему удалось, хотя он довольно смутно представлял, как именно, сесть в одну из спасательных шлюпок, которую его товарищи по несчастью спустили на воду.

Ему велели грести, и он, обмирая от страха, усердно налегал на весла, стремясь отойти как можно дальше от места катастрофы, чтобы их не утащило на дно водоворотом вместе с быстро тонущим «Святым Патриком», Стремительно удаляясь от геенны огненной, Томас видел охваченных пламенем людей, прыгавших с кормы гибнущего корабля в воду, а в стороне — два других судна, полыхавших в ночи, как факелы.

Всего шестерым посчастливилось спастись в шлюпке, и потребовалось немало времени, чтобы осознать эту скорбную истину; правда, крики о помощи и чьи-то головы, изредка мелькавшие средь высоких волн, свидетельствовали, что совсем рядом были еще живые люди. Трое даже сумели из последних сил доплыть до шлюпки, но раньше, чем их успевали втащить, они внезапно исчезали, будто утянутые в глубину неведомой могучей силой.

Тотчас явилось и ужасное решение загадки: менее, чем в метре от левого борта, скользнул хорошо всем знакомый треугольный акулий плавник.

Больше им никого не удалось спасти; остаток ночи моряки провели в борьбе со стихией, отчаянно работая веслами, чтобы бурные воды Атлантики не опрокинули суденышко.

На рассвете океан успокоился; Томас, измотанный до изнеможения, провалился в глубокий сон.

На этом месте в повествовании наступила короткая пауза. Мой друг прервал свой рассказ, пристально разглядывая Сантурсе — эти кварталы, часть порта Бильбао, являлись совершенно новыми для изгнанника; они вырастали один за другим, с каждым разом все больше выдаваясь за пределы старого города — с нашей стороны залива он просматривался почти полностью. На правом берегу устья реки Нервион располагался район, где селились богатые: крупная бискайская буржуазия и промышленные олигархи. Здесь за сорок лет изменились только их роскошные шале.

Потерпевшие кораблекрушение застряли посередине Атлантики; Томасу Урибе и во сне не снилось, что он умрет именно так. Бывалый воин, он свыкся с мыслью, что его в любой момент могут убить — срезать пулеметной очередью, расстрелять у первого попавшегося забора или разнести на куски из миномета. Такую смерть он был готов принять. Это не пустые слова. В сражении у реки Эбро взрывом гранаты ему оторвало половину уха, и он получил тяжелое ранение в голову. Но погибнуть, сидя в лодке, дрейфующей в открытом океане! Никогда! Хотя, поразмыслив, он пришел к выводу, что их очень скоро спасут; наверняка миноносцы бороздят волны вдоль и поперек, разыскивая оставшихся в живых.

На самом-то деле обстоятельства складывались не в пользу терпящих бедствие: из-за течения и гонки на выживание, длившейся всю ночь, они очутились очень далеко от места катастрофы, и на горизонте не виднелось ни малейших признаков кораблей из военного конвоя. Но теперь, днем, на море был штиль, и на безоблачном синем небе сияло солнце. Их найдут без промедления…

Но раньше всех их нашли акулы, приплывшие с первыми лучами солнца и караулившие до наступления темноты, в сумерках они исчезли; так повторялось изо дня в день с математической точностью.

Полдюжины здоровенных плавников водили хоровод вокруг лодки. Они постепенно приближались, мало-помалу сужая круги. Порой хищники выныривали совсем рядом, словно нарочно толкая тупым рылом деревянный корпус шлюпки или поддавая весло, как будто затем, чтобы еще раз продемонстрировать ужасный оскал. Шесть громадных акул; казалось, они сговорились не превышать заданное число, чтобы по справедливости разделить добычу-по одной жертве на нос.

Товарищи Урибе по несчастью, все пятеро, были американцами: старший сержант Джо Бутс, техасец из Сан-Антонио — грубое толстокожее животное; рядовой Джек Либейнон, фермер из Оклахомы; матрос Гарри Кловиц из Окленда, штат Калифорния; помощник кока Мэрион Прайс, негр из Теннесси; и медсестра Элис Рампино, прелестнейшая девушка из семьи итальянских переселенцев, обосновавшейся в Нью-Йорке.

Бутс и рядовой Либейнон служили в морской пехоте, оба были из третьей роты, над солдатами которой старший сержант измывался, как отъявленная скотина. Бутс, не теряя времени даром, позаботился донести до всех мысль, что по званию командовать на борту спасательной шлюпки полагается ему.

В ящике с аварийным комплектом лежало только самое необходимое, ничего лишнего: скудная аптечка, пятилитровая фляга с питьевой водой, коробка галет, две консервные банки с тушенкой, две банки фасоли, кольт сорок пятого калибра (Бутс тотчас заткнул его за пояс), к которому прилагались шестнадцать запасных патронов, а также покерная колода карт: тот, кто собирал комплект, должно быть, обладал изрядным ЧУВСТВОМ юмора. Близился вечер, и за целый день в поле зрения не появилось ничего, похожего на корабль. Поэтому все сочли благоразумным экономить еду и питье, разделив их на очень маленькие порции. Акулы скрылись, когда село солнце.

Мы снова ненадолго прервали прогулку. Погода стояла ясная, но довольно студеная. Мы с Томасом завернули в один кабачок, чтобы согреться, выпив по чашке бульона и пропустив по стаканчику. В кабачке работало радио, и мы смогли послушать двенадцатичасовые новости. В ежедневной медицинской сводке сообщалось, что состояние каудильо, хотя и тяжелое, но по-прежнему стабильное. Что им стоило сказать прямо: диктатор при смерти, и искра жизни в нем теплится только благодаря аппаратам.

Мы с Томасом украдкой чокнулись: без слов было понятно, за что.

Компаса ни у кого не оказалось. Каждый божий день они гребли по много часов, на восток, к берегам Европы, ориентируясь по солнцу и уповая на то, что в этом направлении пролегали основные морские пути. Не имело значения, кто их подберет, немцы или союзнический корабль; главное, чтобы их хоть кто-нибудь нашел. После катастрофы прошло три дня, и все шестеро распростились с надеждой на помощь собственного военного конвоя.

Несмотря на суровое нормирование съестных припасов, проблема пополнения продовольствия в скором времени грозила превратиться в самую насущную. Они попробовали рыбачить, приспособив для этой цели весло и кусок железа, согнув его на манер крючка, но опыт успеха не имел, и от бесплодной затеи довольно быстро отказались: по логике вещей, на улов рассчитывать не приходилось — пока рядом резвились акулы, другая рыба держалась от них подальше.

Помимо прочего, попытка порыбачить закончилась ужасной кровавой сценой, за которой последовало некое необъяснимое явление, пробудившее в глубине души неприятное, тревожное чувство. Одна из акул заглотила самодельный крючок. На худой конец годилось и это, если уж ничего лучше им поймать не удавалось. Урибе с помощью Кловица и Либейнона стал тянуть за конец стального троса, закрепленного на весле. Едва голова акулы показалась на поверхности, Бутс всадил в нее две пули из автоматического пистолета. Бездыханную тушу следовало срочно втащить в лодку, однако чудовище в длину достигало по меньшей мере двух метров и Бог весть сколько весило. Но не успели они и глазом моргнуть, как пять оставшихся хищниц с жадностью впились зубами в убитую акулу. Вода окрасилась красным, яростные рывки грозили опрокинуть суденышко, если несчастные жертвы кораблекрушения не бросят свою добычу, вернее то, что от нее еще оставалось. Им пришлось обрубить трос, растерзанные останки скрылись в круговороте кровавой пены…

На другой день к ужасу бедолаг, затерянных в океане, новая акула — всего одна — присоединилась к поредевшему эскорту: их снова стало шесть.

На четвертый день прошел ливень, и таким образом решилась по крайней мере проблема питьевой воды. В кусок брезента удалось собрать достаточно жидкости, чтобы восполнить уменьшившийся запас воды во фляге, небольшое количество набрали в каску рядового Либейнона, которая в момент катастрофы была у него на голове.

В вынужденном безделье часы тянулись один за другим нестерпимо медленно. Кроме того, компания на шлюпке подобралась далеко не самая удачная. Старший сержант был груб и несносен, отсутствие курева — ни у кого в кармане не нашлось ни пачки — лишь усугубило неприятные черты его характера, вспыльчивого от природы.

При общей враждебности ко всем, особую неприязнь он питал к Томасу: статус иностранца вызывал подозрение — об Испании и ее географическом положение сержант имел весьма смутное представление; кроме того, Урибе не нравился морскому пехотинцу сам по себе. Но волей неволей приходилось держаться с испанцем в рамках приличий. Зато с Марионом Прайсом, чернокожим помощником кока, сержант отводил душу, давая волю своему расовому деспотизму. Бутс донимал его идиотскими приказами и старался унизить, без конца осыпая оскорблениями, какие только был способен изобрести его примитивный мозг. Такое поведение обострило противостояние старшего сержанта и Урибе, между ними нередко вспыхивали ссоры по разному поводу, дело едва не доходило до драки.

Новобранец морской пехоты Джек Либейнон, темный и неотесанный деревенский парень, находился на низшей ступени интеллектуального развития. Его ума хватало лишь на то, чтобы охотно идти на поводу у Бутса и хихикать над его сомнительными остротами.

Уже упоминавшийся Марион Прайс не отличался многословием, был типом на редкость блеклым, лишенным индивидуальности. Он сносил возмутительное отношение Бутса с покорностью, унаследованной от многих поколений чернокожих рабов.

Моряк Гарри Кловиц, напротив, оказался славным человеком, к тому же, оптимистом. Он старался сохранять миролюбивое настроение и бодрость духа. Он много лет провел в море — ему было около сорока, самый старший из всех — и бедствие переживал с завидной стойкостью, не теряя надежды на спасение. Он быстро проникся симпатией к Томасу, и таким образом пассажиры шлюпки окончательно разделились на два лагеря, между которыми Марион, просто в силу полной пассивности, удерживал нейтралитет.

Наконец, медсестра Элис Рампино. Очень молодая, всего двадцати двух лет от роду, необыкновенная красавица: знойная красота роскошного тела. Одна из тех женщин, кто даже помимо своей воли источает флюиды чувственности. Элис была застенчивой и скромной девушкой из итальянской католической семьи; постоянное пребывание в тесном соседстве с пятью мужчинами, наверное, огорчало ее больше, нежели само бедственное положение, грозившее голодной смертью. Жестоким испытанием для нее стала необходимость отправлять свои естественные потребности — благо рацион был весьма скудным — на корме, закутавшись по мере возможности в просторную куртку, которую одолжил девушке Гарри Кловиц. Либейнон и Бутс, испражнявшиеся за борт на виду у всех, а иногда и Марион Прайс, словно праздновали торжество плоти, бесстыдно глазея на нее.

Элис относилась с опаской ко всем без исключения. И хотя она не скрывала неприязни к Бутсу и Либейнону, вместе с тем не баловала вниманием и других своих спутников.

Гарри Кловицу пришла в голову удачная мысль: в свободные от гребли часы немного развеять скуку с помощью французской колоды из аварийного запаса. Все члены команды проголосовали за покер, кроме девушки, которая не умела играть и не желала учиться.

Играли в обычный покер втемную с одним сносом. Ставки, естественно, были воображаемыми — на что хватало фантазии. Тысячи долларов, машины, недвижимость, трепетные кинозвезды, а также жены и невесты становились призрачными трофеями вымышленных розыгрышей.

Томас и я неторопливо дошли до реки Нервион, до подвесного моста. Мучительные воспоминания о прошлом с каждым мгновением овладевали моим другом все сильнее, и он уже почти не замечал милые сердцу пейзажи, которые не видел много лет. Мы подождали, пока кабина фуникулера пристанет к нашему берегу, и переправились на другую сторону, в Португалете.

На шестой день продукты закончились, паника усилилась. Погода держалась хорошая, океан оставался спокойным, шесть акул были на посту. Потерпевшие кораблекрушение решили больше не грести, чтобы сберечь силы перед лицом неминуемого голода.

Напряжение между ними только усилилось, хотя до открытой вражды дело пока не доходило; атмосфера сгустилась, как перед бурей, готовой разразиться в любую минуту. Они по-прежнему играли в покер, но брались за карты с каждым разом все неохотнее, едва ли не заставляя себя следовать заведенному порядку, обязывавшему всех участвовать в коллективных мероприятиях.

Еще через три дня скверные последствия голодовки начали проявляться в полной мере, усугубив и без того нелегкие отношения. Люди почти не разговаривали, долгие дни тянулись час за часом в полном молчании.

Бутс не замедлил продемонстрировать свою животную сущность: он без конца твердил Элис, что если уж им всем суждено умереть, почему бы напоследок не позабавиться, попробовав такую сочную телку, по крайней мере ему, коли у других нет аппетита. Девушка воспринимала его разглагольствования всерьез и содрогалась от ужаса.

Однажды Бутс и Либейнон зашли слишком далеко и грянула буря. Полуденное солнце припекало вовсю, тонкая рубашка Элис, пропитавшись потом, облепила роскошные формы девушки, обрисовав ее полные груди. Бутс и Либейнон уселись перед нею и принялись мастурбировать, словно обезумевшие павианы, с неистовством, внушавшим страх. Урибе и Кловиц возмутились и попытались их остановить. Свободной рукой Бутс наставил на них пистолет и не опускал ствол даже когда он сам, а затем его прихвостень, извергли семя на спину девушки, которая свернулась клубочком на носу шлюпки и рыдала, прикрыв голову руками.

Начиная с этого момента оружие всегда было наготове. Ночью Бутс и Либейнон спали по очереди, сменяя друг друга, чтобы постоянно держать своих спутников под прицелом.

Утром Бутс объявил, что пить воду разрешено только ему, его приятелю и девушке. Урибе и Кловиц попробовали вразумить его. Бутс ткнул дулом в лоб Томаса и взвел курок… В следующий миг он провернул пистолет, ухватил его за дуло и рукоятью нанес Урибе удар в челюсть, раскрошив зуб… Но Бутс не собирался убивать испанца; он придумал забаву получше. Он заставил Мариона, Гари и Томаса собраться вместе на корме и сидеть тихо. Затем он потребовал, чтобы Элис встала в полный рост на носу, на виду у всех, и не торопясь сняла с себя одежду, если желает сохранить жизнь своим друзьям.

Ее воля к сопротивлению была сломлена, она заплакала и медленно неловко разделась. Бутс отдал пистолет Либейнону и изнасиловал малышку там же, на носу, набросившись на нее, точно дикий зверь. На пенисе, извлеченном из тела девушки, была кровь: Элис оказалась девственницей.

Либейнон взял ее сзади, поставив на колени; отдохнув, оба негодяя занялись ею одновременно. Насилуя ее в рот, Бутс с вызовом глядел на Томаса, нацелив на него пистолет.

До захода солнца Бутс и Либейнон еще раз развлеклись с Элис, уже без спешки, испробовав на практике кое-какие свои сексуальные фантазии.

В ту ночь, подкарауливая мерзавцев, Томас Урибе ни на секунду не сомкнул глаз, хотя и притворялся спящим. Четыре дня строгого поста в сочетании с усталостью от половых излишеств не могли пройти бесследно. Так и вышло.

С первыми проблесками рассвета Либейнон, несший дежурство в то время, как Бутс храпел рядом, начал клевать носом; дремота сморила его. Дважды голова его падала на грудь, но он еще находил силы стряхнуть сон. На третий раз он крепко заснул: момент настал. Однако Гарри Кловиц, расположившийся на ночлег гораздо ближе к Либейнону, опередил Томаса. Он молниеносно вскочил, в тот же миг раздался звонкий металлический щелчок выкидного ножа, которого до тех пор никто не видел. Калифорниец вонзил длинное лезвие в глотку Либейнону и еще раз ударил в грудь, а тем временем Урибе завладел пистолетом. Либейнон отошел в небытие во сне. Бутс, пробудившись, обнаружил, что дуло пистолета сорок пятого калибра, уперлось ему в переносицу. Но тут произошло нечто совершенно невероятное: безвольный помощник кока Марион Прайс кинулся к трупу, схватил солдатскую каску Либейнона — воды в ней уже не осталось — и подставил наподобие миски под алую струю, фонтаном бившую из перерезанного горла. Он лишь на мгновение прервал процесс, с жадностью отхлебнув горячей крови, а затем продолжил наполнять емкость. Все, включая Бутса, окаменели от ужаса. Из оцепенения их вывел истерический вопль Элис Рампино, отчаянно требовавшей пистолет, чтобы застрелить Бутса… Мужчины об этом уже не думали.

Томас залпом осушил бокал вина. Мы заказали по бокалу белого в трактире на улице Коскохалес, что в квартале Португалете. Было заметно — последняя часть истории, начиная с этого места, от волнения дается ему с трудом.

Вторым живой крови напился Бутс, никто иной. А затем, корчась от отвращения и захлебываясь от жадности — Кловиц и Урибе. Элис отказалась наотрез. Она уже немного успокоилась — пытаясь выцарапать глаза Бутсу, она изрядно исполосовала ему лицо; к слову, никто особенно и не старался ей помешать. Девушка только выпила немного воды, которую, с мучительными судорогами, немедленно исторгла из себя.

Бутс вел себя по-прежнему нагло, хотя роли поменялись, и теперь дуло пистолета было направлено на него, а руки ему крепко связали ремнем Либейнона. Он высказал вслух то, что вертелось на уме у всех остальных: если они хотят выжить, то нашли единственное средство. И добавил со свойственным ему жестоким чувством юмора, что, в конечном счете, Либейнон — превосходный кусок мяса, мясо из Оклахомы,

Никто не отважился принять окончательное решение, никто не произнес ни слова… Пока Марион не положил конец сомнениям, взявшись за дело. Он заточил на одной го металлических уключин штык Либейнона — других режущих орудий, кроме штыка и выкидного ножа Кловица, на борту не имелось — и принялся расчленять тело. Элис перебралась на нос и закуталась в куртку с головой. Вскоре Кловиц, вооружившись остро отточенным ножом, пришел на помощь Мариону, следуя его указаниям… Внутренности и голова покойника вызвали понятное возбуждение в стае акул.

Они разломали одно из весел и собирались развести костер на корме, но риск спалить всю лодку был слишком велик. Приходилось довольствоваться сырым мясом. В первый день только Бутс и Марион смогли питаться таким образом: они отрезали крошечные кусочки и глотали их, не прожевывая. На следующий день Кловиц и Урибе разделили с ними адскую трапезу.

Томас попытался уговорить девушку поесть, но Элис впала в полное оцепенение и, похоже, предпочитала умереть с голоду. Уже в течение шести дней она только пила воду, и ее общая физическая слабость внушала тревогу.

Невзирая на героические усилия спасти мясо от солнца — они сложили куски под брезент, который непрерывно смачивали морской водой — летняя жара сделала свое дело: на третий день оно протухло и стало несъедобным.

На двадцатые сутки бедствия погода испортилась. Более двадцати четырех часов сражались несчастные с разбушевавшейся стихией под проливным дождем, имея в своем распоряжении только три весла. Несколько раз огромные валы едва не потопили суденышко. Одна из высоких волн, внезапно обрушившись на правый борт шлюпки, смыла с палубы Гарри Кловица, который наловчился править веслом наподобие руля. Ревущее вспененное море поглотило его в один миг… После этого Томас особенно остро ощутил свое одиночество и безнадежность их положения.

После бури на небе вновь засияло солнце, и на поверхности океана воцарилось редкостное ленивое спокойствие: не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка, и жара сделалась удушающей. К счастью, акул было, как и раньше, только шесть: Томас немало подивился самой парадоксальности идеи пересчитать их.

По прошествии нескольких дней голод снова заявил о себе, пожалуй, даже с большей силой, чем раньше. Он заставил забыть об отвращении, они тешились воспоминанием о том, как насыщались плотью Либейнона, и тогда голод становился особенно нестерпимым.

Четверо выживших подошли к решению проблемы без сантиментов: в действительности, трое, ибо Элис большую часть времени лежала, равнодушная ко всему. Марион спокойно предложил Томасу, который теперь стал главным, убить Бутса, и это было справедливо. Старший сержант беспокойно зашевелился в своем углу — после бури его опять связали — но ничего не сказал: вероятно, ему подобный исход также представлялся самым логичным.

Предложение вывело из забытья Элис, приподнявшись немного, девушка поддержала его слабым голосом, полным ненависти. Томас колебался. Не в первый раз и, наверное, не в последний ему приходилось хладнокровно лишать человека жизни. Но одно дело — на войне, и совершенно другое то, что они собирались сделать: убить себе подобного, чтобы съесть. Что может быть ужаснее? С другой стороны, сам Бутс убил бы их, не задумываясь, и он обращался с ними, как враг, злейший враг.

Голод разрешил сомнения, и Томас велел Бутсу готовиться к смерти. Несмотря на прошедшие годы, он все еще с содроганием вспоминал мрачные, торжествующие улыбки Мариона и Элис. Выслушав приговор, Бутс ответил свирепой улыбкой. Он попросил Урибе, чтобы ему дали умереть стоя и глядя на море: он не желал получить пулю, словно загнанная в угол крыса. Он встал у борта лицом к океану. Но как только Томас прицелился, Бутс издал душераздирающий вопль, выкрикнул ругательство и одним прыжком перемахнул за борт. Он остался верен себе до конца. Он всплыл единственный раз, отчаянно колотя по воде одной рукой, поскольку второй уже не было. Самая крупная из шести акул раскрыла чудовищную пасть, целиком заглотив голову жертвы, и нырнула.

У городской ратуши мы взяли такси, чтобы доехать до Сантурсе, где намеревались пообедать. Предместье находилось не более, чем в двух километрах от Португалете, но мы уже оттоптали себе ноги. Весь недолгий путь мой друг молчал, погрузившись в свои мысли.

Несчастные кое-как продержались еще сутки, но такое существование превращалось в сплошную муку: с момента катастрофы прошло двадцать четыре дня. Томас носил пистолет за поясом, поставив его на предохранитель, но со взведенным курком и досланным патроном: он ни на грош не доверял чернокожему.

Элис могла скоро умереть, если немедленно не поест. Урибе без труда читал сокровенные мысли Мариона: пришел черед девушки. Но такое решение, естественным образом вытекавшее из предсмертного состояния медсестры, явилось непосильным бременем для Томаса.

Он предложил разыграть в покер, кому из троих придется пожертвовать собой ради остальных. Пистолет за поясом не допускал возражений.

Они усадили Элис, прислонив ее спиной к борту, чтобы она могла следить за партией. Девушка не знала правил игры, поэтому Томас собирался сдать каждому по пять карт в открытую, проигрывал тот, кто получал самую слабую комбинацию. Он оставил в колоде всего двадцать карт — тузы, короли, дамы, валеты и десятки.

Мой друг признался мне, что никогда в жизни он не испытывал такой тревоги и напряжения, чем тогда, в тот самый миг, когда по одной сдавал карты на три руки, выкладывая их на расстеленный брезент. Справа от него находилась Элис, слева Марион.

Томас перетасовал колоду и начал сдачу: туза — Элис, короля — Мариону, другого короля — себе. Вторая карта: десятку — Элис, еще десятку — Мариону, даму — себе. Третья карта: туза — Элис: пара тузов, валета — Мариону, дамусебе: пара дам. Четвертая карта: десятку — Элис: две пары, туза — Мариону: хорошие шансы образовать стрит, короля — себе: две пары, уступающие по достоинству двум парам Элис…

Сдача пятой карты стоила Томасу немалых усилий, у него затряслись руки, он боялся выронить колоду… Элис получила валета, оставшись с двумя парами тузов и десяток. Пятая карта Мариону…

Если выпадет дама — он выиграл, если любая другая — проиграл: пришла дама, достроив стрит. В проигрыше останется теперь или Элис, или он сам… Кровь застучала в висках, когда он взглянул на свою последнюю карту: третий король — фулл. Элис проиграла… Девушка тоненько заскулила, когда ей это растолковали… Томас вынул оружие и снял его с предохранителя, мечтая покончить со всем этим кошмаром как можно скорее.

Возможно, причиной стал огонек гнусного торжества, загоревшийся в глазах Мариона, а, может, подсознательно он принял такое решение еще в начале игры: он отвел дуло от поникшей девичьей го-" ловки и послал пулю в лоб помощника по камбузу.

В последовавшие за тем дни Томас сумел настоять, чтобы Элис подкрепила силы кровью, разбавленной водой, но было поздно — истощение достигло необратимой стадии.

Девушка скончалась 3 августа 1943 года, на двадцать седьмые сутки с момента кораблекрушения. Перед смертью она попросила Томаса поцеловать ее в губы и перекрестила его.

Спустя неделю Томаса подобрал гидроплан британского военно-морского флота. Его нашли в шлюпке в полном одиночестве, и ни малейшего намека на то, что с ним был кто-то еще в течение долгого плавания. Спасителей удивило, что он не походил на изголодавшегося человека, но они не стали донимать его расспросами, полагая, что на земле все скоро разъяснится.

В Лондоне сержант Томас Урибе предстал перед военным судом американской морской пехоты. Он твердо стоял на своем: тридцать четыре дня он в одиночку боролся за выживание, питаясь исключительно продуктами из аварийного запаса и мясом парочки дельфинов, которых ему удалось подстрелить из пистолета. Алиби выглядело правдоподобно еще и благодаря тому, что акулы исчезли, едва показался гидроплан, как будто их и не было.

Теперь, в январе 1976 года, когда бренные останки моего друга Томаса Урибе покоятся в земле, я вспоминаю умиротворенное выражение, разгладившее его черты, когда он облегчил душу, поведав свою леденящую кровь историю хоть кому-то. Кстати, в конце у меня возникли кое-какие вопросы, но я интуитивно чувствовал, что ему не захочется отвечать на них. Еще я вспоминаю, что в «Каса Лукас» — хорошем рыбном ресторане на улице Капитана Мендисабаля, куда мы зашли пообедать — меня смутило, что он заказал мясо; вернее, меня насторожило то, в каком виде он его заказал: Томас попросил принести толстую отбивную, хорошо разогретую, но совершенно сырую внутри.

Ромео и ковбои

Нет, это была явно глупая затея, и еще глупее то, что я так дешево купился. Я имею в виду не только злополучный выбор именно той части страны-снявши голову, по волосам не плачут, как просто и ясно говаривал Джек-Пот, главный казначей труппы, когда ему приходилось выуживать медяки из загашника, Я апеллирую к более раннему и судьбоносному решению приехать сюда, на этот огромный континент, населенный дикарями и самыми низкопробными мошенниками, которых роднило общее происхождение: обездоленные оборванцы и висельники со всех уголков света.

В Лондоне мы тоже терпели нужду, я не отрицаю; откровенно говоря, дела шли из рук вон плохо, но мы были дома, и бедность являлась, как бы лучше выразиться, привычной, знакомой, пожалуй, даже уютной.

Так вот, я проклинаю от всего сердца день, когда Корнелий Эразм Торндайк, наш «ненаглядный» режиссер, собрал в полном составе «Постоянную Труппу Театра Духа Шекспира из Стратфорда-на-Эйвоне» в «Бешеной зеленой собаке», том самом вонючем кабаке, где нас еще поили в кредит… иногда, а точнее, в те моменты, когда хозяина, Перри Грушу, валила с ног можжевеловая водка из собственных запасов, и за стойкой распоряжалась его жена, Глупышка Агнес, чьи плотские желания частенько удовлетворял Джимми Моденкрасс, наш второй герой-любовник; кстати я, Персиваль Бэкфайр, выступаю, вернее, выступал в амплуа первого… Пока красавчик Джимми ублажал трактирщицу — а Джимми Моденкрасс, по слухам, был удальцом — мы изрядно нагрузились и разомлели, прикончив в мгновение ока несколько бутылок рома «Веселый моряк», а потому нам вовсе не показалось нелепым совершено безрассудное в сущности предложение свихнувшегося Корнелия: всем театром переехать в края, которые он считал землей обетованной, где текут молочные реки, и подарить наше бессмертное искусство душам, свободным от предрассудков — гражданам Соединенных Штатов Америки… Если жив он, пусть Бог воздаст ему по заслугам и покарает более сурово, чем даже в день светопредставления.

Одиннадцатого марта 1878 года, когда истек срок оскорбительного карантина, которому подверглась целиком вся труппа, мы ступили, наконец, на «землю свободы». Теперь мы могли отправиться в турне, которое дало бы нам средний, зато стабильный доход, представляя «Гамлета» и «Короля Лира» или шотландскую пьесу (по общему мнению, произносить вслух название сей пьесы не следовало, ибо это сулило ужаснейшие бедствия; нам и так предстояло множество раз мямлить его) на сцене второразрядных театров в Вашингтоне, Бостоне, Балтиморе или Филадельфии, в городах, где, по утверждению людей сведущих, просвещение принесло первые скудные плоды, и невежество уже не было столь удручающим, как дремучее варварство, царившее на территории, составлявшей две трети, если не более, Соединенных Штатов. Но нет, Корнелий Эразм Торндайк горел желанием двинуться прямо на восток и с помощью вдохновенных проповедей убеждал нас направить стопы наши именно в этом направлении. Он вещал:

— Нет сомнений, что там обитают души невинные, которых не коснулось тлетворное веяние цивилизации… люди простые, которых повергнет в восторженный трепет наше воплощение на сцене бессмертного искусства… в миг духовного катарсиса они зарыдают, ибо светоч совершенной поэзии великого Билла просветлит их разум, пробудив в них любовь и тягу к красоте, — тут Корнелий эффектным движением сорвал с себя шляпу, метнул в стену пустую бутылку, которую держал в другой руке, и возвысил голос. — Наконец, друзья мои, это идеальная публика для «Духа Шекспира из Стратфорда», созданная словно в ответ на наши молитвы. Ее святое предназначение увенчать нас немеркнущей славой, которую мы столь давно и заслуженно ждем.

Как самые настоящие бараны, мы поверили ему и даже рукоплескали.

Целый несчастный год мы скитались, словно горстка неприкаянных, по Богом забытым местам с названиями, от одного воспоминания о которых мои златые кудри встают дыбом: Надгробный камень — поименован так в знак особого уважения к памяти доктора Холлидея, просвещенного господина со слабым здоровьем и обширными замыслами; Бобовый Привал, Старая Погибель и Свежая Могила, Перекресток Головорезов, Пороховая Бочка, Большая Бойня, Малая Резня, Подмога… Нет сил перечислять все грязные, убогие городишки, разбросанные по диким просторам Аризоны и Новой Мексики, куда нас завела мания величия жалкого слепца Корнелия Э. Торндайка.

В этом варварском захолустье мы претерпевали неисчислимые бедствия. На нас сыпались разнообразные оскорбления, не говоря уж о более гнусных и опасных для жизни выходках, объектом которых мы стали: мы освоили танцевальные па в ритме Кольта — самого Корнелия настигла карающая длань Господа, ибо он во время одной такой пляски лишился большого пальца на левой ноге. Нас побивали камнями, угрожали линчевать, вываливали в смоле и перьях. Следует ли добавить к этому списку попытки осуществить над нами насилие, порой успешные, как, например, похищение (правда, весьма непродолжительное), совершенное бандой апачей, упившихся до умопомрачения мескалевой водки; из рук дикарей нас спас — откровенный эвфемизм, поскольку болезнь оказалась ничуть не страшнее лекарства от нее — кавалерийский взвод федеральной армии, отличавшийся исключительной жестокостью; солдаты преследовали несчастных индейцев так долго, что те успели превратиться чуть ли не в трезвенников.

Было совершенно ясно: средним американцам из дремучей глубинки театр пришелся не по вкусу; они его просто не понимали. Им стоило огромного труда уловить разницу между вымыслом и реальностью, и несуразность действия раздражала их и настраивала враждебно против, гм… выразительных средств, то есть нас, актеров.

При сложившихся обстоятельствах любой другой человек, капельку поумнее, чем ваш покорный слуга, давно сообразил бы, что пора уносить ноги как можно дальше от этого континента, но вопреки здравому смыслу мы тянули с решением и продолжали катиться вниз, пока не оказались на самом дне пропасти: роковой стала для нас суббота, а точнее — 3 мая 1879 года.

В тот день мы прибыли в нашей ярко размалеванной двухколесной повозке (Корнелий упорно отказывался ее перекрасить, хотя крикливый ядовито-розовый цвет неизменно служил источником громких перебранок, поскольку на нас обрушивались потоки издевательств и грубых шуток, едва мы въезжали в очередную деревушку) в Хот Спринте, скотоводческий поселок в Новой Мексике, все население которого не достигало и трех сотен «жителей»… надо же как-то называть недоразвитые существа, которые следили за нашей двуколкой своими крошечными глазками. Сельцо считалось едва ли не столичным городом, насчитывая при этом не более двух десятков деревянных домов, вытянувшихся в два ряда вдоль единственной улицы. Хот Спринте обогащался главным образом за счет бесперебойной торговли горячительными напитками. Три притона — салуны «Пивная кружка», «Стеклорез» и «Ледоруб» — взяли на себя нелегкий труд утолять ненасытную жажду ковбоев с соседних ранчо. Вот в такую адскую клоаку мы угодили, и, как назло, это случилось в субботу, когда у ковбоев выходной.

Корнелий договорился с хозяином «Пивной кружки», наименее смрадного из заведений и к тому же единственного, где имелась маленькая сцена, на которой задирали ноги три голодные шлюхи, о том, что мы сыграем спектакль в тот же вечер. В «Пивной кружке» нас гостеприимно впустили в убогое подсобное помещение и облагодетельствовали тремя кувшинчиками пива «Морская черепаха»; Корнелий получил бутылку бурбона «Гремучая змея». За вход, как обычно, плату не брали, но Джек-Пот, наверное, дважды пустил бы шляпу по кругу: в начале представления, что давало наилучшие сборы, так как невежественный сброд еще не знал, какое зрелище его ждет, и вносил определенную сумму в качестве вотума слепого доверия, а затем в конце выступления.

Для дебюта в этом городишке, где никто слыхом не слыхивал, что такое есть театр, мы выбрали трагедию «Ромео и Джульета».

Признаться, мы обращались с произведениями Шекспира без малейшего уважения к авторскому тексту. Что касается «Ромео и Джульеты», помимо значительных сокращений, мы выбросили некоторых действующих лиц, добавили пикантную сцену и еще одну дуэль.

Корнелий полагал, что пьеса о великой страсти влюбленных из Вероны, малость приукрашенная действием, будет как нельзя лучше соответствовать зачаточному уровню развития мозгов пастухов рогатого скота. Грубая ошибка.

Ваш покорный слуга исполнял роль благородного Ромео, а роль Джульеты играла моя Александрийская роза, хрупкая Констанс Шарк, моя суженая; наша безоблачная идиллия длилась с той поры, как мы покинули милые сердцу берега Англии.

Начало спектакля прошло относительно неплохо, иными словами, мы с грехом пополам декламировали стихи, сгрудившись в грязном закутке, громко именуемом сценой. Немного мешала только непрерывная стрельба в потолок, а еще иногда нас забрасывали объедками. Наконец, мы добрались до третьего акта — совершенно неоправданное, с точки зрения логики, разделение, но, как я уже упоминал, драматургический гений Корнелия превратил некогда стройную композицию пьесы в нечто громоздкое и бесформенное… Итак, в первой сцене третьего акта Тибальд и Меркуцио сходились в поединке на шпагах.

Пожалуй, нам просто не повезло, что в тот злосчастный вечер роковым образом совпали два важных обстоятельства. Во-первых, в том заведении отсутствовали представительницы прекрасного пола. Кроме Констанс, которую я оплакиваю и поныне, в притоне не было ни одной женщины: зачуханные танцовщицы с выгодой использовали тот промежуток времени, пока длилось представление, обслуживая клиентов в каморках на втором этаже. Основная часть публики состояла приблизительно из трех десятков негодяев, относившихся ко всему на свете с тупым равнодушием. Во-вторых., некстати оказался визит семерки подвыпивших ковбоев с ранчо Пахарито.

Буйные молодчики явились, накачавшись до бровей спиртным, одержимые желанием повеселиться на всю катушку, и сверх того, у каждого на поясе болталось по револьверу. Они приняли фехтование Тибальда и Меркуцио — их играли безвременно почившие Тобби Пропащий и Уилбур Секач — за настоящую дуэль и моментально разделились на два лагеря, побившись об заклад на участь того или иного соперника. Смертельный удар, который Тобби-Тибальд нанес, слегка кольнув острием шпаги в подбитый тряпками камзол Уилбура-Меркуцио явно показался совершенно неубедительным тем, кто ставил на второго бойца, и разгорелась ссора. За криками и бранью последовали толчки, удары, полетели бутылки, а затем началась жаркая перестрелка, наполнившая салун дымом и ставшая причиной страшной сумятицы и горестных утрат.

Тибальд и Меркуцио неосмотрительно спустились со сцены, дабы попытаться объяснить, что все это лишь вымышленный мир поэтической фантазии, и первыми схватили свинец. Два ковбоя с ранчо Пахарито полегли, подставившись под огонь своих же товарищей, еще трое или четверо батраков получили ранения различной тяжести, и… Эта ужасная картина встает перед глазами, словно наяву, и я не в силах удержать горючих слез: Констанс, нежный цветок Сохо, была убита выстрелом в голову, пуля попала точно между ее дивных глаз цвета волн темно-синего Северного моря… У меня не было времени ни оплакать возлюбленную, ни даже прижать к груди ее безжизненную головку. Двое из тех жестоких убийц воспользовались царившей в салуне суматохой и, одержимые похотью, разгоряченные воспламеняющей смесью алкоголя и насилия, мигом подхватили вашего покорного слугу и понесли. Словно волки, поразбойничавшие в овчарне, они вытащили меня из «Пивной кружки» и швырнули с прискорбной небрежностью поперек спины рыжей лошади, которая тотчас сорвалась с места в карьер, повинуясь всаднику — одному из тех сомнительных типов. Прежде чем пришпорить скакуна, грубый ковбой рукой, которой не держал повод, потрепал меня за яйца, а зачем, — из эротических или враждебных побуждений — я не берусь судить.

Со временем я пришел к выводу, что эти скоты не были содомитами в полном смысле: не увидев ни одной юбки после того, как сдуру прикончили единственную женщину, находившуюся в поле зрения — бедняжка моя, прости меня за грубость, если слышишь сейчас с небес — они по достоинству оценили мой благородный облик белокурого атлета и решили довольствоваться лучшим из того, что есть.

Мы неслись галопом, причем меня растрясло, словно мешок костей, а желудок взбунтовался, чему немало поспособствовал тяжелый ужин из бобовой похлебки с салом, обильно сдобренный пивом, которым нас угостил хмурый хозяин салуна. На рассвете мы примчались на ранчо. Едва сняв меня с лошади, всадник — позднее я узнал, что его звать Сухой Фестус — прижался своими липкими губами к моему чувственному рту, и меня вывернуло наизнанку; столь бурная реакция сразу поумерила его пыл.

Местность, где мы находились, производила гнетущее впечатление: унылая голая степь, где не было ничего, кроме загона с сотнями голов скота (животные словно инстинктивно почуяли страсть, витавшую в воздухе, и мычали в ночи протяжно и обреченно) и лачуга, которая служила ночлегом моим радушным хозяевам. Каждый из пятерых недоумков, уцелевших в перестрелке, желал заполучить меня в личную собственность и вкушать со мной плотские радости безраздельно. А посему они вновь схватилсь за револьверы, порываясь изрешетить друг друга. Однако барабаны были пусты, а поклонники моих прелестей слишком пьяны, чтобы перезарядить оружие в темноте. И они договорились разыграть меня в покер.

Они обмотали лассо мой мужественный торс и поволокли в свою хибарку. Но прежде, чем переступить порог, я успел различить в отдалении смутный силуэт главной усадьбы имения, где обитал бессердечный владелец ранчо Пахарито Джон Фэтфингер, он же Большой Джон, он же Толстый Палец, первопроходец, сколотивший состояние собственными руками. В комнатах на втором этаже все еще горел свет. Ковбои отпустили парочку острот на этот счет: мол, Мария Кончита, его жена-мексиканка, которую втихомолку прозвали «Женщина-вулкан», не наигралась пока толстым пальцем Большого Джона.

Как только меня завели в лачугу, Пустомеля Билл, второй из моих похитителей, чтобы никто не нарушил нашего уединения, снаружи загородил вход коровой, что было, конечно, самым простым решением, однако, оставляло его самого вне игры. Поэтому, поставив у порога живую баррикаду, он попытался влезть в хибару через узкое оконце, что оказалось далеко не легкой задачей. Его приятели не поспешили вызволить его из затруднительного положения, напротив, воспользовались его беспомощностью, чтобы вывести из игры, и врезали от души рукоятками револьверов по затылку. Они явно перестарались: Пустомеля Билл так и не пришел в себя, так и висел вниз головой в оконном проеме, пока его останки, вернее, то, что от них оставили стервятники, не были преданы христианскому погребению несколько дней спустя.

С помощью упомянутого лассо меня привязали — словно одну из тех восхитительных свиных колбасок, обернутых ломтиками бекона, которыми мы с Констанс с наслаждением лакомились во время поездок в Брайтон — к несущей балке, державшей потолок лачуги. Усевшись на пол у моих ног, они без дальнейших проволочек взялись за карты.

Игроков, от которых зависело мое ближайшее будущее, осталось четверо: Грязный Сэм, Сухой Фестус — с ним я уже свел близкое знакомство — Чарли Скунс и Малыш Джереми. Чтобы продлить игру и сделать ее еще азартнее, они решили поставить на кон по пятьдесят монет серебром: по уговору, меня получал тот, кто сорвет банк, ободрав всех остальных партнеров.

Они разыгрывали одну из разновидностей покера, известную как «Цинциннати», где каждому игроку сдается по две карты втемную, затем выкладывается прикуп из пяти карт; вскрывают по одной после каждого круга торга. Комбинация составляется из двух своих карт и трех любых из прикупа.

Коварство этого варианта покера в том, что у нескольких игроков может оказаться на руках одинаковый набор — из-за того, что комбинация строится из тех же пяти общих карт прикупа, лежащих в открытую; кроме того, сама система ставок приводит к резкому увеличению банка. В настоящее время я поднаторел в карточных играх типа «Цинциннати», но тогда, сообразно своему воспитанию и британскому происхождению, я был заядлым игроком в бридж, который намного сложнее и изысканнее покера; ну, а в покере я, конечно, не разбирался.

Итак, ввиду всего вышеизложенного, после первых трех сдач равные вначале кучки серебряных долларов претерпели существенные изменения. К моему ужасу выигрывал Сухой Фестус: из-за свинцово-серой от грязи кожи, ибо ковбой, очевидно, десятилетиями не притрагивался к воде, и желтых лошадиных зубов он выглядел самым отвратительным из всех, хотя, надо признать, Грязный Сэм и Чарли Скунс в своем безобразии мало от него отставали. Иное дело — Малыш — Джереми: красивый, опрятный юноша не старше двадцати лет с волнистой каштановой шевелюрой, глазами испуганного олененка и еще безусый. Если кому-то из четырех недоумков суждено стать моим насильником, я бы предпочел, чтобы меня заполучил юный Джереми, обладатель девичьего личика.

Много месяцев спустя сам Джереми признался мне, что до появления Женщины-вулкана, жены хозяина, дамы без предрассудков, его жизнь на ранчо Пахарито была очень нелегкой, и довольно часто он даже не мог сесть в седло.

Итак, мне следовало исхитриться и помочь Джереми выиграть, но осуществить это было довольно трудно: после проигрыша трех партий у него оставалось не больше двадцати долларов.

Джереми и Грязный Сэм сидели напротив меня, а Фестус и Скунс повернулись ко мне спиной. Из разговоров, доносившихся до меня, я быстро усвоил правила игры и помимо прочего убедился, что мог, вытянув шею, заглянуть в карты Фестуса и Чарли. Если бы мне удалось сделать так, чтобы Джереми обратил внимание на мои сигналы, возможно, удача улыбнулась бы ему, наконец.

Карты сдали вновь, и снова за показом каждой из пяти карт на стол ложились крупные ставки. После раскрытия пятой в банке накопилось уже тридцать пять долларов, а на столе подобралась одна пара королей, шестерка, семерка и восьмерка разных мастей. Сразу двое могли составить тройку королей, высока была и возможность стрита. Тот, кто составит стрит, и сорвет банк.

Грязный Сэм отпасовал на третьей карте и отвлекся, решив, пока суть да дело, взбодриться, хлебнув виски из бутылки, обнаруженной под койкой застрявшего в окне Пустомели Билла. Удобный момент, если только на руках у моего малыша Джереми сильный расклад.

Теперь торговался Сухой Фестус: он круто поднял ставку на десять долларов. Чарли Скунс выругался и тоже вышел из игры. Настал черед Джереми, и я видел, что он не знает, как поступить. Зато знал я. Гнусный Фестус блефовал: у него была пустая комбинация, и он мог рассчитывать только на пару королей из общего прикупа.

Я принялся отчаянно гримасничать, беззвучно артикулируя и мигая обоими глазами, пока не привлек внимание Джереми; Грязный Сэм уткнулся в бутылку и не замечал ничего вокруг. Мальчик соображал быстро и легко прочел по моим губам, что у Фестуса пусто. Джереми поставил на кон свои последние деньги: девятнадцать долларов. Уродина Фестус без колебаний — надо признать, он умел блефовать — уравнял ставку юноши, добавив девять монет, и не повысил ее потому только, что не имел права нарушить предел, положенный максимальной ставкой Малыша.

Джереми открыл карты: пара тузов. Вкупе с парой королей это составляло две пары самого высокого достоинства — вполне достаточно, чтобы побить надувалу. Я улыбнулся с облегчением.

Каково же было мое удивление, когда Фестус показал еще короля и нагло объявил тройку. Я ясно видел собственными глазами, что две его карты беспарные — тройка и валет! Он вытащил третьего короля из рукава! Шулер и последняя сволочь! — прошу прощения… Своими наблюдениями я немедленно поделился с остальными.

Вероятно, подобное уже случалось и раньше, поскольку троица оставшихся в дураках сразу поверила моим словам.

Фестус, прикинувшись оскорбленным, вскочил и, осыпая меня бранными эпитетами, засунул мне в рот дуло своего шестизарядника, барабан которого к тому моменту был уже полон. Однако, на его беду и к моему счастью, Чарли Скунс решил проверить сброшенные и еще не перемешанные карты и нашел короля червей: Сухой Фестус спер короля из другой колоды.

Фестус потратил лишнее мгновение, извлекая свою пушку у меня изо рта, и опоздал навести ее на своих приятелей: Грязный Сэм опередил его, засветив в лоб бутылкой из-под виски, в которой уже не осталось ни капли.

Меня отвязали от столба, и не потому, что передумали на мой счет, просто им понадобилась веревка, чтобы повесить Фестуса за шулерство.

Далее все складывалось даже лучше, чем я предполагал. Грязный Сэм и Чарли Скунс увели, держа под прицелом, еще оглушенного Фестуса] оставив Малыша Джереми сторожить меня. При всем желании они вряд ли вернулись бы скоро, так как намеревались вздернуть Фестуса на единственном дереве, произраставшем в радиусе пяти миль и отстоявшем от лачуги почти на две.

Услышав, что лошади ускакали, я не стал терять ни минуты: обняв Джереми, я предложил подарить ему, полностью и без остатка, страстную любовь, не отягощенную какими-либо нравственными запретами, в обмен на то, что он вызволит меня отсюда, и мы убежим вместе.

Джереми колебался — человек нерешительный, он, казалось, вечно во всем сомневался — хотя мои сладкие речи возбудили его больше, чем пульке с перцем, напиток, к которому я пристрастился в последнее время. Боже, как я изменился!

Внезапно дверь хижины распахнулась. Мужчина двухметрового роста с благородными чертами лица и серыми глазами, отливавшими сталью, длинными посеребренными сединой волосами и пышными усами с лихо закрученными вверх кончиками, нагнув голову — дверь была слишком низкой для такого гигантапереступил порог лачуги.

Это был самый великолепный мужчина из всех, кого мне доводилось встречать. Клянусь, что до того момента я испытывал сексуальное влечение только к женщинам (впрочем, проявив слабость к Джереми, я, вероятно, дал повод заподозрить иное), что могли бы обстоятельно засвидетельствовать полдюжины продажных жриц любви из Ковент Гардена, а также моя нежная Констанс, что, конечно, сложнее, ибо она мертва.

Вошедший оказался Большим Джоном Фэтфингером, хозяином ранчо Пахарито. Его появление в хибарке ковбоев, как выяснилось, не было необычным. Он имел обыкновение заглядывать сюда время от времени, чтобы выпить со своими парнями и попутно спрятаться от неуемной Марии Кончиты.

Я думаю, что это была взаимная любовь с первого взгляда. Красавец Джон с грубоватой прямотой, не лишенной обаяния, похвалил нежно-розовый цвет моего камзола и обтягивающие панталоны — если помните, я все еще был облачен в костюм Ромео. Ваш покорный слуга лишь скромно потупил взор и улыбнулся с притворным смущением.

Большой Джон посоветовал недоумевавшему Джереми поразвлечься со своими приятелями, поучаствовав в линчевании, и приказал, чтобы в течение двух часов они сюда носа не показывали.

И вот я уже три года живу с моим дорогим Джеком, я имею ввиду Джона Фэтфингера. Марии Кончите в конюшне размозжил голову копытом взбрыкнувший жеребец, похоже женщина слишком нервировала животное.

Большой Джон хороший человек, любящий супруг и обращается со мной, как с королевой. И хотя мое влечение к нему угасло — он, напротив, сходит с ума от страсти ко мне, словно в первый день — зато укрепились привязанность и уважение.

Со временем я даже смог простить Чарли Скунса и Грязного Сэма. Последний стал теперь управляющим на ранчо, и в его обязанности входит сопровождать меня в качестве эскорта во время верховых прогулок или поездок в соседний городишко, отвечая за то, чтобы никто не позволил себе лишнего (ему лично я иногда разрешаю капельку) с полевым цветочком ранчо Пахарито, как он любит меня называть.

Что касается Малыша Джереми… Что ж, полагаю, я могу позволить себе говорить без утайки. Почти с самого начала семейной жизни с Большим Джоном мы с Джереми стали любовниками, и наша связь длится по сей день. Но, правда, в последние месяцы он пренебрегает мной, приходит на свидания все реже и реже, а иногда ведет себя так, будто я хуже собаки.

Разумеется, нет нужды объяснять, что все это временно и зависит от обстоятельств. На самом деле мне по-прежнему нравятся женщины, я больше, чем когда-либо тоскую по Англии, и все еще не оправился от трагической гибели Констанс-Жизнь в конце концов образуется. А теперь вынужден вас покинуть: ковбои, нанятые недавно, пригласили меня искупаться с ними в ручье при свете луны.

Изобретение покера

Антон принял все меры предосторожности, чтобы ускользнуть бесшумно, но ржавые дверные петли, как всегда, протяжно заскрипели. Еще не рассвело, и отвратительный скрежет оглушительно громко отозвался в полной тишине, угрожая разбудить прислугу низшего ранга: поваренка и младших конюхов, известных своим злонравием и ночевавших там же, на полу в кухне.

Антон приоткрыл створку двери ровно настолько, чтобы в щель могло протиснуться его тщедушное тельце.

Одна из двух сторожевых собак, живших в старинном поместье, подбежала к мальчику, радостно завертелась вокруг него и залаяла, приглашая поиграть. Антон ласково погладил пса, безуспешно пытаясь утихомирить.

— Замолчи, Палильо, пока никто не проснулся.

Пес не внял уговорам. Тогда мальчишка дал ему пинка в блохастый зад. собака взвыла и пустилась наутек.

Антон зашагал по тропинке, которая вилась вдоль Мансанареса и вела в Мадрид, до которого было лиги полторы. Уже занялся день, пока ребенок шел по дорожке, погруженный в свои сугубо практические размышления. Он рассуждал вслух:

— Мама сказала, что они идут по мараведи за дюжину под расчет. И обещала, что даст мне по полушке с каждого, что очень хорошая плата за пустяковую работу для сопливого юнца, у которого молоко на губах не обсохло, так прямо и сказала… И еще у меня кошки на душе скребут, ведь я ничегошеньки не умею…

Антон прибавил шагу, и шел теперь очень быстро, то и дело, сам того не замечая, срывался на бег — способ передвижения, свойственный детям. Миновав великолепный мост через жалкую речушку Мансанарес, у городских ворот он повстречался с почтенным Фруменсио, по прозвищу Фрикаделька, которое тот получил за привычку катать шарики из всего, что под руку попадется; он поставлял галисийскую сельдь в дома мелких идальго. Со своими торговыми начинаниями он вечно попадал впросак, как ни ловчил.

— Да прибудет с тобой милость Божия, Антонсико. Что привело тебя в город в такую рань?

— А то, что сегодня я поступаю на должность, которую выхлопотала мне матушка. Она уверяет, что работа эта выгодная и важная.

— И где же ты будешь иметь честь гнуть спину, позволь полюбопытствовать?

— Вообще-то, во дворце сеньоров герцогов де Пассамонте. Сейчас там, кажется, живут высокие особы, которые сняли дом на время. Его трудно найти, маэсе Фруменсио?

— Я знаю наверняка, что стоит дворец в том достойном месте, где селится придворная знать. Ты не собьешься с ног, разыскивая его, Антонсико, ибо как только ты доберешься до Сан-Бернардо, то сразу же увидишь все, что тебе нужно, стоит посмотреть по сторонам… И каковы же в столь знатном доме будут обязанности вашей милости, благородного семечка из многих посевов? — осведомился плут Фрикаделька. — Поскольку, по моему разумению, это неслыханное дело для того, кто зачат вскладчину.

— С позволения вашей милости, я очень спешу… — у ребенка пропало желание слушать дальше.

Он, правда, плохо понял точный смысл слов злоречивого торговца селедкой, зато почувствовал, что намеки его обидны и как-то связаны с тем, что у мальчика нет отца.

Антон возобновил путь, оборвав маэсе Фруменсио на полуслове. Тот, однако, быстро опомнился и прокричал вслед убегавшему парнишке:

— Привет от меня ключнице, твоей любвеобильной мамаше! Передай, что я всегда рад ей… Она баба дородная и гладкая, верно, от нее не убудет… Хотя сдается мне, что эта потаскуха промышляет в богатых угодьях, и вряд ли мне обломится от щедрот с барского стола… — добавил он про себя.

Закончив речь, он пожал плечами и от души вытянул палкой по хребту своего осла, который опасливо потрусил вперед.

Очутившись в сердце Мадрида, Антон растерялся. На Пласа Майор, площади, заложенной совсем недавно, он спросил дорогу к герцогскому дворцу у носильщика, тащившего большую корзину с овощами.

Зеленщик оказался на редкость бестолковым, к тому же был красноречив, как иероглиф; он промямлил загадочные объяснения, которые мальчик понял еще меньше, чем рассказ бискайского дружка матери о том, что такое море. В довершение, когда бедняга окончательно увяз в словесной тарабарщине, на него налетел, сбив с ног, весьма упитанный слепец, который спорой рысцой спешил в кабачок, куда влекла его неодолимая потребность. Корзина с овощами опрокинулась, ее содержимое брызнуло по земле в разные стороны.

Истинным же виновником происшествия был юный ласарильо — он вместо того, чтобы указывать дорогу незрячему, засмотрелся на грандиозные груди разбитной бабенки, обнажившиеся в глубоком вырезе платья, когда она нагнулась, чтобы помочь спустить штанишки своему зачатому во грехе байстрюку, которому приспичило сделать лужу.

Антон убрался оттуда поскорее, покинув место событий в тот момент, когда слепой в ярости набросился с палкой на своего похотливого ласарильо, а заодно и на злополучного носильщика; тот отбивал атаку, отстреливаясь кочанами капусты и клубнями репы.

Спустя некоторое время, расспросив дорогу у более смышленых прохожих и уже опоздав немного к назначенному часу, мальчик добрался до улицы Сан-Бернардо и приблизился к решетчатой калитке роскошного дворца герцогов де Пассамонте.

Объяснив, кто он и зачем пришел, Антон через сад направился к той части дома, где располагались службы; его сопровождал лакей, другой лакей в это время сажал на цепь двух свирепых сторожевых псов, чтобы они не растерзали ребенка.

Войдя в дом вслед за длинноносой мегерой с лицом, похожим на высохшее, сморщенное яблоко, Антон поднялся по винтовой лестнице, ведшей к потайной дверце в стене, сквозь которую можно было попасть в просторный, великолепно украшенный коридор. Старуха остановилась у двустворчатой двери, инкрустированной золотом.

— Постучи, только тихонько. Дождись, пока тебе позволят войти, и не забудь поздороваться, как полагается. Все понял?

Оробевший мальчик согласно кивнул.

— Ну-ка, покажи руки, — велела ведьма. Антон показал ей руки со всех сторон. Старуха усмехнулась, по-видимому, удовлетворенная осмотром, и удалилась через потайной ход.

Ребенок вдохнул поглубже и постучал в дверь костяшками пальцев. Мелодичный голос пригласил его войти.

Вопреки ожиданиям, за раззолоченным порталом скрывалась скромная, даже мрачная комната. Напротив двери, над которой зловеще нависало распятие, на стене была укреплена школьная доска, перед нею стоял стол со стопкой книг и письменными принадлежностями, за столом, спиной к доске, сидел молодой тщедушный священник, обладатель тонкого голоса.

В центре комнаты находились две парты, за ними расположились три ученика. Первую делили близнецы лет одиннадцати, ровесники Антона, за второй сидела девочка чуть постарше, очень красивая, с длинными золотистыми локонами.

Все трое были детьми княжеской четы Катандзаро из Неаполитанского королевства, знатных герцогских постояльцев, приглашенных ко двору по случаю коронации Филиппа IV.

Их наставником был отец Бальтасар Грасиан, молодой иезуит, еще пока только послушник, откомандированный в Мадрид и временно нанятый обучать маленьких вельмож. В тот день он давал свой первый урок.

— В шкафу ты найдешь скамейку. Изволь отнести ее подальше, сесть и ждать, — обратился к Антону отец Грасиан.

Мальчик подчинился; он постарался сосредоточиться, чтобы не упустить чего-нибудь важного из того, что происходило в комнате.

Иезуит растолковывал ученикам отдельные места из Нового Завета, обосновывая с помощью Священного Писания нравственные выводы, простые и доступные детскому восприятию. Но он делал это на латинском языке, и Антон не понял ни слова. Благородные отпрыски тоже, но их это ни капли не беспокоило.

Лица близнецов, одинаковые, словно зеркальное отражение, несмотря на нежный возраст детей, были отмечены печатью вырождения, наследственного уродства, передававшегося из поколения в поколение, от которого невозможно избавиться без притока свежей, здоровой крови.

Каждый из близнецов в карманах одинаковых камзолов прятал по лягушке. Филиберто, старший — он родился на десять минут раньше брата — только что придушил свою, и безжизненная игрушка перестала его занимать. Старшего брата от младшего можно было отличить только по шраму на лбу, оставшегося от удара камнем, которым его наградил младшенький. Спустя много лет, когда Филиберто достигнет совершеннолетия, пуля турецкой аркебузы прострелит ему голову, угодив в эту самую отметину. Второй, Конрадо, который с годами превратится в законченного изверга, предусмотрительно поддерживал пока в своей твари искру жизни.

Филиберто показал брату дохлую лягушку и попросил дать подержать уцелевшую тварь. Конрадо отказался, и разгорелась ссора.

Старший близнец набросился на младшего, пытаясь сделать сразу две вещи: запустить руку в его карман, чтобы выкрасть сокровище, и запихнуть дохлую рептилию брату в рот.

Антон испуганно прижался к стене всем своим тщедушным тельцем, опасаясь, что в пылу драки случайно достанется и ему.

Огорченный и смущенный отец Грасиан вмешался и принялся разнимать драчунов с изумительной деликатностью.

— Успокойтесь, ваши высочества, Бога ради, угомонитесь, — восклицал отец Бальтасар тоненьким голоском.

Воспользовавшись суматохой, Анджелина, красивая девочка, которая в недалеком будущем станет возлюбленной папы и куртизанкой, знаменитой своим искусством в постели, встала из-за парты и незаметно скользнула к учительскому столу. Схватив наполненную до краев чернильницу, она вероломно подобралась сзади к наклонившемуся наставнику и выплеснула ему на затылок черную жидкость, которая грязными ручьями потекла за воротник сутаны. Грасиан вздрогнул от неожиданности, потрогал шею и обнаружил оскорбительный подарочек. Оценив отвлекающий маневр сестры, близнецы не теряли времени даром: Филиберто впился зубами в другую руку священника, а Конрадо, изловчившись, пнул его в голень остроносым башмаком.

Перепачканный священник от боли разразился бранью и проклятиями, перейдя на мирской испанский язык, в то время как вся троица окружила его, тыча в него пальцами и покатываясь от хохота.

Грасиан отступил к доске, схватил гибкий, но прочный ореховый прут, который служил ему указкой, и с силой застучал по доске, призывая к порядку и требуя тишины.

Дети со всех ног бросились за парты и, под занавес издевательской выходки, стали прикидываться паиньками, которые в жизни мухи не обидели, но рвущийся безудержный смех мешал войти в роль. Даже Антон не смог сдержать сдавленного смешка.

Во время суматохи выжившая лягушка сбежала через приоткрытую дверь на балкон и предпочла покончить счеты с жизнью, бросившись вниз.

— Достойное поведение для христианских государей! Даже безмозглые уличные бродяжки не ведут себя подобным образом. Берите пример с этого благоразумного мальчика…

Грасиан, как мог, оттер чернила и указал на Антона, который неловко заерзал на своем табурете, вынужденный терпеть взгляды и глумливые гримасы братьев и сестры, адресованные ему.

— Ваши высочества не оставляют мне иного выбора: я вынужден подвергнуть вас строгому телесному наказанию, чтобы вы хорошо запомнили, отныне и навсегда, что не должно терять надлежащего уважения к своему наставнику.

Потом Бальтасар Грасиан с сочувствием посмотрел на невинного Антона и добавил:

— Но так как сегодня мы занимаемся в первый раз, и несмотря на то, что ваши вина и проступки весьма серьезны, я удовлетворюсь тем, что накажу только одного из вас, того, кому выпадет жребий.

Дьяволята плохо поняли, что сказал им Грасиан по-испански, но вполне достаточно, чтобы сообразить: веселье продолжается, и навострили уши.

Клирик ломал голову, как рассудить по справедливости, кому из трех обормотов придется понести наказание. Вдруг он вспомнил, что в одном из глубоких карманов его сутаны лежит новенькая колода карт; он купил ее для сегодняшнего вечера, как и обещал, по просьбе своих приятелей, с которыми частенько — всегда, когда приезжал в Мадрид — резался по четвертушке в фараон или штосе: игры, где ставят на открытые карты, а масть в расчет не принимается. Прошлой ночью он с излишним усердием отдавал должное красному крепленому вину из Йепеса, и его вырвало в самый неподходящий момент, в результате чего игральные карты пришли в полную негодность, а заодно пострадал как всегда элегантный наряд вспыльчивого дона Франсиско де Кеведо, который едва не намял ему бока, но, к счастью, был пьян еще сильнее.

Итак, Грасиан попросил высокородных отроков подойти к учительскому столу и встать рядком, сам сел за стол с яркой, расписанной вручную колодой наготове. Всеми забытый Антон притаился в своем углу.

Наверное, проще всего определить козла отпущения можно было, сдав каждому по четыре карты, как для игры в приму: и тому, кому достанется меньшее количество очков, предстоит отдуваться за всех. Этой игре, основанной не на розыгрыше, а на сверке карт, а также содержавшей начальные элементы покера и являвшейся его предшественницей, Грасиана научили совсем недавно, и он еще не очень хорошо запомнил сложную систему подсчета очков. По этой причине он почел за благо просто раздать детям по четыре карты картинкой вверх, по одной за сдачу, и определять достоинство комбинации, полагаясь на обычное старшинство карт в колоде, а не оценивая номинал карты очками.

Приняв такое решение, отец Грасиан перетасовал колоду, раздал по одной карте каждому ученику и подвел первый итог.

Близнецам пришли валет бастос и двойка копас, Анджелине — королева орос. Проказники переглянулись и пожали плечами, не понимая, что все это значит. Грасиан сдал им по второй карте: шестерка орос, двойка эспадас и четверка копас.

Священнику пришло в голову, что две карты одного номинала — пара двоекимеют некоторую ценность, поэтому преимущество у Конрадо. Близнецы дружно решили, что наставник сошел с ума.

Грасиан сдал по третьему кругу: Филиберто достался второй валет, Конрадо — двойка бастос, а девочке — королева эспадас. Двое имели на руках по тройке, а один — пару. Грасиану показалось, что старшинство комбинаций должно быть следующим: на первом месте тройка двоек; при одинаковом наборе приоритет сохраняется за наиболее высокими по достоинству картами, иными словами, пара королев, например, старше пары валетов.

Четвертая карта станет решающей. Первородный близнец получил вторую шестерку, таким образом он располагал парой валетов и парой шестерок; второму выпала последняя в колоде двойка: четыре двойки. Анджелине пришла очередная королева — четыре королевы.

Бальтасар Грасиан обдумал расклады. Королевы безусловно старше двоек, поэтому каре королев следует присвоить старшинство, затем пойдет каре двоек и на последнем месте — две пары, которые обладают большей ценностью, чем одна, но менее значимы, чем три одинаковых карты.

— Монсеньор Филиберто, карты говорят мне, что вы проиграли, и именно вас ожидает порка розгами.

Грасиан велел Конрадо и Анджелине вернуться за свои парты, и поставил Филиберто рядом. Дети замерли в ожидании.

— Мальчик для порки! Пожалуйте ко мне.

К Антону никогда раньше не обращались подобным образом, но он мигом сообразил, что клирик зовет именно его, боязливо поднялся с табурета и пересек комнату.

— Одно то, что вам не придется претерпеть сие бичевание на плоти своей, должно повергнуть вас в стыд и смущение, — сообщил Грасиан наказанному близнецу. — И то, что я вынужден покарать невиновного за ваше прегрешение, ибо не смею возвысить руку на ваши княжеские седалища, должно послужить вам поводом задуматься, вызвать глубокое раскаяние за содеянное.

Священник спустил с Антона штаны до самых щиколоток, повернул его спиной, заставил опереться руками о стол.

Грасиану все это совершенно не нравилось. Подобная нелепость стала следствием упрямства неаполитанских вельмож: они настаивали на необходимости телесных наказаний, но при этом никто не имел права тронуть волоска на бесценных головах их отпрысков. А иезуит Грасиан, будучи человеком в высшей степени практичным и осторожным, счел неблагоразумным перечить капризам персон, облеченных властью, как бы ни были они несуразны, вроде упомянутого. И он добросовестно выполнял свой долг.

Ореховый прут десять раз просвистел в воздухе, оставив десять красноватых полос на тощих ягодицах мальчика для порки.

Близнецы глазели на экзекуцию, разинув рот от восхищения, глаза Анджелины блестели от возбуждения.

По окончании порки Антон подтянул штаны и возвратился в свой угол. Ребенок не издал ни звука, но по щекам его катились крупные слезы, и он чуть-чуть обмочился.

— Можешь постоять до конца занятий, если хочешь…

Грасиан не особенно гордился собой в это мгновение… Но вскоре мысль о том, что он, благодаря своему находчивому и гибкому уму, изобрел новую карточную игру, принесла ему умиротворение.

Вечером Бальтасар Грасиан поспешил к дружескому камельку, где частенько бывал; общество собиралось на улице Ниньо де ла Гуарда, в нижнем этаже жилища дона Луиса де Гонгоры-и-Арготе, некогда прославленного поэта, а ныне монаха и владельца тайного игорного дома; страсть дона Луиса к азартным играм не являлась секретом при дворе.

Там, после совместного распития вина из Себ-рероса, Грасиан, разгоряченный обильными возлияниями, поведал своим собутыльникам о навеянной основными правилами примы игре, которую он только что придумал, решая свои педагогические проблемы.

На той вечеринке остроумие новой игры восхитило и очаровало не только Кеведо, но далее самого Гонгору, не говоря уж о хромом Понферраде, доверенном управляющем игорным домом поэта. В те далекие времена, когда Понферрада верно служил своему королю, корсарствуя у Антильских островов, голландский пират изувечил его абордажной саблей, так что теперь одну ногу от колена ему заменяла деревяшка.

Доподлинно известно, что они играли до рассвета в простейший покер на четырех картах — число четыре показалось им вполне уместным; а учитывая необычные обстоятельства, которые привели к рождению новой игры, они решили окрестить ее «асоте», то есть — розга.

Известно и то, что великий Кеведо, не поднимавшийся из-за стола даже за тем, чтобы справить малую нужду, и облегчаясь в цветочную вазу, которую ему услужливо подставлял менее великий Понферрада, проиграл состояние, поставив против Гонгоры: каре валетов культераниста в пух и прах разгромило тройку королей консептиста, и это, естественно, только укрепило ненависть последнего к своему сопернику.

Потребовалось еще целое столетие, чтобы пары, двойные пары, тройки и покер, которые выдумал Грасиан (комбинация «кварта» впоследствии получила наименование «масть» или «цвет»), нашли дорогу в Англию, а оттуда — в американские колонии; благодаря добавлению существенно важной пятой карты игра обогатилась могущественным фуллом, разнообразными стритами и спасительным сбросом.

Что касается Антона, мальчика для битья, его работа, «выгодная и важная», как он хвастался на мосту торговцу селедкой, не продлилась и недели.

Княжеские дети Катандзаро постоянно пакостили, а Антон получал за них сполна по первое число, пока язвы на ягодицах не подсказали благую мысль, что пора заменить его другим бедолагой. Протекция Кеведо, одного из вероятных отцов ребенка, при посредничестве его близкого друга Грасиана, не принесла мальчику никакой выгоды, поскольку, нарушив уговор, его развеселая мамаша так и не отдала ему обещанные пол-мараведи за каждую дюжину розог.

Доигрались, куколка

Комната была идеально квадратной, и больше ничего идеального в ней не было. Она ждала меня, лежа на кровати. Знаю, я вернулся с большим опозданием; но это всегда непросто-вернуться, а сегодня оказалось труднее обычного. Она дремала, вернее, спала как убитая. Я счел это добрым знаком. Томительное беспокойство, которое является непременным спутником долгого ожидания, когда близкий вам человек возвратится из преисподней, запросто может завершиться ночным кошмаром. Она — это Марлена, моя куколка.

Косой закрыл кассу и обесточил главный рубильник, с помощью которого запускалась карусель. К этому часу буднего дня детей на ярмарке уже почти не осталось: темнело и начинало холодать — самое время. Его помощник отправился поужинать и явится, по меньшей мере, через час. А шестерка шефа придет за скудной мздой не раньше, чем через два, к тому же пьяный в дымину.

Косой спорым шагом преодолел ту жалкую сотню метров, что отделяла его от фургончика Санти; по дороге он молился, чтобы сегодня вечером этой грязной свинье пришла охота снова сыграть с ним.

Я обогнул постель, с которой свешивалась изящная ножка, обтянутая черным нейлоном, контрастно оттененным серебристыми фалдами халата. Я снял пиджак и небрежно бросил его на пол. Вытащив из-за пояса заряженную «беретту», я положил ее на столик рядом с транзистором, который сообщал:

«…Температура у подножия Тибидабо тринадцать градусов, влажность воздуха — семьдесят восемь процентов. Точное время — двадцать два часа. По сообщению…»

Я крутил и крутил настройку, наконец зазвучала подходящая музыка. Мне не хотелось слушать сводку новостей, пока. Все было нормально: легкий толчок и дело пошло, как по маслу. И тут охраннику взбрело в голову проявить геройство, и он схватился за кобуру. Я от всего сердца надеялся, что пуля из девятимиллиметрового «парабеллума», которую мне пришлось всадить ему в брюхо, не окажется смертельной.

Косой постучал согнутыми пальцами в ветхую дверцу фургончика. Ему открыл Горилла — обезьяноподобный тип с мыслями наперечет, зато прочно засевшими у него в башке.

— Ха, Косой! Ты чо, с лошадки грохнулся? Что-то выглядишь хреново.

— Сеньор Санти на месте?

— Санти… Слышь? Косоглазый с карусели тебя спрашивает.

Его пропустили внутрь. Санти, коренастый и тучный, с вечной каплей пота на лбу, лопал колбаски, запивая их прямо из бутылки риохийским вином сомнительного качества. Развалившись на маленьком диване, он выглядел столь же презентабельно, как неубранная постель.

— Сеньор Санти, не желаете ли сообразить банчок? — униженно обратился к нему Косой.

Я старался не думать о перестрелке; отвлечься и настроиться на нужный лад мне помогла одна из моих любимых песен, «Бейкер-стрит» Джерри Рафферти, которую мне удалось поймать по радио. Я засвистел в такт мелодии, которая всегда пробуждала в воображении одну и ту же картину: по зловещему городу величественно катит красный «кадиллак»-кабриолет. Мой сольный номер совпал по времени с той минутой, когда Марлена проснулась и одарила сиянием синих глаз свой мир: меня.

— Какой шум! Милый, ты свистишь, словно глухой.

— Я снова с тобой, Марлена.

— Я не слышала, как ты вошел. Я тут слегка… как говорится… вздремнула, — сказала она, сладко потягиваясь, и едва не касаясь при этом низкого потолка из грубо отесанных досок, который стал подобен небесному своду, когда взмыли вверх две нежные голубки в багряном венце — ее руки с ногтями, покрытыми алым лаком. Хоть я и тертый калач, чье знакомство с жизнью состоялось в районе, где за неимением жевательной резинки жуют использованные презервативы, где-то в глубине души еще теплится искорка романтизма.

— Я побывал сегодня в адской переделке, малышка. Думал, нам крышка. Но в конце концов все уладилось. Твой парень слов на ветер не бросает, никогда не забывай об этом. Альберт не приходил?

— Альберт?

— Здесь место встречи. Паршивец Альберт опаздывает. Но не стоит беспокоиться, у меня все под контролем.

— Послушай, тигр. Почему бы тебе не расслабиться и не лечь поудобнее. Давай, иди ко мне. Время течет быстро, знаешь ли.

Скверная штука-время… Ее голос был глубоким и нежным, словно порез опасной бритвы брадобрея. Она приподнялась на кровати, встав на колени, чтобы освободить меня от галстука цвета ночи, который я уже распустил. Но я был не в настроении и дал это понять, недвусмысленно прищелкнув языком. Я закурил сигарету без этой педерастической хрени, именуемой фильтром.

— Что с тобой, солнышко? Тебе что-то не нравится? Что ты высматриваешь в окне? Ведь не видно ни зги..

И в самом деле. Подпирая рукой измученную голову, я тревожно вглядывался в оконное стекло. Свободной рукой я поглаживал рукоять дружка Фредди, револьвера, который нередко спасал мне жизнь: длинноствольный «смит-и-вессон» тридцать восьмого калибра, покоившийся в наплечной кобуре на двойном ремне из хорошо выделанной свиной кожи. Свой добытый недавно автоматический револьвер, военный трофей, который сегодня получил боевое крещение, я еще не нарек.

— Слушай внимательно, ненаглядная. Меня чертовски нервирует такое легкомыслие. Полиция тщательно прочешет город, как кудри богатенькой наследницы. А от Альберта по-прежнему ни слуха ни духа. Я спрятал куш в надежном месте, и это самое главное, но…

Вдруг у меня в голове стало проясняться, забрезжил свет истины, с трудом пробивая себе путь, подобно снегоочистителю, в густом тумане от множества выкуренных сигар и бессчетных бокалов вина, выпитых до дна.

Толстяк Санти уселся за складной столик. Махнув рукой, он велел Косому последовать его примеру.

— Ты, Косой, надо думать, очень стараешься, чтобы тебе вдули в задницу на пляже. Пока тебе вставляют, ты стережешь шмотки другого пидора… — заявил Горилла, по-прежнему заслонявший тесный проход и смотревший на гостя с глумливой ухмылкой.

— Бородатая шутка, — осмелился возразить Косой.

— Не знаю, куда подевалась колода… Уверен, что снова хочешь сыграть? В прошлый раз ты даром убирал у меня мусор целую неделю… Ставим на кон то же самое? — уточнил Санти.

— Я заранее купил новые карты, — пробормотал Косой, выкладывая на стол запечатанную французскую колоду. — И если вы согласны, поставим на кон то же самое. Сыграем только одну партию, если не возражаете. Мне необходимо вернуться как можно скорее.

Неприкрытая истина предстала передо мной во всем своем безобразии, словно уродливая птица, предвестница беды, и слово «предательство» отозвалось в ушах погребальным звоном.

— Мне не повезло, darling, и всегда не везло. У вас с этим красавчиком Альбертом, оказывается, свои планы, где мне не нашлось места. Посмей только это отрицать! Я тебя наизнанку выверну, почище можжевеловой водки.

Я подступил к ней, выпрямившись, с вызовом расправив плечи, преисполненный решимости, словно тореро. Одной рукой, на безымянном пальце которой сверкала крупная печатка немецкого золота — мой клеймобляд — я защемил ей щеку, правда, с известной долей осторожности, а другой сунул под вздернутый носик дымящийся окурок сигареты, Я одновременно ненавидел и боготворил ее. Моя квадратная челюсть дрожала, но она не должна была этого заметить.

— Признайся, ты любишь его. Признайся, то, что было между нами — это фуфло, ты, фуфлыжница?.. Господи, я уже не понимаю, что говорю! Ты сводишь меня с ума!

— Конечно, глупый. Тихо. Я намерена свести тебя с ума по-настоящему, как только ты ляжешь в постель. Давай же… У меня еще хватает терпения, но ты вне себя, правда? И сию же секунду убери у меня из-под носа сигарету. Не будь скотиной, предупреждаю по-хорошему.

— Настоящая тигрица, и я это знаю. Я человек чрезвычайно вспыльчивый, если что не так, кровь во мне вскипает мгновенно — недостаток, который стоил не одному бедолаге переломанных костей; хоть я и выступал во втором полусреднем весе, мой хук справа достоин боксера полутяжелого веса.

Она была совершенно права, следует признать. Тысячи непредвиденных случайностей могли стать причиной опоздания Альберта. Нельзя забывать, что однажды он схлопотал пулю, предназначавшуюся мне, когда наемные убийцы, подосланные Марком Андоррцем устроили на нас засаду в доках. А кровь, как известно, не водица.

Санти неуклюже перетасовал колоду, из которой, поскольку играли всего двое, были выброшены все карты от двойки до шестерки в расчете на более сильные комбинации, и дал снять Косому. Каждый вытянул по карте из разделенной колоды. Толстяк вытащил туза, жалкий косоглазый — девятку, а с ней и право первой сдачи.

Косой снова перемешал и раздал по пять карт втемную: два раза по две и в последний раз по одной.

— Этот гнус не верит тебе, шеф. Он припер свою колоду, будто твоя крапленая. Впрямь как в лицо плюнуть, — пробурчал Горилла, закуривая дешевую вонючую сигарку.

И все-таки это случилось: то, чего я боялся и о чем мой непогрешимый внутренний локатор уже предупреждал, посылая мне настойчивые сигналы тревоги в виде гложущего, сосущего чувства под ложечкой. Ослепительно яркий свет, не оставляя надежды на спасение, залил комнату, рассеяв уютный полумрак. Ровно через три секунды, как вспыхнул свет, загремел искаженный мегафоном голос, гулкий и бесчеловечный.

— Говорит полиция! Говорит полиция! Повторяю. Говорит полиция! Сопротивление бесполезно, вы окружены. Оружие выбросить из окна, выходить с поднятыми руками.

Я не стал терять времени. И для начала обжег три пальца, выкручивая из патрона голую электрическую лампочку, которая свисала с потолка, словно сверкающая слеза плакальщицы. Затем перетащил к двери тяжеленный комод, вес которого для моих стальных мускулов был нипочем, словно он был сделан из картона. Комната была забаррикадирована и освещалась только бесцеремонным лучом полицейского прожектора, в свете которого Марлена — поверженная императрица, равнодушная и надменная, как античная богиня — выглядела голливудской звездой, почтившей присутствием премьеру своего последнего фильма.

— Нас выследили, дорогуша! Доигрались… Альберт! Шелудивый сукин сын нас продал.

— Послушай-ка, не бросай окурки на пол.

Я восхищался ее выдержкой, которая, возможно, свидетельствовала о непонимании происходящего. Я по-кошачьи прокрался к окну, встав сбоку у стены под прикрытием выступающей кирпичной кладки. Достав из кобуры Фредди, я поплевал на прицел и почистил его.

— Сдавайтесь! Даем вам одну минуту. Стволом револьвера я вышиб стекло. Через дыру, щетинившуюся осколками, соблюдая осторожность. чтобы не порезаться, я послал им четыре пилюли. Выстрелы рявкнули коротко и грозно.

Ружья грянули залпом, им вторили долгие рулады автоматных очередей. Безучастная ко всему, Марлена игнорировала опасность, настраиваясь на разные музыкальные радиопрограммы — что меня, откровенно говоря, достало, так как теперь звучала мелодия «Китайский квартал»… Какая храбрая женщина! Я горжусь своей малюткой, но нелепое безрассудство мне не по вкусу. Я ринулся на нее, словно лев на газель. Сила натиска была такова, что наши тела рухнули с кровати вместе с бельем и матрасом. Мы растянулись на полу, отгородившись от внешнего мира объятиями любви.

— Марлена! Ты с ума сошла? Неужели тебя больше ничего не волнует? Не отвечай, просто нахмурь бровки, мне так нравится эта твоя гримаска… Если хочешь, мы сдадимся. Или, если угодно, можем встретить свой конец здесь и сейчас, изрешеченные пулями, как новые Бонни и Клайд.

— Тебе виднее, мой повелитель.

— Я не вынесу жизни в тюряге без тебя, моя сладкая куколка. Перспектива еще хуже, чем рожа Роберта Стукача, когда он пел под шипение паяльной лампы. Я хочу умереть в твоих объятиях, в тебе. Нас связывает нечто большее, чем жизнь… Предатель Альберт, чтоб его черти взяли…

— Больше не стреляют. Не медли.

И верно, канонада стихла. Нам подарили короткую передышку перед последним штурмом. Может, в них все-таки осталась частичка человечности, и они поняли, что мы хотим насладиться любовью в последний раз.

— Слушай, Горилла. Почему бы тебе не докурить это дерьмо где-нибудь в другом месте? Воняет, как от паленой шерсти. А кстати и сделаешь вид, будто не болтаешься без дела, — устало заметил Санти, разбирая свои пять карт.

К нему пришла пара королей, дама, валет и девятка.

Горилла безмолвно вышел из фургончика. Косой знал, что вьволочка, которую шеф устроил подручному в его присутствии, еще больше настроит Гориллу против него. Он сидел, не поднимая головы, пока гнусный тип не исчез. После этого он сосредоточился на своих картах, которые представляли собой пустую комбинацию, беспарный набор: туз, король, валет, восьмерка и семерка разных мастей.

— Итак, что мы имеем, дружище? Смотрю, у тебя такая мина, словно тебя обнесли выпивкой, — сказал Санти.

Он размышлял, сбросить три карты или рискнуть и разбить пару королей в надежде прикупить десятку и выстроить стрит. Он избрал традиционный путь и оставил пару.

— Дай мне три карты. Сколько тебе нужно?

— Мне… четыре, — отозвался Косой, сидевший с одиноким тузом.

Он мог дать голову на отсечение, что проиграет. С грустью и досадой он представил, что его, вероятнее всего, ожидает на следующей неделе: чистить и убирать фургончик и контору Санти после мало вдохновляющего рабочего дня на карусели.

Марлена поднялась, выпрямившись во весь рост, которым ее наградила природа, увеличенный роскошными каблуками-шпильками, за которые мне так нравится держаться — и стараться завести их как можно дальше себе за плечи и в… в конце тоже — когда мы этим занимаемся. Она развязала пояс и освободилась от серебристого халата, небрежно бросив его на стул. Возможно ли, чтобы эта женщина стала бы в конце концов хорошей хозяйкой и примерной матерью?

— Мы с тобой вместе. Мы доигрались, куколка, дальше дороги нет… Нам конец…

Она стояла обнаженная. Под халатом она не носила ничего, кроме подвязок тончайшего прозрачного кружева, державших черные капроновые чулки. И восхитительные открытые туфельки, чудо эквилибристики, державшиеся на ногах с помощью обычных лакированных ремешков. Я с восторгом мял ее вздымавшуюся вверх грудь, слишком пышную для ее стройного стана, с крупными шоколадно-коричневыми сосками, широкими обводами, темными и прекрасными, словно пустынные плато в фильмах Джона Форда об индейцах.

Пышная густая грива цвета платины и гладко выбритый лобок, соблазнительный для псевдопедофилов, являли неожиданный контраст. И задница — без комментариев, поскольку не существует ни слов, ни тем более двухмерных образов, способных достойно отразить иные совершенные творения природы.

Я порадовался, что до прихода сюда предусмотрительно выпил пару литров пива: лучшее народное средство против преждевременной эякуляции, чего эта лакомая женщина несомненно не заслужила.

— О, детка! Посиди минутку на кровати, я хочу прижаться головой к твоей груди. All right? Боже милостивый! Как же хорошо!

Острота ситуации не позволяла расслабиться и снять всю одежду. Я полностью не раздевался, сбросив только ботинки, оставшись в носках, стащил брюки и трикотажные трусы; чтобы не упустить ни одной подробности того свидания, скажу, что на мне было белье с набивным рисунком в виде вздыбленных лошадей и надписью «Crazy Horse»… «Смит-и-вессон»' остался под рукой, точнее под моей левой мускулистой ягодицей.

— Положим лучше матрас и простыни на кровать. Так удобнее, верно?

— Невозможно, моя девочка. Мы станем легкой мишенью для врага. На полу. Мы словно загнанные псы… и я собираюсь съесть тебя.

На сбившемся матрасе я взобрался на нее и пересохшим от страсти ртом увлажнил ее губы скудной слюной. Рукой, но не той, которой привык держать нож, я направил свой таран в недра ее естества… Мне казалось, он тверже. Нервы расшалились, будь они неладны. Я стал помогать своему орудию обеими руками, на миг выпустив кобуру.

— Не волнуйся. Позволь мне.

Она ненадолго отстранилась, затем уселась на меня верхом, зачехлила стержень латексом и воткнула его в себя, поглотив, словно черная космическая дыра. Так, приняв рискованное положение, наплевав на опасность, что ей снесут голову из тридцатимиллиметрового орудия, она начала мерно подниматься и опускаться, словно корабль на волнах, или поршень дизельного двигателя, или…

— Давай, давай! Глубоко и быстро, как экспресс! Неистовая скачка моей куколки сопровождалась хриплыми гортанными стонами, отчего меня пробирало до самого нутра, благослови ее, Господи.

А потом, тогда и теперь, умиротворение и тишина.

Санти прикупил три новые карты и не сумел скрыть улыбки: еще король — тройка, верный выигрыш; и это при том, что неудачливый бедолага, сидевший напротив, заменил четыре карты.

— Сдается мне, твое дело дохлое, Косой. На этой неделе мне бы хотелось, чтобы ты ко всему прочему на совесть вычистил мусорные баки… Не падай духом, парень, не все ли тебе равно… Богу богово, j-сесарю кесарево.

Косой взглянул на свои четыре карты без особой надежды.

— Марлена, любовь моя. Мне так хорошо, что я готов получить пулю в лоб, только бы продлить этот миг. Ты кончила, angel?

— Конечно, мой маленький Богарт. А ты не заметил?

— Заметил. Но человеку, пронзенному стрелой любви, вроде меня, приятно слышать простые и ясные ответы на свои вопросы, без всяких там экивоков.

Проклятие. Медленно, но неумолимо, словно бронированный лимузин, на меня вновь накатили сомнения…

— Хватит изворачиваться! Где тебя ждал Альберт, darling! Тебя он тоже предал. И не говори мне, будто не понимаешь, о чем речь!

— Ладно, довольно. Я уже сыта по горло твоим Альбертом. У тебя что, мать была гудящей? Поскольку именно в этом ты меня подозреваешь. А разве не имеет значения, что я нигде не шлялась, была паинькой? Так что хватит долбать меня одним и тем же. Ты перегибаешь палку, дружок!

Мой радар снова уловил некий сигнал. Я не был вполне уверен… Я уже…

— Говорит полиция! Говорит полиция! Повторяю. Говорит полиция! Ваше время истекло.

— Давай, дорогой, быстренько одевайся, тебе пора…

— My love! Мы окружены солдафонами, от которых не жди пощады! Погоди еще немного, пожалуйста!

— Иди, солнышко. Хоть ты и держался здорово…

— Mapлена… — Да?

— Я…

Санти шлепнул свои карты на хлипкий стол, открыв тройку королей. Косой в первый раз улыбнулся. Почти целый месяц он не вкушал сладости того куража и безрассудной дерзости, которые рождало превращение в самого крутого гангстера в городе. Ему несказанно повезло.

— Сочувствую, Санти. Я выиграл. Три туза.

— Вот дерьмо! Ну и подфартило, тебе, пидор! Тройка тузов после смены четырех карт… Баста. В следующий раз я тебя уделаю. Но на самом-то деле ты делаешь мне одолжение, сейчас совсем нет клиентов, и следует поддерживать девочек в хорошей форме. Которую из двух ты хочешь обработать?

Я одевался, словно робот с испорченным механизмом.

— Если хочешь снова побыть со мной, знаешь что… В другой раз прихвати-ка с собой и Альберта, о котором столько разговоров, и порезвимся втроем. Ты не против?

Она расхохоталась громко, переливчато, издевательски.

Я нашарил в кармане пиджака зеленые солнцезащитные очки и нацепил их. Левой рукой я взял с тумбочки «беретту», правой вытащил из кобуры Фреда — ко всему прочему по радио зазвучала мелодия Маноло Эскобара… Вооружившись, я начал стрелять с двух рук от бедра, медленными шагами приближаясь к окну, и стал ждать смертельного укуса — напрасно.

— Хватит шуметь, придурок! Кончай базар! Ведешь себя, как распоследний козел! Выметайся, или я скажу Горилле, чтобы он тебя вышвырнул. Ты образумишься…

Что за дела? Загорелся свет, и дверь, к моему изумлению, легко отворилась. Вперед!

— Марлена! Сиди тихо! Последний штурм начнется с минуты на минуту… Я готов… Дерьмо собачье!

Она исчезла, растворившись в темноте, обрамленной распахнутой дверью. Мое оружие было разряжено. У меня не осталось сил даже на то, чтобы заменить магазин автоматического пистолета. Я тоже вышел. Я увидел ее на площади, в свете цветных электрических гирлянд ярмарки; она прикуривала сигарету, остановившись поболтать с Лореттой, другой куколкой.

Я был сегодня на высоте. На миг мне даже показалось, что болваны дрогнули под огнем моих пушек. Встряска была что надо. Посмотрим, может, на той неделе мне опять повезет, я снова обыграю жирного борова, и я проделаю это с Лореттой, которая тоже весьма лакомый кусочек.

Пожалуй, лучше повременить, если, конечно, меня вообще пустят в следующий раз. Вот стоит Санти, как всегда распускающий хвост перед девочками… А вон там Горилла — обезьяна, которая ставит спецэффекты, — собирается заменить разбитое оконное стекло. Когда он обзывает меня косым, это звучит во сто крат оскорбительнее, чем когда это делают другие. Постараюсь, чтобы он меня не заметил, так как уверен, он не упустит случая пройтись на мой счет.

Уже было довольно поздно, но я надеялся, что Альберт еще не вернулся с ужина, и я застану бездействующую карусель: он любит наушничать и не преминет донести на меня хозяину…

Санти направился к билетной кассе с неизменным мегафоном, плохая подделка под чикагского легавого. Он приготовился поймать на удочку того коротышку в габардине и стетсоне, который, несомненно клюнет и войдет, чтобы натянуть Марлену…

Она всегда будет моей куколкой, только я неудачник и имею ее не иначе, как выиграв в карты.

Псих

— Проходите, сеньоры, торопитесь. Вас ждут тридцать бесконечных минут страсти и смертельного риска. За ничтожную плату вы почувствуете себя преступником века, за которым охотится вся полиция Чикаго, в нежных объятиях Марлены или Лоретты, настоящих киноактрис. Хотите купить билет, кабальеро?

Я провел больше десяти минут на негостеприимном перекрестке улиц Граса де Тромбон и Обиспо Чичарра, однако шестое чувство не уведомило меня о появлении кого-то из них. Я оперся, вернее, обнял — притворившись, будто сделал это по рассеянности — столб, которым была обозначена автобусная остановка. Дурнота и ощущение, что голова набита чем-то твердым и тяжелым, усиливались с каждой секундой…

Я вот-вот упаду в обморок? Более чем вероятно. Я в конце концов осознал это, и холодный пот оросил мой лоб, а по спине заструились ледяные ручейки.

Я не отважился закурить, поскольку от этого могло подскочить артериальное давление, без всякого сомнения и так уже повышенное. Я определяю повышение давления интуитивно, поскольку ни разу в жизни не позволял его себе измерять. Хотя я уважаю неумолимые законы вероятности Эрваса и Пандуро, но знаю, что как только зажигаешь сигарету, тотчас из-за угла появляется микроавтобус.

Микроавтобусы — это такие уродливые голубые механизмы, которые осуществляют большую часть пассажирских перевозок в этом городе. Иными словами речь идет о микроскопических автобусах, обладающих всеми характерными особенностями общественного транспорта и его очевидными недостатками, но в соответственном масштабе, с ужасной давкой, сутолокой и клаустрофобией, чему виной до смешного крошечные габариты машины, причем не следует забывать, что в салон набивается до трех десятков пассажиров. Их очень и очень много, и, разумеется, курить внутри не разрешается.

Зачем я рискнул выйти на улицу? Почему меня настиг мучительный приступ агорафобии, а вскоре мне предстоит пережить удушливые спазмы клаустрофобии? Зачем, наконец, я сделал это в столь нехорошее время суток, как шесть часов вечера, когда контрастное освещение придает толпе народа и деталям городского пейзажа фантастический ореол, что рождает зрительные галлюцинации?

Мой страх и невзгоды с лихвой компенсируются причиной, побудившей меня выйти из дома: ежемесячная партия в покер с закуской, оплаченной вскладчину, в доме Хандрито Анофелеса.

Несмотря на мой железный рационализм, покер занимает особое место в моем тоскливом существовании. Обычно я играю в одиночестве, вернее, с воображаемым соперником — не совсем воображаемым, я называю его Судьбой — несколько сдач каждый божий день. Выигрыш или проигрыш означает указание, следует ли мне браться за то или иное дело, насчет которого я решил посоветоваться с картами. От карт зависит решение бытовых вопросов: мочиться в раковину или в унитаз, или же, что важнее, выходить мне на улицу купить продукты или остаться дома, в безопасности, и страдать от голода; подобное случается, когда мама отправляется на экскурсию с бандой пенсионеров и не оставляет мне еды вдоволь.

Сегодня утром тройка дам против двух пар у Судьбы заставили меня принять решение позвонить Хандрито и подтвердить, что я обязательно буду участвовать в нынешней игре… как другие, не знаю.

Нашим посиделкам за картами скоро исполнится десять лет. К покеру нас приохотил никто иной как Хандрито. Психиатр посоветовал ему увлечься какой-нибудь настольной игрой в качестве терапевтического средства против его начинавшейся в то время шизофрении. И Хандрито, немного склонный к драматизму, выбрал покер.

С тех пор мы всегда играем в одном составе. Если кто-то не может, поскольку лежит в больнице или проходит курс лечения седативными препаратами, мы переносим день или неделю встречи, но никогда еще не нарушали ежемесячного ритуала. Нет, вру, нарушали, но это произошло лишь однажды, когда у Пепелу Понсе случился тяжелый рецидив, и в течение сорока дней его держали привязанным к кровати, чтобы он не выцарапал себе глаза во время буйных припадков.

Пятеро славных ребят, мы знакомы уже много лет, случайно встретившись в приемном покое скорой помощи в больнице. Нашу компанию составляют уже упомянутые Пепелу Понсе и Хандрито Анофелес, хозяин: мы всегда играем у него дома, благодаря любезности его родителей, чудесных стариков, которые больше всего на свете боятся болезни Алыдгеймера; затем — Маури Соррикета, самый серьезный из игроков: он не говорит ни слова с того дня, когда ему исполнилось сорок лет, а ему сейчас шестьдесят два, иногда он слегка тормозит игру своей невнятной мимикой. Кука Троконис, наша единственная дама: она говорит, что ей вот-вот стукнет пятьдесят по меньшей мере лет пять, красивая, обаятельная, законченная алкоголичка, подверженная эпилепсии; время от времени она кокетничает с delirium tretnens, что выражается в леденящих душу галлюцинациях. Четыре холостяка, мы тайно влюблены в нее… И, наконец, я, Фаусти Бола: невротик и мизантроп, уродливый — явная склонность к полноте скрывает мое природное изящество под сорока килограммами лишнего веса — сентиментальный атеист, да позволят мне перефразировать маркиза де Брадомина.

Естественно, мы играем на деньги. Покер без настоящих ставок все равно, что ночь без тахикардии — невозможен. Ни один из нас в жизни не заработал ни гроша, мы можем рассчитывать только на то содержание, которое нам выделяют папы и мамы, и, к счастью, по крайней мере один из родителей есть у всех. Но несмотря на свои тощие кошельки, мы четверо играем азартно, и на одной сдаче в банке порой собирается до пятнадцати песет, запредельная для нас сумма. Поэтому сегодня я намерен отомстить остальным за потерю денег, а главное — за унижение, которому меня подвергли в решающем круге прошлой игры.

Три психа, которые считаются моими друзьями, насмеялись надо мной. Бедная Кука уже вышла из игры, так что на нее я не сержусь: к тому моменту она так нагрузилась банановым ликером «Магия вуду», что лежала в прострации. В шезлонге. В гардеробной Хандрите.

Разыгрывались следующие ставки.

Мы сидели за картами уже свыше двух часов, а мы редко играем больше трех, следовательно, партия вышла на финишную прямую. Мне не везло, у меня оставалось всего-то четыре красные фасолины, двенадцать турецких горошин и единственная белая фасолина.

Не желая класть в банк наличные, что было бы дурным тоном, мы меняли деньги на фишки из бобовых разных сортов. Раньше мы пользовались также мороженным горохом, но затем отвергли его за непригодность: оттаяв, горошины становились мягкими и расплющивались в могучих ручищах Пепелу Понсе, в результате чего при окончательном расчете концы с концами не сходились. Таким образом, в настоящее время твердые красные фасолины стоят по пять дуро, турецкий горох — по одному дуро, а белые фасолины — по сотне песет.

Хандрито раздал карты для партии втемную с одним сбросом. Мой ход был первым. Я незаметно для всех подавил икоту, что немедленно вызвало брожение газов у меня внутри, довольно таки неприятное: счастливый жребий снабдил меня для начала тройкой тузов, ни много ни мало; если кому-то из оставшейся троицы повезло чуть меньше, возможно, у меня есть хороший шанс отыграться.

Хандрито остался при своих — он не выигрывал, но и не проиграл; Куку мы некоторое время назад обчистили до нитки; Пепелу Понсе, как и я, испытывал определенные трудности, его блюдо с бобовыми оскудело, поскольку ценная белая фасоль была выбрана полностью, став достоянием этой величайшей скотины, Маури Соррикеты.

Я поставил по маленькой — пару турецких горошен — для отвода глаз. Остальные уравняли банк, кроме Маури, предателя: он взглянул на две горошины и внес красную фасолину, поднимая ставку… Я надеялся на удачу в этой партии, другие уравняли вклад не пикнув, каждый намеревался играть. Я засомневался, стоит ли повышать еще, но не следовало спешить и открывать карты, лучше было потерпеть до сброса, чтобы посмотреть, насколько сильные руки у остальных.

Затем мы сделали снос: я, следуя логике, сбросил две карты, Хандрите три — всего-то жалкая пара, Пепелу тоже избавился от трех, аналогично, а Маури Соррикета сбросил всего одну! С этой стороны могла подстерегать опасность, но в равной степени и выигрыш. Наверняка у него лишь две пары. Судя по тому, как он поднимал ставку — а человек он консервативный — сомнительно, что у него намечался флэш или стрит…

Я посмотрел две новые карты. На этот раз я не икнул, но у меня зашумело в висках, словно при первых симптомах кровоизлияния в мозг — что бы там ни говорили тупые врачи в больнице, я точно знаю, со мной может случиться удар в любую минуту: я держал двух королей! Фулл-хаус — три туза и два короля! Фулл наивысшего достоинства! Комбинация практически непобиваемая.

Настало время показать зубы. Снова пришел мой черед делать ставкухолодно и непринужденно я выложил белую фасолину: двадцать дуро, сеньоры! Нате, получите! Хандрито и Пепелу пробормотали, что для них это слишком, и бросили карты. Посмотрим, как поступит немой мошенник. Он не колебался ни секунды. Увидев светлую фасолину, он поднял ставку на весь остаток моих денег, а в тот момент сумма составляла сто двадцать песет. Я, не раздумывая, передвинул в центр стола последнее, уравняв банк.

Без сомнения, он составил еще один фулл, но у меня были старшие карты, и жаль, что у меня кончились фасолины, чтобы так проучить самонадеянного Маури, как мне того хотелось.

Горделиво и в то же время спокойно я открыл фулл, на который было приятно посмотреть… Я ожидал, что закостеневшая челюсть Маури отвиснет. Но вышло иначе. Он издал несколько малоприятных уху рулад и показал свои карты: две… три… четыре семерки! Невероятно! Проклятому недоноску пришел покер! Как по заказу! Он снес одну паршивую карту, чтобы подразнить гусей!

Три недоумка с дорогой душой посмеялись надо мной. Подумать только, и кто! Эта несправедливость положила конец игре. Более того, мне пришлось пройти через унижение, разбередив кровоточащую рану, и попросить везунчика одолжить мне определенную сумму — как всегда, на одно дуро больше, чем нужно, на случай если я потеряю монетку — чтобы я мог купить билет на микроавтобус и вернуться домой.

Сегодня настал час возмездия. Я законченный невротик, но гордый невротик, очень гордый, безгранично гордый. Знаю, что непомерная гордость — плохой спутник разума и рассудительности, но ничего не могу поделать: подобно скорпиону, который не устоял перед искушением вонзить жало в лягушку-перевозчицу и утонул из-за этого, так и я не в силах перебороть себя. Не выношу, когда надо мной потешаются, как мои приятели в тот день.

Жребий брошен. В одном из внутренних карманов надетого на мне шикарного пиджака из Уэльса с прорезиненными заплатами на локтях лежало крошечное, но могучее орудие мести: три дозы чистейшей лизергиновой кислоты, ЛСД, проще говоря «дурь».

Что? Как я их достал? Это было несложно. Посыльный из бакалейной лавки, который обычно доставляет нам заказы на дом, противный вонючка, хотя и расторопный малый, приторговывает различными наркотиками. Как-то раз он снабдил меня неким релаксантом на основе барбитурата: снотворным средством против эпилепсии и/или кататонии, которое совсем неплохо подействовало на мою потрепанную нервную систему. С тех пор начались наши тайные отношения.

Он предупредил меня, что ЛСД очень сильный препарат и употреблять его следует осторожно. Еще бы, мне он стоил бешеных денег. Мне даже пришлось разбить фарфорового теленка, в котором хранились мои жалкие сбережения.

Но не должно скупиться на подготовку к столь серьезному делу. Если наркотик действительно так силен, как о нем говорят, превосходно: я и добиваюсь того, чтобы его действие оказалось разрушительным для спутанного сознания.

Мой замысел прост, подобно всякому хорошему плану, и суть его в следующем: матушка Хандрите, донья Абутарда, всегда любезно готовит нам большую пуншевую чашу фруктового газированного сока с большим количеством сахара, чтобы запивать циклопическое кокосовое печенье, которое уже целых десять лет стряпает для нас Хандрито. Улучив момент до начала партии, я незаметно высыплю убойную «дурь» в коктейль, и — але оп! — она растворится за полминуты.

Все тщательно продумано. Моя обожаемая и невинная как овечка Кука не пострадает. Она в рот не берет фруктовую микстуру, как она ее называет, а обычно запасается бутылкой коньяка, ликера или чем придется, и приносит выпивку в объемистой плетеной корзине, которую использует как сумку.

Придумав, в какую форму облечь свою месть, я столько раз мысленно смаковал ее последствия! Сама манера пить моих будущих жертв предопределяла и соответствовала тяжести наказания… Хандрито и Пепелу изредка и с большими паузами выпивают по стаканчику. Зато Маури Соррикета, главный объект моего гнева, вечно испытывает жажду, и, как правило, залпом выдувает два или три стакана подряд, а затем лакает бокал за бокалом, так что приходится указывать ему на то, что неплохо бы подумать и о других.

Меньше чем через час наркотик попадет в их желудки, кровотоком будет разнесен по всему организму и, наконец, достигнет мозга. И тогда может случиться всякое.

Следует учитывать, что они не поймут, что с ними происходит и почему… Они внезапно ощутят явственное умственное расстройство, необратимое помешательство, которое повергнет их в панику, словно стадо взбесившихся коров.

Возможно, ненавистный Маури обретет дар речи и успеет продекламировать пару строчек из Плутарха — он пылкий почитатель «Жизнеописаний» — прежде, чем бросится с балкона. Хотя Хандрито живет на невысоком втором этаже, в полете большая голова Маури перевесит так, что тело примет соответственный угол падения, чтобы череп его разбился от удара об асфальт.

Пепелу Понсе начнут преследовать зрительные галлюцинации, для начала ему покажется, что его руки превратились в злобных крыс, чтобы вырвать зубы, которые станут точно из раскаленного железа. А затем он, конечно, погрузится в иной мир, например, микромир, где его начнут пожирать ужасные гигантские пылевые клещи: на меня большое впечатление произвел фильм «Невероятное исчезновение», который я смотрел по телевизору… Думаю и надеюсь, что ему никогда не удастся выйти из этого жалкого состояния.

И, наконец, невыносимый всезнайка Хандрито Анофелес. Фруктовый сок со специальными добавками разбудит в нем инстинкты убийцы, дремлющие в его голове.

К этому моменту, дабы не рисковать напрасно, я уже покину сцену; я не маньяк, мне нет необходимости наблюдать весь процесс искупления до конца.

Держу пари, Хандрито начнет со своих родителей; я сожалею о невинных жертвах, но любая война не обходится без случайных потерь. Нисколько не сомневаюсь, что инвалидное кресло дона Плеонасмо, его старика, сыграет главную роль в отцеубийстве. Смирительная рубашка и изолятор в психиатрической лечебнице до конца дней — таково будущее сеньорите Анофелеса.

А что произойдет с прелестной Кукой Троконис? Возможно, ничего. Она будет так пьяна, что уже полностью отключится к тому мгновению, когда силы зла восстанут из ада. Меня немного тревожила мысль, что она может подвергнуться сексуальным домогательствам со стороны кого-либо из умалишенных, впавших в состояние бреда, но это, по-моему, мало вероятно. Ну, а если даже и так, что поделать. Кроме того, всегда есть вероятность незавершенного акта насилия, поскольку, за исключением вашего покорного слуги, все три урода — законченные импотенты,

Я жду с нетерпением начала спектакля… Кстати, где этот чертов микроавтобус? Я простоял тут уже четверть часа, и ни один не появился. В чем дело? На этой линии, по перекрестному маршруту Монте Карамело — Капитан Фантомас полно машин. Не понимаю.

Мне пришло в голову приемлемое объяснение: движение транспорта задерживается из-за того, что в какой-то точке маршрута кучка простофиль устроила манифестацию. Подобное происходит постоянно. И чтобы машины не использовали в качестве баррикад, так как семь-восемь одержимых способны двигать эти колымаги в свое удовольствие, линию останавливают.

Но нет — я вздохнул спокойно, то есть я хочу сказать, спокойно до определенной степени, насколько это возможно — невдалеке из-за угла показался автобус, мой.

Я по-прежнему находился на остановке в приятном одиночестве, и в чреве машины имелись свободные места. Испытывая обоснованные опасения, что автобус проедет дальше без остановки, легкой жестикуляцией я обозначил свое намерение совершить поездку, вытянув руку, как полураспятый.

Обыкновенно я никогда не сажусь в автобус, не пересчитав по меньшей мере трижды монеты, которые крепко сжимаю в потной ладони. И я бдительно стараюсь не уронить ни одной на пол, чтобы честно отдать кондуктору, в обязанности которого входит собирать плату за проезд, а также открывать и закрывать двери.

Оплатив билет, я с трудом втиснулся на ближайшее свободное место. Я сложил цифры на своем ticket — язык Кита Марло не составляет для меня тайны — получив в сумме число семь. Как правило это не так, но я не усмотрел в этом дурного предзнаменования, во всяком случае не сегодня: меня ждала миссия особой важности.

Я сделал три глубоких вдоха, глотнув разреженного воздуха (вам знакомо чувство, будто в каком-то месте воздуха вдруг не осталось совсем?), чтобы напитать кислородом мозг, и украдкой взглянул на своего соседа. Это была женщина, и какая женщина! Мне не дано было оценить ее на все сто процентов из-за неудачного ракурса, с которым я вынуждено смирился, чтобы неприлично не вертеть головой, но даже глядя искоса я мог отдать должное этой великолепной самке: зрелая, смуглокожая и полнотелая, обутая в босоножки на высоких каблуках; от моего тучного тела роскошную плоть отделяла лишь тонкая ткань смелого платья яркой расцветки. Благодаря тесноте сидений и пышным телесам, коими я обладаю, мы неизбежно прижимались друг к другу, а на поворотах и весьма тесно. Однако, осторожно, мне нельзя распускаться, и локоть, вонзившийся мне в печенку, явился по сути предупреждением.

Клянусь, я сел рядом с ней ненамеренно. Очутившись в автобусе или в каком-нибудь ином общественном месте, я не различаю ничего, кроме безликой, потенциально враждебной массы.

Я смог подробнее рассмотреть ее благодаря отражению в стекле окошка, правда, только отдельными фрагментами. В какой-то миг она слегка качнулась в мою сторону, и это движение сопровождалось величавым поворотом головы, украшенной гривой иссиня-черных волос. Она в упор меня не замечала, но немного изменила положение, и ее левое бедро, аппетитно приоткрытое, крепко прижалось к моей ноге. Какая глубокая чувственность! Медленно, но уверенно откликался послушный мужской орган на столь изысканное возбуждение: остановить эрекцию было невозможно…

И тогда это произошло. Тысяча муравьев вдруг побежала в носу… и я чихнул со страшной силой, словно взорвавшийся вулкан, предательски и неожиданно. У меня не было времени ни прикрыть лицо, ни достать наглаженный платок с вышитыми инициалами, который матушка всегда заботливо кладет мне в левый карман брюк. Я застыл неподвижно, оцепенев от ужаса, почувствовав нечто на тыльной стороне своей правой руки, покоившейся на моем внушительном колене, прижатом к женщине.

Нет, разумеется, не дама трогала меня за руку. Дело было совсем в другом: это нечто, липкое и влажное, потекло по коже. Я опустил глаза, зная наперед, что увижу. Я захотел вскочить, и порыв был сильный, но только мысленный. Огромный комок слизи, омерзительно зеленый, гнусный и густой, угнездился на означенной конечности, словно чудище из ночного кошмара.

Я не шевельнулся и не издал ни звука, глядя прямо перед собой, не осмеливаясь даже скосить глаза в ее сторону. Она явно видела мой позор. Я представил ее прекрасные черты, искаженные невольной гримасой отвращения. Мне захотелось умереть. Я не отважился вынуть платок, тем более прикрыть сопли другой рукой. Своей невозмутимостью я стремился внушить ей, что там ничего такого нет, что гадость эта является фантомом, порожденным изнурительным путешествием, или всего лишь дефектом кожи. Полагаю, не имеет смысла распространяться о том, что сексуальное возбуждение сникло, словно проколотый воздушный шар.

Внезапно она встала и голосом, в котором звучала вся скорбь мира, произнесла:

— Будьте любезны, позвольте пройти.

— Да, конечно, охотно, охотно, проходите, — забормотал я как последний дурак и вскинул руки, прижав их к туловищу, чтобы освободить ей побольше места… Точно скользкая рептилия, комок соплей накрепко прилип к лацкану пиджака наподобие фальшивого ордена или позорного знака. Все, конец. Она покинула микроавтобус, ни на мгновение не обернувшись, чтобы посмотреть на меня, хотя бы с сочувствием.

Вошел контролер. Я яростно отряхивал лацкан, но добился только того, что эта штука размазалась и потянулась вниз, как изжеванная жвачка. Липкая дрянь жила своей собственной жизнью и не собиралась легко сдаваться…

— Ваши билеты, пожалуйста.

Контролер поравнялся с моим сидением. Билет! Где же он? Поглощенный мыслями о проклятых соплях и волнительной толстушке, я совершенно забыл о билете! Обычно я на протяжении всего пути держу его двумя пальцами и победоносно показываю даже раньше, чем служащий начинает компостировать билеты. Куда я его положил?

— Ваш билет, сеньор?

В карманах его нет! Нигде нет! Я уставился в пол, сгорая, скорее, от желания спрятаться, чем в поисках билета. Какое жалкое зрелище! Я ощущал, как взгляды всех пассажиров раскаленными иглами впились в мой затылок. К тому же старая карга, сидевшая впереди, с удовольствием повернулась и не сводила с меня крошечных глазок.

— Вы держите его во рту, сеньор… Спасибо. Кстати, у вас к отвороту пиджака сопля прилипла…

Я бежал от пересудов, выскочив на две остановки раньше, чем следовало. Я двигался проворно, на бегу неуклюже раскачиваясь всем туловищем, поскольку знал, стоит мне чуть-чуть замедлить шаг, как я неизбежно упаду.

Когда я выбрался на мостовую, в моих ушах еще звучали раскаты гомерического хохота, которым бессердечный сброд приветствовал замечание наблюдательного контролера.

В полном смятении, словно бык, сбившийся с пути, я стал переходить широкую улицу, которая называлась Авенида Партеногенесис, в безопасном месте у пешеходного светофора; но пережитое потрясение помешало мне сообразить, что горит красный. По правде говоря я его просто не заметил, как и еще один микроавтобус, лихо выруливший справа как орудие истребления рода человеческого. Он захватил меня врасплох и — не понимаю, как это могло случиться — смял меня и затянул под машину, раздавив двойным задним колесом. И прикончил меня в один миг.

Какой страшный позор! Вот я лежу мертвый посреди улицы и являю собой постыдное зрелище. Моя месть не осуществилась, что пока еще допекает меня больше самой смерти; мало того, когда меня начнут осматривать, то найдут три порции ЛСД и подумают, будто я наркоман. Бедная матушка! Как она огорчится, когда ей скажут об этом…

Сопли и микроавтобус с проклятыми заглавными "Б" — «Бастардильяс — Сан-Басо» — этого оказалось достаточно, чтобы разрушить мои планы и покончить со мной. Какой пустяк… Дерьмо!

Но в конце концов, нет худа без добра, во всем можно найти крупицу утешения. В данном случае хорошо то, что я освободился от неврастении, хотя я уже почти сжился с этой болезнью и привык считать нормой, своего рода платой за тонкий ум. А главное, мне больше никогда, никогда не придется садиться в микроавтобус.

А что с соплями? Понятия не имею, но готов побиться об заклад, с ними меня и похоронят.

Паника на транскантабрийской железной дороге

Суббота: Сан-Себастьян — Бильбао

Мне всегда безумно нравилось ездить на поезде. Это, конечно, преувеличение, но я счел уместным начать с оптимистической ноты путевые заметки, в которых, не претендуя на литературное совершенство, намерен правдиво описать все происшествия и впечатления за восемь дней путешествия по верхней Кантабрии — это камешек в твой огород, Пачо Мурга, в дневниках больше всего ценится искренность.

О Транскантабрийской железной дороге мне рассказал мой друг Начо Тотела в ту ночь, когда мы случайно встретились у игровых автоматов в нашем любимом кегельбане; мы дожидались, когда пробьет двенадцать, и наступит новый день, и можно будет вернуться, чтобы сорвать куш в пятьдесят тысяч. Он объяснил, что есть один роскошный поезд, который следует маршрутом Сан-Себастьян

Воскресенье: Бильбао — Сантандер

Пресловутый поезд тащился со скоростью не более пятидесяти километров в час, якобы для того, чтобы мы могли в свое удовольствие и с комфортом наслаждаться прекрасными видами, что на деле обернулось тоской смертной.

В Ларедо сделали остановку, чтобы поплавать и понырять. В воскресный день, в августе? На берегу, полном всякого сброда? Ни за что. Я предпочел прогуляться с Мило и выпить аперитив на террасе «Чалоты» — самого приличного кафе в этом городишке, облюбованного курортниками средней руки.

Устроившись на деревянной скамеечке, ближайшей к столикам, я записал свои наблюдения в красивую тетрадь, сшитую из миллиметровой бумаги, с титульной надписью на обложке «Царствование Оддоакра»; этому предшествовала неприятная стычка с официантом, который к своему великому несчастью был живым олицетворением Роуэна Аткинсона. Я воздержался от демонстрации моего бесспорного социального и культурного превосходства над этим тупицей. Уклонившись от обмена мнениями относительно естественного права Мило находиться на террасе, я предпочел расположиться в уединенном уголке с бокалом «кампари» и пакетиком изрядно пересоленных картофельных чипсов.

Обедали в Сантонье, куда нас привезли из Ларедо, на неуютном суденышке, весьма напоминавшем баржу. Бедный Мило ужасно страдал от качки и был несносен. Закусывали в «Яслях Паулино», ресторане на рейде, мгновенно занесенном в мой черный список: зал был оборудован на открытом воздухе, где роились полчища назойливых мух размером с «Б-52», над столами стлался смрадный чад пережаренной пиши, и подавали закаменевшую паэлью с резиновыми креветками.

Наша экскурсионная группа в полном составе насчитывала тридцать человек. Нас в казарменной манере рассадили за столики на четверых. Я намеревался присоединиться к кому-нибудь из будущих партнеров по покеру, но мне вежливо сообщили, что свободные места зарезервированы для других сотрапезников, которые, как ни странно, так и не появились. Мне выпало на долю обедать с японцем, который поедал рис, словно термит, и парочкой непробиваемых торговцев из Фигероса. Невероятно! Они никогда не были в музее Дали! Ну и типы! Они еще посмели с неподражаемой наглостью сделать мне замечание за то, что я разрешаю Мило есть со своей тарелки. Чурбаны безмозглые! Если бы не покер, ожидаемый с нетерпением, я начал бы сожалеть, что ввязался в эту непотребную авантюру.

Наконец, к ночи прибыли в Сантандер. После обычного ужина (гвоздем программы являлись жареные пирожки, которые подавали к разбавленному vichyssoise) в снобистском «Чикитине», я заглянул в казино, восхитительно провинциальное, проникнутое колоритом кантабрийского города. Я играл понемногу то здесь, то там, только чтобы приятно скоротать время до полуночи. На двенадцать назначили начало первой партии в покер в поезде. В казино я явно был не в ударе и надеялся, что боги покера мне улыбнутся, и я сумею возместить то, что проиграл в Блэк-Джек, а особенно — в рулетку.

Я возвращаюсь к дневнику, уединившись в купе после игры.

Мило только что проснулся и развлекается, терзая одну из моих домашних туфель — очаровательный фокстерьер-крысобой!

Я проигрался в пух и прах. Это ночь была из тех, когда тебе совсем не везет, а если волею судьбы выпадает хоть капля везения, черт тотчас крутит колесо в обратную сторону. Правда, признаюсь, невезение преследовало меня только в картах, ибо бурное feeling, чувство, то бишь, вспыхнуло между красавицей Ковадонгой и мною. Но давайте по порядку…

Мы играли в первом вагоне-салоне, самом дальнем от того, где находился ночной караоке-бар, и где до рассвета оглушительно гремела музыка.

Я коротко представлю своих партнеров по покеру — в том порядке, в каком они сидели за карточным столом. Во-первых, дон Амансио Бокаррота, дивизионный генерал в отставке, галисиец из Ферроля, пройдоха и весельчак, который путешествовал с молчаливой супругой, миниатюрной доньей Фило.

Тактика вояки была грубой, как кавалерийская атака, зато эффективной: менее чем за три часа он выставил нас на сотню монет.

Под номером два выступал Карлос Сукарриета (представьте себе, с заглавной "К", глупец писал свое имя так, никакой ошибки), стареющий плейбой из Мундаки, захолустного бискайского местечка. Он выдавал себя за тонкого ценителя вин и гурмана без всяких на то оснований (я слышал, как он расхваливал густую тресковую похлебку из ресторана «Оскисола» в Бермео), а также был националистом и самодовольным хвастуном. Ко всему прочему он напропалую флиртовал с обворожительной Ковадонгой в присутствии смущенного Хасинто, ее мужа. Какой дурной тон! Этот бахвал показался мне отвратительным. Однако, вынужден признать, noblesse oblige, как говорят французы, играл в покер он недурственно.

И, наконец, мадам Перруш, парижанка шестидесяти лет, повидавшая жизнь, неприятная и явно страдавшая гигантизмом: она живо напоминала настоящую Маргарет Рутефорд, а точнее, мисс Марпл в увеличенном формате. Род занятий: гадальщица на картах таро и астролог — короче говоря, профессиональная обманщица. Она изъяснялась по-испански довольно свободно, но с тем тяжелым акцентом, которым французы обременяют наш благозвучный язык. Она путешествовала с компаньонкой, особой примерно одного с ней возраста, загадочной Одилией, которая разговаривала только со своей патронессой на каком-то неизвестном наречии, возможно, болгарском.

Мадам Перруш — умный и проницательный игрок: она разделала меня под орех в решающем круге, мастерски скрыв флэш, при моем стрите от короля. Ее не тронуло даже то, что я обращался к ней на классически правильном французском.

И последней — по счету, но, разумеется, не по иерархии — была очаровательная Ковадонга Перниль, выборный представитель от партии правящего большинства в Мадриде (то, что она, по слухам, была испанкой, никак не повлияло на сладострастные устремления неразборчивого Сукарриеты). Эта женщина обладала колдовской притягательностью: лет сорока, прекрасно сохранившаяся и ухоженная, яркая блондинка (может быть, она несколько злоупотребляла лаком для фиксации прически, обильно орошая им волосы средней длины), высокая, элегантная, стройная, но с пышными формами (tnon Dieu!); ее окружала аура респектабельности с неким блеском легкомыслия, что в целом делало ее неотразимой. Она ехала вместе с мужем, уже упомянутым Хасинто, незначительным человечком, больше походившим на ее секретаря, чем на законного супруга. Главной обязанностью муженька было носить на руках Панчо, тщедушного кобелька породы чихуахуа, который тщетно пытался наброситься с тыла на моего снисходительного Мило всякий раз, когда они встречались. Свиту сеньоры Перниль довершал телохранитель Ребольо, мускулистый тридцатилетний парень без особых примет, с лицом пластмассовой куклы.

— Ковадонга играла довольно плохо, что, с моей точки зрения, вполне логично: в ином случае, безупречное совершенство явилось бы нарушением всех законов природы.

Моим гедонистическим стремлениям в тот момент отвечало: выиграть ряд партий в покер и соблазнить за время путешествия восхитительную даму-парламентария. Соперничество с этим паяцем Сукарриетой, которое, впрочем, не следовало воспринимать всерьез, лишь добавляло пикантности приключению… О дальнейшем я, с позволения Божия, расскажу завтра.

Nota Bene. Забыл отметить, что для первого вечера я повязал шейный платок, точно такой же, как у капитана Хэддока в сериале «Храм солнца», когда он спасается от настигающей его снежной глыбы, убегая по изумрудно-зеленому полю. Но удачи он мне не принес. Завтра надену галстук из набивной ткани, как у Тинтина, выбирающегося из китайской вазы в «Голубом лотосе».

Понедельник: Сантандер — Кабесон де ла Саль

Трагическое происшествие нарушило приятную монотонность путешествия. Это случилось, когда мы вновь сели в поезд, направляясь в Комильяс после посещения Сантильяны-дель-Мар. Разумеется, когда мы с трудом ковыляли по мощеным улочкам исторической части города, поганец Сукарриета проявил чудеса изворотливости, чтобы идти рядом с Ковадонгой, поодаль от остальных. Но я перехватил их с помощью ловкого маневра и, пока Сукарриета протирал бельма, встрял между ними на бреющем полете.

Хасинто, потенциальный рогоносец, ни о чем не подозревал: он был поглощен заботами о своем песике Панчо, непрестанно писавшемся, и одновременно внимательно прислушивался к байкам о кампании в Сиди Ифни, которыми его потчевал наш замечательный генерал Бокаррота — судя по обрывку разговора, который мне удалось услышать, когда я обгонял их мелкой рысью, чтобы настичь Ковадонгу и Карлитоса, как она называла его с неподражаемой иронией.

Ковадонга нарочито не замечала меня, болтая о пустяках с Сукарриетой; как раз это недвусмысленно дало мне понять, что втайне она предпочитала мое общество. Но безупречное воспитание не позволяло ей решительно прогнать напыщенного фанфарона и сковывало желание уединиться со мной. С поистине дипломатическим тактом она морочила голову нам обоим — нас объединяло только положение покорных и почтительных обожателей, ничего более — пока мы не вошли в романский собор. Она предпочитала действовать осмотрительно и постаралась избавиться от моего общества еще до того, как предстала перед всеми: она исчезла (убедившись, что ее никто не видит, светская женщина до мозга костей) в глубине портала францисканской церкви с единственным человеком, кто не вызывал подозрений и находился при исполнении служебных обязанностей — телохранителем Ребольо.

Однако отвлечемся на мгновение от сердечных дел; мой авторский долг призывает теперь дать отчет о прискорбном событии, омрачившем наш путь: о нем стало известно почти сразу, едва мы остановились в Комильясе, чтобы пообедать в «Эль Капричо», ресторане, обязанном своей причудливой архитектурой экстравагантным фантазиям Гауди.

Когда все мы уже разместились в неудобном автобусе, который должен был доставить нас к ресторану, наш гид, шепелявая сеньорита Аитсибер, недосчиталась японца. Факт удивительный, поскольку япошка, скорее, совершил бы харакири, чем пропустил обед.

Причина его отсутствия сразу не получила объяснения. Никто не подозревал о трагедии, так как мы выходили из поезда со стороны, противоположной окну его купе. Взломав дверь, Фаусто, начальник нашего поезда, обнаружил, что сеньор Татсуни (Кенхи Татсуни, таково было полное имя безвременно погибшего восточного гостя), в нарушение всех правил высунулся из окна; половина его тела находилась внутри, а половина снаружи, застыв в равновесии, которое на поверку оказалось обманчивым, ибо та часть тела, которая торчала снаружи, стала короче, чем положено природой, и завершалась шеей. Иными словами, бедный Татсуни потерял голову в самом прямом смысле слова.

Фаусто сообщил нам поздно вечером в вагоне-пабе, где подавали вредные для здоровья dry martinis, что голова нашлась лишь за двадцать километров. Японцу вчистую срезало голову острым ребром мощного цементного столба треугольной формы.

Полиция сделала очевидное заключение: глупый турист высунулся слишком далеко из окна, желая что-то разглядеть, и, несмотря на маленькую скорость состава, получил смертельный удар.

Правда, имелась одна необычная деталь: в теле не осталось ни капли крови, что выглядело довольно естественно — кровь вытекла после отсечения головы; однако от самого места происшествия не обнаружилось ни малейших признаков пролитых четырех или пяти литров гемоглобина. Полиция пришла к выводу, будто кровь вылакали дикие лесные звери. От себя могу добавить, такое вполне вероятно. Но с другой стороны, сложив два и два, позволительно спросить, почему же тогда они не сожрали и голову? И еще, дабы покончить с сомнениями, нет ничего более странного, чем скрупулезный японский служащий фирмы «Тошиба», который показывает чудеса эквилибристики, высунувшись на полкорпуса из окна, словно пьяный молокосос. Подобно всякому незаурядному поклоннику авантюрных сериалов, я обладаю детективной жилкой, что только что и продемонстрировал…

Nota Bene. Эта внезапная кончина задержала нас на несколько часов, поэтому мы прибыли к месту ночевки, в городок Кабесон де ла Саль, очень поздно. Нам пришлось довольствоваться сэндвичами, приготовленными на скорую руку в поезде. Не думаю правда, что меню, ожидавшее нас в ресторане «Эль Собао» было бы намного лучше. И, конечно, мы не играли в эту ночь в покер. Кошмарная история потрясла всех. Но был ли то несчастный случай?

Вторник: Кабесон де ла Саль — Рибадеселья

Я возобновил записи в дневнике по прошествии вторника, ибо в настоящий момент уже наступила среда. Теперь больше четырех утра, и поезд наш замедлил свой бег в гнетущей тишине Астурии, нарушаемой лишь заунывным шумом дождя. Я с жадностью схватился за перо, не в силах справиться с волнением, к которому примешивается толика тревоги; мое смятенное состояние легко объяснить — я сгораю от нетерпения.

Днем не случилось почти ничего достойного упоминания: я бродил без определенной цели по Сан Висенте де ла Баркера; хотелось бы скорее забыть и блюдо из фасоли с ракушками в «Льянес» (лучше бы их употребили на засыпку хотя бы некоторых из многочисленных ям и колдобин, служивших главной достопримечательностью местечка), сдобренное непременным сидром, который действует на меня как сильное слабительное, и ужин в грязном трактире в Рибадеселье, как лучше не вспоминать и «Каса Панкреас», где мне довелось вкусить древнего леща, насквозь пропитанного дешевым уксусом.

С той минуты, когда колеса поезда простучали через границу Астури, в полном соответствии с местными обычаями, не переставая, бушевал ливень. Ненастье сыграло на руку вероломному пройдохе Сукарриете, который немедленно воспользовался обстоятельствами. Экипированный огромным зонтом, он во время всех наших пеших экскурсии закрывал им Ковадонгу, а она неестественно громким смехом маскировала скуку, навеянную пустословием этого болвана. Мне не удалось отвоевать себе местечко под красно-белым грибом.

С моей стороны явилось тактической ошибкой искать защиты от дождя под непромокаемой кепочкой и прозрачным плащом на пару с Мило, чья белая шерстка, несмотря на это укрытие, быстро потеряла свой нарядный вид под мутными потоками воды. Позднее, очутившись в безопасном купе, я подправил немного его куафюру с помощью грумингового спрея, специально предназначенного для экстренных случаев подобного рода.

Я компенсировал упомянутые огорчения, не упустив случая блеснуть своими любимыми брюками — бриджами красно-коричневого цвета.

Мы оправились от шока, в который нас повергло известие о страшной кончине японца, а мои подозрения потеряли остроту, так что после ужина мы сели за покер и играли с полуночи до четырех утра.

За картами, во время одного из напряженных раундов, я столкнулся с конфликтом интересов, но, полагаю, разрешил проблему подобающим образом: искуситель Джекил во мне безжалостно подавил игрока Хайда.

Все повысили ставки, кроме струсившего Сукарриеты (а я так надеялся попортить ему кровь, хотя бы обскакав его в игре!), который угрюмо прихлебывал «Доминио де Конте» девяносто первого года.

Самодовольный пижон пил только вино, красное вино в любое время суток, отдавая предпочтения напиткам из Риохи: подобная ограниченность в пристрастиях вполне соответствует мировоззрению махрового националиста. Дешевая подделка под истинного знатока вин! До слез умиляло, как он принимался обнюхивать жидкость, словно игуана, и закатывал глаза, сообщая, что уловил особый букет.

Но вернемся к делу. До сноса могучая великанша мадам Перруш сделала первую ставку в пять тысяч, которую мы с Бокарротой уравняли. Однако моей милой Ковадонге показалось мало, и она добавила в банк еще пять тысяч; мы тоже.

У меня на руках была сильная и многообещающая пара тузов; Перруш и генерал также начинали с пар, ибо сбросили по три карты: все стремились добрать до тройки, за исключением Ковадонги, заявившей с откровенной фальшью в голосе, что остается при своих…

Замена карт была произведена, и я получил вожделенную тройку, а с тройкой тузов я готов отправиться прямиком в ад, подергать за хвост Сатану и вернуться невредимым.

Первый ход был с руки моей сеньоры Перниль. Ее трепетная грудь, которую почти не скрывала блуза из натурального шелка со смелым декольте, вздымалась и опускалась в такт прерывистого, частого дыхания. Она поставила двадцать тысяч песет и изобразила чарующую улыбку, улыбку богини чувственности, одновременно бросая нам словесный вызов воркующим голоском хорошей девочки с улицы Серрано. Такой незамысловатой уловкой она пыталась скрыть чистейший блеф, и провела Перруш и Бокарроту, которые немедленно вышли из игры.

Мой мозг заядлого игрока, безжалостная машина, едва не одержал верх, но мне показалось, ей будет приятно, если блеф сработает; хотя мне пришла сильная карта, я с чувством поздравил ее с выигрышем, потеряв при этом, разумеется, все свои ставки. Ковадонга поблагодарила меня за любезность саркастической шуткой, скрывавшей истинное восхищение моим широким жестом: она заявила, будто я спасовал из малодушия… В любой другой женщине подобная грубоватая прямота вызывала бы неприязнь.

Дабы намекнуть слащавому Сукарриете, что именно так сводят женщин с ума, а не всякими глупыми остротами, которыми он имел обыкновение засыпать ее, я подмигнул ему с притворным добродушием.

Вскоре Ковадонга, которой сопутствовала удача, сказала, что устала и хотела бы удалиться. Генерал Бокаррота весьма огорчился, разразившись проклятиями, и напомнил, что тот, кто в выигрыше, не должен вставать из-за стола даже если услышит трубный глас, возвещающий о Судном дне. Ковадонга пояснила, что уже предусмотрела, как уладить дело, никого не обидев, и послала верного оруженосца Ребольо разбудить Хасинто, чтобы муж подменил ее.

Все одобрили замену, меня же тотчас посетила идея, показавшаяся более заманчивой, чем перспектива продолжать игру с мужем-подкаблучником.

По прошествии нескольких минут, в течение которых завядший Сукарриета дерзнул выставить меня на тысячу дуро с тройкой паршивых шестерок против моих двух пар королей и дам, появился Хасинто, ничтожество в пижаме цвета фуксии и надетом поверх нее халате тонкой бежевой шерсти. Очаровательная Ковадонга строго велела ему встряхнуться и не подводить ее, поскольку она вверяет ему солидный капиталец, доставшийся ей в трудной борьбе.

Ребольо первым двинулся в спальный вагон (Бог мой! благоприятное стечение обстоятельств!), она за ним, попрощавшись со всеми, кроме меня: voila! Вот тот тайный знак, чтобы я пришел к ней!

Я рассеянно сыграл несколько раундов, ибо мысли мои были заняты сладостными видениями ожидающей меня Ковадонги, ее пышного тела, распростертого на мягком ложе. Оставшись без гроша, я решил, что это убедительный предлог выйти из игры, не вызывая подозрений: никто и не возражал.

И я покинул их, уже вновь охваченных азартом, ополчившихся друг на друга. Без всякого риска можно было предположить, что игра продлится до утра, так что времени на свидание с моей обольстительницей более чем достаточно…

Мое место за столом заняла мрачная Одиль, неразлучная со своей патронессой и превозмогавшая скуку с подлинно балканским терпением: на длинных серебряных спицах она вязала, подобно Пенелопе, бесконечный шерстяной свитер. Играть в покер с прислугой! Я все равно ушел бы, даже если бы меня не влек зов плоти.

Однако, когда я крадучись приблизился к купе моей возлюбленной, дверь распахнулась, и оттуда показался Ребольо с пиджаком в руках и полурасстегнутой рубахе: вопиющее пренебрежение приличиями, и это на службе у члена парламента! У меня хватило времени скрыться за углом узкого коридора: оттуда я отлично видел, как Ковадонга протянула через дверь длинную прекрасную руку, властно схватила своего телохранителя за волосатое запястье и потребовала, чтобы он вернулся назад, безапелляционно заявив, что она с ним еще не закончила. Ребольо сник и повиновался. И они находятся наедине в купе уже больше часа! Сукин сын Ребольо, не понимаю, какую ужасную провинность он мог совершить, что депутату Ковадонге пришлось тратить столько времени на головомойку! Так и получилось, что я коротаю минуты ожидания у себя, описывая означенные события, оставив дверь полуоткрытой и не теряя из вида купе Ковадонги. Надеюсь, проштрафившийся охранник скоро уйдет, и у меня еще останется время быстренько перепихнуться с такой аппетитной женщиной. Если только раньше я не засн…

Среда: Рибадеселья — Хихон

Я заснул (черт!) с открытой дверью, на полу, поэтому вслед за утренним пробуждением меня ждал неприятный сюрприз: Мило удрал. Дабы повысить свой жизненный тонус, я немедленно разыскал его: он был пойман во втором салон-вагоне семейством Ботильо, дородными увальнями из Леона, впрочем, людьми добродушными и приветливыми, которые угостили его — без чего мой капризный песик ни за что не дался бы им в руки — шпигом, поделившись частью своего тяжелого, жирного завтрака. Безыскусные крестьяне!

Дождь прекратился, светило солнце. Я пишу, закурив после завтрака свою первую сегодня сигарету — ментоловый «Данхилл», с мундштуком, разумеется. Со своего места я продолжаю наблюдать за Ковадонгой; за мой столик никто сегодня не осмелился подсесть, будто почувствовав, что я совершенно не расположен к общению, пока не выпью вторую чашку кофе. Когда наши глаза случайно встретились, она весьма невежливо отвернулась. Она сердита на меня, вообразив, что я пренебрег вчера ее приглашением. Вот женщины! Словно не она столько времени потратила на разнос Ребольо.

Мне пришло в голову воспользоваться тем, что Панчо, ее чихуахуа, явился, чтобы позадирать все еще пристыженного Мило, и тайком передать в ошейнике смешного мопсика записку с объяснением и предложением назначить новое свидание; но я побоялся, что муж может обнаружить послание, и отказался от этой мысли.

Лучше изменить тактику и не замечать ее с надменной холодностью; притворюсь, что подвергаю ее остракизму, чтобы потом она смиренно ела с моей ладони…

Случилась еще одна неприятность! Все мы надеемся, что исход ее не будет столь трагичным, как с господином Татсуни. Сегодня утром одна из наших попутчиц пропала во время экскурсии по девственному национальному парку Пикос де Еуропа.

Речь идет о Полли Флок, молоденькой англичанке лет двадцати, которая путешествовала транс-кантабрийским рейсом вместе с подружкой-ровесницей; подруга, Магнолия Бернер, объяснила, что Полли отстала, чтобы собрать букет своих любимых полевых цветов… И больше ее никто не видел! Очень странное исчезновение, встревожило оно и жандарма, прочесывавшего местность.

Пару раз я замечал Полли. Крепенькая девчушка с овечьим лицом — тип очень распространенный среди англичанок, но сочная и привлекательная. Дай Бог, чтобы она не попала в лапы какого-нибудь сатира, развратного извращенца или и того хуже…

Нас заставили вернуться к автобусу, чтобы продолжить маршрут к озеру Энол и к храму. Мы полагаем, что до обеда в Кангас де Онис загадочный случай с девушкой прояснится. Нас грозятся накормить в ресторане под названием «Лос Алькитранес», что было бы сущим кошмаром.

Мы прибыли в Хихон. Я бежал с порога портового притона, куда нас насильно привезли, и за свой счет пообедал в «Бустос Домек», лучшем аргентинском ресторане на полуострове, где меня обслуживали два старичка, при любых обстоятельствах сама любезность и учтивость. Я вновь отведал дивное блюдо, приготовленное на раскаленных углях, которое называется «бифштекс Пароли»…

Вернувшись в поезд, я узнал от Фаусто, что англичаночку так и не нашли. Просто невероятно. Как она могла забрести в такую даль за столь короткое время? Нас водили по очень короткому маршруту, охватывавшему ограниченную площадь… Возможно, она лежит без сознания в какой-нибудь скрытой расселине? Или, может, ее разорвал на клочки медведь, один из редких обитателей той территории?

Ночью я вновь проиграл в покер, и на сей раз совершенно не понимаю, как такое могло случиться. Но по крайней мере я испытал почти оргастическое удовольствие, увидев, как глупца Сукарриету взгрели по первое число так, что его будет трясти не меньше недели. Это сделал Бокаррота; отныне я намерен называть его «мой генерал». В одном раунде они остались вдвоем и взаимно повышали ставки до тех пор, пока не исчерпался запас фишек у одного из них (а именно у Бакарроты, располагавшего к тому времени меньшей суммой) и почти не осталось денег у второго.

Тот, кто с особой горячностью пополнял банк, являлся ко всему прочему еще и нескромным бахвалом; сдержанный генерал выказывал терпение и тоже повышал ставку, но лишь чуть-чуть, оставляя инициативу в руках противника с завидущими глазами, как сказал бы Хэддок. Оба сбросили по две карты. Когда, наконец, ставки уравняли, в банке собралось фишек на четыреста тридцать две тысячи монет — не больше, не меньше. Тогда Сукарриета предъявил с неприличным торжеством фулл — три короля, два туза. Бокаррота с коварной медлительностью выложил покер на восьмерках…

У шута горохового отвисла челюсть, и от оскорбительного самодовольства, коим он лучился весь день, не осталось и следа. Он покинул игру и уполз в свою берлогу, содрогаясь от злобы. У него не хватило мужества даже украдкой взглянуть на Ковадонгу, которая, кстати говоря, я уверен, очень переживала мое охлаждение; но напрасно: хотя мне и стоило титанических усилий не броситься в ее объятия, мне следует проявить не меньшую твердость, чем Мориарти…

Nota Bene. Мило ужин не пошел впрок; я не удивлен, и кроме себя мне винить некого, нельзя было разрешать ему есть оладьи в таком количестве. Невозможно описать, как он изгадил всю плюшевую отделку купе… Поскольку в качестве возмещения ущерба меня чуть не растерзали, я буду вспоминать это путешествие с такой же нежностью, как и визит в Дахау.

Четверг: Хихон-Луарка

Мы застряли на станции Овьедо, куда поезд прибыл до полудня, опережая расписание. Техническое объяснение просто: локомотив ехал со скоростью, существенно выше обычной. Логическое объяснение ужасно: в поезде произошло убийство!

Мой генерал Амансио Бокаррота был обнаружен рано утром в душевой одной из ванных комнат с вилкой из столового прибора в горле, длинные зубцы пронзили яремную вену. Его нашла жена, бедная сеньора Фило, удивленная его долгим отсутствием. К тому моменту вся кровь уже вытекла из тела. Во всяком случае вода, продолжавшая литься из душа, избавила несчастную вдову от жестокого зрелища — целого озера свежей крови.

Убийство произошло во время движения состава, но это не является бесспорным доказательством того, что оно совершено кем-то из пассажиров. Точно так же рассудил комиссар, возглавлявший бригаду секретной полиции, который сел в поезд на полустанке. Убийца мог проникнуть внутрь поздно вечером в Хихоне, прятаться до совершения злодеяния, а затем спрыгнуть по дороге: вспомним еще раз, что нормальная скорость локомотива равнялась черепашьему шагу.

Но каков мотив убийства? Версия ограбления явно не выдерживала критики: генерал был совершенно наг. Я, побуждаемый отнюдь не враждебны-ми чувствами, словно какой-нибудь скудоумный бездельник, но повинуясь долгу честного гражданина и детектива-любителя, поведал комиссару дону Хинесу Пеньоте, производившему впечатление опытного профессионала, о том, как накануне дон Амансио выиграл в покер у Сукарриеты, личности темной и подозрительной.

Узнав, кто подсказал возможный мотив, индепендентист вышел из себя и пожелал свернуть мне шею. «Как беззащитному покойнику?» — ехидно кричал я ему, пока не зевавший инспектор стаскивал его с меня.

Поезд стоял в Овьедо, но всем нам, пассажирам и обслуживающему персоналу, не разрешалось покидать салон-вагоны, пока судебный следователь не осмотрит тело, а нас не допросит полиция.

Генерал расстался с жизнью где-то между восемью тридцатью, когда он отправился в душ, и девятью часами утра, когда его нашла донья Фило.

В это время я уже завтракал на глазах у многих, равно как и мадам Перруш, Одаль и Хасинто: у нас было железное алиби.

Ковадонга в тот момент все еще находилась в постели, в целомудренном одиночестве, но она сослалась на парламентский иммунитет, чтобы избавиться от назойливых расспросов.

Ребольо, ее телохранителю, пришлось в свое оправдание сделать компрометирующее признание: в указанный час он занимался любовью с Магнолией Бернер в ее купе. То же самое заявила и сама девушка, искавшая в сомнительных ласках гориллы утешение в своей беде. Как никак, а она была подругой англичаночки, пропавшей в парке Пикос де Еуропа.

Пикантное алиби Ребольо повергло Ковадонгу в ярость. Что меня ничуть не удивляет, ибо невозможно стерпеть явное отсутствие служебного рвения со стороны наемного охранника, который предавался низменной страсти в тот час, когда по вагонам бродил убийца.

По мобильной связи Ковадонга тотчас позвонила в штаб-квартиру партии в Мадриде и потребовала замены сопровождения. После этого она вышвырнула вон Ребольо, который распрощался с циничной усмешкой, бросив загадочную фразу: '"Легко отделался!"…

После утомительного дознания, без намека на алиби остались лишь мрачный Сукарриета (по его словам, он делал зарядку в купе, но никто не мог этого подтвердить) и гвинеец Базилио Монгоно, поваренок с кухни, утверждавший, что просто отлынивал от своих обязанностей, покуривая косячок марихуаны (кристально честный юноша), спрятавшись в кладовке.

Я сполна насладился зрелищем, как потеет Карлитос, пока полицейские обыскивали его купе и купе подозрительного чернокожего (страна расистов!). Меня бы нисколько не удивило, если бы националист оказался убийцей. Можно сказать, пользуясь военной терминологией, генерал нанес ему сокрушительный удар, учитывая, какую кучу денег он выиграл; кроме того, не следует упускать из вида, что у многих из этих сепаратистов есть некая червоточина внутри.

Мое изумление невозможно описать, когда задержали мойщика посуды Монгоно и увезли, надев наручники. У него под койкой нашли наручные часы Бокарроты со следами крови: самые обычные часы «Омега» из нержавеющей стали.

Покидая поезд под возбужденные выкрики с требованием поставить черномазого к стенке, задержанный во все горло вопил о своей невиновности… И, не стану скрывать, я верю ему…

Кстати о моем откровении, будто последняя партия в покер является наиболее подходящим мотивом: оно привело лишь к тому, что близорукий комиссар Пеньота заинтересовался легальностью игорного мероприятия и собирался доложить о нас налоговой полиции и железнодорожному начальству, что поставило меня в двусмысленное положение и стало причиной несомненной и несправедливой враждебности ко мне.

Наконец, тело генерала увезли, скорбящая вдова его сопровождала. Увидев гроб, я втайне отсалютовал ему карандашом (украшенным на конце ластиком в форме головы клоуна), которым делаю записи, и поклялся докопаться до истины. Я разоблачу перед всем миром подлинное лицо кровожадного Сукарриеты: я ни капельки не усомнился в том, что убийца — он. Начиная с этого мгновения я стану пристально следить за каждым, даже самым невинным его движением.

Rendez-vous с чувственной Ковадонгой оставалось вторым пунктом моего скромного плана, и я надеялся привести его к благополучному завершению, если только мне не помешают обязанности детектива.

Фаусто обсудил с властями и своим начальством проблему, следует ли продолжать тур. Послезавтра, в субботу, планировалось прибытие в Сантьяго. Едва ли не половина пассажиров уже решили для себя этот вопрос, не желая задерживаться в проклятом поезде. Они потребовали у компании, чтобы их доставили в город святого покровителя Испании на автобусе.

Остальные, среди них Сукарриета и Ковадонга, предпочли остаться, так что выбор мой очевиден.

В конце концов было решено, что выжившие — лично меня покоробило, как бесчеловечно прозвучало это слово — могут завершить маршрут.

Поезд снова отправился в путь во второй половине дня, после обеда, который многие из нас проигнорировали. Ковадонга с мужем, напротив, охотно пошли на свидание с сомнительной пищей в ресторан «Эль Эрисо Алегре» в сопровождении Сабуго, нового телохранителя: неотесанный овьедец, настоящий урод.

Вечером, в дороге, Сукарриета не покидал одного из салон-вагонов. Он увлекся чтением литературной версии биографии предтечи нацизма Сабино Араны (и как только не надоедает одна и та же тема!); я же устроился напротив, через два стола, оттачивая карандаш перочинным ножиком, рукоятку которого украшала эмаль с изображением сурового Растапопоулоса в «Рейсе 714 на Сидней». Мы смотрели друг на друга в упор, исполненные взаимной ненависти, и оба прекрасно это осознавали.

Чтобы нагнать упущенное время, станцию Кудильеро мы промчались без остановки. Поздним вечером мы прибыли в Луарку, малоинтересный городишко: его единственной достопримечательностью, заслуживавшей внимания, было романтическое кладбище, расположенное на скалистом обрыве.

За ужином, где присутствовали все сорок оставшихся пассажиров (омар средних размеров, которого мне попытались всучить, выглядел так, словно его готовили в напалме), нас настигло еще одно дурное известие, явившееся для меня последним звеном в цепи доказательств виновности мерзавца Сукарриеты.

С легкомысленной Магнолией Бернер случился истерический припадок, когда ей сообщили новость: ее подругу Полли Флок нашли, девушка разбилась, сорвавшись с высокого склона Наранхо де Бульнес, очень далеко от места своего исчезновения. Как она умудрилась подняться на эту опасную гору? Рассудили, что такое возможно лишь в когтях гигантского беркута. Если только есть на свете орлы, способные унести упитанное тело весом в шестьдесят восемь килограмм. Птица сбросила бедняжку с пятидесятиметровой высоты, а затем растерзала ей горло чудовищным клювом… И вновь в теле не осталось ни капли крови…

Фаусто совершенно пал духом. Транскантабрийская линия существовала пятнадцать лет. За это время, естественно, случались периодически всякие мелкие неприятности, но никогда и ничего подобного тому, что творилось теперь: два несчастных случая со смертельным исходом и одно убийство.

Правда, я не стал бы спешить с выводами. С моей точки зрения, во всех трех случаях это были убийства, а вовсе не трагические происшествия; насилие над Татсуни и Полли, замаскированное под случайную смерть, и было делом рук маньяка Сукарриеты… Я не представляю, с помощью какого хитрого трюка он сбросил со скалы несчастную англичанку, но я узнаю это…

Nota Bene. Понятно, милой игре в покер по ночам настал конец. Все мы поспешили разойтись по своим купе. Но с другой стороны, нет худа без добра — концерт караоке в пабе на колесах также не состоялся.

Я вернулся к первой странице своего дневника, чтобы озаглавить записки в духе жанра, и вывел красными чернилами: «Паника на Транскантабрийской железной дороге».

Пятница: Луарка — Виверо

Все завершилось благополучно. Правда, у меня и теперь дрожат руки, пока я собираюсь с мыслями, чтобы описать развязку, и я не уверен, сумею ли четко передать ход событий. «Панику на Транскабрийской железной дороге» уже нельзя считать пробой пера автора, ее издание следует рассматривать как долг гражданина перед обществом.

Этой ночью мне грозила смертельная опасность, и ужаснее страха я в своей жизни не испытывал.

Я обратился к дневнику, когда опасность уже почти миновала. Но даже нервное напряжение последних часов бессильно утихомирить ураган чувств, обуревающих меня: разгадка потрясла меня до глубины души.

Само собой, я пропущу все банальные перипетии этого дня; хочу только предупредить путешественников, чтобы они остереглись попадаться в засаленные сети ресторана «Пулпон де Рибадео».

На ночь поезд остановился в Виверо. Я отказался от ужина и остался в вагоне-пабе, от души прикладываясь к бутылке солодового виски 'Тленморанджи" пятнадцатилетней выдержки и, похоже, не поддельного.

Почему я там остался? Да потому, что Сукарриета тоже пропустил ужин и не спеша попивал «Контино» урожая восемьдесят шестого, сидя в другом конце бара.

В какой-то момент он окликнул меня со своего табурета и спросил, не кажется ли мне, что за ним следят? Я остроумно выкрутился, ответив, что если кому-то кажется, будто за ним следят, значит ему есть, что скрывать.

Больше мы не обменялись ни словом. Пару часов спустя вернулись из ресторана остальные пассажиры. Ковадонга прошла мимо, заметив негромко, что редкий случай — застать меня в одиночестве Естественно, это был явный намек, чтобы я предложил ей составить мне компанию. Вероятно, появился повод отказаться от роли непреклонного героя и довести соблазнение до конца, использовав последнюю ночь нашего путешествия. К несчастью, у меня заплетался язык, и я не мог найти нужных слов, чтобы объясниться.

Сукарриета, любитель легкой наживы, воспользовался моей минутной слабостью. Он пригласил ее присоединиться к нему и заказал официанту «Лари-ос», разливной джин из бочонка — ту самую бурду, которой частенько угощалась Ковадонга.

В следующее мгновение вагон-паб наполнился посетителями и превратился в несносную дискотеку с убогими психоделическими огнями. Стремясь отвлечься от всех трагических происшествий недели, пассажиры пожелали провести эту последнюю ночь в шумном веселье-люди недалекие, обладающие дурным вкусом, с неизменным постоянством понимают веселье, как гулянку на всю катушку ночь напролет.

Все пустились в пляс, нелепо кривляясь под надрывающие уши ритмы, сотрясавшие вагон. Я повернулся спиной к постыдному зрелищу, оставшись на прежнем месте и с усердием приканчивая «Гленморанджи».

Танцевала даже Ковадонга (слава Богу, она здорово это делала!) в паре с убийцей. Он неумело извивался около нее. Госпожа Перниль изрядно захмелела. Я заметил сразу, еще когда она только вернулась с ужина, что дама хорошенько нагрузилась; теперь же повторные щедрые возлияния ее доконали.

Я расслышал, как она велела Хасинто отправляться вместе с собакой спать, а некоторое время спустя сообщила новому охраннику, непригожему Сабуго, что он также может отдыхать.

И тогда я понял с пронзительной горечью… Презренный Сукарриета танцевал в тот момент медленный танец с депутатом, тесно к ней прижимаясь и бесстыдно лапая. Ковадонга станет следующей жертвой мясника! Вне всякого сомнения, сей Джек Потрошитель мундакианского разлива надеялся осуществить свои замыслы сегодня ночью!

Фактически, события развивались у меня на глазах с головокружительной быстротой. Они вернулись к бару и допили свои рюмки. Сукарриета прошептал что-то на ухо жертве, она согласно улыбнулась, и в следующее мгновение они выскользнули из паба: она, потом и он через минуту-другую; проходя мимо, он посмотрел на меня с вызовом.

Я должен был действовать быстро! Надо чем-то вооружиться и предотвратить новое зверское убийство. За неимением лучшего, я схватил бутылку, в которой виски оставалось чуть на донышке, и кое-как выбрался из этого вертепа — от ярких вспышек светомузыки у меня голова пошла кругом.

Возможно, я просто хватил лишнего. Пока я брел по коридору к купе Сукарриеты, выписывая кренделя, то прикончил содержимое посудины, чтобы было удобнее использовать ее в качестве дубинки. В процессе я немного отвлекся и врезался в огнетушитель, торчавший на стене…

Сознание вернулось ко мне. Шишка на лбу на ощупь показалась мне размером с орлиное яйцо.

Сколько времени я лежал в беспамятстве? Я взглянул на циферблат швейцарского «Универсала». Прошло всего десять минут. Я надеялся, что еще не слишком поздно…

Бутылка при падении разбилась. Но это не имело значения. Времени совсем не оставалось. Даже на то, чтобы заручиться поддержкой вооруженного Сабуго. Я добрался до купе Сукарриеты и яростно забарабанил в дверь с громким криком, что он — паршивый убийца.

Из купе раздался его голос, невообразимо спокойный: он приглашал меня войти; вопреки всякой логике засов не был задвинут.

Я крадучись вошел в логово зверя. Редкая растительность у меня на теле встала дыбом. Сукарриета сидел на кровати: расстегнутый воротник открывал шею с выступающим кадыком, который нервно поднимался и опускался. В объятиях он держал полураздетую и бесчувственную Ковадонгу. Какое изумительное черное белье! Оно до сих пор стоит у меня перед глазами.

Но сколь ужасен был взгляд убийцы: горящие кроваво-красные глаза с мерцающими желтоватыми искрами вместо свинцово-серых глаз замаскированного Сукарриеты — глаза вампира!

Сукарриета оказался вампиром! Хищником, питавшимся человеческой кровью! И это объясняло, почему тела всех трех жертв были обескровлены. Невероятно! Вампиры существуют! В легендах таилась истина!

Дьявольский взгляд сломил мою волю. Упырь заставил меня сесть на пол, почти у самых его ног. Он зашелся демоническим хохотом, широко разинув пасть и обнажив длинные клыки, жаждущие вонзиться в тугую плоть жертвы; вернее, жертв, ибо он объявил мне, что после Ковадонги примется за меня (полный набор: националист, вампир и бисексуал). Он добавил, будто не сомневался, что я попадусь в ловушку и непременно суну нос в его нору. Той ночью он намеревался убить одним выстрелом двух зайцев и пополнить нами, одной за другим, легион носферату: бессмертных…

Пробудили ли в нем неодолимую вечную жажду генерал Бокаррота и сладкая Полли Флок, на которую Сукарриета, по его собственному признанию, напал с воздуха, превратившись в чудовищного летающего монстра? Вот и объяснение необъяснимого. А говорили, что это сделал орел!

На японца, как на обезглавленного, проклятие не распространялось. Вампир, казалось, не спешил утолить свою жажду крови; понимая, что полностью владеет ситуацией, он пространно рассказал мне о том, как сам стал жертвой проклятия. Вампирическая сущность Сукарриеты не вылечила его от словоблудия, поэтому, из уважения к читателю, передаю суть повествования.

Карлос Мария Сукарриета Реторта родился на самом деле в Бильбао в 1870, матерью его была уроженка Теруэля. В 1899, столетие назад, когда в его вены влили эту ненасытную жажду, он ни в коей мере не был националистом, напротив, являлся убежденным либералом, работавшим агентом безопасности в отделении партии Ллойда в Бильбао. Однажды ночью на пасхальной неделе, после ужина с товарищами по работе на улице Сомера, он сблизился с роковой женщиной, признавшейся ему, что некогда принадлежала к ярым баскофилам и была отчаявшейся экс-возлюбленной отца баскского национализма, самого Сабино Араны. Отвергнутая угрюмым фанатиком, она влачила жалкую жизнь.

Сукарриета занимался с ней любовью, на что ушла целая ночь. Давнишняя подружка Араны, которую звали Бригитта Итурраре, оказалась вампиршей и с наслаждением впилась зубами в глотку бедного агента безопасности, как, в свою очередь, всего несколько месяцев назад, прокусил ее собственное горло один из клиентов — капитан Сустача, вампир из Наварры, карлист, служивший флигель-адъютантом генерала Сумалакарреги в 1835 при первой осаде Бильбао.

Если бы мне не грозила серьезная опасность со стороны вампира Сукарриеты, возможно, я бы пожалел его: быть обреченным на вечное проклятие и национализм всего-навсего из-за укуса.

Однако кое-какие детали не вписывались в картинку. Если справедлива большая часть расхожих представлений об особенностях и ограничениях вампирического существования (он успел сообщить мне, что поверье, будто они не отражаются в зеркалах — чепуха), как он мог спокойно разгуливать под убийственными лучами солнца? Сукарриета просветил меня, что раньше такое действительно было невозможно, приходилось довольствоваться ночным моционом. Но заметные достижения в косметической индустрии в последние двадцать лет позволили ему, начиная с восьмидесятых годов, бесчинствовать среди дня, обильно намазавшись солнцезащитным кремом номер шестьдесят девять. Также он объяснил, почему всегда, даже в помещении, носит зеленые солнцезащитные очки.

Тогда, приняв во внимание vademecum о вампирах, собранный в классическом романе Брема Стокера и фильмах Хаммера, я сделал вывод, что крест должен отпугнуть его…

Уцепившись за призрачную надежду — а это все, на что я был способен, приняв внутрь три четверти литра огненной воды и под гипнотизирующим взглядом Сукарриеты — я вытащил из-за пазухи золотой крест, висевший на цепочке, который мне подарила бабуля Виситасьон на первое причастие, и сунул его под нос вампиру… Непостижимо, Сукарриета захохотал: он сказал, что на него может подействовать только вид lauburu .

Дидактический порыв вампира угасал. Ковадонга начала выходить из глубокого обморока, вызванного потрясением, и тихонько всхлипнула. Я не мог шевельнуться, некая высшая сила сковала мою волю, словно пригвоздив мой зад к плюшевому ковру, руки бессильно повисли. Безоружный и беззащитный, я смотрел, как Сукарриета готовится вонзить длиннющие клыки в красивую шею Ковадонги Перниль, одновременно лаская ее грудь.

Вдруг, в самый драматический момент, дверь купе с грохотом распахнулась, словно взорванная нитроглицерином. Мадам Перруш навалилась на нее и мгновение спустя очутилась внутри. Вампир пикнуть не успел: гигантша дважды воткнула ему в грудь заостренный дубовый кол, в то время как верная Одиль осыпала нечестивую плоть градом жестоких ударов крикетного молотка… Вампир дико взвыл, в вопле его смешались мучительная боль и стон избавления души, целых сто лет втайне тосковавшей по безмятежному покою… Я опять провалился в беспамятство.

Наконец, в окне моего купе забрезжил новый день, пришедший на смену ночи, которая, казалось, обернется полным триумфом сил зла.

Я узнал еще кое-что, пока нас с Ковадонгой приводила в чувство та же мадам Перруш, вливая нам в рот коньяк по капле: на самом деле они с Одиль являлись членами отряда особого назначения Интерпола, занимавшегося поимкой вампиров. Довольно долго они тайно выслеживали Сукарриету, ныне освобожденного навсегда. Они не без оснований подозревали, будто он и есть тот хищник, кто опустошал страну басков. Но скользкий кровопийца несколько раз оставлял их с носом, пока не настала ночь расплаты.

Женщин только что забрал полицейский вертолет, они должны были срочно заняться телами Полли Флок и генерала Бокарроты. На прощание я вручил им свою скромную визитную карточку и объявил, что их покорный слуга, Франсиско Хавьер Мурга Бустаманте, кабальеро из Бильбао, их вечный должник, ибо обязан им жизнью. Не знаю только, расслышали ли они мою речь за шумом вертолетного винта… В переносном холодильничке решительная Одиль увозила голову нашего вампира.

Когда машина начала взлетать, мадам Перруш швырнула мне в лицо мою визитку, выразительно давая мне понять, что Ее Великодушие прощает мне долг благодарности. Какая грандиозная женщина!

Суббота: Виверо — Санттьяго-де-Компостела

Фантастическое путешествие подошло к концу. К полудню мы прибыли в Санттьяго-де-Компостела.

Я отказался от последнего обеда, заказанного в тошнотворном ресторане «Эль Пилоро»: с прошлого своего посещения я не в силах забыть их ужасный раковый суп, а ведь я тогда еще не вырос из детских штанишек. Затем я надлежащим образом распрощался со своими товарищами по одиссее.

Мне удалось ненадолго увидеться с Ковадонгой наедине и сказать ей, как я сожалею о том, что наши отношения во время поездки, полной приключений, сложились не так, как бы нам обоим хотелось, но все в наших руках, и впереди у нас целая жизнь… Она повернулась ко мне спиной, полагаю, чтобы скрыть навернувшиеся слезы, и продиктовала номер телефона. Мы увидимся в Мадриде без надоедливых вампиров! Скорей бы!

Я взял билет на прямой авиарейс, прилетавший в Бильбао в семь вечера. Завтра свадьба Хулио Куррутаки, и я не намерен пропустить ни церемонию в базилике Святой Бегонии, ни торжественный обед в гольф-клубе. У меня осталось достаточно времени, чтобы отправиться в собор за благословением. Я изрядно намучился по дороге в Сантьяго — чего только не довелось мне пережить. Ну и что? Да здравствует славный щеголь из Бильбао!

Nota Bene. Я глубоко возмущен: меня чуть ли не пинками прогнали от дверей храма. Презренные святоши отказались благословить Мило!

PS. (написано две недели спустя). Я звоню по телефону, оставленному Ковадонгой, и мне все время отвечает паскудная мясная лавка Санчеса в районе Алуче. Неужели я неверно запомнил номер?

Викторина

Продолжаем наш конкурс. Разыгрываем второй тур… Ответив на этот вопрос, вы получаете четыреста пятьдесят песет: назовите реки мира, которые впадают в Атлантику или Средиземное море. Повторяю вопрос: основные реки, не притоки, впадающие в Атлантический океан или Средиземное море, как, например, Эбро! Время пошло! (тикают часы) Миньо… Дуэро… Гвадиана… Гвадалкивир… хм… Сена… Темза…"

После этого тура вопросов выберут почтовые карточки с именами участников конкурса для программы, которая пойдет на будущей неделе. Всегда одно и то же.

«Осталось еще тридцать секунд… Так… вот… Амазонка! Тахо! (Звучит серена, колокольный перезвон…) Два Тахо, моя дорогая сеньора, это слишком много… (Взрывы смеха) Разумеется, совершенно точно, река Тахо повторялась дважды… Виктория, пожалуйста, скажи нам результат. С удовольствием, Кико… Десять правильных ответов, по четыреста пятьдесят песет за каждый, что составит в итоге… Четыре тысячи пятьсот песет!!! (Фанфары.) Какая прелесть эта наша Виктория!»

Кико Ледгард здорово держался, с непринужденной легкостью ветерана… Посмотрим, повезет ли мне сегодня вечером. Покерная партия показала, что вполне вероятно: мой невидимый партнер, Противник, собрал лишь жалкую пару четверок, тогда как я выложил на стол пламенеющие фигуры.

Я перенял привычку спрашивать у карт, как мне поступать — действовать или пустить все на самотек — играя в покер в одиночку, от моего старшего брата Фаустино. Бедный псих живет с мамой и в ус не дует, как вечный недоросль. Сначала речь шла просто о развлечении, но постепенно указания карт превратились для меня в нерушимый закон, оказывая влияние на мои решения и на жизнь вообще.

На этой неделе я отправил на Испанское телевидение сто две почтовые открытки, вдвое больше, чем прежде. Рано или поздно ручка красавицы Марии Касаль вынет одну из моих. Мне нравится эта девочка, которая появляется на экране с эпохи самых первых викторин вроде «Раз, два, три — а ну-ка повтори». В ту пору, году в семьдесят третьем, должно быть, и состоялось мое посвящение в профессиональные игроки в лотерею.

«…А сейчас объявляем участников розыгрыша на следующей неделе… Какие прелестные шортики на тебе сегодня, Мария Касаль! Большое спасибо, Кико… Эту открытку прислали к нам из города Пуэбла де Касалья…»

Всего только три открытки, не густо. Я шесть месяцев слежу за этой еженедельной программой и девять потратил на предыдущую, пытаясь стать ее участником. Это единственный конкурс и, возможно, самый крупный из всех, имевших место на телевидении, где я еще не появлялся, и это обстоятельство уже начинает действовать мне на нервы, что весьма неприятно.

«…Вторая открытка пришла из нашего города, из Мадрида. Ее написала сеньора — или сеньорита? — Констанса Сукубо Сукубо…»

Я вспоминаю первый раз так ясно, словно это было сегодня. Расцвет радиоконкурсов прошел, их вытеснило телевидение. Суть соревнования, первого в своем жанре, состояла в том, что полагалось предложить любую тему по выбору, а затем выдержать град вопросов, раз от раза усложнявшихся, неделя за неделей, пока не наберется определенное количество неверных ответов, после которого участник выходил из игры.

Я добросовестно подготовил тему, выбранную не потому, что она показалась мне особенно близка, но за ее исключительный лаконизм: путешествие по Франции в 1965 году. Я продержался в игре приличный срок — целых шесть недель — и получил выигрыш в размере двухсот сорока трех тысяч песет.

«…Автор третьей открытки — дон Хусто Пинсон… Пинсон… вроде бы, Сепильо… площадь Асдрубал, без номера, Кадис». И на этот раз не повезло. Карты меня частенько обманывали, даже очень часто. Но я не отчаиваюсь, законы вероятности должны когда-нибудь перестать насмехаться надо мной. На следующей неделе я отправлю двести четыре открытки, это станет генеральным наступлением. Я очень рассчитываю на выигрыш.

Начиная с удачного первого конкурса, который назывался «Отвечайте и получайте», я не пропустил ни одного из тех, что передавали по ящику. Подобное постоянство не могло не привлечь внимания прессы к моей персоне. Никакой выгоды мне репортаж не принес, ибо в данной области анонимность играет существенную роль.

Участием в конкурсах я зарабатываю на жизнь: призы в звонкой монете являются моим единственным источником дохода. В среднем два конкурса в год с материальным вознаграждением примерно в полмиллиона в каждом приносят мне дивиденды для безбедного, хотя и скромного существования: живу я один и потребности у меня простые. Кроме того, в моем распоряжении полно свободного времени, совершенно необходимого для моего рода деятельности — мне надо готовиться к конкурсам.

Я внимательно смотрю и скрупулезно изучаю каждую новую викторину, появляющуюся на телевидении, сравниваю ее систему с предыдущими, оцениваю возможную рентабельность и то, как долго я могу рассчитывать продержаться на ринге. Проанализировав все эти существенные предварительные моменты, я начинаю собственно подготовку.

Если конкурс, подобно вышеупомянутому, основывается исключительно на знании любой темы по выбору, то ясно, что делать: я выбираю тему из подготовленного списка с максимальной научной тщательностью: сей перечень является плодом длительного и трудоемкого сравнительного анализа, проделанного мною несколько лет назад. Ко всем темам, занесенным в список, прилагаются реквизиты, необходимые для достижения успеха — обширная документальная база, возможность консультаций, все тонкости и взаимосвязи — что позволяет полностью овладеть проблемой. Ну а затем, когда выбор сделан, единственный путь к победе ведет через долгие часы занятий и изнурительных упражнений.

Но существуют и другие варианты викторин, более распространенные, где обычно задают поверхностные вопросы обо всем на свете; за первым следует второй тур, и тогда серьезной проверке подвергается чувство юмора претендента на приз: показательный пример подобного рода — игра «Раз, два, три», в которой я твердо намерен попытать счастья. В таких конкурсах, подготовка должна проводиться в разных направлениях, и она требует немалого воображения, поскольку фактическое конкурсное задание непредсказуемо: за семь секунд почистить картофелину, сымпровизировать сонет, перепрыгнуть через различные препятствия, втянуть носом сырое яйцо, попробовать силы в чревовещании, точно определить время без часов, дать полный перечень чего-либо, с завязанными глазами пробежать в мешке по узкому коридору со стенами, утыканными битыми бутылками, задержать дыхание на несколько минут или вдеть нитку в иголку в рабочих рукавицах — и это лишь некоторые из тех вещей, которые я делал… Для того, чтобы быть во всеоружии, мне пришлось превратить свою квартиру в сложный тренажерный зал, оснащенный новейшими приспособлениями…

«.. .Вы должны, гаспада, пра-айти пра-астранст-во, разделенное на квадраты. Часть квадратов — надежны, под другими — пустота. Тот, кто провалится в дыру или потеряет хоть один из телефонных справочников, которые нужно ни-исти на вытянутых руках, естественно, выбывает. О! Совсем забыл! Вы можете поми-ишатъ своим товарищам с помощью опи-иренного жезла, зажатого в зубах. Выигрывает первый, кто завершит круг. Готовы? Да? Уверены? Времени совсем нет. Вперед! (Хохот.) Ваши дамы болеют за вас! (Звуки ударов и падений.) Никто не пострадал?»

В гостиной я устроил лабиринт со всевозможными ловушками, фальшивыми дверями и пружинами, выстреливающими боксерскими перчатками. Окно кухни замуровано, а электрическим светом я почти не пользуюсь, заставив себя научиться готовить и поглощать пищу в кромешной темноте. Вся сантехника и пол в ванной комнате покрыты толстым слоем скользкой смазки, а в спальне я заменил обычную кровать упругой сеткой, укладываясь на которую, не следует терять бдительность: не раз я стремглав взмывал к потолку и, ударившись головой, получал физические увечья, сбивал гипсовую лепнину и вызывал возмущение склочного соседа этажом выше.

«…Вам предстоит выбрать, любезная Пурита: де-елижанс, индеец команчи или девушка из салу-уна… Могу сообщить, что по меньшей мере в одном случае из трех вас ждет великолепный приз. Не забывайте также, что пока не выходила Руперта, наша очаровательная тыква-очка, а кроме того машина еще… Аи! Не знаю… какая жалость. Что скажешь, Эдуарде?»

В связи с этим конкурсом возникла одна проблема, не дающая мне покоя. Сам выбор участников по жребию не особенно меня волнует — проявив определенное упорство, я в конце концов попадал во все игры. Загвоздка в том, что нужно обязательно выступать в паре, мужчина с женщиной. А я стараюсь в таком важном деле не связываться с женщинами, как, впрочем, и с мужчинами. В какой-то мере меня утешает мысль, что среди сотен моих знакомых нет ни одной подходящей особы — это настолько сложно, что никто, тем более женщина, и близко не стоит к вершинам профессионального мастерства, каких достиг я сам.

Я не претендую на идеальное решение, поскольку не нашел его, но лучше, конечно, если бы к настоящему моменту мне подвернулся подходящий вариант. Больше года назад я просто написал объявление, которое с тех пор все время публикуется в газете. Там говорится следующее: «Требуется сеньора или сеньорита, от 18 до 50 лет, в хорошей физической форме (внешность значения не имеет) с развитым интеллектом. Намерения достойные».

Претендентки звонили дюжинами, интерпретируя объявление самым нелепым и ошибочным образом. Как правило, одной беседы по телефону хватало за глаза, и только в двух случаях я отважился на личную встречу, о них я храню тяжелые воспоминания.

Однако я не потерял надежды, отнюдь; как истинный игрок я всегда полагаюсь на удачу: быть может однажды мой телефон наберет та самая, единственная женщина. Если же, тем временем, из огромной груды открыток посчастливится попасться одной из моих, я как-нибудь вывернусь — главное, стать участником конкурса.

«Итак, вы оставляете значок шерифа? Уверены? Твердо? Ладно, терпение… Определенно, мадам, я предчувствую… Так, отлично. Но как бы то ни было… Итак, выбрали? Точно? Посмотрим, что потеряно… Вот здесь лежит билетик… О! Путешествие на двоих со всеми оплаченными расходами в пустыню Арисоны и пра-аживание в роскошном отеле „Таксон“ в течение пи-итшдцати дней… Пожалуй, стоило бы сказать громкое „О-о-о!“ Не верите? (Публика отвечает хором.) Видишь? Я же тебе говорила… (тихо, но внятно) кретин… Ясно, знаменитые шерифы Аризоны… Ну, а в том последнем, что осталось, поилке для ла-шадей, должна быть наша Руперта…»

Сегодня, как обычно скромно позавтракав в кромешной темноте и сыграв партию в покер — вариант с прикупом — на то, надо ли купить новые джинсы, поскольку нынешние пришли в полную негодность после неудачной попытки прополоскать их в щелоке, я вышел купить газету. Я покупаю газеты не для того, чтобы читать новости, меня они абсолютно не волнуют, а по укоренившейся привычке — привычке ежедневно любоваться своим объявлением в аккуратной рамочке. Оно печатается неизменно в одном и том же углу раздела. Вот оно, как всегда. Я просмотрел другие объявления, и вдруг сердце бешено заколотилось. В противоположном углу, точно по диагонали от моего, того же размера, тем же шрифтом и в такой же рамке, было напечатано объявление, аналогичное по содержанию и почти с тем же количеством слов. Оно гласило: «Требуется сеньор, от 20 до 60 лет. Внешность значения не имеет. В хорошей физической форме и широко образованный. Намерения достойные».

Без лишних слов, ибо обсуждать это, в целом, не было нужды, мы решили жить вместе. Карты однозначно одобрили решение: непобиваемый фулл — три туза и две десятки — на нашей руке (она тоже страстная любительница покера, и призналась мне, что играла одна против воображаемого партнера) против жалкой пары семерок Противника. А ведь мы познакомились всего месяц назад!

Она… еще довольно молода и очень толкова: у нее тонкий пытливый ум, и она одарена живым воображением и проницательностью… Она привлекательна… Мне нравится ее голос… Не знаю, мне трудно описывать и оценивать ее, так как она — мое второе я, та самая половина, которая, как говорят, есть у каждого (теперь мне остается лишь констатировать справедливость утверждения), но по злой иронии неумолимой судьбы никогда не находится. Пожалуй, сказать, что я нашел свою единственную любовь, было бы неполным и бледным отражением гармонии наших отношений: между нами царит полное согласие, идеальное единение душ и тел. У нас одинаковые стремления, нас волнует одно и то же, наши методы работы очень похожи, и характерами, надеюсь, мы сойдемся,

Ее жизнь, как и моя — вечное состязание.

Разумеется, теперь мы чаще играем в покер друг с другом, чем с Противником. Таким образом, решение самых разнообразных проблем зависит от того, как ляжет карта, то есть от сильнейшей комбинации. Например, вчера мы поставили на кон, кому их нас двоих идти в супермаркет за недельным запасом продуктов. Ее тройка валетов, побив мой несостоявшийся флэш, предопределила, кому придется заниматься этим занудным делом. Но вскоре полный стрит от дамы против ее двух пар самых старших карт подарил мне право на сексуальный опыт, в котором моя возлюбленная необычайно искусна.

Наша общая страсть к покеру послужила отправной точкой для изобретения весьма остроумного конкурса, основанного на правилах и технике этой игры. Мы составили подробное руководство, до мельчайших деталей расписав конкурс, который мы назвали «Стрит по масти», и, окрыленные надеждой, послали проект на телевидение. То, что мы открыли новые горизонты в нашей деятельности, обрадовало меня чрезвычайно.

Наше предложение занимательного и головоломного «Стрита по масти» оставили без внимания. Может, чтобы продвинуть телевизионную программу, ей мало быть просто хорошей; наверное, нужны покровители, которые замолвят словечко. Мы точно не знаем, и на самом деле нас это мало волнует, хотя нам нелегко было пережить разочарование, что нами пренебрегли.

Но в тот вечер, когда во время трансляции викторины «Раз, два, три» нам выпал долгожданный счастливый билет, мы мигом забыли прошлые обиды. Наконец, красавица Мария Касаль выбрала наугад одну из открыток с рисунком навьюченного ослика в соломенной шляпе — одну из наших! Я узнал ее прежде, чем девушка прочитала мое имя.

До выступления оставалась еще целая неделя, но у нашего счастливого семейного очага уже ощущается нервное напряжение. С самого начала мы прощали друг другу раздражительность. Мы оба профессиональные игроки, и нас не беспокоило участие в конкурсе само по себе; нам впервые предстояло работать вдвоем, и как раз это обстоятельство служило источником волнений и тревоги в последние дни. Мы посвятили их интенсивной подготовке.

По восемь часов в день, не меньше, мы штудировали в кабинете энциклопедические словари от корки до корки и упражнялись в различных способах находить ассоциативные связи и взаимозависимость понятий. Последний рекорд, который несомненно в ближайшее время развеется в дым, мы установили, сочинив за сорок пять секунд тридцать девять решений простейшей проблемы и восемнадцать — для темы повышенной сложности.

Остальное время суток, до восхода солнца, мы проделывали в порядке тренировки все физические упражнения, какие только могли изобрести. Мы почти не отдыхали, нам это было не нужно.

Довольно часто, всякий раз, когда мы выполняли очередную задачу идеально с нашей точки зрения, мы занимались любовью. Излюбленным местом стала ванная комната с ее мягким маслянистым покрытием. Мы не устояли перед соблазном ввести определенные правила и хронометраж интимных забав.

— Мы выиграем, вот увидишь. Я совершенно уверен… Это будет незабываемый и восхитительный опыт!

Она не ответила, улыбнувшись с выражением глубокого одобрения, которое я понял лучше слов.

— Сколько тебе карт? Остаешься при своих? Это большая ошибка, любовь моя… Так как мне надо три, ни больше ни меньше… Конечно, прежде чем лечь спать, мы должны повторить королевские дома Европы. Помнится, вчера ты остановилась на Вильгельме IV из Ганноверской династии.

Она сказала, что это не обязательно, она помнит их досконально.

— Итак, что у тебя? Флэш! Пять червей! Вот уж чего не ожидал. Я даже открываться не стану… Словом, опять моя очередь скатывать колючую проволоку, та еще работенка! Ладно, сейчас сделаю. Но сначала предлагаю пари. Вернемся к королевским особам. Спорим, что за минуту напишу больше имен, чем ты?

Со смехом и шутками, мы наперегонки бросились за карандашами и бумагой. Торопливо царапая твердым грифелем имена королей и королев, я украдкой поглядывал на нее, и от страсти у меня захватывало дух.

— Ни одного не пропустил, можешь проверить. А у тебя что…

Я придирчиво изучил ее список, и она проделала то же с моим: мы оба упомянули всех. Не теряя времени на раздевание, мы любили друг друга прямо на игорном столе.

Мы не пошли на телевидение, проигнорировав участие в этом примитивном конкурсе. Не обошлось без небольшого спора, но, как обычно, мы быстро договорились и решили обратиться за советом к карточной колоде. Ответ ясно истолковывался: пара шестерок против вероятного стрита по масти у нас на руках. Нам пришлось сыграть рискованно, в результате после сброса и прикупа мы остались всего с тремя картами — пиковыми валетом, десяткой и девяткой. Может, подсознательно мы хотели проиграть?

Телевикторины нас больше не интересуют. До знакомства они являлись основной целью наших профессиональных устремлений, но теперь все изменилось. Где мне найти судью, товарища и соперника лучше, чем она? Разве кто-нибудь в силах изобрести конкурсы более изощренные, сложные и волнующие, нежели те, что созданы двумя специалистами нашего уровня? Мы состязаемся дома в самом узком кругу, друг с другом.

Сегодня мы собираемся весь день провести в постели, чтобы восстановить силы, потраченные на игры в слова. В их основе — комбинаторность и синонимичность существительных, но только тех, в которых количество букв вычисляется с помощью математического коэффициента. Целый день отдыха. Вчера мы придумали весьма азартное, правда, изнурительное соревнование, которое я выиграл после шести часов непрерывного труда.

Похоже, наших неласковых соседей беспокоит шум, который мы неизбежно создаем — судя по тому, что моя подруга слышала через кладку окна на кухне.

У нас еще есть деньги, и это меня успокаивает, во всяком случае, пока. Сегодня соседка снизу, глупая торговка, которая влачит растительное существование, посмела пригрозить, что вызовет полицию, так как водой залило ее ванную комнату. Она винит в этом нас.

Я уверен, главной причиной является самая обычная зависть: она завидует нашей несокрушимой любви, завидует что мы свысока смотрим на всякие бытовые мелочи.

«Не извиняйся, кабачок вовсе не ледяной, все-таки его достали из морозилки некоторое время назад… Нет, лучше сейчас смажем его маслом, чтобы он скорее оттаял. Твой ход. Пять втемную без прикупа. Идет? Заметано… Три тебе, три мне… две… и две. Твое слово. Поднимаешь ставку? Рискуешь сыграть по-крупному? О нет, ох! Что у тебя? Пара королей! А у меня две дамы! Какая досада! Так проиграть! Чуть-чуть не хватило… Ладно, ладно, я уже принял позу… Только, пожалуйста, сделай это нежно, дорогая…»

«Любимая, не устраивай ловушек… да, ты, кто же еще… Я видел, как ты следила за мной, пока ставила капкан… Нет, другой, зазубренный. Поверить не могу, что ты собираешься выиграть таким грубым способом… Хорошо, ты готова? Итак, становись рядом, начинаем вместе. Напоминаю: мы должны пройти весь маршрут, прыгая на одной ноге с закрытыми глазами… Единственная подсказка — бубенчики вокруг чашки с соляной кислотой, они зазвенят, если мы подойдем слишком близко… Не забудь — оголенные провода под напряжением могут быть натянуты на разной высоте…»

«'Эта умственно отсталая особа снизу опять… Не обращай внимания, нужно вопить во все горло, чтобы не проиграть… Теперь моя очередь. Свинья… Хрю! Хрю! Хрю! Верно? Теперь ты. Лягушка… Ква! Ква! Ква! Идет. Кошка, только… разъяренная. Мяа-ауу!»

В то утро перед нами стоит очень простая задача: спрятаться. Причем, только в стенах дома, за его пределами не получится, выйти нельзя. Я загородил дверь, приставив к ней трехстворчатый шкаф.

Примечательно, что в этом состязании нам предстоит соревноваться с другой командой: я знаю, что их вызвали соседи, и они уже в пути. Они явятся с большой помпой — под вой сирены, не знаю только, «скорой помощи» или полицейской — взломают дверь, опрокинут баррикаду, неукротимые в своем желании разорить наше счастливое гнездышко. Наверняка по пятам за ними будут следовать наши соседи во главе с глупой торговкой снизу и толстокожей скотиной сверху.

Они начнут искать нас по всему дому, однако есть одно идеальное убежище. Давай сыграем на то, кому из нас оно достанется, но я уверен, что эту последнюю партию в покер выиграешь ты: думаю, даже необязательно сдавать карты, времени совсем нет.

Настаиваешь? Вот это мне нравится, профессионал борется до конца. Договорились. Пять в открытую. Уступаю тебе ход. Туз тебе. Видишь, какой хороший почин? Восьмерка мне. Валет тебе. Дама мне. Еще один валет тебе: пара. Еще восьмерка мне, тоже пара, но поскромнее. Двойка тебе. Тройка мне. И пятая карта: четверка тебе, ты остаешься с парой валетов. И восьмерка мне: тройка… но она не считается, я взял ее снизу колоды. Возьму себе другую: пятерка…

Ты соображаешь или нет? Я знал, что ты выиграешь, значит, тебе полагается самое надежное укрытие. Оно так хитро устроено, что тебя никогда не найдут, любовь моя, и подумают, будто тебя нет дома или ты вообще не существуешь, они ведь такие ослы…

И о себе я уже подумал, второе местечко тоже неплохое, но вряд ли спасет меня. Тот, кто проиграет, кого они найдут, того заберут, но это не важно: ты же всегда будешь рядом.

Уже слышна сирена… Прячься, дорогая, прячься скорее, соревнование начинается.

Письмо Паулино чистильщика в табачную лавку

Паулино Яньес Сегадо (увечный чистильщик сапог). Барренкалье, 13 (подвал без окон). 48005 Бильбао (Бискайя). У меня нет телефона, даю номер бара «Левиафан», 416-66-11, он на первом этаже прямо надо мной, и там почти всегда принимают сообщения для меня. Сказать, что для Паули, инвалида на тележке.

Свидетельство об инвалидности: Z-0001313 (регистрационный номер в Службе социальной защиты).

В табачный магазин.

Бильбао, 2 февраля 1992, воскресенье.

Милостивые государи!

Я осмелился написать вам, потому как уже давно мысль эта вертелась у меня в голове, а когда мы обсудили ее в баре, меня довольно горячо поддержали и малость приободрили.

Прежде, чем перейти прямиком к дельцу, осмелюсь немного порассказать о вашем покорном слуге и о своей задумке.

Надо мной и моими родичами судьба насмеялась по-разному. Я имею в виду, что им всю паршивую жизнь не требовалась обувка, так уж на роду было написано. Ваш покорный слуга, однако, носил детские ботиночки до семи месяцев. Несчастье случилось со мной в тот день, когда мамка оставила меня на трамвайных рельсах — чтобы я не скучал, играя в паровозик, как она позже объясняла — пока она покупала две полбуханки хлеба, которые ежедневно съедали они с отцом. Прошла «восьмерка» и переехала меня.

С тех давних пор меня нужно поддерживать на тележке, чтобы я сумел помочиться (ширинку я расстегиваю самостоятельно;, не забрызгав себе лицо.

Как вы, наверное, поняли, я не мог не упомянуть о своей тележке, хотя до сих пор еще не коснулся главного. Тележка принадлежала моему отцу, и ее я люблю больше, чем любил его самого.

Бедняга тешился иллюзией, будто его с ней и похоронят, но я — а я заговорил бы зубы и глухонемому — убедил папашу, когда тот одной ногой уже был в могиле, что удобнее, если его положат в склеп без протеса: да-да, не стоит удивляться, что у меня язык подвешен, как надо, я не недотепа какой-нибудь. И тогда, без тележки, ему хватило бы и половинки ниши, а когда наступит день мамке перейти в мир иной, она заняла бы вторую половину, и в результате — небольшая экономия для семьи, главное, конечно, для нижеподписавшегося.

Ибо я спал и видел вожделенную тележку. Мне до смерти надоело ползать по полу с культями спеленатыми мешком из толстой дерюги, и утыкаться носом в вонючие ноги, чужие, разумеется.

Дело, в котором я надеюсь на вашу подмогу, касается тележки, что для вас, ясно, давно не секрет. Сам я тоже моментально сообразил, что она выглядит довольно непрезентабельно, ей недоставало солидности, что ли.

Ко всему прочему дети меня постоянно донимают и позорят. Стоит только зазеваться, они опрокидывают тележку, и — раз! — покорный слуга ваших милостей катится кубарем, точно черепаха, сверкая исподним на всю улицу, пока какая-нибудь добрая душа не сжалится и не прервет мой полет.

Нет, меня не грабят. Я всегда ношу с собой электрическую дубинку, так что с этой стороны проблем никаких.

Мне же лично малость поднадоело носить башмаки на руках каждый божий день. Верно, можно было бы толкать тележку с помощью мягких рукавичек вроде кухонных, пользоваться палками, всякими рычагами или досточками, но, что поделать, каждый по-своему тщеславен и хочет выглядеть чуточку получше, несмотря ни на что, а для меня это единственный способ похвастаться отличными замшевыми штиблетами.

Самое паршивое, когда у меня вылетает из головы, что на мне ботинки, и вдруг соринка попадает в глаз: на том уровне, на каком я передвигаюсь, не составляет труда окатить меня грязью или мелкими камешками. Редкая неделя обходится без того, чтобы щепки не наделали мне ссадин и царапин.

Вот по всем указанным веским причинам, любезные сеньоры, я обращаюсь к вашим превосходительствам с нижайшим почтением и уважением, так как податься несчастному калеке более некуда.

Я сделал кое-какие подсчеты — их прилагаю на отдельной четвертушке — и с помощью местного умельца, а также скромной суммы в двадцать тысяч дуро смогу поставить на тележку подержанный спиртовой моторчик и подновить фюзеляж.

Какой вам прок с такого пожертвования? Давайте по порядку. Слово за словом, без спешки, зря я говорить не стану.

С означенным мотором, да под горку, я выжму все восемьдесят в час, а чтобы вернуть денежки, облеплю со всех сторон тележку наклейками с «Мальборо» и другими папиросками из вашего уважаемого заведения. Еще я собираюсь покрасить каркас в бело-красный цвет и обить его полосками хромированной жести. Со стороны же это будет похоже на логотипы на гоночных машинах из телевизора — вот умора!

А вот сию минуту меня осенило, что я могу еще продавать пачки сигарет. С новым оснащением я сварганю заместо сидения прилавочек между поручнями, и, как я есть увечный, толкну пачки подороже, чем в лавчонке, и переведу вам навар. Блин, вы должны признать, что новая обшивка — сущая безделка, так как через некоторое время, или и того быстрее, вы начнете зашибать на мне деньгу.

Клянусь предками, в будущем я закажу фото тележки с усовершенствованиями. А прямо сейчас, чтобы положить в конверт, у меня есть только рисунок старенькой повозки, который сделала для меня Сорайита, молодка из «Левиафана»: чтобы вы увидели, какая у меня рухлядь.

На всякий случай, если мне вправду отсыпят бумажек на обзаведение, зарубите на носу, что надо вручить их в собственные руки Паули, так как не настолько я доверяю дружкам из бара, и едва ли кто найдется в доме, у кого еще не вскрывали почтовый ящик.

Вот и все. Я чую, что мы поладим, и вы не бросите меня прозябать, потому как жизнь эта собачья, и много в ней обид и унижения, куда ни кинь.

На милость я надеюсь из рук ваших святейшеств, и пусть Бог хранит вас многие лета от злой судьбы, а я хорошенько его попрошу.

Целую ваши ноги.

(Неразборчивая подпись детским почерком).

Пост скрипум; Пока я сочинял все, о чем сообщил выше, и собирал то, что к письму приложено, на мою горемычную голову свалилась небольшая напасть, но, думаю, все уладится, если ваши милости отсыпят от щедрот еще чуток. Я сильно на вас рассчитываю. В «Левиафане», уже упоминавшейся харчевне, мы давненько повадились играть по маленькой партию-другую в «лгуна», обманный покер на костях. Обыкновенно я играю всегда с одними и теми же, а их набирается по соседству до четырех-пяти придурков — все с нашей улицы, с Барренкалье. И в компанию всегда набивается Фермин, настоящий бандерильеро на пенсии. Хитрецом он был еще в утробе матери и совсем совесть потерял, одеревенев от беспробудного пьянства. И вот сегодня днем, во время одной партии, когда у нас обоих было по три проигрыша, а остальные уже выбыли, мы сразились один на один…

Я бросал кости первым. Две выброшенные кости, в открытую, были мелочь и король. В темную мне пришли две точно такие же, так что под него я пошел двумя упомянутыми парами. Фермин мне поверил, отложил выпавшие в этой игре четыре кости и выбросил пятую. Он посмотрел, что вышло, так, как делал всегда: чуть-чуть приподнял стаканчик и одним глазком заглянул в щелочку, чтобы никто ничего не пронюхал. И сделал под меня ход, от которого за версту тянуло тухлятиной — фулл королей и тузов…

Вот тут-то мы и сцепились. Я ему сказал, что ни капли не верю, что ему пришел король, и что я намерен поднять стаканчик. Фермин, прожженный хитрец, меня подначил: если я так уверен в выигрыше, отчего бы нам не поставить что-нибудь сверх, что-то посущественнее. Нижеподписавшийся, будучи слегка под парами, сказал ему, что он, видно, с дуба рухнул, и я лично не собираюсь попадаться на пустой крючок.

Фермин ответил, спокойненько так, что поставит свою самую ценную памятную вещь: единственную в своем роде пару бандерилий, которые ему удалось вонзить в загривок Геноцида, зверя, который отправил на тот свет маэстро Писаррина на арене Виста Алегре в августе пятьдесят девятого…

У покорного слуги ваших высочеств отнялись руки и в глазах помутилось. Я всегда хотел, даже больше, чем потискать грудь Маси, бабы Хонаса, одного типа из «Левиафана», иметь эту пару почтенных колючек. Я столько раз мечтал позабавиться с ними вволю и погоняться за местными собаками… или отправиться в поле и разогнаться, втыкая бандерильи во вспаханную землю, точно карликовый лыжник!

Потому-то я в два счета клюнул и согласился поставить взамен, как думаете, что? Изумлены, верно? Увы, это так, ваши светлости, тележку, которая понадобилась капризному Фермину для того, чтобы подарить ее своему внуку на манер гоитиберы, наверное, затем, чтобы тот невзначай свернул себе шею, катаясь по склонам Сан-Доминго на ежегодном соревновании этих приспособлений, которые проводятся на горе Артксанда.

Ослепнув от жадности, я поднял сальный стаканчик, и под ним лежал проклятущий король.

Жестокий Фермин не знает ни капли жалости, и я ни под каким видом не мог заикнуться о прощении долга, тем более об отсрочке платежа. Он собственноручно вышиб молотком и зубилом крепления, которые столько долгих лет соединяли меня неразрывно с тележкой — моей тележкой! — словно она была продолжением моего тела. И вот она увезена — он тащил ее за собой на веревочке, на которой я желаю ему повеситься однажды…

Такие вот дела. Я рассказал вам, превосходительнейшие светлости, все без утайки, чтобы вы хорошо поняли, что весь я как на ладони и никакого злого умысла и нечестного коварства не было и нет в поступках раба вашего, кто униженно ползает в ногах — а сейчас лучше и не скажешь — по случаю ужасного бедствия.

Вы уже смекнули со своей врожденной сообразительностью, что весь план сделки пошел наперекосяк, и поскольку дело не ждет, то заставляет теперь и меня малость поторопиться. Галиндес из бакалейного магазина раздобыл мне мешок из-под картошки, и мне пока пришлось вернуться к состоянию рептилии.

Я уже не посылаю вам рисунок отнятой у меня тележки, а только набросок новой, той, которую мне так нужно, чтобы мне купили. Чтобы вы случайно не решили, что я слишком жадный, я заменил на чертеже кожаное сидение на пластмассовое, и вместо мотора с зажиганием я могу обойтись велосипедным механизмом с зубчатым приводом, приспособленным для рук. И — что поделаешь! — я больше не заикаюсь о том, чтобы мне отсыпали деньжат наличными. Хотя, если ваши благословенства пожелают, мы можем вернуться к этому вопросу позднее, смотря по тому, как все обернется. А нынче я готов сидеть на бобах, только бы мне помогли выбраться из западни.

Баранья нога под мятным соусом

Бросив карты, Годфри Конкокшен поднял ставку на пару франков, отхлебнул из кружки большой глоток тепловатого горького «Пигсвилла» — пива, типа крепкого портера — своего любимого, закусил толстеньким корнишоном, замаринованным в уксусе с майораном, и стал ждать реакции четырех знаменитостей — своих партнеров по покеру.

Бабетта Лаветт, легендарная хозяйка «Кафе Англе», создательница бессмертных «перепелов, запеченных в слоеном тесте», уравняла два франка и добавила один, проглотила в один присест миндальный пирожок с начинкой из темного шоколадного мусса и облегчила ему путь вниз по пищеводу с помощью трех капелек — одна за одной — старого арманьяка из Медока с ароматом фиалок.

Осташ Экумуар, ресторатор, обласканный сверх меры критикой журнала «Гурман» и избалованный благосклонностью парижской элиты 1887 года, шеф-повар престижнейшего «Ля Тур Д'Аржо» и гениальный творец изумительного «пирога, начиненного утиным паштетом с охлажденной печенкой и трюфелями», уравнял три франка и отправил в рот ложечку свежей французской икры, которая, по мнению маэстро, была не хуже, а даже лучше русской, и выпил четверть бокала шампанского «Родере».

Антуан Гингетт, гастрономический критик и профессиональный прихлебатель, автор знаменитого литературного лирико-кулинарного шедевра «Ода благословенной свинье», биограф и любовник Экумуара, сказал «пас», отщипнул кусочек гренки с гусиной печенкой, посыпанной рубленными трюфелями из Перигора — лакомство, лично приготовленное его возлюбленным — и омочил губы в вине «Шато д'Икем» урожая 1874 года.

Наконец, пятым игроком был никто иной, как великий Эмиль Золя, в прошлом году завершивший свой роман «Жерминаль», который пользовался теперь грандиозным успехом; он тоже ограничился ставкой в три франка, высосал устрицу из третьей дюжины и сдобрил ее бокалом o'Шато Лятур Бланш". Хотя ему было далеко до феерического обжорства своего прославленного коллеги Виктора Гюго, который, по свидетельству братьев Гонкур, мог прикончить двенадцать дюжин остендских устриц за один присест и переварить лангуста вместе с панцирем, Золя тоже любил плотно покушать.

Годфри оценил троих противников, которые собирались померяться с ним силами в этой сдаче.

Опасность представляла только Бабетта, сбросившая две карты и имевшая, вероятно, тройку: но коварство дамы могло сравниться только с ее сластолюбием. Экумуар и Золя, по-видимому, просто не выносили маленьких ставок.

— Мадам Лаветт. мэтр Экумуар, месье Золя… Ставлю франк, которого не хватает для ровного счета и… — Годфри повертел в руках свои фишки, изображая сомнение, — повышаю… скажем, на пять франков.

Два кулинара и писатель неохотно бросили карты. Годфри с улыбкой забрал банк, отхлебнул еще темно-золотистого пива и закурил новую сигару. Он опять обвел их вокруг пальца — он блефовал и выигрывал третий раз за ночь: ожидаемый стрит не получился.

Годфри Конкокшен чувствовал себя вполне счастливым. Не считая удовольствия ободрать четырех влиятельных партнеров, особое значение имело первое приглашение на покер для избранных, который устраивали по традиции дважды в месяц; подобный шаг со стороны этих людей предполагал, что цвет парижского общества гурманов признал его окончательно.

Годфри ступил на берег Франции всего лишь год назад, и за это время он сумел открыть на оживленной улице Родомон собственный ресторан «Горностай», раньше других первооткрывателей водрузив на континенте знамя британской кухни: риск, который полностью себя оправдал.

Он был английским поваром и сыграл именно на этом. Он пустил в ход все сбережения, накопленные за долгие годы рабского труда в лондонском отеле «Всякая всячина» под деспотическим гнетом шеф-повара Монтегю Спунфула; затем последовала еще одна мрачная эпоха, когда ему приходилось гнуть спину вместе с деревенщиной из Честерфилда у плит замка лорда Колларбона, сельского аристократа, совершенно лишенного обоняния, который не мог отличить запах выдержанного портвейна от ослиной мочи. Все кончилось тем, что он оказался замешан вместе с экономкой в дикую и темную историю, связанную с людоедством.

«Горностай» немедленно вошел в моду в среде интеллектуалов и артистической богемы Парижа (его завсегдатаями были молоденькие Марсель Пруст и Сантьяго Русиньоль), которые превозносили фирменные блюда заведения: ростбиф, охлажденный в дождевой воде из Шотландии, которую привозили в бочках со склонов самих Грампианских гор, а также колбаски, подрумяненные до хрустящей корочки, рулеты из Йоркской ветчины, начиненные конфитюром из ревеня и имбиря, отварной поросенок, телячьи ребрышки на решетке под острым горчичным соусом, подаваемые с ломтиками картофеля, зажаренными с кожурой; но лицом ресторана, его самым главным яством, значившим столько же, сколько некогда резная фигура на носу корабля, была нога английского барашка, выросшего исключительно на пастбищах Винчестера, под мятным соусом. Все эти деликатесы непривычной англосаксонской кухни запивались литрами и литрами освежающего пива разных сортов — портера, эля, светлого эля — легкого напитка, идеального для дам; пиво подавали комнатной температуры или подогретым с помощью раскаленного докрасна железа, но обязательно пастеризованным.

Клиентура средней руки приносила Конкокшену стабильный доход, однако почти все влиятельное общество Парижа повернулось к нему спиной, и лишь немногие знаменитости бывали частыми гостями за его столом. Поэтому Годфри берег их как зеницу ока: его навещали семья Хенесси — династия производителей коньяка, генерал Буланже — знатный истребитель улиток, Клод Дебюсси и поэт-натурист Огюст Помпетт, даже сочинивший экспромт, посвященный супу из бычьих хвостов с зеленым яванским перцем из меню «Горностая», к которому он пристрастился не меньше, чем к опиуму. Он декламировал поэму в обеденном зале нагишом, не переставая теребить свой отросток, со всеми вытекающими последствиями — публичным скандалом и явкой в суд.

Но сегодняшнее приглашение на вечер меняло дело. Соседство за игорным столом с упомянутой четверкой означало для посвященного, что ресторан Годфри внесен в недоступный список лучших харчевен Парижа. Собственно, четыре наихудших игрока в покер — как бы то ни было, его мастерство картежника прошло суровую закалку в тавернах Ист-Энда — показались ему невыносимыми, каждый на свой лад. Но для его целей это не имело никакого значения.

Бабетта Лаветт производила впечатление тучной нимфоманки, которая ела и. пила непрерывно, помимо тех мгновений, когда ее рот был занят делом, тоже плотского свойства, что случалось довольно часто, хотя ей уже давно стукнуло шестьдесят. Минуту назад она уединилась с молодым волосатым посыльным из «Кафе Англе», который принес ей записку, в кладовке с консервами ресторана «Ля Тур Д'Аржо».

Игра шла в кухнях ресторана, уже к тому времени закрытого, благодаря любезности Осташа Экумуара.

Четверть часа спустя ненасытная толстуха вновь появилась с побагровевшим лицом, а за ней плелся несчастный посыльный с вытаращенными в панике глазами.

Осташ Экумуар был нестерпимо томным господином, с женоподобными манерами и голосом евнуха; буквально во всем он находил изъяны. Поговаривали, что если кто-то пробуждал в нем враждебные чувства, он становился самым коварным, подлым и злопамятным врагом из всех, с кем порой сводит судьба; еще говорили, что он обладал всего двумя способностями, но обеими в превосходной степени: он гениально превращал кусок мертвой плоти в кулинарный шедевр и мог доставить мужчине в постели удовольствие такое же или даже-большее, чем королева проституток с площади Пигаль.

Антуан Гингетт, возлюбленный извращенца, был бесстыдным содомитом. В некоторых кругах его окрестили «Гоморритой», позволяя свободно фантазировать на тему о том, каковы были позорные обычаи — для непосвященных — в другом порочном городе из Ветхого Завета. Он жил за счет знаменитого повара, сам не имея никакого занятия. Самодовольный сверх всякой меры и никчемный, он, тем не менее, пользовался заметным влиянием в обществе, поскольку побеспокоился собрать доказательства тайных и постыдных грехов некоторых наиболее прославленных персон в Париже.

Наконец, Эмиль Золя производил впечатление человека тщеславного, тяжелого, жаждущего славы до умопомрачения. Любая беседа, которая немедленно не начинала вращаться вокруг его персоны или творчества, моментально теряла всякий интерес для маститого писателя. Злые языки утверждали, будто подлинной причиной отъезда из Парижа его старинного друга Поля Сезанна явилось желание сбежать от тягостных пиршеств в доме Золя.

— Думаю, мне пора откланяться, — сказал Годфри вкрадчивым тоном, показавшимся ему уместным после выигрыша последней сдачи. — Конечно, дорогие друзья, если с моей стороны не слишком самонадеянно так вас называть, я хотел бы сказать, что я польщен и счастлив вашим приглашением на вечер. Если позволите, я хотел бы предложить тост…

— Замолчите, сделайте милость. Не выставляйте себя еще большим глупцом, чем вы есть, умоляю, — осадила его Лаветт неожиданно и резко.

Английский повар застыл, точно каменное изваяние, с поднятой кружкой пива. Четверо французов изучали его со строгостью и любопытством ученых-энтомологов.

— Простите, мадам… Не понимаю, о чем вы… — Естественно. Вы ничего не понимаете. Но полагаю, теперь это уже лишено какого бы то ни было значения. Который час, Эмиль? — осведомилась Бабетта, снова наливая себе щедрую порцию ар-маньяка и ухватив профитроль.

Золя извлек из жилетного кармана массивные золотые часы, открыл крышку, украшенную профилем Верцингеторикса, предводителя галлов, который наводил ужас на легионы Юлия Цезаря до поражения в Алезии.

— Скоро пробьет два. Да, уверен, прошло уже достаточно времени… — загадочно пробормотал писатель, дожевывая парочку устриц.

— Мистер Конкокшен, незамысловатый, хотя и не лишенный воображения фарс сыгран, занавес опустился и повторения на бис не будет. Притворство с картами окончено, уступая место неизбежной и всегда желанной правде без прикрас, первозданной справедливости, которая пробивает себе путь, подобно славному гусару, налетающему неистовым галопом с окровавленной саблей, — завел нескончаемую речь Гингетт, принюхиваясь к вину в своем бокале.

— Хватит с нас твоей проклятой абракадабры, Гингетт, — вновь встряла Лаветт. — Месье Годфри Конкокшен, перевожу: это вовсе не дружеская вечеринка за картами, и мы, самонадеянный низкопробный проходимец, отнюдь не являемся вашими друзьями, но уполномоченными членами высокого трибунала, который взял на себя труд охранять отечество от вредителей, подобных вам.

— Трагикомичных и злостных типов, что тупо и чванливо подрывают, подобно слепым кротам, надежный бастион неувядаемой гастрономии Франции, — пространно пояснил Гингетт.

— Помолчи немного, Антуан… Какое заблуждение! Вообразить хотя бы на один миг, что Осташу Экумуару и правда пришло в голову пригласить вас в гости, да еще при закрытых дверях, в святая святых «Ля Тур Д'Аржо» — процедил сквозь зубы Осташ Экумуар.

— Господа, какой трибунал? О чем речь? Зачем же тогда вы позвали меня сюда? — растерялся Годфри.

— Я обвиняю, — Золя имел склонность употреблять настоящее время изъявительного наклонения еще задолго до дела Дрейфуса, английского поваришку, грошового истопника; мы обвиняем его…

— …в заговоре против беззащитных парижан, главным орудием которого явилась его гнусная кухня, — подхватила Бабетта.

— В унижении благородной и восхитительной свинины, подверженной варке, — Гингетт вскинул руки к крашеным волосам.

— В уподоблении почтенных клиентов псам, предлагая им коровьи ребра, какая мерзость! — в негодовании вскричал Экумуар.

— В распространении среди простодушных людей привычки пить это варварское пойло, пиво, да еще в горячем виде, — подвел черту Золя.

— Я… не понимаю. Говорите, что хотите, но я не чувствую за собой никакой вины. Я лишь честный повар, который зарабатывает себе на жизнь тем, что умеет. И людям нравится, — защищался Конкокшен.

— Честный повар не берет денег за баранью ногу с мятным соусом: он сам должен платить тем, кто ест такое, — изрекла Бабетта.

Она привычно махнула рюмку арманьяка и выбрала на блюде бриошь с коринфским изюмом.

— Едва только я услышал о варварском сочетании этих ингредиентов — баранины и мяты, у меня даже пух на теле дыбом встал, — скривился Экумуар.

— Мало того, он дерзнул, с безумной непочтительностью островитянина, осквернить священный алтарь благородного вкуса доставкой омерзительного перебродившего питья разного сорта и в аляповатой посуде; к тому же держит его в мисках с теплой водой, словно оно принимает ножную ванну, — Гингетт указал на бутылки пива, стоявшие именно так, как было сказано.

— Что ж, я сожалею, если вас это обидело. Дело в том, что я пью только пиво… Вино мне не нравится, — пояснил Годфри.

— Кончено! Довольно, мы не желаем дальше слушать нелепости, — вскричал Золя. — Обвинения ясны, вина очевидна, и приговор предопределен.

— Какой еще приговор? Вы спятили? Что вы задумали?

— Всего лишь привести его в исполнение. И это уже сделано. Вернее, вы лично постарались, — мрачно сообщила Лаветт.

— Симптомы серьезного недомогания, которое начинает тревожить ваш жалкий желудок, несчастный мужлан, не являются результатом употребления перебродившего ячменя, а тем более поедания этих нелепых замаринованных огурчиков, — заявил Гингетт.

— Ваша отвратительная привычка, о которой нам доложили верные источники, слюнить пальцы, чтобы ловчее развернуть веером пять карт, когда вы играете в покер, принесла плоды. Через несколько минут вы умрете, убийца галльской кухни, — заявила Бабетта Лаветт.

— Это все шутка! Не может быть! — Годфри ощутил первый приступ острой боли.

— Мысль не нова. Достаточно всего лишь перелистать отравленные страницы книги — как учит нас знаменитая новелла из «Тысячи и одной ночи», — вставил просвещенное замечание Золя.

Бедный Годфри взглянул на пальцы правой руки со слабым недоверием. Он высунул язык и посмотрел на отражение в полированном подносе Золя — тот успел прежде ухватить стремительным движением последнюю устрицу — язык почернел.

— Проклятые убийцы! Подлые фанатики!

— Дорогие друзья, омоем руки, чтобы случайно не произошло какого-нибудь несчастья, — предложил Экумуар.

Он встал, чтобы подать на стол серебряный умывальный таз с мыльной ароматизированной водой.

Годфри Конкокшен проявил последнюю бестактность, явив их взорам малопривлекательное зрелище: изо рта у него хлынула пена, он закатил глаза, привстал со стула и рухнул на пол. Его тело свело судорогой, и лишь потом он окончательно испустил дух. Опыт, вынесенный из истории с индокитайским поваром, предшественником английского, подсказал четверым блюстителям гастрономических законов использовать в ядовитом снадобье меньшую дозу смертоносного стрихнина.

Немного позднее, как и было условлено, в пустом ресторане появились два типа отталкивающей наружности — Бруэ и Аридель, профессиональные похитители трупов. Они положили тело английского повара в мешок, добавили для веса двадцать килограммов железного лома и навсегда спрятали его в водах Сены, омывающих набережную Турнель где и поныне стоит «Ля Тур Д'Аржо»

Порок

Его звали Тони Нортон, и ему уже исполнилось тридцать семь лет. Его торс еще радовал глаз вполне приличной мускулатурой, а лицо было мало измождено, если учесть беспорядочное питание последних лет, не говоря уж о всякого рода токсикомании того же периода. С тех пор, как он приехал в. Лос-Анджелес — тому уже десять лет — он сподобился мелькнуть только в двух клипах с рекламой крема от прыщей и снялся в микроскопической роли — всего из трех предложений — в телефильме «Соколиный гребень».

Она — пуэрториканка, и на самом деле ее звали Ансельма Родригес, но ее артистический псевдоним — Сельма Фелина. Ей недавно, исполнилось тридцать, она была довольно высокого роста, с красивым телом и миловидным, хотя и несколько унылым, лицом. Единственное, чего она добилась, сделав в прошлом году операцию по увеличению бюста, так это еще большего сходства с сотнями девушек, таких же как она, пробавлявшихся на задворках Голливуда.

Тони мог похвастаться черенком изрядных размеров. Пока героин и крэк не стали причиной его проблем с эрекцией, он поучаствовал во многих короткометражках для рынка «жесткого» порно.

В настоящее время, благодаря дозе «Виагры». принятой только что. он был более менее способен трахнуть Сельму: сначала в «позе миссионера'», затем на четвереньках и в задницу, без презерватива, естественно.

Половой акт с одной единственной точки снимал студийной камерой «Бетакам» Винсент Ороско; в данный момент он включил «наезд», чтобы показать крупным планом гениталии Тони и Сельмы в действии.

Винсент одновременно был и режиссером, и оператором. Он также занимался освещением, совершенно не заботясь, чтобы разогнать тени в маленьком гараже с серыми цементными стенами, где разворачивалось действие. А для того, чтобы отснять сцену с одной точки, не требуется большого мастерства; запись звука осуществлялась напрямую, с помощью всего лишь встроенного в камеру микрофона.

Пять лет назад Винсент Ороско устроился продюсером видео для туристов в Пасадене, но карточный долг вынудил его заняться нынешним малопочтенным делом: долговую расписку перекупил местный мелкий мафиози, и теперь Ороско отрабатывал свое обязательство. Именно ему пришла в голову свежая мысль насытить убогий сюжет, обычный для фильмов такого рода, минимальным драматизмом, используя покер.

Винсент подошел поближе к походной койке, на которой трудились актеры, чтобы лучше откадрировать выход орудия Тони из заднего прохода Сельмы и орошение спермой ее крупных сосков и языка.

Карьера Сельмы Фелины развивалась примерно в одной и той же плоскости. Она никогда не выходила за пределы мира уличной проституции и порнографических зрелищ. Пика своего актерского успеха Сельма достигла в 1994 году, когда исполнила главную роль в «Карибских вампиршах-лесбиянках», проекте с приличным бюджетом, с достаточным количеством натурных съемок, включая поездку в Европу. Но потом ее потеснили девочки помоложе, и теперь она довольствовалась вот этим.

Сделав дело, Тони и Сельма встали с койки и прошли вперед к центру гаража. Они уселись, как были, голыми, друг напротив друга за стол из неструганых сосновых досок. Сельма попыталась обеими руками стряхнуть с груди сперму и вытерла рот тыльной стороной ладони. Тони потребовал у невидимого собеседника то, что ему причиталось. Выражение лица у обоих было напряженным и мрачным.

В этот момент в кадр ворвался третий персонаж, Пет Мейлин, убийца из мафиозного клана Лос-Анджелеса, поднявшийся до ранга куратора аудио и видео сектора. Пет носил исключительно спортивную обувь и джинсы, не вмещавшие обширное брюхо, которое свисало через ремень, дисгармонируя с могучими грудными мышцами и бицепсами. Ирландец нацепил на лицо детскую масочку утенка Дональда, выглядевшую особенно жалко при его двухметровом росте.

Пет вручил Тони шприц с щедрой дозой «спидбола» Пока Тони готовился уколоться, Винсент Ороско отвел камеру, чтобы в кадре остались только Пет и Сельма: он боялся ранить чувства зрителя видом иглы. Тех нескольких минут, которые потребовались Тони, чтобы вколоть себе наркотик, как раз хватило Сельме, чтобы извлечь из штанов мафиози его конец и самозабвенно отсосать, выдоив досуха.

После этой .краткой интермедии Винсент отодвинулся назад, дабы запечатлеть всех троих общим планом. Тони Нортон следил остекленевшим взором и слегка разинув рот, как Пет Мейлин, стоявший между ним и Седьмой, достает из заднего кармана джинсов французскую колоду. Пет перетасовал карты и дал снять Сельме, которая сдвинула половинку колоды пальцами с длинными ногтями, покрытыми темным лаком. Винсент приблизился к столу — дать крупный план начала игры. Пет сдавал в открытую: туза — Тони, двойку — Сельме, тройку — Тони, даму — Сельме, короля — Тони, туза — Сельме, восьмерку — Тони, вторую двойку — Сельме, четверку — Тони и пятерку — Сельме. Она выиграла с парой самого низкого номинала против беспарной руки. Пет Мейлин мягко похлопал Сельму по щеке и слегка сжал ей соски.

Одурманенный Тони сообразил, что проиграл, глухо заворчал и попытался подняться. Пет выпустил грудь Сельмы, одной рукой схватил Тони за глотку, другую сжал в кулак и с силой ударил актера в лицо, сломав ему нос.

Пресекая попытку к бегству, Лерой Джонс, один из ассистентов съемочной группы, снял с предохранителя легкую винтовку, которую держал потными руками. Лерой — чернокожий, только недавно отбывший срок за изнасилование: чтобы получить эту работу он прошел испытание, выколов шилом глаза хозяину одного китайского ресторана, который строптивостью мог поспорить с ослом к моменту уплаты десятины за «защиту».

Пет Мейлин рывком поднял Тони Нортона со стула и. под прицелом камеры, окольцевал его запястья игрушкой полицейских жен, прикрепленной к цепи, которая, в свою очередь, была прикручена к железной балке, тянувшейся под потолком гаража от стены до стены. Повиснув на руках, Тони взмолился о пощаде и жалостливо заплакал. Кровь из носа сбегала по телу и натекла лужицей под пальцами ног.

Винсент Ороско снова повел камеру за Петом, который воссоединился с Сельмой у стола. Поскольку фигуристая пуэрториканка как-никак выиграла в покер без прикупа, Пет ограничился тем, что разложил ее на столе и воткнул в лоно тридцатисантиметровую дубинку — настоящую полицейскую, сохранившуюся со времен его службы патрульным — обрил кудрявую поросль на лобке зазубренным складным ножом и истерзал соски плоскогубцами..

Тони и Сельма согласились сниматься в этом подпольном порнофильме на условиях устного контракта, который не был выполнен. Джек Каспер, пронырливый сводник, сутенер и жеребец в одном лице, который вел переговоры с обоими в качестве своего рода агента по подбору актеров, пообещал по две тысячи долларов каждому за эту работу. Как будто речь шла об обычном спаривании по-быстрому с некоторыми особенностями — необходимыми, поскольку кино предназначалось для зрителей с садистскими наклонностями: того, кто проиграет мифическую партию в покер, слегка отметелят, но без тяжелых последствий и серьезных травм.

На самом деле снимали «снафф». Неделю спустя в Вашингтоне, в обстановке полной секретности, за когтю должен был заплатить десять тысяч долларов адвокат Роберт Рочестер, прозванный коллегами P.P. — «Роллс-Ройс» юридических советников Белого Дома.

И точно, удобно развалившись в своем любимом кресле из мягчайшей кожи цвета бордо, глядя на экран телевизора не прямо, а сидя спиной к нему и улавливая изображение с помощью женского ручного зеркальца, Рочестер достиг оргазма, когда из Тони Нортона вытекла последняя капля крови после того, как Пет Мейлин начисто оскопил его ножом — вроде кинжала, каким был экипирован Сильвестр Сталлоне в «Рембо».

В «снаффе» все или некоторые актеры умирают в кадре по-настоящему, без обмана. Именно поэтому они снимаются или записываются одним дублем, чтобы подчеркнуть отсутствие монтажных склеек, показать, что не применялось никаких технических ухищрений, оставляющих лазейки для надувательства.

Сельма тоже не вернулась домой. Нерушимое правило — не оставлять свидетелей — является одним из условий этой тщательно законспирированной деятельности, поэтому женщину держали под замком до съемок следующего фильма, в котором она вновь сыграла, как в лучшие времена «Карибских вампирш-лесбиянок», главную и единственную героиню.

Вытирая сперму ароматизированной салфеткой, лежавшей наготове на ручке кресла, Рочестер, верно, зевал во весь рот, ощущая легкость и умиротворение. А потом, скорее всего, он отправился в постель и спал как убитый, и на другой день чувствовал себя в наилучшей форме, так ему необходимой, чтобы вместе с президентом противостоять очередным нападкам со стороны проклятых республиканцев — следовало держать ухо востро по милости стажерки, этой хитрюги с лицом, как сдобная булка, и губами, вздутыми, как пневматические шины.

Тюремщики и заключенные

Домишко стоял в диких местах бискайской глубинки. Лето 1997 года было в разгаре. Отец и сын расположились на кухне за столом и собирались пообедать тем, что сготовила им мать.

— Оставь в покое бутылочку винца, окаянный. Каков, не успел взяться за ложку, а она уже вся трясется, — заявила мать своему безвольному мужу на кастильском наречии.

Хозяин — семидесятилетний крестьянин, тихий пьяница, замкнувшийся в себе: он редко произносил больше десяти слов подряд, задавленный неосознанным разочарованием в жизни.

— Замолчи ты. От молодого вина нет никакого вреда, — ответил отец властной супруге на баскском диалекте.

Оба они были басками, но частенько смешивали в своей речи оба языка, в зависимости от содержания разговора. Жена была на десять лет моложе мужа, высокая, сухопарая, с маленькими серыми глазками, придававшими ей сходство с хищной птицей.

— Эй, ты мне рот-то не затыкай, ясно? Придурок… Ведь говорила же мне матушка: не ходи за него замуж, дочка, лоботряс он и бездельник без царя в голове, — она вернулась к обязанностям хозяйки дома, etxekoamlre, в сердцах метнув на стол кастрюлю с тушеным мясом. — Обслуживай тут вас…

— Блин, ну достала, в самом деле. Интересно, когда же ты прекратишь брюзжать. Всю жизнь одно и то же… Что ты сегодня спроворила пожрать? — спросил Хульен.

Он был их сыном: сорок лет, безработный механик, по необходимости снова превратившийся в крестьянина, любитель покомандовать, обиженный на жизнь, упрямый и угрюмый.

— Мозги с головизной… телячьи, — сообщила мать. — А ну сейчас же поставь стакан! Господи! Как будто со стенкой говорю…

— Я потом поем, — объявил отец.

Он осушил стакан и встал из-за стола, прихватив початую бутылку.

— Что за человек! Мой тяжкий крест! — воскликнула мать, как только ее муж скрылся.

— Оставь папашу в покое, мама. Ты же его знаешь. Чего тогда зря придираться… Давай, достань другую бутылочку.

— Ты прав. Но меня бесит то, что я ничего не могу поделать.

— Как только мы закончим, и придет Перу, ты должна покормить этих, не забудь…

— Лучше бы ты подождал до вечера. Сегодня утром спозаранок по дороге проехал джип.

— Служивые или легавка?

— Жандармы Гражданской гвардии, из тех, деревенских, в беретах.

— Черт, теперь придется делать это только по ночам. Что ты им дашь?

— То же, что и всем…

— Ты их слишком хорошо кормишь… А это всем нам влетает в копеечку.

— Хоть они и враги, я всех всегда кормлю одинаково. По иному-то, мне кажется, нехорошо. Одно другому не помеха… А кроме того, говорю тебе, что те, наверху, наверняка нас не забудут, когда отец богача раскошелится.

— Ну да, уж тогда нам точно обломится новый трактор, — коротко, с иронией обронил сын, положив конец разговору.

Хульен и его мать доедали обед молча. Хульен являлся действующим членом военной террористической организации ЕТА, он был обязан собирать информацию и оказывать посильную помощь, но до сих пор он еще никого не убивал… Теперь вот Хульену пришлось превратиться в тюремщика. Ему помогали Перу, двадцатилетний парень, недавно вступивший в ряды организации, и мать, также безоглядно преданная правому делу, а вернее, своему сыну.

Уже около месяца Хульен и Перу держали в плену неподалеку от лачуги двух заложников — вместе, в одном застенке. С помощью двух других членов из бригады поддержки они всего за четыре ночи изнурительного труда соорудили подземный карцер. Дело проворачивали за спиной у отца, не особенно, правда, беспокоясь, догадывается он о чем-либо или нет — на опустившегося старика махнули рукой.

Хронологически первым из двух пленников был Хесус Мария Астарлоа (для друзей — Чус): толстяк тридцати трех лет, с характером надменным и вспыльчивым, старший сын и наследник одной из влиятельнейших фамилий Бильбао. Положение семьи Астарлоа ухудшилось с падением промышленного производства в Бискайе, но тем не менее они сумели сохранить значительное состояние. Террористическая организация надеялась поправить немного свое финансовое положение, получив пятьсот миллионов в-обмен на жизнь наследника.

Через две недели у пленника появился товарищ по несчастью, Валентин Килес, член городского совета от партии правых, правившей в Монторо, местечке в провинции Кордова. Килеса похитили в самом городе Кордова, оттуда его предполагалось отвезти в Бастан, в Наварру, а там его ожидал приспособленный подвал на промышленном складе неподалеку от Элисондо. Однако Гражданская гвардия жестко контролировала этот район, поэтому из соображений безопасности пришлось изменить маршрут и завернуть в Бискайю; террористы прибегли к нетрадиционному и, вроде бы, временному решению проблемы (на практике оно превратилось в окончательное), спрятав двоих заложников в одном тайнике.

В случае с Килесом это была не единственная странность. Молодой человек, двадцати пяти лет от роду, наивный и простоватый, своим скромным политическим влиянием он был обязан исключительно тому, что приходился племянником алькальду, местному старейшине. Юноша явно испытывал проблемы психического свойства, ибо плохо ориентировался в окружавшей его действительности. За несколько прошедших месяцев он дважды притворялся, только из желания прославиться, будто его похитила ЕТА, причем сам в конце концов в это поверил. Во второй раз он доехал на поезде до Ируна и придумал некую неправдоподобную историю о героическом бегстве от воображаемых похитителей. В связи с этим он был должен явиться к судебному следователю Ируна, чтобы дать дополнительные показания, и вот тогда руководство ЕТА, продемонстрировав весьма своеобразное чувство юмора, решило похитить его по-настоящему. Но в точности как в сказке о мальчике, кричавшем: «Волк! Волк!» — ни одна живая душа не восприняла его похищение всерьез, и оно пока что выходило боком похитителям.

Мотивом этого забавного похищения послужило стремление террористов вынудить центральное правительство принять решение сосредоточить многочисленных боевиков, арестованных и разбросанных по застенкам всей Испании, в тюрьмах Страны басков. На следующем этапе кампании, развязанной с той же целью, эстафету подхватил вооруженный отряд, не спеша, по одному, убивавший советников, принадлежавших к партии Килеса, в городах всей Испании, но особенно каратели усердствовали в автономных округах Басконии и Наварры.

Настала ночь. Хульен и Перу дожидались урочного часа, рядом хлопотала мать, разогревая в печке чугунок с едой для пленников. Перу, как и Хульен, не был известен полиции. Молчаливый и меланхоличный, он жил с родителями в ближайшем городке Элоррио и по выходным работал официантом в эррикотаверне — иными словами, в баре Эрри Батасуны. Он был одним из банды юнцов, которая во время уличных беспорядков едва не спалила «коктейлями Молотова» спальный район в Дуранго: поскольку его ни разу не арестовывали, Перу мог хвастаться своим подвигом, не опасаясь последствий. Несколько месяцев назад организация призвала его в свои ряды и обучила основам военного дела в чаще лесов Ирати в Наварре, поблизости от французской границы. Перу соврал родителям, что едет на ускоренные курсы баскского языка в специальный интернат, находившийся в тех же краях.

Хульен извлек из тайника, вырубленного в кухонной стене и спрятанного за четырьмя склеенными между собой плитками, два автоматических пистолета «браунинг эйч-пи» — короткоствольное оружие, столь типичное для ЕТА, и зарядил каждый обоймой с тринадцатью девятимиллиметровыми пулями. Один он отдал Перу, парень взвел курок, дослав патрон в патронник. Взяв еду, они вышли из дома.

Хульен возглавлял шествие; он двигался прихрамывающей, несколько шутовской походкой — словно вприпрыжку. Он пострадал, еще работая механиком: тяжеленный «мерседес-бенц» сорвался с домкрата, когда Хульен находился под днищем; сильной хромотой он был обязан плохо сросшимся переломам большой и малой берцовых костей.

Фонарь им не понадобился: прибывающая луна сияла на чистом небе, освещая путь.

Землянка находилась всего в трехстах метрах от дома, надежно спрятанная в густой роще, где росли дуб да ясень. Она была вырыта в земле, вход закрывала железная дверца, искусно замаскированная беспорядочным сплетением побегов ежевики — они создавали естественную преграду, почти не уступавшую колючей проволоке. Одиночный бункер представлял собой квадратное помещение по три метра в длину и в ширину, со стенами и потолком, укрепленными толстым брусом; полом служил неровный слой цемента, уложенный прямо на утрамбованную землю. Внутреннюю отделку помещения довершало приспособление для вентиляции воздуха, сделанное из стекловолокна. Камеру скудно освещала единственная газовая лампа, вроде тех, что используются на лагерных стоянках; они снабжены баллоном и калильной сеткой, которые необходимо время от времени менять: из-за этого пленники нередко часами сидели в полной темноте. Всю нехитрую обстановку составляли две узкие убогие кровати, лохань с водой, ведро для испражнений, складной столик и два деревянных стула, как в пивном баре. Поступление свежего воздуха обеспечивали две трубы диаметром десять сантиметров (в противоположных концах помещения), тянувшиеся от пола до потолка и соединявшие камеру с внешним миром в двух местах, старательно прикрытых снаружи папоротниками и ежевикой, которая заполонила собой всю земляную насыпь, естественно вписываясь в ландшафт. В крошечном бункере из-за испарений тел и дыхания двух человек всегда стояла удушающая жара.

Баски добрались до входа в землянку. Убедившись, что в лесу больше никого нет, они оба натянули на лица шерстяные шлемы-маски и открыли лаз. Хульен, сжимая в руке пистолет, с трудом спустился по укрепленной в стене узкой отвесной лестнице со скользкими металлическими перекладинами. За ним последовал Перу, тащивший котелок, запасное ведро, столовые приборы и бутылку из-под вина, доверху налитую водой, чтобы наполнить лохань.

Пленники, Астарлоа и Килес, поднялись со своих лежаков, как только поняли, что к ним идут. Пока им выкладывали еду, они сыпали жалобами и вопросами, особенную настойчивость проявлял Астарлоа. Тюремщики отвечали суровым молчанием. Коротким властным взмахом руки Хульен велел им замолчать.

Как-то раз заложники попробовали кричать в вентиляционные трубы, а затем, поднявшись по лестнице, принялись стучать в люк. Они поплатились за свою дерзость: их продержали связанными и с кляпом во рту в течение сорока восьми часов — чтобы неповадно было.

Прошел еще один день, но заложники этого не осознавали: они уже давно потеряли счет времени.

У Астарлоа с Килесом нашлось очень мало общего, они были выходцами из разных миров, да и по характеру являлись антиподами. Астарлоа оказался хладнокровным, умным и расчетливым человеком, а Килес — круглым дураком. Однако чрезвычайная ситуация и, особенно, страх быть убитыми, хотя и ощущаемый ими с различной остротой, отчасти сроднили их. В первые дни плена они много разговаривали о самых разных вещах, со временем их беседы становились все короче. Теперь они проводили бесконечные часы в молчании. Никто из них не утруждал себя гимнастикой для поддержания тонуса. Астарлоа большую часть времени проводил, растянувшись на койке и глядя в потолок. Вопреки общему правилу, в заключении он не похудел, а поправился на пару килограммов из-за неподвижного образа жизни и пищи: их кормили всего раз в день, зато обильно и очень калорийно.

— Я в восторге, что ты непрерывно молишься, если тебя это так развлекает. Но, пожалуйста, делай это тихо, про себя. Этот заунывный вой изрядно действует мне на нервы, — сказал Астарлоа со своего лежака.

— Но дело в том, что я не умею по-другому…

— Не умеешь с закрытым ртом?

— С закрытым ртом? Нет… Меня так учили. Килес сидел на одном из стульев, опираясь на складной столик.

— А если не умеешь иначе, тогда просто — замолчи! — потребовал Астарлоа с плохо сдерживаемой злобой.

— Ничего себе… Вот здорово, если даже молиться нельзя. Если ты не веришь в Иисуса, то оно, конечно, тебе же хуже… Но я хочу молиться, мне не так страшно, когда я молюсь… Понятно, ты же богатый, и твоя семья заплатит, чтобы тебя не убили… Ну а мне…

— Моя семья уже не та, что прежде. Я не знаю, смогут ли они наскрести столько, сколько запросили эти уроды. Но ты прав, мое положение несколько лучше твоего. Им выгоднее отпустить меня целым и невредимым. А если нет, тогда уже за следующего, кого они похитят ради барыша, им не обломится ни хрена, и весь их маленький бизнес пойдет псу под хвост. Эти ребята недалеко ушли от настоящей мафии… Тебя они, однако, намерены использовать как разменную монету в своих ритуальных игрищах вокруг долбанных заключенных. А эти типы из правительства, хоть и принадлежат к той же партии, похоже, не собираются позволить выкручивать себе руки, — сказал Астарлоа с необъяснимым злорадством.

Нагнетая обстановку и намеренно усугубляя тревогу своего собрата по несчастью, он преследовал только одну цель: нарушить однообразие бесконечной вереницы часов хотя бы всего на один миг, развеять давящую скуку, порожденную полной бездеятельностью и отсутствием каких бы то ни было развлечений.

— Зачем ты говоришь мне это? Чтобы еще больше унизить меня? Ты еще хуже, чем… я не знаю что! — прохныкал Килес.

Он начал корчить рожи как маленький капризный ребенок, которому вдруг начинают перечить.

Но для Астарлоа садистская забава обернулась совсем не тем, чего он ожидал. Килес склонил голову, истово прижал к груди сплетенные в набожном порыве руки и вновь зачастил одну молитву за другой, возвысив голос, в лихорадочном ритме, превратив благочестивое моление в некие шаманские заклинания помешанного.

— Да заткнись ты! Плевать мне на Бога!

Астарлоа соскочил с кровати, словно распрямившаяся пружина, поразительно быстро и энергично для своей полноты. Он ринулся на Килеса, сгреб его за воротник левой ручищей, сжал правую в кулак и, точно булавой, без особой спешки и с сокрушительной силой, три раза подряд впечатал его в лицо сокамерника. Килес истошно, пронзительно завизжал, как свинья, которую режут. Он все время порывался защитить лицо, дать сдачи ему даже в голову не приходило. После третьего удара из носа Килеса ручьем хлынула кровь. Астарлоа застыл с рукой, занесенный для четвертого удара, и оцепенело уставился на окровавленные костяшки пальцев. Словно сломленный усталостью, он выпустил свою жертву и сказал самому себе:

— Я схожу с ума… Если я не выйду отсюда в ближайшее время, я и вправду рехнусь…

Вслед за этим он тяжело повалился ничком на постель, словно громоздкий тюк. Килес с беспокойством смотрел на него, придушенно всхлипывая и заливаясь слезами, катившимися по распухшим щекам.

В то самое время, когда в землянке разворачивалась эта драма, Хульен и его родители наслаждались свежестью летнего вечера, сидя у дверей своей хибары. Перу, выполнив положенные обязанности цербера, отправился обратно в город. Он успел исчезнуть вовремя, так как почти сразу после его ухода к ним пришел повидаться Сигор, единственный сын Хульена, не подозревавший, что его отец являлся членом ЕТА. Семнадцатилетний юноша отличался неуравновешенностью и низким уровнем умственного развития: оба недостатка усугублялись регулярным употреблением дешевого наркотика — порошка сульфата анфетамина — проще говоря, «спида». Сигор жил в Элоррио со своей матерью.

— Ну и чудаки эти испанцы! Мы одного чуть не причастили тут в пивной из-за того, что нарывался. Но нам не дали, потому что он был просто чурбан, который пришел побазарить и схватился за пушку. Я сказал ему, что стоит им дать под зад, как наступит тишь и гладь. И что не прочь потрепаться о похищениях. Что всех испанцев, испанское государство, ладно, и Францию туда же, всех их надо взаправду посадить под замок в Эускаль Эрриа.

Умолкнув, Сигор от души хлебнул черного пойла из большой дюралевой фляги.

— Сигор, будет тебе наливаться, похоже, ты уже хорошо погулял во время праздников в городе. Одного пьянчуги нам в семье за глаза хватает, — сказала мать и презрительно посмотрела на мужа.

— Не переживай, бабуля, это ведь всего лишь лимонад, — оправдывался парень.

— И как прошли праздники? — спросил Хульен. — У меня не было времени ни пропустить пару стаканчиков в компании, ни в картишки переброситься.

— Очень здорово, — ответил сын. — В первый день мы сколотили крест. И поставили его у входа в город, у дверей бара, и требовали раскошелиться в пользу заключенных всех, кто хотел попасть в город. Кто не платил, тот не входил…

— Ну сущий дьяволенок, — сказала мать, с дурацкой ухмылкой покачивая головой.

— А потом все уроды, какие есть в городе, устроили демонстрацию в защиту двух стручков, заложников… Ладно, насчет одного, который из андалузского пекла, пока еще не ясно, правда ли на сей раз… И мы их хорошенько поучили камнями… Пока не явились солдафоны, и тогда мы им тоже показали. И даже кинули один «коктейль Молотова», во как.

— С этими хануриками надо держать ухо востро, сынок, иначе ты все одно плохо кончишь. Вот возьмут тебя за задницу… — предостерегла бабушка мальчишку, который выхлебал свой лимонад до последней капли.

— Твой внук не промах, — с гордостью сказал Хульен, ласково похлопав сына по плечу.

— Ты не видел, как эти солдафоны разозлились, когда мы кричали им — во послушай: «Пим-пам-пум! Вам каюк! Ужо погодите, мы вас всех подвесим!»

— Схожу на огород, взгляну, как растет латук, — сказал отец.

Он встал со стула, напялил свою древнюю шапчонку и исчез с непроницаемым выражением лица.

— Ты кого это хочешь провести? Где же ты схоронил бутылочку, в капусте? — прокаркала мать.

— Летом еще не время капусте, — внес поправку отец из темноты.

— Да какая разница…

Последнее слово всегда оставалось за матерью, с кем бы она ни говорила, и муж не являлся исключением.

— Как поживает твоя мама? — спросил Хульен Сигора, старательно изображая безразличие.

— Старушка? Нормально… Нынче она работает в парикмахерской.

— У нее… Она встречается с кем-нибудь? Сумерки скрыли внезапное смущение Хульена — бедняга весь покраснел, но голос его не дрогнул.

— По-моему, да, с одним типом из Баракальдо, он продает всякую всячину ветеринару и довольно часто бывает в городе. Но меня это не особенно колышет…

— Чего можно ждать от чужачки из Касереса? — изрекла мать.

Хульен умолк и печально смотрел на черную громаду леса. Все трое притихли, слышалось только надоедливое стрекотание сверчков.

Два дня спустя, когда настал час кормежки, Хульен сфотографировал Килеса с выпуском ежедневной газеты «Эхин» в руках, позаботившись, чтобы дата оказалась в фокусе. Астарлоа наблюдал за процедурой, сидя на своей койке. Перу держал их под прицелом «браунинга», стоя на верхней перекладине лестницы.

— А я знаю, зачем ты это делаешь. Чтобы все поняли, что меня вправду похитили, — сообщил Килес, довольный своим умозаключением.

Баски в разговор не вступали. Они собрались уходить.

— Одну минуту, пожалуйста, — попросил Астарлоа с подчеркнутым смирением.

Хульен обернулся с лестницы, Перу снова поднял пистолет.

— Принесите нам что-нибудь почитать, — продолжал Астарлоа, — какую-нибудь книгу, что-нибудь. С одной лишь газетой… Тем более, когда почти все новости вырезаны… Чтобы можно было чуть-чуть отвлечься… Надеюсь, я прошу не слишком многого, не так ли?

Тюремщики переглянулись, выбрались из люка и закрыли его с резким стуком.

— Как ты думаешь, то, что меня сняли на фото, хороший знак? И не следовало ничего просить у них, они все равно только рассердились… Мне, в целом, от чтения мало радости, — сказал Килес, едва они остались одни.

— Ты всего-навсего идиот. Астарлоа встал с кровати, чтобы поесть.

На следующий вечер вместе с едой пленникам оставили на столике испанскую колоду карт. Хульен указал на нее с напускной любезностью. Перу тихонько посмеивался на лестнице, и Хульен, хохотнув, разделил веселье с приятелем.

Когда тюремщики ушли, Астарлоа взял колоду со словами:

— Карты, чтобы мы не скучали… Как тогда, когда Чалбауды платили выкуп за своего отца. Они должны были оставить бабки, семьдесят кило с гаком, в багажнике машины, а эти подонки подсунули им взамен пустую коробку из-под красного вина… Таково чувство юмора у этих невежественных ублюдков.

— А мне вот в Монторо очень нравилось играть в шестьдесят шесть, мы резались по многу часов. Иногда еще в пикет, но мне не особенно везло…

Прошла еще неделя. Заложники коротали время за картами. Астарлоа предчувствовал, что их плен окажется долгим. К тому же он допускал, что его семья, возможно, уже заплатила выкуп, но на заключительном этапе операции ЕТА нарочно медлит с освобождением по тактическим причинам или из соображений безопасности. Что касается Килеса, принимая во внимание причины его похищения, то он мог просидеть под замком еще очень долго, прежде чем дело сдвинется с мертвой точки и обстановка вдруг быстро изменится, причем, вероятно, не в лучшую сторону.

В первые дни, поскольку Килес не знал других игр, они резались в шестьдесят шесть и пикет. Но в конце концов Астарлоа смертельно надоели обе: первая была слишком примитивной, а во второй его невольный партнер показал себя из рук вон плохо. Вскоре Астарлоа пришло в голову научить Килеса покеру, за которым он обычно посиживал в кругу друзей в гольф-клубе, и для которого вполне годится также испанская колода. Килесу стоило титанических усилий понять правила игры в простой покер с прикупом, а когда, наконец, он сообразил, что к чему, то начал сносить карты с замечательным отсутствием логики. Но потом дело пошло веселее, и они уже играли совсем неплохо. Располагая весьма скудными средствами для ставок в их плачевном положении, они играли по двести очков за партию, которые подсчитывали в уме, на ничтожные привилегии в еде: самые большие куски мяса из жаркого, грудку цыпленка, количество жареных анчоусов на брата.

Тюремщики догадались, что узники развлекаются покером, и по просьбе Астарлоа принесли им крошечный блокнотик и карандаш для подсчета очков, что позволило повысить ставки.

Несколько дней спустя Хульен вернулся очень озабоченный со встречи, состоявшейся в многолюдном кафетерии в Бильбао. Курьер от верхушки руководства доставил устные распоряжения, которые надо было выполнить без промедления.

Вечером Хульен и Перу принесли заложникам кое-что помимо пропитания: они оставили дряхлый магнитофон со вставленной кассетой. Когда пленники остались одни, они тотчас включили устройство. Голос, записанный на пленку, звучал искаженно, что только усиливало мрачный смысл послания.

«Испанцы из правительства не уступают и не собираются уступать впредь требованию перевести заключенных ближе к дому, так сказал министр внутренних дел. А твоя семья, Астарлоа, заплатила, но слишком мало, они говорят, что больше ничего нет, а это ложь…» Килес и Астарлоа уставились друг на друга глазами, расширившимися от выброса адреналина, который всегда сопутствует сильному испугу.

«Мы вынуждены казнить кого-то одного, любого из вас. А второй останется в камере. Мы не хотим принимать решение, поэтому сделайте выбор сами, с помощью карт или как угодно».

Астарлоа медленно осел на кровать и закрыл лицо руками. Килес ткнулся лбом в стену и завыл, горестно всхлипывая.

Внезапно Астарлоа вскочил с кровати, быстро вскарабкался по лестнице и оглушительно забарабанил в железный люк, выкрикивая с отчаянием:

— Послушайте! Послушайте меня, пожалуйста! В одном из банков Бильбао, в сейфе, у меня хранятся десять тысяч наличными. Никто о них не знает. Если вы спасете меня, я отдам их вам, вам двоим… Клянусь!

Килес ринулся к своему сокамернику и попытался стащить с лестницы, осыпая того ругательствами, самыми сильными из своего словарного запаса. Астарлоа продолжал кричать, отпихивая недруга ногами.

Прошло несколько часов, заложники не знали, сколько именно. Никто не услышал посулов Астарлоа, а может, ими просто пренебрегли. Килес лежал на койке, скорчившись и уткнувшись лицом в подушку, и время от времени всхлипывал. Астарлоа сидел за столом спиной к нему и неподвижно уставившись в стену. Обернувшись украдкой, он удостоверился, что Килес не смотрит на него, повернулся на стуле, взял колоду, вытащил оттуда туза и короля и спрятал карты в носки — туз к одной лодыжке, короля к другой. Затем он встал и подошел к съежившемуся Килесу.

— Килес… Валентин, — он смягчил тон и попытался заговорить проникновенно, — хватит плакать…

Килес поднял на него глаза, красные от слез.

— Придется сыграть… другого выхода не остается, — сказал Астарлоа.

— Ты тварь, паразит… Оставь меня в покое, не смей со мной разговаривать.

— Прости, конечно, но от страха ты совсем голову потерял. Давай сыграем. У нас с тобой равные шансы: как судьба рассудит.

— Почему ты такой бесчувственный? Разве можно на это играть?

У тебя есть другие варианты? Ну, давай же. Уже много времени прошло, я не знаю, сколько нам еще осталось.

— Не буду. Что придумали, мерзавцы! Пусть убивают, кого захотят.

— Начнем, — подвел черту Астарлоа зловещим тоном.

Он убрал со стола нетронутый ужин, оставив, правда, две бутылки — вина принесли вдвое больше, чем обычно.

В домике, на кухне, Перу и Хульен с матерью, которая сама назначила себя на роль третейского судьи, ожесточенно спорили из-за того, кому из них придется выступить палачом, причем для безопасности им полагалось идти в землянку вдвоем. Перу упрямо не соглашался, что все должен сделать Хульен, старший по возрасту. Хульену это казалось несправедливым. Потом его осенило, что они могут разделить ответственность, выстрелив одновременно. Против такого решения Перу тоже возражал.

— Тогда бросьте жребий, — сказала мать.

После долгих препирательств баски приняли ее предложение. Каждый взял по три монеты: они решили сыграть в чет-нечет. Тот, кто проиграет три раза, будет палачом.

В то. же самое время Астарлоа и Килес уже вовсю резались в карты: они договорились, что в живых останется тот, кто первым наберет пятьсот очков. Килес не принял элементарных мер предосторожности и не проверил до начала игры, полна ли колода.

— В меня больше не лезет, уже живот сводит, — сказал Килес.

Они поделили спиртное поровну. Астарлоа уже почти прикончил свою бутылку.

— Ну так давай сюда. Я хочу еще.

— Кто сдает?

Астарлоа разрешил сомнение, начав сдачу

— Твое слово, — сказал он Килесу.

— Тридцать… нет, сорок. Боже! У меня грандиозное предчувствие.

— Иди ты, хватит блажить, сосредоточься на игре. Карты?

— Дай мне две.

— И три мне… Сколько ставишь?

— Не знаю… Еще сорок.

— Пас… Триста двадцать очков у тебя, и у меня двести восемьдесят. Сдавай.

Астарлоа выложил перед Килесом колоду, допил одну бутылку и взял вторую.

Хульен и Перу проиграли каждый по два раза. Они приготовились попытать счастья в последний раз. Они заложили руки за спину. Хульен взял только одну монету, Перу — другую. Под цепким взглядом матери они выставили вперед кулаки.

— Твой ход, — сказал Хульен.

— Раз.

Для Хульена все выглядело достаточно просто. Правда, у него закрались сомнения, что у Перу может ничего не оказаться, и тогда ему придется считать только свои очки, но это было маловероятно.

— Два, — решился Хульен, разжимая кулак и показывая единственную монетку в пять дуро.

Перу изменился в лице и медленно раскрыл ладонь, на которой лежала точно такая же.

— Ладно, теперь все ясно, — объявила мать. Она принялась искать в буфете хорошенько припрятанную бутылку коньяка «Соберано».

Хульен подбадривал товарища, напоминая, что они будут вместе, заодно: кто фактически нажмет на курок не имеет никакого значения. Перу сидел, понурившись. Мать поставила перед ним бутылку скверного коньяка и надтреснутую пузатую рюмочку.

— Четыреста твоих и триста пятьдесят у меня. Эта партия, вероятно, последняя. Тебе сдавать, — сказал Астарлоа.

Килес неуклюже перетасовал карты. Болезненные спазмы внизу живота усугубляли его страдания.

— Мне худо. Вино не пошло мне впрок, — пожаловался Килес.

— Мне тоже не сладко. Сдавай снова, шевелись.

— Не хочу, ты меня обыграешь. Я знаю, — Килес рассыпал карты по столу.

— Не заговаривай мне зубы. У тебя на пятьдесят очков больше, а я… я не жалуюсь. Возьми карты и продолжай игру, или я тебя вздую так, что небо с овчинку покажется.

Килес чувствовал позывы к рвоте. Он собрал карты, перемешал их, дал снять и сдал по пять каждому. Обоим пришлось вытирать потные ладони о грязные рубахи, чтобы удержать карты в руках. Килес составил тройку семерок, Астарлоа две пары королей и валетов.

Астарлоа осознавал, что настал момент проучить дурака, который ни разу за всю игру не заподозрил, что не хватает туза и короля. Капли холодного пота покрыли его лоб и мясистые щеки, потом он произнес:

— Ставлю пятьдесят.

— Я… и я тоже.

Астарлоа попросил одну карту. Килес оставил тройку и сбросил две. Килеса беспокоило, что Астарлоа сохранил четыре карты, собственная тройка не внушала ему уверенности. Но все волосы на его теле встали дыбом, когда он убедился: после сброса и прикупа комбинация не улучшилась. Он не знал, что к Астарлоа тоже не пришло ничего стоящего, и он, Килес, бьет две пары противника. Тот же ломал голову над тем, как же ему исхитриться и подменить бесполезную четверку, которую он получил в прикупе, тузом, припрятанным в правом носке, зато он прекрасно знал, что у партнера на руках тройка, и если удастся совершить подмену, то он выиграет партию, а если сейчас выйдет из игры, то на следующей сдаче его положение будет весьма шатким. Он собрал остатки мужества и поднял ставку на сотню. Судьба была благосклонна к начинающему шулеру. От азартного волнения непереваренное вино неудержимо подступило из желудка к горлу, и Килес едва успел вскочить, схватив одной рукой свои карты, а другой — колоду, до того, как едкая жижа фонтаном хлынула изо рта на перекладины лестницы. Астарлоа использовал те пять секунд, в течение которых находился вне поля зрения Килеса, чтобы подменить четверку тузом, достроив таким образом фулл. Три бурных приступа рвоты исторгли из Килеса остатки последнего ужина, обильно оросив железные ступени.

Килес возвратился к столу, выложил изгаженную колоду, еще раз посмотрел на свои пять карт, тоже выпачканные, и выдавил после мучительного раздумья пророческие слова:

— Все в руках Господа. Ставлю сто.

Спустилась ночь. Прошло больше часа с тех пор, как Хульен с матерью оставили Перу в одиночестве на кухне, ошибочно полагая, что он хочет побыть наедине с собой. Подмастерье палача выпил целую бутылку сногсшибательного пойла и был совершенно пьян. Когда мать и Хульен вернулись за ним, он не сумел даже приподняться со стула. Хульен бил его по щекам, ругался и проклинал себя за то, что совершил такую ужасную глупость, оставив парня одного. Еще он корил мать за то, что дала Перу коньяк.

— Словами делу не поможешь, а сделанного не воротишь. Подожди до завтра, и все дела. Ничего не случится за один день, — посоветовала мать, вовсе не желавшая лишних неприятностей.

— Так нельзя. Приказано все сделать сегодня ночью. Мне надо это сделать самому, сверх того, придется пойти одному.

— Ну и чего ты хочешь? Чтобы с тобой пошла твоя мать?

Хульен достал из тайника пистолет и попросил мать, чтобы она помогла пьяному забраться в постель.

Килес сидел на койке и слепо смотрел перед собой. Красноватые потеки рвоты — в землянке воняло ужасно — запачкали всю рубаху на груди, тянулись из углов рта по подбородку: у него не было сил даже на то, чтобы просто утереть рот рукой. Он почти неслышно повторял снова и снова:

— Я очень молод… Не хочу умирать.

Астарлоа стоял, привалившись спиной к стене в углу бункера, где Килес со своего места не мог его видеть. Время от времени он непроизвольно вздрагивал, не справившись с нервным напряжением.

Своей скачущей походкой Хульен с заряженным «браунингом» проковылял при свете фонарика триста метров, отделявшие лачугу от землянки. Он не понимал, почему вдруг именно в этот момент ему с тоской вспомнилось обнаженное тело бывшей жены. Ночи с луной на ущербе очень темные.

Хульен откинул люк, который, открываясь, заунывно проскрипел, так как железо заржавело из-за лесной сырости. Спустившись на несколько ступеней, он поднял пистолет и снял его с предохранителя. Вопросительно вскинув голову, он осведомился, кому выпало умереть. Астарлоа по-прежнему стоял, прижавшись к стене: без единого слова он указал на своего товарища, далеко вытянув руку. Килес вскочил на ноги, заскулил и взмолился о пощаде, бухнулся на колени и, наконец, поклялся, что на самом деле проиграл другой; на ширинке штанов расплывалось темное пятно мочи. Хульен продолжил спуск. Но на третьей с конца ступени ненадежная хромая нога подвела его: он оскользнулся на рвоте своей жертвы. Хульен свалился мешком — он упал навзничь и сломал шею, ударившись о стальную перекладину; падая, он нажал на курок. Пуля поразила Астарлоа в сердце, его тело сползло по стене на пол. Похититель и похищенный умерли с разницей в одну секунду.

Килес сипло заверещал, не в силах шевельнуться и оторвать взгляда от двух покойников. Но уже в следующее мгновение он поспешно оттащил труп Хульена от лестницы, взлетел вверх по ступеням и выбрался наружу. От ошеломления и по глупости он пошел по направлению к единственным огням, которые видел, к светящимся окнам лачуги. Миновав сад, он наткнулся на отца, который сидел на земле, прислонившись к дереву, и прихлебывал из своей бутылки. Отец молча указал ему пальцем в сторону городка.

Руки брата Олегарио

Эпизод первый

Можно сказать, что до рокового дня, когда приключилась беда, я вел спокойную, даже приятную жизнь — в точности как Спенсер Трейси в «Отважных капитанах», пока юнец Фредди Бартоломью не ухитрился осложнить ее. Разумеется, мне приходилось мириться со всеми ограничениями и рутиной, присущими монашеской жизни в общине, но к этому я давно привык, учитывая, что в минувший день Святого Олегарио мне исполнилось сорок пять лет, из которых тридцать прошли в соблюдении строжайшей дисциплины, ибо моя набожная матушка определила меня в семинарию сразу после кончины моего неверующего родителя. Поясню, что сие прискорбное событие произошло не на море, тем более не на реке или каком-нибудь болоте. Помимо того, что мы родом из краев, далеких от побережья — Пелеас де Абахо, провинция Самора я подозреваю, что мой отец вообще никогда не мылся целиком. Кукурузное зернышко, застрявшее у него в горле на свадебном банкете кузена Пакона Калабасаса по прозвищу Снегоочиститель, повинно в том, что он отправился прямиком в ад.

Однако я не намерен пускаться в путь до самой Убеды, провинция Хаэн — иными словами, так далеко уклоняться от темы, и перейду непосредственно к обескураживающим событиям, о которых, собственно, и речь. Как я уже говорил, я монах. Вот уже много лет я живу и учительствую в коллегии Эль Сальвадор, что стоит на вершине крутого подъема, каковой и представляет собой улица Итуррибиде де Бильбао. Помимо курса испанского языка для студентов старшей ступени я провожу семинары по киноискусству в средних классах и время от времени даю уроки труда в младших: последнее обстоятельство сыграло не последнюю роль в том несчастном случае, который принес мне столько горя — подобно тому, как сорвавшаяся черепица, казалось, ждала удобного момента, чтобы погубить Чарльтона Хестона в фильме «Бен Гур».

Итак, я жил припеваючи, отдавая все силы души преподаванию семиотики швейцарца Фердинанда де Соссюра, отца современной лингвистики, и, с особым удовольствием, киносеминарам. С ранней юности я являюсь страстным поклонником седьмого искусства: я киноман. Мне очень повезло, что актовый зал колледжа оборудован как превосходный кинозал, с экраном, на котором картины, снятые в широком формате, блистали во всем своем великолепии. В этой связи с огромным удовольствием я вспоминаю просмотры фильмов «Падение Римской империи», «Спартак», «Сил», «55 дней в Пекине», «Паттон», «Десять заповедей», «Лорд Джим» и особенно «Лоуренс Аравийский»… Однако недавно я предложил ребятам насладиться шедевром Роберта Россена «Отпетые мошенники», и директор, брат Каликст, прозванный учащимися Плевком, гневно укорял меня за безнравственность фильма. Какая узость взглядов!

Но не будем больше отвлекаться и немедленно перейдем к сути дела. Катастрофа постигла вашего слугу 13 января 1977 года в день Святого Гумерсиндо и Святого Марсиано. Брат Бернабе, набитый дурак, носивший прозвище Бурдюк, расхворался: слег с гриппом, как он утверждал, хотя всем известно — в действительности Бурдюк частенько выбывал из строя вследствие обильных возлияний, и в его больничные листки верилось еще меньше, чем в клятвы Джека Леммона в «Днях вина и роз». Короче, в результате на меня взвалили его дневной урок труда, то есть неисправимых дурней из третьего "Д". Тупицам пришла пора предъявить поделки, которые они должны были смастерить дома в течение недели. Тихоня Ларраури, один из самых невежественных юнцов, притащил некое месиво из глины, еще сырой, налепленной кое-как на деревянную доску: по его заверениям, изделие представляло собой макет базилики Святой Бегоньи, хотя, скорее, оно напоминало сцену из какого-нибудь боевика — панораму после взрыва, скажем, кинотеатра. Для начала я отвесил молокососу пару оплеух за очевидное нерадение и еще одну добавил на закуску за вопиющее нахальство. Тихоня, всхлипывая и шмыгая носом, хныкал, что его кощунственное творение имеет столь жалкий вид оттого, что совершенно не просохло. И хотя его оправдания были вздорными, он вымолил у меня разрешение выставить эту кучу грязи на карниз за окно под слабые лучи зимнего солнышка. Чертов недоумок и чертова нелепая идея! Высунувшись в окошко, что ваш Джеймс Стюарт в «Окне во двор», я собирался поставить упомянутое уродство на тот самый карниз, когда острый витраж красного цвета, словно молния с небес, пал мне на руки, начисто отрезав обе кисти… Последнее, что помню, это мой собственный вопль при виде истекавших кровью обрубков, подхваченный пятью десятками дикарей: я потерял сознание…

Что произошло? Я получил объяснение гораздо позже, когда очнулся в отделении интенсивной терапии госпиталя Басурто. Бригада рабочих трудилась в башне капеллы, заменяя испорченные стекла в витражах модернистского толка. И какой-то идиот, зазевавшись, выпустил из лап увесистый треугольный фрагмент с гипотенузой в полтора метра, который рухнул вертикально вниз с высоты в двадцать пять метров, как Ким Новак в «Наваждении», превратившись в идеальную гильотину; в полете, слегка отклонившись к западу, он просвистел мимо означенного окна, откуда выпростались мои верхние конечности, державшие мерзкое глиняное тесто. Руки, стекло и базилика из грязи упали во внутренний двор двумя этажами ниже, где маленькие детишки смотрели выступление Пачеко Великого, акробата-энтузиаста, которого иногда нанимали из милосердия, и его собак-эквилибристок. Грянувши о цемент, стеклянная гильотина разлетелась вдребезги, не причинив почти никакого вреда: около дюжины детишек и брат Исайя, он же Полгостии, их воспитатель, получили только легкие порезы. Однако заляпанная грязью доска расплющила одного из псов, чего явно оказалось недостаточно, чтобы отпугнуть двух других, которые, ухватив громадными пастями по обрубку руки, гонимые хроническим голодом, пустились бежать со всех ног — нелепое подражание сцене со взбесившимися буйволами в «Покорении Запада» — в поисках тихого уголка, чтобы сожрать добычу.

Невзирая на это дополнительное несчастье, мне повезло, как тогда мне показалось, ибо в тот самый день в госпитале случайно объявился доктор Адольф Видерспрух, знаменитый немецкий хирург, прославившийся тем, что кардинально усовершенствовал технику пересадки органов после ампутации: он приехал навестить доктора Сахадо, своего друга и коллегу из Бильбао. Узнав о приключившейся со мной драме, прусский ученый предложил прооперировать меня. Так совпало, что этим же вечером в больницу привезли тело внезапно скончавшегося от инсульта Леандро Качон Картона, страхового агента фирмы «Северное сияние»; он был примерно моего возраста и с такой же группой крови, что у меня; совпадали и другие условия, которые делали пересадку возможной без излишнего риска, что произойдет отторжение. Вдова разрешила взять части тела у трупа с обескураживающей легкостью и со словами «по мне, так можете его всего разделать, если хотите». Позднее я понял причину подобной черствости.

Операция прошла успешно, и мой случай обсуждался во всех газетах и на телевидении. Сам доктор Видерспрух еще раз приехал из Гейдельберга, чтобы лично снять с меня бинты и засвидетельствовать чудесное исцеление. Я пережил настоящее эмоциональное потрясение, увидев чужие руки, которые теперь стали моими и двигались по велению моего мозга. Швы на запястьях, конечно, производили впечатление, но не столь ужасное, как я опасался: они нисколько не напоминали жуткие шрамы, какими щеголял Борис Карлофф в фильме «Франкенштейн». Ко всему прочему, врачи уверяли меня, будто со временем они превратятся в тоненькие незаметные рубцы. Руки невольного донора были, пожалуй, намного красивее моих собственных: породистые и сильные, с длинными ловкими перстами, в отличие от тех, какие мне были даны Господом при рождении — лапы мясника с короткими жирными пальцами. Если посмотреть с этой точки зрения, я только выиграл при обмене. Я возблагодарил Бога в молитвах, ибо неисповедимы пути Его.

После недолгого периода реабилитации и краткого отдыха в деревне у матери, которая с годами превратилась в персонаж из картины «Бесплодная земля», я вернулся к привычной столичной жизни и повседневным обязанностям.

Эпизод второй

Первая странность приключилась прямо на уроке. Я сидел, спрятавшись, как за барьером, за частой баллюстрадкой учительского стола, и благодаря этому никто, слава Богу, не обратил внимания на мое недостойное поведение. В классе находилась группа "Б" старшей ступени обучения, и я числился ее куратором. Ученики углубились в серьезный синтаксический анализ фрагмента из «Приключений, изобретений и мистификаций Сильвестра Парадокса» дона Пио Барохи.

Два года назад в коллегии ввели смешанное обучение для старшей ступени. Нынешний 1977 год был вторым с момента начала этого эксперимента, в аудитории, до сих пор не ведавшие ничего, кроме здоровой грубости мужского общения, вторгся буйный поток полнокровных девушек-подростков, вызвав понятный ажиотаж и волнение как среди учителей, так и учеников. Но, в целом, мы быстро привыкаем. Брат Кркспуло, по прозвищу Перец, был единственным, кто категорически отказался давать уроки в условиях смешанного обучения, считая их совершенно неприемлемыми.

Что касается меня, обет целомудрия я всегда хранил без особых трудностей. Разумеется, время от времени природа требовала свое, и порой неизбежно случались во сне ночные поллюции. Однако, не считая этих непроизвольных семяизвержений — semen reten-tum venenum est — и отрывочных похотливых мыслей в темном зале при виде моих любимых кинозвезд (с Энджи Дикинсон в «Рио Браво» во главе списка), я никогда не грешил ни с женщинами, ни в одиночестве сам с собою, чем, по слухам, злоупотреблял брат Тан-кредо, он же Кракатук; или еще того хуже — стыдно повторить, какие сплетни ходят вокруг брата Панкрасио, по прозванию Мохнатый Глаз или Слюнявый Рот, тренера по баскетболу, любителя неожиданно заглядывать в мужскую раздевалку.

Но в то жаркое утро в конце мая, месяца цветов и Пресвятой Богородицы, пока юноши и девушки трудились в поте лица над подлежащими и сказуемыми, мои глаза не могли оторваться от первого ряда парт — от ног Майте Мачичако, которые справедливо сводили с ума ее одноклассников мужского пола. Майте была лучшей ученицей, девочка старательная и скромная, но с пышными, кругленькими формами и неосознанными манерами роковой женщины. Писаная красавица, брюнетка с зелеными глазами, вторая Вивьен Ли, она к тому же обладала умопомрачительными ногами, которые плиссированная юбочка, надетая в тот день, открывала с волнующей откровенностью. Конечно, я не однажды уже обращал внимание на ноги сеньориты Мачичако: я монах, а не идиот, но я никогда не заходил дальше мимолетных взглядов и воспоминаний о ножках Сид Чарисс в «Серенаде под дождем». Тем не менее, в то самое утро я не мог заставить себя отвести взор от высовывавшихся из-под парты чудесных ляжек, оголенных, без чулок… Майте сосредоточенно работала над заданием, но левой рукой рассеянно приподняла подол юбки, чтобы почесать внутреннюю сторону правой ляжки, и для этого еще немного раздвинула бедра, так что мне стал виден белый треугольничек: трусики, совершенно лишившие меня рассудка!

Помимо моей воли, новая левая рука нырнула в левый потайной карман сутаны, в котором была прореха. Я с проворством до конца расстегнул молнию на штанах и схватил срамную часть тела, уже изнывавшую от могучего напряжения, словно я страдал приапизмом. Я жаждал прекратить позорные действия, но рука меня не послушалась. Я обогатил порочное зрительное наслаждение, скользнув взглядом с треугольника трусиков на шикарную грудь, похожую на розовые резиновые мячики, туго схваченные тесным бюстгальтером.. Я не знал, как быть, куда деваться. Открыв тетрадь, я вознамерился сделать кое-какие заметки, но вместо этого пририсовал усы, рога и хвост изображенному на гравюрке блаженному Марселино Шампанскому, основателю нашего ордена, в то время как похотливая рука продолжала двигаться, не сбиваясь с ритма и с отточенным мастерством. В момент низменного излияния, я притворился, будто у меня запершило в горле, но я не мог бороться с головокружением… сладостным головокружением.

Какой стыд! Какой позор! Кризис миновал и, оставшись в одиночестве, я задумался: я страшно негодовал на самого себя, но вместе с тем меня охватили растерянность и страх. Я готов поклясться, что прилагал героические усилия, дабы остановить распутную руку, но она мне не подчинилась. В сущности, другая тоже, ибо осквернение правой дланью почтенного лика блаженного основателя явилось еще одним чудовищным грехопадением.

Эпизод третий

Несколько дней прошли без каких-либо странных происшествий. Но в пятницу, двадцать седьмого числа, в день Святого Августина Кентерберийского и Святой Анхины, вслед за оживленным диспутом после показа «Планеты обезьян», во время которого не раз речь заходила о теории Дарвина, случилось второе необычное происшествие, еще более странное и внушающее тревогу…

Стемнело. Я спокойно коротал вечер в уединении в своей комнате, углубившись в проверку экзаменационных работ. Я отмечал красным грубейшие ошибки — вопиющее посягательство на грамматику испанского языка, которые снова и снова допускал Касорла Мансанеке, один из самых тупых учеников, как вдруг правая рука, сжимавшая фломастер, вывела несколько цифр на полях работы. Запись походила на номер телефона, мне совершенно незнакомый. Лоб мой покрылся холодным потом: одно из двух — я или схожу с ума, или чужие руки жили своей жизнью!

После ужина и молитвы в капелле, когда другие братья удалились почивать, я позвонил по этому номеру со служебного телефона из привратницкой. Голос, ответивший на звонок, сообщил, что я связался с кафе «Ла опера». Я записал адрес — кафе находилось поблизости от колледжа, за театром Арриаги. Я повесил трубку. Но рука продолжала писать в блокноте брата Рекаредо, привратника, прозванного Занозой. Какое у меня прозвище? И не мечтайте, никогда, ни под каким видом не признаюсь. В том, о чем я вынужден говорить, хватает самоиронии, вам не кажется? Рука дописала: «Спросить Хесуса Мари, от Леандро…» Леандро? Леандро Качон Картон звали прежнего владельца моих новых рук!

Я вернулся к себе в комнату глубоко потрясенный. Я собирался раздеться и лечь спать, но вместо этого руки продемонстрировали противоположные намерения: они надели на меня светский костюм, висевший в шкафу, и заставили взять двадцать тысяч песет, которые я хранил в коробке из-под гаванских сигар. Я сопротивлялся изо всех сил и ухитрился с помощью одной ноги стащить с другой ботинок, но правая рука надавала мне увесистых оплеух, а затем застыла у лица, угрожающе растопырив пальцы…

Я потихоньку выбрался на улицу, так, чтобы меня никто не заметил, и спустился по крутой улице Интуррибиде; было около полуночи. Дорога до кафе «Ла опера» заняла меньше десяти минут. Речь шла о местечке модном и бойком. Несколько дам, достаточно эффектных и бесстыдных, непринужденно флиртовали с мужчинами, которые явно не были их супругами. Практически все посетители пили виски. Я заказал мятный напиток, и когда его принесли, сказал официанту, что ищу Хесуса Мари по рекомендации Леандро… Через мгновение меня радушно приветствовал упакованный в просторный смокинг толстенный детина, напоминавший Орсона Уэллса в «Жажде зла», и пригласил следовать за собой. Я прошел за ним по коридору, куда выходили двери служебных помещений и кухни, до еще одного входа, расположенного в подвале. Хесус Мари открыл эту дверь и пропустил меня вперед. Я очутился в стенах душной комнаты: маленький отдельный кабинет с круглым столом посередине, покрытым зеленой скатертью, за которым четверо мужчин играли в карты. Тучный распорядитель сказал лаконично, что я пришел от Леандро, и мне тотчас организовали место за столом. Прежде, чем я сел, правая рука незаметно достала тысячную купюру и тайком передала деньги вышколенному и сдержанному Хесусу Мари, который поблагодарил за чаевые легким наклоном массивной головы.

Компания играла в покер. Пока мои руки меняли оставшиеся девятнадцать тысяч песет на фишки, игроки в подобающих выражениях сожалели о кончине незабвенного Леандро, особо отметив его неизменное добродушие и мастерство игрока, и вскользь осведомились о моем знакомстве с покойным, на что я ответил весьма туманно.

Пока сдавали карты, в моем мозгу забрезжила искра озарения. Что я делаю в этом месте? Монах на грани того, чтобы сыграть в покер на деньги! Я сделал попытку встать, но левая рука пребольно ущипнула меня за мошонку. Я мужественно стерпел боль, не изменившись в лице, глубоко вздохнул и взял пять карт.

Благодаря своему увлечению кино, я знал правила игры в покер по таким фильмам, как «Удар», до смешного убогому «Генеральному сражению» Джона Форда с Джеймсом Стюартом и «Покеру со смертью» Генри Хатауэя, а также, разумеется, достоин упоминания «Король игры», где ветеран Эдвард Дж. Робинсон здорово надул парнишку из Цинциннати — Стива Маккуина. Но сам я не играл ни разу в жизни…

С этим проблем не возникло: руки играли за меня, делали за меня ставки и выигрывали ночь напролет. Они знали, когда лучше спасовать, а когда играть по-крупному, какие карты оставить, а какие снести, включая также и то, в какой момент можно повысить ставки и сблефовать, давая понять, когда наступал предел, просто сворачивали веер и клали карты стопкой на стол, прикрыв сверху ладонью. Не раз они заказывали виски и подносили к моим губам. Мне! Кто пил не больше нескольких капель вина и наперстка шипучего сидра в Рождество, дабы отпраздновать появление на свет Божественного Младенца. И даже взяли солидную гаванскую сигару, сорт «Монтекристо», которой меня угостил один из игроков, адвокат Серрильо — до того, как мой стрит от короля побил его шикарную тройку тузов.

Я вернулся в коллегию к семи утра, немного навеселе и с семидесятью тремя тысячами песет в кармане. В дверях мне удалось убедить рассерженного Занозу, будто я вышел очень рано, чтобы повторить крестный путь монахинь из Мальона.

Однако именно с этого момента искренняя радость от выигрыша в карты начала быстро блекнуть.

Поскольку была суббота, я мог немного еще поспать у себя в комнате. Я разделся и растянулся на кровати. Но прежде чем я заснул, крепкая правая рука заставила меня настойчиво мастурбировать в ритме хорошо отлаженного мощного поршневого механизма, подогревая воображение грезами о тех полупрофессионалках из кафе «Ла опера», которые представали перед мысленным взором в ужасающих позах и совершали богопротивные телодвижения.

Эпизод четвертый

В воскресенье, после евхаристии, я отправился в ближайший парк Пагасарри, чтобы попробовать все спокойно обдумать. Действительность являлась невероятной, хотя и бесспорной: руки Леандро Качон Картона сохранили черты личности и привычки усопшего, навязывая свои прихоти. И не только: их воля подавляла веления моего собственного разума, подчиняла их себе и узурпировала. Я пал жертвой и наяву переживал все превратности сюжета одного из моих любимейших фантастических фильмов! Картина «Руки Орлака» Карла Фреунда — римейк, куда удачнее первой немой версии Роберта Вайна: концертирующий пианист (в исполнении гениального Петера Лорре), подобно мне, лишился рук в результате несчастного случая; ему трансплантировали руки недавно казненного убийцы. И руки превратили его, в свою очередь, в убийцу!

Мне захотелось узнать побольше о Леандро Качон Картоне. Я нашел адрес вдовы, доньи Домитилы Льянтада Куэсо, которая жила на улице Лабайру. И упросил сеньору принять меня. Я не просто ей солгал, я вообще не сказал ни слова правды; я объяснил, что навестить ее меня побудило желание разузнать немного о том, каким был человек, который отдал мне, отправившись к своему Создателю, кое-что из наиболее ценного своего имущества — руки, без которых я стал бы беспомощным инвалидом.

Донья Домитила не пожалела смачных эпитетов в жизнеописании своего безвременно почившего супруга. Она заверила меня, что был он бездельником, прохвостом и, как нетрудно догадаться, заядлым игроком, одержимым означенным пороком. Он играл сутки напролет во что угодно: спортлото, лотерею, ставил на играх в пелоту и собачьих боях, резался в кости, в кегли… Но особенно привлекали его карты, презренный покер: буквально каждую ночь он проводил в кафе «Ла опера», где полным-полно проходимцев. Финансовые потери зачастую обрекали женщину и ее двоих детей на нищенское существование. Решительно, она благословляла день, когда страховой агент закончил свой земной путь.

Я покинул жилище вдовы, подавленный и опечаленный больше прежнего: мне всучили руки выродка — безнравственного типа, помешанного на игре, легкомысленного вертопраха с отвратительными привычками! Я, естественно, не осмелился коснуться в беседе с невоздержанной на язык сеньорой деликатной темы онанизма; тем не менее, малопривлекательная, если не сказать хуже, внешность доньи Домитилы — она походила на Лолу Гаос в «Тристане», да и в других картинах — вполне могла послужить причиной того, что Леандро предпочитал развлекаться сам с собой.

И с тех пор положение только ухудшается, постепенно, но непрерывно и едва ли не в геометрической прогрессии…

Эпизод пятый

В течение многих ночей я предпринимал повторные вылазки в кафе «Ла опера», пока не стал завсегдатаем за покерным столом. И с тех пор не выигрывал. В один из наихудших вечеров меня выставили почти на восемьдесят тысяч песет, сумму для меня астрономическую.

В те дни я получил компенсацию по страховому полису от фирмы, ответственной за мое увечье: миллион двести тысяч песет. Для нашей общины явилось неприятной неожиданностью то, что я не внес эту сумму в церковный фонд: это было бы естественно, учитывая принесенный обет жить в бедности. Я солгал Плевку, брату директору, сказав ему, будто предназначил деньги своей матери, дабы скрасить нищету, в которой она проживала в Пеле-ас де Абахо. Я отметил, что Плевок не купился на мое вранье. Вполне возможно, его недоверию способствовали сообщения привратника, доносчика Занозы, который пару раз заставал меня врасплох, когда я крался вон по ночам. Плевок сделал мне строгое внушение, чтобы во имя спасения моей души я не вел образ жизни, неподобающий священнику. Но этим дело тогда к кончилось.

Эпизод шестой

Я промотал сей солидный капитал в считанные месяцы. Легализация азартных игр в Испании в 1977 лишь подлила масла в огонь. Не считая покера, я теперь уделял время лотерее и спортлото, плюс ежедневные визиты в залы, где играли в бинго, и сотни монеток, опущенных в механическое нутро столь притягательных игральных автоматов.

Постыдные сексуальные игры также набирали обороты. Я мастурбировал от одного до трех раз за день, я даже похудел. Каждая мало-мальски соблазнительная ученица представала нагая в моем воображении, побуждая к мерзкому занятию, коему я предавался, где придется, испытывая постоянный панический страх, что меня поймают.

Ненавистные руки испоганили даже мое увлечение серьезным кинематографом. Однажды вечером я радостно спешил смотреть «Смерть в Венеции» Висконти — картина только недавно вышла на экраны Бильбао; при покупке входного билета правая рука вдруг выкинула перед кассиршей два пальца — знак победы, после чего билетерша автоматически дала мне место в малом зале, втором, где показывали нечестивую «Эммануэль».

С той поры руки позволяли мне посещать исключительно те кинозалы, где показывали картины, отнесенные к категории "С". Облаченный неизменно в немаркий плащ, я потреблял такие вещи, как «Безумные прихоти секса» с ненасытной Ракель Эванс, «Книга благой любви», «Пышный андалузский цветок» или «Горячая красотка Хулиета» конъюнктурщика Икино.

Для демонстрации на киносеминарах я по-прежнему выбирал качественные картины, однако, каждый раз все более мрачные и извращенные, повергавшие в замешательство даже моих учеников: я показал им уже упомянутых «Отпетых мошенников» и «Мясника» Шаброля, «Слугу» Лозея, «Отвращение» Поланского… Плевок отстранил меня от занятий и поставил на мое место безвольного брата Ульпиано, или Жирную Кляксу, который дебютировал двойной программой, попортившей зрение Сертучи Гомеса, чувствительного ученика, слишком долго созерцавшего Джулию Эндрюз: показ состоял из фильмов «Радости и печали» и'"Мэри Поппинс"… В тот день я плакал от горя.

Эпизод седьмой

В конце недели, под предлогом, будто я еду навестить мать в деревне, я улизнул в Мадрид в компании с Чумиллой и Ринконом, двумя приятелями из «Ла оперы», и распорядителем Хесусом Маринам хотелось познакомиться с казино, которое недавно открылось с большой помпой.

Проигравшись в рулетку, мы закончили в грязном баре на улице Монтера, облюбованном проститутками. Руки подцепили грудастую галисиечку, заставили меня условиться с ней о цене и вместе пойти в комнату в ближайшем пансионе, напоминавшем «Кабинет доктора Калигари».

Руки, оказывается, умели не только онанировать: они раздели бедную потаскушку со знанием дела, взгромоздили меня на ее тело, помогли пенису проникнуть в половой орган беспутной женщины и с воодушевлением совершить блуд…

Эпизод восьмой

Разврат!!! Плотское сношение!!! И, как говорится, лиха беда начало! Меня это не удивляет. Все зашло слишком далеко! Я должен что-то делать! Разорвать порочный круг и положить конец дьявольской мерзости!

Уже много месяцев я не исповедовался, ибо не смел вывалить зловонную кучу грязи перед отцом Перно, он же Пархатый, иезуитом, обязанным заботиться о душевном покое братьев в коллегии; и еще менее я был расположен признаваться в своих неправедных деяниях незнакомому священнику. Следовательно, я также не мог приобщиться святого таинства причастия. Я жил, подвергаясь вечной опасности, зловонные пасти моих несметных смертных грехов грызли меня непрерывно.

Эпизод девятый

Заключительные титры, конец. Точку возвращения я миновал, когда у меня не осталось денег, чтобы играть.

Для начала я взломал кружку для пожертвований в церкви коллегии. Брат Касимиро по прозвищу Ящерка едва не поймал меня с поличным. Скудная добыча утолила мою алчность так же, как кровь мышонка жажду Кристофера Ли в «Дракуле, князе тьмы».

Спустя два дня я совершил новое ограбление, гнусное преступление, украв миссионерские деньги, из филантропических побуждений пожертвованные всеми учениками высшей ступени; они хранились в маленьком сейфе, помещавшемся в кабинете брата Эутимио, или Бваны, куратора курса; мне стоило большого труда взломать сейф двумя отвертками.

Сто семьдесят восемь тысяч пятьсот одиннадцать песет, предназначенных, чтобы вызволить бедных негритят из плена язычества!!! Милостивый Боже, осквернить деньги Храма!!! Мало того, злокозненные руки не шевельнули пальцем, чтобы отвести обвинение в воровстве от Патакона Чанкете, самого испорченного из юношей, которого исключили из коллегии; на него также заявили в полицию, и он кончил в исправительном учреждении.

Я уже давно пересек последнюю черту на пути к уродству. После истории с храмовыми деньгами я убедился окончательно, что руки способны толкнуть меня на любой безнравственный поступок — без малейших колебаний и ограничений.

Эпизод десятый

Я тешился искушающей мыслью о самоубийстве, но несмотря на мои тяжкие прегрешения, в моем сознании прочно запечатлелась заповедь, словно выжженная каленым железом, что Создатель не велит покушаться на чью-либо жизнь, в том числе и собственную. Выход был очевиден: избавиться от сатанинских рук.

Однако легче было сказать, чем сделать — осуществить замысел оказалось совершенно непосильной задачей. Руки защищались, разгадывали все мои козни и не сдавались. Я пытался отрезать, расплющить, сжечь их… все напрасно.

Однажды я почти отпраздновал победу. Это произошло на кухне. Руки питали особую слабость к жареной картошке, причем всегда обходились без вилки, хватая ее просто так. Я задумал окунуть их в большую фритюрницу, наполненную золотистыми ровненькими ломтиками картофеля и кипящим маслом; я сумел даже погрузить в масло первую фалангу пальцев, но они коварно ускользнули, отделавшись банальными ожогами первой степени, которые я проклинал на все лады, завывая от боли.

Эпизод одиннадцатый

Меня подвергли своего рода келейному судилищу: я предстал перед трибуналом по внутренним делам, в состав которого входили Плевок, брат Тесифонте, самый пожилой член общины по прозванию Дедуля Хейди, и брат Сириако Кадалсо, он же Гроза Андромеды, местный префект.

Добросердечные братья были озабочены моим эксцентричным поведением и психическим здоровьем. Одним словом, они думали, что у меня винтиков в голове не хватает, и будто бы я рехнулся. В оправдание, чтобы их успокоить и доказать свое здравомыслие, я поведал о своей трагедии от начала до конца. Пожалуй, я все-таки обошел молчанием некоторые самые непристойные эпизоды, не заикнувшись, например, о молоденькой монголке в общественном туалете в парке или о сиамских потаскушках, которые только и умели, что сыпать скабрезностями. Но в общих чертах я рассказал всю ужасную историю о руках Леандро Качон Картона и освободил душу от непосильной тяжести. Очистившись от скверны, камнем лежавшей на сердце, я почувствовал себя так хорошо, как не чувствовал уже очень давно…

Эпизод двенадцатый

Меня отправили отдохнуть на какое-то время в санаторий для клириков, страдавших переутомлением, как они сами утверждали. На самом деле это был сумасшедший дом, построенный на бесплодном холме неподалеку от Лермы в провинции Бургос, где за порядком надзирали спартанского вида монахини из служанок Иисуса, им в подкрепление был придан штат из местных мирян для исполнения самых неприятных тюремных функций. Очутившись там в заточении, я почувствовал себя совершенно уничтоженным, словно психически здоровый журналист в окружении сумасшедших в «Одностороннем движении» Сэмюеля Фуллера.

Однако никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь, и внезапно приходит решение проблемы, которая нас удручает. Я свел некое подобие дружбы с одним из обитателей санатория, братом Паткси, или Стальной Лапой, францисканцем из Гипускуа, недалеким, но честным, обладавшим огромной физической силой. Он мог превратить в пюре большую картофелину, сжав ее в кулаке. Его засадили за то, что он с корнем оторвал ухо одному молокососу, увидев, как тот швыряется камнями в улитку. Брат Паткси был лучшим лесорубом и участвовал в соревнованиях в Атауне, у себя в деревне.

В сумасшедшем доме готовились справить юбилей, и в нелепую программу мероприятия включили показательное выступление брата Паткси с большим топором: ему полагалось разрубить пятнадцать бревен. Мне не составило труда уговорить его помочь мне в обмен на две бутылки ханки, которые достал для меня Альмендрон, или Трихиноз, один из тюремщиков, проигравший мне в пикет.

Больше мне было не на что надеяться. С тех пор, как несколько недель назад я спутался с неразборчивой и не слишком чистоплотной сестрой Хеновьевой из Льяга Профунда, или Свинкой, похоть одолевала меня сильнее, чем когда-либо прежде, несмотря на какую-то венерическую болячку, которую я подцепил.

Словом, в праздничный день я уселся в саду за деревянный стол, расположенный поблизости от бревна номер три брата Паткси. Силач-францисканец с ожесточением принялся кромсать первый ствол: лезвие топора ложилось точно в крошечный зазор в несколько сантиметров шириной, остававшийся между его ступнями. С каждым ударом в воздух летели деревянные чурбаки размером с желтые кирпичи, которыми была вымощена дорога в «Волшебнике страны Оз». Четверо стражников со здоровыми дубинками наизготовку на всякий случай не спускали с дровосека глаз. Не прошло и десяти минут, как настала очередь третьего бревна. Вдруг францисканец бросил колоду, стремительно подскочил ко мне, и, не дав никому опомниться, двумя точными ударами отсек мне обе кисти — они баловались в тот момент пасьянсом, карточным, разумеется, и он застиг их врасплох.

Эпизод тринадцатый

Сейчас я поправляюсь в отделении реабилитации госпиталя Святого Креста в Баракальдо, опять недалеко от дома. На этот раз я лишился рук навсегда: не было ни подходящих доноров, ни пластических хирургов. Правда, мне приспособили механические зажимы, этакие хваталки, очень похожие на клешни моряка Гомера из фильма «Лучшие годы нашей жизни», которыми я уже наловчился управлять довольно сносно. Если так пойдет и дальше, я вскоре смогу тасовать карты. Для иных потребностей мне, конечно, еще придется малость поднатореть.

Но, с Божьей помощью, все образуется.

Бенефис Трини и Лупаса

«Плэйерс» как был, так и оставался настоящим притоном, сколько ни старалась хозяйка, сеньора Трини, которую до сих пор в узком кругу называли за глаза старинным прозвищем Трини Амфибия, сохранившимся аж с войны, скрыть это «первоклассными», на ее взгляд, декоративными элементами.

Что удивительно, кабачок находился в фешенебельном районе Барселоны, на улице Путксет. Он открывал двери для посетителей в полночь, а закрывался, как правило, поздним утром. «Плэйере» был не только питейным заведением, но и предлагал также услуги проституток, вернее, являлся «баром с девочками» на американский манер, в духе времени — шел 1984 год. Четыре девицы бродили по кабаку, перебрасывались словечками и призывными взглядами с одинокими выпивохами, рассчитывая взамен получить приглашение «на рюмочку», что, однако, еще не означало обязательства лечь с ними в постель. Но если какая-нибудь из них соглашалась оказать сексуальную услугу, которую нельзя было удовлетворить на диванах в полутемной части помещения, она, договорившись с сеньорой Трини о комиссионных, вела клиента к себе домой. Правда, сеньора Трини не особенно следила за тем, насколько честно ее работницы соблюдают уговор.

В действительности «Плэйере», о чем говорило само его название, был игорным заведением, где игра велась подпольно и без особого размаха. Играли в покер в просторной кладовой, при закрытых дверях. Для этой цели служили два круглых стола, покрытых зеленым сукном, испещренным бурыми пятнами от сигарет; вокруг штабелями стояли ящики со спиртным. Партии разыгрывались почти каждую ночь; допускались только постоянные клиенты, самое большее по четыре-пять человек за один стол. Обычно, за исключением выходных, бывал занят только один стол. Сеньора Трини брала тысячу песет с каждого игрока за удовольствие насладиться интимной обстановкой ее кладовки, не считая молчаливого обязательства выпить за вечер не меньше двух рюмок, совсем не дешевых. Сама она садилась играть пару раз за неделю, почти всегда с одними и теми же партнерами.

Я познакомился с сеньорой Трини благодаря тому, что мы жили по соседству — на улице Мартинес де ла Роса, в уютном и все еще проникнутом богемным духом квартале Грасия; мы оба частенько наведывались в одну и ту же пивную, маленький безликий кабачок, где мы обыкновенно перебрасывались на скорую руку, «по маленькой», с несколькими знакомыми в обманный покер на костях. Эта игра ее восхищала.

Мы быстро прониклись симпатией друг к другу. Полагаю, ей пришлась по душе моя бесшабашность двадцатичетырехлетнего юнца, живущего на бегу: я сводил концы с концами, продавая от случая к случаю рассказы в журнал «Пентхаус», писал комические репризы для «Эль Вибора» и проматывал скромные средства, которые мне присылали родители из Бильбао.

У нас обнаружилось сходное чувство юмора. Она стала моей покровительницей. Она заботилась, чтобы мне стирали одежду, одалживала немного денег, когда я оказывался на мели, а кроме того иногда присылала свою приходящую домработницу, чтобы та сделала генеральную уборку в моей неустроенной съемной квартирке за пятнадцать тысяч песет в месяц.

В ту пору сеньоре Трини было лет пятьдесят с хвостиком: низенькая, слегка расплывшаяся и все еще очень красивая. Ее золотистые волосы всегда были тщательнейшим образом уложены и спрыснуты лаком, в стиле Энджи Дикинсон эпохи семидесятых. Одевалась она кокетливо — неизменно в превосходных туфлях на высокой шпильке — но, увы, не без излишеств дурного тона, и питала страсть к колье и золотым браслетам.

После развода она жила одна в великолепной квартире, на несколько порядков лучше моей, обставленной вычурно и экстравагантно, со свойственной хозяйке претенциозностью. Ей нравилось готовить, и делала она это великолепно. Очень часто по понедельникам — воскресная ночь была в «Плэйерсе» выходной — она приглашала нас вечно голодных членов братства «свободных профессий» со всего квартала, на незабываемые обеды к себе домой. Она обладала ярко выраженным материнским инстинктом, хотя детей у нее не было. Эту женщину любили и уважали везде и всюду; она принадлежала к людям, которые обладают неиссякаемым запасом дружелюбия и хорошего настроения и просто не способны причинить кому-нибудь зло.

В первый раз, когда я пришел к ней в гости — у меня не было телевизора и я сам напросился, чтобы не пропустить показ нового фильма — я увидел ее фотографии в молодости. Почти все они были черно-белыми. Вставленные в серебряные рамки, они во множестве гнездились на придиванном столике.

Меня поразили три вещи: во-первых, роскошное, совершенное тело, которому нисколько не вредил маленький рост его обладательницы; грудь была несравненной, великолепной; во-вторых, ослепительной красоты лицо; и в-третьих, благодаря чему я имел возможность по достоинству оценить пункт первый, на нескольких фотографиях она позировала полностью обнаженной.

Трини была дамой свободомыслящей, уверенной в себе и не считала нужным обременять себя притворным беспокойством о «хороших манерах» Мне она объяснила, что в течение более десяти лет, в шестидесятых, зарабатывала на жизнь вместе с мужем, выступая в порношоу в разных кабаре восточного Берлина. Номер с настоящим соитием между страстными испанцами — такое представление сложилось у немцев о нации — приносило им массу денег и удовольствия. Красота, сценический артистизм и самоотдача сделали ее звездой низкопробных подмостков. Потому что, как она мне призналась, всегда, в каждой мелочи муж заставлял ее выкладываться. Никакой симуляции: они работали по-настоящему, испробовав в лучах прожекторов все возможные способы анальных и вагинальных сношений. Обоих невероятно возбуждало то, что они занимались любовью на публике, а она особенно заводилась, воображая эрекцию зрителей, пожиравших ее глазами, когда она в судорогах кончала. И хотя им делали предложение усложнить номер, она хотела заниматься любовью только так и только со своим мужем. Собственно, она подчеркивала, он был единственным мужчиной в мире, с кем она спала.

Я отважился спросить, когда и почему они разошлись. Она ответила, что девять лет назад, вскоре после того, как они перестали выступать и вернулись в Барселону. Однако от ответа на вопрос «почему» она уклонилась, и я счел бестактным настаивать. Бросалось в глаза, что на многих фотографиях центр композиции смещен, а край карточки не очень ровный. Я предположил, что муж был снят вместе с ней, и она уничтожила его изображение.

Не однажды я, обуреваемый юношеским тщеславием, ломал голову над тем, должен ли я уложить Трини в постель. Ее знаки внимания и забота, привносившие в мою неустроенную жизнь немного домашнего тепла, наводили на мысль, что она, возможно, хотела бы получить от меня ответную услугу, сексуальную. В конце концов мне представлялось довольно необычным, чтобы пятидесятилетняя женщина так вела себя с малознакомым, к тому же молодым, человеком, если не искала чего-то взамен. Глупость мне нашептывала, будто единственное, чего она могла бы пожелать от меня, это чтобы я ее поимел. Проницательность и безошибочная интуиция позволили ей в корне пресечь мои самонадеянные поползновения. И хотя прошло пятнадцать лет, я помню, что она сказала, почти слово в слово.

— Надеюсь, это снимет груз с твоих плеч: ты не должен чувствовать себя обязанным тащить эту колоду в постель. Знаю, ты мне благодарен и испытываешь ко мне привязанность, как и я к тебе, и что по этой причине ты готов предложить себя, особенно сейчас, когда ты разгорячился, воображая, как я охотно — она указала на наиболее откровенную фотографию — отдавалась на глазах у всех. Не беспокойся, хотя мне, конечно, льстит, что такой молоденький мальчик, как ты, был бы не прочь покувыркаться со мной. Могу поручиться, ничего ужасного с тобой не случилось бы… кто имел меня, тому есть, что вспомнить, — меня восхитило ее кокетство, — но я уже перепробовала все, что можно попробовать в этой жизни. И, пойми меня правильно, я почти убеждена, что ты не дотянешься ни по количеству, ни по качеству до того, к чему я привыкла. Мне нравится твое общество, нравится делать маленькие одолжения. Я считаю тебя другом, молодым другом. Может, тебе это покажется странным, но это все, чего я хочу от тебя…

В тот самый вечер, вслед за просмотром в энный раз моего любимого фильма, который ее нисколько не заинтересовал и показался чрезмерно жестоким, сытно накормив, она пригласила меня заглянуть в бар «Плэйере», приобретенный на немецкие накопления.

Меня восторгали ее мудрость и стиль, она досконально знала, как устроены мужчины — побудительные мотивы и мельчайшие нюансы их поведения, поэтому так замечательно играла в покер против мужчин. Она приняла душ и одарила меня (или наказала) зрелищем, которое едва меня не доконало, повергнув в ступор, что вполне естественно после экскурса в ее трудовую жизнь, после отказа — до предложения переспать, так и не высказанного вслух — и после того, как я пожирал глазами ее старые фотографии, точно распаленный молокосос. Она вернулась из ванной обнаженная, но в домашних туфлях без задника, разумеется, тоже на шпильке, расчетливо прикрыв черным полотенчиком только выступающий живот. Грудь, хотя и слишком крупная, была все еще весьма аппетитной: почти не обвисшая, несмотря на габариты, с выпуклыми тугими сосками и широкими ареолами, темными и неровными. Трини приоткрыла густую растительность на лобке, не знавшем депиляции, всего на несколько секунд — вполне достаточно, чтобы доказать, что она натуральная блондинка. Она отправилась в свою комнату одеваться, продемонстрировав на ходу прелестный зад и заметив напоследок с иронией:

— Как видишь, ты ничего не потерял.

Мы отправились в «Плэйере» на ее машине во втором часу ночи. По дороге она сказала, что сегодня ночью ей хочется сыграть парочку-другую партий, и что я наверняка смогу познакомиться с Лупасом, ее бывшим мужем.

Лупас — я пока не знал, откуда взялось прозвище — не пришел. Сеньора Трини советовала мне не ввязываться в игру. Мое увлечение покером не простиралось дальше безобидных посиделок со студентами Университета Деусто и скорострельных партий в обманный покер в местном баре. Карточные ставки могли нанести смертельный удар моему тощенькому бюджету. Однако она всегда внимательно и с пониманием прислушивалась к биоритмам тех, с кем имела дело, и щедро вознаградила меня за бесплодное томление, разбуженное во мне ранее, предложив общество одной из девочек, которая ублажила меня в темном уголке наилучшим образом, причем за счет заведения.

Впоследствии я частенько возвращался в «Плэйере» и играл по мелочи. Мой статус приятеля хозяйки позволял мне делать небольшие ставки за ее столом, когда она играла, и мне разрешалось покинуть игру в любой момент, выигрывал я или проигрывал. Иначе и быть не могло в моем случае. Фишками не пользовались. Ставки вносились сразу наличными и только банкнотами. Тысяча песет для начала и ставки, предел которых ограничивался остатком денег партнера — минимально в пять тысяч. Сдающий устанавливал вариант покера по своему желанию, но в основном играли в соотношении три к одному втемную, в остальных случаях на открытых картах или предпочитали смешанный тип; в банке всегда набиралось слишком много денег для такого голодранца, как я.

Иногда мне везло, и я забирал двадцать или тридцать тысяч песет — суммы для меня значительные. В другой раз я потерял пятнадцать тысяч, месячную плату за квартиру, и мне пришлось туго. Когда я выигрывал, сдавала сама сеньора Трини, и после она заставляла меня уйти из-за стола.

— Пока ты не закусил удила и не нарвался на неприятности… — по-матерински увещевала она меня под слабые протесты остальных игроков: она правила в своем доме, никакие возражения не принимались.

Да, я познакомился с Лупасом и даже пару раз играл с ним. Стало понятно, почему его так прозвали: он носил бифокальные очки с толстенными стеклами, настоящие лупы. На каждой сдаче он подносил карты к самому носу, практически утыкался в них линзами и только тогда чуточку приоткрывал веером, чтобы посмотреть: он напоминал первооткрывателя близорукости. Ему было под шестьдесят, среднего роста, тощий, плешивый и некрасивый. Мало того, угрюмый, брюзгливый и без проблеска чувства юмора. Мне показалось невероятным, что этот недоносок провел многие-многие годы подле такой очаровательной женщины, какой была его партнерша по порношоу, а особенно удивляло то, что он был единственным мужчиной ее жизни.

По крайней мере насчет его сексуальной привлекательности меня просветили другие, когда Трини не слышала. Похоже, означенное чудо природы обладало орудием громадного калибра, как в длину, так и в диаметре. И мужчина умело им пользовался, отличаясь выдающимся самообладанием. И тогда я вспомнил замечание моей покровительницы относительно привычного для нее количества и качества. Поэтому меня не удивляла шутка Дерьмолапа, одного из игроков, о ком речь еще впереди, который обычно говаривал:

— Поглядим, как ты сыграешь, Лупас… А может, у тебя вдруг встал? А то, когда эта штука твердеет, кровь приливает не к голове…

Лупас держал захудалый пансион на улице Кон-де дель Асальто, главной артерии китайского квартала. Вдобавок он был сутенером двух неказистых португалок, которые приводили клиентов в тот же пансион. Меня предупредили, чтобы я держал с ним ухо востро: он всегда носил с собой пистолет и, хотя был слеп как крот, имел отменный слух.

Однако никто не знал причин развода Лупаса и Трини-Амфибии. И тем более оставалось непонятным, зачем Лупас каждую неделю приходит играть именно в «Плэйере». Сеньора Трини, неизменно приветливая со всеми, относилась к нему с откровенной враждебностью и пренебрежением. Она не упускала ни малейшей возможности уязвить его или припомнить то, что быльем поросло и что совсем не делало ему чести. И если, играя против него, она разделывала его под орех, то невыносимо задирала нос. Брюзга, напротив, стоически терпел оскорбительные замечания женщины без единого худого слова в ответ. Меня заверили, что будь на ее месте кто-то другой, он схлопотал бы пулю в лоб или куда придется за одну десятую того, что вытворяла она.

Наступило лето. И ночь в «Плэйере», которую я никогда не забуду. Был будний день, кажется, понедельник или вторник — забавно, но я точно не помню числа: в восьмидесятые я злоупотреблял гашишем, и моя память очень избирательна, когда речь идет о несущественных подробностях того периода. Но полагаю, это случилось в последнюю неделю июня.

Стояла жара, липкая как растаявшая карамель, обосновавшаяся на улицах Барселоны с конца весны. Я заявился в кабачок в одиночестве и поздно, где-то около трех, пропустив в «Селесте» на Платерии стаканчик-другой джина с тоником, причем после того, как одна сострадательная душа поделилась со мной парой понюшек белого порошка. Кокаин разбавил опьянение, и меня неудержимо потянуло сыграть в покер. В то утро я получил чек на сорок тысяч монет за рассказ и, хотя и задолжал гораздо больше двум-трем своим друзьям, чувствовал себя королем.

Кабачок был почти пуст. Один только Рафойс, обычно торговавший здесь вразнос всякой дребеденью, в энный раз жаловался у стойки бедной Сусане на то, что жена житья ему не дает. Мне разрешили пройти в кладовку. Партия была в разгаре: четыре игрока, среди них моя приятельница Трини, На сукне скопилось изрядное количество банкнот по тысяче и несколько достоинством в пять тысяч — играли по крупному. Самая солидная горка высилась у груди сеньоры Трини: она была в ударе. Когда я вошел, она как раз выиграла хорошую ставку с неслабой тройкой тузов.

Мне позволили присоединиться к партии пятым. Я выложил на стол с трогательной небрежностью остаток своих денег: шесть банкнот по пять тысяч и две по одной, всего тридцать две тысячи. Мною руководила хмельная уверенность, внушенная кокаином, что этой ночью надо непременно играть ва-банк: я не сомневался., что удвою, утрою капитал.

Трини предупредила, чтобы я не зарывался, и если буду играть и проиграю больше, чем следует, чтобы потом не просил о снисхождении: на этот раз номер не пройдет.

После того, как были предъявлены деньги, мне сдали карты для партии втемную. Я знал всех игроков. Помимо Трини и Лупаса, который порядком проигрался и потому пребывал в особенно скверном настроении, за столом сидели Дерьмолап и Пеп.

Дерьмолап — помощник инспектора полиции Лукас Бомбин, сорокалетний бездельник, который подрабатывал сверхурочно вышибалой в «Плэйере». Дородный арагонец, из крестьян, грубый, простой, как веник, и большой любитель выпить. Он отлынивал от основной работы как мог и почти каждую ночь удирал в кабак, где и проводил большую часть времени: щупал девочек, тянул коньяк на дармовщину и поигрывал в покер на улов, осевший в его карманах. Своим прозвищем он был обязан привычке обнюхивать с брезгливой миной средний и указательный пальцы правой руки, как будто они воняли дерьмом. По-своему он был славным дядькой. Никогда не возникало никаких проблем с порядком в этом заведении, которое вообще было местечком очень спокойным. Поэтому мне казалось совершенно необъяснимым, за ev Трини платила ему жалование. Похоже, его услуги понадобились лишь однажды, когда другой пьянчуга затеял ссору — Бомбин раскроил бедолаге голову рукоятью револьвера… Он играл в покер наверняка и без подвохов, как по книге. Но ему обычно везло, и он азартно понтировал.

Пеп был распространителем амфетаминов, мелкой сошкой, всего на несколько лет старше меня, и жил в одной из трущоб негостеприимного квартала Ла Мина. Он корчил из себя денди, но был всего лишь приказчиком в белых носках. Еще его знали как Красотулю Крашеную, но если кто-то обращался к нему подобным образом, он хватался за нож: случай явного непризнания гомосексуальной ориентации. Пеп был довольно образованным, хладнокровным типом, державшимся отстраненно. Он играл в покер, не снимая темных солнечных очков, ни на миг не показывая глаз. Вкупе с сеньорой Трини, благодаря великолепной интуиции, он являлся самым опасным и коварным партнером: было невозможно угадать, какая комбинация у него на руках.

Лупаса отличал неровный, непредсказуемый стиль: он мог сыграть одну партию, как мастер, а следующую — как новичок. В целом, с ним тоже следовало держать ухо востро.

Моя пылкая уверенность, будто я вот-вот сорву банк, вскоре поостыла: меня быстро щелкнули по носу. Перед сбросом банк уравняли до двух тысяч с каждого: поставили все, кроме Лупаса. Я остался с парой дам, и мне пришла третья: приличная тройка. Первым ходил Красотуля, который также прикупил три карты: он спасовал, также поступили Дерьмолап и Трини. Более-менее очевидно, что этот тур за мной — ни у кого не сложилось сильной комбинации. Я поставил еще две тысячи, чтобы окончательно их обезоружить. Трини и служивый пасанули, но Пеп, а его рука была первой, поднял ставку до трех. Он затаился, чтобы оценить обстановку, и теперь готовился подловить меня. Уверен, что он тоже собрал тройку, вероятнее всего, достоинством ниже моей… И хотя он, в свою очередь, наверняка знал, что у меня тройка, едва ли ожидал увидеть карты такого высокого достоинства. Я интуитивно чувствовал, что у него должна быть тройка валетов… Я взглянул на три тысячи и добавил еще две. Он без колебаний сравнял ставки и пошел на повышение, положив банкноту в пять тысяч. . Он пытается нагреть меня или блефует? В банке уже скопилась достаточно круглая сумма, превышавшая предел возможностей такого человека, как я, который ставит скупо из-за тощего кошелька. С другой стороны, как и всякий порядочный игрок, лидер не относился к тем, кто рискует тысячей дуро, чтобы выиграть тысячу песет.

Впоследствии я просмотрел немало фильмов (почти все — американские), где покеру отводилось не последнее место в развитии сюжета. И в глаза всегда бросалось множество неправдоподобных несуразиц: чего стоит, например, до нелепости безрассудный блеф, когда кто-то из героев рискует огромными деньгами из-за более скромной суммы; но особенно меня веселило, с какой невероятной легкостью игроки выдавали, блефуют они или нет: излюбленный прием — «непроизвольный» нервный тик, естественно, не ускользавший от внимания очередного «умного» героя.

Пеп со своим каменным лицом за проклятыми солнечными очками меня достал: я был уверен, что его положение намного хуже моего, но я никогда этого не узнаю, поскольку не стал платить еще пять тысяч, чтобы увидеть его карты. Он забрал мои деньги — десять тысяч на первой сдаче! — а я остался с носом. Чтобы прийти в себя, я принялся созерцать влажное пятно на стене, которое всегда напоминало мне озеро, удивительное и глубокое, куда я был бы не прочь броситься, сваляв такого дурака, как сегодня.

Сеньора Трини посоветовала мне выйти из игры. Я уже попытал счастья один раз, сыграл плохо, мне это дорого обошлось, так что хватит. Я не подчинился. Она на меня рассердилась. И хотя она была права, и в ту ночь я проигрался дотла, я никогда не раскаивался, что не послушался своего доброго друга.

В кладовой было очень жарко — наверное, больше тридцати градусов. И может, жара тоже повинна в том, что все пошло наперекосяк. Воздух туда поступал только через маленькое оконце под потолком, выходившее на задворки, те самые, где однажды в мусорном баке нашли тело одного из братьев Монтовио с горлом, перерезанным от уха до уха. И это оставалось единственным трагическим событием, связанным с покером и омрачавшим историю игорного заведения «Плэйере» — до того, которое должно было вот-вот произойти.

Братья Монтовио, двое цыган тридцати с лишним лет, скопили неплохой капиталец, торгуя в розницу всяких хламом. Как мне рассказывали, они были вальяжными весельчаками и лихо проигрывали. Правда, один из них, погибший, всегда носил с собой охотничье ружье с отпиленным стволом, завернутое в детское одеяльце — деталь, показавшаяся мне сюрреалистической.

Однажды ночью означенный брат выиграл у своего родича крупную сумму Проигравший страшно разъярился, покинул стол и само заведение. На следующее утро труп счастливчика обнаружили в переулке. Обрез, похоже, мало помог: он лежал, заряженный, в детском одеяльце в нескольких шагах от места нападения. Естественно, в карманах мертвеца было пусто.

Цыгана выпустили из тюрьмы за недостатком улик, и он никогда больше не возвращался в «Плэйере» Однако заведение стояло опечатанным в течение шести месяцев; потом дело замяли — Дерьмолап потянул за нужные ниточки с помощью денег сеньоры Трини в понятно каком департаменте на Виа Лайетана.

Наша партия продолжалась. Через два круга я ухитрился компенсировать потери на хорошей сдаче в открытую, когда ко мне пришла пара тузов.

Мне кажется, все так паршиво обернулось не только из-за жары: положение усугубило и то, что Дерьмолап той ночью капитально прикладывался к бутылке, накачиваясь коньяком «Маскаро» с равномерным ускорением… Это, равно как и сдача, когда он играл против Лупаса.

Сдавала сеньора Трини, в открытую. Мы договорились, что каждый получает по пять карт, по одной за раз, со ставкой в тысячу монет перед началом очередного круга; одна карта у нас оставалась картинкой вниз. По окончании сдачи как будто выигрывал Дерьмолап с парой королей. Единственным, у кого тоже подобралась мало-мальски стоящая комбинация, оказался Лупас, но у него была пара десяток. Первым делал ставку Дерьмолап. Твердо уверенный в своих силах он поставил десять тысяч. Все остальные пасовали. Лупас задумался: помимо пары у него имелись туз и двойка. На руки уже сдали второго туза, каре ему не светило, зато он мог надеяться на тройку десяток или две пары — с двойкой. Над этим следовало бы поразмыслить и Дерьмолапу, хотя бы после того, как Лупас раскошелился на десять тысяч и поднял ставку до двадцати.

Деньги у Лупаса кончались: недавно он выложил на стол, вытащив из носка, последнюю пачку банкнот, аккуратно перетянутую резинкой. Если бы Дерьмолап почуял подвох, этот розыгрыш остался бы всего лишь очередной сдачей в нашей ночной партии.

В покере, чтобы оставить других на бобах, не надо, стремясь выиграть любой ценой, ставить при каждой сдаче, выгоднее проигрывать — минимальное количество раз, конечно. Следует непременно воздерживаться от крупных ставок, когда анализ расклада не дает ясного понимания шансов на выигрыш. Большой куш срывается в тех редких конкретных случаях, когда удается раскрутить на высокие ставки партнеров, у которых на руках тоже очень хорошие карты, при условии, что вы твердо уверены — ваша рука останется лучшей, даже если удача внезапно изменит вам, что так часто случается в азартных играх.

Две другие открытые карты Дерьмолапа были валет и дама. На сдаче показывался второй валет, но ни дамы, ни короля не выпадало: вероятность составить тройку или две пары была высока. Этими соображениями Дерьмолап немедленно громогласно поделился: он поклялся, что разделает противника вчистую, одни очки останутся.

Лупас спокойно закурил тонкую черную сигару и с вызовом посоветовал положить в банк двадцать бумажек вместо того, чтобы звонить попусту, если ему все ясно. Дерьмолап подтвердил, будто нутром чует, что пятая карта, которую Лупас пока не вскрыл, наверняка не туз. Он посмотрел на двадцать тысяч и добавил еще столько же.

Мы с Трини переглянулись, подумав одновременно об одном и том же. Даже Красотуля снял на миг солнечные очки, метнув на легавого острый осуждающий взгляд непривычных к свету пронырливых глазок. Дерьмолап только что совершил классическую ошибку новичка: он дал понять, что не располагает тройкой и боится двойной пары высшего достоинства, если темной картой противника окажется туз. Но ставки были сделаны, и, разумеется, никто не стал растолковывать ему прописные истины.

Лупас держался подчеркнуто невозмутимо и степенно, явно работая на публику: на это, насколько мне известно, обычно косо смотрят в заведениях рангом повыше, чем наше. В тот момент мне стало ясно как день, что его рука сильнейшая, но он изображает сомнение, дабы противник, уже попавшийся на удочку, заглотил не только наживку, но и поплавок. Существовала вероятность, что служивый тоже ломает комедию, а на самом деле держит в руках тройку, но подобное хитроумие противоречило его примитивной психологии.

Лупас уравнял ставку в двадцать тысяч и спросил у простака, сколько у того осталось денег. Дерьмолап раздраженно сосчитал банкноты и сообщил, что тридцать четыре тысячи: Лупас поставил прозвучавшую сумму, ровно тридцать четыре тысячи.

Дерьмолап сердито засопел и опрокинул рюмку одним махом. Он совершил вторую ошибку: не захотел смириться с тем, что уже проиграл, и бросить карты. Он поставил на кон все до последнего из-за того, что уже положил в банк слишком много, понадеявшись на призрачное везение, на то, что темная карта противника окажется двойкой. Уравняв ставку, он протянул ручищу, чтобы вскрыть пятую карту Лупаса: тот его не остановил. При виде туза, которого он опасался, Дерьмолап глухо выругался. Он без всякой необходимости показал и свою пятую, валета, верно затем, чтобы убедить всех, что и его комбинация была недурна. Двойные пары тузов и десяток против королей и валетов… таковы законы покера.

Загребая весь банк, Лупас тихонько насвистывал: для него это было самым сильным проявлением положительных эмоций. Дерьмолап вытер с лица обильно сочившийся пот платком, знававшим лучшие времена, встал и принялся поносить Лупаса. Тот в ответ сообщил, что больше не намерен тратить на него время. Дерьмолап сделал угрожающий жест, явно собираясь наброситься на слепца. Лупас напомнил ему, что тот сам просадил все до последнего дуро, потому что остолоп, и схватился за рукоять пистолета, втиснутого между солидным брюшком и брючным ремнем. Трини призвала его к порядку коротко и резко. Дерьмолап покинул кладовую, бормоча сквозь зубы, что вернется, как только найдет деньги.

— Разрази меня гром, если я это так оставлю…

Ожидая возвращения проигравшегося в пух и прах недоумка, мы продолжили партию вчетвером. В двух сдачах подряд я пасовал с жалкими парами и ввязался на третьей, втемную, с возможным стритом от дамы: восемь шансов достроить комбинацию, сверху и снизу, королем и восьмеркой. У меня оставались двадцать две тысячи, я проиграл десять. На сей раз с носом остался Лупас. Стопка банкнот перед Трини изрядно похудела: ни разу крупно не проиграв, она давно уже ничего и не выигрывала.

До сброса из игры вышел Красотуля. Нас осталось трое: мы уравняли банк, сделав минимальные ставки по тысяче с носа. Я прикупил одну карту и когда увидел ее, по моему позвоночнику словно потекли жаркие электрические импульсы: король, шикарный стрит.

Мое слово было первым. Очертя голову я поставил на радостях пять тысяч. Трини и Лупас сбросили по две карты: следовательно, оба имели по тройке. Могло получиться, что это тот самый случай, когда все яйца легли в одну корзину. Я опасался, что задрал ставку слишком высоко, и они пойдут на попятный, но вышло наоборот. Лупас уравнял пять и поднял еще на пять. Трини уравняла десять и тоже подняла на десять. Может, они решили, что у меня только двойная пара, которую легко бьют их более сильные тройки, или же они припасли кое-что покруче.

Мне полагалось внести в банк пятнадцать тысяч — столько же, сколько и за квартиру, а уже близился конец месяца. Я верил, что мой стрит сильнейший, и у них нет ничего выше тройки: так должно было быть, и я молился, чтобы так оно и было. Я отважился нырнуть, махнув на все рукой — мои три купюры по пять тысяч легли на середину стола. Лупас уравнял до десяти и поднял еще на тысячу, мой нищенский остаток: полагаю, он собирался оставить меня даже без денег на такси.

Правда, этот мелочный выпад в мой адрес взбеленил Трини, и она накинулась, полыхая негодованием, на своего престарелого жеребчика. Лупас стушевался перед ее вспышкой и пробурчал невнятные извинения. Трини решительно пересчитала оставшиеся деньги: сорок три тысячи. Уравняла тысячу, подняла на двадцать и дала мне еще двадцать, чтобы я не выбыл из игры, объявив мне, что если я возьму банк, то верну ей тотчас, а если это сделает он или она сама, то я ничего ей не должен.

Лупас запротестовал с предельной горячностью — — между нами, довольно слабенькой — какую он осмеливался проявить в спорах с Трини. Я до сих пор не знаю, чем объяснялось столь смиренное поведение престарелого альфонса с прежней женой — уважением, страхом или иными причинами. Он заныл, что нельзя передавать друг другу деньги в течение сдачи, таковы, мол, правила. Он обратился за поддержкой к Пепу, который изучал потолок, воздерживаясь от участия в сваре. Трини велела ему угомониться и произнесла затем загадочную фразу, явившуюся прологом странных закладов, которые вскоре были поставлены на кон.

— Хватит хныкать и клади деньги, слюнтяй! Если бы ты соблюдал другие правила, более существенные, меня бы, черт возьми, не взяли тогда за горло, и ты хорошо знаешь из-за чего…

Лупас с убитым видом добавил без дальнейших возражений недостающие двадцать тысяч. И попросил открыть карты. Я показал стрит; он бросил свои пять карт картинкой вниз и придавил их руками — тройка не прошла. Зато Трини открыла фулл девяток и четверок: ей дьявольски повезло, но а я, я проигрался до нитки.

Она собирала свой выигрыш обеими руками, позванивая золотыми браслетами при каждом движении. И хохотала во все горло над Лупасом, который изо всех сил сжимал губы, как будто дал обет ни в коем случае не отвечать на провокацию.

Меня же она снова отругала за то, что я спустил все деньги, однако попросила дождаться конца игры, пообещав довезти домой на машине и пригласив поужинать перед сном. Мне почудилось, что тоном, каким Трини озвучивала приглашение, она намеревалась побольнее задеть Лупаса, возбудив в нем подозрение, будто мы с ней любовники. Она намекала на это не впервые, но всегда делала это весьма двусмысленно. Судя по горькому оскалу мужа, она своей цели достигла. И, конечно, было очень даже заметно, что такой расклад не оставлял Лупаса безучастным, совсем напротив. У меня закралось опасение, что меня используют как разменную фишку в игре, тайные законы которой мне неизвестны.

Далее Трини сказала, что вошла в азарт, и предложила уцелевшим партнерам поиграть еще немного. Чуть позднее, выполняя свое обещание (или угрозу?), в кладовую вернулся Дерьмолап с намертво зажатой в кулаке новой бутылкой, прихваченной в баре. Он был из тех толстокожих пьянчуг, кто напивается втихаря, и по их внешнему виду не особенно заметно, что они поглотили чуть ли не цистерну. Однако в тот предрассветный час, а было где-то между четырьмя и пятью утра, дружище Дерьмолап явно находился под парами: массивная туша сильно раскачивалась при каждом неверном шаге, и он с трудом ворочал языком.

Дерьмолап рухнул на стул, отфыркиваясь с облегчением, словно освободился от гнетущей тяжести. Он вытащил из кармана пиджака смятые купюры — где-то около пятидесяти тысяч песет — и попытался расправить их неуклюжими движениями. Сеньора Трини заставила его сходить в туалетную комнату и вымыться, если он хочет вернуться к игорному столу: суставы пальцев его правой руки были испачканы запекшейся кровью…

Поскольку я находился в положении безмолвного наблюдателя, Трини попросила меня сесть у нее за спиной, чтобы я мог видеть карты и быть ее талисманом. На мой взгляд, она придумала еще один способ вызвать ревность Лупаса, который, услышав ее приглашение, словно глотнул разреженного воздуха.

Немногословный старый пень в редких случаях обращался ко мне напрямую. Когда такая надобность возникала, он обходился безличными фразами. Кроме того, не стоит забывать, что Лупас в двух шагах ничего не видел. Не считая карт, которые он различал только уткнувшись в них носом, все прочее вокруг должно было казаться ему не более, чем ярким светом, слепившим слабые глаза, и темными враждебными силуэтами. Забирая банк, он каждый раз быстро подсчитывал в уме выигранную сумму и ощупывал каждую купюру.

Три первых круга на последнем этапе партии принесли барыш — правда, довольно скромный — Дерьмолапу, что его весьма воодушевило.

Самый большой убыток понес в тех же трех турах невозмутимый Пеп, который, получив по ушам несколько раз подряд, сказал, что уходит. Верный своим привычкам, он раскланялся со всеми с механической учтивостью и стремительно исчез, как будто за ним вдруг кто-то погнался. Возможно, он проиграл больше, чем мог себе позволить. Хотя с Красотулей никогда не бываешь уверен в подсчетах, нужно иметь очень хорошую память, чтобы запомнить все его выигрыши и проигрыши: немало времени у него уходило на перекладывание наличных денег, которые он то вынимал, то прятал обратно в карманы кошмарного кремового костюма.

Трини спросила, имеет ли смысл продолжать игру втроем, поскольку в такой поздний час больше никто уже не придет. Дерьмолап упорно настаивал на продолжении: он проиграл кучу денег и все еще хотел «взять этого слепца за яйца» и получить компенсацию за то, что тот надрал ему задницу раньше. Лупас промолчал, не реагируя на подначку. Учитывая, что за столом осталось всего трое, Дерьмолап попросил также выбросить из колоды младшие карты, чтобы повысить вероятность сильных рук. Договорились избавиться от мелочи ниже шестерок. Когда это проделали, Лупас положил в банк тысячу, велел остальным внести аналогичные ставки и сдал всем по две карты для смешанного варианта.

Три игрока, как и полагается, изучали свои карты с бесстрастными лицами. На следующем этапе Лупас вскрыл первую из общих карт: дама червей, на которую все поставили по тысяче. Тем временем Трини показала мне свои карты: пара тузов. При минимальном везении она выигрывала сдачу.

Лупас перевернул вторую: король пик; прорезался шанс составить масть. Дерьмолап со свойственной ему развязностью объявил, что короли его возбуждают, и поставил две тысячи: почти наверняка он имел на руках другого короля, и все. Очевидно, также рассудил Лупас и не стал делать ставку при подобном раскладе, бросив карты под аккомпанемент обвинений в малодушии со стороны Дерьмолапа. Если на стол ляжет туз, Трини могла сильно огорчить стража порядка; она уравняла две тысячи.

Лупас показал третью карту: семерка, лопнули шансы на стрит. На семерку Дерьмолап поставил всего тысячу, Трини тоже.

Четвертая: туз! Трини под столом забарабанила по моей ноге длинными ногтями, покрытыми розовым лаком. Дерьмолап поставил пять тысяч; он был весь как на ладони и даже больше, у него прямо-таки на лбу горело: две пары — тузов и королей. Трини разнесет его в клочья своей тройкой. Как и подобало хорошему игроку, каким она являлась, она ничем не выдала своего преимущества и ограничилась тем, что уравняла пять тысяч.

Лупас открыл пятую карту: ни много ни мало еще один король! Дерьмолап не смог сдержать расплывающуюся на лице улыбку. Раунд обещал быть жарким. Я дал бы голову на отсечение, у служивого подобрался фулл королей и тузов; а Трини имела сильнейший фулл тузов и королей: ирония судьбы, но игра богата подобными сюрпризами. Единственный расклад, который мог бы побить ее руку — каре королей. Но если бы оно было у служивого, он не стал бы поднимать ставку при виде туза, который в таком случае не делал бы ему погоды.

Трини сидела совершенно неподвижно, словно маленькая пантера, изготовившаяся прыгнуть и разорвать яремную вену быка, который в этот момент пересчитывал наличные.

— Пятьдесят семь тысяч, дорогая хозяйка. Посмотрим, много ли у тебя пороха в пороховнице…

Сеньора Трини посмотрела на легавого с выражением сладким, почти блаженным.

— Вижу, ты уверен в себе, Бомбин. Но если так, может, прекратим забавы с наличными и поставим на что-нибудь другое, посерьезнее.

Дерьмолап неловко заерзал на стуле и почесал задницу; уверенная улыбка соскользнула с отекшего лица.

— А на что еще мы можем сыграть? У меня с собой денег больше нет. Сеньора Трини положила на стол пятьдесят семь тысяч, приговаривая, что это неважно. Она вручила мне две карты на хранение и попросила проследить, чтобы не случилось ничего непредвиденного, и вышла из кладовой, проворно зацокав каблучками.

Она исчезла всего на пару минут, и за это время никто не промолвил ни слова. Лупас по-прежнему хмурился. Он снял очки, чтобы протереть стекла, и я смог увидеть две затуманенные щелки — его больные глаза. Трини вернулась с документами в одной руке — бумаги были перевязаны безвкусной розовой лентой — и новой порцией коньяка для полиции в другой: она верно догадалась, что в ее отсутствие нервный Дерьмолап свой предыдущий бокал прикончил. Она развязала бант на ленте и показала документ: это был нотариальный акт, подтверждающий право собственности на «Плэйере».

— Ставлю бар. Вот бумаги. Он свободен от закладных и прочих обязательств. Взамен я хочу, чтобы ты поставил известную тебе вещь…

Лупас повернул голову в сторону жены с выражением, ему не свойственным: это было лицо ребенка, испуганного и обрадованного одновременно. Трини посмотрела на него с бесконечной нежностью и погладила по колючей, плохо выбритой щеке. Впервые я наблюдал открытое проявление чувства между ними.

— Ну… ты же знаешь, я не могу ставить на это, — промямлил Дерьмолап. — Такое невозможно.

Он снял выцветший пиджак: огромные пятна пота расплывались под мышками. Присутствие пистолета за поясом стало еще более очевидным.

Трини выложила бумаги на середину стола, прямо на груду денег.

— А почему нет? Будет довольно, если ты положишь на стол ключ от сейфа. Если я выиграю, я сама его найду.

Страж порядка выпил еще и вспотел сильнее: бесчисленные капельки дрожали на пухлом втором подбородке. Он поколебался еще несколько мгновений, отрицательно качая башкой и сам того не сознавая.

— Ладно. В конце-то концов не все ли равно. Я тебя обыграю, лиса. Мне всегда хотелось иметь бар с девочками и уйти со службы.

Дерьмолап полностью распустил галстук и расстегнул воротник мятой рубахи. Одним рывком он выдернул серебряную цепочку, на которой висел ключ, вернее, ключик немногим больше того, каким обычно отпирают почтовые ящики.

— Вот он, золотой ключик. А теперь — смотри и плачь.

Он выложил на скатерть короля и туза, припечатав карты кулаком, и вдохнул полной грудью.

Сеньора Трини холодно дала упасть двум тузам…

Все случилось очень быстро. Дерьмолап смотрел изумленно, не сразу уразумев во хмелю достоинство карт и тот факт, что он проиграл. Он вскочил на ноги, опрокинув стул и с трудом вытащил из-под разбухшего ремня короткоствольный револьвер. Он наставил оружие на Трини, намереваясь ее застрелить, но как всегда дал волю длинному языку.

— Мне насрать, мать твою! Я никогда тебе это не отдам!

Трини, помертвев, встала и замерла на месте, я тоже выпрямился и плотно прижался спиной к ближайшей стене.

Дерьмолап взвел курок и прицелился в голову женщины. Лупас схватил несданную часть колоды и с поразительной меткостью швырнул полицейскому в лицо. Воспользовавшись его секундным замешательством, Лупас успел заслонить своим телом жену и выхватить сзади автоматический «стар». Дерьмолап выстрелил дважды, Лупас уронил пистолет и упал на пол, смертельно раненный двумя пулями — в живот и в грудь.

То, что произошло дальше, даже теперь, много лет спустя, кажется мне галлюцинацией, порождением опиумного бреда.

Дерьмолап схватился за голову, бросил револьвер на стол и осел на стул. Трини кинулась к мужу; она приглушенно всхлипывала.

В кладовую вбежали четыре девушки из бара, которые замерли от ужаса при виде кровавой сцены. За ними следом спешил Рафойс, унылый торговец, вдребезги пьяный к этому времени, и еще два клиента, которые, разобравшись, чем тут пахнет, пустились наутек.

Дерьмолап кричал срывающимся голосом, чтобы кто-нибудь позвал его сослуживцев, он хотел сдаться. Повторив это несколько раз, он допил остатки коньяка и закрыл лицо руками. Он застыл неподвижно, словно статуя.

Я приблизился к Трини и Лупасу. Она гладила его по жидким волосам. Я сказал, что иду вызывать «скорую». Лупас поднял одну руку и попросил жену никуда не звонить, он знал, что ничего уже не поделаешь, и желал умереть спокойно. На его лицо вернулось мечтательное детское выражение, он посмотрел на Трини и взмолился:

— Я хочу испытать это в последний раз, здесь, перед этими козлами. Хочу умереть так, ты знаешь… Пожалуйста, любовь моя.

Сеньора Трини запретила нам кого-либо вызывать, пока она сама не скажет. И попросила всех нас встать вместе вокруг них и не уходить, что бы мы ни увидели.

Дерьмолап продолжал сидеть в оцепенении в прежней позе, закрыв лицо и безучастный ко всему. И монотонно причитал нараспев:

— Зачем я это сделал? Боже мой! Зачем я это сделал?

Моя подруга устроилась на коленях перед Лу-пасом, распустила на нем ремень и расстегнула ширинку. Привычным движением она извлекла из складок одежды огромный член, длинный и толстый даже в вялом состоянии. Лупас откинул голову и постарался расслабиться, несмотря на острую боль, которую, должно быть, причиняло ему ранение в живот. Трини распорядилась принести диванную подушку, чтобы уложить его поудобнее, поцеловала в синюшные губы и немедленно заглотила так глубоко, как только могла, огромный член. Несмотря на то, что Лупас умирал, ее умелый рот одержал верх над смертью, вызвав бурную эрекцию. Потаскушки переглянулись в смятении, Рафойс ничего не понимал, а я был заворожен.

Сеньора Трини поднялась на ноги, вздернула юбку до самых бедер, спустила изящные черные трусики и сняла их осторожно, стараясь не запутаться каблуками. Она уселась верхом на умирающего, поцеловала его в последний раз и сказала:

— Этого тебе не зачеркнуть. Прощай, Сантьяго. Наслаждайся, любимый… Ты всегда был единственным.

Сквозь мучительный кашель проступила гримаса, которая должна была означать улыбку. Она сняла с него очки: это, вероятно, относилось к числу профессиональных хитростей Лупаса в годы расцвета — без очков, ослепленный неярким светом, он вслепую работал перед невидимой публикой, кожей чувствуя ее возбуждающее присутствие. Трини направила в себя его необъятный ствол и опустилась на него сверху со сладкой неспешностью, глубоко и с любовью.

Казалось, эта миниатюрная женщина насаживала себя на здоровенный кол. Она повыше подняла юбку, чтобы мы убедились воочию — и это, верно, являлось частью ритуала — что совокупление было полным: опускаясь, она поглощала член целиком, пока не садилась на его мошонку, и затем поднималась до тех пор, пока не показывалось не менее двадцати сантиметров — большая часть налитой плоти.

Лупас умер в соитии с предсмертным хрипом: не знаю, то ли неземное блаженство оргазма, то ли видение Парки унесло его прочь. Трини поняла это и зарыдала в голос, и задвигалась в бешеном ритме, как безумная, пока не кончила в неистовых судорогах и замерла, распластавшись на теле своего возлюбленного, нежа в себе его плоть…

Не меняя положения, она срывающимся голосом попросила оставить их одних. И еще она хотела поговорить с оцепеневшим убийцей, который не шевельнулся ни разу, равнодушный даже к зрелищу, какое не часто увидишь. Мне почудилось, что назревают события еще более ужасные, но я не отважился противоречить ее желаниям.

Я как раз звонил в полицию, чтобы сообщить о трупе в «Плэйере», когда снова услышал выстрел. Я помчался в кладовую, но, увы, уже не смог помешать, а только успел увидеть, как сеньора Трини, сидя на полу и крепко сжимая в левой руке громадный половой член, выстрелила себе в сердце из пистолета Лупаса.

Она еще дышала, когда я приподнял ее голову.

— Я не решилась выстрелить в голову, ты же знаешь, мне небезразлично, как я выгляжу… Тебе, наверное, не понять, но я не могу жить дальше, когда его уже нет…

Она умерла в моих объятиях. Я прижимал к груди ее прелестную головку и плакал навзрыд так отчаянно, как не плакал больше никогда — до недавней кончины моей матушки. Баюкая мертвое тело, сквозь пелену слез я увидел, кому достался первый выстрел, который я услышал в баре: помощник инспектора Лукас Бомбин, он же Дерьмолап, заливал своей кровью игорный стол; его голова покоилась на сукне меж распростертых рук, а рядом лежали револьвер и два зловещих фулл-хауса.

Прежде, чем убить себя, Трини казнила его: пуля из пистолета «стар» пробила затылок и вышла сквозь широкий лоб.

Теперь, спустя пятнадцать лет, приближаясь к концу своего повествования, я снова, словно наяву, переживаю ту ночь покера и смерти, ибо видение это преследовало меня всегда и останется со мною до конца.

Удивительная, вызывающая и прекрасная история любви тех двоих, кто жил, балансируя на острие ножа: Сантьяго Лупаса и Трини Амфибии…

Еще мне на память постоянно приходят слова, сказанные Трини, когда она поцеловала своего умирающего мужа: «Этого тебе не зачеркнуть…» В точности так Джин Артур (Бедовая Джейн) обратилась к телу Гарри Купера (Дикий Билл Хикок). Знаменитый стрелок тоже получил пулю во время игры в покер. Она еще всегда вытирала рукой губы после его поцелуев в фильме Сесила Бланта Де Милля. Далеко не сразу я задумался о совпадении сказанных слов и их сути: мне никогда не узнать, было ли то совпадение случайным.

В ту трагическую ночь в «Плэйере» я ухитрился до прихода полиции стащить заветный ключик от ценного клада. Мною руководило скорее любопытство, чем алчность, и я ничем не рисковал: все три человека, кто знал о его существовании, были мертвы.

Я прожил в Барселоне еще шесть месяцев, до конца 1984 года. Излишества ночной жизни несовместимы с какой-либо плодотворной трудовой деятельностью и дисциплиной, так что нищета вынудила меня вернуться в Бильбао.

Но в течение всего оставшегося времени я искал с упорством, едва ли не с одержимостью, замок, который открывался маленьким ключиком. Но тщетно. На ключе не был написан номер соответствующей камеры хранения, на нем вообще не было ни единого знака. Я облазил все банки, вокзалы, аэропорт, автобусные станции и даже нашел способ (как мне это удалось — отдельная история) обыскать мрачную берлогу на улице Эскудильерс, где в одиночестве обитал Лукас Бомбин.

Меня всегда мучил вопрос, какой секрет охранял ключ, в настоящий момент, когда я пишу эти строки, лежащий около компьютера. Какой магической силой обладал этот таинственный предмет, или компрометирующий документ, или что бы там ни было, если женщина поставила из-за него на кон бар (в который, как видно, вложила все свои сбережения), один мужчина бесконечно винил себя за его утрату, а другой убил за право им обладать... Наверное, я уже никогда этого не узнаю.