/ Language: Русский / Genre:foreign_publicism, nonfiction, nonf_biography / Series: Вокруг планеты за 80 книг

Побег из лагеря смерти

Харден Блейн

Он родился и живет в заключении, где чужие бьют, а свои – предают. Его дни похожи один на другой и состоят из издевательств и рабского труда, так что он вряд ли доживет до 40. Его единственная мечта – попробовать жареную курицу. В 23 года он решается на побег…

Шин Дон Хёк родился 30 лет назад в Северной Корее в концлагере № 14 и стал единственным узником, который смог оттуда сбежать. Считается, что в КНДР нет никаких концлагерей, однако они отчетливо видны на спутниковых снимках и, по оценкам правозащитников, в них пребывает свыше 200 000 человек, которым не суждено выйти на свободу. Благодаря известному журналисту Блейну Хардену Шин смог рассказать, что происходило с ним за колючей проволокой и как ему удалось сбежать в Америку.

Международный бестселлер, основанный на реальных событиях. Переведен на 24 языка и лег в основу документального фильма, получившего мировое признание.


Литагент «5 редакция»fca24822-af13-11e1-aac2-5924aae99221 Побег из лагеря смерти / Блейн Харден ; [пер. с англ. Д. А. Куликова]. Эксмо Москва 2013 978-5-699-60495-1 © Blaine Harden © Куликов Д.А., перевод на русский язык, 2013 © Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013

Блейн Харден

Побег из лагеря смерти

Остающимся в лагерях гражданам Северной Кореи

Blaine Harden

ESCAPE FROM CAMP 14:

One Man's Remarkable Odyssey from North Korea

to Freedom in the West

Серия «True Story»

«Затерянные в Шангри-Ла»

Автор: Митчелл Зукофф

Реальная история о том, как увлекательное путешествие обернулось авиакатастрофой и отчаянной борьбой за выживание на диком острове, населенном туземцами-каннибалами. Признана «ЛУЧШЕЙ КНИГОЙ 2011 ГОДА».

«В тени вечной красоты. Жизнь, смерть и любовь в трущобах Мумбая»

Автор: Кэтрин Бу

Лучшая книга 2012 года, по мнению более 20 авторитетных изданий. Герои книги живут в трущобах, беднейшем квартале Индии, расположенном в тени ультрасовременного аэропорта Мумбаи. У них нет настоящего дома, постоянной работы и уверенности в завтрашнем дне. Но они хватаются за любую возможность вырваться из крайней нищеты, и их попытки приводят к невероятным последствиям…

«12 лет рабства. Реальная история предательства, похищения и силы духа»

Автор: Соломон Нортап

Книга Соломона Нортапа, которая стала исповедью о самом темном периоде его жизни. Периоде, когда отчаяние почти задушило надежду вырваться из цепей рабства и вернуть себе свободу и достоинство, которые у него отняли. Текст для перевода и иллюстрации заимствованы из оригинального издания 1855 года. По этой книге был снят фильм «12 лет рабства», номинированный на «Оскар-2014».

«Побег из лагеря смерти (Северная Корея)»

Автор: Блейн Харден

Международный бестселлер, основанный на реальных событиях. Книга была переведена на 24 языка и легла в основу документального фильма, получившего мировое признание. Книга-скандал! Герой книги Шин – единственный в мире человек, который родился в северокорейском концлагере и смог оттуда сбежать.

«Завтра я иду убивать. Воспоминания мальчика-солдата»

Автор: Ишмаэль Бих

Исповедь молодого человека из Сьерра-Леоне, который после нападения боевиков на его родной поселок потерял всех членов своей семьи и был вынужден вступить в армию в возрасте 13 лет. К 16 годам он уже был профессиональным убийцей, не задающим лишних вопросов. «Завтра я иду убивать» позволяет нам взглянуть на войну глазами подростка, более того – подростка-солдата.

О книге

Никаких «проблем с правами человека» в нашей стране не существует, потому что все в ней живут достойной и счастливой жизнью.

Центральное телеграфное агентство [Северной] Кореи, 6 марта 2009 г.

«Книга Хардена – это не только увлекательная, рассказанная с безжалостной прямотой история, но и кладезь доселе неизвестной информации о таинственной, как черная дыра, стране».

– Билл Келлер, The New York Times

«Выдающаяся книга Блейна Хардена «Побег из лагеря смерти» рассказывает нам о диктаторском режиме, царящем в одном из самых страшных уголков нашего мира, гораздо больше, чем можно узнать из тысяч учебников… «Побег из лагеря смерти», история прозрения Шина, его побега и попыток начать новую жизнь, это завораживающая, удивительная книга, которую следовало бы сделать обязательной для изучения в школах и колледжах. Этот душераздирающий отчет очевидца о систематически творящихся чудовищных злодеяниях похож на «Дневник Анны Франк» или рассказ Дита Прана о бегстве от Полпотовского геноцида в Камбодже в том, что его невозможно читать без боязни, что у тебя от ужаса вот-вот остановится сердце… Харден на каждой странице книги блещет своим писательским мастерством».

– The Seattle Times

«Книге Блейна Хардена нет аналогов. «Побег из лагеря смерти» – это завораживающее описание кошмарного антигуманизма, невыносимой трагедии, еще более страшной оттого, что весь этот ужас продолжает твориться прямо в эту минуту, и конца ему не видно».

– Терри Хонг, Christian Science Monitor

«Если у вас есть сердце, то «Побег из лагеря смерти» Блейна Хардена изменит вас раз и навсегда… Харден знакомит нас с Шином, показывая его не каким-то героем, а простым человеком, пытающимся разобраться во всем, что с ним сотворили, и во всем, на что ему пришлось пойти ради возможности выжить. В результате, «Побег из лагеря смерти» превращается в обвинительный приговор бесчеловечному режиму и памятник тем, кто всеми силами старался не терять человеческого облика перед лицом зла».

– Митчелл Зукофф, автор бестселлера «Затерянные в Шангри-Ла»

«Выдающаяся история, обжигающий сердце рассказ о пробуждении личности в узнике самой строгой тюрьмы Северной Кореи».

– The Wall Street Journal

«Пока американские политики гадают, какие перемены может принести недавняя смерть руководителя Северной Кореи Ким Чен Ира, люди, прочитавшие эту увлекательнейшую книгу, смогут лучше понять жестокость сохраняющегося в этом странном государстве режима. Не отвлекаясь от главной темы книги, Харден мастерски вплетает в повествование сведения об истории, политическом и общественном устройстве Северной Кореи, обеспечивая богатый исторический фон злоключениям Шина».

– Associated Press

«По динамике сопровождавшаяся чудесным везением и проявлениями беспримерной отваги история бегства Шина из лагеря не уступает классическому фильму «Большой побег». Если говорить о ней, как об эпизоде из жизни обычного человека, то она в клочья разрывает сердце. Если бы все, что ему довелось пережить, если бы тот факт, что он видел в своих родных только соперников в битве за пропитание, показали в каком-нибудь художественном фильме, вы бы решили, что сценарист слишком нафантазировал. Но, наверно, самое важное в этой книге – это то, что она поднимает один вопрос, о котором стараются молчать, вопрос о том, что Западу рано или поздно придется ответить за свое бездействие».

– The Daily Beast

«Потрясающая биографическая книга… Если вы действительно хотите понять, что происходит внутри государства-изгоя, вы просто обязаны прочитать ее. Это душераздирающая история храбрости и отчаянной борьбы за выживание, местами мрачная, но, в конечном итоге, жизнеутверждающая».

– CNN

В «Побеге из лагеря смерти» Харден описывает всю удивительную одиссею Шина, от первых детских воспоминаний – публичной казни, свидетелем которой он стал в четырехлетнем возрасте – до его деятельности в составе южнокорейских и американских правозащитных организаций… Пересказывая практически невозможную историю освобождения Шина, Харден проливает свет на моральную язву человечества, существующую в 12 раз дольше фашистских концентрационных лагерей. Читатель никогда уже не сможет забыть мальчишескую и не по годам мудрую улыбку Шина – новый символ свободы, побеждающей тоталитаризм».

– Уилл Лизло, Minneapolis Star-Tribune

«Харден с большим мастерством переплетает оценки нынешнего состояния всего северокорейского общества с персональной историей жизни героя книги. Он со всей четкостью и ясностью демонстрирует нам внутреннюю механику этого тоталитарного государства, его международную политику и последствия происходящих в нем гуманитарных катастроф… Эта небольшая книга производит сильнейшее впечатление. Автор оперирует только фактами и отказывается от эксплуатации эмоций читателя, но и этих фактов оказывается достаточно, чтобы у нас заныло сердце, чтобы мы начали искать дополнительную информацию и задаваться вопросом, каким образом мы могли бы ускорить наступление больших перемен».

– Дамьен Кёрби, The Oregonian

«История, в корне отличная от всех других… Особенно, от других книг о Северной Корее, включая и написанную мной. «Побег из лагеря смерти» демонстрирует нам беспримерную жестокость, на которой держался режим Ким Чен Ира. Ветеран зарубежной журналистики Блейн Харден из The Washington Post ведет свой рассказ просто мастерски… Честная книга, это видно по каждой ее странице».

– Барбара Демик, автор книги «Nothing to Envy: Ordinary Lives in North Korea»

«Харден рассказывает историю, от которой захватывает дух. Читатель следит за тем, как Шин узнает о существовании внешнего мира, нормальных человеческих взаимоотношений, лишенных зла и ненависти, как он обретает надежду… и как мучительно идет к новой жизни. Книга, которую должен прочитать каждый взрослый человек».

– Library Journal

«Когда мы знакомимся с главным героем, обреченным на непосильный принудительный труд, смертельную вражду с себе подобными и жизнь в мире, где нет ни капли человеческого тепла, нам кажется, что мы читаем триллер-антиутопию. Но это не фантастика – это реальная биография Шина Дон Хёка».

– Publishers Weekly

«Пробирающая до костей, потрясающая история побега из страны, о которой никто ничего не знает».

– Kirkus Reviews

«Рассказывая об удивительной жизни Шина, Харден раскрывает нам глаза на Северную Корею, существующую в реальности, а не в громких газетных заголовках, и воспевает стремление человека остаться человеком».

– Маркус Ноланд, автор книги «Свидетельства трансформации: Рассказы беженцев о Северной Корее»

«Блейн Харден из Washington Post – опытный репортер, побывавший во множестве горячих точек, например, в Конго, Сербии и Эфиопии. И все эти страны, недвусмысленно дает понять он, можно считать вполне успешными по сравнению с Северной Кореей… За эту мрачную, наводящую ужас, но, в конце концов, дающую определенную надежду книгу о человеке с искалеченной душой, выжившему только благодаря удачному стечению обстоятельств и не нашедшему счастья даже на свободе, Харден заслуживает не просто восхищения, а много-много большего».

– Literary Review

«Жизнеописание Шина, которое временами читать просто больно, повествует о его физическом и психологическом побеге из закрытого тюремного общества, где нет места человеческим чувствам, и путешествии к радостям и сложностям жизни в свободном мире, где человек может чувствовать себя человеком».

– Конгдан О, соавтор книги «The Hidden People of North Korea: Everyday Life in the Hermit Kingdom»

«В этом году выйдет много хороших книг. Но эта книга абсолютно уникальна… Шин Дон Хёк – единственный человек, родившийся в северокорейском лагере для политических заключенных, которому удалось совершить побег и покинуть страну. Он во всех подробностях описал свои приключения в беседах с ветераном зарубежной журналистики Блейном Харденом, который потом и написал эту выдающуюся книгу… Я не могу сказать, что на поставленные в книге вопросы существуют ответы. Но один вопрос очень важен. И звучит он так: «Сейчас американские школьники спорят о том, почему Президент Франклин Д. Рузвельт не стал бомбить железные дороги, ведущие в гитлеровские лагеря смерти. Но буквально через поколение уже их дети могут спросить, почему страны Запада бездействовали, смотря на предельно четкие и понятные спутниковые снимки лагерей Ким Чен Ира». Читать эту книгу тяжело. Но надо».

– Дон Грэм, Председатель совета директоров The Washington Post

«Незабываемое приключение, история взросления человека, на чью долю выпало самое страшное детство, какое только можно себе вообразить»

– Slate

Составленная Шином схема Лагеря 14

На большой карте:

Taedong River – Река Тэдонган

Camp fence – Ограда лагеря

Guard post – Посты охраны

1. Дом, где жил Шин Дон Хёк

2. Поле, где производились казни

3. Школа Шина

4. Место, где класс Шина атаковали дети надзирателей

5. Плотина, где Шин работал и вылавливал тела утонувших

6. Свиноферма, где работал Шин

7. Швейная фабрика, где Шин узнал о существовании внешнего мира

8. Участок изгороди, где Шин совершил побег из лагеря

На маленькой карте:

China – Китай

Russia – Россия

Camp 14 – Лагерь 14

Korea Bay – Корейский залив

Pyongyang – Пхеньян

Sea of Japan – Японское море

Yellow Sea – Желтое море

South Korea – Южная Корея

Маршрут побега Шина из Лагеря 14 в Китай

Приблизительная длина пути: 560 километров

На большой карте:

China – Китай

Yalu River – Река Ялуцзян

North Korea – Северная Корея

Camp 14 – Лагерь 14

Taedong River – Река Тэдонган

Bukchang – Пукчхан

Maengsan – Мэнсан

Hamhung – Хамхын

Korea Bay – Корейский залив

Pyongyang – Пхеньян

Yellow Sea – Желтое море

South Korea – Южная Корея

Seoul – Сеул

Helong – Хэлун

Russia – Россия

Tumen River – Река Туманган

Musan – Мусан

Chongjin – Чхончжин

Gilju – Кильчжу

Sea of Japan – Японское море

На малой карте:

Название карты – КОРЕЙСКИЙ РЕГИОН

В остальном все, как в любом географическом атласе.

Предисловие. Воспитательный момент

Первым воспоминанием в его жизни была казнь.

Мать привела его на пшеничное поле около реки Тэдонган, где охранники уже собрали несколько тысяч заключенных. Возбужденный таким количеством людей, мальчишка прополз под ногами взрослых в самый первый ряд и увидел, как охранники привязывают к деревянному столбу человека.

Шин Ин Гыну было всего четыре года, и он, конечно, еще не мог понять смысла произнесенной перед казнью речи. Но, присутствуя на десятках других казней в следующие годы, он еще не раз услышит обращенный к толпе рассказ начальника расстрельной команды о том, что мудрое и справедливое Правительство Северной Кореи давало приговоренному к смерти возможность «искупить вину» упорным трудом, но он отверг это щедрое предложение и отказался встать на путь исправления. Чтобы заключенный не мог выкрикнуть последние проклятия в адрес государства, которое вот-вот отнимет у него жизнь, охранники запихивали ему в рот горсть речной гальки, а потом накрывали голову мешком.

В тот – самый первый – раз Шин во все глаза смотрел, как три охранника взяли приговоренного на мушку. Каждый из них выстрелил по три раза. Грохот выстрелов так напугал мальчика, что он отпрянул и навзничь упал на землю, но торопливо поднялся на ноги и успел увидеть, как охранники отвязали от столба обмякшее, залитое кровью тело, завернули его в одеяло и бросили на телегу.

В Лагере 14, специальной тюрьме для политических врагов социалистической Кореи, собираться более чем по двое заключенным разрешалось только во время расстрелов. Приходить на них должны были все без исключения. Показательные казни (и страх, который они наводили на людей) использовались в лагере в качестве воспитательного момента.

Учителями (и воспитателями) Шина в лагере были охранники. Они выбрали ему мать и отца. Они научили его постоянно помнить, что любой нарушитель лагерных порядков заслуживает смерти. На склоне холма рядом с его школой был начертан девиз: ВСЯ ЖИЗНЬ В СООТВЕТСТВИИ С ПРАВИЛАМИ И ПРЕДПИСАНИЯМИ. Мальчик хорошо выучил десять правил поведения в лагере, «Десять Заповедей», как он называл их позднее, и до сих пор помнит их наизусть. Первое правило гласило: «Задержанные при попытке к побегу расстреливаются немедленно».

Через десять лет после той казни охранники снова собрали на поле огромную толпу, только рядом с деревянным столбом соорудили еще и виселицу.

На этот раз он приехал туда на заднем сиденье машины, за рулем которой сидел один из охранников. Руки Шина были скованы наручниками, а глаза замотаны тряпкой. Рядом с ним сидел его отец. Тоже в наручниках и тоже с повязкой на глазах.

Их только что выпустили из расположенной внутри Лагеря 14 подземной тюрьмы, где они провели восемь месяцев. Перед освобождением им поставили условие: дать подписку о неразглашении всего, что происходило с ними под землей.

В этой тюрьме внутри тюрьмы Шина с отцом пытали, чтобы выбить признание. Охранники хотели знать о неудачной попытке побега, которую предприняли мать Шина и его единственный брат. Солдаты раздевали Шина, подвешивали над огнем и медленно опускали. Он терял сознание, когда начинала поджариваться его плоть.

Тем не менее он ни в чем не признался. Ему было просто не в чем признаваться. Он не замышлял бежать вместе с матерью и братом. Он искренне верил в то, чему его с рождения учили в лагере: во-первых, убежать невозможно, а во-вторых, услышав любые разговоры о побеге, необходимо доложить о них охране. Фантазий о жизни за пределами лагеря у Шина не возникало даже во сне.

Надзиратели в лагерной школе никогда не учили Шина тому, что назубок знает любой северокорейский школьник: что американские «империалистические выродки» строят планы напасть на его социалистическую родину, разорить и унизить ее, что «марионеточный режим» Южной Кореи покорно служит своему американскому повелителю, что Северная Корея – это великая страна, отваге и мудрости руководителей которой завидует весь мир… Он попросту даже не догадывался о факте существования Южной Кореи, Китая или Штатов.

В отличие от соотечественников маленького Шина не окружали вездесущие портреты Дорогого руководителя Ким Чен Ира. Мало того, он никогда не видел ни фотографий, ни изваяний его отца, Великого Вождя Ким Ир Сена, остающегося Вечным Президентом КНДР несмотря на свою смерть в 1994 году.

Хоть Шин был и не так важен для режима, чтобы тратить время и силы на его идеологическую обработку, доносить на родных и одноклассников его учили с малолетства. В награду за стукачество ему давали еды, а также позволяли вместе с охранниками избивать преданных им детей. Одноклассники же в свою очередь закладывали и били его. Когда охранник снял с его глаз повязку, Шин увидел толпу, деревянный столб, виселицу и подумал, что его вот-вот казнят. Однако никто не стал засовывать ему в рот горсть камней. С него сняли наручники. Солдат отвел его в первый ряд замершей в ожидании толпы. Им с отцом была отведена роль наблюдателей.

Охранники подтащили к виселице женщину средних лет, а к столбу привязали молодого человека. Это были мать и старший брат Шина.

Солдат затянул на шее матери петлю. Мать попыталась поймать взгляд Шина, но он отвел глаза. Когда прекратились конвульсии и ее тело обмякло, трое охранников расстреляли брата Шина. Каждый из них сделал по три выстрела.

Шин смотрел, как они умирают, и радовался, что не оказался на их месте. Он очень злился на мать с братом за попытку побега. И хотя он целых 15 лет никому не признавался в этом, Шин был уверен, что виноват в их смерти именно он.

Введение. Он никогда не слышал слова «любовь»

Через девять лет после казни матери Шин протиснулся между рядами электрифицированной колючей проволоки и побежал по снежной равнине. Это случилось 2 ноября 2005 года. До него никому из родившихся в северокорейских лагерях для политических заключенных бежать еще не удавалось. По всем имеющимся данным, Шин был первым и на данный момент единственным, у кого это получилось.

Ему было 23, и за пределами огороженного стеной из колючей проволоки лагеря он не знал ни одной живой души.

Через месяц он перешел через границу на китайскую сторону. Через два года он уже жил в Южной Корее. Через четыре поселился в Южной Калифорнии и стал работать полномочным представителем американской правозащитной организации «Свобода в Северной Корее» («Liberty in North Korea», или «LiNK»).

В Калифорнии он ездил на работу на велосипеде, болел за бейсбольную команду «Cleveland Indians» (потому что за них играл южнокореец Шин Су Чу) и два-три раза в неделю обедал в «In-N-Out Burger», считая, что гамбургеров лучше тамошних не сыщешь в целом свете.

Теперь его зовут Шин Дон Хёк. Он поменял имя сразу после приезда в Южную Корею, пытаясь таким образом начать новую жизнь – жизнь свободного человека. Сегодня это симпатичный мужчина с цепким, вечно настороженным взглядом. Одному из дантистов Лос-Анжелеса пришлось хорошенько поработать над его зубами, чистить которые в лагере у него не было никакой возможности. В общем и целом он почти идеально здоров. Но тело его превратилось в наглядное свидетельство всех лишений и тягот детства, проведенного в одном из трудовых лагерей, сам факт существования которых Северная Корея категорически отрицает.

От постоянного недоедания он так и остался очень невысоким и худым: роста в нем меньше 170 сантиметров, а веса – всего килограмм 55. Руки у него скрючены от непосильного труда. Нижняя часть спины и ягодицы сплошь покрыты шрамами от ожогов. На коже живота чуть выше лобка видны проколы от железного крюка, удерживавшего его тело над пыточным костром. На щиколотках остались шрамы от оков, за которые его подвешивали вверх ногами в одиночной камере. Ноги от щиколоток до коленей изуродованы ожогами и шрамами от электрифицированных кордонов из колючей проволоки, так и не сумевших удержать его в Лагере 14.

Шин приблизительно одного возраста с Ким Чен Ыном, упитанным, щекастым третьим сыном и официальным «великим наследником» Ким Чер Ира. Будучи почти сверстниками, эти два антипода олицетворяют собой бесконечные привилегии и тотальную нищету, то есть два полюса жизни в Северной Корее, формально бесклассовом обществе, где на деле судьба человека полностью зависит от кровного родства и заслуг или прегрешений его предков.

Ким Чен Ын родился коммунистическим принцем и воспитывался за дворцовыми стенами. Под вымышленным именем он получил среднее образование в Швейцарии, а потом вернулся в Северную Корею учиться в элитном университете имени своего дедушки. Благодаря своему происхождению он находится выше любых законов и обладает неограниченными возможностями. В 2010 году, несмотря на полное отсутствие военного опыта, был произведен в звание Генерала армии.

Шин родился рабом и рос за изгородью из колючей проволоки, по которой был пропущен ток высокого напряжения. Элементарные навыки чтения и счета он получил в лагерной школе. Кровь его была безнадежно замарана преступлениями отцовских братьев, и поэтому он не имел никаких прав и возможностей. Государство заранее вынесло ему приговор: непосильный труд и ранняя смерть от вызванных недоеданием болезней… и все это без суда, следствия, возможности обжалования… и в обстановке полной секретности.

Истории о людях, сумевших выжить в концлагерях, чаще всего строятся на достаточно стандартной сюжетной схеме. Органы госбезопасности забирают главного героя из уютного дома, отрывая его от любящих родных и близких. Чтобы выжить, ему приходится отбросить все моральные принципы и человеческие чувства, перестать быть человеком и превратиться в «одинокого волка».

Самой прославленной историей такого типа является, наверно, «Ночь» нобелевского лауреата Эли Визеля. 13-летний рассказчик в этой книге объясняет свои мучения, повествуя о нормальной жизни, существовавшей до того, как его вместе со всей семьей загнали в вагоны, идущие в немецкие лагеря смерти. Визель каждый день изучал Талмуд. Отец его был владельцем магазина, присматривал за порядком в их родной румынской деревне. Рядом всегда был дед, с которым они отмечали все иудейские праздники. Но после того как вся семья погибла в лагерях, Визель почувствовал «одиночество, ужасное одиночество в мире без Бога, без человека. Без любви и сострадания».

Но история выживания Шина совсем иная.

Его била мать, и он видел в ней только соперника в борьбе за еду. Отец, которому охранники позволяли спать с матерью всего пять ночей в году, полностью его игнорировал. Шин почти не знал своего брата. Дети в лагере враждовали и издевались друг над другом. Кроме всего прочего в своей жизни Шин понял, что залогом выживания является умение настучать на других первым.

Слова «любовь», «жалость» и «семья» не имели для него никакого смысла. Бог не умирал у него в душе и не исчезал из его жизни. Шин никогда даже не слышал о Боге. В предисловии к своей «Ночи» Визель написал, что знания ребенка о смерти и зле «должны ограничиваться тем, что о них можно узнать из литературы».

Шин в Лагере 14 не знал, что существует литература. Он видел там всего одну книгу – учебник грамматики корейского языка. Ее часто держал в руках одетый в военную форму учитель, который носил на поясе кобуру с револьвером, а как-то раз тяжелой указкой забил до смерти одну из его одноклассниц.

В отличие от тех, кто боролся за выживание в концлагерях, Шин никогда не чувствовал, что его вырвали из нормальной цивилизованной жизни и низвергли на дно ада. Он в этом аду родился и вырос. Он принял его законы и правила. Он считал этот ад своим родным домом.

На текущий момент можно сказать, что северокорейские трудовые лагеря просуществовали вдвое дольше советского ГУЛАГа и в 12 раз – фашистских концлагерей. О месторасположении этих лагерей никаких уже споров не ведется: на спутниковых фотографиях высокой четкости, которые может посмотреть в Google Earth любой имеющий доступ к интернету человек, видны гигантские огороженные заборами зоны среди северокорейских горных хребтов.

По оценкам южнокорейских правительственных организаций, в этих лагерях содержится около 154 000 узников. Госдепартамент США и несколько правозащитных групп считают, что количество заключенных достигает 200 000. Изучив собранные за десятилетия спутниковые снимки лагерей, аналитики Amnesty International заметили, что в 2011 году на их территории началось строительство новых сооружений, и с большой озабоченностью предположили, что происходит это в результате резкого роста населенности таких зон. Вполне вероятно, что таким образом спецслужбы Северной Кореи пытаются еще в зародыше ликвидировать возможность возникновения народных волнений в период перехода власти от Ким Чен Ира к его молодому и не проверенному в деле сыну. (1)

По сведениям южнокорейской разведки и правозащитных организаций, на территории страны существует шесть таких лагерей. Самый крупный простирается на 50 км в длину и 40 км в ширину, т. е. по площади превосходит Лос-Анджелес. Большинство лагерей окружены электрифицированными изгородями из колючей проволоки со сторожевыми вышками, вдоль которых постоянно патрулирует вооруженная охрана. В двух лагерях – № 15 и № 18 – находятся зоны революционизации, где самые удачливые из заключенных проходят курс идеологической переподготовки и изучают труды Ким Чен Ира и Ким Ир Сена. Способные вызубрить эти учения и доказать свою лояльность режиму могут получить шанс выйти на свободу, однако даже в этом случае до конца своей жизни останутся под пристальным наблюдением госбезопасности.

Остальные лагеря являются «районами полного контроля», где заключенных, считающихся «неисправимыми» (2), доводят до смерти изнурительным трудом.

Именно таким районом тотального контроля является Лагерь 14, в котором жил Шин, – самый страшный из всех. Именно сюда отправляются многие пострадавшие в «чистках рядов» партийные, государственные и военные чиновники, зачастую вместе с семьями. В этом основанном в 1959 году лагере, находящемся в центральном регионе Северной Кореи (неподалеку от городка Кэчхон в провинции Южный Пхёнган), содержится до 15 000 узников. На расползшейся по глубоким горным ущельям и долинам территории размерами около 50 км в длину и 25 км в ширину работают сельскохозяйственные предприятия, шахты и заводы.

Шин – единственный из родившихся в трудовом лагере людей, кому удалось совершить побег, но на данный момент в свободном мире есть еще не меньше 60 других очевидцев, побывавших в таких лагерях. (3) По крайней мере 15 из них – это граждане Северной Кореи, прошедшие идеологическое перевоспитание в специальной зоне Лагеря 15, заслужившие, таким образом, свободу и позднее сумевшие перебраться в Южную Корею. Удавалось бежать в Южную Корею и бывшим охранникам других трудовых лагерей. Бывший подполковник Северокорейской армии Ким Ён, некогда занимавший высокие посты в Пхеньяне, провел шесть лет в двух лагерях и смог убежать, спрятавшись в вагоне поезда, перевозившего уголь.

Тщательно изучив свидетельства этих людей, представители Коллегии адвокатов Южной Кореи в Сеуле составили максимально подробное описание повседневной жизни в лагерях. Каждый год в них проводится несколько показательных казней. Других людей забивают до смерти или расстреливают охранники, имеющие практически ничем не ограниченную лицензию на убийства и сексуальное насилие. Большинство заключенных занято выращиванием урожая, добыванием угля в шахтах, шитьем армейской униформы и производством цемента. Дневной рацион узников состоит из кукурузы, капусты и соли, в количествах, достаточных только для того, чтобы не умереть голодной смертью. У них выпадают зубы, чернеют десны, теряют прочность кости. К 40 годам большинство из них уже не могут разогнуться и ходить в полный рост. Заключенные получают один-два комплекта одежды в год, поэтому жить, спать и работать им приходится в грязных лохмотьях, без мыла, носков, рукавиц, нижнего белья и туалетной бумаги. Работать по 12–15 часов в день они обязаны до самой смерти, которая наступает, как правило, от болезней, вызванных недоеданием, еще до наступления 50-летнего возраста. (4) Точные данные о количестве погибших получить практически невозможно, но, по оценкам западных правительственных и правозащитных организаций, в этих лагерях нашли свою смерть сотни и сотни тысяч людей.

В большинстве случаев граждан Северной Кореи отправляют в лагеря без суда и следствия, и многие из них умирают там, так и не узнав ни сути обвинений, ни приговора. Сотрудники Департамента государственной безопасности (части полицейского аппарата с 270 000 сотрудниками в штате (5)) забирают людей прямо из дома, чаще всего по ночам. Принцип распространения вины осужденного на всех членов его семьи имеет в Северной Корее силу закона. Вместе с «преступником» часто арестовывают его родителей и детей. Ким Ир Сен сформулировал этот закон в 1972 году следующим образом: «Семя наших классовых врагов, кем бы они ни были, должно быть вытравлено из общества в трех поколениях».

Впервые я увидел Шина зимой 2008 года. Мы договорились встретиться в корейском ресторанчике в центре Сеула. Шин был разговорчив и очень голоден. За время нашей беседы он умял несколько порций риса с говядиной. За едой он рассказал нам с переводчиком о том, каково было смотреть, как вешали его мать. Он возложил на нее вину за перенесенные в лагере пытки и даже признался, что до сих пор ненавидит ее за это. Еще он сказал, что никогда не был «хорошим сыном», но не объяснил почему.

Он рассказал, что за все свои лагерные годы он ни разу не слышал слова «любовь», особенно от матери, женщины, которую он продолжает презирать даже после ее смерти. О концепции всепрощения он впервые услышал в южнокорейской церкви. Но он не понял его сути. По его словам, просить прощения в Лагере 14 означало просто «умолять не наказывать».

Он написал о пережитом в лагере книгу воспоминаний, но ею в Южной Корее мало кто заинтересовался. В момент нашей встречи у него не было ни работы, ни денег, он сильно задолжал за квартиру и не знал, что делать дальше. Правила в Лагере 14 под страхом смерти запрещали интимные контакты с женщинами. Теперь ему хотелось начать нормальную жизнь и найти себе подружку, но он, по его собственным словам, даже не представлял, с чего начинать поиски и как это делать.

После ужина он отвел меня в свою убогую, но тем не менее непозволительно дорогую для него сеульскую квартирку. Упрямо стараясь не смотреть мне в глаза, он все-таки показал мне свой отрубленный палец и испещренную шрамами спину. Он позволил мне себя сфотографировать. Несмотря на все перенесенные страдания, лицо у него было совсем детское. Ему тогда было 26 лет… с момента побега из Лагеря 14 прошло три года.

Мне же в момент, когда состоялась эта памятная встреча, было 56. Будучи корреспондентом «Washington Post», я уже больше года искал историю, способную объяснить, как северокорейские власти используют репрессии в попытках спасти свою страну от полного краха.

«Коллапс» политических систем стало моей журналистской специальностью. Почти три десятилетия я работал на «Washington Post» и «New York Times», рассказывая о «несостоятельных государствах» Африки, крушении коммунистического блока в Восточной Европе, распаде Югославии и мучительно медленной стагнации находящейся под властью генералов Бирмы. Любому находящемуся в свободном мире наблюдателю кажется, что Северная Корея уже созрела (а в действительности давно перезрела) для такого же коллапса. В регионе, где буквально все вокруг становились богаче, народ этой страны становился все беднее, голоднее и оказывался во все более глухой изоляции от мира.

Тем не менее Ким Чен Ир не ослаблял своей железной хватки. Тоталитаризм и репрессии помогали ему удерживать на плаву свое полумертвое государство.

Для меня главной проблемой, мешавшей продемонстрировать, как правительству Ким Чен Ира это удается, была полная закрытость страны. В остальных частях мира жестоким тоталитарным режимам не всегда удается наглухо запечатать свои границы. У меня была возможность открыто работать в Эфиопии Менгисту Хайле Мариама, Конго Жозефа-Дезире Мобуту и Сербии Слободана Милошевича. Написать про Бирму мне удалось, пробравшись туда под видом туриста.

Но северокорейский режим ведет себя гораздо осторожнее. Иностранных репортеров, особенно американцев, на территорию страны пускают очень редко. Я смог побывать в Северной Корее всего раз. Там я увидел только то, что мне хотели показать мои «опекуны» из госбезопасности, а о реальной жизни страны я практически ничего не узнал. Журналисты, пытающиеся проникнуть в Северную Корею нелегально, рискуют на месяцы или даже годы угодить в тюрьму за шпионаж. Для освобождения этих людей, бывало, требовалось вмешательство бывших американских президентов. (6)

Из-за этих ограничений журналистские материалы о Северной Корее в большинстве своем пусты и пресны. Такие репортажи, как правило, пишутся где-нибудь в Сеуле, Токио или Пекине и начинаются с рассказа об очередной провокации Пхеньяна, например, застреленной мирной туристке или потопленном военном корабле. Затем следует давно набивший оскомину набор журналистских штампов: американские и южнокорейские официальные лица выразили крайнее возмущение, китайские официальные лица призвали к сдержанности, ведущие аналитики предположили, как дальше будут развиваться события и т. д. Я и сам таких заметок написал предостаточно.

Но с появлением Шина все эти репортерские стандарты рухнули. История его жизни стала ключом, открывшим ранее наглухо запертые двери и позволившим любому аутсайдеру увидеть, как клан Кимов использует детский рабский труд и убивает граждан своей страны ради сохранения власти. Через несколько дней после нашей встречи миловидное лицо Шина и материал о пережитых им ужасах появились на первой полосе «Washington Post».

«Ого!» – электронное сообщение с одним-единственным этим словом пришло мне от председателя совета директоров «Washington Post Company» Доналда Е. Грэма в утро публикации материала. Немецкий кинорежиссер, приехавший в вашингтонский Музей Холокоста, в день выхода статьи решил снять документальный фильм о жизни Шина (7). «Washington Post» опубликовала редакционную статью, в которой говорилось, что, как бы ни было ужасно все то, что пришлось пережить Шину, еще больший ужас вызывает равнодушие, с которым мир относится к факту существования трудовых лагерей в Северной Корее.

«Сейчас американские школьники спорят о том, почему президент Франклин Д. Рузвельт не стал бомбить железные дороги, ведущие в гитлеровские лагеря смерти, – говорилось в последних строках этой статьи, – но буквально через поколение уже их дети могут спросить, почему страны Запада бездействовали, смотря на предельно четкие и понятные спутниковые снимки лагерей Ким Чен Ира».

История Шина вроде бы задела за живое и обычных читателей. Люди присылали бумажные и электронные письма, предлагая помочь ему деньгами или жильем, стараясь поддержать его молитвами.

Супруги из Коламбуса, штат Огайо, прочитали статью, связались с Шином и оплатили его переезд в США. Лоуэлл и Линда Дай сказали Шину, что хотели бы стать для него родителями, которых у него никогда не было.

У прочитавшей мою статью американки корейского происхождения Харим Ли появилась мечта встретиться с Шином. Позднее они встретились в южной Калифорнии и полюбили друг друга.

Моя статья была всего лишь очень поверхностным рассказом о жизни Шина, и я в какой-то момент подумал, что более глубокое исследование его истории поможет нам сорвать покровы тайны с механизмов тоталитарного режима Северной Кореи. Конкретное же изучение подробностей невероятного побега Шина может также продемонстрировать, что некоторые детали этой машины уже пришли в полную негодность, в результате чего совершенно не ориентирующийся в большом мире молодой беглец смог незамеченным пройти через почти всю территорию полицейского государства и перебраться в Китай. Не менее важным будет и еще один результат: никто из прочитавших книгу о мальчике, родившемся в Северной Корее только для того, чтобы погибнуть от непосильного труда, не сможет больше игнорировать факт существования лагерей.

Я спросил у Шина, не заинтересует ли его этот проект. Он размышлял целых девять месяцев. Все это время активисты правозащитных движений из Южной Кореи, Японии и США убеждали его согласиться на сотрудничество, говоря, что изданная на английском языке книга поможет людям всего мира понять, что происходит в Северной Корее, даст возможность оказывать на ее власти серьезное международное давление, а также, вероятно, позволит лично ему решить свои финансовые проблемы. Когда Шин дал согласие, мы с ним договорились провести семь серий интервью: сначала в Сеуле, затем в калифорнийском Торренсе и, наконец, в Сиэтле, штат Вашингтон. Доходы с книги мы договорились поделить пополам. Но я получил полный контроль над ее содержанием.

Шин начал вести дневник в начале 2006 года, т. е. приблизительно через год после побега из Северной Кореи. Он продолжал писать и оказавшись в одной из сеульских больниц с тяжелейшей депрессией. Именно эти дневниковые записи легли в основу его книги воспоминаний «Побег в большой мир», изданной в 2007 году на корейском языке Центром сбора данных о нарушениях прав человека на территории Северной Кореи.

Содержание этой книги стало отправной точкой для нашей совместной работы. И вот что интересно: Мне постоянно казалось, что Шину страшно со мной разговаривать. Нередко я чувствовал себя дантистом, взявшимся без анестезии сверлить ему зубы. Эта мучительная для Шина процедура затянулась на два с лишним года. Он изо всех сил старался заставить себя доверять мне. Вообще он охотно признавался, что ему стоит большого труда заставить себя доверять не только мне, а и любому другому человеку. Это недоверие было неизбежным следствием полученного в детстве воспитания. Надзиратели научили его предавать и продавать своих родителей и друзей, и он до сих пор не может избавиться от уверенности, что все прочие люди будут поступать с ним точно так же.

Во время работы над этой книгой и мне тоже приходилось бороться с чувством недоверия. Шин ввел меня в заблуждение, рассказывая о своей роли в гибели матери, еще в самом первом интервью, а потом продолжал делать то же самое в последующих беседах. В результате, когда он вдруг начал рассказывать об этом совсем иначе, я задался вопросом, а не являются ли плодом фантазии и какие-то другие эпизоды его истории.

Проверить факты случившегося в Северной Корее невозможно. Ни одному иностранцу никогда не удавалось побывать в северокорейских лагерях для политзаключенных. Рассказам о том, что происходит внутри этих лагерей, нельзя найти подтверждения из независимых источников. Спутниковые фотографии помогли лучше понять, что из себя представляют эти лагеря, однако главным источником информации о них все равно остаются перебежчики, мотивации и правдивость которых нередко вызывают определенные сомнения. Зачастую, оказываясь в Южной Корее или других странах, эти люди стремятся любыми способами заработать денег и, соответственно, охотно подтверждают тенденциозные заявления и слухи, распространяемые активистами-правозащитниками, воинствующими антикоммунистами и идеологами правого толка. Некоторые беглецы вообще отказываются говорить, если им не заплатить вперед. Другие повторяют одни и те же сенсационные истории, услышанные от других, но не пережитые на собственном опыте.

Хоть Шин и продолжал относиться ко мне с определенным недоверием, он ответил на все вопросы о своем прошлом, какие я только смог для него придумать. Обстоятельства его жизни могут казаться совершенно неправдоподобными, но они оказались вполне созвучными тому, что рассказывали о пережитом другие бывшие узники и охранники лагерей.

– В рассказанном Шином нет расхождений с тем, что я слышал о лагерях из других источников, – сказал эксперт по правам человека Дэвид Хок, беседовавший с Шином и шестьюдесятью другими бывшими заключенными трудовых лагерей во время работы над докладом «Спрятанный ГУЛАГ», в которой рассказы беглецов сопоставлялись с аннотированными спутниковыми снимками лагерей.

Впервые он был опубликован в 2003 году американским Комитетом борьбы за права человека в Северной Корее, а позднее не раз дополнялся и обновлялся по мере появления новых свидетельств и более качественных спутниковых фотографий. Хок сказал мне, что Шин знает какие-то вещи, о которых никогда не говорили другие беглецы, потому что в отличие от них родился и вырос в лагере. Кроме того, рассказы Шина прошли проверку в Коллегии адвокатов Южной Кореи и были включены в «Белую книгу о состоянии прав человека в Северной Корее» 2008 года. Юристы провели многочисленные длительные беседы с Шином и другими беглецами, согласившимися на эти интервью. Как написал Хок, власти Северной Кореи могут «опровергнуть, поставить под сомнение или доказать несостоятельность» изложенных Шином фактов только одним способом – открыв доступ в лагеря зарубежным экспертам. Пока этого не произойдет, заявляет Хок, его свидетельства буду считаться достоверными.

Шин, вероятно, не ошибается, предполагая, что в случае коллапса Северной Кореи ее правители, опасаясь обвинений в преступлениях против человечности, поторопятся уничтожить лагеря еще до того, как до них доберутся инспекторы и следователи.

– Чтобы враги ничего не могли узнать о нашей жизни, – как-то сказал Ким Чен Ир, – мы должны окутать ее густым и непроглядным туманом. (8)

Пытаясь получить максимально полное представление о том, чего я не имел возможности увидеть своими глазами, я почти три года посвятил изучению и освещению в прессе состояния северокорейской армии, власти, экономики, рассказывал о нехватке продуктов питания и нарушениях прав человека в стране. Я взял интервью у десятков перебежчиков из Северной Кореи, среди которых были три бывших заключенных Лагеря 15, а также бывший надзиратель, работавший в четырех разных лагерях. Я беседовал с южнокорейскими учеными и специалистами, имеющими возможность бывать в Северной Корее, а также прочитывал все новые исследования и свидетельства очевидцев о лагерях. В США я провел серии длительных интервью с американцами корейского происхождения, ставшими ближайшими друзьями Шина.

Оценивая то, что рассказал Шин, читатель должен помнить, что многим другим заключенным лагерей пришлось пережить точно такие же, а то и, по словам бывшего военного водителя и лагерного охранника Ан Мён Чоля, еще более тяжелые лишения.

– В сравнении со многими другими находящимися в лагерях детьми жизнь Шина можно назвать относительно комфортной, – сказал Ан.

Проводя испытания ядерного оружия, периодически атакуя Южную Корею и культивируя репутацию страны с чрезвычайно взрывным и непредсказуемым темпераментом, правительство Северной Кореи успешно поддерживает на Корейском полуострове режим почти перманентного чрезвычайного положения.

Если Северная Корея и снисходит до участия в международном дипломатическом процессе, то ей всегда удается исключить вопрос прав человека из повестки дня любых переговоров. В итоге суть всех эпизодов дипломатического общения Америки с ней почти всегда сводится к разрешению очередного кризиса. А о трудовых лагерях вспоминают в самую последнюю очередь.

– Говорить с ними о лагерях было просто невозможно, – сказал мне Дэвид Страуб, бывший чиновник Госдепартамента, отвечавший во времена Клинтона и Буша за политические связи с Северной Кореей. – У них просто крышу срывало, если мы о них заговаривали.

Вопрос северокорейских лагерей почти не беспокоит коллективную совесть человечества. Большинству людей в США ничего не известно о существовании этих лагерей, даже несмотря на публиковавшиеся в СМИ материалы. Несколько лет подряд немногочисленные группы северокорейских перебежчиков и бывших узников трудовых лагерей устраивали митинги и шествия по Национальной аллее в Вашингтоне. Журналистское сообщество Вашингтона не обращало на это практически никакого внимания. Отчасти причиной тому был языковой барьер, ведь большинство таких беглецов владеет только корейским языком. Немаловажно и то, что в современной медийной культуре, в которой царит культ знаменитостей, ни одна кинозвезда, ни один поп-идол, ни один нобелевский лауреат не взялся привлекать внимание общественности к проблемам далекой страны, не подкрепленным хорошим и ярким видеоматериалом.

– У тибетцев есть далай-лама и Ричард Гир, у бирманцев – Аун Сан Су Чжи, у дарфурцев – Миа Фэрроу и Джордж Клуни, – сказала мне Сюзанн Шолте, активистка, помогающая выжившим в лагерях узникам проводить эти акции в Вашингтоне, – а у выходцев из Северной Кореи никого…

Шин сказал мне, что не считает себя вправе говорить от имени десятков тысяч остающихся в лагерях людей. Он до сих пор стыдится того, что ему пришлось сделать, чтобы выжить и совершить побег. Он с неохотой изучает английский, отчасти потому что не хочет, чтобы его заставляли вновь и вновь рассказывать историю своей жизни на английском и в результате казаться соотечественникам выскочкой. Тем не менее он отчаянно хочет рассказать миру о том, что с таким тщанием скрывают власти Северной Кореи. И это очень тяжелая ноша. Ведь до него никому из родившихся и выросших в лагерях людей не удавалось выбраться на свободу и рассказать о том, что там творилось… о том, что там творится и сегодня.

Глава 1. Он съел обед своей матери

Шин с матерью жили в самом лучшем районе Лагеря 14 – «образцовой деревне», расположенной рядом с садом и прямо против того поля, где позднее ее повесят.

В каждом из 40 одноэтажных зданий деревни размещалось по четыре семьи. У Шина с матерью была отдельная комната. Спать они ложились рядом на бетонном полу. На каждые четыре семьи имелась общая кухня, освещенная одинокой голой лампочкой. Электричество давали на два часа в день, с 4 до 5 утра и с 10 до 11 вечера. В окна вместо стекол вставлялись мутные листы виниловой пленки, через которую ничего не было видно. Топили по традиционной для Кореи схеме: на кухне зажигали угольный очаг, и тепло поступало в комнаты через расположенные под полом каналы. В лагере работала своя шахта, и в угле для отопления жилищ недостатка не было.

В домах не было ни мебели, ни водопровода, ни ванных ни душевых комнат. В летнее время желающие помыться заключенные тайком спускались на берег реки. Приблизительно на каждые 30 семей приходился один колодец с питьевой водой и одна общая уборная, разделенная на женское и мужское отделение. Ходить все были обязаны только в такие уборные, так как потом человеческие испражнения использовались в качестве удобрений на лагерной ферме.

Когда мать Шина выполняла дневную норму, она могла принести домой еды на этот вечер и следующий день. В четыре утра она готовила завтрак и обед для себя и сына: кукурузную кашу, квашеную капусту и капустный же суп. 23 года (за исключением тех дней, когда его за что-нибудь наказывали голодом) Шин каждый день питался только этими продуктами.

Пока он не подрос, мать оставляла его одного и только в середине дня приходила с полевых работ пообедать. Шин был вечно голоден и съедал свой обед утром, сразу же после ухода матери.

Кроме того, он часто съедал и порцию матери.

Приходя днем на обед и обнаруживая, что в доме нечего есть, мать впадала в бешенство и избивала сына мотыгой, лопатой или любыми другими попавшимися под руку предметами. Иногда она била его не менее жестоко, чем впоследствии лагерные охранники.

Тем не менее Шин при любой возможности старался стащить у нее побольше еды. Ему даже не приходило в голову, что, лишая ее обеда, он обрекает ее на голодный день. Через много лет после ее смерти, уже живя в США, он скажет мне, что любил свою мать. Но это было, так сказать, задним числом. Он начал так говорить уже после того, как узнал, что в цивилизованном обществе дети относятся к матери с любовью. Но в лагере, воруя у нее пищу и становясь жертвой ее насилия, он видел в ней всего лишь соперника в битве за выживание.

Ее звали Чан Хе Гён. Это была невысокая коренастая женщина с очень сильными руками. Короткие, как и у всех остальных женщин в лагере, волосы она прикрывала «форменным» белым платком. Для этого платок складывался по диагонали в треугольник и завязывался сзади на шее. Во время одного из допросов в подземной тюрьме лагеря Шину удалось подсмотреть в документах дату ее рождения – 1 октября 1950 года.

Она никогда не заговаривала о своем прошлом, не вспоминала родных, не рассказывала, почему оказалась в лагере, а он обо всем этом не спрашивал. Матерью Шина она стала по решению надзирателей. Они выбрали ее и мужчину, ставшего впоследствии отцом Шина, и вознаградили их друг другом, позволив вступить в «поощрительный» брак.

Холостые мужчины и незамужние женщины в лагере спали в отдельных мужских и женских общежитиях. Восьмое правило Лагеря 14, которое Шин должен был заучить со всеми прочими, гласило: «Вступившие в физическую сексуальную связь без предварительного на то разрешения расстреливаются немедленно». Во всех трудовых лагерях действуют одни и те же правила. По словам бывшего охранника лагеря и нескольких бывших заключенных, у которых я брал интервью, в тех случаях, когда самовольные сексуальные связи приводили к беременности и рождению ребенка, мать убивали вместе с младенцем. Женщины, спавшие с охранниками в надежде получить дополнительную пайку еды или добиться перевода на более легкую работу, знали, что сильно рискуют. Забеременев, они просто исчезали.

Поощрительный брак был единственным способом обойти полный запрет на сексуальные связи. Разрешение на брак сулили заключенным в качестве высшей награды за неустанный труд и постоянное стукачество. Мужчины получали право на это вознаграждение с 25 лет, женщины – с 23. Надзиратели провозглашали такие браки 3–4 раза в год, как правило, по большим праздниками и в особо торжественные даты, например, под Новый год или в день рождения Ким Чен Ира. Выбрать себе пару по сердцу ни невеста, ни жених права не имеют. Если один из партнеров находит назначенную ему «половину» старой, грубой или непривлекательной, охранники могут отменить свадьбу. В этом случае и мужчина, и женщина навсегда лишались права на повторный брак.

Отец Шина, Шин Гён Соп, сказал сыну, что надзиратели подарили ему Чан в качестве награды за ударный труд на токарном станке в лагерной мастерской. Мать Шина так и не сказала, за что она удостоилась этого поощрения.

Но для нее, как и для многих других живущих в лагере девушек, брак был своеобразным повышением в статусе. Поощрительному браку сопутствовало некоторое улучшение условий труда и жизни, в частности, перемещение в образцовую деревню, где работала школа и поликлиника. Вскоре после «свадьбы» ее переселили туда из перенаселенного женского общежития при лагерной швейной фабрике. Еще Чан получила вожделенную работу на ферме, откуда можно было приворовывать кукурузу, рис и свежие овощи.

Сразу после свадьбы молодоженам разрешили целых пять ночей подряд спать вместе. После этого отцу Шина, который продолжал жить в своем заводском общежитии, позволяли приходить к Чан всего несколько раз в год. Плодом этого союза стали два сына. Старший, Хе Гын, родился в 1974. Через восемь лет после него родился Шин.

Братья почти не знали друг друга. Когда родился Шин, его старший брат по 10 часов в сутки проводил в начальной школе. Когда Шину исполнилось 4 года, брата переселили из их дома в общежитие (так происходило со всеми по достижении 12 лет).

Что же до отца, то Шин помнит, что он иногда появлялся у них дома поздно вечером и уходил ранним утром. Отец относился к мальчику почти с полным безразличием, да и сам Шин привык не обращать особого внимания на отцовские визиты.

За годы, прожитые после побега, Шин узнал, что слова «мать», «отец» и «брат» у великого множества людей ассоциируются с понятиями тепла, спокойствия и любви. Но у него в жизни ничего этого не было. Охранники говорили малолетним узникам, что они находятся в лагере за «грехи» своих родителей. Детей учили, что они должны до конца жизни стыдиться того, что в их жилах течет кровь предателей Родины, но тем не менее обязаны изо всех сил стараться «смыть» с себя это врожденное позорное пятно ударным трудом, беспрекословным выполнением всех требований надзирателей и доносами на своих родителей. Десятое правило Лагеря 14 гласило, что заключенный должен «искренне» считать каждого надзирателя своим учителем и наставником. И для Шина в этом не было ничего удивительного, ведь измотанные непосильным трудом родители все его детство и отрочество практически не общались с ним и не уделяли ему почти никакого внимания.

У вечно недоедающего, тощего Шина не было ни интересов, ни друзей. Единственным источником уверенности в завтрашнем дне были для него лекции надзирателей об искуплении путем стукачества. Тем не менее ему несколько раз пришлось наблюдать сцены с участием матери и охранников, которые ставили под сомнение правильность его представлений о добре и зле.

Однажды вечером 10-летний Шин отправился на поиски матери. Он был очень голоден, а матери давно было пора быть дома и готовить ужин. Шин подошел к ближайшему рисовому полю, где она работала, и спросил одну из женщин, не видела ли она ее.

– Она убирает комнату повичидовона, – ответила ему женщина, имея в виду кабинет начальника охраны этого поля.

Шин подошел к дежурке и, обнаружив, что дверь заперта, заглянул в окошко. Мать стояла на коленях и мыла пол. Как раз в этот момент в комнате появился и сам повичидовон. Он подошел к женщине сзади и принялся ее лапать, не встречая сопротивления. Потом они оба сняли с себя одежду и занялись сексом.

Шин никогда не спрашивал мать о случившемся и не рассказал об увиденном отцу.

В том же году Шина и его одноклассников отправили помогать родителям. Как-то утром он пошел с матерью высаживать рис. Она, казалось, была не очень здорова и сильно отстала от других. Незадолго до обеда ее медлительность привлекла внимание надзирателя.

– Эй ты, сука! – крикнул он ей.

Суками охранники называли всех женщин. Шина и других мужчин, как правило, звали сукиными детьми.

– За что тебя кормят, если ты даже не умеешь сажать рис? – спросил охранник.

Она извинилась перед ним, но надзиратель разозлился еще больше.

– Так дело не пойдет, сука! – крикнул он.

Шин стоял рядом с матерью, пока охранник придумывал ей подходящее наказание.

– Иди встань на меже на колени и подними вверх руки. Стой так, пока я не вернусь с обеда.

Мать полтора часа простояла на коленях с вытянутыми к небу руками. Шин стоял неподалеку от нее. Он не знал, что ей сказать, и просто промолчал.

Вернувшись, надзиратель приказал матери Шина вернуться к работе. В середине дня она потеряла сознание. Шин побежал к охраннику и начал упрашивать его помочь. Другие работницы оттащили его мать в тень, где она постепенно пришла в себя.

Вечером того же дня Шин с матерью явились на «идеологическую проработку», обязательное собрание, посвященное критике и самокритике. Мать Шина снова упала на колени, а четыре десятка других работниц фермы принялись поносить ее за невыполнение дневной нормы.

Летними ночами Шин с другими мальчишками пробирался в сады, на южной границе которых стояли железобетонные строения, составлявшие «образцовую деревню» и служившие им всем домом. Они собирали еще незрелые груши и огурцы и старались как можно скорее съесть их на месте. Если мальчишки попадались охранникам, те избивали их своими дубинками, а потом на несколько дней лишали обеда в школе.

Тем не менее надзиратели не возражали, когда видели, что дети едят крыс, лягушек, змей и насекомых. Этой живности в гигантском лагере, где практически не применялись пестициды, где поля удобряли фекалиями и люди не имели возможности регулярно принимать ванны и мыть туалеты в силу отсутствия водопровода, было предостаточно.

Поедая крыс, дети не только набивали пустые животы, но и повышали свои шансы на выживание. В крысином мясе содержатся вещества, способные предотвратить пеллагру, широко распространенное (особенно в зимний период) в лагерях заболевание, нередко приводящее к смертельному исходу. Болезнь поражала заключенных в результате нехватки белков и никотиновой кислоты. Человек чувствует огромную слабость, на коже появляются язвы, начинается понос – в конечном итоге болезнь часто приводит к потере рассудка либо к смерти. Охота на крыс превратилась в главное увлечение Шина, а сами крысы стали его любимым блюдом. Он ловил их дома, в полях и в уборной. Вечером они с одноклассниками жарили крыс на огне во дворе школы. Шин обдирал с крыс шкуру, вынимал потроха, а затем солил и съедал все остальное – мясо, кости и крошечные лапки.

Кроме того, он научился делать из стеблей лугового лисохвоста гарпунчики для охоты на кузнечиков, цикад и стрекоз. Ими он лакомился, поджаривая на огне, в конце лета и осенью. В горных лесах, куда учеников нередко отправляли по дрова, Шин собирал и горстями пожирал дикий виноград, крыжовник и корейскую малину.

Зимой, весной и в начале лета еды было гораздо меньше. Голод вынуждал Шина и его приятелей пробовать хитрости, которые, по словам лагерных старожилов, должны были помочь утолить голод. Услышав, что жидкости ускоряют процессы пищеварения, дети во время еды стали отказываться от воды и супа в надежде оттянуть новые приступы голода. Они старались как можно реже ходить в туалет, чтобы не чувствовать пустоты в животе и меньше думать о еде. Альтернативной технологией борьбы с голодом были попытки подражать коровам, т. е. отрыгивать только что принятую пищу и съедать ее снова. Шин несколько раз попробовал этот способ, но понял, что это не помогает…

Летом, когда детей отправляли на прополку, шла охота на крыс и полевых мышей. Шин помнит, что целыми днями питался только ими. Самыми счастливыми и радостными мгновениями детства были у него те, когда ему удавалось набить живот.

«Временные трудности с продуктами питания», как эту проблему часто называют в Северной Корее, существуют не только в трудовых лагерях. Миллионы людей по всей стране страдают от постоянного недоедания и даже во взрослом возрасте по комплекции остаются похожими на детей. Подростки и молодые люди, которым в последние десятилетия удавалось выбраться с Севера, оказываются в среднем сантиметров на 12–13 ниже и килограмм на 11–12 легче своих сверстников из Южной Кореи. (1)

По сведениям Национального совета по разведке, исследовательской организации, входящей в систему внешней разведки США, почти четверть потенциальных призывников в Северной Корее признаются негодными к армейской службе по причине слабоумия, развившегося в результате недоедания в раннем детстве. В том же отчете содержалось предположение, что широко распространенные среди молодежи интеллектуальные недостатки, вероятно, не дадут стране успешно развиваться в экономическом плане, даже если она откроет свои границы или объединится с Южной Кореей.

Начиная с 1990-х Северной Корее не удается выращивать, закупать и даже доставлять на места достаточные для населения количества пищевых продуктов. По некоторым данным, голод, охвативший страну в середине 1990-х, стал причиной смерти миллиона человек. При аналогичном уровне смертности США потеряли бы около 12 млн жизней.

Ближе к концу 1990-ых Северной Корее удалось немного облегчить эту почти катастрофическую ситуацию, согласившись принимать международную продовольственную помощь. США стали самым крупным поставщиком гуманитарной помощи в Северную Корею, оставаясь при этом самым демонизируемым ее врагом.

Чтобы прокормить 23 млн своих жителей, Северной Корее необходимо ежегодно производить больше 5 млн. тонн риса и зерновых культур. Почти каждый год она недобирает до этого количества приблизительно 1 млн. тонн. Низкими урожаями она обязана длинным зимам, обилию высоких гор, сокращающих количество земель, подходящих для сельского хозяйства, отсутствию материальных стимулов у крестьянства и нехватке средств на топливо и модернизацию оборудования и техники.

Долгие годы избегать продовольственной катастрофы Северной Корее удавалось благодаря субсидиям Москвы. Но после развала СССР вливания в централизованную плановую экономику Севера прекратились, и она просто перестала функционировать без дармового топлива для безнадежно устаревших заводов, гарантированного рынка сбыта для чаще всего низкокачественных товаров и дешевых советских химических удобрений, без которых уже не могли обходиться государственные сельхозпредприятия.

Несколько лет недостачу пыталась покрывать Южная Корея. В рамках «Политики солнечного тепла», направленной на улучшение отношений между Севером и Югом, она ежегодно поставляла Пхеньяну по полмиллиона тонн сельскохозяйственных удобрений.

Однако, когда в 2008 году новое сеульское руководство прекратило бесплатные поставки удобрений, Северная Корея попыталась распространить на всю страну методику, десятилетиями использовавшуюся в трудовых лагерях. Людей призвали повсеместно заняться изготовлением тоиби, т. е. удобрения, получаемого в результате смешивания золы с человеческими экскрементами. В последние зимы люди по всей стране вырубали мотыгами содержимое общественных уборных городов и поселков. По данным буддистской благотворительной организации «Добрые друзья», обладающей источниками информации в Северной Корее, рабочим коллективам фабрик и государственных организаций, жителям деревень и городских кварталов было приказано произвести по две тонны тоиби. По наступлении весны эти удобрения высушиваются на солнце и затем перевозятся на государственные сельхозпредприятия. Но по своей эффективности органические удобрения не идут ни в какое сравнение с химикатами, от которых эти предприятия полностью зависели на протяжении долгих десятилетий.

Полностью отрезанный от мира забором с колючей проволокой, через которую был пропущен электрический ток, Шин в те самые 1990-е даже не знал, что миллионы его соотечественников страдают от голода.

Ни он сам, ни его родители (насколько ему было известно) даже не слышали, что правительству еле-еле удается прокормить армию и что в городах Северной Кореи и даже в ее столице прямо в своих квартирах умирают от голода люди.

Они не знали, что десятки тысяч их соотечественников в поисках пропитания бросали дома и пешком шли через границу в Китай. Они не получили ни грамма еды из хлынувших в Северную Корею потоков продовольственной гуманитарной помощи, объемы которой исчислялись миллиардами долларов. В годы хаоса, когда самые базовые функции госаппарата Ким Чен Ира начали давать сбои, западные эксперты-теоретики начали строчить книги с апокалипсическими названиями в стиле «Конец Северной Кореи».

Но внутри Лагеря 14, т. е. автономной системы, существующей на почти полном самообеспечении, если не считать приходивших время от времени поездов с солью, никакого краха государства не было видно и на горизонте.

Заключенные почти бесплатно выращивали овощи, фрукты, рыбу и свиней, шили военную форму, производили цемент, керамическую и стеклянную посуду для разваливающейся экономики, находящейся по ту сторону колючей проволоки страны.

Шину с матерью в эти голодные времена, конечно, тоже досталось лишений, но ненамного больше, чем обычно. Жизнь мальчика мало изменилась, он по-прежнему охотился на крыс, воровал у матери еду и терпел ее побои.

Глава 2. Его школьные годы

Учитель устроил внезапный обыск. Он обшарил карманы у Шина и еще 40 его одноклассников-шестилеток.

В результате обыска у него в руке оказалось шесть кукурузных зернышек. Они принадлежали маленькой, худенькой и, как помнится Шину, очень миловидной девочке. Он уже не смог назвать ее имени, но все остальные события этого школьного дня в июне 1989 года запомнились ему навсегда.

Уже в начале обыска было видно, что у учителя очень плохое настроение. Но обнаружив кукурузу, он просто взорвался.

– Ты воруешь кукурузу, сука? Хочешь, чтобы тебе отрубили руки?

Он приказал девочке выйти к доске и встать на колени. Схватив длинную деревянную указку, он начал бить ее по голове. Шин и его одноклассники молча смотрели, как на голове у девочки набухали рубцы. Потом у нее из носа хлынула кровь, и она без чувств рухнула на бетонный пол. Шин с другими школьниками отнес девочку домой. Той же ночью она скончалась. Третий подпункт третьего правила Лагеря 14 гласит: «Заключенный, уличенный в воровстве или сокрытии продуктов питания, расстреливается немедленно».

Шин знал, что учителя, как правило, не воспринимали это правило всерьез. Обнаруживая в карманах учеников какую-нибудь еду, они иногда для порядка наказывали ребенка парой палочных ударов, но чаще всего просто оставляли проступок без последствий. Шин с одноклассниками рисковали почти постоянно, и, по его разумению, этой маленькой красавице просто-напросто не повезло.

Шин был приучен надзирателями и учителями верить в справедливость любых побоев. Ведь он заслуживает их уже потому, что в его жилах течет доставшаяся от родителей кровь врагов народа. Девочка ничем от него не отличалась. Шин считал, что она понесла вполне справедливое наказание и не сердился на убившего ее учителя. Мало того, он искренне верил, что точно так же думают и все его одноклассники.

На следующий день в школе об этом избиении никто и не вспомнил. В классе ничего не изменилось. Насколько было известно Шину, учитель за свои действия не получил даже дисциплинарного взыскания.

Все пять лет начальной школы Шин учился у этого учителя. Ему было лет 30, он носил военную форму и кобуру с пистолетом. На переменах он разрешал ученикам играть в «камень, ножницы и бумагу». По субботам он иногда позволял детям час-два чистить друг другу головы от вшей. Его имени Шин так и не узнал.

В средней школе Шин был обязан вытягиваться перед преподавателями по струнке, кланяться, когда они входили в класс, и никогда не смотреть им в глаза. Им выдали форму черного цвета: штаны, верхнюю и нижнюю рубашки и пару ботинок. Новую форму выдавали раз в два года, но разваливаться она начинала уже через месяц-другой. В качестве особого поощрения отличники время от времени получали по куску мыла. Шин прилежанием не отличался и поэтому мыла почти не видел. Штаны у него от грязи и пота превращались в заскорузлые жесткие трубы. Когда он чесался, с кожи хлопьями отваливалась грязь. Когда купаться в реке или просто выходить постоять под дождем было слишком холодно, Шин, его мать и его однокашники начинали вонять хуже скота. Зимой почти все мальчишки ходили с черными от грязи коленками. Мать из всякого тряпья шила Шину нижнее белье и носки. После ее смерти Шин перестал пользоваться нижним бельем и с большим трудом находил тряпки, из которых делал что-то вроде портянок.

Комплекс школьных зданий, прекрасно различимый на спутниковых фотографиях, находился всего в семи минутах ходьбы от дома Шина. Окна в школе были не виниловые, а стеклянные, но больше никакой роскоши там не было. Классы представляли собою точно такие же железобетонные коробки, как и комнаты в доме. Учитель стоял на невысоком подиуме перед доской. Мальчики и девочки сидели отдельно, по разные стороны от центрального прохода. Портретов Ким Ир Сена и Ким Чен Ира, занимающих самые почетные места в любом классе любой северокорейской школы, здесь не было и в помине.

В отличие от обычных школ Северной Кореи, в такой школе учили только базовым навыкам чтения и счета, заставляли зубрить кодекс лагерных правил и непрестанно напоминали детям об их нечистой, преступной крови. В начальную школу надо было ходить шесть раз в неделю. В средней школе учились семь дней в неделю, с одним выходным в месяц.

– Вы должны отмыться от грехов своих отцов и матерей, а для этого надо ударно работать и отлично учиться! – говорил им на собраниях директор школы.

День начинался ровно в 8 с процедуры chong-hwa – «полная гармония», – во время которой учителя критиковали учеников за совершенные в предыдущий день проступки. Посещаемость проверялась дважды в день. Никакая болезнь не могла служить оправданием неявки в школу. Шину не раз доводилось помогать своим одноклассникам на руках нести заболевших учеников на занятия. Но сам он ничем, кроме простуды, почти не болел. За все детские годы ему сделали одну-единственную прививку от оспы.

В школе Шин выучил корейский алфавит и научился писать, выполняя упражнения на грубой бумаге, которую производили тут же, в лагере, из кукурузных листьев. Каждый семестр ему выдавали тетрадку в 25 страниц. Вместо карандаша ему нередко приходилось использовать заточенную с одного конца обугленную в огне палочку. О существовании ластиков он не знал вообще. Занятий по чтению не проводилось, потому что единственная книга всегда находилась у учителя. Вместо упражнений по чистописанию дети должны были в письменном виде объяснять, почему они плохо учились или нарушали правила поведения.

Шина научили складывать и вычитать числа, но умножение и деление они в школе не проходили. Шин до сих пор умножает путем многократного сложения в столбик.

Вместо уроков физкультуры школьников просто выпускали побегать и поиграть на дворе. Иногда мальчишек отправляли на берег реки набрать улиток для учителей. Футбольный мяч Шин впервые увидел только в 23 года – в Китае, после перехода границы.

О том, какое будущее было уготовано ученикам в долгосрочной перспективе, можно догадаться, посмотрев, чему их не учили. Шину объяснили, что Северная Корея является независимым государством, ему рассказали о существовании автомобилей и поездов. (Но это не стало для него открытием, ведь Шин видел, как на автомобилях разъезжают охранники, а в юго-западном углу лагеря была железнодорожная станция.) Но учителя никогда не заговаривали о географии Северной Кореи, о ее соседях, ее истории и даже о ее политических лидерах. Шин имел очень расплывчатое представление о том, кто такие Великий Вождь и Любимый Руководитель.

Задавать вопросы в школе запрещалось. Вопросы бесили учителей и служили поводом для избиений. Говорить мог только учитель, а ученик должен был молча слушать. Повторяя за учителем фразы, Шин выучил алфавит и основы грамматики. Он научился произносить слова, но очень часто не знал, что они означают. Детей научили подсознательно бояться своего желания добыть новую информацию.

У Шина не было одноклассников, родившихся за лагерной изгородью. Как он понял, эта школа была создана специально для таких, как он, родившихся внутри лагеря продуктов «поощрительных» браков. Он слышал, что дети, родившиеся в других местах и прибывшие в лагерь с родителями, навсегда отлучались от образования и отправлялись в самые дальние уголки лагеря – долины № 4 и 5.

Таким образом, учителя обеспечивали себе возможность формировать мировоззрение и систему ценностей своих учеников без опасений, что их слова могут быть опровергнуты детьми, знающими о существовании большого мира за пределами лагеря.

Будущее Шина и его одноклассников ни для кого не было секретом. И в начальной, и в средней школе их готовили к бесконечному тяжелейшему труду. Зимой дети разгребали снег, рубили деревья и носили уголь для школьных печей. Весь контингент учащихся (а их в школе было около тысячи) мобилизовали на чистку сортиров в деревне Повивон, где жили, нередко вместе с женами и детьми, лагерные охранники. Шин ходил по дворам, рубил киркой замерзшие в выгребных ямах фекалии, а потом голыми руками (заключенным рукавиц не выдавали) грузил на подвешенную на треноге корзину. Наверху они вручную перетаскивали экскременты на ближайшие поля.

В более теплые дни они отправлялись после уроков на холмы или в горы собирать ягоды, грибы и съедобные растения для охранников. Хоть это и категорически запрещалось правилами, они заталкивали под одежду ростки папоротника и приносили их домой, где матери готовили из них салаты. Во время этих долгих дневных прогулок детям позволялось разговаривать друг с другом. Охранники переставали следить за соблюдением строгих правил половой сегрегации, и мальчишки с девчонками работали, веселились и играли вместе.

В школу Шин пошел вместе с двумя другими детьми из своей деревни: мальчиком по имени Хон Сен Чо и девочкой – Мун Сен Сим. Они пять лет ходили вместе от поселка до школы и все пять лет сидели на занятиях в одном классе. Перейдя в среднюю школу, они провели в компании друг друга еще пять лет.

Хон Сен Чо был самым близким приятелем Шина. На переменах они часто играли в камушки. Их матери работали на одной ферме. Но мальчики никогда не звали друг друга в гости поиграть. Даже между друзьями отношения были отравлены постоянной борьбой за пропитание и необходимостью доносить на всех и каждого. Пытаясь получить дополнительную пайку еды, дети рассказывали учителям и охранникам, что едят их соседи, во что одеваются и о чем разговаривают.

Кроме того, детей восстанавливали друг против друга при помощи системы коллективных наказаний. Так, если класс не выполнял норму по посадке деревьев или сбору желудей, наказанию подвергались все ученики. Учителя заставляли детей отдавать свои обеды (иногда на протяжении целой недели) ученикам класса, успешно справившегося с поставленной задачей. В таких трудовых соревнованиях Шин сильно отставал, а иногда и вообще оказывался самым последним.

Чем старше становились дети, тем сложнее и протяженнее по времени становились «акции трудового энтузиазма». Во время ежегодной – с июля по август – «битвы с сорняками» ученики начальной школы трудились на прополке кукурузы и бобов с четырех утра до захода солнца.

В средней школе учителей сменили бригадиры – детей стали посылать в шахты, на поля и на валку леса. Каждый «учебный» день заканчивался собранием с длительными сессиями самокритики.

В угольную шахту Шин в первый раз спустился в 10 лет. Вместе с пятью своими одноклассниками (еще двумя мальчишками и тремя девочками, среди которых была и его соседка Мун Сен Сим) он прошагал по крутому наклонному штреку к выработке. Они должны были грузить добытый уголь в двухтонные вагонетки и вручную толкать их вверх по узкой колее к разгрузочной платформе. Дневная норма – четыре вагонетки.

В один из дней, толкая уже третью вагонетку, Мун Сен Сим потеряла равновесие, и ее нога угодила под стальное колесо. Шин помог кричащей и извивающейся от боли, насквозь мокрой от пота девочке снять ботинок. Из расплющенного большого пальца ноги сочилась кровь. Другой школьник вытащил из своего ботинка шнурок и завязал его на лодыжке девочки, чтобы остановить кровотечение.

Ребята положили Мун в пустую вагонетку и дотолкали ее до входа в шахту… В лагерной больнице ей без всякой анестезии ампутировали раздробленный палец, а рану обработали соленой водой.

Ученикам средней школы приходилось не только больше работать в гораздо более тяжелых условиях, но и тратить больше времени на поиски недостатков в себе и своих товарищах. Они должны были готовиться к сеансам самокритики, проводившимся после ужина, записывая в своих тетрадках из кукурузной бумаги свои и чужие прегрешения. Каждый вечер признаться в чем-нибудь предосудительном должны были не меньше десятка учеников.

Перед началом этих сеансов дети договаривались о том, кто в чем признается, придумывали мелкие нарушения правил, которые удовлетворят учителей и вместе с тем не навлекут на них серьезных наказаний. Шин, например, рассказывал, что съел найденные на земле кукурузные зерна или задремал на работе, оказавшись вне поля зрения надзирателей. Сознавшись в достаточном количестве незначительных проступков, школьник, как правило, отделывался парой затрещин и устным предупреждением.

Спали все 25 мальчишек из класса Шина на бетонном полу школьного общежития, прижавшись друг к другу. Те, кто посильнее, спали ближе (но не слишком-то близко) к теплопроводному каналу, идущему от угольной печки под полом комнаты. Самые слабые, среди которых был и Шин, – вдалеке от тепла, и нередко всю ночь тряслись от холода. Те, кому не доставалось места, пытались спать прямо на теплопроводе, рискуя получить ожоги, когда в печку подбрасывали угля.

Шин вспоминает крепкого, задиристого 12-летнего парня по имени Рё Хак Чоль. Он всегда сам выбирал, где будет спать, и единственный осмеливался перечить учителям.

Однажды Рё сбежал с работы, и его отсутствие заметили. Учитель отправил учеников из класса Шина искать пропавшего.

– Почему ты бросил работу и убежал? – спросил учитель, когда Рё нашли и доставили в школу.

К изумлению Шина, Рё не стал оправдываться и просить прощения.

– Я проголодался и пошел поесть, – коротко ответил он.

Такой ответ ошарашил и учителя.

– Этот сукин сын огрызается или мне показалось? – спросил он.

Он приказал школьникам привязать Рё к дереву. Сняв с Рё рубашку, мальчишки примотали его проволокой к стволу дерева.

– Бейте его, пока не одумается, – сказал учитель.

Шин, не задумываясь, включился в экзекуцию.

Глава 3. Сливки общества

Шину было всего 9, когда он в самом буквальном смысле стал жертвой сложившейся в Северной Корее кастовой системы.

Ранней весной он в составе группы из 30 школьников шагал на железнодорожную станцию. Детей послали собрать уголь, просыпавшийся из вагонов при погрузке. Станция расположена в юго-западном уголке Лагеря 14, и по пути туда школьникам нужно было пройти под поселком Повивон, стоящим на нависающем над рекой Тэдонган утесе. В этом поселке жили и ходили в школу дети лагерных охранников.

Когда Шин с одноклассниками проходил под утесом, с его вершины раздались крики детей лагерных надзирателей.

– Реакционные сукины дети идут!

На детей врагов народа обрушился град камней. С одной стороны была река, с другой – отвесная скала, и спрятаться было просто негде. Камень размером с кулак угодил Шину в лицо чуть ниже левого глаза и оставил глубокую рану. Шин и другие школьники начали кричать и метаться по дорожке, пытаясь прикрыть головы руками.

Второй камень попал Шину в голову, сбив его с ног и чуть не отправив в нокаут. Когда Шин пришел в себя, бросать камни уже перестали. Многие его одноклассники стонали и истекали кровью. Его соседка и одноклассница Мун лежала на земле без сознания. В полной отключке был и староста класса Хон Чжу Хён, назначенный в этот день бригадиром.

Незадолго до этого учитель, отправлявший их на работу из школы, велел им как можно быстрее добраться до станции и начать работу. Сам он обещал подойти потом.

Увидев распростертых на земле окровавленных школьников, учитель пришел в ярость.

– Что это вы разлеглись? – заорал он.

Школьники робко поинтересовались у него, что им делать с теми, кто не может прийти в сознание.

– Берите их на спины и несите, – приказал он, – и пока они не очнутся, вам придется работать за них.

С этих пор, завидев где-нибудь на территории лагеря детей из Повивона, Шин, если это было возможно, разворачивался и шел в противоположную сторону.

Дети из Повивона считали себя вправе закидывать камнями Шина и ему подобных отпрысков неисправимых предателей и вредителей – людей низшего сорта. А дети Повивона, напротив, происходили из «благонадежных» семей с одобренной Великим Вождем родословной.

Чтобы облегчить себе задачу поиска и изоляции политических противников, Ким Ир Сен создал в 1957 году неофеодальную систему, базирующуюся на наследственной верности того или иного клана режиму. Власти классифицировали и до значительной степени сегрегировали население Северной Кореи по принципу предполагаемой надежности и лояльности родителей человека и родителей его родителей. Северная Корея называет себя Раем Трудящихся, но, несмотря на показную приверженность коммунистическим идеалам равенства, именно в ней была изобретена чуть не самая жестко стратифицированная в мире кастовая система.

В рамках этой системы созданы три основных класса, разделенных на 51 подгруппу. На самом верху пирамиды – члены благонадежного класса, которые могут получать должности в правительственных органах, становиться функционерами Трудовой партии Кореи, занимать командные посты в армии и разведке. Благонадежный класс составляют представители трудового крестьянства, семьи солдат, погибших в Корейской войне, семьи военных, служивших вместе с Ким Ир Сеном во время борьбы с японскими оккупантами, а также работники госучреждений.

Ярусом ниже располагается колеблющийся, или нейтральный, класс, в который входят солдаты, техническая интеллигенция и преподаватели. Ниже всех находится враждебный класс, состоящий из людей, подозреваемых в оппозиции режиму. К ним относят бывших землевладельцев, родственников корейцев, бежавших в Южную Корею, христиан и тех, кто работал на японское правительство, под контролем которого Корейский полуостров находился до окончания Второй мировой войны. Теперь их потомки работают на шахтах и заводах. Им не разрешается получать высшее образование.

Этой системой определяются не только карьерные возможности людей, но и даже их географическое размещение. Представителям класса благонадежных разрешается жить в Пхеньяне и его окрестностях. Многих членов враждебного класса принудительно переселили в самые отдаленные провинции, расположенные вдоль китайской границы. Отдельные представители класса колеблющихся в принципе имеют возможность подняться в кастовой иерархии. Например, можно вступить в Корейскую народную армию, отслужить там с отличием, а потом, при наличии связей и определенного везения, зацепиться за какой-нибудь низовой пост в правящей партии.

Кроме того, в результате роста частного предпринимательства и рынка некоторым коммерсантам из классов колеблющихся и враждебных удалось настолько разбогатеть, что они просто покупают или взятками обеспечивают себе такой высокий стандарт жизни, о котором не мечтают и многие представители политической элиты страны. (1)

Тем не менее в вопросах распределения правительственных постов фактор родословной является решающим… равно как и в вопросах того, кому дано право забрасывать Шина камнями.

Стать охранниками в лагерях для политзаключенных могут только самые благонадежные люди типа Ам Мён Чхоля, сына офицера внешней разведки Северной Кореи.

В Повибу (тайную полицию) его завербовали в 19-летнем возрасте, после двух лет службы в армии. Неотъемлемой частью процесса вербовки была тщательная проверка лояльности всей его семьи, вплоть до самых дальних родственников. Кроме того, он должен был подписать документ о неразглашении даже самого факта существования лагерей. 60 % молодых людей, поступивших вместе с ним в службу лагерной охраны, тоже были сыновьями офицеров разведки.

За семь лет (конец 1980-х – начало 1990-х) Ану довелось поработать охранником и водителем в четырех трудовых лагерях (Лагеря 14 среди них не было). Он убежал в Китай в 1994 году, после того как его отец, руководивший на региональном уровне распределением продовольствия, чем-то провинился перед начальством, попал в опалу и покончил с собой. Добравшись до Южной Кореи, Ан нашел работу в одном из сеульских банков и женился на гражданке Южной Кореи. Сегодня у них уже двое детей, а Ан стал еще и активистом правозащитной организации.

Уже после побега он узнал, что его сестру и брата отправили в трудовой лагерь, где брат чуть позднее умер.

На нашу беседу в сеульском ресторанчике в 2009 году Ан – устрашающих размеров мужчина с большими руками и широченными плечами – пришел в темно-синем костюме, белой сорочке, полосатом галстуке и очках-половинках, от него веяло зажиточностью. Говорил он спокойно, но достаточно осторожно. В ходе учебы на лагерного надзирателя он изучил корейское боевое искусство тхеквондо и техники подавления массовых беспорядков, а также получил наказ не волноваться, если заключенные получат увечья и даже погибнут в результате каких-то его действий. В лагерях у него вошло в привычку бить узников, не выполняющих трудовую норму. Он помнит, что однажды избил заключенного-горбуна.

– Бить заключенных было в порядке вещей, – сказал он, объясняя, что инструкторы учили его никогда не улыбаться и относиться к узникам как к «собакам и свиньям». – Нас учили не видеть в них людей, – сказал он. – Инструкторы говорили нам никогда не проявлять жалости. Они сказали, что иначе мы сами скоро станем заключенными. Кроме запрета на жалость, больше никаких правил обращения с узниками практически не было. В результате, по словам Ана, охранники совершенно безнаказанно удовлетворяли все свои аппетиты и прихоти, преследуя симпатичных молодых арестанток, обычно соглашавшихся на секс в обмен на всякие поблажки или улучшения условий жизни.

– Детей, появлявшихся в результате этих связей, убивали вместе с матерями, – сказал Ан, добавив, что он своими глазами видел, как новорожденных младенцев насмерть забивали железными прутьями. – Назначением лагерной системы было искоренение трех поколений семей ревизионистов и вольнодумцев. Поэтому позволять им плодить следующие поколения наследственных преступников не было смысла.

Поимкой пытавшегося убежать заключенного охранники могли заслужить путевку в высшее учебное заведение, и некоторые особо амбициозные надзиратели стали активно пользоваться этим в надежде получить обещанную награду. По словам Ана, они намеренно провоцировали зэков на попытки побега, а потом расстреливали их еще до того, как они добегут до лагерного забора.

Но чаще всего, сказал Ан, охранники зэков били, иногда до смерти, просто от скуки или дурного настроения.

Хотя охранники и их законнорожденные дети относились к высшему классу благонадежных, они оставались мелкой сошкой и почти всю жизнь проводили взаперти в самых глухих и холодных районах страны.

А самые верховные из этого верховного класса «благонадежных» живут в Пхеньяне, в больших квартирах или частных особняках, спрятанных от посторонних глаз в обнесенных высокими заборами спецкварталах. За пределами Северной Кореи численность такой элиты никому доподлинно неизвестна, но исследователи из Южной Кореи и Америки предполагают, что она составляет крохотный процент от населения страны – 100–200 тысяч из 23 млн.

Самым надежным и талантливым членам этой элиты время от времени позволяют выезжать за границу в качестве дипломатов или торговых представителей госпредприятий. В последнее десятилетие правительство США и правоохранительные органы почти всех стран мира получают все больше документальных свидетельств, что некоторые из этих граждан Северной Кореи принимают участие в организованной преступной деятельности и перекачивают твердую валюту в Пхеньян.

Они были замечены в подделке стодолларовых купюр, в транспортировке наркотических и прочих веществ – от героина до виагры – и в торговле сигаретами (как правило, контрафактными) самых известных брендов. В нарушение всех резолюций ООН Северная Корея также продает ракеты и атомные технологии военного назначения таким странам, как Иран и Сирия.

Один из таких «выездных» членов северокорейской элиты рассказал мне, как он отрабатывал свой хлеб, одновременно с этим зарабатывая благосклонность со стороны Ким Чен Ира и сопутствующие этому привилегии.

Ким Кван Чжин родился и вырос в Пхеньяне, в семье представителей «голубых кровей» Северной Кореи. Он изучал английскую литературу в Университете имени Ким Ир Сена, доступ в который имеют исключительно дети высокопоставленных государственных и партийных чиновников. До 2003 года, т. е. до его побега в Южную Корею, его профессией было управление глобальной страховой аферой, организованной северокорейским государством. Оно получало сотни миллионов долларов в страховых выплатах от крупнейших страховых компаний мира, фальсифицируя документы об индустриальных катастрофах и природных катаклизмах, якобы происходивших в Северной Корее. И львиная доля этих денег поступала на личные счета Любимого Руководителя.

Праздничной кульминацией каждого годового сегмента этой аферы становилась неделя, предшествующая 16 февраля, т. е. Дню Рождения Ким Чен Ира. Всю эту неделю руководители зарубежных отделений Корейской национальной страховой корпорации, государственной монополии, управляющей всей этой мошеннической схемой, готовили Любимому Руководителю особенный именинный подарок.

В начале февраля 2003 года, сидя у себя в офисе в Сингапуре, Ким Кван Чжин проследил, как его коллеги упаковали в две крепкие большие сумки 20 млн долларов наличными и отправили их через Пекин в Пхеньян. Эти деньги, полученные от международных страховых компаний, были вовсе не разовым подношением. По словам Кима, все пять лет, пока он работал в Пхеньяне в государственной страховой компании, он видел, как аккурат ко дню рождения руководителя страны начинали приходить такие подарки. Сумки с деньгами прибывали не только из Сингапура, но и из Швейцарии, Франции и Австрии.

Деньги сразу же отправлялись в Отдел 39 Центрального комитета Трудовой партии Кореи. Этот скандально известный отдел по привлечению твердой валюты был создан Ким Чен Иром в 1970-х в стремлении обеспечить себе финансовую независимость от тогда еще правившего страной отца. По словам Кима (и множества других перебежчиков), Отдел 39 закупает товары класса люкс, чтобы гарантировать лояльность северокорейской элиты. А еще тот же самый отдел занимается закупкой иностранных компонентов для своих ракет и прочих военных программ.

Как объяснил мне Ким, страховая афера действует так: пхеньянские агенты государственного страхового монополиста выписывают полисы, покрывающие весьма недешевые по ущербу, но достаточно частые в КНДР катастрофы типа взрывов в шахтах, крушений поездов и наводнений.

– Суть в том, что правительство делает ставку на катастрофы, – сказал он, – то есть любая катастрофа становится для него источником твердой валюты.

Кима и других «выездных» сотрудников северокорейской государственной страховой компании рассылают по всему миру искать страховых брокеров, которые в обмен на соблазнительно высокие страховые премии согласятся компенсировать Северной Корее нанесенный этими катастрофами ущерб.

Перестрахование – многомиллиардный бизнес, в основе которого лежит распределение риска, взятого на себя одной страховой компанией, по нескольким другим компаниям из разных стран мира. По словам Кима, Северная Корея изо всех сил старается ежегодно перетасовывать состав перестраховщиков.

– Мы все время меняли перестраховщиков, – сказал он мне, – сегодня это могла быть лондонская Lloyd’s, а завтра – уже Swiss Re.

Распределяя относительно скромные размеры ущерба среди множества крупных компаний, КНДР скрывала реальные масштабы рисков. Ее правительство подготавливало тщательно документированные страховые требования, пропускало их через свои марионеточные суды и требовало возмещения ущерба. При этом оно всеми силами мешало перестраховщикам отправлять на места катастроф дознавателей и следователей, чтобы убедиться в наличии страхового случая. По словам одного из лондонских экспертов в области страхования, Северная Корея часто эксплуатировала географическое невежество и политическую необразованность некоторых перестраховочных обществ и их брокеров. Многие из них думали, что имеют дело с фирмой из Южной Кореи, а другие просто не знали, что КНДР – это закрытое тоталитарное государство с карманными судами, отказывающимися выполнять международные соглашения и законы.

Со временем перестраховочные компании все-таки обратили внимание на частые и весьма затратные для них требования возместить ущерб от железнодорожных катастроф и крушений пассажирских паромов, расследовать которые было практически невозможно. Юристы немецкого страхового гиганта Allianz Global Investors, Lloyd’s of London и нескольких других компаний подали в лондонский суд иск к Корейской национальной страховой корпорации. Они опротестовали поступившее от нее в 2005 году требование о возмещении ущерба, нанесенного падением вертолета на государственные склады в Пхеньяне. В исковых документах страховщики заявили, что крушение вертолета было инсценировкой, что решение северокорейского суда о поддержке страхового требования не может считаться легитимным и что Северная Корея постоянно использует аналогичные страховые аферы для пополнения личного состояния Ким Чен Ира.

Однако вскоре перестраховочные компании отозвали свой иск и пошли на мировое соглашение, ставшее для КНДР практически чистой победой. По мнению аналитиков, они сделали это потому, что по собственной глупости подписали контракты, обязывающие их вести деятельность в соответствии с законами Северной Кореи. Тем не менее этот громкий процесс всколыхнул всю мировую индустрию перестрахования, ее участники стали избегать деловых контактов с КНДР, и афера постепенно заглохла.

Ким Кван Чжин, помогавший переправить баулы с наличностью на 20 млн долларов из Сингапура в Пхеньян, помнит, как велика была радость получившего их Ким Чен Ира.

– Мы получили от него благодарственное письмо, и это был для нас огромный праздник, – сказал он, добавив, что кроме письма он и его коллеги получили от Ким Чен Ира подарки: апельсины, яблоки, DVD-проигрыватели и одеяла.

Фрукты, бытовая электроника и одеяла.

Такое нищенское проявление диктаторской благодарности говорит о многом. Стандарты жизни центрального класса благонадежных в Пхеньяне могут считаться роскошными только по меркам страны, в которой треть населения постоянно страдает от голода.

Представители элиты живут в относительно просторных квартирах и в достаточных количествах получают рис. Плюс к тому они первыми получают доступ к импортным товарам и предметам роскоши, например, фруктам и спиртному. Но и им, как и всем прочим жителям Пхеньяна, часто отключают электричество и редко включают горячую воду. Им точно так же заказан путь за границу, если они не работают дипломатами или представителями госпредприятий.

– Если говорить о материальных благах, удобствах и развлечениях, то элитная семья в Пхеньяне живет значительно хуже семьи среднестатистического офисного клерка из Сеула, – сказал мне российский политолог Андрей Ланьков, учившийся в Пхеньяне, а ныне преподающий в Университете Кукмин в Сеуле. Доход на душу населения в Южной Корее в 15 раз выше, чем в Северной. По уровню дохода на душу населения (в 2009 году он составлял 1900 долларов США) Северная Корея отстает даже от таких стран, как Судан, Конго и Лаос. Исключением, конечно, является семья Ким Чен Ира. На спутниковых фотографиях Северной Кореи резиденции правящего семейства выделяются, как одетая в соболя дама в толпе оборванных нищих. Как говорится в книгах бывшего повара и бывшего личного телохранителя Ким Чен Ира, у него не меньше восьми загородных вилл. Почти во всех этих дворцах устроены кинотеатры, баскетбольные площадки и стрелковые полигоны. В нескольких есть закрытые бассейны и развлекательные центры с боулингами и ролл-холлами. На снимках можно разглядеть большой ипподром, персональную железнодорожную станцию и аквапарк.

Личную яхту Ким Чен Ира с 50-метровым бассейном и двумя водными горками на палубе удалось сфотографировать рядом с его резиденцией в Вонсане, расположенной на полуострове среди белых песчаных дюн. Говорят, этот дом в семье любят особенно сильно. Бывший телохранитель Ким Чен Ира рассказывал, что он часто приезжал туда поохотиться на косуль, фазанов и диких гусей. Меблированы и оборудованы все его резиденции товарами, импортированными из Японии и Европы. Говядина для семьи производится телохранителями на специальной ферме, а яблоки выращиваются в органическом саду. Причем для того чтобы фрукты были слаще, в землю добавляется редкий и очень дорогой для Севера сахар. (2)

Кровные привилегии в семье Кимов можно считать совершенно уникальными. Ким Чен Ир унаследовал абсолютный контроль над Северной Кореей от своего отца в 1994 году, и это был первый в коммунистическом мире случай передачи власти по наследству. Второй переход власти по принципу кровного родства состоялся осенью 2010 года, когда на самом большом за три десятилетия съезде политических деятелей страны Ким Чен Ын – младший сын Ким Чен Ира – получил звание Генерала армии и место в ЦК правящей Трудовой партии Кореи. Прочих доказательств пригодности на высшие посты, кроме правильной крови, у него почти не было. В детстве он учился в германоязычной школе в швейцарском Либефельде. Там он играл распасовщиком в школьной баскетбольной команде и часами рисовал портреты Майкла Джордана. (3) В 17 лет он вернулся в Пхеньян и продолжил учиться уже в Университете имени Ким Ир Сена. О том, что он в нем изучал, ничего доподлинно неизвестно.

Всем стало ясно, что в Пхеньяне готовится вторая передача власти от отца к сыну, в 2008 году, сразу после перенесенного Ким Чен Иром инсульта. Этот инсульт, после которого 66-летний Любимый Руководитель стал заметно хромать, послужил сигналом к вознесению его третьего сына, доселе мало кому известного.

В 2009 году Ким Чен Ына начали называть «гением литературы» и патриотом, который «без сна и отдыха трудится», чтобы приблизить момент получения Северной Кореей статуса ядерной супердержавы. В военных частях начали крутить пропагандистскую песню «Шаги», чтобы подготовить личный состав армии к приходу динамичного «молодого Генерала». Он и вправду очень молод, ведь он родился то ли в 1983-м, то ли в 1984-м году, т. е. ему нет еще и 30.

Мир увидел предполагаемого преемника во время его первого официального «выхода в свет» – на грандиозном военном параде на площади Ким Ир Сена в сентябре 2010 года. Глазам изумленных западных журналистов, которым обычно даже не разрешали въехать в Северную Корею, предстал молодой человек – настолько же свежий и полный сил, насколько слабым и больным выглядел его отец. Внешне он кажется абсолютным двойником своего деда – Великого Вождя Ким Ир Сена.

За считанные месяцы пребывания у власти Ким Чен Ын и его имиджмейкеры создали новый образ диктатора. Молодой лидер Северной Кореи превратился в счастливого, симпатичного и уютного семьянина. По государственному телевидению стали показывать кадры с участием его ранее неизвестной широкой общественности жены Ри Соль Чжу. Товарищ Ри, бывшая певица, которой сейчас чуть больше двадцати, одевается, как младший администратор компании «Samsung». Она часто улыбается, всегда держится рядом с мужем и иногда даже прилюдно трогает его за руку.

Такая смена имиджа подобна тектоническому сдвигу. Личности многочисленных жен и любовниц Ким Чен Ира всегда были тщательно засекречены, и судачить о них было очень опасно. (4) Но супруга Ким Чен Ына стала официально одобренным элементом его нового образа. Щеголяя аксессуарами от «Dior», она играет роль этакой Кейт Миддлтон при своем свиноподобном Принце Уильяме. В новостных репортажах они общаются с упитанными детишками, гуляют по финтес-центрам и инспектируют универмаги. Они посетили эстрадное шоу про Микки-Мауса. Ким Чен Ын выразил свое удовольствие концертным исполнением музыкальной темы из фильма «Рокки».

Странно притягательные постановочные видеозаписи всех этих мероприятий облетели весь мир, работая на осторожный ребрендинг династии Кимов в стиле «Entertainment Tonight». Внезапно Ким Чен Ын стал самой настоящей интернет-знаменитостью. «Уж простите нас, дамочки, но ваш любимый северокорейский диктатор уже занят», – гласил шутливый заголовок новости на «MSN Now».

Новый руководитель Северной Кореи начал играть в реформатора. Он позволил женщинам носить брюки во время общественных мероприятий. Он уволил со службы генерала, стоявшего за жесткий курс управления страной. Он вроде бы начал бороться со всевластием армии. Он признал неудачу, когда вскоре после запуска взорвалась ракета большого радиуса действия. Он заявил, что для борьбы с дефицитом продуктов питания необходимы экономические перемены, и отправил чиновников изучать «китайский капитализм». Ходят слухи, что северокорейским крестьянам, выполняющим планы по сдаче продукции государству, будет позволено оставлять и самостоятельно продавать излишки. Люди, давно наблюдающие за состоянием дел в Северной Корее, вдруг всерьез заговорили о вероятности настоящей экономической реформы.

Тем не менее, в области прав человека пока почти ничего не меняется. По оценкам Организации Объединенных Наций, на июнь 2012 года до двух третей населения страны продолжает страдать от недоедания. По-прежнему существуют трудовые лагеря для политических заключенных, а Северная Корея с обычным возмущением отказывается признавать этот факт. Их официальные государственные новостные агентства назвали перебежчиков, рассказывающих об этих лагерях, «мразью и подонками».

Глава 4. Мать пытается бежать

Когда за Шином пришел учитель, он сидел в спальне школьного общежития и надевал ботинки. Это было субботним утром 6 апреля 1996 года.

– Эй, Шин, вставай и иди за мной прямо как есть, – сказал учитель.

Гадая, куда и зачем его вызывают, Шин поспешил за учителем, который вывел его из общежития на школьный двор. Во дворе стоял джип, а около него Шина ждали три человека в форме. Они надели ему наручники, завязали глаза полоской черной ткани и затолкали на заднее сиденье. Они увезли его, не говоря ни единого слова.

Шин не мог понять, куда и зачем его везут, но через полчаса тряски на заднем сиденье джипа он начал дрожать от страха.

Когда джип остановился, военные вытащили его из машины и поставили на ноги. С лязгом открылась и закрылась за его спиной тяжелая железная дверь, а потом зашумели какие-то механизмы. Охранники толкнули его в лифт, и Шин почувствовал, что кабина опускается куда-то вниз…

В большой пустой комнате без окон повязку сняли, и Шин увидел офицера с четырьмя звездочками на погонах, сидящего за столом. Рядом с ним стояли два охранника. Один из них приказал Шину сеть на стул с высокой прямой спинкой.

– Тебя зовут Шин Ин Гын? – спросил офицер.

– Да, так точно, – ответил Шин.

– Имя твоего отца – Шин Гён Соп?

– Да.

– Имя твоей матери – Чан Хе Гён?

– Да.

– Твоего брата зовут Шин Хе Гын?

– Да.

Офицер минут пять пристально смотрел на Шина, который не мог взять в толк, к чему его обо всем этом спрашивают.

– Ты знаешь, почему ты здесь? – наконец спросил офицер.

– Нет, не знаю.

– Наверное, нужно тебе объяснить?

Шин утвердительно кивнул головой.

– Сегодня на рассвете твоя мать и твой брат были пойманы при попытке к бегству. Вот почему ты здесь. Понимаешь? Ты знал об этом или нет?

– Я… я не знал.

Шин был потрясен услышанным и с трудом выдавливал из себя слова. Он не мог понять, не сон ли это. Офицер явно не верил Шину и сердился все больше.

– Как можно было не знать, что твои собственные мать и брат замышляют побег? – спрашивал он. – Если хочешь жить, колись и говори правду.

– Нет, я действительно ничего не знал, – говорил Шин.

– И отец ни о чем таком не упоминал?

– Я уже давно не был дома, – ответил Шин. – Когда я заходил туда с месяц назад, я ничего такого не слышал.

– Чем могут быть недовольны твои родные, чтобы задумать побег? – спросил офицер.

– Я честно ничего не знаю.

Именно такую историю рассказал Шин, приехав в Южную Корею в конце лета 2006 года. Он рассказывал ее часто, совершенно уверенно, не сбиваясь и не путая деталей.

В Сеуле его допрашивали агенты спецслужб, которые проводят длительные собеседования со всеми перебежчиками из Северной Кореи и умеют вычислять среди них профессиональных киллеров, периодически засылаемых на Юг правительством Ким Чен Ира.

Потом Шин рассказывал свою историю психотерапевтам и психологам из правительственных центров для репатриантов, потом активистам-правозащитникам и таким же перебежчикам, а потом еще и представителям местных и международных СМИ. То же самое он написал в вышедших в 2007 году на корейском языке мемуарах, то же самое он рассказал мне при первой встрече в декабре 2008. Спустя девять месяцев в Сеуле, когда мы с ним каждый день на протяжении целой недели проводили в многочасовых беседах, он повторял мне все ту же самую историю, но только более подробно.

Естественно, никакой возможности подтвердить истинность его слов не было. Шин был единственным источником информации о своей жизни в лагере. Мать и брат погибли. Отец либо до сих пор оставался в лагере, либо, что более вероятно, тоже уже был мертв. Правительство Северной Кореи вряд ли взялось бы помогать установить истину, поскольку вообще отрицало сам факт существования Лагеря 14.

Тем не менее история была проверена со всех сторон и казалась вполне правдоподобной беглецам из других лагерей, ученым, правозащитникам и правительству Южной Кореи. Поверил в нее и я. В результате я вставил ее в статью, вышедшую в «Washington Post». Я написал, что Шин «был ошарашен, узнав о побеге», поскольку мать ничего не сказала ему о своих планах.

* * *

В один ясный день в калифорнийском Торрансе Шин вдруг снова вернулся к этой истории и рассказал ее совсем по-другому.

Мы уже приблизительно с год периодически встречались с ним, работая над книгой, и всю последнюю неделю сидели друг против друга в моем полутемном номере отеля «Best Western», неторопливо перебирая события его детства.

За день до этой беседы Шин сказал, что хочет рассказать мне нечто новое и очень важное. Он настоял, чтобы мы нашли нового переводчика. Кроме того, он пригласил на встречу Ханну Сон, свою тогдашнюю начальницу и де-факто опекуншу, сказав, что ей тоже необходимо это услышать. Сон была директором-распорядителем «Свободы в Северной Корее», правозащитной группы, при содействии которой он перебрался в США. Эта 29-летняя американка корейского происхождения помогала Шину распределять деньги, следить за визами, путешествовать, обращаться за медицинской помощью и просто прилично себя вести в обществе. Она в шутку говорила, что стала Шину матерью.

Шин снял сандалии и взобрался с ногами на гостиничную софу. Я включил диктофон. С улицы в номер просачивался шум автомобилей. Шин молча вертел в руках свой мобильник.

– Так что же произошло? – спросил я.

Шин сказал, что соврал про побег своей матери. Он придумал эту легенду прямо перед вылетом в Южную Корею.

– Мне слишком многое нужно было скрыть, – сказал он. – Я с ужасом представлял, как ко мне отнесутся люди, как спросят: «Есть ли в тебе хоть что-то человеческое?» Держать это в себе было очень трудно. Вначале я не придавал особого значения этому обману. Ложь была частью моего плана, и я пошел на нее сознательно. Но теперь меня окружают люди, возбуждающие во мне желание быть честным. Смотря на них, я хочу быть порядочным. И поэтому я почувствовал, что мне нужно рассказать правду. Теперь мои друзья – это честные люди. Я начал понимать, что такое – быть честным. И чувствую ужасную вину за все, что сотворил.

Я был больше верен охранникам, чем собственной семье. Все мы там шпионили друг за другом. Я знаю, если я расскажу правду, люди будут смотреть на меня с презрением.

У людей с воли очень неправильное представление о том, что происходит в лагерях. Нас били не только солдаты. Сами заключенные относились друг к другу с предельной жестокостью. В лагере не было ощущения общности или коллективизма. И я был одним из этих злых и жестоких заключенных.

Шин сказал, что не ждет прощения за то, о чем сейчас собирается рассказать. Он сказал, что и сам не может простить себя. Казалось, ему хотелось не только загладить вину, но и сделать нечто большее. Он хотел объяснить (даже понимая, что рискует подорвать этим признанием доверие ко всем своим свидетельствам), как лагерная жизнь искалечила в нем человека.

Он сказал, что если благодаря ему люди смогут понять, что лагеря для политзаключенных творили (и продолжают творить) с душами рожденных за колючей проволокой детей, он сможет не только искупить свою вину, но и почувствовать, что не зря прожил жизнь.

Глава 5. Мать пытается бежать, версия 2

Эта история начинается на день раньше, в пятницу, 5 апреля 1996 года.

Ближе к концу учебного дня учитель сделал Шину неожиданный сюрприз. Он разрешил ему в эту ночь не оставаться в общежитии. Шин мог пойти домой и поужинать с матерью.

Таким образом учитель решил поощрить Шина за хорошее поведение. Проведя уже два года в школьной общаге, Шин начал понимать, что к чему. Он стал меньше отставать от одноклассников, реже терпеть побои и чаще стучать.

На самом деле Шину не очень-то хотелось проводить ночь в материнском доме. Их отношения не улучшились и после того, как он его покинул и стал жить отдельно. Он до сих пор не верил в ее заботу, да и она в его присутствии сильно напрягалась. Тем не менее, поскольку учитель сказал идти домой, надо было идти домой.

Шина, конечно, удивило, что его отослали домой, но еще больший сюрприз ждал его там. Дома оказался и его брат Хе Гын. Он работал на цементной фабрике, расположенной в нескольких милях от дома, в юго-восточной части лагеря. Хе Гыну в этот момент был уже 21 год, он больше 10 лет жил вне дома, Шин его почти не знал и очень редко видел.

Шин знал о брате только одно: тот был не слишком-то хорошим работником. Ему редко давали разрешение отлучиться с фабрики и повидаться с родителями. Должно быть, подумал Шин, он наконец сделал что-то правильно, раз его отпустили домой.

Мать Шина появление младшего сына перед ужином совсем не порадовало.

– Ой, ты пришел домой, – просто произнесла она.

Потом она взяла единственную в доме кастрюлю и приготовила жидкую кашу из ежедневной продуктовой нормы в семьсот грамм кукурузы. Взяв по ложке и миске, все трое уселись ужинать на кухонном полу. Поев, Шин отправился спать.

Проснулся он, услышав голоса в кухне. Ему стало интересно, что там задумали брат с матерью, и он заглянул в дверную щель.

Мать варила рис. Для Шина это было больнее и обиднее пощечины. Ему она дала полупрозрачную кукурузную похлебку, а брату готовила рис! Значение риса в культуре Северной Кореи трудно переоценить. Он является знаком благополучия, символом семейной близости и правильной, сытной трапезы. Зэкам риса почти не дают, и его отсутствие служит им ежедневным напоминанием о нормальной жизни, которой у них никогда больше не будет.

В результате же хронической нехватки продовольствия рис стал пропадать и из рациона «свободных» жителей КНДР. Особенно это коснулось тех, кто принадлежит к враждебному классу. Многие юные перебежчики с Севера, прибывая на Юг, рассказывают, что дома им без конца снился один и тот же сон: они сидят всей семьей за столом и едят теплый рис. В среде пхеньянской элиты одним из самых вожделенных статусных символов является электрическая рисоварка.

Наблюдая, как мать готовит рис, Шин догадался, что она, должно быть, по зернышку воровала его на ферме, где работала, а потом прятала где-то в доме. Его охватила жгучая злоба. Но он продолжал подслушивать.

В основном говорил брат. Шин услышал, что Хе Гыну никто не позволял вернуться домой. Он ушел с цементного завода без разрешения, потому что сильно в чем-то проштрафился.

Шин понял, что у брата серьезные неприятности и что он будет непременно наказан, как только его поймают. Мать с братом обсуждали, что делать.

Бежать.

Шин услышал это слово с безграничным изумлением. Его произнес брат. Он хотел бежать. А мать ему помогала. И варила в дорогу свои драгоценные запасы риса.

Шин не слышал, чтобы мать говорила, что собирается бежать вместе с Хе Гыном. Но вместе с тем она не пыталась уговорить его остаться, хоть и понимала, что независимо от того, удастся ли побег, всех членов семьи наверняка ждут пытки и, скорее всего, казнь. Все заключенные наизусть знали второй подпункт первого правила Лагеря 14: «Заключенный, узнавший о планируемой попытке побега и не доложивший об этом сотрудникам охраны, расстреливается немедленно».

Мать вроде даже не особо волновалась. Но Шин был перепуган насмерть. У него безумно колотилось сердце. Он злился на нее за то, что она рискует его жизнью ради старшего брата. Он боялся, что его посчитают пособником… и расстреляют.

А еще он просто завидовал брату за то, что мать отдала ему рис.

Обиженный 13-летний подросток долго вертелся на полу материнской спальни, пытаясь унять панику, а потом в нем включились воспитанные лагерем инстинкты и он понял, что должен немедленно донести об услышанном. Он поднялся с пола, вышел в кухню и направился к входной двери.

– Ты куда? – спросила его мать.

– В туалет, – сказал он.

Шин помчался в школу. Времени было около часа ночи. Он прибежал в общежитие, но его учитель, естественно, давно ушел домой в обнесенный стеной поселок Повивон.

Кому же рассказать?

Шин нашел в переполненной комнате общежития друга и разбудил его. Если Шин и доверял кому-то на этом свете, то это был Хон Сен Чо.

Шин рассказал ему о планах матери и брата и попросил совета. Хон предложил ему обратиться к школьному охраннику. Они отправились к нему вместе. По пути к главному зданию школы, где находился кабинет охраны, Шин придумал, как продать эту информацию с выгодой для себя.

Охранник не спал. Он приказал мальчикам войти в кабинет.

Шин с этим охранником знаком не был.

– Мне нужно вам рассказать важную вещь, – сказал он ему. – Но за это вы должны пообещать мне кое-что взамен.

Охранник обещал помочь.

Во-первых, Шин потребовал, чтобы ему гарантировали увеличенный паек, а во-вторых, чтобы его назначили старостой класса. Дети, занимавшие этот пост, меньше работали и реже подвергались побоям.

Охранник гарантировал Шину выполнение всех его требований.

Поверив надзирателю, Шин объяснил ему, что задумали мать с братом, а также сказал, где они сейчас находятся. Охранник позвонил старшему офицеру, а потом сказал Шину с Хоном ложиться спать. Он сам во всем разберется.

На следующее утро на школьный двор за Шином приехал джип с людьми в военной форме.

Потом все происходило в точности так, как он написал в своих воспоминаниях и рассказал всем в Южной Корее. Ему надели наручники и завязали глаза, посадили на заднее сиденье и в полном молчании отвезли в подземную тюрьму.

Но Шин понимал, почему все это происходило. Кроме того, он считал, что охранники знали, что донес на своих родных именно он.

Глава 6. С этим ублюдком надо разговаривать по-другому

– Ты знаешь, почему ты здесь?

Шин знал, что он сделал: выполнил предписания лагерных правил и пресек побег.

Но офицер, кажется, не знал (или просто не хотел знать), что Шин был честным стукачом.

– Сегодня на рассвете твою мать и твоего брата поймали при попытке к бегству. Вот почему ты здесь. Понимаешь? Ты знал об этом или нет? Как можно было не знать, что твои мать и брат замышляют побег? Если хочешь жить, колись и говори правду.

Перепуганный Шин почти потерял дар речи. Это же он донес на родных! Он не мог взять в толк, почему его допрашивают, словно их сообщника.

Со временем Шин выяснит, что школьный сторож сказал, что это он раскрыл заговор. Докладывая начальству, он даже не упомянул, какую роль во всей этой истории играл Шин.

Но в это первое проведенное в подземной тюрьме утро Шин еще ничего не знал. 13-летний подросток был сбит с толку и не понимал, что с ним происходит. Офицер с четырьмя звездочками на погонах продолжал закидывать его своими «почему», «когда» и «как», пытаясь выяснить подробности плана побега. Но Шин не имел никакой возможности более или менее внятно ответить на все эти вопросы.

Наконец офицер придвинул ему через стол какие-то бумаги.

– В этом случае, ублюдок, прочти это и поставь внизу отпечаток пальца.

Это было досье его семьи. В нем наряду с именами и возрастом отца Шина и всех его 11 братьев были перечислены и их преступления.

Первым в списке шел старший брат отца Шин Тхэ Соп. Рядом с его именем стояла дата – 1951, второй год Корейской войны. На той же строчке Шин увидел перечисление преступных деяний дяди: нарушение общественного порядка, акты жестокости, побег на Юг. Те же преступления находились рядом с именем и второго по старшинству дяди Шина.

Только много месяцев спустя Шин смог понять, что ему позволили в тот день увидеть. В этих документах содержался ответ на вопрос, почему семья его отца оказалась в Лагере 14.

Отец Шина был виновен в страшном преступлении, которому просто не могло быть оправдания. Он был братом двух молодых людей, бежавших на Юг во время братоубийственной войны, повергшей в руины большую часть Корейского полуострова и разделившей сотни тысяч семей. Шин тоже был виновен в преступлении, которому не было никакого искупления. Он был сыном своего отца. Но отец Шина даже не пытался объяснить ему все это.

Позднее отец рассказал Шину о том дне в 1965 году, когда его семью арестовали агенты госбезопасности. Еще до рассвета они ворвались в дом дедушки Шина в уезде Мундок провинции Южный Пхёнган в 50 км с лишним к северу от Пхеньяна.

– Собирайте вещи! – прокричали вооруженные люди.

Они не объяснили причин ареста и не сказали, куда отправят всю семью. Когда на улице посветлело, к дому подъехал грузовик, в который арестованные погрузили свои пожитки. Целый день они провели в пути (машина проехала около 70 км по горным дорогам) и к вечеру прибыли в Лагерь 14.

* * *

Шин сделал, как было приказано, и поставил под документом отпечаток своего пальца.

Ему снова завязали глаза, вывели из комнаты для допросов, а потом протащили по длинному коридору. Когда повязку сняли, Шин увидел перед собой дверь с цифрой «7». Надзиратели втолкнули его в камеру и бросили вслед тюремную робу.

– Переодевайся, сукин сын.

В робе маленький, тощий Шин растворился, словно в огромном холщовом мешке.

Камера представляла собой кубическое помещение с голыми бетонными стенами, да такое маленькое, что в нем еле-еле можно было улечься на полу. В одном углу располагался туалет и раковина с водопроводным краном. С потолка свисала лампочка. В камере не было окон, а поэтому понять, день сейчас или ночь, не было возможности. На полу валялись два тоненьких одеяла. Еды Шину не дали, спать у него тоже не получалось.

Когда дверь открылась в следующий раз, по ощущениям Шина уже, должно быть, наступил новый день. Ему опять завязали глаза и отвели в кабинет для допросов, где его ждали два новых офицера. Они приказали Шину опуститься на колени и снова потребовали объяснить, почему его родные хотели убежать. Чем была недовольна его мать? О чем Шин с ней разговаривал? Каковы были намерения его брата?

Шин сказал, что у него нет ответов на эти вопросы.

– Ты на свете-то пожил всего ничего, – сказал ему один из военных. – Просто сознайся во всем и живи дальше. Неужели тебе хочется здесь умереть?

– Но… но я и правда ничего не знаю, – ответил Шин.

Ему становилось все страшнее, ему все больше хотелось есть, он силился, но не мог понять, почему офицеры не знают, что это именно он доложил о попытке побега.

Охранники отвели его обратно в камеру.

Утром третьего, как думается Шину, дня, в камеру вошли охранники и офицер. На ноги Шину надели кандалы, привязали к вмонтированному в потолок крюку веревку, и повесили мальчика вверх ногами. А потом, не говоря ни слова, ушли и заперли дверь. Ногами Шин почти касался потолка. Даже до предела вытянув руки, которые охранники не связали, Шин еле-еле доставал до пола. Он извивался и раскачивался на веревке, пытаясь перевернуться, но ничего не получалось. Шею свело судорогой, страшно болели ноги. Через некоторое время ноги просто онемели, а голова, к которой прилила кровь, с каждым часом болела все больше.

Вернулись надзиратели только вечером. Они сняли мальчишку с крюка, развязали и, опять не произнеся ни слова, ушли прочь. Шин увидел, что они оставили в камере еду, но есть он просто не мог. Он не мог даже пошевелить пальцами. Из распоротых острыми краями кандалов щиколоток лилась кровь.

На четвертый день офицеры были уже не в форме, а в штатском.

Шин встретился с ними в полутемной комнате с высоким потолком, куда его, как обычно, с завязанными глазами, привели надзиратели. Комната была похожа на механическую мастерскую.

Под потолком была закреплена лебедка, с которой свисали стальные цепи. На крюках по стенам были развешены молотки, топоры, щипцы и дубинки всех форм и размеров. На широком верстаке Шин увидел большие клещи, при помощи которых обычно держат или переносят раскаленные металлические болванки.

– Как тебе нравится в этой комнате? – спросил один из офицеров.

Шин не знал, что на это ответить.

– Я спрошу тебя в самый последний раз, – сказал старший из офицеров. – Что собирались делать после побега твои отец, мать и брат?

– Но я действительно ничего не знаю, – отвечал Шин.

– Если ты мне прямо сейчас скажешь правду, я оставлю тебе жизнь. Если не скажешь, я тебя убью. Понял?

Шин до сих пор помнит, что от непонимания происходящего он буквально впал в паралич.

– До сих пор я тебя жалел, потому что ты еще ребенок, – сказал офицер. – Не испытывай моего терпения.

Шину опять было нечего ответить.

– С этим ублюдком надо разговаривать по-другому! – заорал старший.

С Шина сорвали одежду. На ногах снова защелкнулись кандалы, которые потом прикрепили к свисающей с потолка цепи. Заурчавшая лебедка выдернула из-под Шина ноги, и он сильно стукнулся затылком об пол. Затем ему связали руки, а веревку пропустили через крюк на потолке. Теперь Шин висел лицом вверх. Руки и ноги его подтянули к потолку, а голая спина зависла над полом.

Старший офицер проорал еще несколько вопросов, но, насколько помнит Шин, он не смог дать на эти вопросы каких-то внятных ответов. Главный отдал какой-то приказ… Под спину Шину подставили корыто с тлеющими углями. Один из военных взял меха и раздул огонь. Потом снова включилась лебедка, и Шина начали опускать к пламени.

– Не останавливайте, пока он не заговорит, – приказал главный.

Обезумевший от боли Шин чувствовал запах собственной поджаривающейся плоти и вертелся, чтобы увернуться от огня. Один из охранников схватил со стены багор, вонзил его крюк в нижнюю часть живота Шина, а потом держал мальчика над огнем, пока тот не потерял сознание.

Шин пришел в себя уже в камере. Надзиратели снова напялили на него огромную тюремную робу, которую он в отключке перепачкал мочой и экскрементами. Он даже не представлял, сколько времени провалялся на полу без сознания. Нижняя часть спины покрылась волдырями и стала липкой от выделившейся из полопавшихся пузырей жидкости. Плоть на щиколотках была подчистую содрана острыми краями оков.

Два следующих дня Шину еще удавалось ползком передвигаться по камере и есть. Охранники приносили ему вареные початки кукурузы, кукурузную кашу и капустную похлебку. Но потом, когда в ожоги попала инфекция, у Шина поднялась температура, он потерял аппетит и настолько обессилел, что почти потерял способность двигаться.

Увидев свернувшегося на полу Шина, надзиратель крикнул кому-то в тюремном коридоре:

– Крепкий попался крысеныш.

По догадкам Шина, до следующего, и последнего, допроса прошло дней десять. Шин был настолько слаб, что не мог даже подняться на ноги, и его допрашивали прямо в камере. Но он уже больше не боялся. Впервые ему удалось найти слова в свою защиту.

– Так ведь это именно я сообщил о побеге, – сказал он, – я сделал все правильно.

Допрашивающие ему, конечно, не поверили, но вместо угроз и пыток начали задавать вопросы. Он рассказал, как услышал о побеге в доме матери, и объяснил, что сообщил обо всем этом школьному охраннику. Он сказал, что с ним был одноклассник Хон Сен Чо, который может подтвердить его рассказ, и упрашивал своих мучителей поговорить с ним.

Ничего не пообещав, они вышли.

Состояние Шина ухудшилось. Еще больше поднялась температура, волдыри на спине наполнились гноем. В камере стояла такая вонь, что в нее отказывались входить надзиратели.

Спустя несколько дней (точнее сказать невозможно, потому что Шин все это время был в полубреду), охранники открыли дверь и приказали зайти в камеру двум зэкам. Они подхватили Шина под руки и перетащили в другую камеру. Дверь захлопнулась, и Шин увидел, что теперь у него есть сосед.

Глава 7. Солнце заглядывает даже в крысиные норы

По меркам Лагеря 14 сокамерник Шина был человеком очень старым. Ему было около 50. Он отказался рассказывать, за что его посадили в подземную тюрьму, но упомянул, что находится в ней уже много лет и очень соскучился по солнцу.

Он был похож на скелет, обтянутый бледной задубевшей кожей. Звали его Ким Чжин Мён, но Шину он сказал называть его просто Дядюшкой.

Первые несколько недель Шин был не в состоянии вести беседы. Его била жестокая лихорадка, и он, свернувшись калачиком на холодном полу, ждал, что вот-вот распрощается с жизнью. Он не мог есть и позволил соседу съедать свою пайку. Дядюшка так и делал, но только до тех пор, пока у мальчишки снова не появился аппетит.

А пока Дядюшка взялся выхаживать Шина, словно заправская медсестра.

Трижды в день, когда им приносили еду, он устраивал санитарные процедуры, используя для обработки воспалившихся волдырей деревянную ложку.

– Тут у тебя полным-полно гноя, – сказал он Шину. – Я буду соскребать его ложкой. Придется потерпеть.

Потом он дезинфицировал раны, втирая в них соленую капустную похлебку. Он массажировал Шину руки и ноги, чтобы в них не атрофировались мышцы. Чтобы в раны не попадали моча и экскременты, он подставлял Шину ночной горшок и держал мальчика на руках, пока тот справлял нужду.

По прикидкам Шина, такое лечение заняло около двух месяцев. Дядюшка делал все настолько умело и уверенно, что у Шина сложилось впечатление, что он занимался этим далеко не в первый раз.

Время от времени до их камеры доносились вопли и стоны из пыточной комнаты с лебедкой, которая, судя по всему, находилась чуть дальше по коридору. Тюремные правила запрещали общение между заключенными, но камера была настолько мала, что лежать на полу они могли, только прижавшись вплотную друг к другу. В результате они переговаривались едва слышным шепотом. Позднее Шин выяснил, что охранники знали об этих беседах.

Шину казалось, что Дядюшка находится на каком-то особом положении и пользуется у охранников авторитетом. Они стригли ему волосы и даже на время давали ножницы подстричь бороду. Когда он спрашивал, ему говорили, какое сейчас время дня или ночи. Надзиратели давали ему дополнительный паек, которым он часто делился с Шином.

– Парень, тебе еще жить да жить, – говорил Дядюшка. – Не теряй надежды, ведь, как говорят, солнце заглядывает даже в крысиные норы.

Мальчик выжил только благодаря медицинским знаниям и доброте Дядюшки. Лихорадка со временем отпустила, в голове прояснилось, а ожоги превратились в шрамы.

Шин впервые в жизни столкнулся с человеческой добротой и даже не мог выразить словами свою благодарность. Тем не менее такое отношение к себе ставило его в тупик. Он не верил, что мать не даст ему умереть с голоду. Он никому не доверял в школе (единственным исключением, наверное, был Хон Сен Чо) и сам не упускал случая настучать на своих одноклассников. Так что от всех окружающих он ждал только зла и предательства. Но Дядюшке за время их совместной жизни в камере удалось медленно изменить мировоззрения Шина. Старик часто жаловался на одиночество и, казалось, был искренне рад возможности поделиться с кем-то своим куском. За весь этот период он ни разу не рассердил Шина и не напугал его.

Тюремная рутина и условия жизни после допросов и пыток, через которые пришлось пройти Шину, оказались на удивление сносными. Ну, конечно, если не считать криков, периодически долетавших до их камеры из пыточной комнаты в конце коридора.

Еда была совершенно безвкусной, но ее было достаточно. Их не отправляли на опасные работы на улицу и не заставляли выполнять почти нереальные ежедневные трудовые нормы. Шину впервые в жизни не нужно было трудиться с утра до вечера.

Когда Дядюшка не был занят лечением Шина, он, казалось, просто отдыхал. Он ежедневно делал в камере зарядку. Он стриг Шину волосы. Он был великолепным рассказчиком и поражал Шина своим знанием Северной Кореи. Особенно если разговор заходил о еде.

– Дядюшка, расскажи мне что-нибудь интересное, – просил его Шин.

Старик начинал описывать, как выглядит и пахнет еда за заборами из колючей проволоки, какая она на вкус. Дядюшка с такой любовью описывал жареную свинину, вареную курицу и устрицы, которые можно собирать и есть на берегу моря, что у Шина всякий раз просыпался волчий аппетит.

По мере выздоровления Шина охранники стали все чаще забирать его из камеры. Теперь они знали, что Шин продал своих родных, и требовали, чтобы он доносил на старика.

– Мы знаем, что вы разговариваете в камере, – говорили надзиратели. – Что он тебе рассказывает? Не скрывай от нас ничего.

Когда Шин возвращался в камеру, Дядюшка непременно интересовался:

– О чем они тебя спрашивали?

Оказавшись между двух огней, Шин предпочел говорить правду и тюремщикам, и своему спасителю. Он сказал Дядюшке, что охранники потребовали на него доносить, и старика это нисколько не удивило. Он продолжал развлекать Шина длинными рассказами обо всяких вкусностях, но никогда не выдавал никакой биографической информации, не упоминал своих родных и не говорил о политике.

По речи Дядюшки Шин догадался, что он был хорошо образованным человеком и некогда занимал какой-то важный пост. Но это были только догадки.

Хотя разговоры о побеге из Лагеря 14 считались тяжким преступлением, фантазировать о том, какая наступит жизнь, когда власти решат отпустить зэка на волю, не запрещалось. Дядюшка сказал Шину, что в один прекрасный день им обоим обязательно дадут свободу. Но до тех пор, говорил он, у них есть священная обязанность оставаться сильными, жить как можно дольше и никогда даже не задумываться о самоубийстве.

– А ты как думаешь? – спрашивал после этих слов Дядюшка. – Ты веришь, что я тоже смогу дожить до освобождения?

Шин в этом сильно сомневался и каждый раз предпочитал промолчать.

И вот наступил день, когда охранник открыл дверь их камеры и вручил Шину школьную форму, в которой его привезли в подземную тюрьму.

– Переоденься и побыстрее выходи из камеры, – сказал он.

Переодеваясь, Шин спросил у Дядюшки, что будет дальше. Старик заверил мальчика, что ему ничего не грозит и что совсем скоро они с ним встретятся наверху.

– Дай-ка я тебя обниму, – сказал он, крепко сжимая в своих руках руки Шина.

Шин не хотел покидать камеру. До этого момента они никогда не чувствовал доверия и любви к другому человеку. В грядущие годы он будет вспоминать старика из темной тюремной камеры гораздо чаще и с большей теплотой, чем собственных родителей. Но после того, как надзиратель выпустит Шина из камеры и запрет за ним дверь, он больше с Дядюшкой никогда не увидится.

Глава 8. Он не смог посмотреть матери в глаза

Охранники отвели Шина в большую комнату с голыми стенами, где его впервые допрашивали в апреле. Теперь на дворе был уже конец ноября. Шину только что исполнилось 14. Он больше полугода не видел солнца.

Увиденное в комнате потрясло его: перед столами, за которыми сидели два офицера, на коленях стоял его отец. Он показался Шину еще более старым и уставшим, чем раньше. Его привезли в подземную тюрьму приблизительно в одно время с Шином.

Опустившись на колени рядом с ним, Шин увидел, что правая нога отца торчит в сторону под каким-то неестественным углом. Шин Гён Соп тоже прошел через пытки. Кости ниже колена были раздроблены и потом неправильно срослись. Из-за этого увечья отец лишится относительно комфортного места токаря в механической мастерской. Отныне ему, инвалиду, придется вкалывать чернорабочим на стройке.

В тюрьме отец Шина узнал от охранников, что о попытке побега им сообщил его младший сын. Когда позднее у Шина появится шанс поговорить с отцом о случившемся, разговор выйдет очень неловкий. Отец скажет, что лучше было сообщить охране о планах побега, чем рисковать жизнью, скрыв эту информацию. Но сказал он это таким едким тоном, что Шин вконец запутался. Казалось, отец даже не сомневался, что его сын, ни на мгновение не задумываясь, предаст своих родных.

– Прочитайте и поставьте отпечаток пальца, – сказал один из офицеров, протягивая Шину и его отцу по листу бумаги.

Это была подписка о неразглашении того, что происходило в стенах тюрьмы. За нарушение этого обещания, говорилось в документе, им грозило серьезное наказание.

Когда они прижали намазанные чернилами пальцы к бумаге, их снова сковали наручниками, завязали глаза и отвели к лифту. Наверху, не снимая наручников и повязок, их посадили на заднее сиденье автомобиля и куда-то повезли.

Шин думал, что их с отцом, скорее всего, вернут на свои места в лагере. Если б их хотели расстрелять, с них вряд ли взяли подписку о неразглашении – нелогично. Однако, когда через полчаса машина остановилась и с глаз Шина сняли повязку, его охватила паника.

На пустом пшеничном поле неподалеку от дома матери уже собралась толпа. Именно сюда Шина с детских лет два-три раза в год приводили на публичные казни. В землю уже был вкопан деревянный столб, а рядом возвышалась наспех сколоченная виселица.

Теперь Шин был уверен, что им с отцом осталось жить совсем недолго. Он вдруг с необычайной ясностью почувствовал вкус воздуха, с каждым вдохом поступающего в его легкие, и сказал себе, что это будут, наверное, самые последние вдохи и выдохи в его жизни.

Но страхи улеглись, когда он услышал громкий приказ.

– Гён Соп, выйти вперед и встать на колени в первом ряду.

Шину сказали выйти вперед и опуститься на колени рядом. Солдат снял с них наручники. Распоряжавшийся процессом казни офицер начал говорить свою речь. На поле выволокли мать и брата Шина.

Шин не видел их и ничего не знал об их судьбе с той самой ночи, когда выбежал из материнского дома и заложил их школьному сторожу.

– К смерти приговариваются предатели и враги народа Чан Хе Гён и Шин Хе Гын, – провозгласил офицер.

Шин посмотрел на отца. Тот плакал, не издавая ни звука.

Жгучий стыд, охвативший Шина после казни, с годами все больше усугублялся ложью, которую он придумал перед прибытием в Южную Корею.

– Никакие мучения в моей жизни не могут сравниться с этим камнем на моей совести, – сказал мне Шин в Калифорнии в тот день, когда решился объяснить, как и почему солгал.

Но тогда ему не было стыдно. Тогда он был в плену ярости. Он ненавидел мать и брата с жестокой искренностью обиженного и уязвленного подростка: он ведь чуть не погиб под пытками, а его отец стал инвалидом именно из-за того, что они думали только о себе, строя свои идиотские планы! Мало того, за считаные минуты до того, как их вывели, он был абсолютно уверен, что за их безрассудство расстреляют именно его!

Когда охранники тащили мать к виселице, Шин успел заметить, что на ней не осталось живого места. Они заставили ее встать на деревянный ящик, заткнули рот кляпом, связали за спиной руки и затянули на шее петлю. Глаза, превратившиеся в узкие щелочки на распухшем от побоев лице, ей завязывать не стали. Мать пробежала взглядом по толпе и нашла Шина. Он отвел глаза. Потом охранники выбили из-под ее ног ящик, и она задергалась на веревке. Глядя на конвульсии матери, Шин думал, что она получила по заслугам.

Когда солдаты стали привязывать к деревянному столбу брата, он показался Шину сильно исхудавшим и почти обессилевшим. Три солдата трижды выстрелили из своих винтовок. Одна из пуль попала ему в лоб и перебила веревку, которой к столбу была привязана голова. От жуткого кровавого зрелища Шина чуть не стошнило. Но и про брата, наблюдая за тем, как по столбу стекают ошметки его мозга, Шин думал то же самое: он это заслужил.

Глава 9. Реакционный ублюдок

Казни родителей, пытавшихся совершить побег, не были для Лагеря 14 событием из ряда вон выходящим. Шин присутствовал на таких казнях и до, и после повешения матери. Тем не менее он не очень понимал, что происходило потом с оставшимися в лагере детьми этих людей. Насколько он мог видеть, никому из них больше не позволялось ходить в школу.

Но для него сделали исключение.

Возможно, лагерные власти отправили его обратно в школу, потому что он доказал свою верность. Но возвращение оказалось нелегким.

Неприятности начались сразу после казни, когда Шин пришел с пшеничного поля в школу и с глазу на глаз поговорил со своим учителем. Шин знал этого человека уже два года (хотя так никогда и не услышал его имени) и считал его человеком относительно справедливым и незлобным, по крайней мере по лагерным меркам.

Тем не менее во время этого разговора учитель был вне себя. Он хотел знать, почему Шин рассказал о попытке побега школьному охраннику.

– Почему ты пошел к нему, а не ко мне? – орал он.

– Я хотел рассказать вам, но не смог вас найти, – ответил Шин и объяснил, что дело было посреди ночи, а доступ в квартал, где живут учителя, для заключенных закрыт.

– Мог бы подождать до утра, – сказал учитель.

Учитель упустил возможность получить от своего начальства поощрение за раскрытие заговора и винил в этом Шина.

– Ты поплатишься за свое недомыслие! – прошипел он.

Когда чуть позднее в аудитории собрались все 35 учеников класса, учитель показал на Шина пальцем и прокричал:

– Выйти к доске и встать на колени! Шин простоял на коленях на бетонном полу почти 6 часов. Когда он начинал ерзать, чтобы сменить положение, учитель бил его указкой. На второй день после возвращения в школу Шина с остальными одноклассниками отправили на лагерную ферму собирать кукурузу и перетаскивать ее на молотилку. Шина запрягли в тележку. По сравнению с угольными вагонетками тележка была относительно легкой, но таскать ее за собой нужно было, обрядившись в своеобразную упряжь с кожаной лямкой, которая натирала еще не до конца зажившие шрамы на спине и копчике.

Совсем скоро штаны Шина насквозь пропитались струящейся по ногам кровью.

Шин не посмел пожаловаться, ведь учитель сразу предупредил, что теперь ему придется работать гораздо больше других, чтобы кровью и потом смыть с себя вину за преступления матери и брата.

И в школе, и в поле ученики были обязаны просить разрешения справить малую и большую нужду. Когда Шин впервые после возвращения из тюрьмы попросил разрешения отлучиться в туалет, учитель ответил отказом. В результате Шин стал терпеть во время школьных занятий, но пару раз в неделю, как правило, в те моменты, когда его с одноклассниками отправляли работать на улице, все-таки не удерживался и мочился прямо в штаны. На дворе была холодная зима, и Шину приходилось работать в задубевших от замерзшей мочи брюках.

Большинство одноклассников Шин знал с 7 лет, и, хотя он был самым маленьким в классе, другие мальчишки относились к нему как к ровне. Но теперь, взяв пример с учителя, они начали дразнить и унижать Шина: у него отнимали еду, били в живот и придумывали обидные прозвища. Почти все эти клички были вариациями клейма «реакционный ублюдок».

Шин до сих пор не может с уверенностью сказать, знали ли его одноклассники, что это именно он предал своих родных. Он верит, что его лучший друг Хон никому об этом ничего не сказал. Как бы там ни было, его никогда не обзывали предателем. С другой стороны, делать это было бы непатриотично и рискованно, так как все школьники под страхом наказания были обязаны стучать и на своих родственников, и друг на друга.

До тюрьмы Шину удалось заключить в классе стратегически важный союз. Он подружился с Хон Чжу Хёном, старостой класса. (Именно этот пост он пытался выторговать для себя в ночь предательства.) Хон руководил учениками, когда класс отправляли на работы, и был уполномочен учителем колотить и пинать тех, кого считал лентяями и тунеядцами. Кроме того, он был самым надежным учительским информатором и постоянно докладывал обо всем, что происходит в классе.

Конечно, и самого Хона могли избить или на какое-то время лишить пищи, если класс начинал филонить или не выполнял нормы. Он занимал положение, аналогичное тому, что у взрослых заключенных называлось чагып панчжан, т. е. бригадир. Охранники предоставляли этим бригадирам – всегда крупным и физически крепким мужчинам – почти неограниченную власть над подчиненными. Поскольку бригадирам приходилось нести ответственность за любые провалы и неудачи своего отряда, они нередко вели себя гораздо более жестко и безжалостно, чем штатные надзиратели.

После казни матери и брата Шина Хон стал следить за ним с особым вниманием. Когда их отправили на ремонт дороги, Хон заметил, что Шин загрузил в тачку слишком много камней. Шин раз за разом пытался сдвинуть тележку с места, но она оказалась для истощенного подростка неподъемной.

Увидев, что к нему направляется Хон с лопатой в руках, Шин подумал, что тот собирается ему помочь. Он думал, что Хон прикажет помочь ему сдвинуть с места тачку. Но вместо этого Хон широко размахнулся и, ударив лопатой по спине, сбил Шина с ног.

– Возьмись за тачку как положено, – сказал Хон.

Он пнул Шина в висок и приказал встать. Как только он поднялся на ноги, Хон снова размахнулся и расплющил лопатой нос Шина, из которого сразу же хлынула кровь.

После этой экзекуции даже самые маленькие и слабые начали выкрикивать оскорбления в адрес матери Шина. С молчаливого одобрения учителя они стали обзывать Шина и регулярно избивать его.

В подземной тюрьме Шин растерял все силы и выносливость. Снова оказавшись в ситуации, когда надо было очень много и подолгу работать, получая крохотные пайки, он постоянно чувствовал зверский голод.

В школьной столовой он искал лужицы разлитой капустной похлебки, промакивал их руками, а потом слизывал с ладоней холодную, перемешанную с грязью жижу. И в помещениях, и на дорогах, и на полях он постоянно смотрел под ноги, разыскивая крупинки риса или просыпавшиеся бобы, рылся в коровьем навозе в надежде выудить из него непереваренные кукурузные зерна.

Как-то в декабре, через пару недель после возвращения в школу, Шин нашел в копне соломы засохший кукурузный початок и немедленно отправил его в рот. На его беду рядом оказался Хон Чжу Хён. Он подбежал к Шину, схватил его за волосы и оттащил к учителю.

– Учитель, когда все трудятся, Шин просто ищет, чего бы еще сожрать.

Как только Шин рухнул на колени, чтобы попросить прощения (этот ритуал самоуничижения он выполнял почти что инстинктивно), учитель ударил его по голове тростью, а потом громко позвал остальных школьников помочь наказать дармоеда.

– Идите сюда и дайте ему пощечину! – крикнул учитель.

Шин знал, что его ждет, потому что сам не единожды участвовал в процедурах коллективного наказания. Школьники выстроились перед ним в очередь. Девочки били его по правой щеке, мальчики – по левой. Ему помнится, что только после того, как одноклассники сделали пять заходов, учитель остановил избиение и велел всем отправляться на обед.

До заключения в секретной тюрьме и до того, как на него ополчились учителя и одноклассники, Шин даже и не думал винить кого-то в том, что он родился в Лагере 14.

Каждое мгновение своей жизни он посвящал поискам еды и попыткам избежать новых побоев. Его совершенно не интересовали ни мир за пределами лагеря, ни родители, ни история своей семьи. Если он и верил во что-то, то это была проповедуемая охранниками концепция первородного греха. Он четко знал, что у него, отпрыска предателей Родины, был только один шанс искупить вину (и единственный способ не погибнуть с голоду) – это упорный и тяжелый труд.

Но теперь он исполнился яростью и ненавистью. Его еще не терзала вина за смерть матери и брата – это придет позднее. Но месяцы, проведенные с Дядюшкой, заставили его задуматься, пусть еще совершенно абстрактно, о мире, находящемся за изгородью из колючей проволоки.

Шин вдруг осознал, что в мире есть много вкусной еды, которую он никогда не попробует, много мест, где ему никогда не доведется побывать. Грязь, вонь и серость лагерной жизни вытягивали из него все моральные силы, а в процессе медленного и робкого познания самого себя он начал понимать, что такое одиночество, раскаяние и желание лучшей доли.

Больше всего тогда он злился на родителей. Ведь именно из-за преступных интриг матери ему пришлось перенести страшные пытки, думал он. Кроме того, он винил ее и за издевательства и унижения, которым подвергали его теперь учителя и одноклассники. Он презирал мать и отца за то, что они эгоистично совокуплялись в трудовом лагере, не задумываясь, что произведут на свет детей, обреченных на смерть за колючей проволокой.

На поле казни отец пытался успокоить мальчика.

– С тобой все хорошо? Тебе что-нибудь повредили? Ты видел там свою мать? – снова и снова повторял он, имея в виду подземную тюрьму.

Но Шин даже не мог ответить от охватившей его ярости.

После казни даже само слово «отец» вызывало у Шина отвращение. В те редкие дни, когда его отпускали из школы (а происходило раз 14 в год), Шину полагалось навещать отца. Во время этих визитов Шин чаще всего отказывался с ним даже разговаривать.

Отец попытался извиниться.

– Я знаю, ты страдаешь оттого, что родился не у тех родителей, которых бы хотел, – сказал он Шину. – Тебе очень не повезло, что ты родился именно у нас. Но что теперь с этим поделаешь? Так уж все вышло.

Самоубийство всегда было одним из самых сильных соблазнов для северокорейских зэков.

«Самоубийства в лагерях были, в общем-то, обычным делом, – писал Кан Чхоль Хван в своих воспоминаниях о десятилетии, проведенном в Лагере 15. – Очень многие наши соседи выбрали этот путь… Обычно они оставляли после себя предсмертные записки с критикой режима или, самое меньшее, органов госбезопасности… Если по правде, то их родственников наказывали тем или иным способом независимо от того, было такое обличающее письмо или нет. Наказание семьи было правилом, не допускающим исключений. Партия считала самоубийство попыткой вывернуться из ее железной хватки, и если за этот фортель не мог ответить его автор, просто нужно было найти кого-нибудь другого». (1)

По сведениям сеульской Коллегии адвокатов, Департамент безопасности Северной Кореи сразу предупреждает узников, что за их самоубийство оставшиеся в живых родственники будут наказаны увеличением сроков заключения.

В своих воспоминаниях о шести годах лагерей бывший подполковник Армии Северной Кореи Ким Ён говорит, что иногда соблазн покончить с собой был почти непреодолимым.

«Заключенные были голодны настолько, что уже не ощущали голода и поэтому почти постоянно находились в полубредовом состоянии», – писал Ким.

Ким два года провел в Лагере 14, а потом был переведен в находящийся на противоположном берегу реки Тэдонган Лагерь 18, тюрьму для политических, где не так лютовали охранники и где зэки могли чувствовать себя чуть посвободнее.

Ким говорит, что в попытке раз и навсегда избавиться от голодных галлюцинаций, преследовавших его в Лагере 14, он прыгнул в ствол угольной шахты. Рухнув на дно шахты, израненный Ким чувствовал не столько боль, сколько горькое разочарование:

– Я жалел, что не нашел более верного способа положить конец этим неописуемым мукам. (2)

Хотя жизнь Шина после казни матери и брата превратилась в сплошные страдания, о самоубийстве он никогда всерьез не задумывался.

По его разумению, между зэками, поступавшими в лагерь с воли, и теми, кто родился внутри него, существовала фундаментальная разница. Многие из прибывающих теряли волю к жизни, убитые контрастом между комфортным прошлым и чудовищным настоящим, а у рожденного в лагере имелось своеобразное преимущество: полное отсутствие каких-либо ожиданий.

В результате страдания Шина никогда не превращались в безысходность. У него не было надежд, которые он боялся бы потерять, не было прошлого, которое стоило бы оплакивать, не было даже гордости, за которую нужно было бы постоять. Он не чувствовал себя униженным, когда приходилось слизывать с пола похлебку. Не стыдился просить у охранников пощады. Не чувствовал угрызений совести, когда предавал товарища, чтобы получить еды. Это были вовсе не мотивы для самоубийства, а обычные способы выживания.

Учителей из школы Шина редко переводили на другую работу. За семь проведенных в школе лет он знал только двух учителей. Но через четыре месяца после казни матери и брата Шину повезло. В одно прекрасное утро учитель, который издевался над ним сам и подталкивал к тому же его одноклассников, пропал.

Глядя на его сменщика, было трудно подумать, что он окажется менее подлым и жестоким человеком. Подобно остальным охранникам, он был грубоватым мужчиной лет 30, никогда не называл своего имени и требовал, чтобы школьники, обращаясь к нему, отводили глаза и опускали голову. В памяти Шина он остался точно таким же холодным, отстраненным и авторитарным человеком, как и все прочие надзиратели.

Тем не менее он, казалось, не был заинтересован в том, чтобы Шин умер от недоедания.

К марту 1997 года, т. е. приблизительно через четыре месяца после освобождения из подземной тюрьмы, Шин и впрямь оказался на пороге голодной смерти из-за преследований со стороны учителя и одноклассников. Не заживали и ожоги на спине. Из открытых ран все время сочилась кровь. Он становился все слабее, часто не выполнял нормы, результатом чего становились новые наказания голодом, избиения и еще большие потери крови.

Новый учитель начал водить Шина в школьную столовую после завтраков, обедов и ужинов. Там он давал Шину съедать остатки и объедки. Иногда он тайком приносил Шину еду. Кроме того, он стал следить, чтобы Шина отправляли на относительно легкие работы и чтобы по ночам ему доставался теплый кусок пола в школьном общежитии.

Не менее важно и то, что он запретил одноклассникам Шина бить его и отнимать у него еду. Со временем они перестали и издеваться над его мертвой матерью. Староста класса Хон Чжу Хён, некогда ударивший его по лицу лопатой, вскоре снова стал его другом. Шин набрал вес, а ожоги на спине наконец зажили.

Возможно, учитель просто пожалел измученного мальчишку. Настолько же возможно, что старшие чины из лагерной охраны прознали, что мстительный учитель изводит верного им стукача. Возможно, новому учителю просто приказали сделать так, чтобы мальчик выжил.

Шин так и не узнал, что стало причиной такой заботы со стороны этого человека. Но он совершенно уверен, что без его помощи он бы наверняка погиб.

Глава 10. Настоящий рабочий

Пищу на место работы доставляли тракторами. В прицепах привозили горы кукурузной каши и дымящиеся бочки капустной похлебки.

Шину было уже 15. Вместе с тысячами других зэков он работал на строительстве плотины ГЭС на реке Тэдонган, с юга ограничивающей территорию Лагеря 14. Это был настолько важный и срочный проект, что государство позволило себе трижды в день обильно кормить своих рабов. Кроме того, охранники даже разрешали рабочим, среди которых было около 5000 взрослых зэков и пара сотен учеников из лагерной школы, ловить в реке рыбу и лягушек.

Впервые в жизни Шин целый год мог наедаться до отвала.

Правительство решило, что лагерю с длинной высоковольтной изгородью и целым комплексом заводов, выдающих на-гора военную форму, стеклянную посуду и цемент, срочно нужен надежный автономный источник электроэнергии.

– Эй! Эй! Эй! Она падает! Падает!

Прокричал эти слова Шин. Он подносил бадьи с раствором и вдруг заметил, что только что поставленная железобетонная стена дала трещину и начала рушиться. Прямо под ней заканчивала строительство другой стены группа из восьми зэков.

Он крикнул изо всех сил, но было уже поздно.

Все рабочие нижней бригады – три взрослых, три 15-летних девочки и два мальчишки такого же возраста – погибли. Тела некоторых были раздавлены до неузнаваемости. Надзиратель, руководивший рабочими на этом участке, после несчастного случая даже не остановил работы. В конце смены он просто приказал избавиться от тел. Горы Северной Кореи изрезаны большими и малыми реками с очень сильным течением. Их потенциал в смысле гидроэнергетики настолько велик, что до разделения Корейского полуострова 90 % электричества поступало именно с Севера. (1)

Но правительство клана Кимов не смогло создать и поддерживать в работоспособном состоянии надежную энергетическую сеть, привязанную к ГЭС, многие из которых находились в труднодоступных горных районах. Когда в 1990-х Россия прекратила поставки дешевой нефти, встали все работающие на топливном мазуте городские ТЭС. Почти вся страна погрузилась во тьму. На большей части Северной Кореи света нет до сих пор.

На ночных спутниковых фотографиях Корейского полуострова КНДР похожа на черную дыру, расположенную между Китаем и Южной Кореей. Энергии не хватает даже на бесперебойное освещение Пхеньяна, в котором живет обласканная режимом элита. В феврале 2008 года, когда я провел три дня и две ночи в Пхеньяне, освещая выступления Нью-Йоркского филармонического оркестра, властям удалось обеспечить электричеством почти весь город. Но после их завершения его снова отключили.

В свете этого становится понятно, почему с 1990-х одной из самых приоритетных государственных задач считается возведение больших и малых ГЭС. На данный момент их существует уже несколько тысяч, и все они построены почти вручную, с использованием самых примитивных технологий и рабского труда заключенных.

Кроме возможности оттянуть экономический коллапс, эти ГЭС сулили правящему семейству еще и идеологическую выгоду. Как гласит предание, созданное агиографами Ким Ир Сена, его самым важным интеллектуальным достижением была гениальная философия чучхе, утверждающая, что достичь величия нация может, только опираясь на собственные силы и самостоятельно обеспечивая себя всем необходимым.

Как объяснял Великий Вождь:

Установление чучхе, если вкратце, означает умение быть властелином революции и реконструкции своей страны.

А это означает: крепко держаться независимой позиции, отвергать зависимость от других, пользоваться собственными мозгами, верить в собственные силы, проявлять революционный дух самостоятельности и, таким образом, при любых обстоятельствах брать ответственность за решение собственных проблем на себя. (2)

Но все это, конечно, почти что невыполнимо в стране с таким качеством власти, как в Северной Корее. Она всегда зависела от подачек иностранных государств, и если такие вливания прекратятся, династия Кимов, скорее всего, падет. Даже в самые лучшие годы страна не могла прокормить себя. В Северной Корее нет нефтеносных районов, а экономика ее никогда не была способна генерировать денежные средства, достаточные для закупок необходимых количеств топлива или продуктов питания.

Без помощи Китая, который противостоял США и другим западным участникам конфликта и вынудил их пойти на перемирие в патовой ситуации, КНДР непременно проиграла бы Корейскую войну и как государство исчезла бы с политической карты мира. До 1990-х ее экономика держалась на плаву только благодаря субсидиям СССР. С 2000 по 2008 год Северную Корею спасала Корея Южная, покупая себе определенные гарантии мирного сосуществования гигантскими бесплатными поставками удобрений и продуктов питания, а также щедрыми финансовыми вливаниями.

С тех пор Пхеньян стал все сильнее зависеть от Китая в области товарообмена, продуктовой помощи и поставок топлива. Красноречивым свидетельством растущего китайского влияния является тот факт, что за несколько месяцев до состоявшегося в 2010 году официального объявления Ким Чен Ына преемником Ким Чен Ира, больной и немощный Ким-старший дважды ездил в Пекин, где, по словам дипломатов, испрашивал одобрения своих планов передачи власти.

Несмотря на суровую реальность, КНДР продолжает провозглашать опору на собственные силы в качестве необходимого условия движения страны к широко разрекламированной цели – стать «великой, процветающей супердержавой» к 2012 году, т. е. к столетнему юбилею Ким Ир Сена.

Прикрываясь этой утопической целью, правительство регулярно поднимает массы на выполнение убогих проектов. Государственная пропаганда бывает весьма креативной. Так, массовый голод получил название «Трудный поход» и превратился в патриотическую битву, победу в которой народ должен был одержать, начав жить в соответствии с девизом; «Перейдем на двухразовое ежедневное питание».

Весной 2010 года, когда нехватка продовольствия снова приняла угрожающие масштабы, государство объявило кампанию «возвращения на землю» и убеждало жителей городов переехать в деревню и заняться сельским хозяйством. Горожане должны были стать перманентным подкреплением в «битве за рис», ежегодной кампании, в ходе которой на два месяца весной и на два месяца осенью на сельхозработы отправлялись сотрудники госучреждений, студенты и солдаты. Зимой горожанам предписывалось собирать свои фекалии (и фекалии соседей), чтобы использовать их в качестве удобрений в посевную. Среди прочих патриотических проектов, в которые должны в едином порыве включиться народные массы, можно назвать такие, как «Даешь более продуктивное рыбоводство!», «Повысим продуктивность козоводства и увеличим площадь пастбищ в соответствии с решениями Партии!» или «Вырастим рекордный урожай подсолнечника!». Реализовывались все эти программы в лучшем случае с переменным успехом, особенно если говорить о чрезвычайно непопулярных попытках заманить горожан в деревню и заставить их заниматься изнурительным крестьянским трудом.

Понятно, что при строительстве дамбы на территории Лагеря 14 проблем с мотивацией масс не возникло.

Как помнит Шин, вскоре после объявления охранниками новой «акции трудового энтузиазма» по постройке ГЭС тысячи зэков были перемещены с фабрик во временные бараки на берегу реки Тэдонган. Шина с одноклассниками тоже переселили на стройплощадку, в 6 км к юго-востоку от центра лагеря.

Строительство ГЭС – которая, судя по спутниковым снимкам, представляет собою возведенную поперек широкой реки огромную железобетонную плотину с турбинами и водосбросами, расположенными ближе к северному берегу, – велось круглосуточно. Самосвалы подвозили цемент, песок и камень. Но за все время Шин видел на стройке всего один дизельный экскаватор – основным инструментом были голые руки, лопаты и ведра.

Шину и раньше доводилось видеть, как умирают люди – от голода, болезней, экзекуций и казней, но здесь смерть стала неотъемлемым элементом строительства.

Катастрофа, повлекшая самые большие потери, произошла вскоре после начала полномасштабных работ. В июле 1998 года, в сезон дождей, пронесшаяся по реке Тэдонган волна половодья смыла и унесла с собой несколько сотен взрослых рабочих и помогавших им школьников. Шин видел, как они скрываются в воде, с закрепленных на берегу лесов, куда он затаскивал ведра с песком. Его отрядили опознать и захоронить тела погибших учеников.

Он помнит, что на третий день после наводнения он нес на спине раздутое девичье тело. Сначала оно висело мешком, но вскоре окоченело, растопырив руки и ноги. Чтобы затолкать труп в узкую, вырытую вручную могилу, ему пришлось силой выпрямлять конечности девочки. В ходе устранения последствий паводка Шин соревновался с товарищами по школе в количестве обнаруженных утопленников. За каждый найденный труп надзиратели премировали их одной или двумя порциями риса. Широкая и бурная река Тэдонган не замерзает зимой, и это позволяло вести строительство круглый год без остановок. В декабре 1998 года школьникам приказали выйти на мелководье и очистить дно реки от валунов и крупных камней. Не вытерпев жуткого холода и не спросив разрешения у охранника, они в какой-то момент вышли на берег.

– Только попробуйте! Все сдохнете с голода, понятно?! – рявкнул надзиратель.

Дрожа от невыносимого холода, ребята вернулись в ледяную воду.

Школьников на стройке использовали в основном в качестве чернорабочих. Например, они подносили стальные прутья, а взрослые скручивали их бечевкой или проволокой в арматурную решетку. Потом арматуру устанавливали в опалубку, заливали бетоном, и плотина, блок за блоком, поднималась все выше. Перчаток школьникам не выдавали, и зимой их руки нередко примерзали к стальным стержням.

Шин вспоминает «урок мужества и стойкости», который получил от охранника его одноклассник Бён Сун Хо, пожаловавшийся на плохое самочувствие.

– Высунь язык! – приказал надзиратель.

Потом он велел мальчику прижать язык к покрытой инеем арматурине. Только через час с лишним заплаканному, плюющемуся кровью Сун Хо удалось оторвать язык от ледяной железки.

Работа на строительстве ГЭС была делом очень опасным, но Шин был от нее в полном восторге.

Прежде всего, там хорошо кормили – не слишком вкусно, но обильно. Свои трапезы на стройплощадке Шин до сих пор считает самыми счастливыми мгновениями детства и отрочества. Он набрал вес, потерянный в подземной тюрьме, и снова стал жилистым и выносливым работником. Он стал не хуже других справляться с работой. Он снова поверил в свою способность выжить в любых обстоятельствах.

Кроме всего прочего, Шин почувствовал некоторую толику свободы. В летнее время сотни школьников спали на улице, под большим тентом. В свободное от работы время (и в дневные часы) им разрешалось гулять. За трудовые успехи Шин был отмечен старостой класса и получил награду в виде разрешения четыре раза сходить с ночевкой к отцу. Однако, поскольку они с отцом так еще и не помирились, Шин навестил его всего однажды.

В мае 1999-го, когда подошла к концу его учеба в средней школе, он проработал на строительстве ГЭС уже около года. Вообще-то, школа была всего лишь общежитием для малолетних рабов, из которого его посылали то на прополку, то на сбор камней, то на стройку. Но выпуск из школы означал, что ему исполнилось 16, что он стал взрослым представителем трудового класса и должен получить постоянную работу.

Почти 60 % одноклассников Шина получили направление в шахты, славившиеся высокой смертностью в результате обвалов, взрывов и газовых отравлений. Через 10–15 лет многие шахтеры зарабатывали антракоз – болезнь «черных легких». В большинстве своем они умирали лет в 40, а то и раньше. Шину было ясно, что путевка в шахту равнозначна смертному приговору.

Решал, кого куда послать, учитель Шина, тот самый, кто двумя годами ранее спасал ему жизнь. Учитель сообщал о назначениях, не объясняя своего решения. Как только учитель делал очередное объявление, подростков забирали новые хозяева – фабричные мастера, бригадиры шахтеров или руководители сельхозпредприятий.

Хон Чжу Хён получил направление в угольные шахты. Больше Шин его никогда не видел.

Мун Сен Сим, девушку, в 11-летнем возрасте лишившуюся в шахтах большого пальца ноги, отправили на текстильную фабрику.

Хон Сен Чо, друг детства Шина, некогда подтвердивший, что это он донес на мать с братом, и спасший его, таким образом, от дальнейших пыток, тоже отправился в шахты. С ним Шин тоже никогда больше не встретится.

Если в распределении рабочих мест и существовала какая-то логика, то Шин ее так и не понял. Он считает, что дело было в личных предпочтениях учителя, который надежно скрывал свои эмоции. Может, учитель симпатизировал Шину. Может, пожалел. А может, ему просто приказали приглядеть за парнем. Шин мог только строить догадки.

Так или иначе, учитель снова спас ему жизнь. Он послал его работать на свиноферму Лагеря 14, где двести мужчин и женщин растили сотен восемь свиней, разводили коз, кроликов, кур и держали небольшое поголовье коров. Корм для животных выращивали на полях вокруг фермы.

– Шин Ин Гын, ты направляешься в животноводческое хозяйство, – сказал ему учитель, – трудись там изо всех сил.

В Лагере 14 не было другого места, где можно было бы постоянно воровать столько еды.

Глава 11. Рай на свиноферме

Шин трудился там отнюдь не изо всех сил.

Бригадиры, бывало, поколачивали его и других отстающих, но, как правило, не очень сильно и уж ни в коем случае не до смерти. Свиноферма оказалась для Шина райским садом посреди Лагеря 14. Иногда ему даже удавалось тайком подремать во время рабочего дня.

Порции в столовой были такие же, как на цементном заводе, текстильной фабрике или в шахте. Да и еда была ничуть не вкуснее. Зато в промежутке между походами в столовую Шин мог подкрепиться молотой кукурузой, которой он кормил поросят с ноября по июль. С августа по октябрь, когда его отправляли на прополку и сбор урожая, он закусывал той же кукурузой, капустой и прочими овощами. Время от времени бригадиры приносили на поле котелок, зажигали под ним огонь, и тогда все ели от пуза.

Ферма стояла вдалеке от реки, в получасе ходьбы от школы. Женщины с детьми ходили на ферму из поселка для семейных, остальные жили в общежитии. Спали на полу, но никаких издевательств, конфликтов и драк здесь не было. Шину даже не приходилось бороться за теплый кусок бетонного пола – он спал спокойным и здоровым сном.

На ферме ежегодно забивали около 50 свиней. Как зэк, Шин не имел права есть свинину или мясо других выращенных на ферме животных, потому что оно предназначалось исключительно охранникам и их семьям. Однако зэкам иногда удавалось стащить немного мяса. Запах жарева мог привести к побоям и 50 %-му сокращению пайки, и поэтому они съедали ворованную свинину сырой. На ферме Шин не позволял себе ни думать, ни говорить, ни даже мечтать о мире за пределами лагеря. Никто не вспоминал о казни его матери и брата. Охранники не просили стучать на других зэков. Злоба, обуявшая Шина после смерти матери, сменилась безразличием. Период работы на ферме – с 1999 по 2003 год – он называет «периодом отдыха и покоя.

Но за пределами лагеря жители Северной Кореи не знали ни отдыха, ни покоя.

Голод и наводнения середины 1990-х практически уничтожили централизованную плановую экономику страны. Окончательно рухнула государственная распределительная система, кормившая большинство граждан КНДР еще с 1950-х. В стране бешеными темпами начал расти черный рынок. Торговать чем придется были вынуждены 9 из 10 семей. (1) Все больше северокорейцев тайком пробираются через границу в Китай в поисках пропитания, работы, товаров для торговли или возможности перебежать в Южную Корею. Ни Китай, ни КНДР не сообщают точных цифр, но по некоторым оценкам количество таких экономических мигрантов составляет от нескольких десятков до 400 тысяч.

Ким Чен Ир делал попытки пресечь этот хаос. Его правительство организовало целую сеть новых лагерей для «челноков», нелегально пересекающих границу. Но, возвращаясь из Китая с партиями галет и сигарет, они просто откупались от вечно голодных солдат и пограничников. Железнодорожные станции, подпольные рынки и темные переулки крупнейших городов переполнились умирающими от недоедания скитальцами. Детей-сирот, наводнивших эти злачные места, стали называть «странствующими воробушками».

Шин тогда ничего об этом не знал, но полицейское государство уже шло трещинами от зародившегося в народных массах капитализма, челночной торговли и необузданной коррупции.

Самых тяжелых последствий голода конца 1990-х удалось избежать благодаря помощи со стороны США, Японии и Южной Кореи. Но именно она породила в стране класс рыночных торговок и странствующих коммерсантов, которые на всем долгом пути Шина в Китай будут помогать ему пищей, жильем и ценными советами.

В отличие от остальных государств, получавших гуманитарную помощь, Северная Корея требовала исключительного права на транспортировку продуктов. Эти требования выводили из себя США, как самого щедрого донора, а также делали абсолютно бесполезными все технологии мониторинга поставок, применяемые по всей планете работниками Всемирной Продовольственной программы ООН, чтобы убедиться, что помощь достигла тех, кому предназначалась. Тем не менее, понимая катастрофичность положения и учитывая количество голодающих, Запад проглотил эту горькую пилюлю и между 1995 и 2003 годами направил в Северную Корею продукты питания на несколько миллиардов долларов.

Все эти годы перебежчики из Северной Кореи рассказывали, что видели «гуманитарный» рис, пшеницу, кукурузу, растительное масло, сухое молоко, удобрения, лекарства, зимнюю одежду, одеяла, велосипеды и прочие товары, входившие в состав помощи, на лотках рыночных торговцев. В снятых на рынках фотографиях и видеозаписях часто можно было увидеть мешки с зерном, на которых красовалась надпись «Подарок от американского народа».

По оценкам независимых аналитиков, бюрократам, партийным функционерам и другим представителям правительственной элиты удалось присвоить почти 30 % гуманитарных поставок. Чаще всего они перепродавали продукты частным торговцам за доллары или евро, а доставку осуществляли на служебных машинах.

Сами того не подозревая, богатые страны-доноры практически накачали адреналином чахлый мирок северокорейской уличной торговли. Даже высокопоставленные чиновники не устояли перед соблазном зашибить деньгу на воровстве, в результате чего частные рынки вскоре превратились в основной экономический двигатель страны.

Именно существование частных рынков, на сегодняшний день обеспечивающих жителей КНДР львиной долей продуктов, делает, по мнению экспертов, вероятность повторения катастрофического голода в стиле 1990-х невысокой.

Тем не менее эти рынки не смогли ликвидировать проблему голода и недоедания как таковую. Мало того, они, судя по всему, только усугубили социальное неравенство, углубив пропасть между теми, кто научился торговать, и теми, кто этого сделать не смог.

В конце 1998 года, за несколько месяцев до того, как Шин получил направление на свиноферму, сотрудники Всемирной Продовольственной программы (ВПП) провели исследование питания детей на 70 % территории Северной Кореи и выявили недостаточный рост или вес почти у двух третей обследованных. Эти показатели вдвое превышали аналогичные цифры по Анголе, в которой в тот момент только близилась к концу длительная гражданская война, и правительство Северной Кореи пришло в ярость, когда данные были опубликованы в открытых источниках.

Но и через 10 лет, когда частные рынки в Северной Корее окончательно прижились, качество питания детей и стариков в госучреждениях почти не улучшилось. Это было установлено в ходе проведенного ВПП исследования, на которое власти КНДР были вынуждены согласиться, потому что оно было одним из обязательных условий поставок продовольствия.

– Дети были печальны и до предела истощены. Это было душераздирающее зрелище, – сказала мне одна из сотрудниц ВПП. Она принимала участие в аналогичных инспекциях со второй половины 1990-х и пришла к выводу, что голод и хроническое недоедание остались главной проблемой практически на всей территории Северной Кореи, даже несмотря на повсеместное распространение частной рыночной торговли.

Еще в результате этих инспекций было установлено, что в окраинных провинциях КНДР, т. е. там, где живут в основном представители «враждебного класса», от голода и сопутствующих ему заболеваний страдает втрое или вчетверо больше людей, чем в Пхеньяне и его окрестностях.

После массового голода правительство было вынуждено повысить закупочные цены на сельхозпродукцию. Легализация частных крестьянских хозяйств (2002 г.) позволила увеличить приток сельхозпродуктов на рынок. Тем не менее Ким Чен Ир так и не стал сторонником рыночных реформ. Его правительство называло их «ядовитой пилюлей с медовой оболочкой».

«Для нас важнее всего решительно пресечь деятельность капиталистических и антисоциалистических элементов, – писала пхеньянская партийная газета «Родон Синмун». – Стоит только допустить проникновение империалистической идеологической и культурной отравы в наше общество, как даже самая несокрушимая вера рухнет под напором вражеского штыка, как размокшая глиняная стена».

Расцветающий в городах и городках Северной Кореи «низовой» капитализм ослаблял железную хватку правительства на повседневной жизни общества и не приносил почти никакой выгоды государству. Дошло до того, что Ким Чен Ир выразил свое недовольство ситуацией, сказав во время одного из своих выступлений:

– Если откровенно, то у государства нет денег, тогда как частники сосредоточили в своих руках почти два годовых бюджета страны. (2)

Государство пошло в контратаку. В рамках кампании «Армия прежде всего», официально провозглашенной Ким Чен Иром в 1999 году, Народная армия Кореи, т. е. больше миллиона солдат, которых нужно кормить трижды в день, занялась конфискацией.

– Солдаты подгоняли к сельхозкооперативам грузовики и просто забирали все, что им нужно, – рассказал мне в Сеуле сотрудник Корейского института экономики сельского хозяйства Квон Тхэ Чжин.

На крайнем севере страны, крестьянское население которого считается крайне неблагонадежным, военные, по его словам, забирают почти четверть выращенных зерновых. В других областях страны конфискации подлежит 5–7 % урожая. Военные также следят за сбором урожая, чтобы пресечь воровство.

Почти перманентная оккупация сельхозкооперативов военными породила коррупционный бум. По словам того же специалиста, руководители хозяйств платят военным, чтобы те закрывали глаза на крупномасштабные хищения продуктов.

Как говорят перебежчики, между группировками коррумпированных военных нередко возникают споры, заканчивающиеся драками и даже перестрелками. В 2009 году буддистская гуманитарная организация «Добрые друзья» сообщала, что один из солдат, расквартированных в государственном сельхозпредприятии, был зарезан серпом во время дележа неучтенной кукурузы.

Отрезанный от внешнего мира, Шин ничего не знал об уличной преступности, коррупции и нелегальной миграции между городами, которая меньше чем через два года поможет ему выбраться из страны. Оказавшись на горной ферме, которая была по сути лагерем внутри лагеря, он просто проживал последние годы отрочества, стараясь не привлекать к себе внимания, ни о чем не думать и концентрировать всю свою энергию на воровстве еды. Самым ярким воспоминанием из этого периода его жизни стало очередное наказание. Шина поймали, когда он жарил краденные свиные потроха, избили, на пять дней лишили питания и на три месяца вдвое сократили паек. Встретив на ферме свое 20-летие, Шин был уверен, что ему удалось попасть в место, где можно будет спокойно состариться и умереть. Но райская жизнь внезапно закончилась в марте 2003 года, когда Шина неожиданно перевели на швейную фабрику, где две тысячи женщин и пятьсот мужчин в тесноте, суматохе и постоянном стрессе шили армейскую форму.

Фабричная жизнь была нелегка. Снова приходилось любыми способами выполнять производственные планы. Снова доносить. Снова наблюдать, как охранники насилуют работниц.

Но кроме всего этого, на фабрике окажется еще и новичок, прибывший из Пхеньяна. Он учился в Европе и какое-то время жил в Китае. Он-то и расскажет Шину, что он упускает, оставаясь в лагере.

Глава 12. Швейные машинки и доносы

Фабрика работала в две 12-часовые смены. Каждую смену шитьем формы была занята тысяча женщин. Когда у них ломались швейные машинки с ножным приводом, Шин должен был их чинить.

Он отвечал за 50 швейных машинок и работавших на них женщин. Если его бригаде не удавалось выполнить план, Шина и его подопечных заставляли оставаться на процедуру «горького покаяния», т. е. продолжать работать еще 2 часа, с 10 до полуночи.

У новеньких, не очень умелых или очень больных швей машинки часто ломались. Чинить их таскали в мастерские на верхний этаж. Необходимость делать лишнюю работу выводила из себя ремонтников, и они вымещали злость на швеях. Они нередко таскали их за волосы, колотили головой об стену, били ногами в лицо. Выбираемые охранниками из числа зэков начальники смен отличались особой грубостью и бессердечием и, как правило, закрывали глаза на эти побои. Шину эти бригадиры говорили, что страх – лучший способ повысить производительность.

По-прежнему невысокий и худой, Шин, однако, уже не был запуганным ребенком. В самый первый год на фабрике он доказал это и себе, и другим, схватившись с другим ремонтником.

Шин увидел, что Кон Чжин Су несколькими ударами по лицу сбил с ног одну из работниц его бригады. Оказалось, что та отказалась отдать Кону захватку ткани – чрезвычайно важную деталь швейной машинки, управляющую длиной стежка.

– Слышь ты, сука, когда мастер требует у тебя какую-нибудь деталь, ты должна отдать ее без разговоров, – сказал он. – И что ты на меня уставилась? Кто тебе позволил поднять голову?

И со всей силы ударил кулаком в лицо…

Поразив себя самого, Шин схватил большой гаечный ключ и, размахнувшись, попытался раскроить Кону череп, но тот успел прикрыться рукой, и мощный удар пришелся в нее. Гон с воплем рухнул на пол. К ним бросился начальник смены, занимавшийся обучением Шина. Он увидел Шина с безумными от ярости глазами и гаечным ключом в руке и валяющегося на полу Гона с окровавленной рукой, на которой уже выросла шишка размером с куриное яйцо. Начальник смены отвесил Шину оплеуху и отнял у него тяжелый инструмент. Швея вернулась к работе, а Кон с этого момента старался держаться от Шина подальше.

Швейная фабрика представляет собой комплекс из семи больших зданий, хорошо различимых на спутниковых фотографиях. Она располагается у входа в Долину 2, неподалеку от реки Тэдонган, ГЭС и заводов, производящих фарфоровую и стеклянную посуду.

Когда на фабрике работал Шин, на ее территории стояли общежития, в которых жили две тысячи швей и пятьсот мужчин. Только директор был из лагерных охранников, все остальные бригадиры и мастера, даже чхонбанчжан, т. е. начальник производства, набирались из зэков.

Работа на фабрике предполагала ежедневные тесные контакты с несколькими сотнями женщин от подросткового до 20–30-летнего возраста. Некоторые из них были весьма привлекательны, и Шину было нелегко. Отчасти виной тому были слишком тесная для швей рабочая одежда, отсутствие бюстгальтеров, нижнего белья и возможности пользоваться санитарными средствами, из-за чего иногда их одежда была испачкана менструальной кровью.

Будучи в 21 год еще девственником, Шин ужасно нервничал. Его сильно влекло к женщинам, но он всегда помнил лагерное правило, гарантирующее смерть каждому, кто вступит в половую связь без разрешения начальства. Он всеми силами старался избегать контактов с женщинами. Но директор фабрики и группа избранных заключенных, выполнявших на производстве функции бригадиров, предпочитали считать, что на них этот запрет не распространяется.

Директор, охранник лет 30, расхаживал по фабрике, словно покупатель на животноводческом аукционе. Шин видел, что каждые несколько дней он выбирал себе новую девушку и приказывал ей явиться убирать его комнату. Женщины, не удостоившиеся чести «вымыть полы» в комнате директора, становились добычей начальника производства и других зэков, занимавших руководящие посты.

Ответить отказом женщины не могли. Кроме того, послушание сулило им поблажки, хоть ненадолго: поменьше норма и побольше пайка. Иногда им удавалось избегать побоев даже при поломке швейной машины.

Одной из тех, кто регулярно ходил на уборку директорской комнаты, была Пак Чхун Ён. Шин помнил ее еще со школы. Она была необыкновенно красива. Через четыре месяца после того, как она начала проводить целые дни в комнате директора, Шин узнал от другой бывшей одноклассницы о ее беременности. Когда одежда перестала скрывать растущий живот, она просто исчезла…

Шин научился распознавать неисправности швейных машинок по звуку их работы. Но таскать их в мастерскую ему было по-прежнему тяжело. Летом 2004 года, поднимаясь по лестнице, он уронил машинку и она, скатившись по ступеням, развалилась Увидев безнадежно испорченную машинку, бригадир Шина, некогда терпеливо наблюдавший за тем, как он осваивает работу, отвесил ему несколько затрещин, а потом сообщил о происшествии вышестоящему начальству. Машинки были гораздо большей ценностью, чем работающие с ними зэки, а их порча считалась очень серьезной провинностью.

Через считаные минуты Шина, начальника производства и бригадира вызвали в кабинет директора.

– Ты о чем вообще себе думаешь? – кричал он на Шина. – Ты что, сдохнуть хочешь? Ты все время только жрешь, а потом оказывается, что ты не в силах удержать в руках машинку!

– С другой стороны, даже если тебя расстрелять, оборудования все равно не вернешь, – добавил директор. – У тебя кривые руки, так мы это поправим. Отрубить ему палец! Начальник производства схватил правую руку Шина, прижал ее к директорскому столу, а потом кухонным ножом отрезал крайнюю фалангу среднего пальца. Бригадир помог Шину вернуться в цех. Ближе к вечеру он отвел Шина в санчасть, где зэк-медбрат продезинфицировал рану соленой водой, зашил ее и замотал тряпочкой.

Началось заражение, но Шин со времен заключения в подземной тюрьме помнил, как Дядюшка втирал ему в раны соленую капустную похлебку. Каждый раз приходя в столовую, Шин вымачивал палец в своем супе… Через три месяца культя затянулась свежей кожей.

Первые пару дней после этого наказания Шина подменял бригадир. Именно благодаря этому неожиданному проявлению сострадания юноше удалось достаточно быстро поправиться. Но добрый бригадир протянул на фабрике недолго. Через несколько месяцев после того, как Шин уронил машинку, он бесследно исчез вместе с супругой. Шин слышал, что его жена, работая в лесу, случайно забрела в горное ущелье и стала невольной свидетельницей секретной казни.

Незадолго до своего исчезновения бригадир принес Шину пакет.

– Это рисовая мука, тебе ее прислал отец, – сказал он.

Шин вышел из себя. Как он ни старался задавить в себе ненависть к матери и брату, она с момента казни только росла и росла. Этой же ненавистью было отравлено и его отношение к отцу. Шин и слышать о нем ничего не хотел.

– Съешьте ее сами, – сказал он.

– Но твой отец просил передать ее тебе, – ответил сбитый с толку бригадир, – неужели ты ее не хочешь?

Несмотря на постоянный голод, Шин отказался от подарка…

Фабрика была раздольем для стукачей. Через несколько недель после случая с машинкой на Шина донесли. Его смена не выполнила дневного плана, и всем пришлось остаться на «горькое покаяние». Шин и еще три ремонтника вернулись в барак далеко за полночь.

Всех одолевал зверский голод, и кто-то предложил наведаться на заводской огород. Ночью лил дождь, и луна была скрыта тучами. Они подумали, что шансов попасться не так много. Проскользнув в огород, они набрали овощей, вернулись к себе, поели и улеглись.

Поутру всех четверых вызвали к директору. Тот треснул каждого палкой по голове, а потом приказал ремонтнику по имени Кан Ман Бок выйти из комнаты. Стукач стукача чует за версту, а посему Шин инстинктивно понял, что сдал их именно он.

Директор приказал на ближайшие две недели вдвое урезать пайки оставшимся, а потом отвесил каждому еще по несколько палочных ударов. По возвращении в цех Шин заметил, что Кан прячет от него глаза.

Через несколько дней директор вызвал в кабинет Шина и сказал, что смыть с себя грехи матери и брата Шин сможет только выявляя подрывные элементы среди рабочих. Найти такового Шин смог только через два месяца.

В одну бессонную ночь Шин увидел, как один из его соседей по комнате Кан Чхоль Мин, которому было уже ближе к 30, принялся латать дырку на своих штанах. В качестве заплатки он использовал кусочек ткани, из которой шьют армейскую форму. Было ясно, что он стащил его с фабрики.

На утро Шин отправился к директору.

– Учитель, я видел ворованную ткань.

– Правда? И у кого?

– Это был мой сосед по комнате Кан Чхоль Мин.

В этот день Шин работал допоздна и поэтому пришел на ежевечерний «урок классовой борьбы» одним из последних. Он сразу увидел Кан Чхоль Мина. Тот стоял на коленях и был закован в кандалы. Его голая спина была покрыта рубцами от ударов кнута. Рядом с ним, тоже закованная в цепи, стояла на коленях и его тайная любовница, швея. Они молча простояли на коленях все полтора часа, которые продолжался этот митинг. По окончании идеологической проработки директор приказал всем присутствующим, выходя из зала, ударить Кана и его подружку по лицу. Шин так и сделал.

Потом ему рассказали, что их вытащили на улицу и заставили еще несколько часов простоять на коленях на бетонном покрытии двора. Ни он, ни она так и не догадались, кто донес об украденном куске ткани, а Шин в ближайшие дни старался не попадаться им на глаза.

Глава 13. Шин решает больше не стучать

Директор фабрики дал Шину новое задание.

Коренастый и крепкий седовласый Пак Ён Чхоль был в лагере новеньким и, судя по всему, особо важным узником. Некогда он жил за границей. У его жены были большие связи. Он был знаком с важными шишками.

Директор приказал Шину научить Пака чинить машинки и, кроме того, втереться к нему в доверие. Шин должен был сообщать обо всем, что Пак скажет.

– Мы ждем от него чистосердечного признания… – многозначительно произнес директор.

С октября 2004 года Шин ежедневно проводил в компании Пака все 14 рабочих часов. Пак с вежливым вниманием выслушивал наставления Шина по техобслуживанию швейных машинок. С той же неизменной вежливостью он уклонялся от расспросов о своем прошлом. Шину не удавалось вытащить из него практически никакой информации.

Но спустя месяц почти полного молчания Пак удивил Шина, задав ему очень личный вопрос.

– Откуда вы родом, уважаемый?

– Родом? – сказал Шин. – Я родился здесь.

– А я из Пхеньяна, уважаемый, – сказал Пак.

Пак обращался к Шину почтительно – так, как принято говорить со старшими и более высокими по положению людьми. Пак был почтенным мужчиной сорока с лишним лет, и такая щепетильность смущала и немного раздражала Шина.

– Я же намного моложе вас, – сказал Шин. – Пожалуйста, говорите со мной как с равным.

– Хорошо, – ответил Пак.

– Кстати, – спросил Шин, – а где находится этот Пхеньян?

Шин поразил Пака своим вопросом.

Невежество Шина, казалось, сильно заинтриговало его. Он подробно объяснил, что Пхеньян находится приблизительно в 80 км к югу от Лагеря 14 и является столицей Северной Кореи, т. е. городом, в котором живут все самые важные люди страны.

Растопило лед в их отношениях детское простодушие Шина. Пак начал рассказывать о себе. Он сказал, что вырос в просторной пхеньянской квартире, а потом, как это часто бывает у детей северокорейской элиты, учился за границей, в Восточной Германии и СССР. По возвращении домой он стал руководителем учебного центра тхеквондо в Пхеньяне. Пак сказал, что встречался со многими представителями правящих кругов Северной Кореи.

Прикоснувшись перепачканной машинным маслом правой рукой к швейной машинке, он сказал:

– Эту руку мне пожимал сам Ким Чен Ир.

Пак и впрямь был похож на спортсмена, хотя уже и расплылся малость в районе талии. У него были большие мясистые руки, он был исключительно силен. Но больше всего он потрясал Шина своей порядочностью. Он никогда не пытался выставить Шина дураком, а просто объяснял ему, как выглядит жизнь за пределами Лагеря 14… и за границами КНДР. Вот так начался навсегда изменивший жизнь Шина персональный семинар по основам жизни на свободе.

Пока они работали в цехах, Пак рассказал Шину, что рядом с Северной Кореей находится гигантская страна, называемая Китаем, и что живущие там люди богатеют не по дням, а по часам. Он сказал, что на юге есть еще одна Корея, Южная, и что там все уже давно живут очень богато. Пак объяснил, что такое деньги и как ими пользуются. Он поведал Шину о существовании телевидения, компьютеров и мобильных телефонов. Он сказал ему, что все они живут на планете, имеющей форму шара.

Но все эти рассказы Пака, особенно поначалу, не увлекали Шина и не вызывали у него особого доверия. Кое-что он просто не мог понять. Да и вообще Шина не особенно интересовало устройство мира. В самый большой восторг Шина приводили истории о продуктах и о том, как их едят… особенно если речь шла о жареном мясе. Он снова и снова просил Пака рассказывать ему о еде.

Наслушавшись этих историй, Шин перестал спать по ночам и… начал мечтать. Отчасти бессонница была результатом изнурительного труда. Кормили на фабрике плохо, работать заставляли подолгу, и Шин постоянно ходил голодным. Но была и другая причина… к Шину вернулись воспоминания о том времени, когда он, 13-летним подростком, лежал на полу камеры, Дядюшка лечил ему ожоги и бередил воображение рассказами о трапезах. Именно благодаря Дядюшке Шин впервые дерзнул задуматься о том, что в один прекрасный день выйдет из лагеря и будет есть все, что пожелает. Ведь для тогдашнего Шина слово «свобода» было всего лишь одним из названий жареного мяса.

Старик из подземной тюрьмы всего лишь имел возможность хорошо питаться внутри Северной Кореи – Пак же обладал кулинарным опытом глобального масштаба. Он описывал, какие волшебные блюда готовят из курицы, свинины и говядины в Китае, Гонконге, Германии, Англии и СССР. И чем больше этих рассказов слышал от него Шин, тем сильнее хотелось выбраться. Он страстно мечтал о мире, где даже таким, как он, разрешается зайти в ресторан и набить брюхо рисом и мясом. Он фантазировал, что убежит вместе с Паком, потому что хотел есть так, как доводилось едать Паку.

Опьяненный услышанным от того, кого он был отряжен предать, Шин принял, наверно, самое первое в своей жизни самостоятельное решение. Он решил, что не станет закладывать Пака.

Именно с этого для Шина началось кардинальное переосмысление всей его прежней жизни. Весь опыт подсказывал ему, что быть стукачом – выгодно. Благодаря доносу он спасся от палачей, убивших мать и брата. Возможно, репутация стукача помогла ему и после их казни, заставив учителя подкармливать его, защищать от издевательств одноклассников и в конечном счете направить на свиноферму.

Но решение Шина оставлять в тайне все, что ему рассказывал Пак, было продиктовано вовсе не внезапным прозрением относительно того, что такое хорошо и что такое плохо. Оглядываясь назад, Шин считает, что принял это решение из эгоизма. Заложив Пака, он смог бы получить лишнюю порцию капусты. Может, его даже повысили бы до бригадира и дали особое разрешение насиловать фабричных женщин… Но рассказы Пака были для него гораздо ценнее. Они стали чем-то вроде обязательных адреналиновых инъекций, помогающих ему изменить свои представления о мире и набраться сил для осуществления своих мечтаний. Он искренне верил, что без этих историй просто сойдет с ума.

Отчитываясь перед директором, Шин начал врать: мол, Паку, судя по всему, просто нечего рассказать! – и это вранье принесло ему чудесное ощущение свободы.

Дестью годами раньше, в подземной тюрьме, Дядюшка не побоялся рассказать ему о том, что едят за пределами лагеря. Однако он никогда не заговаривал ни о себе, ни о политике. Он вел себя очень осторожно. Он догадался, что Шин был доносчиком, и не доверял ему. Шина это даже не обижало, потому что он считал такое поведение нормой. Доверься кому-нибудь, и тебя скорее расстреляют.

Но, сблизившись с Шином, Пак забыл об осторожности. Судя по всему, поверив, что Шин настолько же безобиден, насколько наивен, Пак рассказал ему историю своей жизни.

Он вылетел с поста главного тренера пхеньянского центра тхеквондо в 2002 году, повздорив с партийным аппаратчиком среднего звена, а тот сразу после ссоры настрочил на него кляузу куда надо. Лишившись работы, Пак, взяв с собой жену, отправился на север. Там они нелегально перешли границу и полтора года прожили в Китае в доме его дяди, надеясь вернуться в Пхеньян за своим ребенком, который все это время жил у родителей Пака.

В Китае Пак каждый день слушал южнокорейские радиостанции. Особенно внимательно он следил за репортажами о судьбе Хван Чжан Ёпа, одного из создателей идеологической системы Северной Кореи. Ушедший в 1997 году на Юг Хван был самым высокопоставленным перебежчиком с Севера за всю историю двух государств и немедленно стал в Сеуле знаменитостью.

Пока они наматывали круги по цехам швейной фабрики, Пак объяснил Шину, что Хван критиковал Ким Чен Ира за то, что он превратил Северную Корею в насквозь коррумпированное феодальное государство. (В 2010 году Ким Чен Ир предпринял попытку ликвидировать Хвана, отправив на Юг группу секретных агентов. Однако заговор был раскрыт, агентов арестовали в Сеуле, а 87-летний Хван в том же году умер своей смертью.)

Летом 2003 года Пак с женой и новорожденным сыном вернулись из Китая в КНДР. Он хотел успеть в Пхеньян к августу, чтобы принять участие в выборах Верховного народного собрания. Выборы в Северной Корее – ритуал, лишенный всякого практического смысла. Кандидаты назначаются Трудовой партией Кореи и баллотируются на безальтернативной основе. Однако Пак опасался, что его неучастие в выборах будет замечено, его объявят предателем Родины и отправит всех его родных в трудовые лагеря. По закону выборы в Северной Корее – дело добровольное, но правительство ведет тщательный учет всех, кто на них не придет.

На границе Пака с семьей задержали пограничники. Не слушая никаких объяснений, его обвинили в том, что он принял христианство и стал шпионом южнокорейских спецслужб. После серии допросов Пака с женой отправили в Лагерь 14. Осенью 2004 года Пак получил назначение на текстильную фабрику.

В момент знакомства с Шином Пак страшно злился на себя за решение вернуться в КНДР. Он не раз повторял Шину, что уже поплатился за свою глупость свободой, а теперь еще вот-вот потеряет и жену. Его супруга требовала развода. Она выросла в семье с большими связями, рассказал Пак, и теперь пыталась убедить охрану, что даже не подозревала, что муж окажется преступником.

Пак злился на режим, на свою жену и собственную глупость, но… вел себя предельно достойно… даже во время еды.

Шина это изумляло. Когда приходило время есть, лагерники превращались в обезумевших животных. Пак, даже чувствуя сильный голод, сохранял благоразумие. Если Шину удавалось наловить крыс, Пак уговаривал его не набрасываться на них сразу. Он не позволял Шину есть до тех пор, пока их не удавалось хорошенько прожарить на лопате.

Кроме того, время от времени Пак поражал своим блаженным легкомыслием. Взять, например, пение. Как-то раз в ночную смену Пак напугал Шина, внезапно начав петь.

– Эй! Вы что, с ума сошли, что это вы такое делаете? – спросил Шин, боясь что шум услышит бригадир.

– Пою, – ответил Пак.

– Прекратите сейчас же! – приказал ему Шин.

Сам Шин никогда не пел песен. Вообще его знакомство с музыкой ограничивалось военными маршами, гремевшими из рупоров грузовиков, на которых охранники объезжали поля. По разумению Шина, пение было занятием противоестественным и безумно рискованным.

– А ты не хочешь со мной попеть? – спросил Пак.

Шин отчаянно замотал головой и замахал руками, пытаясь заставить Пака замолчать.

– Да кто меня услышит в такой поздний час? – сказал Пак. – Подпой мне хоть разочек.

Шин отказался.

Пак спросил, почему он так боится невинных песен, но в то же время с удовольствием слушает истории о том, что Ким Чер Ир – вор, а Северная Корея – ад земной и страшная дыра.

– Потому что у вас достает ума рассказывать их шепотом. А вот громко петь не надо… – сказал он.

Пак пообещал, что больше не будет, но через несколько ночей снова запел и предложил Шину выучить слова песни. Все еще побаиваясь, Шин послушал песню и даже немного подпел, но очень тихо.

Они пели «Песню зимнего солнцестояния» – о друзьях, переживающих во время далеких странствий множество тягот и лишений, но познающих истинное счастье дружбы.

Шин до сих пор так и не выучил ни одной другой песни.

* * *

В ноябре на обязательный вечерний сеанс самокритики неожиданно пришли четыре охранника. Двух из них Шин никогда не видел…

По завершении собрания начальник охраны предложил решить хроническую лагерную проблему. Он имел в виду вшей. Охранники выдали старостам комнат по ведру мутной жидкости, издававшей, как помнится Шину, резкий запах сельскохозяйственных химикатов. Для демонстрации эффективности средства охранники выбрали пять мужчин и пять женщин и заставили их им натереться. Конечно, вши были и у Шина с Паком, но их в «эксперимент» не включили.

Где-то через неделю у всех 10 «подопытных» пошла волдырями кожа. Спустя несколько недель она начала гнить и отваливаться пластами. У них поднялась такая высокая температура, что они просто были не в состоянии работать. Вскоре заболевших посадили в подъехавший к фабрике грузовик, и Шин больше их в лагере никогда видел.

Именно тогда, в середине декабря 2004 года, Шин решил, что с него хватит… Произошло это благодаря Паку. Дружба с ним позволила Шину вырваться из замкнутого круга подозрений и предательств… Шин перестал быть игрушкой в руках тюремщиков. Он поверил, что нашел человека, способного помочь ему выжить.

– Именно объединяясь по двое, заключенные получали возможность поддерживать хотя бы какое-то подобие нормальной человеческой жизни, – сделал вывод Йельский социолог Элмер Лухтерханд, опросивший 52 выживших в немецких концлагерях узника вскоре после их освобождения. (1)

Объединяясь в пары, заключенные могли воровать друг для друга еду и одежду, обмениваться мелкими подарками и… мечтать.

«Выживание… может быть только социальным достижением, а не следствием индивидуального везения», – написал Эжен Вайншток, участник Бельгийского сопротивления, в 1943 году отправленный в Бухенвальд. (2)

Смерть одного из пары обрекала на верную гибель и другого. Женщины из концлагеря Берген-Бельзен, хорошо знавшие Анну Франк, говорят, что эту девушку, автора самого знаменитого дневника о жизни в эру нацизма, не смог убить ни голод, ни тиф. По их словам, она просто потеряла желание жить после смерти своей сестры Марго. (3)

В лагерях КНДР, равно как и в фашистских концлагерях, одиночное заключение, голод и страх используются для создания своеобразных «ящиков Скиннера» – среды, в которой охранники имеют практически неограниченную власть над заключенными. (4) Но Освенцим просуществовал всего три года, тогда как в «камере Скиннера» Лагеря 14 вот уже 50 лет идет широкомасштабный эксперимент по подавлению воли и управлению сознанием заключенных с момента их рождения… Но стены этого «ящика Скиннера» смогла разрушить дружба. Жизнерадостность Пака, его благородство и его «подрывные» рассказы дали Шину основу, на которой можно было начать строить мечты о будущем. Он вдруг увидел, где находится и чего лишен. Лагерь перестал быть его домом и превратился в ненавистную и омерзительную клетку.

А еще у Шина теперь появился опытный и физически крепкий друг, знающий мир и способный помочь ему выбраться на свободу.

Глава 14. Шин готовится бежать

Их план был очень прост… и до безумия оптимистичен.

Шин знал лагерь. Пак знал внешний мир. Шин поможет им выбраться за ограду. Пак отведет Шина в Китай к своему дяде, который приютит их, одолжит денег и поможет переправиться в Южную Корею.

Шин первым предложил Паку бежать. Но прежде он несколько дней психовал, боясь, что Пак окажется стукачом, что его пытаются подставить, что его казнят, как мать и брата. Он не мог избавиться от паранойяльных мыслей и после того, как Пак согласился на его предложение: он сам продал свою мать, так почему же Пак не может продать его?

Но возбуждение Шина значительно перевешивало все страхи, и он продолжал продумывать план побега. Насмотревшись снов о жареном мясе, Шин стал подниматься по утрам в прекрасном расположении духа. Он перестал уставать, таская вверх и вниз по лестнице тяжелые швейные машинки. У него впервые в жизни появились надежды и мечты о будущем.

Поскольку Паку было приказано ни на секунду не пропадать из поля зрения Шина, они весь рабочий день перешептывались о побеге и о том, какой шикарный обед закатят в Китае. Если около ограды их обнаружат охранники, решили они, Пак нейтрализует их при помощи приемов тхеквондо. Шин с Паком знали, что периметр лагеря охраняется солдатами с автоматическим оружием, но убедили себя, что шансов остаться в живых у них хватает.

Конечно, с какой стороны ни посмотри, все эти надежды граничили с абсурдом. Убежать из Лагеря 14 еще не удавалось никому. На данный момент известно, что в принципе совершить побег из северокорейских лагерей для политзаключенных и перебраться на Запад смогли, кроме Шина, всего два человека. Один – бывший подполковник Ким Ён, у которого были высокопоставленные друзья практически на всей территории Северной Кореи. Но ему не пришлось перелезать через изгородь из колючей проволоки. Вообще он считает, что ему просто невероятно повезло. В 1999 году, во время почти полного функционального разрушения системы власти и госбезопасности, пришедшегося на пик голодомора, он спрятался под железной пластиной, которой было укреплено дно разваливающегося железнодорожного вагона с углем. Когда поезд выехал за пределы Лагеря 18, на свободе оказался и Ким. Он хорошо ориентировался на территории Северной Кореи, а на границе воспользовался своими обширными связями, чтобы обеспечить себе безопасный переход на китайскую сторону.

Второй была Ким Хе Сок, тоже бежавшая из Лагеря 18. Впервые она вместе со всеми своими родными оказалась в этом лагере в 1975 году, когда ей было всего тринадцать лет. В 2001 ее освободили, но позднее опять вернули в тот же лагерь. В 2009 году ей удалось бежать, покинуть Северную Корею и через Китай, Лаос и Таиланд добраться до Южной Кореи.

Ким Ён смог выбраться из тюрьмы, охраняемой далеко не так строго, как Лагерь 14, из которого планировали убежать Шин с Паком. Как он написал в своих воспоминаниях «Долгая дорога домой», ему никогда не удалось бы выскользнуть из Лагеря 14, потому что «его охранники вели себя, словно солдаты на передовой».(1) По словам Кима, до перевода в лагерь, из которого ему потом удалось сбежать, он два года провел в Лагере 14. Описывая условия тамошней жизни, он сказал, что «режим был настолько строг, что о возможности побега не стоило даже и думать».

Шин с Паком ничего не знали о побеге Ким Ёна и не имели никакой возможности адекватно оценить свои шансы на удачный побег и переход через китайскую границу. Но Пак был склонен верить радиорепортажам из Сеула, которые он слышал, пока жил в Китае. В них говорилось о провалах и слабых местах северокорейского режима. Пак рассказал Шину, что Организация Объединенных Наций начала критиковать Северную Корею за нарушения прав человека в трудовых лагерях для политзаключенных. Кроме того, он сказал, что, по слухам, все эти лагеря будут упразднены в самом недалеком будущем.(2)

Пак признался Шину, что хоть ему и довелось много попутешествовать по Северной Корее и Китаю, о заснеженных, малонаселенных районах, окружающих Лагерь 14, он не знает почти ничего. Мало того, он почти не представлял себе, каким маршрутом они смогут безопасно добраться до Китая.

Шин, в свое время проведший бесконечное количество дней в лесах, где он искал дрова и желуди, хорошо знал территорию лагеря, но не имел никакого представления о том, как перелезть через изгородь. Шин не знал даже, смертельным ли будет удар тока, если прикоснуться к колючей проволоке, и это беспокоило его очень сильно.

Кроме того, в последние недели и дни перед побегом его не оставляли навязчивые мысли о судьбе матери и брата. Но наполнены они были вовсе не чувством вины, а страхом. Он боялся, что его ждет такой же конец. В голове у него мелькали картинки их казни. Он представлял себе, как будет стоять перед расстрельной командой или ждать с петлей на шее, когда из-под ног выбьют деревянный ящик.

Не обладая достоверной информацией и выдавая желаемое за действительное, Шин убедил себя, что его шансы успешно выбраться за ограду и не оказаться подстреленным составляют 90 к 10.

Начав готовиться к побегу, Шин прежде всего украл у одного из зэков теплую одежду и новые ботинки. Этот человек спал в одной комнате с Шином и, работая закройщиком, собирал обрезки тканей, которые потом менял на нужные вещи. Кроме того, у него даже имелся дополнительный комплект зимней одежды и обуви.

Раньше Шин никогда не воровал одежду. Но, перестав стучать, он стал чувствовать все большую неприязнь к стукачам. Закройщика, исправно закладывавшего всех, кто таскал еду с фабричного огорода, он ненавидел особенно сильно. Посему Шин решил, что закройщик заслужил наказание и ограбить именно его будет незазорно.

В силу того что у заключенных не было шкафчиков, тумбочек или других мест для хранения пожитков, Шин просто подождал, пока закройщик не уйдет из комнаты, а потом взял одежду с ботинками и припрятал их до момента побега. Обнаружив пропажу, закройщик даже не подумал на Шина: краденые ботинки тому были не по размеру (впрочем, обувь почти никогда не бывала заключенным по ноге).

Одежду в лагере выдавали раз в полгода. К концу декабря, т. е. ко времени, на которое Шин с Паком запланировали свой побег, на коленях и седалище зимних штанов Шина уже появились дырки. Когда настанет момент бежать, решил он, он для защиты от холода просто наденет краденую одежду поверх старой. Ни пальто, ни шапки, ни рукавиц у него не было.

Шин с Паком решили дождаться момента, когда их отправят с фабрики на уличные работы. В этом случае у них будет повод оказаться поближе к лагерной ограде.

Шанс выпал им на Новый год, редкостный для лагеря праздник, ради которого на целых два дня полностью останавливались работы на фабрике. В конце декабря Шину удалось узнать, что 2 января, т. е. на второй праздничный день, ремонтников и швей вывезут в расположенные на восточном краю лагеря горы на заготовку дров.

Шину уже доводилось работать на этой горе. Прямо по ее хребту проходила лагерная изгородь. Услышав об этом, Пак согласился, что бежать нужно именно 2 января 2005 года.

1 января Шин, после некоторых колебаний, все-таки решил нанести прощальный визит отцу.

Они никогда не были близки, а теперь отношения у них совсем разладились. Работая на ферме, а потом на швейной фабрике, Шин в выходные дни почти никогда не пользовался оговоренной лагерными правилами возможностью навестить отца. Редкие свидания с ним превратились для него в настоящую пытку.

Почему он так злился на отца, было непонятно, по крайней мере самому Шину. Ведь жизнь 13-летнего Шина своими планами побега поставил под удар не он, а его жена. Именно мать с братом инициировали цепь событий, в результате которых Шин попал под арест, перенес пытки, а потом терпел издевательства в школе. А отец был всего лишь еще одной жертвой.

Но отец был жив и искал примирения с сыном… На «праздничном ужине» в столовой на отцовской работе они большей частью молчали и просто ели свою кукурузную кашу и капустный суп. Шин даже не заикнулся о своих планах. Направляясь к отцу, он сказал себе, что любое проявление эмоций, любой намек на прощание может поставить под угрозу успех их с Паком замысла. Он не до конца доверял отцу.

После гибели жены и старшего сына отец пытался проявлять к Шину побольше внимания. Он извинился за то, что был ему не очень-то хорошим отцом, и за то, что это по его вине мальчику пришлось расти в лагере, в обстановке жестокости и бесправия. Он даже посоветовал Шину при любой возможности постараться «посмотреть мир». Наверное, и он не до конца доверял сыну, и поэтому дал ему свое отцовское благословение на побег в такой завуалированной форме.

Теперь они сидели в столовой и молчали… Уходя в тот вечер, Шин не стал говорить каких-то особенных прощальных слов. Он понимал, что, узнав о побеге, охранники сразу же придут за отцом и снова отправят его в подземную тюрьму. Он был почти уверен, что отец даже не подозревает о том, что его ждет уже завтра.

Глава 15. Ограда

Ранним утром следующего дня один из бригадиров повел зэков в горы. Они начали работать на вершине пологого 400-метрового склона. Небо было ясное, солнце блестело на снежных шапках гор, но было очень холодно и дул пронизывающий ветер. Часть зэков топорами очищали от веток поваленные деревья, остальные складывали в штабеля нарубленные дрова.

Заготовка дров была для Шина с Паком необычайным везением – они оказались буквально в нескольких десятках метров от проходившей по гребню горы ограды лагеря. Склон на другой стороне изгороди резко спускался вниз, но был не настолько крутым, чтобы по нему нельзя было спуститься. Невдалеке начинался лес, в котором можно было спрятаться.

Метрах в 400 от того места, где заключенные рубили дрова, стояла сторожевая вышка. Внутреннюю сторону патрулировали солдаты. Шин с Паком решили, что подождут до темноты, чтобы охранникам было труднее увидеть их следы на снегу.

Работая, Шин размышлял о том, насколько все остальные узники далеки от понимания, что находится за оградой и какими невообразимыми возможностями полнится внешний мир. Они живут как коровы, подумал он, покорно жуют жвачку, согласившись с безвыходностью своего положения. И он был таким же до встречи с Паком.

Около четырех часов, когда начало темнеть, Шин с Паком, очищавшие стволы от сучьев, стали приближаться к изгороди, выбирая деревья, находящиеся все выше и выше по склону. Этого вроде бы никто не заметил.

Вскоре Шин оказался практически перед 3-метровой оградой. Прямо перед ним возвышался сугроб, а за ним находилась расчищенная и утрамбованная патрулями дорожка. За дорожкой виднелась песчаная контрольная полоса, а за ней – сама изгородь, состоявшая из семи или восьми горизонтальных рядов электрифицированной колючей проволоки, закрепленных на высоких столбах на расстоянии сантиметров 30 друг от друга.

По словам Квон Хёка, бывшего управляющего Лагеря 22, некоторые лагеря окружены не только высоковольтными изгородями, но и рвами с вкопанными в дно острыми кольями, на которые напарывался любой пытавшийся бежать. Но Шин никаких рвов и кольев у ограды своего лагеря не увидел.

Они с Паком убедили себя, что с ними все будет нормально, если они смогут пробраться сквозь изгородь, не прикасаясь к проволоке. Другое дело, что они не очень представляли себе, как это сделать. Тем не менее теперь, прямо перед побегом, Шин с удивлением осознал, что совершенно не боится.

Однако внезапно на попятную пошел Пак. Шин услышал его голос сразу после того, как вдоль ограды прошел патруль.

– Кажется, я этого сделать не смогу, – прошептал он. – Может, как-нибудь в другой раз?

– Вы о чем вообще говорите? – сказал Шин. – Если мы не сделаем это прямо сейчас, другой такой возможности нам может больше никогда не выпасть.

Шин боялся, что следующего шанса выйти с фабрики и оказаться в темноте рядом с участком ограды, находящимся вне поля зрения сидящих на сторожевой вышке охранников, придется ждать месяцами, а то и годами.

Шин больше не хотел (и не мог) жить в ожидании такого стечения обстоятельств.

– Бежим! – крикнул он.

Он схватил Пака за руку и потянул его к ограде. Несколько бесконечно долгих секунд ему приходилось практически тащить за собой человека, вдохновившего его на побег. Но вскоре побежал и Пак.

По плану Шин должен был находиться впереди до тех пор, пока они не проберутся через ограду, но он поскользнулся и упал на обледеневшей тропинке.

Пак оказался у изгороди первым. Опустившись на колени, он просунул руки, голову и плечи между самыми нижними рядами проволоки.

Уже через несколько секунд Шин увидел искры и почувствовал запах поджаривающейся человеческой плоти.

В большинстве своем электрифицированные заграждения с колючей проволокой строятся так, чтобы поразить нарушителя болезненным, но очень кратковременным электрическим импульсом. Их назначение – не убивать, а отпугивать людей и животных. Но в изгородях со смертельным напряжением используется постоянный ток, парализующий дотронувшегося к ним человека, в результате чего он гибнет, теряя возможность отпустить проволоку.

Когда Шину наконец удалось подняться на ноги, Пак уже не двигался. Скорее всего, он был уже мертв. Весом своего тела Пак прижал нижнюю проволоку к заснеженной земле, и в изгороди получилась небольшая дыра.

Не раздумывая ни секунды, Шин стал карабкаться по телу своего друга, используя его в качестве своеобразного изолятора. Протискиваясь между рядами проволоки, Шин почувствовал, как его тело пронизывает электрический ток. Казалось, в подошвы ног ему втыкают острые иглы.

Шин уже почти перебрался на ту сторону, когда его колени соскользнули с тела Пака, и ноги ниже колена вошли в контакт (через двое штанов) с нижней проволокой. Все ноги от щиколоток до коленей покрылись электрическими ожогами. Раны продолжали кровоточить еще несколько недель.

Но Шин заметит, какие тяжелые травмы получил, только несколько часов спустя. Ярче всего в тот момент, когда он пробирался через колючую проволоку, Шину запомнился запах: тело Пака, казалось, поджаривали на огне. Реакция человеческого тела на электричество нередко совершенно непредсказуема. По еще не до конца изученным причинам, разные люди переносят удары высоковольтного тока по-разному. Одни погибают от шока, а другие выживают и спокойно выносят даже удары тока высокого напряжения. И дело здесь вовсе не в комплекции. Грузные люди по реакции на электрическое воздействие нередко мало отличаются от худых.

В сухом состоянии кожа может быть весьма достойным изолятором. В холодную погоду поры кожи закрываются, уменьшая ее электропроводные свойства. Помогают переносить воздействие электричества многочисленные слои одежды. Тем не менее вспотевшие ладони и мокрая одежда сводят на нет естественную сопротивляемость организма электрическим токам. Как только высоковольтное электричество проникает в хорошо заземленное человеческое тело (предположим, мокрая обувь на покрытой снегом земле), великолепными проводниками для него становятся жидкости и соли, содержащиеся в крови, мышцах и костях. Держащиеся за руки мокрые люди, как правило, погибают вместе.

Шину удалось пробраться через изгородь благодаря чистому везению. Ему повезло ровно настолько, насколько не повезло Паку. Если бы Шин не поскользнулся на ледяной тропинке, он оказался бы у ограды первым и, скорее всего, погиб.

Шин, конечно, этого не знал, но для безопасного преодоления ограды ему было необходимо отвести электрический ток в землю. Роль заземления сыграло тело Пака, своим весом прижавшее нижний ряд проволоки к земле. На руку Шину сыграло и то, что на нем был надет дополнительный комплект украденной одежды.

Очутившись вне лагеря, Шин понял, что не представляет, куда идти дальше. Он находился почти на вершине горы, и единственным разумным решением было двигаться вниз. Сначала он пробежал через небольшой лесок, но потом оказался на открытой местности и, спотыкаясь и падая, со всех ног помчался по полям, освещаемым проглядывающим через облака месяцем.

Он бежал по склону больше двух часов и наконец оказался в долине, по которой были разбросаны редкие сараи и крестьянские домики. Он не услышал ни сигналов тревоги, ни стрельбы, ни криков охранников. Насколько он понимал, погони за ним не было.

Когда заряд адреналина почти иссяк, Шин заметил, что штаны у него почему-то липнут к ногам. Он закатал штанины, увидел струящуюся по ногам кровь и начал понимать, насколько серьезные получил ожоги. Изранены были и ступни. Судя по всему, по пути к лагерной изгороди он несколько раз наступил на вкопанные в землю гвозди. Было очень холодно, температура опустилась много ниже –10°. Верхней одежды у Шина не было.

Но страшнее всего было то, что оставшийся висеть на изгороди Пак не успел рассказать Шину, где находится Китай.

Глава 16. Воровать, чтобы выжить

Пробежав в сгущающихся вечерних сумерках через покрытые стерней кукурузные поля, Шин наткнулся на пристроенный к горному склону сарай. Дверь была заперта. Жилых домов рядом видно не было, и поэтому Шин взломал замок найденным на земле топором.

Прямо за дверью он нашел и тут же съел три засохших кукурузных початка. Только после этого он почувствовал, как голоден. Он, насколько это было возможно при свете луны, осмотрел сарай в поисках еще чего-нибудь съедобного. Однако вместо еды ему удалось найти пару старых холщовых башмаков и поношенную военную форму.

В КНДР, самом милитаризованном государстве мира, военная форма встречается на каждом шагу. Военному призыву подлежат почти все поголовно. Мужчины служат 10 лет, женщины – 7. При численности армии в миллион с лишним человек на активной военной службе в КНДР единовременно находится приблизительно 5 % населения. В США эта доля составляет всего 0,5 %. Кроме того, еще 5 млн северокорейских граждан львиную долю своей взрослой жизни считаются резервистами. Народная армия, как заявляет правительство страны, уже переставшей называть себя коммунистической державой, – это «символ единства народа, государства и Партии». И главным принципом жизни в стране является лозунг: «Армия превыше всего». Одетые в форму люди ловят рыбу и запускают ракеты, собирают яблоки и строят ирригационные каналы, продают грибы и контролируют экспорт контрафактных компьютерных игр.

По этой причине поношенная форма неизбежно отправляется доживать свой век в сараи и амбары.

Найденные штаны и гимнастерка, равно как и матерчатые ботинки, были слишком велики Шину. Но найти смену одежды меньше чем через три часа после побега из лагеря было необычайным везением.

Шин сбросил свои промокшие ботинки и обе пары тюремных штанов. Ноги ниже коленей были покрыты заледеневшей, перемешанной со снегом кровью. Он попытался залепить ожоги страницами, вырванными из обнаруженной в сарае книги. Листы бумаги сразу прилипли к исполосованным колючей проволокой лодыжкам. Он напялил потрепанную, слишком просторную для него униформу и сунул ноги в большие холщовые башмаки.

Избавившись от легко узнаваемой лагерной одежды, он превратился в обычного бедно одетого, плохо обутого и вечно голодного рядового жителя Северной Кореи. В стране, где треть населения страдает от недоедания, где местные рынки и железнодорожные станции кишат грязными странствующими торговцами, где почти всем пришлось пройти службу в армии, Шин стал почти невидимкой.

Неподалеку от сарая он нашел дорогу и спустился по ней к лежащему на дне долины поселку. Там, к своему огромному удивлению, он увидел, что находится на берегу реки Тэдонган.

Он бежал почти два часа без остановки, а оказался всего в 3 км выше по течению от Лагеря 14.

Новости о его побеге еще не достигли этого поселка. На улицах было темно и безлюдно. Шин перешел через мост на другой берег и направился на восток по идущей параллельно реке дороге. Увидев впереди фары одинокого автомобиля, он спрятался в канаве. Потом он выбрался на железнодорожную насыпь и убедившись, что по этой ветке поезда ходят вроде нечасто, продолжил свое путешествие.

К ночи он сумел пройти около десятка километров и оказался на окраине Пукчхана, расположенного к югу от реки шахтерского городка с населением около 10 000 человек. На улицах встречались редкие прохожие, но Шин не чувствовал, что привлекает к себе особенное внимание. Жители городка, в котором работали алюминиевый завод, угольные шахты и крупная электростанция, привыкли видеть по ночам идущих на свою смену рабочих.

Шин увидел свиноферму, и этот хорошо знакомый вид сильно его успокоил. Он перелез через ограду, нашел копну рисовой соломы и, зарывшись в нее, лег спать.

Следующие два дня Шин шакалил на окраинах Пукчхана, питаясь всем, что мог найти на улицах и в помойных кучах. Он совершенно не представлял, что ему теперь делать и куда идти. Люди на улицах, казалось, не обращали на него ни малейшего внимания. У него болели ноги, он мерз и постоянно хотел есть. Тем не менее он был исполнен восторга и волнения. Он чувствовал себя, как внезапно попавший на Землю инопланетянин.

В грядущие месяцы и годы Шин познакомится со многими достижениями современной цивилизации. Он узнает, что такое видео, блоги и международные авиарейсы. С ним будут работать психотерапевты и специалисты по карьерному росту. Проповедники покажут ему, как молиться Иисусу Христу. Друзья научат чистить зубы, пользоваться банковскими карточками и управляться со смартфоном. Он начнет с утра до ночи читать в Интернете и досконально разберется в политике, истории и географии двух Корей, Китая, Юго-Восточной Азии, Европы и США.

Но все эти знания не смогли изменить его представлений о законах существования большого мира и принципах общения между людьми на воле больше, чем впечатления, полученные в самые первые дни за пределами лагерной ограды.

Шин был потрясен тем, что обычные северокорейцы могут вести нормальную жизнь и заниматься повседневными делами без окриков и указаний охранников. Наблюдая за людьми, которым хватает смелости вместе посмеяться над чем-то на улице, носить одежду ярких цветов или громко торговаться на рынке, Шин все время невольно ждал, что откуда-нибудь появятся военные, изобьют их дубинками и пресекут эти безобразия.

Описывая свои первые дни на свободе, Шин постоянно использует слово «шок».

В тот момент Шин еще не понимал, что КНДР в разгар зимы – место унылое, грязное и мрачное, что живут в ней беднее, чем в Судане, что страна в целом считается в правозащитных кругах самой большой в мире тюрьмой.

Ведь все предшествующие 23 года своей жизни он провел хоть и не за решеткой, но все-таки в клетке, огромной клетке под диктатом людей, повесивших его мать, расстрелявших брата, изуродовавших отца, убивавших беременных женщин, насмерть забивавших детей, учивших его предавать родных и пытавших его огнем.

Он чувствовал себя невообразимо свободным… и, насколько он мог понять, его никто не искал.

Тем не менее он сильно ослабел от голода и, бродя по улицам городка, начал искать пустые дома, в которых можно было бы отдохнуть и найти чего-нибудь съестного. Один такой дом он нашел в конце небольшого переулка. Отодрав виниловое заднее окошко, он забрался внутрь.

На кухне нашлись три плошки вареного риса. Шин понял, что приготовившие еду люди должны скоро вернуться домой. Не решившись поесть и поспать в этом доме, он пересыпал рис в пластиковый пакет и добавил в него несколько ложек соевой пасты из найденной на полке банки.

Обыскав остальные комнаты, он нашел зимние штаны и пару ботинок. Кроме того, в доме обнаружился еще рюкзак и коричневая шинель. Таких теплых вещей, как эта шинель, Шину носить еще не доводилось. Уже собираясь уходить, он открыл еще один кухонный ящик и нашел там пятикилограммовый мешок риса. Он сунул его в рюкзак и выбрался из дома.

Неподалеку от центра Пукчхана его окликнула рыночная торговка. Она спрашивала, нет ли у него в рюкзаке чего-нибудь на продажу. Стараясь не терять самообладания, Шин ответил, что у него есть немного риса. Она предложила ему за рис четыре тысячи северокорейских вон, т. е. приблизительно четыре доллара по курсу черного рынка.

О существовании денег Шин знал от Пака. До встречи с торговкой он только с изумлением наблюдал, как люди используют какие-то кусочки бумаги (он догадался, что это были деньги), чтобы купить продукты и другие товары.

Он, конечно, даже не представлял, справедливой ли ценой за ворованный рис были эти четыре тысячи, но охотно взял их и частично потратил на печенье и пирожки. Положив оставшиеся деньги в карман, он пошагал к выходу из города. Он шел в Китай, да только так и не знал, где его искать.

На дорогах Шин встречал группы попутчиков и подслушивал их разговоры. Эти усталые и изможденные мужчины искали работу, клянчили и воровали продукты, переходили с одного уличного рынка на другой и изо всех сил старались не попадаться на глаза блюстителям порядка. Некоторые из них спрашивали Шина, откуда он родом. Он отвечал, что вырос в Пукчханском уезде (что, в принципе, было правдой), и этого вполне хватало, чтобы удовлетворить их любопытство.

В скором времени Шин понял, что люди в этих группах, как правило, незнакомы друг с другом, но задавать им слишком много вопросов все же опасался, чтобы его не вынудили в свою очередь рассказывать о себе.

Опрос 300 перебежавших в Китай северокорейцев, проведенный в 2004–2005 годах, показал, что в те времена по дорогам КНДР странствовали в основном безработные рабочие и разорившиеся крестьяне. (1) Реже, но все-таки встречались студенты, солдаты, технари и бывшие чиновники. Опрос показал, что чаще всего они снимались с насиженных мест и отправлялись в путь по экономическим причинам, т. е. в надежде найти в Китае работу или привезти оттуда какие-нибудь товары. Жизнь этих людей была чрезвычайно нелегкой, а отношения с властями весьма натянутыми: Почти четверть мужчин и 37 % женщин сказали, что потеряли родственников во время голода. Больше четверти таких странников подвергались в Северной Корее арестам, а 10 % рассказали, что побывали в тюрьмах, где обычным делом были пытки, показательные казни и голод. Больше половины рассказали, что выбраться за пределы КНДР у них получалось, только подкупив чиновников или воспользовавшись помощью контрабандистов.

Шин стал держаться этих странников, разумно посчитав, что путешествовать в компании гораздо безопаснее, чем в одиночку. Он старался во всем походить на встреченных им в пути людей. И это было несложно, потому что внешне они мало отличались от него – такие же бедно одетые, грязные, вонючие и отчаянно голодные люди.

Бродяжничество в КНДР, как в любом другом полицейском государстве, считается практически преступлением. Перемещения из города в город без надлежащим образом оформленного официального разрешения строго-настрого запрещены. Но после прокатившегося по стране голода, обрушившего централизованную плановую экономику и давшего мощный толчок развитию частных рынков, люди перестали обращать внимание на законы, и дороги заполонили вездесущие торговцы контрабандными китайскими товарами. Военных, которые должны были следить за соблюдением законов, стали просто подкупать. И многие из них начали взятками зарабатывать себе на жизнь. В результате любой бродяга, имеющий в кармане некоторое количество денег, вполне мог добраться до Китая, не привлекая к себе лишнего внимания.

Достоверных данных о количествах перешедших на китайскую сторону или мигрирующих внутри Северной Кореи людей не существует. Шансы избежать ареста и успешно перейти границу, судя по всему, меняются изо дня в день. Все зависит от того, когда правительство КНДР в последний раз приказывало усилить охрану границы, серьезно ли Китай настроен на выдворение нелегалов, насколько охотно берут взятки рядовые пограничники и насколько отчаянно стремятся попасть на китайскую сторону перебежчики. Специально для содержания арестованных бродячих торговцев и странников, не сумевших добраться до северной границы и перейти ее по причине нехватки денег на взятки или простого везения, власти КНДР построили еще несколько новых трудовых лагерей.

Но общую тенденцию отрицать невозможно. Количество граждан Северной Кореи, желающих получить политическое убежище в Корее Южной, возрастает с каждым годом. В 1995 году на юг полуострова прибыл 41 человек. К 2009 году эта цифра подскочила почти до 3000. За период между 2005 и 2011 годами из КНДР бежало больше людей, чем за все время существования северокорейского государства, образовавшегося в 1953 году, по окончании Корейской войны. К 2012 году число перебежчиков в Южную Корею достигло 24000 человек.

В январе 2005, когда Шин направился в сторону границы, условия для побега из страны были относительно благоприятными. Это подтверждается большими количествами северокорейцев, прибывавших в Южную Корею в 2006 и 2007 годах (их было около 4,5 тысяч). Дело в том, что путь из Китая до Южной Кореи занимает у перебежчиков от одного до двух лет.

Граница КНДР, как правило, становится гораздо прозрачнее, когда у пограничников и представителей власти появляется возможность брать взятки, не опасаясь драконовских наказаний со стороны начальства.

– Сегодня выражение «деньги решают все» справедливо как никогда, – сказал мне сеульский священик Чун Ки Квон, при помощи которого между 2000 и 2008 годами перейти на китайскую сторону, а потом добраться до Южной Кореи смогли больше 600 северокорейцев.

В тот момент, когда Шин протиснулся между рядами электрифицированной колючей проволоки, в КНДР уже существовала целая подпольная сеть переправки нелегалов, раскинувшая свои щупальца буквально по всей стране. Чун и другие базирующиеся в Сеуле агенты этой сети сказали мне, что при наличии достаточной суммы денег они могут вытащить из Северной Кореи практически кого угодно.

Используя «сарафанное радио», сеульские посредники этой подпольной сети предлагают свои услуги по организации «хорошо подготовленных побегов». Самая бюджетная версия побега стоит меньше 2000 долларов. Люди, воспользовавшиеся этим вариантом, несколько месяцев или даже лет идут до Южной Кореи на своих двоих через Китай, Таиланд или Вьетнам. По пути им приходится преодолевать вброд опасные горные реки, а потом несколько месяцев жить в антисанитарных условиях в тайских лагерях для беженцев.

Пакетный «побег первого класса» продается за десять, а то и больше тысяч долларов и включает в себя поддельный китайский паспорт и авиабилет из Пекина в Сеул. По словам посредников и перебежчиков, полная длительность путешествия «первым классом» составляет всего около трех недель.

Придумали эту схему на рубеже тысячелетий священники из южнокорейских церквей. Поначалу они сами нанимали «приграничных оперативников», которые подкупали северокорейских военных и пограничников, используя для этого пожертвования сеульских прихожан. Однако к тому моменту, как в свои странствия пустился Шин, систему переправки нелегалов взяли под свой контроль и превратили в очень выгодный бизнес сами перебежчики, среди которых было много бывших военных и пограничников.

Эта новая формация торговцев свободой нередко получает наличные авансом у богатых или относительно состоятельных южнокорейских семей, желающих вызволить из Северной Кореи своих родственников. Иногда они работают в кредит и не берут или почти не берут деньги вперед с самого перебежчика или его родных. Каждый прибывающий с Севера получает от правительства Южной Кореи пособие в размере 40 000 долларов и расплачивается за удачный побег из этой суммы. Но в этом случае выплата значительно превышает базовую ставку.

– Мой босс всегда готов предоставить деньги на взятки и прочие связанные с побегом расходы, – рассказал мне бывший офицер северокорейской армии, работавший сеульским агентом базирующейся в Китае сети по переправке нелегалов, – но по прибытии в Южную Корею человеку придется оплатить его услуги и отдать вдвое больше потраченного.

К 2008 году многие перебежчики стали попадать в самую настоящую долговую кабалу к своим спасителям, и правительству Южной Кореи пришлось изменить порядок выплаты пособий. Его стали выплачивать не целиком, а малыми частями в течение длительного времени. Были введены и поощрительные надбавки для тех, кто смог найти работу и удержаться на ней. Чтобы исключить возможность переливания денег в карманы агентов этих нелегальных организаций, приблизительно четвертая часть пособия отводилась на оплату жилья и коммунальных услуг и могла использоваться только таким образом.

Используя личные контакты и связи в органах власти в КНДР, посредники нанимали проводников, которые забирали людей прямо из дома, доводили до китайской границы, а там с рук на руки сдавали китайским коллегам, в чьи обязанности входила доставка перебежчиков в аэропорт Пекина.

В пригороде Сеула мне довелось поговорить с беженкой, заплатившей в 2002 году 12 000 долларов за доставку на Юг своего 11-летнего сына.

– Я даже не ожидала, что все произойдет так быстро, – рассказывала эта женщина, отказавшаяся назвать свое имя, потому что как раз в этот момент вместе с сестрами и братьями платила другому посреднику за переправку в Южную Корею своей матери. – Сына всего за два дня забрали прямо из дома и перевели через реку в Китай. Я буквально потеряла дар речи, когда мне позвонили работники сеульского аэропорта и сказали, что мой сын уже здесь.

Власти КНДР стараются пресекать деятельность подпольных сетей по переправке нелегалов как на границе, так и внутри страны… и периодически достигает в этом определенных успехов.

– Ловят очень многих, – сказал мне бывший северокорейский пограничник Ли Чжон Ён. – Приказ был расстреливать всех, кто помогает людям бежать из страны, без исключений. Я своими глазами видел несколько таких казней. Самые успешные посредники – очень опытные люди с хорошими связями среди военных. Они подкупают пограничников, но командование часто проводит ротации личного состава, и взятки приходится давать снова и снова. Приказ был расстреливать всех, кто помогает людям бежать из страны, без исключений. Ли три года прослужил на китайско-северокорейской границе. Он руководил группой секретных агентов, притворявшихся посредниками и проводниками и проникавших, таким образом, в подпольные сети контрабандистов с целью их ликвидации. Уже после побега на Юг Ли рассказал мне, что пользуясь своими старыми связями в КНДР, переправил на свободу 34 человека.

Шин даже не знал о существовании этого подпольного бизнеса, у него не было денег, не было связей и уж точно заграничных родственников, способных задействовать профессионалов ради его освобождения.

Но благодаря своему умению много замечать и не болтать лишнего он постепенно закрутился в водовороте контрабанды, полулегальной торговли и мелкого взяточничества, в который после массового голода превратилась экономика Северной Кореи.

Бродячие торговцы показали ему, на каких сеновалах спать, в каких городских районах ограбить дом и на каких рынках обменять награбленное на еду. Вечерами, когда все устраивались у костра на ночевку, Шин охотно делился с этими людьми своими припасами.

Впервые Шин присоединился к небольшой группе таких людей, по случаю направлявшихся на север, как раз в тот день, когда вышел из Пукчхана в только что украденном пальто и с рюкзаком полным купленного на рынке печенья.

Глава 17. Путь на север

Больше всего Шин боялся, что его поймают, если он не уедет как можно дальше от лагеря.

Он прошел в компании странствующих торговцев 15 км до горного городка Мэнсан, где, по их словам, неподалеку от центрального рынка вскоре должен был появиться грузовик. Его водитель за небольшую плату брал пассажиров до вокзала в Хамхыне, втором по размеру городе КНДР.

Шин еще не разобрался в географии страны и не знал, где находится Хамхын. Но ему было все равно. У него страшно болели ноги, и он отчаянно хотел найти транспорт, чтобы не идти на своих двоих. С момента, когда он продрался через электрифицированную изгородь, прошло уже три дня, а он до сих пор находился всего в 25 км от Лагеря 14.

Шину, отстоявшему длинную очередь из ожидающих грузовика бродячих торговцев, все-таки хватило места в его кузове. Дорога было очень плохая, и стокилометровое путешествие до Хамхына заняло весь день и часть ночи. Пока они тряслись в кузове, несколько спутников начали расспрашивать Шина, откуда он и куда направляется. Не зная, кто они такие и почему спрашивают, Шин просто промолчал, сделав вид, что не слышит или не понимает их вопросов. Мужчины быстро потеряли к нему интерес и весь остаток пути не обращали на него никакого внимания.

Шин, конечно, этого не знал, но ему удавалось перемещаться по стране с завидной скоростью.

В свое время даже для путешествия в соседний город жителю Северной Кореи было необходимо получать специальный пропуск, который вкладывался в исполняющее роль внутреннего паспорта «удостоверение гражданина».

Родившимся и выросшим в лагерях заключенным никаких документов никогда не выдавали. Но, не имея удостоверения личности, практически невозможно было получить и разрешение на передвижения по стране. Такие пропуска выдавались, как правило, только тем, кто отправлялся в рабочие командировки или на важные семейные события, свадьбы или похороны, факт проведения которых должен был быть подтвержден местными бюрократами. Но к 1997 году систематические проверки этих документов почти прекратились. Исключение делалось только для тех, кто направлялся в Пхеньян или другие закрытые районы. (1) Голод заставил людей пуститься в странствия в поисках пропитания, и жесткие доселе правила практически перестали действовать. Собирающие с бродячих торговцев взятки правоохранители и военные просто перестали следить за соблюдением этого закона. Таким образом, можно сказать, что добраться до Китая Шину во многом помогла бесконечная алчность северокорейских чиновников.

Ехал он, вероятнее всего, на армейском грузовике, незаконно переоборудованном в машину для коммерческих пассажирских перевозок. Высокие армейские и государственные чины придумали систему «серви-чха» (или «сервисных автомобилей») в конце 1990-х, чтобы выжимать деньги из бродячих торговцев. Сеульская интернет-газета «Daily NK», обладающая обширной сетью информаторов на Севере, назвала этот элемент нарождающейся сети свободных грузопассажирских перевозок «базовой транспортной системой», давшей, наверно, «решающий толчок развитию частных рынков». (2)

В КНДР практически нет частных машин. Почти все они являются государственной, партийной или армейской собственностью. Сначала предприимчивые чиновники стали использовать по своему усмотрению имеющиеся в их распоряжении казенные грузовики, а позднее через контрабандистов начали ввозить в страну из Китая целые парки подержанных легковушек, фургонов и автобусов, регистрировать их на всяческие госорганизации и нанимать водителей. В результате странники вроде Шина получили возможность дешево путешествовать по стране, не привлекая к себе внимания.

Зарождение капитализма сильно напугало правительство Ким Чен Ира, которое во всеуслышание стало заявлять о том, что страна встала на скользкий путь и катится к смене режима и полной катастрофе. Но попытки наказать взяточников, ограничить возможности свободной торговли, убрать с дорог серви-чха и реквизировать у торговцев наличность и товары сталкивались с упорным противодействием на всех уровнях. Особенно сильно сопротивлялись получающие нищенскую зарплату функционеры на местах. Ведь хоть как-то повысить уровень своего благосостояния они могли, только вымогая взятки у начинающих капиталистов.

Чтобы заставить торговцев платить, органы госбезопасности КНДР придумали новый тип трудовых лагерей, предназначенные для временного заключения (как правило, на короткий срок и с периодическими пытками) торговцев, отказывающихся давать на лапу чиновникам и военным. Власти устраивали регулярные облавы на рынках и арестовывали коммерсантов, пользуясь расплывчатостью законов, регламентирующих правила торговли. Избежать страшного путешествия в трудовой лагерь эти торговцы могли, только заплатив взятку в твердой валюте.

Впервые информация о существовании таких лагерей появилась в докладе «Экономические преступления в Северной Корее и меры наказания за них», основанном на проведенных между 2004 и 2008 годами опросах 1600 беженцев в Китай и Южную Корею.

По словам экономиста из Вашингтона Маркуса Ноланда, одного из авторов доклада, эти лагеря превратились в неотъемлемую часть «системы грабежей и поборов».

– Создается впечатление, что северокорейское государство превратилось в своеобразный «клан Сопрано», – сказал он, – и вся его деятельность сильно смахивает на обычный рэкет.

По рассказам перебежчиков, почти две трети заключенных таких лагерей выходят на свободу в течение месяца. Эти лагеря чаще всего занимают очень небольшую территорию, не изолируются от внешнего мира и почти не охраняются, но попадавшие туда даже на короткие сроки рассказывают, что в них тоже нередко проводятся показательные казни, а людей доводят до смерти пытками и голодом. Судя по всему, эта система «карусельных» наказаний за экономические преступления была придумана, чтобы наводить страх на всех, кто зарабатывает себе на жизнь торговлей.

– Ким Чен Ир приказывает правоохранительным органам ограничить свободу торговли, но приказы редко исполняются, потому что слишком много военных и прочих чиновников кормится, обирая этих самых торговцев, – считает редактор японского журнала «Римчжинган», собирающего и публикующего свидетельства очевидцев, а также фотографии и видеосъемки, тайно вывезенные с Севера. – Люди за пределами страны еще этого не осознают, но КНДР находится в процессе радикальных перемен.

Шин добрался до железнодорожного вокзала в Хамхыне, прибрежном городе с населением в 750 000, уже ночью. В большинстве своем жители Хамхына были рабочими, т. е. были ими до тех пор, пока предприятия не встали из-за отсутствия электроэнергии и сырья.

В голодные 1990-е в Хамхыне рухнула государственная система распределения продуктов, и лишившиеся работы и не имевшие других возможностей прокормиться оказались в чрезвычайно тяжелом положении. В результате, по сведениям беженцев, этот город пострадал от голода сильнее всех остальных населенных пунктов КНДР. (3) Посетившие Хамхын в 1997 году западные журналисты заметили, что окрестные холмы сплошь усеяны свежими могилами. Один из горожан сказал, что в городе погибло 10 % жителей, по словам другого, столько же людей покинули Хамхын в поисках пропитания.

В 2005 году, когда В Хамхыне оказался Шин, почти все промышленные предприятия города были еще закрыты. Но львиная доля грузов, транспортируемых железнодорожным транспортом внутри КНДР с севера на юг и обратно, по-прежнему проходила через товарные дворы Хамхына.

Ночью группа выгрузившихся из кузова грузовика коммерсантов, среди которых был и Шин, направилась к тому месту, где сортируются и формируются составы. На пути им встретились несколько военных, но они не стали проверять у бродяг документы или отгонять их от товарных поездов.

Вместе с попутчиками Шин забрался в вагон товарняка, следующего в Чхончжин, самый крупный город крайнего севера страны, железнодорожный узел, в котором сходились линии, ведущие к границе с Китаем. В 280-километровый путь до Чхончжина поезд отправился прямо перед рассветом. Прибыть на место, если все будет нормально, он должен был через день-два.

Вскоре Шин узнал то, о чем всем остальным в Северной Корее было известно уже много лет: поезда ходят очень медленно, если ходят вообще.

В течение трех дней они проехали меньше 150 км. За время безвылазного сидения в теплушке Шин подружился с молодым человеком лет 20, который направлялся в Кильчжу. Этот город с населением в 65 000 душ находился на главной железнодорожной магистрали между Хамхыном и Чхончжином. Парень рассказал, что возвращается домой после неудачной попытки найти работу. У него не было ни еды, ни денег, ни зимней одежды. Тем не менее он предложил Шину на несколько дней остановиться у него дома, сказав, что там можно будет обогреться и поесть.

Шину срочно нужно было отдохнуть. Он вконец измотался и оголодал. Купленные в Пукчхане продукты давно закончились. На ногах не переставали кровоточить ожоги. Шин с благодарностью принял предложение молодого человека.

Они вылезли из вагона в Кильчжу поздним вечером. На улице было холодно, начинался снегопад. У уличного торговца молодые люди купили себе горячей лапши. Шин отдал за этот ужин последние деньги.

Расправившись с лапшой, парень сказал, что его дом буквально за углом, но появляться на глаза родителям в своей нищенской поношенной одежде он стыдится. Он спросил Шина, не даст ли тот ему на несколько минут свое пальто. Он только поздоровается с родителями, а потом вернется к лотку торговца лапшой и заберет Шина домой, где можно будет погреться и лечь спать.

С момента побега Шин изо всех сил старался разобраться, какое поведение своих соотечественников считать нормальным. Но, пробыв на свободе всего неделю, он еще мало чего понимал. Наверно, одолжить другу пальто, чтобы тот не опозорился перед матерью и отцом, в порядке вещей, подумал Шин. Он отдал парню пальто и согласился подождать.

Проходил час за часом, все сильнее валил снег, а новый друг Шина не возвращался. Шин не догадался проследить за парнем и посмотреть, в какой дом тот войдет, и отправился искать его на близлежащих улицах. Но тот, конечно, бесследно пропал. Проблуждав несколько часов, сбитый с толку и дрожащий от холода Шин завернулся в найденный на улице грязный кусок целлофана и стал дожидаться утра.

Следующие 20 дней Шин скитался по Кильчжу. У него не было ни теплой одежды, ни денег, ни знакомых, ни представления, куда идти и что делать, и поэтому приходилось прилагать огромные усилия, чтобы просто оставаться в живых. Среднеянварская температура в этих местах составляет около –10 °C, т. е. замерзнуть в такую зиму проще простого.

Он бы вряд ли спасся, если б не попал в компанию городских бездомных, среди которых было много беспризорных подростков. Бездомные жили, побирались и обменивались свежими сплетнями в окрестностях железнодорожного вокзала. Шин прибился к группе, специализировавшейся на воровстве дайкона. Дайкон – это крупный белый восточноазиатский сорт редиса в форме морковки, используемый для приготовления кимчхи, знаменитейшего корейского блюда из остро приправленных квашеных овощей. Чтобы осенний урожай дайкона не замерзал в зимние месяцы, его обычно складывают в специально вырытые ямы и сверху засыпают землей.

Днями Шин вместе с группами малолетних воришек отправлялся в пригороды искать во дворах такие земляные кучи. Весь день он выкапывал и поедал сырой дайкон, а к вечеру набирал столько овощей, сколько мог унести, возвращался в центр города и, продав их на базаре, покупал себе каких-нибудь других продуктов. Если не удавалось наворовать дайкона, он рыскал по городским помойкам.

Для ночевок бездомные находили сарайчики или пристройки около домов, оснащенных центральным отоплением, но иногда спать приходилось в скирдах соломы или вокруг разведенных в укромных местах костров.

Шин больше не заводил друзей и по-прежнему старался избегать разговоров о себе и своем прошлом.

В Кильчжу, равно как и во всех других местах, где ему довелось побывать, он постоянно натыкался на фотографии Ким Чен Ира: на станциях, площадях и в комнатах домов, куда он время от времени забирался в поисках еды. Но никто, даже бродяги и малолетние беспризорные воришки, не решался критиковать Любимого Руководителя или отпускать в его адрес какие-нибудь шуточки. Опросы перебежчиков показывают, что этот страх живет во всех без исключения северокорейцах и сохраняется чуть ли не до конца жизни даже после побега из страны. Самой сложной задачей для Шина по-прежнему оставались поиски еды. Но воровство продуктов в Северной Корее отнюдь не является чем-то из ряда вон выходящим.

«Воровство всегда было большой проблемой, – написал Чарльз Роберт Дженкинс в вышедших в 2008 году мемуарах о 40 годах своей жизни в Северной Корее. – Если не приглядывать за своими вещами, кто-нибудь радостно вас от них избавит». (4)

Малообразованный и страдающий от глубокой депрессии сержант Армии США Чарльз Роберт Дженкинс служил в Южной Корее и в 1965 году решил, что в КНДР ему будет лучше. Он выпил десяток банок пива, нетвердым шагом перешел самую милитаризованную границу мира и сдал свою «M-14» изумленным северокорейским солдатам.

– Я был тогда так глуп и наивен! – сказал он мне.

Он рассказал, что дезертировал из армии, променяв свободу на добровольное заключение в «гигантской, безумной тюрьме».

Тем не менее он был не простым дезертиром, он был американцем. Так что и заключенным он стал особенным. Правительство Северной Кореи сделало из него актера и заставило играть всех европеоидных злодеев в пропагандистских фильмах, демонизировавших США.

Еще сотрудники госбезопасности привели к нему молодую японку и заставили ее изнасиловать. Эту девушку 12 августа 1978 года похитили из родного города в Японии. Она стала очередной жертвой секретной операции по похищению людей, на протяжении длительного времени проводившейся КНДР в прибрежных японских городках. Ее схватили на пляже прямо перед наступлением темноты, засунули в черный пластиковый мешок для перевозки трупов и вывезли на корабле в Северную Корею.

Со временем эта женщина, которую звали Хитоми Сога, полюбила Дженкинса, они сыграли свадьбу и вырастили двух дочерей. Учились девочки в особой пхеньянской школе, специализировавшейся на подготовке шпионов-полиглотов.

Конец странным приключения Дженкинса в Северной Корее положил визит японского премьер-министра Дзюнъитиро Коидзуми в Пхеньян и его встреча с Ким Чен Иром в 2002 году. Ким Чен Ир признался тогда, что в 1970-х и 1980-х его агенты похитили 13 японских гражданских лиц, среди которых была и жена Дженкинса Хитоми. Ей позволили покинуть страну на личном самолете Коидзуми. Дженкинсу с дочерьми разрешили уехать из КНДР во время второго визита премьер-министра Японии в 2004 году.

В момент, когда я брал у Дженкинса интервью, он вместе с семьей жил на японском острове Садо, где родилась и была похищена северокорейскими агентами его супруга.

Несколько десятилетий, проведенных в Северной Корее, Дженкинс жил за городом и ухаживал за большим огородом, сильно помогавшим ему кормить семью. Каждый месяц он получал от правительства денежное пособие, но в голодные годы его еле хватало, чтобы спасти домашних от смерти. Мало того, чтобы выжить, всему семейству приходилось постоянно отгонять от своего огорода вороватых соседей и солдат-мародеров.

– Мы начинали еженощно дежурить на огороде сразу, как начнет созревать кукуруза. В ином случае нас подчистую обирали военные, – написал он.

Грабежи и воровство достигли пика во время голода 1990-х, когда в городах типа Кильчжу, Хамхына и Чхончжина вокруг железнодорожных вокзалов начали кучковаться банды бездомных подростков, в большинстве своем сирот.

Барбара Демик рассказывает о них в своей книге «Завидовать нечему».

На Чхончжинском железнодорожном вокзале, пишет она, дети вырывали еду прямо из рук пассажиров. Также они работали организованными группами. Подростки постарше переворачивали лотки с уличной снедью и провоцировали продавцов броситься за ними в погоню. Младшие в это время окружали лоток и собирали с земли рассыпавшиеся продукты. Еще они догоняли медленно идущие поезда и грузовики и прокалывали острыми палками мешки с зерном. (5)

В разгар голода, пишет Демик, уборщики вокзалов делали регулярные обходы территории с деревянной тележкой, на которую грузили найденные трупы. По стране ходили слухи о каннибалах, говорили, что живущих на вокзалах беспризорников накачивали снотворным, убивали и потом пускали на мясо. Демик пришла к выводу, что такие случаи были, хоть и не так часто, как утверждала народная молва.

– На основе бесед с беженцами я пришла к заключению, что таких случаев было два… виновные были арестованы и расстреляны за каннибализм.

Но в январе 2005-го, когда в Кильчжу застрял Шин, ситуация с продуктами была уже не настолько сложной.

В 2004 году в КНДР собрали относительно неплохой урожай. Южная Корея безостановочно поставляла в страну продукты и бесплатные удобрения. Бурным потоком в закрома Северной Кореи лились продукты из Китая и от организаций, участвующих во Всемирной продовольственной программе… часть этой помощи в конце концов оказывалась на черном рынке.

Да, бездомные на вокзале жили впроголодь, но за все время пребывания в Кильчжу Шин ни разу не видел, чтобы люди умирали от голода или холода.

Городские рынки ломились от изобилия сушеных, консервированных и свежих продуктов. Там была и рисовая мука, и тофу, и печенье, и пирожные, и мясо. Люди торговали одеждой, кухонной утварью и электроникой. Стоило Шину появиться на базаре с ворованным дайконом, как сразу же находились женщины, готовые заплатить за него.

Прижившись в Кильчжу и привыкнув добывать себе пропитание попрошайничеством и воровством, Шин почти перестал думать о Китае. У банды бездомных, членом которой он стал, были другие планы. В марте они намеревались отправиться в государственный кооператив сажать картошку, потому что на этой работе регулярно и относительно неплохо кормили. Не имея никаких других знакомых и не зная, что делать дальше, Шин решил поехать с ними. Однако он снова поменял планы в день, когда ему удалось совершить одну необыкновенно удачную кражу.

Оказавшись на окраине города, Шин откололся от банды, копавшейся в чьем-то огороде, набрел на пустой дом и, никем не замеченный, забрался в него через заднее окно.

Внутри он нашел зимнюю одежду, армейскую ушанку и семикилограммовый мешок риса. Переодевшись, он сунул в свой рюкзак найденный в доме рис и, вернувшись в Кильчжу, продал его одному из рыночных торговцев за 6000 вон, т. е. около 6 долларов.

С новым запасом денег, которые можно было тратить на еду и взятки, он снова поверил в возможность добраться до Китая. Шин отправился на товарный двор железной дороги и забрался в грузовой вагон идущего на север поезда.

Глава 18. Граница

Приблизительно треть границы между КНДР и Китаем проходит по мелкой и неширокой речке Туманган. Зимой она обычно замерзает, и перейти ее по льду можно за считаные минуты. Китайский берег почти на всем протяжении реки покрыт густой растительностью, и любой перебравшийся на него человек имеет возможность быстро спрятаться. Пограничники на китайской стороне встречаются довольно редко.

Шин узнал о реке Туманган от бродячих коммерсантов, ехавших с ним в одном поезде. Но ничего конкретного о том, где ее переходить и сколько заплатить северокорейским пограничникам, патрулирующим южный берег реки, узнать не удалось.

В результате он просто доехал на товарняках от Кильчжу до Чхончжина, а потом до расположенной в 40 км от границы узловой станции Комусан и уже там начал расспрашивать местных.

– Здравствуйте, – поприветствовал он пожилого мужчину, сидящего на ступенях Комусанской железнодорожной станции, протягивая ему несколько галет, – вот ведь какие холода стоят.

– Премного благодарен, – ответил старик. – Можно полюбопытствовать, откуда вы к нам прибыли?

Шин уже давно придумал честный, но очень расплывчатый ответ на вопросы такого типа. Он всегда говорил, что сбежал из дома в провинции Южный Пхёнган (где и вправду находился Лагерь 14), потому что жить там было слишком трудно и голодно.

Старик начал вспоминать, как хорошо ему жилось в Китае, где всегда можно найти еду и работу. Восемь месяцев назад, рассказывал он, его арестовали и выслали обратно в Северную Корею, в результате чего он несколько месяцев протрубил в трудовом лагере. Он спросил у Шина, не подумывал ли тот тоже побывать в Китае.

– А что, можно вот просто так взять и уйти туда? – спросил Шин, изо всех сил скрывая волнение.

– А то!

И старик в подробностях рассказал Шину, где лучше переходить Туманган и как вести себя на приграничных блок-постах. Большинство военных, по его словам, с удовольствием брали взятки. Дал он и другие полезные советы.

– Если пограничник попросит показать документы, дай им несколько сигарет, пачку печенья и немного денег. Скажи, что ты солдат и идешь в Китай навестить родственников.

На следующее утро Шин забрался в угольный поезд, шедший в пограничный городок Мусан. Его предупредили, что город кишит военными, и поэтому он выпрыгнул из вагона, когда поезд замедлил ход на подъезде к Мусану, и пешком направился на юго-запад. Он провел на ногах весь день в поисках самого мелкого участка Туманган и прошел около 30 км.

У Шина не было документов, и он знал, что будет немедленно арестован, если наткнется на добросовестного пограничника. Показать удостоверение личности его попросили на первом же посту. Изо всех сил стараясь не выдать страха, Шин назвался возвращающимся домой солдатом. В его пользу сыграл тот факт, что украденная в Кильчжу одежда и шапка были военного покроя и темно-зеленого цвета.

– Вот, возьми покурить, – сказал Шин, протягивая военному пару пачек сигарет.

Тот взял сигареты и взмахом руки разрешил Шину пройти.

На втором блок-посту Шина снова попросили показать документы. В этот раз он отделался пакетом галет. Потом ему встретился третий пограничник, после него – четвертый. Всё это были совсем молоденькие, худые и голодные мальчишки. Они уже не спрашивали документов… прежде чем Шин успевал сказать и слово, они просили у него сигарет и еды.

Шин не смог бы выбраться из Северной Кореи, если б не необычайное везение… особенно на границе. Как раз в тот момент, когда он, в конце января 2005 года, раздавая взятки, двигался в направлении Китая, на границе существовало «окно», позволяющее людям почти без риска переходить на китайскую сторону.

Власти КНДР были принуждены терпеть прозрачность границы с Китаем из-за катастрофического голода середины 1990-х и чрезвычайной важности китайской продуктовой помощи. Граница стала проницаемой на полуофициальном уровне в 2000 году, когда Ким Чен Ир пообещал не проявлять строгости к тем, кто убегал в Китай в поисках пропитания. С его стороны это было запоздалым признанием того факта, что десятки тысяч находившихся на грани голодной смерти граждан КНДР уже перебрались в Китай и что вся страна попадает во все большую и большую зависимость от его пожертвований. Кроме того, к 2000 году туда-сюда через границу тысячами стали курсировать мелкие коммерсанты, поставляющие продукты питания и другие товары на частные рынки, почти полностью заменившие собой государственную систему централизованного распределения продуктов.

Сразу после публикации этого указа арестованных нарушителей границы стали отпускать буквально после пары дней допросов или нескольких месяцев трудовых лагерей, если, конечно, в ходе дознания не выяснялось, что они, будучи в Китае, вступали в контакт с гражданами Южной Кореи или христианскими миссионерами. (1) Также правительство КНДР начало осознавать, какую роль играют такие торговцы в обеспечении населения продовольствием, и даже оказывать им определенную помощь. После полугода тщательных проверок и бюрократических процедур чиновники (особенно, если их подмазывали взятками) стали время от времени выдавать коммерсантам пропуска, позволяющие им легально пересекать границы. (2)

Чем прозрачнее становилась граница, тем ощутимей менялась жизнь: больше людей стало ходить в хорошей, теплой зимней одежде, в продаже на рынках появились подержанные китайские телевизоры, видеоплейеры и, конечно, пиратские видеокассеты и видеокомпактдиски.

Перебежчики рассказывали, что благодаря китайским транзисторным радиоприемникам люди получили возможность слушать китайские и южнокорейские радиостанции, а также «Радио Свободная Азия» и «Голос Америки». Многие признавались, что словно на наркотики подсели на голливудские фильмы и южнокорейские мыльные оперы.

– Собираясь смотреть фильмы про Джеймса Бонда, мы обязательно задергивали шторы на окнах и убавляли звук, – рассказывала мне в Сеуле 40-летняя беженка.

Они с мужем и сыном уплыли из своей рыбацкой деревни и пересекли границу на лодке.

– Именно благодаря этим фильмам я начала понимать, что происходит в мире. Именно благодаря фильмам люди начали видеть, что в режиме Ким Чен Ира нет ничего хорошего.

Ее сын сказал мне, что влюбился в Америку, куда мечтает когда-нибудь переселиться, смотря замыленные копии «Ангелов Чарли».

Когда ручейки зарубежного видеоматериала слились в захлестнувший страну бурный поток, это настолько переполошило северокорейские органы правопорядка, что они придумали новую тактику поиска и наказания любителей запрещенного кино. Они стали обесточивать жилые дома и целые кварталы, а потом ходить по квартирам и смотреть, какие кассеты или диски застряли в плейерах.

Примерно в тот момент, когда Шин с Паком строили планы побега, власти КНДР пришли к выводу, что слишком проницаемая граница таит в себе угрозу национальной безопасности. Особенно бесили Пхеньян южнокорейские и американские инициативы, благодаря которым беженцам становилось легче обустраивать свою жизнь. Самый массовый единовременный побег состоялся в 2004 году, когда Южная Корея вывезла пассажирским самолетом 468 перебежчиков из Вьетнама в Сеул. Новостное агентство КНДР назвало этот рейс «преднамеренным актом агрессии и терроризма». Приблизительно в то же время Конгресс США принял закон, дающий беженцам из Северной Кореи право на переселение в США. КНДР охарактеризовала этот закон как попытку свержения законной власти.

Поэтому в конце 2004 года начали меняться пограничные правила: за нелегальный переход границы грозили тюремные сроки длительностью до пяти лет. Чтобы обеспечить выполнение новых правил, Северная Корея начала устанавливать системы электронного и фотонаблюдения. Были построены изгороди из колючей проволоки, а на блок-постах установлены железобетонные барьеры. (3) Китай в это время готовился к летней Олимпиаде 2008 года и поэтому тоже усилил охрану границы…

В конце января 2005-го, когда Шин продвигался в сторону границы, расчищая себе путь сигаретами и печеньем, «окна» для относительно безопасного перехода на китайскую сторону уже начали медленно, но верно закрываться. Но ему повезло, потому что приказы сверху еще не успели повлиять на поведение изголодавшихся солдатиков, попадавшихся ему на расположенных вдоль реки Туманган погранпостах.

– Умираю с голоду! – сказал последний из тех, кого Шину пришлось подкупить на пути из Северной Кореи; на вид пограничнику было всего лет 16. – У тебя ничего нет поесть?

Его пост находился около ведущего на китайский берег реки моста. Шин дал ему соевой колбасы, сигарет и пакетик конфет.

– А много народу переходит в Китай? – спросил у него Шин.

– Угу, – ответил пограничник, – они уходят с благословения армии, а заработав хорошие деньги, возвращаются.

В Лагере 14 Шин с Паком часто обсуждали, что будут делать, оказавшись в Китае. Они планировали остановиться у дяди Пака, и теперь Шин вспомнил об этих разговорах.

– А можно мне сходить навестить дядю в деревне на том берегу? – спросил Шин. – А на обратном пути я с тобой щедро расплачусь едой.

– Иди, конечно, – ответил солдат, – но я сегодня буду на посту только до семи вечера. Так что возвращайся до семи, ладно?

Пограничник отвел Шина через лесок к реке. Дело было ближе к вечеру, но Шин заверил пограничника, что вернется вовремя и принесет ему продуктов.

– А лед на реке прочный? – спросил Шин. – Все будет нормально?

Солдат сказал, что река замерзла накрепко и что если даже Шин и провалится, то воды там будет максимум по колено.

– Не бойсь, все будет хорошо, – успокоил он.

Ширина реки в этом месте была меньше ста метров. Шин медленно пошел по льду. Почти на середине реки он провалился и набрал полные ботинки ледяной воды. Он выскочил на крепкий лед и на четвереньках прополз остаток пути до Китая.

Оказавшись на дальнем берегу, Шин поднялся на ноги п повернулся, чтобы в последний раз посмотреть на Северную Корею.

Он невольно задумался, убили ли уже в лагере его отца.

Молодой пограничник помахал Шину: поскорее скройся в лесу!

Глава 19. Китай

Шин поспешно вскарабкался вверх по откосу и скрылся среди деревьев. Он почувствовал, как у него начали леденеть мокрые ноги. Стало темнеть, и он понял, насколько измотался. Последние несколько дней он экономил свой продуктовый запас, чтобы его хватило на взятки, и поэтому почти ничего не ел.

Шин взобрался на холм и быстро зашагал по дороге через заснеженные поля. Невдалеке виднелись деревенские дома.

На полпути к поселку на дороге стояли два человека. Они держали в руках фонарики и были одеты в жилетки с китайскими надписями на спине. Позднее Шин узнал, что это были китайские пограничники. С 2002 года, когда сотни граждан Северной Кореи поставили Китай в очень неудобное положение, начав атаковать посольства в попытках получить политическое убежище, китайские военные стали задерживать на границе нелегалов и десятками тысяч выдворять обратно в Северную Корею. (1) Но встреченные Шином солдаты почему-то смотрели в небо. Он предположил, что они от скуки взялись считать звезды. Так или иначе, появление Шина не вызвало у них интереса, и он поспешил в сторону поселка.

По наивности и непродуманности его план выживания на территории Китая не уступал плану самого побега из КНДР. Шин совершенно не представлял, куда ему идти и к кому обратиться за помощью. Пока он просто хотел уйти от границы подальше. Перейдя на китайскую сторону, он оказался в бедном, малонаселенном горном районе провинции Цзилинь. Единственный в этих местах более или менее крупный город Хэлун находился в 50 км к северу от точки, где Шин перешел через реку. Шин надеялся только на то, что окажутся правдивыми распространяемые бродячими северокорейскими коммерсантами слухи, что живущие в приграничных областях Китая этнические корейцы могут приютить и накормить беженцев, а иногда даже дать какую-нибудь работу.

Войдя во дворик одного из сельских домов, Шин потревожил сторожевых собак, которые чуть не оглушили его своим лаем. Он насчитал семь псов… по стандартам КНДР, где популяция домашних животных сильно сократилась в голодные годы, когда бродяги и сироты-беспризорники воровали, разделывали и жарили на кострах домашних собак, это количество было просто удивительным. (2)

Когда открылась дверь дома, Шин попросил накормить и приютить его на ночь. Вышедший на шум китайский кореец приказал ему убираться. Он сказал, что буквально этим утром к нему заходили полицейские, чтобы в очередной раз предупредить о запрете оказывать помощь беглецам из КНДР. Шин отправился к ближайшему кирпичному дому и там снова попросил помощи у хозяина-коейца. Но и тут ему было сказано убираться подобру-поздорову. Но на сей раз довольно грубо.

Уходя со двора, Шин понял, что окончательно замерзает, и тут заметил остатки костра, на котором хозяева дома, наверно, готовили себе пищу. Он выкопал из золы три тлеющих головешки, отнес их в ближайший лесок и, расчистив снег и набрав из-под него веток, развел огонь. Он снял ботинки с носками и, положив их сушиться у костра, сам того не желая, заснул.

Когда он проснулся поутру, огонь уже погас. Лицо Шина было сплошь покрыто инеем. Продрогший до костей, он надел до сих пор еще влажные носки и ботинки, а потом отправился дальше и шел все утро по проселочным дорогам, которые, по его мнению, вели от границы вглубь Китая. Ближе к полудню он, заметив впереди милицейский пост, свернул с дороги, нашел очередной дом и постучался в двери.

– Пожалуйста, помогите! – попросил он.

Еще один китаец корейского происхождения снова отказался пустить его в дом, сказав, что его жена страдает психическим заболеванием. Тем не менее он дал Шину в дорогу пару яблок.

Шин пошел извилистой дорогой в горы и прошагал по ней почти весь день. (Он до сих пор не знает точно, где и куда он шел в тот первый день. На Google Earth весь этот приграничный регион Китая выглядит одинаково и состоит из покрытых лесами гор и редких сельских домов.) Ближе к закату он рискнул наведаться в свежевыстроенный из шлакобетонных блоков дом, окруженный свинарниками. Когда он вошел во двор, его облаяли пять собак.

Из дома через приоткрытую переднюю дверь высунулся пухленький мужчина средних лет.

– Ты из Северной Кореи? – спросил он.

Шин устало кивнул головой.

Мужчина, китайский крестьянин, знавший всего несколько слов по-корейски, пригласил Шина войти и приказал молодой женщине сварить риса. Фермер сказал, что у него когда-то работали два перебежчика. Он предложил Шину приют, кормежку и пять юаней (около 60 центов) в день, если тот возьмется ухаживать за свиньями.

Вот так, еще не успев съесть свой первый в Китае горячий ужин, Шин обрел работу и крышу над головой. Ему уже довелось побыть заключенным, стукачом, беглецом и вором, но наемным рабочим он не был еще ни разу в жизни. Эта работа стала для него очень удачным началом новой жизни и принесла колоссальное облегчение. Наконец-то подошел к концу месяц постоянного страха, холода и голода. Жизнь, в которой не было ничего, кроме рабства, в одночасье канула в Лету.

Весь следующий месяц Шин наконец смог есть сколько хочет. Трижды в день он набивал живот жареным мясом, о котором они с Паком мечтали в Лагере 14. Он мылся горячей водой – с мылом! Впервые со своего рождения он избавился от вшей.

Фермер купил Шину антибиотики, чтобы вылечить ожоги на ногах, теплую зимнюю одежду и рабочие ботинки. Шин тут же выбросил краденую одежду, выдававшую в нем северокорейца.

У него была отдельная комната, где он спал на кровати, накрывшись сразу несколькими одеялами. Спать ему было можно до 10 часов в сутки – неслыханная роскошь! Жившая в доме молодая женщина (со временем Шин выяснил, что она была любовницей фермера) готовила Шину еду и научила его хоть как-то изъясняться на китайском.

Работать ему за свои 60 центов в день приходилось с рассвета до 7–8 вечера. Он не только ухаживал за свиньями, но еще и ходил с хозяином в ближайшие холмы охотиться на диких кабанов.

Иногда работа, конечно, отнимала у Шина все силы, но зато никто не бил его и даже не пытался подхлестнуть угрозами. По мере того как прибывали силы, Шин все сильнее чувствовал, как потихоньку испаряется постоянное чувство страха. Когда на ферму приходили с проверкой, хозяин говорил Шину притвориться глухонемым, ручался за него, и полицейские уходили восвояси. И все же Шин понимал, что живет у свиновода только потому, что является дешевой рабсилой. Способность китайских приграничных районов поглощать перебежчиков из КНДР очень велика и очень сильно недооценивается за пределами Северо-восточной Азии. Эта область не настолько чужда и не настолько враждебна по отношению к корееговорящим мигрантам, как может показаться.

Первыми «иностранцами», попадающимися на пути перебежчиков, как правило, оказываются этнические корейцы с тем же языком, аналогичным набором национальных блюд и культурных ценностей. При достаточном везении беглецы, как это случилось с Шином, могут найти приют, работу и обеспечить себе некоторую степень безопасности.

Началось все это в конце 1860-х, когда на севере Кореи разразился голод и умирающие крестьяне в массовом порядке стали перебираться через реки Туманган и Ялуцзян в северо-восточные регионы Китая. Позднее власти Китайской империи, напуганные экспансией России на Дальнем Востоке, стали нанимать корейских крестьян, чтобы создать из них этакий буфер в приграничных регионах, и корейская Чосонская династия позволяла им уходить в Китай на законных основаниях. Перед началом Второй мировой войны японцы, оккупировавшие Корейский полуостров и северо-восточные районы Китая, выдавливали десятки тысяч корейских крестьян за границу, чтобы ослабить власть Китая над этими регионами.

Теперь в трех северо-восточных провинциях Китая проживает почти 2 млн этнических корейцев. Самая большая концентрация жителей корейской национальности наблюдается как раз в провинции Цзилинь, где оказался Шин. Внутри провинции Цзилинь китайские власти создали Яньбяньскую Корейскую автономную область, где этнические корейцы составляют 40 % населения, а правительство субсидирует работу корейских школ и корееязычной периодики.

А еще корееговорящие жители северо-восточной части Китая стали невоспетыми героями борьбы за культурные перемены в КНДР. Эти люди ускорили наступление перемен. Они записывали через спутниковые тарелки южнокорейские мыльные оперы на CD. Контрабандисты сотнями тысяч перевозили диски на территорию Северной Кореи и продавали всего центов по 15 за штуку.

Мыльные оперы, в которых показывают бурно развивающуюся, уверенную в своих силах Южную Корею с богатыми домами и быстрыми автомобилями, объявлены на Севере «вредоносными визуальными материалами» и запрещены к просмотру. Тем не менее эти сериалы, которые смотрят даже офицеры правоохранительных органов, ответственные за их конфискацию у населения, продолжают собирать вокруг себя огромную армию поклонников и в Пхеньяне, и в других городах страны, где теперь часто встретишь подростков, имитирующих шелковистые интонации самых известных сеульских телезвезд. (3)

Эти программы разрушили десятилетиями создаваемый миф о том, что на Юге живут нищие, несчастные и измученные непосильным гнетом люди, мечтающие присоединиться к Северной Корее и жить под мудрым отеческим руководством династии Кимов.

Все последние 50 лет органы безопасности Китая и КНДР активно сотрудничают, дабы не допустить превращения слабого потока перебежчиков с Севера в массовый исход. Как заявляет правительство Южной Кореи, еще в начале 1960-х две страны подписали секретное соглашение о пограничной безопасности. В 1986 году был заключен второй договор, обязывающий Китай выдворять нарушителей границы обратно домой, где их чаще всего ждут аресты, пытки и месяцы или годы принудительного труда в лагерях.

Насильно удерживая своих граждан, КНДР нарушает международное соглашение, которое некогда поклялась соблюдать. В этом документе 1966 года говорится, что любой человек имеет право покинуть любую страну, включая страну постоянного проживания. (4)

Считая всех перебежчиков из КНДР «экономическими мигрантами» и отправляя их обратно нести неизбежное наказание, Китай отказывается выполнять обязанности подписанта международной конвенции о беженцах 1951 года. Пекин не разрешает беглецам из Северной Кореи претендовать на политическое убежище и не дает представителям Управления Верховного Комиссара ООН по делам беженцев работать на китайско-северокорейской границе.

По сути, международные законы приносятся в жертву стратегическим интересам КНДР и Китая. Массовый исход из КНДР может привести к значительной депопуляции, подрыву и без того неадекватных возможностей страны обеспечивать себя продуктами питания и ослаблению (а то и падению) правительства. Тем не менее угроза такого исхода растет вместе с повышением благосостояния китайцев, дальнейшим обнищанием северокорейцев и все большим и большим распространением слухов о том, как хорошо жить в Китае.

Китайское правительство пытается не допустить бесконтрольного взрывного роста количества неимущих корейских мигрантов по нескольким причинам. Прежде всего, он повергнет в нищету три северо-восточные провинции, и так по большому счету оставшиеся за бортом китайского экономического бума. Но гораздо важнее то, что Китай может стать причиной падения северокорейского режима и объединения Корейского полуострова под руководством сеульского правительства, являющегося одним из самых надежных и верных союзников США. В процессе Китай лишится важнейшей буферной зоны между одним из самых бедных своих регионов и объединенной, зажиточной, ориентированной на западные ценности Кореей. А это в свою очередь может привести к росту националистических настроений в среде этнических корейцев, населяющих приграничные районы.

Неприязнь Пекина к перебежчикам из КНДР насаждается среди населения северо-восточных провинций. Но, как убедился Шин, жители этих районов охотно игнорируют директивы и указы, когда появляется шанс нанять на работу трудолюбивого северокорейца, умеющего держать язык за зубами и готового вкалывать за 60 центов в день. Кроме того, китайских работодателей привлекает возможность обсчитывать рабочих-нелегалов и в любой момент отправлять их восвояси без выходного пособия. Отношения Шина с фермером испортились уже через месяц.

Отправившись за водой к ручью, Шин встретил двух других беглецов из Северной Кореи. Они жили в заброшенном сарае невдалеке от свинофермы и сильно страдали от холода и голода. Шин попросил своего хозяина помочь этим людям, и тот согласился, но с большой неохотой и плохо скрываемым раздражением. Увы, Шин заметил это слишком поздно.

Одной из беглецов была женщина лет 40, уже не раз переходившая границу. В Китае у нее были муж-китаец и ребенок. Они жили недалеко от фермы, и она попросила разрешения позвонить им. Хозяин Шина позволил ей воспользоваться своим телефоном. Через несколько дней и она, и ее спутник ушли.

Но фермер, которому пришлось некоторое время давать приют трем северокорейцам сразу, уже не смог унять своего раздражения и сказал Шину, что решил расстаться и с ним тоже.

Он рассказал Шину, где можно найти другую работу, и посоветовал ему устроиться пастухом. Он даже взялся отвезти туда Шина на своей машине. Через два часа пути по горным дорогам он высадил его на ферме своего приятеля недалеко от Хэлуна, города с 85-тысячным населением. Если Шин будет хорошо работать, сказал ему бывший хозяин, ему очень прилично заплатят.

Только после отъезда фермера Шин обнаружил, что никто в этом хозяйстве не говорит по-корейски.

Глава 20. Убежище

Следующие 10 месяцев Шин работал там, куда его привез свиновод. Он пас скот в горах и спал вместе с двумя угрюмыми китайцами на полу фермерского дома. Его никто не держал, и уйти можно было в любой момент, но он просто не знал, куда идти и что делать. Пак заверял Шина, что перебраться из Китая в Южную Корею им поможет его дядя. Но Пак погиб, и теперь Южная Корея казалась Шину совершенно недосягаемой.

Тем не менее сидение на одном месте имело и свою плюсы: во-первых, зажили ожоги на ногах, во-вторых, Шин освоил азы китайского. А еще он получил доступ к генератору грез и мечтаний.

Это было радио.

Почти каждое утро Шин крутил ручки приемника, настраиваясь то на одну, то на другую из дюжины с лишним радиостанций, вещавших на КНДР. Эти финансируемые Южной Кореей, США и Японией станции перемешивают рассказы о мировых новостях и событиях в азиатском регионе с жесткой критикой Северной Кореи и режима Ким Чен Ира. Описывая состояние дел в КНДР, они много говорят о хронической нехватке продовольствия, нарушениях прав человека, военных провокациях, ядерной программе и зависимости страны от Китая. Большая доля эфирного времени отводится рассказам о безбедной (по северокорейским меркам) жизни перебежчиков в Южной Корее.

Некоторые из этих радиостанций содержат перебежчики. Нередко они создают внутри КНДР собственные репортерские сети. Эти корреспонденты, записывающие репортажи при помощи камер мобильных телефонов, создали революционную систему оперативного освещения происходящих в КНДР событий. В 2002 году новости об экономических реформах и отмене запрета на частную торговлю добирались до внешнего мира несколько месяцев. Спустя семь лет о запуске денежной реформы, враз пустившей по миру десятки тысяч мелких коммерсантов, мир узнал через считаные часы.

В КНДР слушатель такого рода станций может получить до 10 лет трудовых лагерей. Но в последнее время страну буквально наводнили китайские радиоприемники-мыльницы ценой не больше трех долларов, в результате чего, как следует из социального исследования, проведенного в Китае среди перебежчиков, торговцев и других нарушителей границы, сегодня «вражеские голоса» в Северной Корее ежедневно слушает 5 %–20 % населения. (1) Многие из них сказали, что именно зарубежные радиостанции мотивировали их на попытки покинуть страну. (2)

Шину, слушавшему эти радиостанции на китайской ферме, голоса людей, говорящие на понятном языке, приносили умиротворение и радость. Он узнал потрясшие его «новости» (которым в действительности было уже больше года) о самолете, вывезшем из Вьетнама в Сеул несколько сотен северокорейских беженцев. Особенно внимательно он слушал репортажи о ситуации на границе, рассказы беглецов о том, какими маршрутами им удавалось перебраться из Китая в Южную Корею и какая жизнь началась у них там. Но многое все же казалось очень странным…

Целевой аудиторией этих радиостанций являются, как правило, достаточно образованные жители КНДР, выросшие на государственной пропаганде, восхваляющей божественную мудрость династии Кимов и предупреждающей о замыслах Америки, Южной Кореи и Японии захватить весь Корейский полуостров. Но Шин за всю свою жизнь ни разу не сталкивался с этой пропагандой и поэтому слушал контрпропагандистские передачи ушами маленького ребенка… они изумляли его, сбивали с толку, иногда даже нагоняли скуку, но всегда оставались в чем-то не до конца понятными.

За четыре недели общения Пак смог объяснить Шину общее устройство мира и не единожды обрушивался с безжалостной критикой на власти КНДР. Но Шин только притворялся, что ему интересно, потому что реально его интересовали только рассказы про еду.

Шина поражали радиорепортажи о Ким Чен Ире. Он почти ничего не знал о семействе Кимов и уж совсем ничего о том, как относятся к нему в остальном мире. Но даже самыми сочными сплетнями о жизни перебежчиков в Китае и Южной Корее Шину было просто не с кем поделиться.

Не зная китайского, Шин страдал на ферме от одиночества гораздо сильнее, чем некогда в лагере.

Ближе к концу 2005 года, когда на горы накатила очередная зима, Шин решил двигаться дальше.

По радио он слышал, что некоторые беглецы находили помощь в расположенных на территории Китая корейских церквях. В общих чертах план Шина был таков: он отправится в юго-западном направлении, чтобы как можно дальше уйти от Северной Кореи и границы. По пути он будет искать корейцев и, найдя с их помощью работу, начнет строить тихую и незаметную жизнь в южных регионах Китая. С надеждой перебраться в Южную Корею он практически распрощался.

К этому моменту Шин уже подучил китайский и смог объяснить хозяину фермы, почему хочет уйти: слишком близка граница, его рано или поздно схватят и выдворят в КНДР.

Хозяин без лишних разговоров заплатил ему 600 юаней, т. е. около 72 долларов. Если учесть, что Шин проработал пастухом целых 10 месяцев, ежедневная зарплата составила меньше 25 центов. Помня о том, что на свиноферме ему платили по 60 центов в день, здесь Шин рассчитывал получать минимум вдвое больше.

Конечно, Шина обманули, но спорить и требовать справедливости он не осмелился. В качестве прощального подарка хозяин фермы дал Шину карту местности и отвез в Хэлун на автобусную станцию.

Шин обнаружил, что путешествовать по Китаю легко и совершенно безопасно. Подаренная еще свиноводом одежда была местного производства и не привлекала к себе внимания. Шин понял, что если путешествовать в одиночестве и держать язык за зубами, то ни его внешность, ни манера поведения не выдаст в нем беглеца из Северной Кореи. Даже в тех случаях, когда он обращался с просьбой помочь ему к этническим корейцам и рассказывал, что нелегально перешел границу, это не вызывало у них особенного удивления. Точно такие же просьбы им до Шина приходилось выслушивать от множества других перебежчиков. У большинства встреченных Шином на своем пути людей северокорейцы не вызывали ни тревоги, ни интереса. Перебежчики давно уже смертельно надоели китайским корейцам.

Никто не спросил у Шина документов ни когда он покупал в Хэлуне автобусный билет, чтобы проехать почти 170 км до столицы провинции Цзилинь Чанчуня, ни когда он садился в поезд, чтобы преодолеть еще 800 км до Пекина, ни все 1600 км еще одной автобусной поездки до Чэнду, 5-миллионного города на юго-западе Китая.

Чэнду Шин выбрал конечной точкой своего путешествия наугад прямо перед покупкой билета на Пекинском автовокзале. Добравшись до него, он начал искать работу.

В одном из корейских ресторанчиков он нашел журнал с названиями и адресами нескольких маленьких церквей. Приходя в храм, он просил разрешения поговорить со священником и рассказывал, что убежал из Северной Кореи и нуждается в помощи. Священники-корейцы давали ему денег, долларов по 15 в юанях, но никогда не предлагали ни работы, ни ночлега. Наоборот, чаще всего ему объясняли, что помогать перебежчикам запрещено и советовали побыстрее уйти.

Шин старался не распространяться о себе, о том, что бежал из лагеря, опасаясь, что это может сподвигнуть собеседника сдать его властям. Он держался подальше от гостиниц и ночлежек, думая, что там у него могут спросить документы. Для ночевок он чаще всего просто заходил ближайший «Пи-Си-Бан» (PC bang в переводе с корейского – «компьютерная комната») – интернет-кафе, где молодые и, как правило, неженатые мужчины сутками напролет рубятся в сетевые игры и бродят по Интернету. Шин обнаружил, что в этих заведениях всегда можно навести какие-нибудь справки и если не поспать, то хоть отдохнуть. Внешне Шин почти ничем не отличался от безработных бездельников, посещающих эти точки, а документов в них никто ни у кого не спрашивал.

Обойдя в Чэнду восемь церквей и получив везде от ворот поворот, Шин пустился в долгий обратный путь до Пекина, где поменял стратегию и начал искать работу в корейских ресторанчиках. Иногда владельцы или управляющие этих ресторанов кормили его или давали денег, но работы никто не предлагал.

Неудачи в поисках работы не пугали и не расстраивали Шина. Для него в отличие от большинства людей важнее всего была возможность поесть, а еды в Китае было потрясающе много. Он с изумлением заметил, что в Китае даже уличные собаки хорошо упитанны. Если у него заканчивались деньги на продукты, он побирался, зная, что китайцы обязательно что-нибудь да подадут.

Шин понял, что голодной смерти больше можно не бояться, и одно это позволяло надеяться на лучшее. Теперь ему больше не нужно забираться в чужие дома и воровать.

Шин снова сел на автобус и поехал в расположенный в сотне км от Пекина 10-миллионный Тяньцзинь, где опять взялся обходить корейские церкви. Но и в этот раз священники, по мелочи помогая деньгами, не предлагали ни работы, ни крыши над головой. На следующем автобусе он проехал еще 350 км на юг до Цзинаня и провел там пять дней в поисках работы. Он отправился еще дальше на юг и 6 февраля 2006, через год и неделю после перехода по льду реки Туманган, оказался в Ханчжоу, 6-миллионном городе в дельте Янцзы. Уже в третьем по счету корейском ресторанчике ему предложили работу.

В ресторане «Хэданхва» не было отбоя от посетителей, и Шину приходилось чуть не в две смены мыть посуду и приводить в порядок столики. Через 11 дней это ему надоело. Он сказал хозяину, что уходит, получил зарплату и сел на автобус, идущий в расположенный в 145 км к югу Шанхай.

Оказавшись на автовокзале, он пролистал местный корейский журнал, нашел в нем список ресторанов и отправился на поиски работы.

– Могу я повидать владельца этого заведения? – спросил Шин у официантки ресторанчика, стоявшего первым в списке.

– С какой целью? – поинтересовалась та.

– Я из Северной Кореи, только что приехал в город, и мне больше некуда идти, – сказал Шин. – Я хотел узнать, не найдется ли в вашем ресторане для меня какой-нибудь работы.

Официантка сказала, что хозяина заведения сейчас нет на месте.

– Может, у вас все-таки найдется для меня хоть какое-то дело? – продолжал упрашивать Шин.

– У нас работы нет, но вон там ест человек. Говорит, что из Кореи. Может, спросить у него?

Она показала на мужчину, доедающего поздний завтрак.

– Простите за беспокойство, – обратился Шин к этому человеку, – но я из Северной Кореи и ищу работу. Пожалуйста, помогите мне.

Мужчина несколько мгновений внимательно рассматривал Шина, а потом спросил, откуда он родом. Шин сказал, что из Пукчхана, того городка близ Лагеря 14, где он украл первый мешок риса.

– Так вы и правда из Северной Кореи? – спросил мужчина, вытащив из кармана блокнот и начав делать в нем какие-то заметки.

Шин наткнулся на журналиста, шанхайского корреспондента крупной южнокорейской медийной компании.

– А зачем вы приехали в Шанхай? – спросил он.

Шин повторил только сказанное. Он голодает и ищет работу. Журналист слушал и записывал все подробности. До сих пор Шину не доводилось встречаться с журналистами, и поэтому разговор вызывал у него волнение и страх.

Помолчав, мужчина спросил, не хочет ли Шин перебраться в Южную Корею… и этот вопрос напугал Шина еще больше. К моменту прибытия в Шанхай Шин уже давным-давно распрощался с надеждой добраться до Южной Кореи. Он сказал, что не может поехать туда, потому что у него совсем нет денег.

Мужчина поднялся на ноги и сказал Шину следовать за ним. На улице он поймал такси, посадил в него Шина и следом за ним залез сам. Спустя несколько минут он сказал, что они едут в консульство Южной Кореи.

Испуг Шина перерос в панику, когда журналист начал объяснять, что в момент высадки из такси ему может грозить опасность:

– Если кто-то попытается схватить тебя у входа в консульство, вырывайся и беги! – предупредил он.

Возле консульства стояли милицейские автомобили и несколько офицеров в форме. Пекинское правительство еще с 2002 года усилило охрану дипмиссий, пытаясь (и весьма успешно) остановить поток северокорейцев, штурмующих посольства в надежде получить политическое убежище.

Шин старался держаться подальше от милиционеров. Опасаясь депортации, он не осмеливался воровать. Он старался быть невидимкой, и это ему вполне удавалось.

Но теперь какой-то совершенно незнакомый человек привез его к хорошо охраняемому зданию и посоветовал бежать, если его попытаются задержать.

Когда такси остановилось перед зданием, на котором развевался флаг Южной Кореи, у Шина от страха чуть не выпрыгнуло из груди сердце. Он боялся, что его перестанут слушаться ноги. Журналист приказал ему улыбаться, обнял рукой за плечи и крепко прижал к себе. Они вместе зашагали к воротам консульства.

– Мы с другом пришли по важному делу, – по-китайски сказал журналист милиционерам.

Охранники открыли ворота и пропустили их внутрь.

Когда они оказались на территории консульства, журналист сказал Шину, что теперь можно ничего не бояться. Но как ни убеждали его сотрудники консульства, Шин просто не мог поверить, что теперь находится под защитой правительства Южной Кореи.

Жизнь в консульстве оказалась очень комфортной. К Шину относились с вниманием и старались во всем помогать. Здесь находился еще один перебежчик, с которым Шину было о чем поговорить. Впервые в жизни у Шина появилась возможность каждодневно ходить в душ. Ему дали новую одежду. Отдохнувшему, вымытому и наконец-то окончательно почувствовавшему себя в безопасности Шину оставалось дождаться, когда будут готовы нужные бумаги.

От работников консульства он услышал, что у журналиста, который его туда привел (он до сих пор не хочет, чтобы разглашалось его имя и название его агентства), возникли большие неприятности с китайскими властями.

И вот после полугода жизни на территории консульства Шин улетел в Сеул, где им необыкновенно сильно заинтересовались спецслужбы Южной Кореи. Почти две недели Шин рассказывал агентам спецслужб историю своей жизни. Он старался давать на их вопросы только правдивые ответы, но… не сказал им о том, как донес на мать с братом.

Когда с Шином закончили агенты южнокорейских спецслужб, за него взялась военная разведка Армии США. Этот протокол с историей в несколько десятков лет достался в наследство от Корейской войны, и по нему американская разведка получала преимущественное право на получение всего, что перебежчики знают о Севере.

Сержант Мэтью Макмахон, выросший в Вирджинии и владевший корейским языком дебрифер, около полутора часов допрашивал Шина в военном госпитале. Его поразило, насколько хрупким, травмированным с психологической точки зрения и сбитым с толку казался Шин.

«Он изо всех сил старался держать себя в руках. – Вспоминал Макмахон. – Он рассказывал историю своей жизни, даже не меняя выражения лица. Мне кажется, он не очень понимал, что с ним происходит, и где он находится. Создавалось впечатление, что до этого момента ему никогда еще не доводилось беседовать с человеком европейского типа».

В отличие от других перебежчиков, которых приходилось допрашивать Макмахону, Шин не знал о повседневной жизни в Северной Корее ровным счетом ничего. Он ничего не знал даже о Ким Чен Ире. Вместо этого, он рассказал своему американскому собеседнику историю, которая показалась ему совершенно удивительной, но и, в то же самое время, абсолютно правдоподобной. (Шин умолчал о том, что донес на собственную мать). Макмахон быстро написал по результатам общения длинный отчет, и он вызвал большой интерес в американском разведывательном сообществе, которое, по словам Макмахона, не проявляло особого внимания к проблеме северокорейских трудовых лагерей.

Глава 21. Кредитные карты

Когда спецслужбы получили от Шина всю интересующую их информацию, его отправили в «Ханавон», что по-корейски значит «Дом единства». Так называется расположенный в зеленой холмистой местности в 60 км к югу от Сеула центр для перемещенных лиц – гигантский мегаполис с 20-миллионным населением. Больше всего этот комплекс похож на богато финансируемую психиатрическую клинику с повернутым на вопросах безопасности начальством: кварталы красных кирпичных трехэтажек окружены высоким забором, утыканным видеокамерами и патрулируемым вооруженной охраной.

Ханавон построен в 1999 году Министерством Объединения. В этом «Ведомстве помощи жителям, бежавшим из Северной Кореи» перебежчики получают временный приют и питание, а также проходят курс подготовки к жизни и выживанию в условиях высококонкурентного капиталистического общества Южной Кореи.

В центре собраны врачи, психологи, консультанты по профориентации и преподаватели множества дисциплин – от мировой истории до вождения автомобиля. За три месяца пребывания беженцы узнают о том, какими правами обладают в соответствии с южнокорейским законодательством, а также выезжают на учебные экскурсии в гипермаркеты, банки и станции подземки.

– Проблемы с адаптацией наблюдаются у всех беглецов без исключения, – сказал мне генеральный директор Ханавона Ко Гён Бин.

Поначалу казалось, что процесс адаптации у Шина проходит лучше, чем у большинства остальных перебежчиков.

Его мало что пугало или изумляло во время учебных экскурсий. Он побывал в нескольких крупнейших и богатейших городах Китая, а посему уличные толпы, высотки, шикарные автомобили и электронные гаджеты были для него не в диковину.

В первый же месяц пребывания в Ханавоне он получил удостоверение с фотографией и документы гражданина Южной Кореи, автоматически выдаваемые правительством всем перебежчикам с Севера. Кроме того, он прошел курс обучения, во время которого ему рассказали о пособиях и правительственных программах помощи переселенцам, в частности, праве на бесплатное жилье и ежемесячное пособие в сумме 800 долларов в первые два года, а также вознаграждении в 18 000 долларов тем, кто решит посвятить себя учебе, чтобы повысить уровень общего или профессионального образования.

На уроках истории Шин узнал, что Корейская война началась 25 июня 1950 года с ничем не спровоцированного внезапного вторжения северокорейских войск на Юг. Этот факт до глубины души потрясает большинство северян. Ведь правительственная пропаганда с раннего детства учит их, что войну начала Южная Корея при поддержке США. Многие перебежчики в Ханавоне наотрез отказываются верить в лживость этого фундаментального постулата истории Северной Кореи. Некоторые даже приходят в ярость. Их реакцию можно сравнить с реакцией американца, услышавшего вдруг, что Вторая мировая война в Тихом океане началась после внезапного нападения американцев на Токио.

Для Шина, не получившего в Лагере 14 практически никакого образования, такая радикальная ревизия истории Корейского полуострова не имела никакого значения. Гораздо больше его интересовали занятия в компьютерном классе.

К концу первого месяца, когда Шин только обжился в Ханавоне, его начали беспокоить ночные кошмары. Он снова и снова видел казнь матери и висящее на колючей проволоке тело Пака, представлял, какие пытки после его побега пришлось вынести отцу. Эти видения настолько замучили Шина, что он бросил курсы слесарей-авторемонтников. Ему не удалось сдать экзамены на права. Он перестал есть, не высыпался. Словом, его парализовало чувство вины.

Почти у всех ханавонских перебежчиков наблюдаются симптомы паранойи. Они говорят шепотом и по малейшему поводу ввязываются в драки. Они боятся сообщать свое имя, возраст и место рождения. Жителям Южной Кореи их поведение нередко кажется грубым и оскорбительным. Например, они очень редко говорят «спасибо» или просят извинения.

Во время учебных поездок в южнокорейские банки, куда перебежчиков вывозят, чтобы научить открывать счета, их приводят в ужас стандартные вопросы банковских клерков. Они с подозрением и страхом относятся к любым представителям власти. Они чувствуют себя виноватыми за то, что бросили в Северной Корее родственников и друзей. Их беспокоит, иногда до паники, их образовательная и финансовая неполноценность в сравнении с жителями Юга. Они стесняются своей манеры одеваться, говорить и даже причесываться.

– В Северной Корее паранойя – рациональная реакция на существующие условия и помогает людям выживать, – сказала мне клинический психолог Ким Хи Гён из Ханавона, – но понимать, как устроена жизнь в Южной Корее, она им сильно мешает и является одним из главных препятствий для ассимиляции.

Северокорейские подростки от двух месяцев до двух лет проводят в аффилиированной с Ханавоном корректирующей школе-интернате Хангёрэ. Это государственное общеобразовательное учреждение было создано в 2006 году специально для обучения прибывающей с Севера молодежи, в большинстве своем недостаточно подготовленной для учебы в обычных школах Южной Кореи.

Почти все ученики этого интерната с трудом справляются с элементарными заданиями по чтению и математике. У некоторых в результате голодного детства сильно снижены когнитивные способности. Даже у самых способных учеников знание мировой истории, как правило, ограничивается официальными мифами и легендами о жизни Великого Вождя Ким Ир Сена и его сына, Любимого Руководителя Ким Чен Ира.

– Полученное в Северной Корее образование совершенно бесполезно для жизни на Юге, – рассказал мне директор интерната Хангёрэ Квак Чен Мун. – Когда все мысли только о том, как не умереть голодной смертью, школьнику становится не до учебы, а преподавателю не до преподавания. Многие наши ученики по несколько лет прятались в Китае и не имели возможности ходить в школы. А в Северной Корее они обдирали и ели кору с деревьев и думали, что это нормально.

Во время учебных поездок в кинотеатры молодые северокорейцы нередко впадают в панику, когда в зале гаснет свет, считая, что в темноте их могут похитить. Их удивляет южнокорейский язык, засоренный множеством американизмов типа сёпхинг (шопинг) или кхак-тхе-иль (коктейль).

Они не могут поверить, что деньги можно хранить на пластиковых кхыредит кхады (кредитных картах).

Они страдают несварением, попробовав пиццу, хот-доги и гамбургеры, т. е. стандартную для южнокорейских подростков еду. К тому же результату приводит и поедание слишком большого количества риса, ставшего в голодные годы пищей северокорейских богатеев.

Одна ученица Хангёрэ отравилась, перепутав жидкий кондиционер для белья с зубным эликсиром. Другая попыталась испечь хлеб из… стирального порошка. Многие приходят в ужас, впервые слыша шум стиральной машины.

Кроме паранойи, умственной отсталости и зачастую технофобии, перебежчики страдают от вполне излечимых, но почти забытых в Южной Корее заболеваний. Чун Чжон Хи, 10 лет занимающая в Ханавоне должность старшей медсестры, рассказала мне, что у северокорейских женщин часто обнаруживаются кисты и гинекологические инфекции. Очень много больных туберкулезом, масса перебежчиков страдают хроническим несварением и гепатитом Б. По словам Чун Чжон Хи, диагностировать наличие таких достаточно обычных заболеваний нередко оказывается сложно в силу того, что беженцы не привыкли пользоваться услугами врачей, которые задают много личных вопросов, и относятся к ним с крайней подозрительностью. У мужчин, женщин и детей наблюдаются серьезные проблемы стоматологического характера, вызванные хроническим недоеданием и нехваткой кальция в питании. Половина денег, выделяемых Ханавону на медицинское обслуживание беженцев, тратится на зубное протезирование.

Едва ли не подавляющее большинство прибывающих в Ханавон беглецов выбирается на волю с помощью южнокорейских агентов подпольных сетей. Эти посредники с нетерпением дожидаются момента, когда перебежчики наконец пройдут процесс адаптации в транзитном центре и начнут получать от правительства денежное пособие. Именно тогда они начинают требовать у них оплаты своих услуг. И, как сказала мне Чун Чжон Хи, еще одним источником мучения для временных жителей Ханавона являются как раз мысли о том, что им вскоре придется отдавать долги.

Шину не надо было беспокоиться ни о расплате с посредниками, ни о своем физическом состоянии: за полгода спокойной жизни и регулярного питания в шанхайском консульстве Южной Кореи он поправился. Но его так и не отпускали ночные кошмары, которые становились все страшнее и являлись все чаще. Шин обнаружил, что не может примирить свою нынешнюю жизнь со страшными образами Лагеря 14, без конца крутившимися у него в сознании. В какой-то момент медики Ханавона поняли, насколько разрушилась психика Шина, и перевели его на лечение в психиатрическое отделение близлежащей больницы. Шин провел там два с половиной месяца на успокоительных лекарствах. Часть времени он просидел в изолированном боксе.

Еще в шанхайском консульстве Южной Кореи Шин начал вести дневник. Психиатры посоветовали ему не бросать этого занятия, надеясь, что это поможет ему избавиться от того, что было названо ими синдромом посттравматического стресса.

Шин о своем пребывании в больнице не помнит почти ничего. Ему запомнилось только то, что ночные кошмары медленно, но верно сошли на нет.

Выписавшись, он переехал в маленькую квартирку, купленную для него Министерством Объединения в полумиллионном городе Хвасоне, расположенном в 50 км от Сеула в холмистой местности у Желтого моря почти в центре Корейского полуострова.

Первый месяц Шин почти не выходил из квартиры и в окно наблюдал за повседневной жизнью Южной Кореи. В конце концов он все-таки набрался смелости выйти на улицу. Он сравнивает этот процесс привыкания с медленным ростом ногтей. Шин не понимает, почему и как все это происходило, но знает, что это было именно так.

Начав регулярно выходить в город, он записался на водительские курсы. По причине недостаточного словарного запаса он дважды проваливал письменный экзамен на права. Шин обнаружил, что не может найти интересную работу и удержаться на тех местах, что ему предлагали. За это время ему довелось поработать и сборщиком металлолома, и гончаром, и продавцом небольшого местного универмага.

Ханавонские специалисты по профориентации говорят, что такое случается с абсолютным большинством беглецов из Северной Кореи. Чаще всего они считают, что их проблемы сможет решить южнокорейское правительство, и не понимают, что ответственность за опоздания на работу и ненадлежащее выполнение обязанностей теперь придется нести именно им. Очень часто беженцы бросают работу и открывают какой-нибудь заведомо провальный бизнес. Многие открыто возмущаются социальным неравенством, царящим в Южной Корее. Чтобы найти работодателей, готовых мириться со всеми странностями поведения перебежчиков с Севера, Министерство Объединения платит компаниям, рискующим нанимать их на работу, до 1800 долларов в год.

Шин долгими днями сидел в своей однокомнатной квартирке и временами впадал в полное отчаяние от одиночества. Он попытался найти своего старшего дядю Шин Тхэ Сопа, чей побег в Южную Корею после Корейской войны и был преступлением, за которое в Лагерь 14 была отправлена вся их семья.

Но Шин знал только его имя, и из государственных органов ему ответили, что по этому имени информации найти не удалось. В Министерстве Объединения же сказали, что они способны разыскать только тех, кто зарегистрировался в базе данных, чтобы воссоединиться с потерявшимися родственниками. Шин бросил поиски.

Один из психиатров познакомил Шина с консультантом Центра сбора данных о нарушениях прав человека в Северной Корее, базирующейся в Сеуле неправительственной организации. Этот человек посоветовал Шину превратить свой «терапевтический» дневник в книгу воспоминаний. Шин послушался совета, и в 2007 году Центр опубликовал мемуары на корейском языке. Работая над книгой, Шин стал проводить почти все свое время в сеульском офисе Центра сбора данных, где ему предоставили комнату для ночлега, познакомился и подружился с сотрудниками Центра.

Когда по Сеулу расползлись слухи о том, что он родился в трудовом лагере, откуда никто никогда не выходил живым, с ним начали искать встречи многие известные на Юге активисты-правозащитники. Его рассказы проверялись и перепроверялись бывшими зэками, бежавшими на Юг лагерными охранниками, юристами, журналистами и пр. Его знание внутренней механики лагерной жизни, исполосованное шрамами тело и вечно затравленный взгляд убедили специалистов в его искренности… и все признали его первым северокорейцем, сумевшим сбежать из тюрьмы для политзаключенных и добраться до Южной Кореи.

Ан Мён Чхоль, которому довелось быть охранником и водителем в четырех трудовых лагерях, сказал корреспондентам «International Herald Tribune», что у него нет никаких сомнений в том, что Шин действительно жил в «зоне полного контроля». Ан сказал, что еще во время самой первой их встречи он заметил очевидные признаки этого, т. е. неспособность смотреть собеседнику в глаза и скрюченные от непосильного труда руки. (1)

– Поначалу я Шину не поверил, потому что до него из таких лагерей никому еще бежать не удавалось, – сказал мне в 2008 году президент правозащитной организации «Демократия против северокорейского ГУЛАГа» Ким Тхэ Чжин, 10 лет просидевший в Лагере 15 и после освобождения перебежавший на Юг. (2)

Но Ким, равно как и все остальные люди, на собственной шкуре познавшие все прелести лагерной жизни, после встреч с Шином пришел к однозначному выводу, что его история, несмотря на крайнюю экстраординарность, является несомненно достоверной.

Шина заметили и правозащитники за пределами Южной Кореи. Весной 2008 года его пригласили в тур по Японии и США. Он побывал в Университете Калифорнии, Беркли и Колумбийском университете, а также пообщался с сотрудниками Google.

Знакомясь с людьми, понимающими, через что ему пришлось пройти, и начиная обретать среди них друзей, он поверил в себя и попытался заполнить зияющие пробелы в понимании истории своей родины. Он с жадностью поглощал любые новости о состоянии дел в Северной Корее. Он изучил историю Корейского полуострова, узнал о том, какой репутацией пользуется в мире диктаторская династия Кимов, и понял, что его страна давно имеет статус международного изгоя.

– В сравнении с другими перебежчиками он на удивление быстро усваивал информацию и избавлялся от последствий культурного шока, – говорил Ли Ён Ку, руководитель одной рабочих групп Центра сбора информации. Подражая своим друзьям, Шин начал каждое воскресное утро ходить в церковь, но так и не мог разобраться в концепции любящего и всепрощающего Бога. Нежелание просить чего бы то ни было или задавать какие-то вопросы было зашито в Шине на уровне инстинкта. В лагере учителя наказывали детей за любой ненужный вопрос. В результате даже в Сеуле, среди друзей, Шин не мог заставить себя попросить у них помощи. Глотая книгу за книгой, он никогда не пользовался словарем, чтобы найти значение непонятного слова. Шин просто выкидывал из своего сознания все, что не мог понять с первого раза, и поэтому поездки в Токио, Нью-Йорк и Калифорнию не возбуждали в нем почти никакого удивления и волнения. Шин осознавал, что все это мешает ему адаптироваться к новой жизни, но одновременно понимал, что не может заставить себя измениться.

Глава 22. Южным корейцам все это не слишком интересно

Единственными днями рождения, имевшими какое-то значение, в Лагере 14 считались даты рождения Ким Чен Ира и Ким Ир Сена. В Северной Корее эти дни являются национальными праздниками, и даже в трудовом лагере с заведомо пожизненным заключением узникам в эти даты полагался выходной.

Если же говорить о дате рождения Шина, то во времена его детства и юности никто, включая его самого, не обращал на нее никакого внимания.

Но все изменилось, когда ему исполнилось 26. Четверо его друзей устроили празднование в ресторанчике «T. G. I. Friday's» в центре Сеула.

– Я был очень тронут, – сказал он мне во время нашей самой первой встречи в декабре 2008 года.

Но такие случаи были очень редки, и Шин не чувствовал себя счастливым. Он только что бросил подрабатывать барменом в одной из сеульских пивных. Министерство Объединения уже перестало выплачивать ему ежемесячное 800-долларовое пособие, и он не представлял, как платить три сотни за комнатку в снятой на несколько человек квартире в центре города. Он до последнего гроша выпотрошил свой счет и опасался, что вскоре придется присоединиться к армии бездомных…

У него не было ни друзей, ни любимой девушки. Он воздерживался от общения или сотрудничества с другими северокорейцами. В этом отношении он мало отличался от большинства перебежчиков. Исследования показывают, что они избегают контактов с соотечественниками и очень медленно социализируются в течение первых двух-трех лет жизни в Южной Корее. (1)

Его мемуарная книга провалилась: из 3-тысячного тиража продалось всего 500 экземпляров. Шин сказал, что не заработал на ней ни гроша.

– Здесь люди этим не очень-то интересуются, – сказал директор Центра сбора информации корреспондентам «Christian Science Monitor» после публикации книги его организацией. – Безразличие южнокорейского общества к проблеме прав человека в Северной Корее удручает до невозможности. (2)

Но Шин был отнюдь не первым беглецом, которому южнокорейская общественность оказала подобный прием. Кан Чхоль Хван со всей своей семьей провел 10 лет в Лагере 15. Их признали «исправившимися» и отпустили в 1987 году. Но душераздирающая история его злоключений, написанная в сотрудничестве с журналистом Пьером Риголлё и изданная в 2000 году на французском языке, не привлекала внимания в Южной Корее, пока не была опубликована в английском переводе под названием «Пхеньянские аквариумы» и не оказалась на столе президента Джоржа Буша-младшего. Он пригласил Кана в Белый дом обсудить состояние дел в Северной Корее, а позднее назвал «Пхеньянские аквариумы» «одной из самых сильных книг, прочитанных за период президентского правления». (3)

– Мне совсем не хочется критиковать эту страну, – сказал мне Шин в первый же день нашего знакомства, – но происходящим в Северной Корее реально интересуется тысячная процента южнокорейского населения! Образ их жизни не позволяет им даже задумываться о том, что происходит за границей. Им от этого не горячо и не холодно.

Шин попал в точку: как было отмечено в заявлении Южнокорейской адвокатской коллегии, их сограждане, на словах превозносящие братскую любовь к северянам, на деле погрязли в болоте безразличия. (4)

После выборов южнокорейского президента Ли Мён Бака в 2007 году только 3 % избирателей назвали Северную Корею главным поводом для беспокойства. Остальных гораздо больше интересовало повышение зарплаты.

Что до коммерческих проектов, то сотрудничество с Северной Кореей – пустая трата времени. Экономика Южной Кореи в 38 раз крупнее северокорейской, а по объему международной торговли Юг превосходит Север в 224 раза. (5)

Тем не менее периодические воинственные выпады со стороны Северной Кореи вызывают взрывы возмущения на Юге. Особенно ярко это проявилось в 2010 году, когда северокорейская подводная лодка вторглась в территориальные воды Южной Кореи и потопила южнокорейский сторожевой корабль «Чхонан». Это стоило жизни 46 южнокорейским морякам. В другой раз четыре человека погибли в результате массированного обстрела маленького южнокорейского островка артиллерией Севера. Но жажда мести у Южной Кореи иссякает, как правило, очень быстро.

После того как международная следственная комиссия подтвердила, что «Чхонан» был потоплен торпедой северокорейского производства, избиратели Юга отказались поддержать президента Ли, заявившего, что режим Ким Чен Ира должен поплатиться за содеянное. Поэтому «эффекта 11 сентября», в результате которого США вступили в афганскую и иракскую войны, в Южной Корее не случилось. Напротив, партия Ли Мён Бака потерпела поражение на промежуточных выборах – стало ясно, что граждане Южной Кореи заинтересованы в поддержании мира и высокого уровня жизни в стране гораздо больше, чем в наказании северокорейского режима.

– Если начнется война, хоть холодная, хоть горячая, победителей в ней не будет, – сказал 27-летний сеульский продавец одежды Лим Сын Ёль. – Мы богаче и умнее Северной Кореи. Нам надо предпочитать конфронтации переговоры.

Южная Корея десятилетиями пытается понять, как вести переговоры с диктаторским режимом, сосредоточившим почти 80 % своей военной мощи в стокилометровой полосе вдоль демилитаризованной зоны, надежно охраняемой границы, разделяющей две Кореи, и неоднократно угрожавшим превратить Сеул (находящийся в каких-то 50 км от этой границы) в «море огня». Каждые 10–15 лет Северная Корея совершает какие-нибудь агрессивные акции в отношении Юга. В 1968 году это была попытка убийства президента Южной Кореи силами отряда профессиональных киллеров, в 1987-м – взрыв пассажирского авиалайнера компании «Korean Air», в 1996-м – неудачная высадка отряда спецназа с подводной лодки, в 2010-м – уничтожение корвета «Чхонан» и артобстрел острова Ёнпхён.

Эти атаки унесли жизни сотен граждан Южной Кореи, но так и не смогли заставить электорат потребовать от правительства крупномасштабных ответных мер. Не смогли они и помешать жителям Южной Кореи, ставшей четвертой экономической державой в Азии и одиннадцатой в мире, продолжать повышать уровень своего благосостояния и образования и улучшать условия жизни.

Граждане Южной Кореи весьма интересовались, во что вылилось объединение двух Германий. По результатам некоторых исследований, соответствующая нагрузка на Южную Корею будет в два с половиной раза превышать цену, заплаченную Западной Германией за присоединение Германии Восточной. Исследования показали, что за корейское объединение в первые 30 лет придется заплатить 2 трлн долларов. Оно обернется повышением налогов на 60 лет вперед, а также необходимостью в течение всего обозримого будущего вливать в северные регионы до 10 % ВВП страны.

Жители Южной Кореи желают объединения с Севером, но… потом. Многие из них хотят, чтобы оно произошло уже после их смерти… в основном потому, что цена этого процесса непомерно высока.

* * *

Многие перебежчики из Северной Кореи жалуются (и обоснованно!), что южане видят в них только малообразованных, косноязычных и дурно одетых лапотников из совершенно бесполезной страны, от которой больше головной боли, чем пользы.

Доказательств того, что перебежчики с Севера с огромным трудом приживаются в Южной Корее, хватает. Уровень безработицы среди бывших северокрейцев на Юге вчетверо превышает средний по стране, количество самоубийств среди северян в два с половиной раза больше, чем среди южнокорейцев.

Жителям Юга приходится прикладывать могучие усилия, чтобы не стать изгоями в своем собственном, буквально помешанном на образовании, успехе и социальном статусе обществе. Этот социум состоит из работающих на износ, находящихся в постоянном стрессе и страхе за завтрашний день людей. По данным Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), помогающей поддерживать непрерывный экономический рост 34 наиболее богатых стран мира, граждане Южной Кореи работают больше, спят меньше и накладывают на себя руки чаще граждан остальных развитых стран.

Мало того, южнокорейцы и друг на друга смотрят безжалостным критическим взглядом. Круг поводов для повышенной самооценки человека в стране очень узок и включает в себя учебу в нескольких очень престижных университетах и высокооплачиваемые должности в таких конгломератах, как Samsung, Hyundai и LG.

– Люди здесь живут в условиях безостановочной динамики и жесточайшей конкуренции, – сказал мне Эндрю Ынги Ким, профессор социологии Университета Корё, одного из самых престижных образовательных учреждений страны: Если человеку еще в юности не удается получить набор «правильных корочек», он начинает смотреть на свою жизнь с крайним пессимизмом. Он считает, что уже ничего добиться не сможет. Стремление хорошо учиться воспитывается в школьниках уже к четвертому классу, а к седьмому становится главной целью. В гонке за аттестатами и дипломами южнокорейцы тратят горы денег. Среди самых развитых в экономическом смысле стран Южная Корея занимает первое место по уровню среднедушевых расходов на репетиторов, ускоренные курсы подготовки к экзаменам и курсы английского языка. Четверо из пяти школьников прямо с начальных классов и до окончания средней школы посещают внеклассные занятия по подготовке к зачетам и экзаменам. На образование тратится около 6 % ВВП страны, т. е. практически вдвое больше, чем в Штатах, Японии или Великобритании.

Зацикленность Южной Кореи на успехе приносит свои плоды. Международные экономисты нередко называют Южную Корею ярчайшим примером того, что свобода торговли, демократическое правление и бесконечное трудолюбие может превратить маленькую захолустную страну в один из главных двигателей мировой экономики.

Но настолько же поражают и гуманитарные последствия такого скачка в развитии.

В большинстве развитых и богатых стран количество самоубийств достигло пика в начале 1980-х, но в Южной Корее оно продолжает расти. В 2008-м процент самоубийств здесь в два с половиной раза превысил аналогичный показатель по США. Кроме того, он значительно превышает количество самоубийств в Японии, где концепция самоубийства является неотъемлемой частью национальной культуры. Кажется, это поветрие усугубляется стрессами амбиций, изобилием, разрушением института семьи и одиночеством.

– Мы не решаемся обращаться за профессиональной помощью во время депрессий. Мы боимся, что нас посчитают ненормальными, – сказал мне психиатр Медицинского колледжа Сеульского национального университета Ха Гю Соп, глава Корейской ассоциации по предупреждению самоубийств. – Такова мрачная оборотная сторона быстрого развития нашей страны.

Да, безразличие южнокорейцев к перебежчикам типа Шина во многом объясняется стрессами. Но есть и другой фактор: раскол общественного мнения в отношении того, насколько рискованно находиться рядом с таким опасным соседом, как Северная Корея.

В зависимости от политических ветров и общество, и правительство Южной Кореи то закрывают глаза на выходки Севера, то вступают с ним в осторожную конфронтацию.

Пришедший в 2008 году к власти президент Ли ужесточил позицию в отношении Северной Кореи, прекратив почти все поставки гуманитарной помощи и увязав возможность продолжения сотрудничества с прогрессом в области ядерного разоружения и соблюдения прав человека. Результатом стали несколько жутковатых лет, отмеченных запусками ракет, замораживанием экономических отношений, перестрелками на границе и угрозами Севера развязать «тотальную войну».

До прихода президента Ли Мён Бака Южная Корея поступала в точности до наоборот. В рамках «Политики солнечного тепла» президенты Ким Дэ Чжун и Ро Му Хён летали в Пхеньян на переговоры с Ким Чен Иром, охотно осуществляли широкомасштабные поставки продуктов питания и сельскохозяйственных удобрений и шли на чрезвычайно выгодные для Северной Кореи экономические сделки. Эта политика строилась на игнорировании фактов существования трудовых лагерей и не предполагала попыток установить, кто на Севере нагреет руки на прибывающей с Юга гуманитарной помощи. Тем не менее Ким Дэ Чжуну она принесла Нобелевскую премию мира.

Такой шизофренический подход к проблеме сосуществования с Северной Кореей время от времени провоцирует достойные театра Кабуки акции на границе двух Корей. Перебежчики запускают в сторону своей родины воздушные шары с привязанными к ним записками с оскорблениями в адрес Ким Чен Ира. В этих листовках они сообщают, что он пьет дорогущее импортное вино и соблазняет чужих жен, обзывают его убийцей, рабовладельцем и дьяволом.

Я сам видел, как южнокорейская полиция защищала северокорейского перебежчика по имени Пак Сан Хак от атак взбешенных унионистов и университетских интеллектуалов, настаивающих, что единственно допустимой политикой государства в отношении режима Ким Чен Ира может быть только сотрудничество без угроз и конфронтации.

До завершения акции Пак успел двинуть одному из контрпротестантов по голове с такой силой, что на слух это было похоже на удар бейсбольной клюшкой по мячику. Потом он оплевал нескольких других, вытащил газовый револьвер и выстрелил в воздух. Потом его скрутила подоспевшая полиция. И все же он не сумел спасти от противников акции баулы с антисеверокорейскими листовками.

В итоге группе Пака удалось запустить только один из десяти аэростатов, а десятки тысяч листовок просто рассыпались по земле на этой стороне границы.

Первая моя встреча с Шином состоялась на следующий день после аэростатного фиаско. Его на акции не было. Уличные стычки не в его стиле. Он в этот момент смотрел фильмы об освобождении фашистских концлагерей войсками союзников. В одной из сцен бульдозеры выкапывали из земли трупы, которые пытался спрятать от всего мира Третий рейх.

– А ведь рано или поздно об этом же задумается и Ким Чен Ир, – сказал мне Шин. – Я надеюсь, что Америка хоть кнутом, хоть пряником, но сможет убедить Кима не убивать всех, кто сейчас сидит в лагерях.

Шин еще не сообразил, как будет зарабатывать на жизнь, где будет искать подружку и пр. Но он уже твердо решил, чему посвятит остаток своей жизни: он станет активистом-правозащитником и расскажет миру о существовании трудовых лагерей.

Для реализации этой цели он задумал уехать из Южной Кореи и перебраться в Штаты. Он принял предложение некоммерческой организации «Свобода в Северной Корее», финансировавшей его первую поездку в Америку, и готовился к переезду на юг Калифорнии.

Глава 23. США

И вот в один прохладный вечер на исходе лета в Лос-Анджелесе Шин – в красной футболке, джинсах и сандалиях – стоит перед группкой американских тинейджеров корейского происхождения. Внешне он совершенно спокоен и приветливо улыбается исполненным внимания сидящим в пластиковых креслах детям. Сегодня он выступает с лекцией в Первой пресвитерианской церкви города Торренс. Говорить он в этот раз, равно как и во время всех остальных публичных выступлений, будет о жизни в Лагере 14.

Вот уже больше года спонсоры из «Свободы в Северной Корее» отправляли его читать такие лекции и постоянно советовали тщательно готовить выступление и ответы на вопросы. Они требовали от него четких и логичных по структуре, эмоционально заряженных рассказов (предпочтительно на английском), способных встряхнуть американскую публику, привлечь волонтеров и, возможно, мотивировать людей жертвовать деньги на защиту прав человека в Северной Корее. Как сказал мне один из руководителей «Свободы в Северной Корее»:

– Шин может стать невероятно полезным активом для нашей организации и всего нашего движения в целом. «Ты можешь быть лицом Северной Кореи», – говорим мы ему.

Но у Шина уверенности в этом не было.

Он не подготовился к выступлению… Когда его представил один из сотрудников «Свободы в Северной Корее», он поздоровался со школьниками, а потом через переводчика спросил, есть ли у них какие-нибудь вопросы. Когда какая-то девушка попросила объяснить, как ему удалось убежать, на его лице появилась болезненная гримаса.

– Вообще-то это очень личная история и вспоминать ее мне не очень приятно… Я стараюсь говорить об этом как можно меньше, – ответил он.

Он очень неохотно рассказал о своем побеге – скупо, общо и коротко.

– История моей жизни очень печальна, – сказал он, уже минут через 15 заканчивая свое выступление, – я не хочу вгонять вас в депрессию.

Слушателям было скучно, потому что они почти ничего из рассказа Шина не поняли. Один парнишка (очевидно, силившийся разобраться, кто же такой был Шин и чем он вообще занимался в Северной Корее) задал последний вопрос: каково было служить в северокорейской армии? Шин поправил парня, сказав, что он никогда не служил Народной армии Кореи.

– Я был недостоин этого, – сказал он.

Посмотрев его выступление в церкви, я начал приставать к нему с расспросами о том, что с ним происходит. Почему ты хочешь быть борцом за права человека, если тебе так трудно говорить на публике обо всем, что с тобой происходило в лагере? Почему ты в своих рассказах опускаешь как раз те подробности, которые могут завести и заинтересовать аудиторию? – Все, через что мне пришлось пройти, касается только меня и никого больше, – ответил он, отводя глаза. – Мне кажется, большинство людей просто не в состоянии понять, о чем я им рассказываю. По ночам его продолжали преследовать кошмары. Своими криками он будил своих соседей по комнате в доме, снятом в Торренсе для волонтеров «Свободы в Северной Корее». Он отказывался от бесплатной помощи живущих и работающих в Лос-Анджелесе корееговорящих психотерапевтов. Отказывался записаться на образовательные курсы, тем более поступать в колледж.

Несколько раз он говорил мне о возникшей внутри него «мертвой зоне», из-за которой ему было трудно чувствовать хоть какие-то эмоции. По его словам, он время от времени старался притвориться счастливым, чтобы просто посмотреть, как на него будут реагировать окружающие. Но чаще всего он не предпринимал вообще ничего.

Шину было очень трудно адаптироваться к жизни в США.

Вскоре после переезда в Калифорнию весной 2009-го Шина начали изводить сильнейшие головные боли. Коллеги по правозащитной организации забеспокоились, что у него проявляется синдром посттравматического стресса. Но потом выяснилось, что боли возникают у него от недолеченного в Ханавоне зуба. Его отправили к стоматологу, тот прочистил канал, и все прошло.

Но так, почти моментально, можно было излечиться только от физической боли.

Для Шина не было (и долго еще не будет) быстрого и безболезненного метода адаптации к жизни за пределами колючей проволоки, будь он хоть в Америке, хоть в Южной Корее. Так сказали мне его друзья, да и он сам.

– Шин так и не может выбраться на свободу, – сказал мне Энди Ким, один из работников «Свободы в Северной Корее», некоторое время бывший ему самым близким другом. – Он не может позволить себе радоваться жизни, пока другие страдают в лагерях. Он считает возможность получать удовольствие от жизни крайним эгоизмом.

Энди и Шин – почти ровесники. Они часто ходили обедать в «Los Chilaquiles», недорогую мексиканскую кафешку в гипермаркете неподалеку от офиса. Еда так и оставалась единственной страстью Шина, и поэтому легче всего беседовать с ним было в корейских или мексиканских ресторанчиках. Энди на протяжении нескольких месяцев еженедельно проводил с Шином по часу в ресторане, чтобы выяснять, как у того складывается жизнь в Штатах.

Положительные сдвиги, конечно, были. Шин стал болтать и шутить. Как-то раз он поразил Эндрю и других сотрудников, заглянув в их кабинеты и сказав, что он их «любит». Но настолько же часто он неадекватно реагировал на советы тех же самых людей, воспринимая конструктивную критику за личное предательство. Шин никак не мог научиться разумно распоряжаться деньгами и нередко тратил больше, чем мог себе позволить, угощая друзей обедами и покупая им авиабилеты. В беседах с Энди он иногда со слезами на глазах обзывал себя «отбросом».

– В одни моменты Шин видит себя глазами того нового человека, которым он стал, а в другие – глазами лагерных охранников, – рассказал мне Энди. – То есть он вроде бы уже здесь, но одновременно с этим еще там.

Когда я спросил у Шина, правда ли это, он кивнул.

– Я постепенно эволюционирую и превращаюсь из животного в человека, – сказал он, – но все это происходит очень-очень медленно. Иногда я пытаюсь плакать и смеяться, как это делают окружающие, чтобы просто посмотреть, буду ли я что-то чувствовать. Но ни слез, ни смеха у меня не получается.

Его поведение полностью укладывается в поведенческие модели, выявленные исследователями у бывших узников концлагерей. Очень часто они страдают от того, что гарвардский психиатр Джудит Льюис Херман назвала «разрушением личности».

– Они страдают не только от классического синдрома посттравматического стресса, но еще и от глубинных искажений их взаимоотношений с Богом, другими людьми и самими собой, – написала Херман в книге «Психологическая травма и исцеление» о психологических последствиях политического террора. – Большинство спасшихся преследует стыд, ненависть к себе и чувство собственной никчемности. (1)

Вскоре после переезда в Калифорнию Шина взяла под свою опеку уроженка Сеула, жена местного пастора Кён Сун Чон. Она ухаживала за ним, как за ребенком, готовила для него и следила за тем, как он приспосабливается к жизни в Америке. Когда он впервые пришел в дом пастора, она подбежала к нему и попыталась обнять, но Шин отстранился. Ему становилось не по себе при физическом контакте с другими людьми.

Но он не перестал приходить к ним на обеды, отчасти потому, что ему очень нравилась стряпня Кён. Кроме того, он подружился с детьми Кён: Юнис, активисткой-правозащитницей, с которой познакомился еще в Сеуле, и ее младшим братом Дэвидом, выпускником Йеля, тоже интересующимся проблемой прав человека. Детям Кён было около 20. Это семейство, помогающее иммигрантам из Северной Кореи, живет в Риверсайде, маленьком городке в сотне километров к востоку от Торренса. Кён и ее муж Чон Гын Ким руководят небольшой христианской миссией.

Наконец-то Шин увидел открытую, дружелюбную и любящую корейскую семью. Он с изумлением и некоторой завистью наблюдал, с каким вниманием эти люди относятся друг к другу и… к нему. Почти два года он через субботу приходил в дом Кён на семейные обеды. Он оставался ночевать, а поутру отправлялся со всеми на воскресную службу.

Почти не говорившая по-английски Кён стала звать Шина своим старшим сыном. Он старался терпеть ее объятья… и иногда даже сам обнимал ее в ответ. Он узнал, что она обожает замороженный йогурт, и перед каждым визитом забегал за ним в супермаркет. Она часто подтрунивала над ним, спрашивая:

– А когда же ты приведешь мне невестку?

Он делал ей комплименты, говоря, что она с прошлой встречи похудела и стала выглядеть гораздо моложе. Они часто уединялись и часами говорили о жизни.

– За что вы так хорошо ко мне относитесь? – сказал он как-то вдруг, резко помрачнев. – Разве вы не знаете, что я натворил?

Он сказал Кён, что «отвратителен сам себе», что не может избавиться от ночных кошмаров, в которых снова и снова казнят его мать, не может простить себе, что бросил в лагере отца, ненавидит себя за то, что выбрался на свободу по телу Пака. Еще он рассказывал, как ему стыдно, что на пути к границе страны приходилось воровать рис и одежду у полунищих людей.

Кён считает, что Шину не удастся избавиться от этого чувства вины до конца своей жизни. Но она не раз говорила ему, что совесть его мучит, потому что у него доброе сердце. А еще она сказала, что у него перед прочими северокорейцами есть очень важное преимущество: он не был отравлен ни пропагандой, ни культом личности Ким Ир Сена и Ким Чен Ира.

– В Шине видна, так сказать, чистота сознания, – сказала она, – ему никогда не промывали мозги.

Ее дети заметили разительные перемены в поведении Шина через пару лет его жизни в Калифорнии. Он стал демонстрировать уверенность в себе, у него улучшились социальные навыки, он стал меньше стесняться, чаще улыбаться и даже с удовольствием обниматься с близкими людьми.

– Раньше он очень смущался при встрече с моими друзьями и подругами по церкви, – говорит Юнис, – но теперь он научился даже шутить и открыто смеяться.

– Шин хорошо чувствует людей, – вторит сестре Дэвид. – Есть такая штука – любовь к людям… так вот в Шине ее, кажется, очень много.

Но сам Шин оценивал себя отнюдь не так радужно.

– Я среди хороших людей и поэтому стараюсь вести себя так же, как ведут себя эти хорошие люди, – сказал он мне, – но это очень трудно. Все эти добрые поступки не льются из меня естественным образом, как из них. В Калифорнии Шин начал приходить к мысли, что и успешный побег из Лагеря 14, и удача, позволившая ему выбраться из Северной Кореи и Китая, была промыслом Божьим. Тем не менее у Шина были большие сомнения в том, что Бог смог защитить его отца от мести охранников.

То же самое касалось и чувства вины. В Лагере 14 такой концепции просто не существовало. В юношестве Шин злился на мать за побои, за попытку побега, за то, что эта попытка стала причиной перенесенных им пыток. Он не пожалел ее даже в момент казни. Но теперь ярость уступала место чувству вины и ненависти к себе самому.

– Все эти эмоции появились сами и начали расти откуда-то изнутри меня, – сказал он.

Собственными глазами увидев, что такое семья, состоящая из любящих друг друга людей, он просто не мог примириться с памятью о том, кем он был для своих родителей.

Когда Шин ехал в Торренс, ему сказали, что он будет помогать «Свободе в Северной Корее», работая с волонтерами и выступая на мероприятиях этой организации. Взамен ему предоставляли жилье и оплачивали расходы «на жизнь». Зарплаты ему не полагалось. При содействии организации он получил 10-летнюю визу, позволявшую ему до полугода безвыездно находиться на территории США.

Иммиграционное законодательство США особым образом относится к беженцам из КНДР, и поэтому Шин, обладающий уникальным статусом перебежчика, родившегося и выросшего в лагере для политзаключенных, имел шансы быстро получить разрешение на постоянное проживание в Америке. Но он не стал подавать документы на «зеленую карту». Он просто не мог решить, где хочет жить.

Шину вообще было трудно заняться чем-то всерьез и надолго. Он записался в Торренсе на курсы английского, но уже через три месяца бросил их. Львиную долю времени он проводил в офисе «Свободы в Северной Корее», читая в сети новости о событиях в Северной Корее и болтая о том о сем с другими владеющими корейским языком сотрудниками. Иногда он мыл полы, сортировал коробки или передвигал мебель. Он не раз говорил директору-распорядителю Ханне Сон, что к нему нужно относиться так же, как к остальным сотрудникам, но временами, получая рабочие задания, начинал дуться и злиться. Каждые полгода ему приходилось делать перерыв в работе, чтобы на несколько недель слетать в Южную Корею.

Работники «Свободы в Северной Корее» настоятельно советуют всем беженцам, которым они помогают переехать в Америку, составить «жизненный план» – список целей, помогающий новоприбывшему начать строить стабильную жизнь: свободное владение английским, профессиональная подготовка, уроки управления финансами и пр.

Шин отказался составлять такой план и, как сказала Сон, они решили закрыть на это глаза.

– История его жизни просто поражает воображение, – сказала Сон. – Он считал, что имеет право быть исключением из правил, и мы ему это позволили. Он просто болтался туда-сюда по Торренсу. Он чувствует потребность понять, почему ему удалось выбраться живым из этого лагеря. Мне кажется, пока у него этого не получается.

За пределами Корейского полуострова нет другого места, где корейцу было бы легче всего жить, не зная других языков, чем в Лос-Анджелесе и его пригородах. В этом районе обосновались больше 300 000 американцев корейского происхождения.

И в Торренсе, и в окружающих городках Шин мог спокойно ходить по ресторанам и магазинам, работать и посещать церкви, не зная никакого языка, кроме корейского. Английский он изучил ровно настолько, чтобы заказывать гамбургеры и мексиканские блюда, а также болтать о бейсболе и погоде с соседями по комнате.

Спал он на многоярусной кровати в одной из четырех комнат предоставленного «Свободой в Северной Корее» дома в сельском стиле. Вместе с ним там жили, постоянно сменяя друг друга, до 16 волонтеров и интернов студенческого возраста. В день моего визита на стоящей в кухне посудомоечной машине висела бумажка с надписью: «Пожалуйста, не открывайте меня. Я поломалась и сильно воняю». Дом был обставлен полуразвалившейся мебелью, на полу лежали вытертые ковры, а широкое крыльцо было завалено кроссовками, сандалиями и шлепанцами. Шин делил тесную комнатушку с тремя волонтерами.

Этот хаос вполне устраивал Шина. Хоть соседи по дому (как правило, родившиеся в Америке) временами вели себя очень шумно, почти не говорили по-корейски и не задерживались в доме надолго, Шин предпочитал этот калейдоскоп энергичных людей одиночеству. Такая обстановка была привычна ему со времен жизни в Лагере 14. Шин лучше спал и получал больше удовольствия от еды в окружении людей, пусть даже и незнакомых. Когда его одолевала бессонница или мешали спать ночные кошмары, он слезал с кровати и ложился спать так, как спал в лагере, т. е. под одеялом на голом полу. На работу Шин ездил на велосипеде. Поездка через постоянно залитый солнцем Торренс занимала всего 20 минут. В расположенном в 50 км к юго-западу от центра Лос-Анджелеса Торренсе был длинный пляж, тянущийся по берегу залива Санта-Моника, куда Шин нередко ходил гулять. Столетние широченные бульвары Торренса были творением архитектора Фредерика Лоу Олмстеда-младшего, одного из авторов Вашингтонского Молла. Исполненный в стиле «средиземноморского возрождения» фасад средней школы Торренса часто появляется в телесериалах «Беверли-Хиллз, 90210» и «Баффи – истребительница вампиров». В Торренсе работает нефтеперерабатывающий завод компании «ExxonMobil», обеспечивающий топливом почти всю Южную Калифорнию. Почти весь первый год в Калифорнии Шин прожил в старой, переполненной людьми трехкомнатной квартире, которую «Свобода в Северной Корее» снимала в районе, граничащем с гигантским нефтехранилищем «ConocoPhillips/Torrance Tank Farm».

«Свобода в Северной Корее» переместилась в Торренс из Вашингтона, чтобы снизить расходы на аренду помещений и попытаться сосредоточить работу на социальных «низах». В организации посчитали, что в Южной Калифорнии легче привлекать и содержать «кочевников» (так в ней называют юных волонтеров). Пройдя обучение в Торренсе, «кочевники» путешествуют по США, читая лекции и просвещая население в отношении нарушений прав человека в Северной Корее.

К концу второго года жизни Шина в Калифорнии в Торренс приехала Харим Ли. Эта стройная и поразительно привлекательная «кочевница» родилась в Сеуле и в 4-летнем возрасте переселилась с семьей в Штаты.

Впервые она увидела Шина в выложенном на YouTube видеоролике, когда жила в пригородах Сиэтла и училась на втором курсе факультета социологии в Вашингтонском университете. В этом видео Шин выступал перед работниками компании Google в калифорнийском Маунтин-Вью и отвечал на их вопросы о своей жизни. Поcле этого она нашла мою статью о Шине в «Washington Post», в которой я привел его слова о том, что он очень хотел бы познакомиться с девушкой, но не знает, как.

Хорошо говорящая и по-английски, и по-корейски, Харим вернулась в Южную Корею, чтобы поработать переводчицей в негосударственной организации, специализирующейся на Северной Корее. После третьего курса она решила оставить учебу и вплотную заняться северокорейским вопросом. В Интернете она прочитала о «Свободе в Северной Корее» и ее программе «кочевников». Записываясь на курсы «кочевников», она даже не предполагала, что Шин живет в Торренсе, и узнала об этом только за две недели до приезда в Калифорнию. Сидя в самолете, она не могла избавиться от мыслей о Шине. Она считала его публичной персоной и настоящей знаменитостью и всю дорогу мечтала познакомиться с ним поближе. Через несколько дней в Торренсе она увидела его и постаралась найти место и время для знакомства. Они понравились друг другу сразу же. Ему в тот момент было 27, ей – 22.

В организации установлен строгий запрет на амурные связи между северокорейцами и волонтерами, многие из которых едва достигли совершеннолетия и живут в отрыве от родителей. Это правило введено для защиты как интернов, так и перебежчиков, и устранения лишних проблем в управлении программой «кочевников».

Шин с Харим это правило проигнорировали. Когда от них потребовали перестать видеться до тех пор, пока она не закончит курс подготовки, оба сильно разозлились. Харим даже пригрозила покинуть программу.

– Мы из всех сил постарались продемонстрировать, что считаем этот принцип неправильным, – сказала она мне.

Шин воспринял это требование как личное оскорбление. Он пожаловался на двойные стандарты, превращающие его в человека второго сорта, и заметил, что его лучший друг Энди Ким встречается с одной из проходящих обучение девушек.

– Это все потому, что они меня ни в грош не ставили, – сказал мне Шин. – Они думали, что имеют право руководить моей личной жизнью.

После очередной поездки в Южную Корею и нескольких месяцев тяжелых раздумий Шин ушел из «Свободы в Северной Корее». И причиной этого разрыва был не только роман с Харим. Ханну Сон бесило, что Шин время от времени отлынивал, ждал к себе особого отношения и практически не пытался выучить английский, что мешало ему выступать перед публикой и соответственно сильно снижало его полезность для организации. Кроме того, как понял Шин, «Свобода в Северной Корее» больше не собиралась предоставлять ему крышу над головой: Сон предупредила его о том, что в какой-то момент в будущем ему придется самостоятельно найти себе жилье.

Этот разрыв, скорее всего, был неизбежен. И в этом не было ничего необычного. В Южной Корее все давно привыкли, что беженцы с Севера часто бросают работу, жалуясь на придирки и несправедливости. Консультанты по профориентации и карьерному росту из транзитного центра Ханавон говорят, что параноидальные подозрения в отношении сослуживцев, скандальные увольнения и постоянный страх предательства со стороны окружающих – хронические проблемы, прселедующие северокорейцев, пытающихся приспособиться к новой жизни. Многим из них полностью адаптироваться так и не удается.

В США наблюдаются те же самые модели поведения. Клифф Ли, уроженец Кореи, ныне проживающий в Александрии штата Вирждиния, несколько раз давал приют беженцам из Северной Кореи и тоже заметил, что адаптационные сложности укладываются в определенную схему:

– Они знают, что все, что им говорили в Северной Корее – ложь, а потому и в Америке с огромным трудом верят в то, что говорят помогающие им организации.

Сон была чрезвычайно опечалена решением Шина уйти. Она винила себя в том, что не научила его нести ответственность за собственную жизнь и поступки. Но больше всего, по ее словам, ее беспокоило незнание, как Шин собирается жить дальше.

Эпилог. От прошлого не убежишь

В феврале 2011 года, через считаные дни после разрыва со «Свободой в Северной Корее», Шин сел в самолет, направляющийся в штат Вашингтон. Он переехал в дом Харим и ее родителей в Саммамише, пригороде Сиэтла, расположенном у западного подножья Каскадных гор.

Столь внезапное решение меня удивило. Кроме того, я, равно как и все его друзья из Лос-Анджелеса, беспокоился, что он повел себя слишком импульсивно и сжег мосты без достаточной на то причины. С другой стороны, в результате его переезда общаться нам стало много проще. Дело в том, что я тоже живу в штате Вашингтон. Уехав из Токио и уйдя из «Washington Post», я вернулся в Сиэтл, чтобы вплотную засесть за работу над этой книгой. Когда Шин позвонил мне на домашний телефон и на своем ломаном английском сообщил, что мы стали соседями, я пригласил его на чай.

Наша совместная работа была практически закончена, и Шин сдержал свое слово. Он позволил мне забраться даже в самые мрачные уголки своего прошлого. Но мне все-таки не хватало самой малости – понимания, чего он хочет и ждет от будущего. И вот, когда они с Харим сидели на диване у меня в гостиной, я попросил у них разрешения наведаться к ним в гости. Мне хотелось познакомиться с родителями Харим.

Ответить мне твердым отказом Шин с Харим не смогли из вежливости. Вместо этого они сказали, что у них дома большой беспорядок и поэтому нужно выбрать для моего визита подходящее время. Они пообещали перезвонить. Таким образом, не говоря этого напрямую, они дали мне понять, что для меня пришло время перестать мучить Шина своими расспросами… и чем скорее, тем лучше.

Они с Харим организовали пока что состоящую из них двоих негосударственную организацию «North Korea Freedom Plexus». Финансировать ее деятельность они решили за счет пожертвований и публичных выступлений Шина. Их амбициозные планы включают в себя открытие целой сети приютов для перешедших китайскую границу северокорейцев и тайную переправку антиправительственных брошюр в Северную Корею. Шин рассказывал, что ради воплощения задуманного он уже несколько раз побывал в приграничных районах Китая и намеревается не раз побывать там снова. В ответ на мой вопрос, не боится ли он, что в Китае, где, по слухам, постоянно действуют группы агентов северокорейских спецслужб, его схватят, он сказал, что теперь у него есть защита в виде паспорта гражданина Южной Кореи, а кроме того, он всегда действует с предельной осторожностью. Такой ответ, однако, совсем не устраивал друзей Шина, не раз отговаривавших его от поездок в Китай.

Лоуэлл и Линда Дай (семейная пара из Коламбуса, прочитавшая мой первый материал о Шине в 2008 году и заплатившая за его перелет в Штаты) восприняли новость о его уходе из «Свободы в Северной Корее» и переезде в Сиэтл с горьким разочарованием. И Даи, и Кимы из калифорнийского Риверсайда твердили Шину, что затея с новой негосударственной организацией таит в себе много опасностей и что работа в хорошо зарекомендовавшей себя и неплохо финансируемой «Свободе в Северной Корее» приносила бы гораздо больше пользы.

Шин очень сблизился с Даями. Он называет их своими «родителями» и прислушивается к их советам. После переезда в Сиэтл он принял их приглашение прилететь в Коламбус и несколько недель прогостил у них.

Даи тоже посоветовали Шину составить план своей жизни. Лоуэлл, консультант по менеджменту, считает, что Шину необходимо обзавестись собственным агентом, личным финансовым менеджером и юристом. Но, пока Шин был у них в Коламбусе, они даже не успели толком об этом поговорить, в основном потому что Шин жил по сиэтлскому времени. Он ночи напролет разговаривал с Харим в «скайпе», а потом просыпался только ближе к полудню.

– Он сказал нам, – говорит Лоуэлл, – что всем сердцем любит Харим и это помогает ему жить. Она приносит ему счастье.

В Сиэтле я еще раз встретился с Шином и Харим. Приехать к ним домой я опять не смог, потому что, по их словам, там царил все тот же беспорядок, и поэтому мы договорились встретиться кафе. В ответ на мой вопрос о том, как складываются их отношения, Харим зарделась, улыбнулась и стрельнула в Шина влюбленным взглядом. Шин даже не улыбнулся…

Я решил не сдаваться и напомнил ему, как часто он говорил мне, что считает себя неспособным полюбить женщину и уж точно жениться на ней. Неужели он стал думать иначе?

– Прежде всего нам нужно очень много поработать, – сказал он, – но когда мы сделаем все, что планировали, может появиться и какая-то надежда на прогресс в наших отношениях.

Но отношения эти не выдержали испытания временем и работой. Через полгода после переезда к Харим Шин сообщил мне, что они решили расстаться. На следующий же день Шин улетел в Огайо к Даям. Он не знал, что делать дальше, и даже подумывал улететь обратно в Южную Корею.

В последние дни его жизни в Сиэтле Шин пригласил меня на свое выступление в Корейскую Американскую Пятидесятническую церковь на севере города. В тот холодный и дождливый день Шин ждал меня у входа. Он схватил потряс мою руку обеими своими, пристально посмотрел мне в глаза и пригласил в один из первых рядов. Он выглядел невероятно торжественно: на нем был серый деловой костюм, синяя с небрежно расстегнутым воротом сорочка и до блеска начищенные черные ботинки. В церкви было не протолкнуться.

Когда хор отпел псалмы, а пастор прочитал молитву, вышел Шин. Без тени нервозности и не пользуясь никакими заметками и бумажками, он говорил больше часа. В начале выступления он заявил корейским иммигрантам и их взрослым детям, родившимся и выросшим уже в Америке, что Ким Чен Ир гораздо хуже Гитлера. Гитлер, сказал он, воевал со своими врагами, тогда как Ким уничтожает собственный народ в тюрьмах типа Лагеря 14. Шин признался, что в лагере из него целенаправленно сделали хищника, не чувствующего ни малейших угрызений совести. – У меня в голове была единственная мысль: выжить. А для этого я должен был доносить – на всех: на друзей, родных, знакомых и незнакомых… – сказал он.

Он искренне признался, что «почти ничего не почувствовал», когда учитель в лагерной школе насмерть забил его 6-летнюю одноклассницу, найдя у нее в кармане пять кукурузных зернышек.

– Я не знал ни сострадания, ни печали, – продолжал он. – Нас с рождения воспитывали так, чтобы мы не были способны на нормальные человеческие эмоции. Теперь, на свободе, я учусь этим чувствам. Я уже научился плакать. Я чувствую, что становлюсь живым человеком. Но, освободившись физически, психологически я все еще остаюсь в тюрьме.

Ближе к концу своего выступления он рассказал, как полз по дымящемуся телу Пака. Бежать из Лагеря 14, сказал он, его побудили вовсе на какие-то высокие и благородные цели. Он не мечтал о свободе и не задумывался о правах человека. Он просто мечтал поесть мяса.

Речь Шина поразила меня. В нем не осталось ни следа от того робкого, несшего полную непонятицу человека, которого я видел полгода назад. Он взял под контроль чувство ненависти к самому себе и теперь пользовался им, чтобы заклеймить государство, отравившее его душу и уничтожившее его семью.

Как я выяснил позднее, к этому формату выступления-исповеди он пришел в результате долгих размышлений, проб и ошибок. Шин заметил, что когда выступления состоят из ответов на вопросы слушателей, они часто не могут понять его историю и откровенно скучают. Поэтому он решил наконец прислушаться к советам, от которых отмахивался несколько лет. Шин записал общие положения своего выступления, перед каждым выступлением готовил текст специально для ожидаемой публики и запоминал то, что хотел сказать. Перед выступлениями он запирался в комнате и репетировал, оттачивая интонации.

Этот труд принес свои плоды. В тот вечер на лицах беспокойно ерзавших на своих местах слушателей непрерывно мелькали эмоции: стыд, отвращение, ярость, потрясение. Некоторые плакали, не скрывая слез. Когда Шин закончил выступление, сказав, что даже один человек, отказываясь молчать, может помочь освободить десятки тысяч узников трудовых лагерей Северной Кореи, публика устроила ему овацию.

Наконец-то, пусть еще пока не в реальной жизни, а только в этой своей речи, Шин взял под полный контроль собственное прошлое.

Послесловие

В 2011 году Шин понял, что в Соединенных Штатах у него ничего не получится, вернулся в Южную Корею и купил маленькую квартирку в Сеуле. Здесь ему было комфортнее, ведь он мог говорить на своем языке, есть привычную еду и свободно общаться с небольшой группой молодых активистов правозащитного движения. Общими усилиями они основали студию интернет-телевидения и стали приглашать на еженедельные трансляции недавних перебежчиков, чтобы поговорить об их жизни в Северной Корее и о причинах, побудивших их на побег из страны.

Шин стал одним из ведущих программы «InsideNK», эпизоды которой выкладываются на «YouTube» с английскими субтитрами. Он носит стильные очки, которые делают его похожим на какого-то авангардного академика, оказываясь в кадре, он излучает внимание, дружелюбие и искренний интерес к собеседнику. В передачах речь идет не о нем, но он время от времени делает весьма острые политические комментарии. Например, в одной из программ он сказал, что спасти свою жизнь северокорейские диктаторы смогут, только если «склонят головы и покаются перед всем миром за свою жестокость…»

Сразу после выхода «Побега из Лагеря 14» Шина разыскали журналисты. Они спрашивали его о матери. Почему он предал ее? Почему он так долго лгал об этом? Почему он решил рассказать правду в этой книге?

«Раньше я мыслил, как заключенный трудового лагеря, и совершенно не понимал таких фундаментальных вещей, как дружба и отношения в семье. – Сказал он репортерам «Wall Street Journal» Эвану Рамстаду и Су А Шин. – Мне было очень стыдно вспоминать о содеянном, но перешагнуть через все это можно было единственным способом – не держать в тайне, а открыться и рассказать обо всем случившемся людям. Я начал чувствовать свою ответственность за смерть матери и считать это своим самым большим грехом. Хоть она уже и покинула этот мир, я хотел повиниться перед ней. Я признался в том, что сделал, с мыслью попросить у нее прощения».(1)

Через неделю после выхода книги. Шин отправился в Вашингтон, чтобы выступить на международной конференции по проблемам северокорейских трудовых лагерей.(2) В зале, битком набитом учеными, журналистами и правительственными чиновниками из Соединенных Штатов и Южной Кореи, он назвал еще одну причину своего откровения. Он сказал, что признал себя бессердечным сыном, предавшим собственную мать, чтобы всему миру стало понятно, что Северная Корея продолжает плодить малолетних рабов в лагерях типа Лагеря 14 и промывать им мозги, чтобы эти дети, как некогда он сам, не имели никакого представления о нормальных человеческих эмоциях. Эти слова настолько шокировали слушателей, что зал надолго погрузился в абсолютную тишину.

Шин даже не ожидал, что его попытки достучаться до большой публики окажутся настолько успешными. «Побег из лагеря смерти» стал международным бестселлером и был переведен на девятнадцать языков, включая корейский и китайский. Отрывки из книги публиковались в «Guardian», «Wall Street Journal», а также онлайн-изданиях «Atlantic», «Le Monde» и «Der Spiegel». На радиостанции «BBC Radio 4» целую неделю шла радиопостановка по книге. Шину пришлось дать огромную серию мучительных интервью представителям газет, журналов, телевизионных и радиостанций со всего мира. Иногда таких интервью приходилось давать по несколько штук в день.

Какой бы унизительной и утомительной ни была эта роль, Шин стал лицом северокорейского гулага. Его имя узнали самые важные персоны. Государственный Секретарь Хиллари Клинтон упомянула его в своей речи, произнесенной в Мемориальном Музее Холокоста, сказав, что он «посвятил свою жизнь попыткам привлечь внимание мировой общественности к состоянию прав человека в своей стране». (3)

Президент Южной Кореи Ли Мён Бак сказал представителям законодательной власти Соединенных Штатов, что нарушения прав человека на Севере – это проблема гораздо более важная, чем северокорейские ракеты и военная ядерная программа.(4) Приводя в пример историю жизни Шина, главный прокурор международного трибунала по военным преступлениям сербского диктатора Слободана Милошевича, призвал Совет Безопасности ООН начать расследование преступлений против человечности, совершенных северокорейским режимом.(5) Журнал «The Economist» укорял весь мир (и самого себя) за нежелание серьезно относиться к проблеме Северной Кореи.

В редакционной статье журнала, спровоцированной публикацией «Побега из Лагеря 14», говорилось следующее: «Наверно сами масштабы творящихся злодеяний заглушают голос общественности. Конечно, гораздо легче смеяться над северокорейским режимом, выставляя руководителей страны этакими инопланетными фриками, нежели осознавать, какие страдания он приносит людям. («The Economist» не снимает вины и с себя). Тем не менее, Северная Корея виновна практически во всех злодеяниях, которые можно квалифицировать в качестве преступлений против человечности: убийствах, использовании рабского труда, насильственных депортациях населения, пытках и сексуальном насилии».(6)

По мере появления этой книги на прилавках книжных магазинов всего мира, Шин начал путешествовать из страны в страну, объясняя, что он сделал в лагере, и напоминая людям, что такие лагеря по-прежнему существуют и работают, как фабрики по производству рабов и школьных стукачей. Почти каждый день репортеры задавали ему вопрос, не боится ли он, что власти Северной Кореи попытаются его ликвидировать.

И это отнюдь не праздный вопрос. Известны, по крайней мере, три случая, когда Пхеньян отправлял профессиональных киллеров с заданием убить слишком разговорчивых перебежчиков. Две такие попытки закончились провалом, но правительство Южной Кореи признает, что в 1997 году агентам северокорейских спецслужб удалось застрелить в Сеуле Ли Хан Ёна, племянника первой жены Ким Чен Ира и ярого критика политики Севера.(7)

Вскоре после публикации «Побега из Лагеря 14» Северная Корея с новой силой взялась опровергать обвинения в нарушении прав человека. «Армия и народ [Северной Кореи] никогда не позволят США обрушить незыблемую социалистическую систему под предлогом «защиты прав человека»», заявило официальное Центральное Телеграфное Агентство Кореи.(8) Потом оно перешло к открытым угрозам, пообещав отомстить всем перебежчикам и активистам правозащитных движений: «Те, кто осмелится посягать на достоинство верховного руководства [Северной Кореи], никогда не будут в безопасности, где бы они ни находились, и не смогут избежать безжалостной кары…» (9)

На вопросы о своей безопасности Шин реагировал совершенно невозмутимо. Он ничего не боялся. Он сказал, что не перестанет говорить о том, что происходило с ним в Лагере 14, до тех пор, пока не рухнет северокорейский гулаг и все его узники не выйдут на свободу.

Приложение. Десять правил лагеря 14

(В лагерной школе Шина и других детей заставили выучить эти правила, чтобы они могли в любой момент прочитать их наизусть по требованию охранников.)

1. Не пытаться бежать.

Задержанные при попытке к побегу расстреливаются немедленно.

Заключенный, узнавший о планируемой попытке побега и не доложивший об этом сотрудникам охраны, расстреливается немедленно.

Заключенный, ставший свидетелем попытки побега, должен немедленно доложить об этом сотрудникам охраны.

Чтобы исключить возможность разработки плана побега, заключенным запрещается общение группами более чем по двое.

2. Собираться группами более чем по двое строго запрещено.

Все заключенные, собирающиеся группами более чем по двое предварительно не получив разрешения на это от сотрудников охраны, расстреливаются немедленно.

Заключенные, без разрешения проникшие на территорию поселка, предназначенного для проживания сотрудников охраны, а также нанесшие ущерб общественной собственности, расстреливаются немедленно.

Заключенным запрещается собираться в группы в количествах, превышающих оговоренные с ответственным за данную группу сотрудником охраны.

В нерабочее время заключенным запрещается собираться в группы, предварительно не получив на это разрешение от сотрудника охраны.

В ночное время заключенным запрещается перемещаться по территории группами более чем из трех человек, предварительно не получив на это разрешения от ответственного за эту группу сотрудника охраны.

3. Не воровать.

Заключенный, уличенный в попытке кражи оружия или в обладании оружием, расстреливается немедленно.

Заключенный, не доложивший о попытке кражи оружия или о факте обладания оружием другим заключенным, а также в оказании любой помощи этим лицам, расстреливается немедленно.

Заключенный, уличенный в воровстве или сокрытии продуктов питания, расстреливается немедленно.

Заключенный, уличенный в преднамеренной порче используемых в лагерных производствах материалов, расстреливается немедленно.

4. Беспрекословно подчиняться сотрудникам охраны.

Заключенный, проявляющий враждебность или физическую агрессию в отношении сотрудников охраны, расстреливается немедленно.

Заключенный, отказывающийся беспрекословно выполнять приказы и указания сотрудника охраны, расстреливается немедленно.

Вступать в споры и демонстрировать недовольство полученными от сотрудника охраны инструкциями запрещается.

При встрече с сотрудником охраны заключенный должен поприветствовать его почтительным поклоном.

5. Заключенный, заметивший скрывающегося беглеца или других подозрительных лиц, должен немедленно сообщить об этом сотрудникам охраны.

Заключенный, предоставивший убежище или оказавший другую помощь беглецу, расстреливается немедленно.

Заключенный, уличенный в хранении или сокрытии вещей, принадлежащих беглецу, в сговоре с оным или в нежелании сообщить о его местонахождении, расстреливается немедленно.

6. Заключенные должны вести друг за другом наблюдение и незамедлительно докладывать о любых фактах подозрительного поведения.

Каждый заключенный должен вести наблюдение за другими и никогда не терять бдительности.

Особенное внимание следует обращать на высказывания и изменения в поведении других заключенных. Если что-то в них покажется подозрительным, необходимо немедленно сообщить об этом сотруднику охраны.

Заключенные должны прилежно посещать уроки классовой борьбы и нещадно критиковать друг друга и себя за идеологические проступки.

7. Заключенные обязаны не только выполнять, но и перевыполнять ежедневные рабочие нормы.

Пренебрежение нормами работ на день или их невыполнение приравнивается к ведению подрывной деятельности и наказывается немедленным расстрелом.

Каждый заключенный несет персональную ответственность за выполнение своей рабочей нормы.

Выполняя трудовые нормы, заключенный смывает с себя грехи перед государством, а также демонстрирует свою благодарность государству за проявляемое им милосердие.

Установленные сотрудниками охраны рабочие нормы изменению не подлежат.

8. В нерабочее время любые личные контакты между разнополыми заключенными строго запрещены.

Вступившие в физическую сексуальную связь без предварительного на то разрешения расстреливаются немедленно.

В нерабочее время запрещается любое общение заключенных противоположных полов без предварительного на то разрешения.

Без предварительного разрешения заключенным запрещается посещать душевые и санузлы, предназначенные для заключенных противоположного пола.

Без особых на то причин заключенным разного пола запрещается держать друг друга за руки или спать в одном помещении.

Без предварительного разрешения заключенным запрещается посещать жилые помещения, предназначенные для проживания заключенных противоположного пола.

9. Заключенные должны искренне раскаиваться в своих преступлениях и ошибках.

Заключенный, не осознающий своих прегрешений перед государством, отрицающий их или высказывающий в отношении них ревизионистские суждения, расстреливается немедленно.

Заключенные должны постоянно размышлять о своих прегрешениях перед государством и обществом и изо всех сил стараться смыть с себя вину за совершение этих преступлений.

Начать новую жизнь заключенный может, только осознав свои грехи и глубоко раскаявшись в них.

10. Заключенные, уличенные в нарушении законов и установленных в лагере правил, расстреливаются немедленно.

Заключенные должны искренне относиться к сотрудникам охраны, как к своим мудрым учителям и, неукоснительно соблюдая десять законов и правил лагеря, упорным дисциплинированным трудом стремиться смыть с себя темные пятна совершенных в прошлом ошибок и преступлений.

Благодарности

Прежде всего эта книга, конечно, никогда не была бы написана, если б не отвага, интеллект и терпение Шина Дон Хёка. В течение двух лет на территории двух континентов он не жалел времени и страдал от душевной боли, рассказывая историю своей жизни во всех ее даже самых жутких деталях.

Также я хочу поблагодарить члена президиума американского Комитета по правам человека в Северной Корее Лису Колакурчо, от которой впервые услышал о Шине. Корреспондент журнала «The Economist» Кеннет Кьюкир первым сказал мне, что о жизни Шина нужно написать книгу на английском языке, и дал несколько очень полезных советов относительно того, как это сделать.

В силу того, что я не владею корейским, мне приходилось во многом полагаться на помощь переводчиков. Я бы хотел выразить благодарность Стелле Ким и Дженнифер Чо из Сеула. Кроме них, мне в Сеуле помогали репортеры Юн Чон Со и Брайан Ли. В Токио помощь в области сбора информации и общей логистики я получал от Акико Ямамото. В Южной Калифорнии идеальным переводчиком и добрым другом для нас с Шином стал Дэвид Ким. Кроме того, именно от него я получал ценные советы в процессе работы над рукописью.

Ханна Сон и Энди Ким из организации «Свобода в Северной Корее» помогли мне понять проблемы с адаптацией Шина к жизни в США. В дополнение к этому Ханна Сон помогала Шину и мне планировать график встреч и перемещений. В Сиэтле большую помощь я получал от Харим Ли. В Коламбусе, штат Огайо, ценные советы и рекомендации я получал от Лоуэлла и Линды Дай – людей, которых Шин теперь считает своими родителями.

За помощь в понимании того, что происходит в Северной Корее, я благодарю замдиректора, старшего научного сотрудника вашингтонского Питерсоновского института международной экономики Маркуса Ноланда. Он, не жалея времени, щедро делился со мной своими знаниями. Одним из главных информационных ресурсов по Северной Корее для меня стали выполненные им в соавторстве с Стивеном Хаггардом исследования. Также мне помогала лучше понять все, что я услышал от Шина и других северокорейцев, Кон Дан О, научный сотрудник Института оборонных исследований в Александрии, штат Вирджиния. Бесценным ресурсом для меня стали книги, написанные ею в соавторстве с мужем, специалистом по Северной Корее Ральфом Хассигом. В Сеуле со мной охотно делился своими знаниями исследователь Северной Кореи Андрей Ланьков, преподающий в Кукминском университете.

Два неутомимых блоггера, Джошуа Стэнтон («One Free Korea») и Кертис Мелвин («North Korean Economy Watch»), снабжали меня очень полезной и постоянно обновляемой информацией и аналитикой о состоянии экономики Севера, ее властных структур, военной машины и политики. Кроме того, ключиком к пониманию мышления рядовых северокорейцев для меня стала книга Барбары Демик «Завидовать нечему» («Nothing to Envy»).

Особую благодарность я хочу выразить сеульскому Центру сбора данных о нарушениях прав человека в Северной Корее. Этот Центр опубликовал написанные Шином на корейском языке мемуары, а также всеми силами убеждал его активно сотрудничать со мной. Кроме того, весьма ценным источником информации для меня была «Белая книга по состоянию прав человека в Северной Корее» 2008 года, составленная Коллегией адвокатов Южной Кореи.

Своими знаниями и результатами исследований со мной делился Дэвид Хок, автор книги «Секретный ГУЛАГ: Разоблачение тюремных лагерей в Северной Корее», человек, наверное, больше всех в мире сделавший для того, чтобы поведать мировой общественности о существовании и принципах действия северокорейских трудовых лагерей. Я благодарю также Сюзанн Шолте, проводящую по всему миру кампании в защиту прав человека в Северной Корее. В Сиэтле я с благодарностью пользовался советами Блейз Агеры-и-Аркас по стилю изложения и Сэма Хауи Верховека по методам сбора репортерской информации.

Публикация этой книги стала возможной благодаря мастерской работе моего литературного агента Рафаэля Сагалина. Я благодарю редактора издательства «Viking» Кэтрин Корт и ее помощницу Тару Сингх за активную поддержку этого проекта и советы, позволившие усовершенствовать рукопись.

Редактор зарубежного отдела «Washington Post» Дэвид Хоффман отправил меня в Азию и сказал накопать чего-нибудь по Северной Корее. Я колебался – он настаивал. Я сопротивлялся – он убеждал. Точно так же поддерживали меня и требовали результата редакторы Даг Джел и Кевин Салливан. Председатель совета директоров Washington Post Company Доналд Дж. Грэм всегда удивлял меня своим интересом к Северной Корее и обязательно отмечал, если мне удавалось написать по этой теме что-то любопытное.

И наконец, огромную роль в создании этой книги сыграла моя жена Джессика Коваль. Она не только читала рукопись и помогала ее править, но и убеждала меня в том, что история Шина – это самая большая удача в моей жизни. Мои дети, Люсинда и Арно, задавали мне массу интересных вопросов о жизни Шина. Конечно, они не могли до конца осознать, какие ужасы творятся в Северной Корее, но понимали, какой удивительной личностью является Шин. И я с ними совершенно согласен.

Примечания

ВВЕДЕНИЕ: ОН НИКОГДА НЕ СЛЫШАЛ СЛОВА «ЛЮБОВЬ»

1. Amnesty International, “Images Reveal Scale of North Korean Political Prison Camps,” May 3, 2011, http://www.amnesty.org/en/news-and-updates/images-reveal-scale-north-korean-political-prison-camps-2011-05-03.

2. Kang Chol-hwan и Pierre Rigoulot, The Aquariums of Pyongyang (New York: Basic Books, 2001), 79.

3. Эти очевидцы, среди которых был и Шин, были опрошены научным сотрудником Комитета по состоянию прав человека в Северной Корее Дэвидом Хоком. Их свидетельства, а также спутниковые фотографии трудовых лагерей можно найти во втором издании Хока «The Hidden Gulag: The lives and voices of «Those Who are Sent to the Mountains», 2012.

4. Korean Bar Association, «White Paper on Human Rights in North Korea 2008» (Seoul: Korea Institute for National Unification, 2008).

5. Ken E. Gause, "An Examination of the North Korean Police State" (Washington, D.C.: Committee for Human Rights in North Korea, 2012), pp 17, 27, 37.

6. Американские тележурналистки Лора Линг и Юна Ли были арестованы после нелегального проникновения на территорию Северной Кореи в 2009 году и провели почти пять месяцев в северокорейских тюрьмах. Освобождены они были только после визита в Пхеньян бывшего президента США Билла Клинтона, во время которого он сфотографировался с Ким Чен Иром.

7. "Escape from Camp 14: Total Control Zone," фильм Марка Визе, премьера которого состоялась в 2012 году на кинофестивале в Торонто.

8. Hyun-sik Kim и Kwang-ju Son, Documentary Kim Jong Il (Seoul: Chonji Media, 1997), 202, в соответствии с цитатой, приведенной в книге Ralph Hassig и Kongdan Oh, The Hidden People of North Korea (Lanham, Md.: Rowman & Littlefield, 2009), 27.

ГЛАВА 1: ОН СЪЕЛ ОБЕД СВОЕЙ МАТЕРИ

1. Интервью автора со старшей медсестрой южнокорейского транзитного центра Ханавон Чон Чжон Хи. Этот Центр собирает данные о росте и весе перебежчиков из Северной Кореи с 1999 года.

ГЛАВА 3: СЛИВКИ ОБЩЕСТВА

1. Интервью автора с перебежчиками, проведенные в период между 2007 и 2010. Также эта система подробно описана Андреем Ланьковым в книге «North of the DMZ» (Jefferson, N.C.: McFarland & Company, 2007), 67–69; а также Хассигом и О в книге «The Hidden People of North Korea», 198–99.

2. Подробное описание стиля жизни Ким Чен Ира см. в книге Хассига и О, 27–35. См. также фотографии из Google Earth, собранные Кертисом Мелвином в его блоге «North Korean Economy Watch», http://www.nkeconwatch.com/2011/06/10/friday-fun-kim-jong-ils-train/.

3. Andrew Higgins, «Who Will Succeed Kim Jong Il», Washington Post (July 16, 2009), A1.

4. Ким Ён Сун провинилась только тем, что была подругой первой жены Ким Чен Ира. За это она на восемь лет попала в Лагерь 15. Вместе с ней, по заведенному в Северной Корее правилу распространения вины на всех родственников, в лагеря угодили ее родители и четверо детей. По словам чиновника службы госбезопасности, если бы она еще и сплетничала о Любимом Руководителе и его женщинах, то вообще никогда бы не вышла из лагеря.

ГЛАВА 9: РЕАКЦИОННЫЙ УБЛЮДОК

1. Kang и Rigoulot, The Aquariums of Pyongyang, 100.

2. Kim Yong, «Long Road Home» (New York: Columbia University Press, 2009), 85.

ГЛАВА 10: НАСТОЯЩИЙ РАБОЧИЙ

1. Andrea Matles Savada, ред., North Korea: A Country Study (Washington, D.C.: GPO for the Library of Congress, 1993).

2. Yuk-Sa Li, ed., «Juche! The Speeches and Writings of Kim Il Sung» (New York: Grossman Publishers, 1972), 157. Цитируется в Stanford Journal of East Asian Affairs 1, no. 1 (Весна 2003), 105.

ГЛАВА 11: РАЙ НА СВИНОФЕРМЕ

1. Stephan Haggard и Marcus Noland, «Famine in North Korea» (New York: Columbia University Press, 2007), 175.

2. Wonhyuk Lim, «North Korea’s Economic Futures» (Washington, D.C., Brookings Institution, 2005).

ГЛАВА 13: ШИН РЕШАЕТ БОЛЬШЕ НЕ СТУЧАТЬ

1. Elmer Luchterhand, «Prisoner Behavior and Social System in the Nazi Camp», International Journal of Psychiatry 13 (1967), 245–64.

2. Eugene Weinstock, Beyond the Last Path (New York: Boni and Gaer, 1947), 74.

3. Ernest Schable, «A Tragedy Revealed: Heroines’ Last Days», Life (18 августа 1958), 78–144. Цитируется в Shamai Davidson, «Human Reciprocity Among the Jewish Prisoners in the Nazi Concentration Camps», «The Nazi Concentration Camps» (Jerusalem: Yad Vashem, 1984), 555–72.

4. Terrence Des Pres, «The Survivor: An Anatomy of Life in the Death Camps» (New York: Oxford University Press, 1976), 142.

ГЛАВА 14: ШИН ГОТОВИТСЯ БЕЖАТЬ

1. Yong, «Long Road Home», 106.

2. Пак был чрезмерно оптимистичен. ООН, в 2004 году учредившей должность специального докладчика по правам человека в Северной Корее, не удалось повлиять на пхеньянский режим. Равно как и привлечь внимание мировой общественности к проблеме трудовых лагерей. Северная Корея твердо отказалась пустить представителя ООН по правам человека на свою территорию, а его ежегодные отчеты по состоянию прав человека в стране объявила одним из элементов заговора по свержению законной власти. Эти беспощадные, последовательно критикующие пхеньянский режим отчеты остаются одними из самых важных аналитических документов, рассказывающих о нарушениях прав человека в Северной Корее. В 2009 г., по окончании шестилетнего срока пребывания на посту специального докладчика ООН, Витит Мунтарбхорн сказал: «Эксплуатация обычных людей… превратилась в тлетворную прерогативу правящей элиты. Ситуация с правами человека в стране остается плачевной, благодаря репрессивной природе власти, одновременно оторванной от мира, предельно управляемой и совершенно бессердечной».

ГЛАВА 16: ВОРОВАТЬ, ЧТОБЫ ВЫЖИТЬ

1. Yoonok Chang, Stephan Haggard, Marcus Noland, «Migration Experiences of North Korean Refugees: Survey Evidence from China» (Washington, D.C.: Peterson Institute, 2008), 1.

ГЛАВА 17: ПУТЬ НА СЕВЕР

1. Lankov, North of the DMZ, 180–83.

2. О транспортной системе servi-cha и попытках Пхеньяна покончить с ней см. выпуск интернет-новостей Daily NK от 5 октября 2010 (http://www.dailynk.com/english/read.php?cataId=nk01500&num=6941).

3. Andrew S. Natsios, The Great North Korean Famine (Washington, D.C.: United States Institute for Peace Press, 2001), 218.

4. Charles Robert Jenkins, «The Reluctant Communist» (Berkeley: University of California Press, 2008), 129.

5. Barbara Demick, Nothing to Envy (New York: Spiegel & Grau, 2009), 159–72.

ГЛАВА 18: ГРАНИЦА

1. Human Rights Watch, «Harsher Policies Against Border-Crossers» (март 2007).

2. Lankov, North of the DMZ, 183.

3. Сеульское интервью автора с представителями буддистской некоммерческой организации Good Friends, обладающей сетью информаторов внутри Северной Кореи.

ГЛАВА 19: КИТАЙ

1. Chang et al., «Migration Experiences of North Korean Refugees», 9.

2. Demick, Nothing to Envy, 163.

3. «Rimjin-gang: News from Inside North Korea, edited by Jiro Ishimaru» (Osaka: AsiaPress International, 2010), 11–15.

4. United Nations International Covenant on Civil and Political Rights, Article 12 (2), http://www2.ohchr.org/english/law/ccpr.htm.

ГЛАВА 20: УБЕЖИЩЕ

1. Lee Gwang Baek, «Impact of Radio Broadcasts in North Korea», выступление на Международной конференции по правам человека, 1 ноября 2010 (http://nknet.org/eng/board/jbbs_view).

2. Peter M. Beck, «North Korea’s Radio Waves of Resistance», Wall Street Journal (16 апреля 2010).

ГЛАВА 21: КРЕДИТНЫЕ КРАТЫ

1. Choe Sang-hun, «Born and Raised in a North Korean Gulag», International Herald Tribune (9 июля 2007).

2. Blaine Harden, «North Korean Prison Camp Escapee Tells of Horrors», Washington Post (11 декабря 2008), 1 (http://www.washingtonpost.com/wp-dyn/content/article/2008/12/10/AR2008121003855.html).

ГЛАВА 22: ЮЖНЫМ КОРЕЙЦАМ ВСЕ ЭТО НЕ СЛИШКОМ ИНТЕРЕСНО

1. Suh Jae-jean, «North Korean Defectors: Their Adaptation and Resettlement», East Asian Review 14, no. 3 (осень 2002), 77.

2. Donald Kirk, «North Korean Defector Speaks Out», Christian Science Monitor (6 ноября 2007).

3. George W. Bush, Decision Points (New York: Crown, 2010), 422.

4. Korean Bar Association, «White Paper on Human Rights in North Korea 2008», 40.

5. Moon Ihlwan, «North Korea’s GDP Growth Better Than South Korea’s», Bloomberg Businessweek (30 июня 2009).

ГЛАВА 23: США

1. Judith Herman, Trauma and Recovery (New York: Basic Books, 1997), 94–95.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

1. Evan Ramstad, Soo-Ah Shin, “A Conversation with Shin Dong-hyuk,” Wall Street Journal, 26 марта 2012.

2. “Hidden Gulag Second Edition: Political Prison Camps Conference,” Committee for Human Rights in North Korea, Washington D.C., 10 апреля 2012. Доклад прочитан в Питерсоновском Институте Международной Экономики, http://www.hrnk.org/events/events-view.php?id=2.

3. Hillary Rodham Clinton, “Remarks at the U.S. Holocaust Memorial Museum Forward-Looking Symposium on Genocide Prevention,” Washington, D.C., 24 июля 2012, http://www.state.gov/secretary/rm/2012/07/195409.htm.

4. “Lee says N. Korea Human Rights More Urgent Than Nukes,” Agence France-Presse, 23 мая 2012, http://bit.ly/Jdcd9L.

5. Geoffrey Nice, William Schabas, “Put North Korea on Trial,” New York Times, 25 апреля 2012.

6. “Never Again?” The Economist, 21 апреля 2012.

7. Choe Sang-hun, “South Korea Arrests 2 From North in Alleged Assassination Plot,” New York Times, 21 апреля 2010.

8. “KCNA Urges U.S. to Mind Its Own Serious Human Rights Issues,” Korean Central News Agency, 15 мая 2012, http://www.kcna.co.jp/item/2012/201205/news15/20120515-11ee.html.

9. DPRK Will Take Corresponding Measures Against Terrorism,” Korean Central News Agency, 31 июля 2012, http://www.kcna.co.jp/item/2012/201207/news31/20120731-27ee.html.

Цветные иллюстрации к книге

1. В 2009 году ШИН ДОН ХЁК переехал из Южной Кореи в Южную Калифорнию, где начал сотрудничать с правозащитной организацией «Свобода в Северной Корее». Позднее он на протяжении некоторого времени жил в Сиэттле, где в 2011 году и была сделана эта фотография.

ФОТО БЛЕЙНА ХАРДЕНА

2. Шин и нынешний руководитель Северной Кореи КИМ ЧЕН ЫН – сверстники. Мало кому известный третий сын Ким Чен Ира впервые появился перед представителями мировой прессы в 2010 году. Уже в следующем году, после смерти его отца, он был провозглашен государственными СМИ Северной Кореи «новым руководителем, ниспосланным с небес».

ФОТО НОВОСТНОГО АГЕНТСТВА «КИОДО», ПРЕДОСТАВЛЕНО «АССОШИЭЙТЕД-ПРЕСС»

3. После семнадцати лет правления страной КИМ ЧЕН ИР умер в 2011 году от сердечного приступа. Унаследовавший диктаторскую власть над страной от своего отца «Любимый Руководитель» пережил свой первый инсульт в 2008 году и сразу после этого начал готовить своего младшего сына на роль преемника.

ФОТО КОРЕЙСКОЙ СЛУЖБЫ НОВОСТЕЙ, ПРЕДОСТАВЛЕНО «АССОШИЭЙТЕД-ПРЕСС»

4. КИМ ИР СЕН был основателем и первым диктатором Северной Кореи. Несмотря на свою смерть в 1994 году, он до сих пор остается Вечным Президентом страны. На этой недатированной официальной фотографии он запечатлен в один из своих знаменитых моментов «руководства на местах». Здесь он руководит образовательным процессом в Великом Народном Дворце Науки, главной библиотеке страны.

ФОТО ОРИГИНАЛЬНОЙ ФОТОГРАФИИ СДЕЛАНО БЛЕЙНОМ ХАРДЕНОМ

5. Это одно из бесчисленных агиографических изображений КИМ ЧЕН ИРА. Такие картины, фотографии и статуи «Любимого Руководителя» встречаются в Северной Корее на каждом шагу и содержатся в идеальном состоянии.

ФОТО ОРИГИНАЛЬНОЙ КАРТИНЫ СДЕЛАНО БЛЕЙНОМ ХАРДЕНОМ

6. Культ личности, окружающий семью Кимов, возник еще при «Великом Вожде» КИМ ИР СЕНЕ, которого правительственная пропаганда называла любящим отцом своего народа. Несмотря на крайнюю жестокость режима правления Ким Ир Сена, о его смерти в 1994 году безутешно скорбела вся страна.

ФОТО ОРИГИНАЛЬНОЙ КАРТИНЫ СДЕЛАНО БЛЕЙНОМ ХАРДЕНОМ

7. Учителя в школе Лагеря 14, где учился Шин, в действительности были лагерными надзирателями. Они носили военную униформу и оружие. Один из них на глазах у Шина насмерть забил его шестилетнюю одноклассницу.

8. Дети в лагерях находятся в постоянном поиске пропитания. Они ловят крыс и насекомых, а также едят найденные в коровьем навозе непереваренные кукурузные зерна.

9. Шин наблюдал, как за попытку побега повесили его мать и расстреляли брата. Шин всегда считал себя виновником их гибели, но хранил это в тайне целых пятнадцать лет.

10. Перед казнью матери и брата, Шина на протяжении семи месяцев держали и допрашивали в подземной тюрьме, расположенной внутри Лагеря 14. Ему в тот момент было 13 лет.

11. В подземной тюрьме надзиратели, пытаясь выяснить, какую роль играл Шин в разработке плана побега матери и брата, пытали его, подвешивая над огнем. Чтобы он не мог увернуться от пламени, один из охранников удерживал его в нужном положении при помощи вонзенного в нижнюю часть живота железного крюка.

12. Во время работы на лагерной швейной фабрике Шин уронил швейную машинку, и в наказание за это охранники отрубили ему ножом крайнюю фалангу среднего пальца на правой руке.

13. ШИН вернулся в Южную Корею, где продолжил свои попытки рассказать людям правду о трудовых лагерях Северной Кореи. Южнокорейцев эта проблема, как правило, интересовала очень мало. На этой фотографии, сделанной в 2009 году, Шин находится перед расположенным в центре Сеула храмом.

ФОТО БЛЕЙНА ХАРДЕНА

14. Автор проводил интервью с Шином в Южной Корее, Южной Калифорнии и Сиэттле, штат Вашингтон. На этой фотографии, сделанной в 2009 году, ШИН и ХАРДЕН стоят у магазина Luis Vuitton в Сеуле.

ФОТО ДЖЕННИФЕР ЧО

15. В калифорнийском Торренсе ШИН жил вместе с интернами, проходящими практику в правозащитной организации «Свобода в Северной Корее». Ему нравилась суматошная жизнь в общежитиях, где в одной комнате могли жить и устраивать вечеринки до шестнадцати молодых людей одновременно.

ФОТО БЛЕЙНА ХАРДЕНА

16. ЛОУЭЛЛ иЛИНДА ДАЙ из штата Огайо оплатили расходы по переезду Шина из Южной Кореи в Калифорнию, прочитав в газете Washington Post историю его жизни. Шин называет их своими «новыми родителями». Эта фотография была сделана в 2009 году в Нью-Йорке на мероприятии, организованном правозащитными организациями. ФОТО ЛЮБЕЗНО ПРЕДОСТАВЛЕНО ЛОУЭЛЛОМ И ЛИНДОЙ ДАЙ

17. ШИН очень медленно и трудно приспосабливался к жизни за пределами Лагеря 14. «Я постепенно эволюционирую и превращаюсь из животного в человека, – сказал он, – но все это происходит очень-очень медленно. Иногда я пытаюсь плакать и смеяться, как это делают окружающие, чтобы просто посмотреть, буду ли я что-то чувствовать. Но ни слез, ни смеха у меня не получается». Эта фотография была сделана в 2008 году в Сеуле.

ФОТО БЛЕЙНА ХАРДЕНА