/ / Language: Русский / Genre:nonfiction / Series: Библиотека Латинской Америки

Хроники открытия Америки. Новая Испания. Книга I: Исторические документы

Христофор Колумб

Данная книга открывает обширный исторический раздел серии «Библиотека Латинской Америки», посвященный 500-летию открытия европейцами американского континента. Среди авторов работ, помещенных в сборнике, такие известные имена, как Христофор Колумб, Эрнан Кортес, Берналь Диас дель Кастильо. Для широкого круга читателей.

Хроники открытия Америки

Новая Испания. Книга I: Исторические документы

Первооткрыватели Нового Света

Среди подлинных свидетельств поразительного по своей насыщенности героического и жестокого XVI века — века открытия и завоевания Нового Света, нет более ярких и значимых, чем так называемые американские хроники, фрагменты из которых представлены в настоящем сборнике. И сегодня, через 500 лет после путешествий Христофора Колумба навстречу неведомым землям за «море мрака», не утихают споры о смысле событий, наряду с другими положивших начало новой исторической эпохе — новому времени, а за ответами на вопросы, которые она поставила перед человечеством, так или иначе приходится обращаться к самым началам, к тем, кто вершил те события. В начале 90-х годов XX века страстная международная полемика разгорелась вокруг самого их определения. Испанцы, другие европейцы традиционно говорили о праздновании 500-летия открытия Америки, а мексиканцы, перуанцы, кубинцы отвергали идею празднования и требовали как минимум дополнения понятия «открытие» такими новыми определениями, как «Встреча двух миров», «Взаимооткрытие культур», стремясь тем самым преодолеть инерцию европоцентристского сознания и подчеркнуть равновесную значимость на чаше весов истории коренных индейских цивилизаций и их современных наследников. Получило известность и такое определение тех событий, как «сокрытие», передающее неутихающее чувство боли наследников погубленных народов: появление европейцев на землях Америки не открыло миру коренные культуры, а погребло либо изуродовало их под обломками истории. Но, в сущности, вся гамма современных представлений о том, что же произошло полтысячи лет назад, уже представлена на страницах сочинений прямых участников исторической драмы, особенно если мы учтем также и произведения индейцев. Мексиканские, перуанские исследователи коренных культур собрали и продолжают собирать индейские памятники той поры, передающие восприятие катастрофического столкновения двух миров с точки зрения потерпевших. И действительно, полная картина той эпохи невозможна без учета ацтекских и кечуанских плачей по погибели родной земли[1], без хроникальных записей майя о появлении европейцев, без историографических сочинений на испанском языке, написанных в XVI веке образованными индейцами, скажем, мексиканцем Эрнандо де Альварадо Тесосомоком или перуанским индейцем Гуаманом Помой де Айала[2], наконец, без осмысления точки зрения Инки Гарсиласо де ла Вега[3], выдающегося писателя, перуанского метиса, в крови и в творчестве которого слились две расы и две культуры. И вот с этой последней точки зрения открывается, пожалуй, возможность наиболее полной оценки. В сущности, правы все стороны: были и «Открытие», и «Встреча двух миров», и «Взаимооткрытие культур», и, конечно же, «Сокрытие Америки», а кроме того, еще и болезненное и драматическое «Соединение». Та трагическая эпоха вместила и благо и зло, и однозначно высказаться о ней невозможно.

В то же время следует отметить глубокое различие в восприятии и осмыслении событий XVI века индейцами — с одной стороны, и испанцами и португальцами — с другой. Уровень наиболее высоко развитых индейских цивилизаций соответствовал примерно состоянию Древнего Египта, и дошедшие до наших дней индейские памятники обнаруживают, что сознание их создателей отличалось, так сказать, непроницаемым мифологизмом — они были способны воспринять происходящее только как часть легенды. Ведь индейцы мифологизировали не только неизвестные им феномены (конь, железное и огнестрельное оружие, книга и так далее), но и сам факт появления чужеземцев и завоевание их земель. И далеко не только социальное и технологическое превосходство обеспечили европейцам победу. Такие явления, как «ласковые» встречи индейцами европейцев (что поразило Колумба и многих других первооткрывателей) и легкие победы горстки испанцев над многократно превосходившими их силами местного населения в зоне высоких культур Мексики, Центральной Америки, Перу, невозможно объяснить без учета подавляющей силы мифа. Для индейцев появление чужаков, владеющих чудесными предметами, означало исполнение пророчеств эсхатологических мифов либо о конце времен, либо о наступлении новых времен, когда они будут подчинены пришельцам-богам. В этом отношении особенно показательны легенды о предстоящем появлении белых бородатых людей, распространенные практически по всей Америке, от Мексики до Перу (мифы о Кецалькоатле и Виракоче).

По-иному воспринимали происходящее европейцы. Миф, религия, конечно, играли огромную роль в их культуре, и не случайно Колумб в первом письме, возвещавшем об открытии неведомых земель и народов, назвал увиденное «чудом» — понятием, имеющим исключительное значение для понимания культуры эпохи открытия и конкисты, да и последующей культуры латиноамериканцев. Европейцы эпохи Великих географических открытий искали чудо и были готовы к нему, и потому в их сознании при открытии Нового Света ожили и приобрели характер едва ли не массового психоза уходившие корнями в античность и в средние века легенды и мифы о монстрах, полулюдях, получудовищах, о блаженных, счастливых, райских островах, об источниках молодости, о золотых и серебряных странах. Поиски Семи городов, Города цезарей, Эльдорадо и даже земного рая — все это неотделимо от времени открытия Нового Света и его конкисты. Об этом говорят письма, записки, хроники Христофора Колумба, Эрнана Кортеса, Бартоломе де Лас Касаса, Гонсало Фернандеса де Овьедо-и-Вальдеса и многих других. Мощный всплеск мифотворчества среди европейцев, очевидно, стимулировался еще и тем, что такой самый авторитетный, священный для них источник по истории рода человеческого, как Библия, не содержал никаких сведений и даже намеков на существование найденной части света. Потом теологи обнаруживали пророчество об открытии Нового Света в библейской Книге Исаии, отождествляли Кецалькоатля, изображавшегося белым бородатым человеком, со святым Фомой, якобы осуществившим первичную евангелизацию индейцев задолго до открытия Колумба, усматривали провиденциальный смысл в том, что Первооткрывателя звали Христофором — святой Христофор перенес Христа через реку, а Колумб через воды океана — христианскую веру.

Однако мифологизмом сознание первооткрывателей не исчерпывалось. Уже в первом письме Колумба, наряду с мифологической интерпретацией, содержится и стремление дать рациональное объяснение открытой действительности, локализовать ее (пусть на первых порах и ошибочно) в географии и истории, снять с нее пелену мифа и попытаться найти прагматические ответы на множество вопросов. Ведь первооткрыватели, пользовавшиеся магнитной стрелкой, буссолью, секстаном и географической картой, были детьми кризисного века европейского Ренессанса и, так сказать, актерами, разыгрывавшими его кульминационный акт, ставший одновременно истоком и началом следующего действия мировой истории, в котором принимали участие уже вся Земля и все человечество, открытые в своем полном составе и объеме.

Конечно, было бы важно собрать под одну обложку свидетельства как индейцев, так и испанцев и португальцев, однако, лишенные такой возможности в настоящем издании, мы предоставляем здесь слово представителям иберийской культуры. На них история возложила инициативу обнаружения Нового Света, ранее развивавшегося совершенно изолированно, и включения обнаруженного мира во всеобщую историю и одновременно осмысления произошедшего.

Американские хроники XVI века — это выдающееся явление мировой культуры, подлинный автопортрет человека той эпохи, позволяющий понять ее смысл и дух, сущность процессов на переломе от средних веков к новому времени, и прежде всего их принципиальную содержательную, смысловую неоднозначность, а тем самым освободиться от стереотипов, долгое время довлевших в общественном сознании. Нет ничего более ошибочного, чем представление о первопроходце и конкистадоре (а ведь, в сущности, это почти что одно и то же, ибо открытие континента совершалось в той форме, в какой оно тогда только и могло осуществиться, — в форме военной экспансии) как о некоем закованном в средневековые латы монолите, лишь как, если использовать терминологию того времени, о «человеке алчном», «человеке жестоком». Никогда, ни в какую эпоху человек не сводился к эпохальной социальной функции, тем более не был он одномерным в эпоху огромного расширения мира и человеческого сознания. Хроники XVI века решительно опровергают всякий догматизм. Да, были и алчность, и жестокость, но наряду с этим и многое другое: величие открытия, борьба с природой, преодоление пространств, лишения, героизм и познание, любознательность и сочувствие, наконец, гуманизм и любовь — достаточно вспомнить, что выдающиеся защитники индейцев, символизируемые для всего мира образом Лас Касаса, тоже ведь были представителями испанской культуры того времени![4] Именно об этом говорят автопортреты создателей американских хроник, как они запечатлелись в их сочинениях.

Если справедливо сказать, что в XVI веке история возложила на Испанию, открывшую реальную полноту мира и человечества, величайшую миссию их познания и осмысления, то не менее справедливо сказать, что первыми и здесь были именно первопроходцы. Им выпала задача первичного осмысления увиденного и информирования Европы, а многие из них впоследствии обращались и к уже более системному изучению открытого (таковы, например, Лас Касас, Гонсало Фернандес де Овьедо-и-Вальдес, Педро де Сьеса де Леон, выдающиеся энциклопедисты Бернардино де Саагун и Хосе де Акоста, другие). Их трудами Испания превращалась в центр зарождения многих и многих идей нового времени. Ведь встреча двух континентов, двух культур стала важнейшим фактором зарождения принципиально новых представлений о мироустройстве и о человечестве, потребовала пересмотра на новом уровне знаний (в сравнении с античным и средневековым знанием) не только естественнонаучных проблем, но и коренных гуманистических, историко-культурных, философских вопросов о природе человека и границах человеческого, о происхождении человека, о многообразии культур и вер, о правах человека и народов, о справедливых и несправедливых войнах, о свободе и несвободе и так далее.

Принципиальная новизна открытого мира, существование которого, как отмечалось, не было предусмотрено ни античными историками, ни Библией, ни теологией, определяла связь любого вопроса, сколь бы малым он ни был, с глобальной проблематикой. Все, кто брали в руки перо, намереваясь писать об Америке, поневоле начинали с возникновения земли и человека, наново, в силу своих возможностей, поднимали такие вопросы, как: является ли Новый Свет Божьим творением или это царство сатаны, является ли он частью нормального мира или это мир антиподов, целостен ли мир и едино ли человечество, каково происхождение Америки и ее населения, что представляет собой ее природа, «лучше» она или «хуже» природы Старого Света, не связаны ли с Новым Светом туманные сведения сочинений Платона, Сенеки, Страбона, Плиния об Атлантиде, об островах Гесперида, о «последней Туле», с каким коленом рода Ноева следует связывать индейцев, как они появились там после потопа и так далее и так далее. В тесной увязке с перечисленными возникло и множество последующих вопросов касательно того, как обращаться с индейцами.

Следует ясно отдавать себе отчет, каким шоком для сознания европейцев были отсутствие одежды, культовый каннибализм, гомосексуализм, зоофилия, первобытный промискуитет, если говорить о племенах, находившихся на низшей стадии развития; многое было неприемлемо и в обычаях индейцев, представлявших развитые общества, — массовые человеческие жертвоприношения, идолопоклонничество и так далее. В итоге первый вопрос, который необходимо было решать испанцам того времени, состоял в следующем: индейцы — люди или не люди, разумные или неразумные, кто среди них к какой стадии человечности относится, кто к дикарям, кто к варварам и, по аристотелевской классификации, к каким классам варваров — «по природе», то есть к варварам, не способным к культуре и к самоуправлению, или к варварам, еще не приобщившимся к истинной вере, и как следует доносить до них веру. А ведь именно таковой была официальная задача, поставленная папой Александром VI в булле «Интер цетера» (1493), которая передавала новооткрытые земли в дар Испании во имя данной цели.

По мере того как первооткрытия и конкиста охватывали все более широкие пространства, и в Америке и в Испании разгоралась ожесточенная полемика между тремя основными направлениями, отражавшими интересы основных конфликтовавших между собой социальных партий: монархия и Ватикан (также имевшие противоречия между собой); новые феодалы-конкистадоры, влиятельная группа деятелей культуры, правоведов, мыслителей-эразмистов, монашества, затронутого реформационными настроениями. Борьба шла вокруг спорных вопросов правовых отношений христианского мира с «варварами» и затрагивала такие острейшие темы, как законность или незаконность войны с целью христианизации, методы христианизации, законность или незаконность порабощения индейцев и другие. В крайнем ряду стояли идеологи конкистадорской феодальной партии, стремившиеся, опираясь на антично-средневековые натурфилософские идеи (в частности, это идея жесткого природно-географического детерминизма, согласно которой в тропической зоне не могут жить полноценные люди) и на аристотелевскую классификацию, объявить индейцев нелюдьми или неполноценными, неразумными варварами и, соответственно, узаконить рабовладение. Корона, исходя из собственных интересов и опираясь на христианско-универсалистские идеи о единстве рода человеческого и равенстве Христовой паствы перед Богом, объявила индейцев полноценными людьми и вассалами монархии, подлежащими ее опеке. В разработке этой концепции широкое участие принимали представители университетских гуманистических кругов, христианско-гуманистической партии, причем радикальное крыло ее (правовед Франсиско де Виториа, Лас Касас и другие) шло в своих выводах гораздо дальше потребностей и интересов официальной доктрины. В сложной контаминации идей христианского коммунизма и провиденциального смысла открытия Нового Света рождались апологетические концепции о превосходстве природы и населения Америки как истинных христиан «по природе» (Васко де Кирога, Лас Касас и другие), мессианская утопия о том, что в Новом Свете воплотится «тысячелетнее Царство Христово». Франсиско де Виториа и Лас Касас на позднем этапе переходят к идеям «естественного» равенства людей «по природе» и к выводам о необходимости восстановления суверенитета индейского населения.

Полемика имела огромное значение для культуры XVI века, и с представленными в ней позициями так или иначе соотносилось все написанное об открытии и конкисте. Широкая гамма воззрений на Новый Свет и его население предстает и со страниц публикуемых фрагментов, начиная с Колумба.

Здесь и исполненный пророческих предчувствий, словно застывший в смущении перед величием открывшегося мира Первооткрыватель (сходен с ним пафос участника первооткрытия Бразилии Baca де Каминьи), и ловкий прагматик и в то же время восхищенный и проницательный наблюдатель Кортес, и знаменитый падре Мотолиниа, принадлежавший к плеяде первых евангелизаторов индейцев Мексики и их защитников, и простой солдат Франсиско де Херес, секретарь неграмотного Франсиско Писарро, за него в традиционном имперском духе описавший открытие и конкисту Перу, и тоже простой солдат Берналь Диас, напротив — свободный от предрассудков, с поразительно человечным и демократичным мировосприятием, и опять же простой солдат Сьеса де Леон, очень близкий к Берналю Диасу, но и, отлично от него, сочувственно воспринимающий идеи защитников индейцев, наконец, ученые мужи и яростные враги в своих воззрениях на индейцев Лас Касас и Фернандес де Овьедо — последний всегда отстаивал интересы конкистадоров.

Все они были первыми — кто первым ступил на неведомую землю, кто первым описал ее, кто первым сказал самое значимое слово о той или иной стране или о событиях и целом.

Все упомянутые участники, очевидцы и летописцы представлены на страницах этой антологии американских хроник, впервые выходящей на русском языке в таком объеме. Изданный ранее первый опыт подобной антологии при поддержке ЮНЕСКО (серия «Коллекция репрезентативных произведений») по необходимости был ограниченным по составу и тиражу[5].

В это издание, планируемое в 6 выпусках, входят расширенные в сравнении с предыдущим фрагменты из сочинений до того не переводившихся авторов (среди них Эрнан Кортес, Торибио де Бенавенте (Мотолиниа), Франсиско де Херес, Аугустин де Сарате, Педро де Сьеса де Леон, Гонсало Фернандес де Овьедо-и-Вальдес, Бернардино де Саагун) либо тоже расширенные фрагменты новых переводов (это относится к Берналю Диасу дель Кастильо[6] и к Инке Гарсиласо де ла Вега, впервые предстающего как автор книги «Флорида»).

Включаются в него переводы писем Колумба (они сопровождаются в «Приложениях» официальными документами той эпохи, расширяющими представление об обстоятельствах открытия Нового Света);[7] в значительно большем объеме сочинения Бартоломе де Лас Касаса (его «История Индий» и известный в его же изложении «Дневник» Христофора Колумба составят отдельный выпуск); фрагменты ранее изданных сочинений таких авторов, как Альвар Нуньес Кабеса де Вака, создатель замечательных записок о скитаниях по землям Нового Света — от Флориды до Калифорнийского залива;[8] как Гаспар де Карвахаль, описавший открытие Амазонки[9], и других.

Но при всем при том ждут своего перевода, хотя бы фрагментарного, еще многие и многие создатели американских хроник. Среди них — поэт Хуан де Кастельянос, автор грандиозной эпической хроники «Элегии о достославных мужах Индий», историк Педро де Симон, описавший походы знаменитого конкистадора — писателя Гонсало Хименеса де Кесады (его собственные сочинения во многом утрачены), упоминавшийся Хосе де Акоста, не говоря уже о португальских хронистах.

В подборе памятников составитель руководствовался помимо познавательной ценности также и тем, чтобы читатель, переходя от автора к автору, мог примерно проследить ход открытия и завоевания Нового Света в том географически-хронологическом порядке, как они развивались, с севера на юг, от 1492 года до середины XVI века, когда в поразительно короткий срок испанцы и португальцы прошли практически через весь открытый мир: Антильские острова, Мексика, Перу, Боливия, Бразилия, Рио-де-Ла-Плата, Чили. Другой принцип, легший в основу издания, — и он, возможно, наиболее важный, — талантливость автора, ибо только литературные достоинства этих произведений обеспечили им долгую жизнь.

Разной одаренности бывают эпохи — XVI век огромен талантами, их востребовало время предельного напряжения духовных сил, необходимость осмысления и воссоздания совершенно новых явлений. При этом следует учитывать, что мало кто из представленных здесь авторов (за исключением и ранее известного как писателя Фернандеса де Овьедо) осознавал себя литератором. Время, история сами вложили им перо в руку, и отнюдь не во имя эстетических целей. XVI век был веком информационного взрыва, открытия сломали все представления о мире, потрясли до оснований мировоззренческую систему, и прагматическая задача информирования была первой и наиважнейшей. Уже отравляя Колумба в первое плавание, Католические короли Фердинанд и Изабелла строго напутствовали, что он должен «извещать обо всем» и представлять «полный отчет». Это же относилось и ко всем последующим первопроходцам и конкистадорам. Складывается своего рода жанровая система официальной, неофициальной отчетности и самоотчетности: письма, сообщения, донесения, доклады, дневники, записки (впоследствии король Филипп II еще более строго регламентирует формы отчетности, и появляются так называемые «Географические сообщения», строившиеся на основе опросников и строгой рубрикации).

Из помещенных в настоящем издании произведений к этой разновидности относятся письма Колумба, Baca де Каминьи, письма-сообщения Кортеса, отчет-повествование Франсиско де Хереса, записки Нуньеса Кабесы де Ваки и Гаспара де Карвахаля.

Близки отчасти к этой жанровой группе по своей функции сочинения описательно-энциклопедического типа, дававшие уже не спонтанное, а системное описание природы, социума и культуры индейцев. Иногда такие произведения писались по официальному требованию, иногда — по собственной инициативе, отражая позицию автора в полемике века. Наиболее образцовыми среди них могут считаться такие выдающиеся труды, как «Всеобщая история вещей Новой Испании» Бернардино де Саагуна, «Апологетическая история Индий» Лас Касаса и «Естественная и нравственная история Индий» Хосе де Акосты; из представленных здесь к ним отчасти примыкает «Хроника Перу» Сьесы де Леона.

И наконец, «Истории», которые фактически поглощали все предыдущие жанровые формы, но и они преследовали не столько собственно литературно-исторические цели, сколько оказывались гигантскими по объему аргументами в полемике о Новом Свете. К этому разряду относятся «История Индий» Лас Касаса, «Всеобщая и естественная история Индий» Фернандеса де Овьедо, «Подлинная история завоевания Новой Испании» Берналя Диаса, «Хроника Перу» Сьесы де Леона, «История открытия и завоевания Перу» Агустина де Сарате.

Одним словом, писательство для хронистов XVI века, даже если они осознавали себя литераторами или начинали осознавать себя таковыми в ходе работы (как малограмотный, но выдающегося стихийного таланта Берналь Диас, который, попавшись в ловушку чернильницы, мучается вопросом, так он пишет или не так), либо вовсе не было целью, либо было частью гораздо более обширной и важной задачи — участие в истории, деяние истории. Отличительная черта американских хроник состоит в том, что во всех своих разновидностях они тяготеют к деловому жанру. Если в Европе историографический жанр издавна характеризовался своего рода научной спецификацией, то совершенно иная картина в Америке: здесь характернее всего жанровый синкретизм. Это становится очевидным, если задуматься, соответствует ли определение «хроника», закрепившееся за сочинениями, о которых идет речь, их форме и содержанию. Ни в коем случае. В европейской культуре хроники (или летописи по-русски) — это строго очерченный жанр повествования о былом с хронологической росписью по летам, следующий официальному мифу, изначальной легенде и отличающийся отстраненным, бесстрастным тоном и сухим стилем изложения. Ничего похожего в американских хрониках. Разительно отличаются они и от жанра европейской истории как таковой. Там с течением времени хотя и все более свободное изложение, но все равно следование авторитетам и образцам. Все иначе в американских хрониках: вместо сакрализованных авторитетов — опора на собственное знание, на личный опыт; вместо следования мировоззренческим, жанровым, стилевым канонам — свободное конструирование новых форм; вместо сухого тона или холодноватого красноречия — живая, пристрастная, горячая речь.

В основе же всех этих различий лежит совершенно иной тип творческой личности. Хронист XVI века — это личность, порожденная веком великих открытий и потрясений, личность, осознающая себя творцом, самодеятельным героем истории, имеющим право на собственную точку зрения. Никто из них не надеется на авторитеты, только на себя. «Я сам видел», «я был там», «утверждаю это, потому что сам видел» (или «мне об этом рассказали очевидцы») — такими формулами буквально пестрят произведения той поры. Даже если автор пишет собственно историографический труд, он и здесь ориентируется либо на собственный опыт, либо на сведения из первых рук, от участников и очевидцев, а повествование превращает в непосредственный рассказ, тяготеющий к форме живого повествования, даже записок, дневника. Так, скажем, сочинение Берналя Диаса написано почти исключительно по памяти; «История Индий» Лас Касаса включает сведения, полученные им из самых достоверных источников, в оправу собственного опыта и личных наблюдений; таковы же истории Сьесы де Леона и Фернандеса де Овьедо.

Все это со всей очевидностью свидетельствует, что американские хроники не только в их изначальных информационных, но и в крупных историографических формах принадлежат к тому виду творчества, что именуется сегодня документально-художественной литературой, а еще точнее было бы обозначить их с помощью жанрового определения, использующегося в латиноамериканском литературоведении: «литература свидетельства». Понятие «свидетельство» оказывается своего рода ключом для понимания жанрового строя и функции американских хроник.

Для обозначения самого процесса писания хронисты используют такие слова, как «сообщать», «повествовать», «рассказывать», «описывать» и так далее, но есть среди них одно, отличающееся особой точностью: relatar. Производное от него — relaciyn — стоит в заглавиях или в подзаголовках многих сочинений той поры. Что же означает это слово? С одной стороны, это синоним всем другим словам, обозначающим рассказывание, повествование, с другой стороны — оно содержит и иное значение. Согласно старинным словарям, relaciyn — это «рассказ или сообщение о вещах, которые произошли», a relatar помимо значения «сообщать», «рассказывать» имеет также (как и в современном языке) юридическую окраску и среди прочего означает «давать показания», «делать сообщение для властей», «выдавать». То есть то, что по-русски обозначается словами «свидетельствовать на суде», в старинном духе — «показать на суде».

И действительно, авторы хроник в первую очередь именно свидетели — свидетели на суде истории, где высшими арбитрами выступают Бог и его земная ипостась — император, король. Все сочинения той поры начинаются с обращения к этим высшим судиям и с заверений, что автор свидетельствует исключительно и только правду, а правда основана на том, что он «сам видел». Термины «подлинный», «истинный», «правда» принадлежат к наиболее частотным в сочинениях той поры. Отсюда и постоянная атмосфера судебного разбирательства, которой пронизаны американские хроники: обвинения личных недругов или идейных врагов во лжи, разоблачения, доказательства, подтверждаемые ссылки на других очевидцев, восстановление истины, как ее понимает автор, и так далее. Что ж, конкистадоры действительно нередко скрывали правду, искажали факты, чтобы сокрыть награбленное, приуменьшить свои преступления или преувеличить свои заслуги, хитрили, изворачивались. Типичный конкистадорский памятник — письмо Кортеса, который, сохраняя весь пиетет вассала по отношению к императору Карлу V, искусно строит повествование так, чтобы выглядеть непогрешимым рыцарем и единоличным героем. Этой его манере и обязано, собственно, появление другого выдающегося памятника — «Подлинной истории завоевания Новой Испании» Берналя Диаса, стремившегося в споре с Кортесом и в споре с монахами, которые обвиняли конкистадоров как преступников, показать, что то было коллективное героическое действо всех солдат и что они совершенно не были злонамеренными грабителями, а верно служили вере и монарху. Что ж, книга Берналя Диаса, простого полуграмотного солдата, ставшего выдающимся писателем уже в процессе писания хроники, действительно прекрасно показывает неодномерность человека и неоднозначность событий той поры. Его сознание — это то расширенное сознание человека XVI века, в котором воедино совмещаются самые разнообразные реакции и стимулы, вера в Бога и доверие лишь к опыту и факту, чудеса и трезвый реализм, небеспристрастный и в то же время гуманный интерес к индейскому миру, соблюдение интересов короны и уважительное отношение к противнику, своекорыстие и способность восхититься, пожалеть… Во многом близким Берналю Диасу оказывается другой простой солдат — Сьеса де Леон, глубоко сочувствующий разоренному краю инков-кечуа. Опыт жизни среди индейцев привел к коренной переоценке взглядов на индейцев Нуньеса Кабесу де Ваку.

Антагонистами были Лас Касас и Фернандес де Овьедо, сталкивавшиеся в яростном споре и в действительности, и в своих сочинениях. Лас Касас утверждал перед монархом правду гуманистов, согласно которой конкистадоры были лишь алчными и жестокими людьми, преступниками (так он их и рисовал и сам каялся, что поначалу принадлежал к их лагерю), а индейцы — «естественными» христианами, лишенными пороков. Овьедо же всю жизнь стоял на другой позиции: индейцы — варвары «по природе», неискоренимо порочные существа.

Прототипы показания, свидетельствования во многом определяли и саму структуру авторской речи, близкой устной стихии. Но этим дело, естественно, не ограничивается, ибо каждый, кто брался за перо, с необходимостью становился писателем, да и авторское тщеславие разгоралось у многих по мере работы, ведь нужны были красноречие, умение изобразить, убедить, показать, и они вспоминали какие-то образцы, примеры. Но все-таки писателями хронисты становились в большинстве своем только благодаря тому, что таковыми не являлись, так как писательские ухищрения того времени мало могли им помочь, скорее помешать. Ведь кризис системы знаний, последовавший за открытием Нового Света, был также и кризисом языково-стилистическим. Слова Колумба, которые он написал в первом письме: «…нет слов, чтобы описать новые вещи», — вслед за ним повторили и Кортес, и многие другие. Не помогали привычная лексика, традиционные стилистические клише. Разные пути искали для себя самодеятельные писатели: называли испанскими словами новые феномены (зверей, птиц, растения, утварь и тому подобное) на основе сходства, естественно искажавшими новизну (так происходило «сокрытие» нового мира, начиная уже с вошедшего в историю понятия «индейцы»), вводили индейские слова, естественно искаженные (впоследствии монахи создают надежные словари), выдумывали слова по каким-то отдельным признакам и так далее. То есть первооткрыватели были и первотворцами — они давали названия «вещам» Нового Света.

Точно такие же, если не большие, трудности вставали при поисках способов изобразительности. Каждый, кто оказывался волею судеб у «истоков времен» новой истории Америки, оказывался и в роли первооткрывателя новых литературных средств, а следовательно, основателя новой традиции, создателя первых, не отягощенных предшествующими творениями всеобъемлющих, тотальных картин неведомого мира, даже если речь шла о небольшом письме (Колумб, Вас де Каминья). В самом деле, что означало рассказать о Новом Свете, его природе, населении, открытии и завоевании? Это означало рассказать сразу все, что было доступно личному знанию, опыту, начиная с мелочей и кончая попыткой изложения некой общей идеи о новооткрытом мире, дать свою версию его соотношения со Старым Светом, высказаться по поводу его сущности. То есть в своем повествовании надо было соединить воедино все стороны бытия — от географии, флоры, фауны до человеческого мира, социума, культуры.

В энциклопедических трудах эта задача решалась впоследствии системно, разрабатывалась дотошная рубрикация; в «Историях» нередко различным сторонам жизни — природе, быту, культуре — посвящались отдельные главы, но и в этих монументальных жанрах, как и в исходных формах (письма, отчеты, сообщения), всеохватность достигалась прежде всего путем своего рода спонтанного соединения всего со всем: описываю все, что вижу. Именно такой, по сути дела, эпический художественный синкретизм и характеризует все типовые памятники эпохи. Так первопроходцы становились подлинными новаторами литературы. Разительное отличие между теми, кто описывал Новый Свет на основе личного опыта, и теми, кто создавал исторические сочинения о его открытии, не выезжая из Европы! Ведь последние были отключены от того главного, что вдохновляло американских хронистов, — от чуда новизны.

Как мы уже говорили, роль понятия «чудо» в литературе XVI века огромна — ведь и европейцы были носителями мифов и легенд. Новооткрытая действительность представала перед ними как фантастическая, чудесная, как сценарий рыцарского романа, где чудо есть норма и обыденность, где христианские святые вступают в борьбу с индейскими дьяволами. И не случайно, что такую огромную роль в создании системы мировосприятия Нового Света сыграли именно образы наибольших из чудес — образы рая и ада. У истоков этой традиции — сам Колумб, его первое письмо. Впоследствии Америку естественным христианским раем изображали сторонники гуманистов, адом — их противники; и естественно, и те и другие обращались в изображении оппозиционных образов Америки к библейской стилистике, смешивая ее с иными стилистическими пластами.

Каждый из самодеятельных писателей, в меру своего знакомства с различными литературными и историографическими источниками, стремился ориентироваться на какие-то образцы; кроме того, каждый, конечно, читал своих оппонентов, учился у них. Это также порождало образно-стилевой синкретизм. У новых писателей, в зависимости от степени образованности и направленности интересов, могли преобладать те или иные стилевые пласты — деловой отчетности, натуралистической достоверности (веризм), публицистического трактата, легендарно-поэтического стиля, поэтики рыцарского романа, евангельской стилистики, элементы ученого гуманистического стиля, стиля дневниковых записей. Все они вступали во взаимодействие, использовались не по назначению, отступали перед главной задачей — достоверно поведать о казавшемся невероятным, рассказать быль о небывалом. И общее движение, как оно прослеживается вслед за письмами Колумба и его «Дневником», — это движение от небывалого к обыденному, от фантастичности к натуральности, то есть это путь демифологизации действительности, освобождения ее от чуда. Антропоцентризм, самостояние индивидуума были теми началами, что заставляли преодолевать мировоззренческие, жанровые и стилевые каноны на пути к новой картине мира, к естественности мировосприятия и натуральности стиля. Именно такая творческая динамика предстает со страниц произведений Кортеса, Лас Касаса, Берналя Диаса дель Кастильо, Сьесы де Леона и других. Особенно значителен в этом отношении Берналь Диас, чье произведение — это разворачивающаяся на глазах дискуссия с исходными стереотипами, в ходе которой как бы происходит новооткрытие человека, психологических мотивов и стимулов его поведения и деяний.

Как все первооткрыватели и конкистадоры, Берналь Диас был читателем рыцарских романов, и элементы его поэтики налицо в «Подлинной истории завоевания Новой Испании». Увидев с холма великий город ацтеков Теночтитлан (будущий Мехико), он мог воскликнуть, что все это напоминает ему сон или сцены из романа об Амадисе Галльском, однако всякий раз в восприятии и трактовке действительности побеждал трезвый взгляд бывалого человека, поверяющего свое сознание реальными фактами. В своей книге Берналь Диас спорил не только с Кортесом, который приписал, как он считал, всю славу себе, но и с Лас Касасом, и с монахами, которые изображали конкистадоров преступниками, а индейцев — райскими существами, слабыми и невинными жителями золотого века, а также и с теми, кто изображал их как адово исчадье. Не то и не то: индейцы — настоящие люди, создатели чудесных вещей, приводящих в изумление, и достойные, мужественные противники — такова точка зрения хрониста.

Но при том, что общая линия состояла в движении от чуда к реальности, сама идея американского чуда навсегда вошла в традицию изображения Нового Света, и для культуры ценным оказался весь набор спорящих между собой «правд» о новооткрытой земле и ее населении. Мифообразы рая и ада — это исходные точки развития латиноамериканской культуры, латиноамериканского цивилизационного сознания, основа его концептуально-метафорического и стилистического кода, что в наши дни со всей ясностью обнаружила латиноамериканская эпика XX века — «новый роман», через века прямо обратившийся к истокам своей культуры, к творчеству первопроходцев, которые стали первооткрывателями Нового Света также и в слове. Этим и объясняется непреходящее значение их сочинений.

В. Земсков

Христофор Колумб. Письма

Письмо Католическим королям{1} Изабелле и Фердинанду об открытии Индий

Поелику я знаю, Государь, что Вам доставит радость великая победа, которую Господь наш даровал мне в моем плавании, пишу Вам сие послание, из коего Вы узнаете, как я за тридцать три дня{2} с флотилией, которую августейшие Король и Королева, Государи наши, отдали под мое начало, достиг Индий, где нашел многие острова, населенные бесчисленными племенами, и все их провозгласил владеньями Ваших Высочеств{3}, объявив о том через глашатая и водрузив развернутое королевское знамя, в чем мне никто не противодействовал. Первому открытому мною острову я дал название Сан-Сальвадор{4} в честь всемогущего Господа, дивным образом соизволившего нам все это даровать; индейцы называют сей остров Гуанахани. Второй я нарек островом Санта-Мария-де-Консепсьон; третий — Фернандиной, четвертый — Изабеллой; пятый — островом Хуаной; так каждому я давал новое название[10].

Достигши Хуаны, я пошел вдоль берега на запад и, обнаружив, что остров сей очень велик, думал, что это материк, провинция Катая[11]; не встречая на побережье ни городов, ни крупных селений, только маленькие деревушки, с жителями коих я не мог поговорить, ибо они сразу все убегали, я продолжал двигаться в этом направлении, надеясь, что непременно увижу большие города и селенья; но, пройдя много лиг[12], я убедился, что ничего нового не нахожу, а дальше берег вел меня на север, куда я не хотел плыть, ибо зима была уже в разгаре и у меня было намерение повернуть на юг, к тому же и ветер подул встречный, так что я решил не дожидаться смены погоды и повернул обратно, к прежде намеченной бухте, откуда послал двух человек внутрь острова, дабы узнать, есть ли там король или большие города. Они шли три дня, видели несметное множество маленьких деревушек и бессчетные толпы жителей, но никакого правительства не обнаружили и возвратились обратно.

От других индейцев, взятых мною в плен, я не раз слышал, что эта земля — остров; итак, я прошел вдоль его берега на восток сто семь лиг до его оконечности, откуда увидел другой остров на востоке, удаленный от этого на восемнадцать лиг, каковой я сразу назвал Эспаньолой[13], и отправился туда, проплыв, как и у Хуаны, вдоль северного берега на восток сто восемьдесят восемь больших лиг{5} по прямой; остров сей и все остальные плодородны в высшей степени, особенно же Хуана; морской берег там образует много бухт, куда более удобных, чем те, какие мне известны в христианских землях, и есть там много хороших, на диво красивых больших рек; острова сии гористы: на них много холмов и высочайших гор, куда более высоких, чем на острове Тенерифе{6}, и все они очень красивые, самых причудливых очертаний, и по всем можно ходить, и растут там деревья тысячи видов, иные так высоки, что чуть ли не до неба, и полагаю, что они никогда не теряют листьев, ежели я правильно понял, что мне говорили, — я сам видел, что они стояли зеленые и такие же красивые, как в мае в Испании. Одни были в цвету, другие с плодами, третьи еще не цвели — как им положено по их роду; и в ноябре там, где я высаживался на сушу, пел соловей и другие птички заливались на все лады. Есть там пальмы шести — восьми видов, изумляющие своей красотою и причудливыми формами, но удивительны также другие деревья, и плоды, и травы; есть чудесные сосновые рощи и обширнейшие равнины, есть там мед и много всяческих птиц и разнообразных плодов. В землях сих немало рудников, где добывают металлы, и людей изрядное количество.

Эспаньола — просто чудо: холмы, и горы, и долины, и равнины, и превосходные тучные земли, чтобы сажать на них и сеять, разводить всяческий скот, сооружать дома городские и сельские. Как хороши морские бухты, пока сам не увидишь, не поверишь, и рек много больших и с вкусною водой; большинство из них золотоносные. Деревья, и плоды, и травы сильно отличаются от тех, что растут на Хуане; на Эспаньоле имеется много пряностей и есть большие рудники с золотом и другими металлами.

Люди на сем острове и на всех других, которые я обнаружил и о которых слышал, ходят совершенно голые, в чем мать родила, и мужчины и женщины, хотя некоторые женщины прикрывают некое место листком или хлопковой повязкой, для того изготовленной. У здешних жителей нет ни железа, ни стали, ни оружия, да они и не годны к этому, и не потому, что слабосильны, они рослы и статны, только на редкость боязливы. Оружия у них нет никакого, кроме копий из осеменившегося тростника, и к концу копья они прилаживают завостренную палочку, да и тем не смеют сражаться; много раз случалось мне посылать в глубь острова двух—трех человек в какое-либо селение на переговоры, и к ним выходила бессчетная толпа индейцев, но, лишь завидев наших, со всех ног бросались наутек, да так, что отец забывал про сына; и не потому, что кто-то причинил им зло, напротив, во всяком месте, где я бывал и мог с ними поговорить, я отдавал им все, что у меня было, — и полотно, и многое другое, ничего взамен не получая; просто уж так они неисправимо боязливы. Правда, когда уверятся в своей безопасности и страх пройдет, они весьма бесхитростны и столь щедро делятся всем своим добром, что этому не поверит тот, кто сам не видел. Если что-то у них попросишь, никогда не скажут «нет»; напротив, сразу же дарят вещь и выказывают такую любовь, словно готовы душу отдать, и если подаришь им что-то ценное или какой-то пустяк, они любой мелочью, какова бы она ни была, довольны.

Я запретил давать им столь никчемные вещи, как черепки разбитых мисок и стеклянные осколки и шпильки; однако, когда им удавалось получить что-либо в этом роде, им мнилось, будто они завладели прекраснейшим сокровищем; одному из матросов удалось в обмен на шпильку получить два с половиной кастельяно[14] золота; другие за еще менее ценные безделки выменивали много больше. Часто они отдавали все, что у них было, будь это два или три кастельяно золота или одна-две арробы[15] хлопковой пряжи. Брали даже обломки обручей от бочек, как скоты неразумные, отдавая все, что имели; я посчитал, что это нехорошо, и запретил такой обмен. Сам-то я давал им тысячи изящных вещиц, дабы они нас полюбили, надеясь, что склоню их сделаться христианами, — ибо они расположены любить нас и служить Вашим Высочествам и всему кастильскому народу и стараются собирать для нас всяческие вещи, какие у них есть в изобилии, а для нас они необходимы. Не обнаружил я у них никаких сект или идолопоклонства, единственно они верят, что все силы и всякое благо даются небом; и они были твердо убеждены, что я, и наши корабли, и все наши люди явились с неба; и, избавившись от страха, принимали меня повсеместно с должным почтением. И происходит сие не от невежества, люди они весьма разумные, они ведь плавают по всем тамошним морям, и можно лишь удивляться, как хорошо они все понимают, единственно, что никогда не видели ни одетых людей, ни подобных кораблей.

И я, лишь только прибыл в Индии, на первом же обнаруженном нами острове захватил нескольких туземцев, дабы они научили нас языку и поведали обо всем, что там имеется; они быстро поняли нас, и мы стали понимать их, объясняясь когда устно, а когда жестами, и пользы от них было очень много; до нынешнего дня я их держу при себе, и они после многих бесед со мною по-прежнему уверены, что я явился с небес. Одни из них первыми объявляли об этом повсюду, куда я приходил; другие же бегали из дома в дом и по соседним селеньям, возглашая: «Идите сюда, идите посмотреть на людей с неба». И все как есть, мужчины и женщины, уже не опасаясь нас, приходили все от мала до велика, и все приносили что-нибудь поесть или выпить, потчуя нас с удивительным радушием.

На всех островах у них имеется множество каноэ, это такие шлюпки с веслами; они бывают побольше и поменьше, некоторые, даже многие, больше наших шлюпок с восемнадцатью гребцами; правда, они не очень широки, потому что сделаны из одного ствола, однако нашей шлюпке не угнаться за каноэ на веслах, они так быстроходны, что и вообразить невозможно; и на этих каноэ индейцы объезжают все здешние острова, коим нет счета, и развозят товар. На некоторых каноэ я видел по семьдесят—восемьдесят человек, каждый со своим веслом.

На всех здешних островах не заметил я большого различия в телосложении людей, ни в их обычаях, ни в языке, все они друг друга понимают, что весьма удивительно, и я пребываю в ожидании, что решат Ваши Высочества касательно бесед с ними о нашей святой вере, к каковой они весьма расположены.

Я уже говорил о том, что прошел вдоль берега острова Хуаны сто семь лиг по прямой с запада на восток, и, проделав сей путь, могу утверждать, что оный остров больше Англии и Шотландии, вместе взятых{7}, ибо далее сих ста семи лиг есть там на западе еще две провинции, которые я не посетил, одну из них называют Ауау, и там люди рождаются с хвостами; провинции эти в длину должны иметь не менее пятидесяти—шестидесяти лиг, как я мог понять со слов индейцев, коих держу при себе, а они знают все острова.

Другой остров, Эспаньола, имеет в окружности больше, нежели вся Испания от Колибре (в Каталонии, близ Перпиньяна), вдоль морского берега, до Фуэнтеррабии{8} в Бискайе, ибо я в один рейс прошел сто восемьдесят восемь лиг по прямой с запада на восток. Остров сей превыше всяких похвал, кто его увидит, никогда не покинет; на нем я остановился, хотя от имени Ваших Высочеств подчинил и все остальные, и все они изобильны настолько, что нет слов описать, и все я отдал во власть Ваших Высочеств, так что Вы можете ими располагать столь же полновластно, как кастильскими королевствами. На сей Эспаньоле, в месте, богатом золотыми россыпями и удобном для торговых сношений как со здешним материком, так и с другим, подвластным Великому Хану{9}, где нам можно будет выгодно торговать, я заложил большое селение, дав ему название Вилья-де-Навидад; там я обосновался и построил крепость, каковая сейчас, наверно, уже вполне завершена, и оставил в ней отряд{10}, достаточный для ее защиты, с оружием, и пушками, и продовольствием более чем на год, и одномачтовое судно, и мастера-корабельщика, способного построить другие такие же; и я завязал тесную дружбу с королем сей земли, который гордился тем, что может меня называть и считать своим братом; и даже если чувства его переменятся и он вздумает напасть на мой отряд, то ни он, ни его люди понятия не имеют об огнестрельном оружии и ходят голые, и, как я уже говорил, они самые трусливые люди на земле. Так что одного того отряда, мною оставленного, довольно, чтобы покорить всю ту землю, и, коль вести себя разумно, остров тот для наших людей безопасен.

На всех сих островах, кажется мне, обитатели довольствуются одною женой, своему же правителю или королю предоставляют их до двадцати. Женщины, показалось мне, трудятся больше, чем мужчины, но чего не смог я точно выяснить, так это есть ли у них собственное имущество, ибо, сколько могу судить по увиденному, каждый делится своим достоянием с другими, особливо же в том, что касается съестного.

До сей поры я на этих островах не встретил людей-чудовищ, о коих многие говорили; напротив, люди здесь весьма приятной наружности, отнюдь не черные, как в Гвинее[16], у них только черные прямые волосы, и они стараются не бывать там, где солнечные лучи чересчур жгучи; а солнце здесь и впрямь палит с большой силой, хотя остров удален от линии экватора на двадцать шесть градусов; на островах, где есть высокие горы, холода в эту зиму были большие; однако здешние переносят их без труда, будучи привычны и подкрепляя себя соответствующей пищей, а употребляют они много приправ и едят все очень горячее; итак, чудовищ я не обнаружил и о них не слышал, кроме как на одном острове, втором по пути в Индии, населенном людьми, которые на всех прочих островах слывут весьма жестокими, и говорят, они едят человечину[17]. У них имеется множество каноэ, на коих они объезжают все острова Индий, грабя и забирая все, что могут. Люди эти с виду не безобразнее других, разве что у них в обычае ходить с длинными, как у женщины, волосами, они вооружены луками и стрелами, тоже из тростника, с деревянным наконечником, ибо железа у них нет. Они отличаются свирепостью от прочих племен, которые сверх меры боязливы, я, однако же, нисколько не склонен ценить их выше прочих. Они общаются с женщинами с Матинино{11}, первого острова на пути из Испании в Индии, где нет ни одного мужчины. Женщины те не признают обычных женских занятий, вооружаются луками и стрелами, как мужчины — тростниковыми копьями, а заместо доспехов у них пластины из меди, каковой там много.

Есть еще остров, говорят, больше Эспаньолы, жители коего безволосы. Там, слышал я, золота не счесть, и я везу с собою индейцев с этих и других островов как свидетелей.

Надеюсь, из рассказа лишь о том, что совершено в сем довольно поспешном путешествии, Ваши Высочества убедятся, что я смогу доставить золота сколько понадобится, получив от Ваших Высочеств лишь самую незначительную помощь; пряностей и хлопка …сколько прикажут Ваши Высочества привезти, и камеди[18], каковой доныне нигде не добывали, кроме как в Греции, на острове Хиосе, и Ваши Высочества смогут ее продавать сколько угодно, и древесины алоэ сколько прикажете привезти, и рабов сколько прикажете привезти из племен идолопоклонников; и я, кажется, нашел там ревень и корицу и найду еще тысячи полезных вещей, да их уже, наверно, нашли оставленные мною люди; я же не задерживался подолгу ни в одном месте, если только попутный ветер позволял плыть дальше; лишь остановился в селении Вилья-де-Навидад, каковое покинул, укрепив его и обезопасив. И поистине, я мог бы совершить куда больше, ежели бы суда мои были в полной исправности.

Но довольно, кончаю, слава вечному Господу Богу нашему, иже дарует всем, идущим своим путем, победу в делах, казалось бы, невозможных; и сие свершение, несомненно, было одним из таковых; ибо хотя о краях тех говорили и писали, однако все то были предположения, а видеть их никто не видел, и большинство слушавших эти рассказы принимали их скорее за вымысел, чем за правду. И поелику наш Спаситель даровал сию победу нашим светлейшим королю и королеве и их королевствам, прославившимся высокими деяниями, должны ей возрадоваться все христиане и праздновать ее с превеликим ликованием и вознести благодарность Святой Троице со многими торжественными молебствиями за грядущее огромное приумножение их числа, когда столь многие народы обратятся в нашу святую веру, и также за блага земные, которые не только Испании, но всем христианам принесут утешение и выгоду. Пока сообщаю обо всем вкратце. Писано на каравелле, у острова Канарии, XV февраля года одна тысяча CCCCLXXXXIII.

Весь к вашим услугам,

Адмирал

(Перевод Е.М. Лысенко)

Мемориал Изабелле и Фердинанду, посланный Адмиралом через Антонио де Торреса

Мемориал о том, что вы, Антонио де Торрес{12}, капитан корабля «Мария Галанте» и алькальд[19] города Изабеллы, будете говорить и о чем должны бы просить от моего имени короля и королеву, наших государей; просьбы же эти таковы.

Первое, вручив мои верительные грамоты Их Высочествам, облобызайте от моего лица их королевские стопы и длани и препоручите меня королю и королеве, как моим естественным владыкам, в служении которым я желаю закончить свои дни, и все это можете изложить им подробнейшим образом, основываясь на том, что вы знаете обо мне и что вы видели сами.

// Эту службу Их Высочества принимают во внимание! //[20]

Далее, хотя из моих писем к Их Высочествам, а также из писем отца Буйля{13} и казначея[21], Их Высочества могут представить себе все, что произошло здесь после нашего прибытия, и притом по описаниям, подробным и обстоятельным, вы все же заявите от моего имени Их Высочествам, что Богу угодно было оказать мне столько милости в служении королю и королеве, что до сих пор мне немало удается и удавалось найти из того, о чем я уже писал, говорил и заверял в минувшие дни Их Высочества.

Более того, я надеюсь, что все это обнаружится с большей ясностью и в скором времени из самих дел, ибо если иметь в виду пряности, то на одном только морском берегу, не говоря уже о местах в глубине страны, имеется столько признаков и следов таковых, что есть основание ожидать еще больших успехов. То же самое можно сказать и о залежах золота, ибо, судя по тому, что двоим из моих капитанов удалось открыть в различных местах (причем они не могли задерживаться дольше из-за малого числа людей, бывших с ними), там обнаружено было много рек и в них оказалось столько золота, что те из них, которые все это видели и собственными руками отбирали образцы, вернулись обрадованные и так пространно рассказывали о великом изобилии золота, что я не решаюсь даже передать их слова Вашим Высочествам. Но так как один из открывателей, Горвалан{14}, отправляется в Кастилию, то он поведает Их Высочествам обо всем, что сам видел; здесь же останется другой, по имени Охеда{15}, вассал герцога Мединасели, весьма смышленый и разумный молодой человек, который, несомненно, открыл гораздо больше золота, чем можно заключить по описанию рек, которое он принес с собой. И, судя по его словам, в каждой из рек невероятное количество золота, так что за все это Их Высочества могут возблагодарить Бога, который благоприятствует им во всех их начинаниях.

// Их Высочества премного благодарят за то Бога и считают достойными внимания заслуги Адмирала во всем, что он совершил и совершает ныне, ибо им ведомо, что после Бога они только ему обязаны всем, что в этом [предприятии] уже обретено и обретено будет в дальнейшем, о чем они подробно напишут Адмиралу в послании, которое ему будет вручено. //

Далее, скажите Их Высочествам, что, как уже писалось, я намеревался отправить с этой флотилией гораздо больше золота и я надеялся было здесь собрать его, но внезапно большая часть людей моих была поражена недугом. Однако нельзя было дольше задерживать флотилию как по причине значительных издержек, так и потому, что как раз наступила благоприятная пора для плавания, пользуясь которой суда могли бы отправиться в путь и вскоре вернуться и доставить сюда все то, в чем здесь испытывается большая нужда; задержка же отправки привела бы к тому, что те суда, которым надлежало вернуться сюда, не могли бы этого сделать до мая. Помимо же этого, если бы я даже и пожелал со всеми оставшимися тут здоровыми людьми предпринять сейчас поход к золотым копям или к рекам, подобное дело сопряжено было бы с большими трудностями и даже опасностями. Ведь надо было пройти 23—24 лиги, переправляясь при этом через реки и заводи, а для столь долгого пути и для того, чтобы оставаться в тех местах в течение всего времени, необходимого для сбора золота, потребовалось бы много провианта; груз же этот нельзя было бы перенести на собственных спинах, а вьючных животных здесь нет, и дороги и проходы еще недостаточно приспособлены [для долгих переходов], хотя уже начаты работы по их улучшению. Да и было бы весьма неудобно оставлять здесь под открытым небом и в хижинах больных и все запасы снаряжения и продовольствия, которые имеются в этой стороне. Хотя, правда, индейцы и ранее и теперь ведут себя как люди простые и бесхитростные, но тем не менее, принимая во внимание, что они приходят сюда ежедневно и находятся среди нас, не представлялось бы разумным обречь наших людей и все запасы на волю случая, а может быть, даже и на гибель, которую может навлечь любой индеец, запалив горящей головней хижины; ведь они бродят здесь беспрестанно, днем и ночью. По этой причине приходится держать стражу в лагере, в то время как само поселение остается без защиты.

// Адмирал поступил правильно. //

Кроме того, так как мы уже убедились на опыте тех, которые отправлялись в глубь страны для исследований, что большая часть людей заболевает после возвращения (некоторые вынуждены даже возвращаться с полдороги), то было основание опасаться, что подобная участь постигнет и тех, которые пока еще здоровы. В походах же в глубь страны людей подстерегают две опасности: первая — захворать на месте работ, где нет жилища и где нельзя ждать поддержки от местного касика[22] по имени Каонабо{16}, который, судя по всем рассказам, человек весьма дурной и еще в большей мере дерзкий. Когда же он увидит там нас больных и потерявших силы, может он решиться на такое, на что никогда бы не отважился, будь мы здоровы. С этим связана и другая трудность, а именно доставить сюда все добытое золото. Мы были бы вынуждены либо переносить золото [в гавань] небольшими партиями и совершать в этом случае частые переходы туда и обратно, подвергая себя опасности заболеваний, либо отправлять помногу людей сразу (с большим количеством золота), равным образом рискуя их жизнью.

// Адмирал поступил правильно. //

Итак, скажите Их Высочествам, что таковы причины, которые не позволяют больше задерживать флотилию и вынуждают отправить только образцы золота.

Однако же, уповая на милосердие Господа нашего, который всегда направлял нас во всем до сей поры, мы будем надеяться, что люди наши в скором времени поправятся, как это уже бывало раньше, ибо их болезни вызваны тем, что эта земля некоторое время испытывает их здоровье, а потом они уже становятся на ноги.

Совершенно ясно, что, будь здесь свежее мясо для поправления их здоровья, все они скоро, с Божьей помощью, были бы на ногах и большая часть их в настоящее время уже выздоровела бы, тогда как сейчас они только-только оправляются от болезни.

С немногими здоровыми людьми ежедневно ведутся работы по огораживанию поселения и приведению его в такое состояние, при котором оно находилось бы под некоторой защитой и в безопасности могли бы оказаться запасы.

Все это скоро закончится, потому что поселение ограждается лишь альбаррадой[23]. Индейцы же такой народ, что даже если бы они и решились что-нибудь предпринять против нас, то в том только случае, если застали бы нас спящими. Так они и поступили с теми людьми, что оставались здесь, потому только, что последние были беззаботны{17}. Ибо, как бы они ни были малочисленны и сколько бы они ни давали поводов индейцам поступить так, как они поступили, никогда эти индейцы не отважились бы причинить им вред, если бы видели их в состоянии боевой готовности.

По окончании всех работ в поселении будет предпринят поход к упомянутым рекам либо сушей, для чего придется изыскать надлежащие переправы, либо морем вокруг острова, вплоть до той его части, откуда, как говорят, не должно быть более 6 или 7 лиг до упомянутых рек{18}. Чтобы золото можно было добывать и надежно хранить его, следует в тех местах построить крепость или башню и в ней держать все, что будет добыто, пока не возвратятся сюда две каравеллы, дабы затем при первой же возможности отправить его в полной сохранности.

// Хорошо сделано, и так и надлежит поступать. //

Далее, скажите Их Высочествам, что, как уже упоминалось, причина болезней, поражающих всех без исключения, — это перемена воды и воздуха, потому что, как мы убедились, поражают они всех, но в опасности оказываются немногие. Вот почему, чтобы сохранить здоровье людей, необходимо, помимо упования на Господа, обеспечить их такой пищей, к которой они привыкли в Испании, ибо никакой пользы не будет Их Высочествам от людей, ныне здесь пребывающих, или от тех, которые вновь прибудут сюда, если они будут хворы.

А съестные припасы должны доставляться сюда до тех пор, пока их не станут получать здесь от того, что будет на этой земле посеяно и посажено. Речь идет о пшенице, ячмене и виноградных лозах, каковые в этом году были посажены в небольшом количестве, потому что на первых порах нельзя было выбрать места для посевов; вскоре же после того, как оно было намечено, захворали те немногие землепашцы, которые тут имелись. Но будь они даже здоровы, им бы все равно не много удалось сделать, поскольку здесь очень мало скота, да и тот, который есть, слабосильный и отощалый.

При всем этом кое-что все же было посеяно{19}, больше, правда, с целью испытать землю, которая оказалась чудесной, так что от нее можно в дальнейшем ждать облегчения наших нужд. Мы вполне уверены и убеждаемся в том ежечасно, что на этой земле будет родиться одинаково хорошо как хлеб, так и виноград. Но надо выждать, когда будут плоды; и если они станут созревать здесь с такой же быстротой, с какой растет пшеница и развиваются немногие высаженные здесь виноградные лозы, то можно быть уверенным, что этот край не будет нуждаться во всем, что дают Андалусия и Сицилия, равно как и в сахарном тростнике; последний же, будучи посажен здесь в небольшом количестве, принялся хорошо. Поистине столь прекрасна земля этих островов, и лесов, и гор, и вод, и долин, где текут полноводные реки, что никакая другая земля под солнцем не может быть лучше и краше для взора.

// Если земля эта такова, то надо добиваться, чтобы сеялось на ней как можно больше всего, что только возможно. Дону Хуану де Фонсеке{20} надлежит без промедления отправить все, что для этого потребуется. //

Далее, скажите Их Высочествам, что наибольшую нужду мы испытываем теперь и будем испытывать и впредь в вине, и получилось так по той причине, что в пути вытекло много вина, и виной тому, по мнению очень многих, — плохая работа севильских бочаров. И хотя мы имеем еще достаточно сухарей и зерна, все же необходимо отправить сюда из Кастилии в достаточном количестве и то и другое, потому что путь сюда долог и невозможно ежедневно пополнять запасы продовольствия.

Также надлежит отправить из Кастилии мясо — ветчину и прочую солонину, и чтобы оно было лучше качеством, чем взятое с собой в этом путешествии.

Следует отправить живых ягнят, и лучше совсем молоденьких, — самок предпочтительней, чем самцов, а также телят обоего пола. С каждой каравеллой следует посылать ослов и ослиц и кобыл для перевозки грузов и для полевых работ. Ведь здесь нет животных, которые могли бы оказать человеку помощь и послужить ему на пользу.

Так как я опасаюсь, что не удастся застать в Севилье ни Их Высочеств, ни королевских должностных лиц или уполномоченных (а без особливого распоряжения нельзя будет обеспечить все необходимое для доставки при ближайшей поездке сюда, в запросах же и ответах пройдет весь благоприятный для отправления кораблей сезон, а между тем все сюда следует доставить в мае), то передайте Их Высочествам, что я поручил и дал вам распоряжение заложить или вручить на хранение какому-нибудь севильскому купцу золото, которое вы туда доставите; купец же этот возьмет на себя расходы и снабдит деньгами, необходимыми, дабы обеспечить погрузку двух каравелл вином, зерном и другими товарами, упомянутыми в мемориале. Пусть этот купец привезет или отправит золото Их Высочествам, чтобы они его увидели, получили и приказали оплатить все, что он израсходовал и истратил для отправки и погрузки упомянутых двух каравелл. И ради утешения и ободрения оставшихся здесь людей пусть сделано будет все возможное, дабы эти каравеллы могли прибыть сюда в мае с таким расчетом, чтобы наши люди могли еще до наступления лета получить свежие припасы, столь необходимые для больных. Особенно большой недостаток испытываем мы здесь в изюме, сахаре, миндале, меде и рисе, каковые должны были быть отправлены в большом количестве, а в действительности их взято было немного, то же, что прибыло, уже израсходовано и потреблено, равно как и большая часть лекарств, которые были привезены сюда; ведь больных здесь очень много. Мою памятную записку обо всех этих товарах, необходимых как для здоровых, так и для больных, вы везете с собой. Если хватит денег, отправьте немедленно все полностью или по крайней мере самое необходимое, с расчетом, чтобы все было тут же погружено на упомянутые две каравеллы, то же, что не будет отправлено, вы должны при поддержке Их Высочеств отослать на других судах в наивозможно короткий срок.

// Их Высочества приказали Хуану де Фонсеке немедленно доложить о тех, кто виновен в этой мошеннической проделке с бочками, и за их счет восполнить ущерб, вызванный утечкой вина, а также издержки. Проследить, чтобы отправляемая солонина была хорошего качества и чтобы все прочие товары, о которых здесь говорится, были доставлены в краткий срок. Уже решен вопрос о двух каравеллах, что выйдут первыми. //

Далее, скажите Их Высочествам, что так как нет здесь толмачей, с помощью которых этих людей [индейцев] можно было бы наставить в нашей святой вере, как того желают Их Высочества, а также и все пребывающие здесь, хотя все, что можно было сделать, сделано для этой цели, то с этими кораблями отсылаются несколько каннибалов — мужчин и женщин, мальчиков и девочек. Их Высочества могут поручить их таким лицам, которые, используя их в услужении, обучили бы их наилучшим образом языку, и соответственно этому, проявляя о них больше заботы, чем о других рабах, добились бы, чтобы одни учились у других. Если они не будут разговаривать друг с другом и не будут общаться между собою некоторое время, они гораздо скорее научатся языку, чем будучи здесь, и станут хорошими толмачами; впрочем, и тут делалось все возможное для этой цели. Дело в том, что так как жители разных островов мало общаются друг с другом, то и в языке их имеются различия, в зависимости от того, насколько далек один остров от другого. А так как острова, где живут каннибалы, наибольшей протяженности и обильнее населены, то здесь считают самым правильным брать именно жителей этих островов и отправлять их в Кастилию, ибо таким образом, освободившись от этого бесчеловечного обычая пожирать людей и обучившись в Кастилии языку, они скорее смогут принять крещение и обеспечить спасение своих душ. Более того, мы приобретем таким способом великое доверие других племен, которые не придерживаются этих обычаев; они увидят, что мы берем в плен людей, причиняющих им вред, людей, при одном только упоминании о коих они приходят в содрогание.

Заверьте Их Высочества, что приход в этот край нашего флота, столь слаженного и красивого, придал бы нам великий авторитет и обеспечил бы наши грядущие начинания. Когда все население этого столь большого острова и иных островов убедится в том, как хорошо обращаются с добрыми и как карают злых, оно быстро придет в повиновение, и этими людьми можно будет распоряжаться как вассалами Их Высочеств. Уже сейчас везде, где мы находим местных жителей, они не только охотно делают то, что требуют от них, но и по своей воле предпринимают все возможное ради того, чтобы доставить нам удовольствие. Их Высочества могут быть уверены в том, что и там [в Европе] прибытие этого флота всячески возвысит их во мнении христианских властителей, и это обстоятельство Их Высочества в состоянии лучше понять и осмыслить, чем то я могу изложить.

// Сообщить ему, как здесь поступили с каннибалами, которые прибыли сюда. Все это очень хорошо, и так и следует поступить. Однако пусть там [на Эспаньоле] постараются предпринять все возможное, дабы обратить их в нашу святую католическую веру, и пусть равным образом поступят с населением других островов. //

Далее, передайте Их Высочествам, что забота о благе для душ каннибалов и жителей Эспаньолы привела к мысли, что чем больше их доставят в Кастилию, тем лучше будет для них. А людьми этими Их Высочества могут располагать следующим образом: видя, сколь необходим здесь рогатый и вьючный скот для содержания тех, кто будет здесь селиться, и для блага всех этих островов Их Высочества соблаговолят дать разрешение и право достаточному числу каравелл приходить сюда ежегодно и привозить скот, продовольствие и все прочее, необходимое для заселения края и обработки полей, и все это по умеренным ценам, за счет тех, кто будет доставлять эти товары.

Оплату же всего этого можно производить рабами из числа каннибалов, людей жестоких и вполне подходящих для этой цели, хорошо сложенных и весьма смышленых. Мы уверены, что стоит только вывести их из этого состояния бесчеловечности, и они могут стать наилучшими рабами, перестанут же они быть бесчеловечными, как только окажутся вне пределов своей страны. Многих из этих людей можно будет использовать на гребных фустах[24], которые намечено здесь построить. Следует, однако, позаботиться, чтобы на каждой из каравелл, которая явится от Их Высочеств, назначен был достойный доверия человек, который не допускал бы, чтобы упомянутые каравеллы причаливали к иным землям и островам, а прибывали только сюда, и здесь должна происходить погрузка и разгрузка всех товаров. А с груза рабов, который они затем увезут с собою, Их Высочества могут взимать сборы. Вы должны привезти или прислать ответ [на эти предложения], чтобы можно было сделать необходимые приготовления, если Их Высочествам благоугодно будет с этим согласиться.

// Рассмотрение этого отложено до тех пор, пока не придет оттуда следующая флотилия. Пусть Адмирал напишет, что он думает по этому поводу. //

Далее, скажите также Их Высочествам, что выгоднее и сопряжено с меньшими расходами фрахтовать корабли, как то делают фламандские купцы, в соответствии с емкостью (por toneladas) судов, а не иным способом, и я вменяю вам в обязанность именно таким образом зафрахтовать те две каравеллы, которые вы должны будете снарядить тотчас же по прибытии. И так же точно следует поступать по отношению ко всем другим каравеллам, которые будут снаряжаться по распоряжению Их Высочеств, если только они одобрят это предложение. Но я не думаю, что так должно поступать с теми каравеллами, которые будут снаряжаться по разрешениям Их Высочеств для торговли рабами.

// Их Высочества прикажут дону Хуану де Фонсеке придерживаться этой формы, если это только возможно. //

Далее, скажите Их Высочествам, что, желая избежать значительных издержек, я приобрел каравеллы, на которых вы отправляетесь в путь для вручения мемориала, чтобы [затем] задержать их здесь вместе с двумя другими каравеллами, а именно «Гальегой» и флагманским кораблем. И подобным же образом я приобрел три восьмых доли от пая маэстро по цене, которая указана в документах, приложенных к мемориалу и скрепленных моей подписью.

Все эти корабли не только придадут большой вес и внушат уверенность людям, которые должны будут находиться здесь, не только будут содействовать успехам переговоров с индейцами о добыче золота, но пригодятся и в тех случаях, когда возникнет опасность нападения со стороны чужеземцев. Кроме того, каравеллы необходимы для плаваний с целью открытия материка и других островов, расположенных между Кастилией и Эспаньолой. Обратитесь поэтому с ходатайством к Их Высочествам, чтобы они приказали уплатить стоимость этих кораблей в обусловленные сроки, ибо я полагаю, уповая на милосердие Господне, что эти корабли, без сомнения, окупят расходы.

// Адмирал поступил правильно. Передайте ему, что здесь уплачено тому, кто продал корабль, и приказано дону Хуану де Фонсеке оплатить стоимость каравелл, купленных Адмиралом. //

Далее, скажите Их Высочествам и с величайшим смирением от моего имени попросите их обратить сугубое внимание на то, что изложено более подробно в письмах и других документах и что касается мира, согласия и покоя среди людей, находящихся здесь.

Пусть для предприятий, связанных со службой Их Высочествам, изберут они таких лиц{21}, которые не вызывали бы подозрения и которые заботились больше о деле, ради какового они сюда посланы, а не о личных интересах. И относительно всего этого скажите всю правду Их Высочествам и что вы думаете сами на этот счет, поскольку все это видели вы и знаете.

И проследите за тем, чтобы указ об этом Их Высочеств был отправлен, если это только окажется возможным, с первыми же кораблями, дабы здесь не возникали непорядки в столь важном для Их Высочеств деле.

// Их Высочества об этом достаточно осведомлены и распорядятся сделать, как тому надлежит быть. //

Далее, расскажите Их Высочествам о месте, избранном для этого города [Изабеллы], сообразно тому, что вы видели сами, и о красоте всей округи, и о том, что я назначил вас алькальдом этого города по праву, предоставленному мне Их Высочествами.

И я смиренно прошу Их Высочества, ради частичного воздаяния ваших заслуг, отнестись благосклонно к этому назначению, на что я твердо уповаю.

// Их Высочествам угодно, чтобы вы [Торрес] были алькальдом. //

Далее, так как мосен[25] Педро Маргарит{22}, вассал Их Высочеств, служил верой и правдой, и я полагаю, что будет он надлежащим образом и впредь выполнять все, что ему поручат, то я с удовлетворением отмечаю, что он остался здесь; то же относится и к Гаспару и Бельтрану, и я намерен им, как добрым слугам Их Высочеств, поручить дела доверительного характера.

Просите Их Высочества проявить особую заботу об упомянутом мосене Педро, человеке женатом и имеющем детей, и дать ему какую-нибудь энкомьенду в ордене Сантьяго{23}, в коем он состоит, дабы его супруга и дети имели источники дохода.

Точно так же поставьте в известность Их Высочества о Хуане Агуадо{24}, вассале Их Высочеств, скажите, что служит он ревностно и выполняет все, что ему поручается, и просите, чтобы Их Высочества считали заслуживающим вознаграждения и его, и упомянутых выше лиц.

// Их Высочества приказывают пожаловать мосену Педро Маргариту 30 000 мараведи[26] ежегодной ренты, а Гаспару и Бельтрану по 15 000 мараведи каждому с 15 августа 1494 г. Адмирал должен выплатить им все, что причитается за службу [на Эспаньоле], а дон Хуан де Фонсека — то, что они должны получить в Кастилии. Что касается Хуана Агуадо, Их Высочества будут помнить об этом. //

Поведайте далее Их Высочествам о трудностях, выпавших на долю доктора Чанки{25}, ибо больных здесь много, лекарств же и съестных припасов не хватает. Несмотря на все это, он проявляет в своей работе великое рвение и милосердие.

Их Высочества передали на мое рассмотрение вопрос о жалованье, которое должен получать здесь доктор Чанка, а жалованье ему необходимо платить, ибо, находясь в этой стороне, он не имеет и не может иметь никаких приработков и не в состоянии получать никаких доходов от своей профессии, которые у него были и могли бы быть, находись он в Кастилии, где он жил в покое и довольстве и совсем не так, как живет здесь. Но хотя он утверждает, что то, что он получал в Кастилии, больше, чем Их Высочества ему могут положить, я все же не желаю платить ему более 50 000 мараведи в год за работу, которую он выполняет в течение всего времени, пока он находится здесь. Я прошу Их Высочества дать распоряжение о выплате жалованья, которое он получит тут, хотя он заявляет и утверждает, будто все лекари Их Высочеств, которые работают в походной обстановке или в обстановке, подобной здешней, обычно получают ежегодно от всех людей однодневное жалованье. Я же навел справки, и мне сказали, что, хотя бы это даже и было так, обычно лекарям выдают сумму, определенную решением и соизволением Их Высочеств, взамен упомянутого однодневного жалованья. Ходатайствую перед Их Высочествами, чтобы они повелели разрешить вопрос о жалованье, которое должно выплачиваться по обычаю таким образом, чтобы доктор имел основание быть удовлетворенным.

// Их Высочествам нравится все, что сообщено о докторе Чанке. Пусть выплачивается ему то, что Адмирал назначил. Выплата эта должна производиться сверх положенного ему жалованья. А что касается однодневного жалованья для лекарей, то таковой обычай водится лишь тогда, когда сам король, наш государь, находится в походе.//

Расскажите, далее, Их Высочествам о Коронеле{26}. На королевской службе человек этот полезен во многих отношениях, и до сей поры делал он все самое необходимое. Ныне, после того как он заболел, мы живо ощущаем его утрату. За столь усердную свою службу он должен, разумеется, получить вознаграждение, и не только милостями, которые будут даны ему в будущем, но и жалованьем, которое назначат ему теперь. Это важно еще и потому, что тогда все, кто находится здесь, будут чувствовать, что им воздают по заслугам, принимая в расчет усилия, которые должны быть здесь приложены для добычи золота. Нельзя недооценивать труд людей, которые проявляют столь большое усердие.

За проявленное Коронелем рвение я дал ему должность главного альгвасила[27] Индий, но в грамоте, подтверждающей назначение, я оставил незаполненным пункт, в котором указывается размер его жалованья. Прошу поэтому Их Высочества отдать повеление заполнить этот пробел с учетом его заслуг и утвердить данное мной назначение.

// Их Высочества повелевают назначить ему [Коронелю] 15 000 мараведи сверх годичного жалованья и выдавать ему эту сумму одновременно с жалованьем. //

Точно так же скажите Их Высочествам, что сюда прибыл в качестве главного алькальда бакалавр Хиль Гарсиа{27}, которому не определено и не утверждено жалованье. Он человек хороший, старательный и сведущий в науках и здесь крайне нужен. Поэтому прошу Их Высочества определить и назначить ему жалованье, которого хватило бы ему на жизнь и которое выплачивалось бы из денег, предназначенных для выдачи вознаграждения здешним людям.

// Их Высочества повелевают назначить [Хилю Гарсиа] 20 000 мараведи ежегодно в течение всего времени его пребывания [на Эспаньоле], сверх жалованья, и выплачивать эти деньги одновременно с оным. //

Далее, скажите Их Высочествам (хотя об этом я писал им особо), что я полагаю невозможным продолжать открытия в этом году до тех пор, пока не будут исследованы реки, в которых найдено золото к вящей выгоде Их Высочеств. Это можно с большим успехом осуществить позже, поскольку подобное предприятие не может быть осуществлено без моего личного участия, и таким образом, чтобы это соответствовало моим желаниям и интересам Их Высочеств. Ведь как бы хорошо ни делалось дело, сомнительно, чтобы оно шло успешнее без человека, который лично наблюдает за всем.

// Пусть примет меры, чтобы [пропуск в тексте оригинала] об этом золоте получить наиболее точные сведения. //

Далее, скажите Их Высочествам, что конные эскудеро[28], которые прибыли из Гранады, на смотре, проведенном в Севилье, показали добрых коней. Когда затем они грузились на корабли, я не видел их коней, потому что в то время был немного нездоров. Они же погрузили на суда таких лошадей, что вряд ли лучшая из них стоит 2000 мараведи; они продали своих коней и купили худших. Таким же точно образом поступили и с многими людьми, которых я видел на смотре в Севилье и которые показались мне подходящими. Очевидно, Хуан де Сориа{28}, после того как получил деньги, предназначенные для выплаты жалованья, заменил корысти ради тех людей, которых я надеялся здесь встретить, другими, никогда мною не виданными. Тут был совершен недобросовестный поступок, и я не знаю, обвинять ли мне в нем одного только Сориа. На этих эскудеро, помимо жалованья, израсходованы значительные суммы на перевоз их сюда, а также и на доставку их лошадей. Расходы эти производятся и в настоящее время, и тем не менее эти люди, когда они бывают больны или когда им это неугодно, не разрешают другим пользоваться их лошадьми. Точно так же они отказываются от участия наравне с другими в любом деле, если только совершить его им нельзя верхом на своих конях, а в настоящее время это нам не требуется. Лучше выкупить у них коней, тем более что они стоят немного, и не вступать с ними каждый день в пререкания. Пусть соблаговолят Их Высочества решить это дело сообразно с королевской выгодой.

// Их Высочества повелевают дону Хуану де Фонсеке сообщить все, что касается этих коней. И если окажется, что действительно имели место подобные мошеннические проделки, следует препроводить виновных к Их Высочествам, дабы они распорядились покарать их. Равным образом они повелевают сообщить все по делу о замене одних людей другими и материалы расследования представить Их Высочествам. Что же касается эскудеро, то Их Высочества повелевают им оставаться там [на Эспаньоле] и отбывать службу, потому что набраны они из числа телохранителей и слуг Их Высочеств. И приказывают им Их Высочества предоставлять лошадей в тех случаях, когда это окажется необходимым и когда подобное распоряжение даст Адмирал. Если же другими лицами, которые будут пользоваться лошадьми, будет причинен последним ущерб, Их Высочества через Адмирала прикажут возместить убытки. Их Высочества не желают, чтобы лошади были куплены [у эскудеро], и требуют, чтобы использовались они, как указано выше. //

Далее, скажите Их Высочествам, что сюда прибыло более двухсот человек без жалованья и некоторые из них служат исправно, а другие, следуя их примеру, стремятся к тому же.

В течение первых трех лет было бы великим благом, если бы здесь находилась тысяча людей, необходимых для заселения острова, его обороны и работы на золотоносных реках. Если бы в их числе находилось сто конников, то это было бы неплохо; более того, сии люди оказались бы весьма полезными. Что касается эскудеро, то до тех пор, пока не будет послано золото, вопрос этот можно оставить открытым. А о тех двухстах, которые прибыли без жалованья, следовало бы Их Высочествам указать, нужно ли им платить наравне с другими, исправно служащими, ибо сии люди необходимы, как я уже говорил, чтобы положить начало [нашему предприятию].

// Относительно этих двухсот человек, прибывших без жалованья, Их Высочества повелевают, чтобы они назначались на работы, на которых не хватает людей или где имеется недостаточно людей, получающих жалованье. В том случае, если они будут прилежны и Адмирал будет доволен ими, Их Высочества прикажут контадору занести в платежные списки имена этих людей вместо тех, кто выбыл{29}, сообразно указаниям Адмирала. //

Далее, так как издержки на содержание этих людей могут быть частично сокращены мероприятиями и способами, к которым обычно прибегают государи в иных случаях, то большей части трат можно было бы избежать. Для этого разумно было бы распорядиться, чтобы на прибывающих сюда кораблях привозились и продавались по умеренным ценам, помимо товаров, предназначенных для общего пользования, и лекарств, обувь и кожи для ее изготовления, рубахи, кафтаны, льняные ткани, штаны, ткани для пошивки одежды и иные товары, и в частности сухие фрукты, которые будут получать люди сверх рациона для сохранения здоровья. Все это здесь будет принято охотно и оплачено из жалованья, и если в Кастилии дело это будет поручено верным людям, которым дороги интересы Их Высочеств, можно будет сберечь изрядные суммы. Поэтому постарайтесь узнать, каково будет мнение Их Высочеств по этому поводу, и если им покажется, что все сказанное может оказаться полезным, тотчас же надо будет подобное осуществить.

// При снаряжении этой флотилии не поступать [так, как предлагается в мемориале]. Подождать, пока Адмирал не напишет об этом подробнее, и тогда приказать Хуану де Фонсеке и Химено де Бривьеске{30} подготовить все необходимое для осуществления этого предложения. //

Далее, скажите также Их Высочествам, что на смотре, который был проведен вчера, выяснилось, что у многих людей нет оружия. Я думаю, что частично это можно объяснить подменой людей, которая произошла в Севилье или в Порту, когда оставлены были имеющие оружие и взяты те люди, которые уплатили кое-что лицам, учинившим подмену. Поэтому было бы хорошо, если бы Их Высочества приказали отправить 200 кирас, 100 эспингард[29], 100 бальест[30] и большое количество военного снаряжения. Во всем этом мы испытываем нужду, и все полученное оружие необходимо раздать не имеющим его.

// Написать дону Хуану де Фонсеке, чтобы отправил оружие. //

Далее, так как некоторые мастеровые, прибывшие сюда, а именно каменщики и люди иных ремесел, женаты и имеют детей в Кастилии и желают, чтобы все заработанное ими выплачивалось женам или лицам, которым они могли бы высылать деньги для закупок предметов, в которых люди эти испытывают нужду, прошу Их Высочества положить им жалованье за их труды, поскольку служба их такова, что они должны быть обеспечены всем здесь.

// Их Высочества приказали Хуану де Фонсеке позаботиться об этом. //

Далее, кроме товаров, перечисленных в мемориалах, которые вы везете с собой и которые скреплены моей подписью, требуется как для здоровых, так и для больных приобрести на острове Мадере 50 бочек патоки, ибо патока — наилучшая и весьма полезная пища, а каждая бочка не должна стоить более двух дукатов, не считая тары. Поэтому было бы хорошо, если бы Их Высочества приказали, чтобы одна из каравелл захватила на пути к Эспаньоле патоку, а также десять ящиков сахара, в котором здесь большая нужда. А период между тем месяцем, когда пишется мемориал, и апрелем — наиболее подходящее время для закупки патоки и сахара по сходным ценам, и лучше будет, чтобы Их Высочества отдали приказ о закупке с таким расчетом, чтобы в Кастилии не знали, для чего товар предназначается.

// Пусть дон Хуан де Фонсека позаботится об этом. //

Далее, скажите Их Высочествам, что, хотя, по рассказам очевидцев, в реках содержится много золота, верно то, что родится оно не в реках, а в земле, а вода, проникая в места, где есть золото, переносит его вместе с песком. В числе открытых рек имеются большие и наряду с ними очень маленькие, более похожие на ключи, чем на реки, и воды в них всего на два пальца. Место, где родится золото, может быть легко открыто. И в соответствии с этим потребуются люди не только для промывки золота в песках, но и для того, чтобы извлекать его из земли, где оно более высокого качества и имеется в большем изобилии. Поэтому будет хорошо, если Их Высочества отправят сюда работников из числа тех, которые работали в Альмадене{31}, в ртутных рудниках, чтобы можно было добывать золото и тем и другим способом. И хотя от здешних людей много мы не ожидаем, все же мы надеемся, с помощью Божьей, как только они оправятся от болезней, получить добрую толику золота для отправки с первыми каравеллами, которые отсюда уйдут [в Кастилию].

// Необходимо позаботиться, чтобы все это было сделано ко времени отправки флотилии. Поэтому Их Высочества повелевают Хуану де Фонсеке тотчас же отправить рудокопов, которых можно будет заполучить для этой цели. Необходимо написать в Альмаден, чтобы там взяли наиболее искусных рудокопов и отправили их [к Адмиралу]. //

Далее, ходатайствуйте смиреннейшим образом от моего имени перед Их Высочествами, чтобы им угодно было отнестись с благосклонностью к Вильякорте, который, как Их Высочества уже знают, оказал им большие услуги в этом предприятии и притом с большой охотой. Насколько я знаю, он человек усердный и преданный службе Их Высочеств. Я буду считать, что мне оказали милость, если ему поручат дело, требующее доверия, а он способен подобное дело исполнить, проявляя при этом рвение и желание усердно служить.

Добивайтесь этого, и притом так, чтобы Вильякорта знал, что его труды, в которых я нуждаюсь и которые делаются для меня, вознаграждаются не без выгоды для него.

// Так будет сделано. //

Далее, упомянутые мосен Педро, Гаспар, Бельтран и другие, что остались здесь, прибыли как капитаны каравелл, а каравеллы эти ныне возвращаются обратно, и лица эти не получают жалованья. Но так как все они особы, которым поручаются дела важные и требующие особого доверия, не следует назначать им такое жалованье, как прочим лицам. От моего имени попросите Их Высочества определить, сколько надлежит платить упомянутым особам ежегодно или помесячно, так чтобы они служили Их Высочествам с наибольшей пользой.

// Ответ был уже дан выше. Но так как в том разделе, где шла речь об этом, говорилось, что они жалованье получают, Их Высочества повелевают, чтобы оно начислялось с того времени, когда они оставили свою капитанскую службу. //

Подписано в городе Изабелле в XXX день

января одна тысяча CCCCLXXXXIV.

(Перевод Я.М. Света)

Инструкция мосену Педро Маргариту

Копия, добросовестно и точно снятая с писанной на бумаге инструкции, которую весьма могущественный сеньор дон Христофор Колумб, главный Адмирал моря-океана, вице-король и бессменный правитель острова Сан-Сальвадор и всех прочих островов и материка Индий, как уже открытых, так и тех, что предстоит еще открыть, именем короля и королевы, наших государей, генерал-капитан моря, дал мосену Педро Маргариту.

Содержание же этой инструкции таково:

Во-первых, как только будут вам переданы Охедой упомянутые люди, примите их в таком состоянии, в каком привел их Охеда. И, приняв, распорядитесь подготовкой к бою таким образом, как вы сочтете необходимым, сообразно с положением в стране. Препоручите людей лицам, которые поведут их [в бой] и которых вы изберете и назначите капитанами. Лица же эти пусть служат королю и королеве, нашим государям, и подчиняются вам и исполняют все то, что вы им от имени Их Высочеств и от моего имени (в силу полномочий, что я имею от Их Высочеств) прикажете.

Далее, учтя опыт, который имеется у тех, кто ходил этой землей, и ради нее следует здесь указать некоторые меры, которые необходимо предпринять во что бы то ни стало: хотя вы и посетите другие провинции или местности, отличные от тех, которые стали уже известны, но обычаи и поведение здешних обитателей везде едины. Вам же я вменяю в обязанность придерживаться всего, что ниже изложено, и в случае необходимости вносить добавления сообразно тому, как вы сочтете нужным по условиям времени и места.

Первейшая же задача, о которой здесь пишется, заключается в следующем: вы должны со всеми вашими людьми обойти остров и разузнать о его областях, людях и землях и о том, что имеется в этих землях, и особенно в области Сибао, потому что необходимо обо всем этом самым обстоятельным образом известить короля и королеву — наших государей, и вы должны послать этих людей отсюда, из этого города[31], обеспечив их всем необходимым.

Во-первых, отсюда отправьте 16 всадников и 250 пеших воинов, вооруженных мечами и луками, 100 воинов с эспингардами и 20 мастеровых. Этих людей разделите на 3 отряда: один оставьте для себя, два других передайте лицам, которые, по вашему мнению, будут в наибольшей степени соответствовать возлагаемой на них обязанности. Каждому из них выделите такое количество людей, какое вы считаете нужным.

Главное, что вы должны помнить: оберегайте индейцев и старайтесь не причинять им зла и ущерба и не брать у них ничего против их желания. Более того — пусть принимают индейцев с почетом и пусть будут они уверены в своей безопасности, и подобное поведение должно быть неизменным.

И так как на пути, которым я шел в Сибао, случалось, что индейцы похищали у нас кое-что (и я наказывал их), должны и вы, если окажется, что один из них что-либо украдет, покарать провинившегося, отрубив ему нос и уши, потому что именно эти части тела невозможно скрыть.

Таким образом можно будет обезопасить меновой торг со всеми обитателями этого острова, другие же индейцы поймут, что подобное наказание ждет всякого, кто что-либо похитит, и что к добрым людям приказано относиться хорошо, а дурных людей — наказывать{32}.

Так как ныне люди не смогут взять с собой количество кастильских припасов, каковое необходимо иметь с собой на все время похода, с ними должны пойти [пропуск в тексте оригинала] которые возьмут с собой товары для мены: четки, погремушки и другие вещи, и в силу этой инструкции надлежит этими товарами оплачивать хлеб и провизию, которую удастся купить. При этом надлежит установить день и место, куда индейцы будут приносить съестные припасы, а весь меновой торг должен вестись в присутствии лица, исполняющего обязанности представителя главных контадоров, с тем чтобы ведомы были мера и счет всему.

Кроме того, вы должны дать 25 человек Риаге{33}, если только я не выделю ему этих людей до своего отъезда, и ему поручается выйти в поход вместе со всеми тремя [отрядами], чтобы обеспечивать продовольствием все войско, дабы никто, какой бы он ни занимал пост и каково бы ни было его положение, не смел вступать в меновой торг с индейцами и причинять им две тысячи обид. А подобный поступок противен воле и интересам короля и королевы — наших государей, потому что Их Высочества больше всего пекутся о спасении этих людей и о том, чтобы стали они христианами и чтобы получали [короли] все богатства, которые отсюда можно извлечь. И для этого предусматриваются все перечисленные меры, и вы должны поступать так, чтобы удовлетворить каждого индейца, согласно приказаниям Их Высочеств, и платить за все, что приобретается в пищу, и за прочие товары, как вы сочтете необходимым.

А если случайно не удастся найти съестные припасы за плату, которую вы, мосен Педро, установите, отбирайте у индейцев необходимую провизию наидостойнейшим образом так, чтобы они оставались довольны.

Что касается Каонабо, то весьма желательно со всем тщанием позаботиться о способах, какими можно будет захватить его в наши руки. А для этого вы должны вести себя по отношению к нему согласно моей воле и отправить к Каонабо посла в сопровождении 10 наиболее расторопных человек, какие только найдутся, с подарками, которые доставят ему эти люди. А они должны также принести Каонабо товары для мены, порадовать его и показать, что им доставляет удовольствие дружба с ним. Им надлежит сказать, что Каонабо будут отправлены и другие вещи и что он должен послать нам золото. При этом следует ему напомнить, что вы находитесь поблизости с большим отрядом и имеете в распоряжении множество людей, и что каждый день прибывает к вам пополнение, и что я всегда буду давать Каонабо все, что привозится из Кастилии. И так следует соблазнять его на словах с тем, чтобы установить с ним дружбу и легче овладеть им. И вы не должны выступать против Каонабо со всеми своими людьми, а сперва отправить к нему Контрераса с десятью спутниками{34}.

А когда эти люди явятся туда, где вы будете находиться, и вы их опросите, тогда можно будет отправить к Каонабо новые партии людей, чтобы он уверился в христианах, не питал подозрений и не думал, что они собираются причинить ему зло.

А затем уж надо будет найти наилучший способ для захвата Каонабо — такой, какой покажется вам наиболее удобным, использовав при этом его мнимую дружбу с Контрерасом. Контрерасу вы поручите исполнить все, ему порученное, присовокупив к этому, чтобы он не нарушал ваших инструкций.

Способ, который следует применить, чтобы захватить Каонабо, должен быть таков. Пусть упомянутый Контрерас постарается побольше общаться с Каонабо и использует случай, когда Каонабо отправится на переговоры с вами, ибо таким образом легче будет захватить его в плен. А так как он ходит нагой и в таком виде задержать его трудно (ведь стоит ему только вырваться и пуститься в бегство — и нельзя будет ни увидеть, ни поймать его, потому что приноровится он к местности), то подарите ему рубаху и головной убор и заставьте его надеть то и другое, а также дайте ему капюшон, пояс и тогу, и тогда сможете поймать его, и он не убежит от вас. Вы должны также захватить его братьев, которые выйдут вместе с ним. Если же случится так, что Каонабо не в состоянии будет отправиться к вам и быть с вами, примените иной способ. Пойдите к нему сами, но сперва вышлите вперед Контрераса с тем, чтобы он повидался с Каонабо до вашего прибытия и успокоил его, заверив, что вы идете к нему, желая закрепить с ним дружбу. Ибо, видя, что вы идете с большим количеством людей, Каонабо может заподозрить недоброе и постарается укрыться в горах.

Все это я предоставляю, однако, на ваше усмотрение, и вы должны поступать так, как покажется вам лучше. Далее, вы должны премного заботиться о том, чтобы все подчинялись вашим решениям и чтобы нарушивший ваши приказания был примерно наказан, потому что, если поведется иначе, люди могут выйти из повиновения, и тогда рассеется все войско, и вы не сможете пользоваться им, и будет причиняться ущерб индейцам.

А индейцы, видя что [люди ваши] столь распущенны и непокорны, воспользуются этим, и хотя они и трусливы, но не пощадят никого из чистого страха и, нападая на группы в два-три человека, наберутся, пожалуй, достаточной смелости, чтобы истреблять ваших людей.

И поэтому, а также и по другим причинам вы должны во всем быть послушны мне и требовать, чтобы выполняли все, что вы прикажете, и чтобы никто не смел ослушаться ваших распоряжений. Предупреждайте всех, что трусливые люди — самые дурные, так как они никогда не щадят ничьей жизни. Поэтому, если встретят индейцы двух или трех отбившихся от рук христиан, неудивительно будет, если они убьют их.

Далее, вы должны с помощью Божьей обойти много земель. Хорошо будет повсеместно, где бы вы ни появлялись, на всех дорогах и тропах, устанавливать высокие кресты и столбы, а также воздвигать кресты на деревьях и в иных местах, которые вы сочтете для этой цели удобными, и так, чтобы они не могли свалиться. Делать же это следует непременно, так как, хвала Богу, земля принадлежит христианам, и вы должны поступать так, чтобы память о том сохранилась навечно. Прикажите также вырезать на высоких и больших деревьях имена Их Высочеств…[32]

Дана в городе Изабелле, на острове Изабелла, в Индиях,

IX апреля, года от Рождества нашего Спасителя Иисуса Христа одна тысяча CCCCLXXXXIV.

(Перевод Я.М. Света)

Письмо Католическим королям Изабелле и Фердинанду о результатах третьего путешествия

Светлейшие, высочайшие и всемогущие владыки, король и королева, наши государи.

Святая Троица подвигла Ваши Высочества на это предприятие в Индиях и по своей бесконечной милости сподобила меня стать посланцем своим, и я явился пред королевские очи, к Их Высочествам, как к высочайшим христианским повелителям, столь усердным в делах веры и ее распространения.

Люди, которым надлежало заниматься этим, считали сие дело невозможным и выше всего ценили блага фортуны, возлагая на них свои упования. Я же провел шесть или семь лет в великих заботах{35}, доказывая любыми способами, какую великую пользу можно принести Господу нашему этим предприятием, распространив святое имя Его среди стольких народов. Оно же послужило бы к упрочению величия, доброй славы и памяти могучих государей. Должно было также говорить и о преходящих благах мирских, предвозвещенных в сочинениях столь многих мудрецов, заслуживающих веры и сложивших истории, в коих говорится о том, какие великие богатства имеются в тех краях.

Точно так же должно было привести слова и мнения тех, кто описывал Землю. В конце концов, Ваши Высочества решили, что предприятие это должно быть осуществлено. Тем самым они проявили величие своего сердца, какое обычно для них во всяком крупном деле; меж тем как все те, кто были прикосновенны к этому и слушали мои рассуждения, единодушно поднимали меня на смех, исключая двух монахов, которые неизменно меня поддерживали{36}. И хотя испытывал я чувство досады, все же был уверен я в том, что дело это к чему-нибудь приведет, и в подобной уверенности я продолжаю оставаться и поныне, ибо, воистину, все быстротечно, кроме слова Господнего, и исполнится реченное Им. А Он ясно говорит в различных местах Писания, что Испания будет споспешествовать прославлению Его святого имени{37}.

И я пустился в путь во имя Святой Троицы и возвратился весьма скоро, имея на руках свидетельство истинности того, о чем я говорил ранее. Ваши Высочества вновь отправили меня в путь. И за короткое время, я говорю не [пропуск в тексте письма] по милосердию Господнему я открыл 333 лиги побережья материка, предел востока и 700 крупных островов{38}, не считая тех, что уже были открыты в первом плавании.

Я обошел кругом остров Эспаньолу, который по величине превосходит Испанию; на острове же этом людей без числа, и все они будут платить подати.

Тогда-то и зародилась клеветническая молва и стремление умалить это предприятие{39} по той причине, что я сразу же не отправил груженных золотом кораблей, но при этом не хотели считаться с краткостью времени и с многочисленными помехами, мною уже упомянутыми. И, то ли за грехи мои, то ли ради грядущего спасения моего, от меня отвратились и чинили мне препятствия во всем, что бы я ни сказал и о чем бы я ни просил.

По этой причине решил я возвратиться к Вашим Высочествам, чтобы выразить свое недоумение по поводу всего этого и доказать разумность всего совершенного мною.

И я поведал Вашим Высочествам о народах, которые я видел, и о том, как много душ могут обрести спасение. И я привез с собой обязательства жителей Эспаньолы, согласно коим они должны платить подати и считать Вас своими королями и повелителями. Привез я Вашим Высочествам достаточно доказательств наличия залежей золота, в частности большие самородки и зерна золота, а также образцы меди, и доставил я столь великое множество различных сортов пряностей, что описание их отняло бы слишком много времени.

Я поведал Вашим Высочествам также о красящем дереве, которое растет в той стороне, и о бесчисленном множестве иных вещей. Все это, однако, оказалось бесполезным и не удержало тех, которые возымели желание и в действительности стали возводить хулу на это предприятие. Не помогло также и то, что я говорил о служении Господу Богу в деле спасения стольких душ и о том, что это послужит такому возвышению Вашего Величия, какого никогда еще не достигал ни один государь, ибо труд и затраты направлены как на мирские, так и на духовные нужды, и что по истечении времени Испания неизбежно извлечет из сего большую для себя выгоду. Убедительные свидетельства имеются о том во всем написанном об этих краях, а стало быть, и все прочее осуществится в дальнейшем. Тщетны были также мои указания на деяния великих государей, клонившиеся к увеличению их славы, как, например, Соломона, отправившего людей на восток, дабы они увидели гору Сопору{40}, около которой Соломоновы суда стояли три года, гора же эта ныне находится во владении Ваших Высочеств на Эспаньоле; или Александра, который отправил послов на остров Тапробану[33], в Индиях, желая узнать о тамошнем способе правления; или цезаря Нерона, который желал исследовать истоки Нила и дознаться, почему полноводна эта река летом, когда реки обычно мелеют; и на другие многочисленные подвиги, которые совершали государи, коим дано было их свершить. Бесполезно было также говорить им о том, что я никогда не читал, будто государи Кастилии приобретали земли вне ее пределов; эта же земля совсем не тот мир, в котором с большими трудностями подвизались римляне, Александр и греки, стремясь завладеть им, а совсем другой; что в наше время короли Португалии проявили столько отваги, что проникли в Гвинею, обследовали всю страну и истратили при этом так много золота и потеряли столько людей, что, если счесть все население королевства, окажется, что около половины его погибло в Гвинее, и тем не менее они будут продолжать это дело, пока не добьются того, на что рассчитывали. И все это они начали в давние времена, и сперва [предприятие их] мало что им давало; они точно так же отважились совершить завоевания в Африке и продолжают свои походы на Сеуту, Танжер, Арсилью и Алькасар{41} и непрерывно воюют с маврами.

Все это было сопряжено с великими издержками и предпринималось лишь ради того, чтобы возвеличить дело государей, послужить Богу и расширить пределы своих владений.

Чем больше я говорил, тем сильнее опорочивали сказанное мною и отвращались от меня, невзирая на то, каким благом оно [мое предприятие] являлось в глазах всего света и с какой благожелательностью судят о Ваших Высочествах все христиане, за то, что Вы предприняли это дело, и нет такого человека, будь он стар или млад, который не желал бы получить вести о нем.

Ваши Высочества внушили мне бодрость, сказав, чтобы я не беспокоился напрасно, ибо не придавали они ни значения, ни веры тем, кто поносил мое предприятие.

И пустился я в путь во имя Святейшей Троицы в среду, 30 мая, из города Сан-Лукар[34], крайне утомленный путешествием, ибо, когда я покидал Индии, я надеялся на отдых, а меж тем заботы мои удвоились. Я направился к острову Мадейре не обычным путем, дабы избежать неприятностей, которые могли произойти при встрече с французской флотилией{42}, подстерегавшей меня у мыса Сан-Висенте. От Мадейры я пошел к Канарским островам, а оттуда отправился с одним кораблем и двумя каравеллами. Остальные корабли я послал прямым путем в Индию, к острову Эспаньоле, а сам направился к югу, намереваясь достичь линии экватора и далее следовать к западу до тех пор, пока остров Эспаньола не останется к северу от меня. Прибыв на острова Зеленого Мыса (название это ложное, ибо я не увидел на них ни клочка зелени, все же обитатели этих островов были больны, так что я решил не задерживаться здесь), я поплыл к юго-западу и прошел 480 миль, или 120 лиг, до того места, где с наступлением ночи Полярная звезда была в 5 градусах. Здесь ветер стих и начался такой великий зной, что мне казалось — сгорят и корабли, и люди на них. Все сразу впали в такое смутное состояние, что не нашлось человека, который решился бы спуститься под палубу, чтобы взять посуду для воды или пищу. Жара эта стояла восемь дней. В первый день было ясно, а в течение семи последующих дней лил дождь и небо было покрыто тучами. И все же облегчение наступило. Уверен, что если бы и в эти дни светило солнце, так же, как и в первый день, уж наверняка мы все не избежали бы гибели. Вспоминаю, что всякий раз, когда, плавая к Индиям, я отходил на сто лиг к западу от Азорских островов, замечал я перемену температуры, и так на всем пути от севера к югу. И я решил, в случае если Господу Богу угодно будет даровать мне ветер и добрую погоду, чтобы можно было покинуть места, где я находился, не отклоняться более к югу и не возвращаться назад, а плыть на запад до тех пор, пока я не достигну мест с той же температурой, какая была во время моего плавания на параллели Канарских островов. И если бы действительно так и случилось, то тогда я мог бы идти дальше к югу. Богу угодно было по истечении этих восьми дней послать мне благоприятный восточный ветер; я проследовал на запад, но не решился отклониться вниз к югу, потому что заметил огромнейшие перемены в небе и в звездах, температура же оставалась прежняя{43}. Тогда я принял решение следовать все время прямо на запад на линии Сьерра-Леоне[35], намереваясь не менять избранного направления до тех мест, где, как я думал, будет обнаружена земля, и там исправить повреждения на кораблях и пополнить, если окажется возможным, запасы провизии и взять воду, которой у нас не было.

По прошествии же 17 дней, в течение которых, благодаря Господу, ветер был благоприятным для плавания, во вторник, 31 июня, в полдень показалась земля. Я же ожидал встретить ее накануне, в понедельник, и к ней держал путь, но на восходе солнца из-за недостатка воды, которая вся вышла, решил идти к островам Каннибалов и принял это направление. И так как Его Божественное Величество всегда проявляло свое милосердие ко мне, случилось и на этот раз, что один из матросов, поднявшись на гавию[36], увидел на западе три горы, одна около другой. Мы возгласили Salve Regina и совершили другие моления и премного благодарностей вознесли нашему Господу. После этого я свернул с пути, которым шел к северу, и направился к земле, к которой подошел в час вечерни у мыса, названного мною Галеа, острову же я дал имя Тринидад[37]. Там оказалась гавань, которая была бы очень хорошей, если бы оказалась она глубокой, находились дома и люди и прелестные на вид земли, столь же красивые и зеленые, как сады Валенсии в марте. Я был огорчен тем, что мне не удалось войти в бухту, и пошел вдоль берега этой земли к западу. Пройдя пять лиг, я нашел место, где было глубоко, и бросил там якорь. На другой день я отправился тем же путем в поисках гавани, где можно было бы исправить повреждения на кораблях, взять воду и пополнить запасы зерна и продовольствия. Здесь я взял бочку воды и затем прошел до одного мыса, где нашел убежище, защищенное от восточных ветров, и нужную глубину. Я приказал бросить якорь, привести в порядок бочки и заготовить воду и дрова. Людям разрешено было сойти на берег и отдохнуть, ибо они утомлены были за время долгого пути… Мыс этот назвал я Песчаным (Arenal)[38]. Я обнаружил, что весь берег тут был истоптан животными, которые оставляли следы, подобные козьим. И хотя этих животных, по-видимому, было тут много, обнаружено было только одно, уже околевшее.

На следующий день с востока прибыло большое каноэ, в котором было 24 человека, все юноши, хорошо вооруженные луками, стрелами и деревянными щитами. Как я уже говорил, они были молоды и хорошо сложены, кожей не черны, белее всех, кого я видел в Индиях, стройны и телом красивы. Волосы у них длинные и мягкие, остриженные по кастильскому обычаю, а головы повязаны платками из хорошо обработанной разноцветной (пестрой) хлопчатой пряжи. Думаю, что это были мавританские шарфы (альмайсары)[39]. Некоторые были опоясаны этими платками и прикрывались ими вместо штанов. Люди на каноэ заговорили с нами, когда находились еще на далеком расстоянии от кораблей. Никто — ни я, ни мои спутники не могли понять их, и единственно, что я сделал, — это приказал им знаками приблизиться к нам. На это ушло более двух часов; то они приближались к нам, то отклонялись в сторону. Я приказал показать им тазы и другие блестящие вещи, чтобы возбудить их любопытство и заставить подойти к кораблям; по прошествии довольно значительного времени они подплыли на расстояние более близкое, чем на котором держались до сих пор. Мне не терпелось вступить с ними в переговоры, и у меня не было ничего, что можно было бы показать им и побудить их подойти к кораблям. Поэтому я распорядился вынести на кормовую башенку тамбурин и приказал молодым матросам плясать, полагая, что люди в каноэ пожелают посмотреть вблизи на празднество. Но, как только они услышали музыку и увидели танцующих, все они оставили весла, взяли в руки луки и стали их натягивать, и затем, прикрываясь щитами, принялись осыпать нас стрелами. Музыка и танцы прекратились, и я приказал разрядить по ним арбалеты. Они отплыли, направившись быстрым ходом к другой каравелле, и внезапно появились под ее кормой. Пилот этой каравеллы сблизился с каноэ, дал шапку и куртку одному из находившихся в каноэ людей, как казалось ему — старейшине, и договорился, что будет вести с ними переговоры на берегу, куда они и направились на каноэ, ожидая его приезда. Но пилот не желал высаживаться на берег без моего разрешения; они же, увидев, что он направляется на лодке к моему судну, вновь сели в каноэ и ушли прочь. Больше мы не видели ни этих людей, ни других с этого острова.

Когда же я подошел к Песчаному мысу, то убедился, что остров Тринидад отделяется от земли Грасия (Благодать) проливом шириной в две лиги, который тянется с запада на восток; и для того, чтобы пройти к северу, необходимо было войти в этот пролив. Там были явные признаки течений, и оттуда доносился до нас сильный рев{44}.

Я решил, что здесь находится полоса отмелей и подводных камней, вследствие чего нельзя будет проникнуть в пролив.

А за этой линией была вторая и третья, и доносился оттуда шум, подобный рокоту морской воды, разбивающейся о скалы.

Я стал на якорь у Песчаного мыса, вне этого пролива, и увидел, что вода течет в нем с востока на запад с такой же скоростью, как и в Гвадалквивире во время половодья, и так днем и ночью, ввиду чего я решил, что невозможно из-за течения возвратиться этим проливом назад, ни пройти им вперед из-за мелей. Поздно ночью, находясь на борту корабля, я услыхал ужасный рокот, доносившийся с юга. Продолжая наблюдать, я увидел, как с запада на восток море поднимается наподобие холма высотой с корабль и все более и более приближается ко мне.

Поверху же по направлению к кораблю с шумом и рокотом шла волна с такой же буйной стремительностью и яростью, с какой шли в проливе другие течения, и я был весь охвачен страхом, опасаясь, как бы она не опрокинула корабль, когда обрушится на него. Но она прошла мимо и достигла входа в пролив, где долго удерживалось волнение.

На следующий день я отправил лодки, чтобы измерить глубину, и обнаружил, что в самом мелком месте пролив имел глубину в 6 или 7 локтей; постоянные течения шли в этом проливе в обе стороны — к входу и выходу из него. Господу нашему угодно было послать мне попутный ветер. Я вступил в глубь пролива, где обнаружил спокойные воды. Случайно зачерпнув воду, я нашел, что она пресная. Я плыл на север, пока не дошел до высокой горы, что расположена на расстоянии 20 лиг от Песчаного мыса.

Там имеются два высоких мыса: один — в восточной части — относится к острову Тринидад, и другой — на западе — к земле, которую я назвал Грасия. Там пролив сделался очень узким{45}, значительно уже, чем у Песчаного мыса, и течение также шло в двух направлениях, и вода бурлила с такой же силой, как и у берегов этого мыса. И точно так же вода в море была пресная. До сих пор я не имел еще бесед ни с одним из обитателей этих земель, чего я желал очень сильно. Ради этого я направился вдоль берега этой земли к западу; и чем дальше я продвигался, тем все более пресной и вкусной становилась вода.

Пройдя большое расстояние, я вступил в местность, где земли, как мне показалось, были возделаны, и, став на якорь, отправил на берег лодки. Обнаружив, что местные жители лишь недавно ушли отсюда и что вся гора кишела обезьянами, мои люди вернулись на судно.

Так как эта местность была гористая, то мне показалось, что далее к западу находится низменность, и поэтому там могли находиться люди. Я приказал поднять якорь и направился вдоль берега и оконечности горы и там в устье одной реки стал на якорь. Тотчас же явилось множество людей, они сказали мне, что земля эта называется Пария и что далее к западу она населена гуще. Я захватил с собою четырех туземцев и направился к западу. Пройдя в этом направлении еще 8 лиг, близ мыса, которому я дал название мыса Иглы (Punta de Aguja), нашел я прекраснейшие на свете и густонаселенные земли. Я прибыл туда в час заутрени и, видя, как зелена и хороша эта местность, решил стать здесь на якорь и свести знакомство с туземцами, которые тотчас же приплыли к кораблю на каноэ и от имени своего короля попросили меня высадиться на берег. Когда же они увидели, что я отношусь к ним безучастно, они стали подходить к кораблям на бесчисленном множестве каноэ, и у многих висели на груди большие куски золота, а у некоторых к рукам привязаны были жемчужины. Я очень обрадовался, увидев эти предметы, и приложил немало стараний, чтобы дознаться, где они их добывают. Они сказали мне, что жемчуг добывается здесь{46}, именно в северной части этой земли.

Я хотел задержаться в этих местах, но съестные припасы, которые я вез с собой, — хлеб, вино и мясо — все то, что предназначено было для моих людей и что я собрал с таким большим трудом, могли прийти в негодность; поэтому я стремился только к тому, чтобы поскорее найти для них сохранное место, и ничто, следовательно, не могло бы меня задержать. Я попытался добыть жемчуг и послал для этой цели на берег лодки.

Народа здесь много, все хороши на вид, цвет кожи у них такой же, как у людей, которые встречались ранее, и они весьма общительны. Наши люди, отправившиеся на берег, нашли, что они очень расположены к нам. Они приняли моих людей с большим радушием.

Как только наши лодки подошли к берегу, явилось двое старейшин со всем народом. Вероятно, один из них был отец, а другой его сын. Гостей провели к большому дому с двускатной крышей, причем этот дом не был круглым, наподобие лагерной палатки, как другие дома. В доме было множество сидений, на которых усадили гостей, на других уселись хозяева. Принесли хлеб, и различные плоды, и вино разных сортов — белое и красное{47}, но не виноградное, а плодовое, из плодов двух видов, а один сорт вина приготовлялся, видимо, из маиса, растения, что дает колос, подобно пшенице, и которое я привез в Кастилию. Теперь в Кастилии много маиса. По-видимому, маисовое вино считается наилучшим, и так оно здесь и расценивается. Все мужчины собрались вместе, в одном углу, тогда как женщины находились в другом. Хозяева и гости испытывали большое огорчение оттого, что не понимали друг друга: они не могли спросить нас о нашей родине, наши же люди не могли ничего узнать об их земле. После того как попотчевали их в доме самого старого индейца, молодой проводил гостей в свой дом, где приготовлено было такое же угощение.

Затем наши люди сели в лодки и вернулись на корабль, а я тотчас же поднял якорь, ибо спешил спасти запасы продовольствия, которые подвергались порче и которые собрал с таким большим трудом; беспокоился я также и о собственном здоровье, ибо от бессонницы я стал слаб глазами. Хотя на протяжении длительного путешествия, во время которого я открыл материк{48}, я провел без сна тридцать три дня, мое зрение все же не пострадало так сильно, и не наполнялись мои глаза кровью, и не испытывал я таких мук, как ныне.

Туземцы, как я уже говорил, красиво сложены, высокого роста, изящны в движениях, волосы у них длинные и мягкие, а головы повязаны красивыми шарфами, которые, как я уже упоминал, издали похожи на шелковые альмайсары. Иные подпоясываются этими шарфами и прикрываются ими вместо штанов — как мужчины, так и женщины. Цветом кожи люди эти белее всех ранее встречавшихся мне обитателей Индий. У всех, по обычаю этой страны, на груди и на руках украшения, а у некоторых подвешены на груди куски золота. Их каноэ очень большие и сооружены лучше, чем те, которые встречаются в других местах, и легче в ходу. На каждом из них посредине — помещение, вроде комнаты, в котором я видел именитых людей с их женами. Я назвал эту местность Сады (Los Jardines), ибо она вполне соответствует этому имени. Я пытался узнать, где добывается здесь золото, и все указывали на соседнюю землю, лежащую неподалеку к западу, на возвышенности. Но все уговаривали меня не ходить в ту сторону, ибо там поедали людей, я понял, что в тех местах живут каннибалы, такие же, как и прочие людоеды. Впоследствии я пришел к выводу, что туземцы говорили так потому, что в том краю водились хищные звери. Я спросил их также, где они добывают жемчуг, и они указали мне на запад и на север, за пределы той страны, в которой они проживают. Я не стал проверять эти указания, ибо одолевали меня заботы о продовольствии и болен я был глазами; к тому же мой большой корабль не был приспособлен для подобного плавания.

А так как времени было мало, я использовал его для расспросов; затем все вернулись на корабль, так как наступил уже час вечерни. Я приказал поднять якоря и направился на запад.

В том же направлении я шел и на следующий день, будучи уверен, что, пока я не дошел до места, где глубина была больше трех локтей, я иду вдоль берега острова и что так можно прийти к северу. Поэтому я направил вперед легкую каравеллу, желая убедиться, имеется ли выход в море или он чем-либо загражден. Так я прошел значительный путь, пока не добрался до очень большого залива, в котором, как оказалось, были четыре бухты средней величины, и в одну из них впадала огромнейшая река[40]. Глубина [в реке] везде была пять локтей, вода пресная, и текла она в огромном количестве. Никогда еще не пил я воды подобной этой.

Я был крайне огорчен, потому что видел, что нельзя выйти из залива, следуя в северном, южном или западном направлениях — со всех сторон меня окружала земля. Поэтому я поднял якоря и повернул назад, чтобы выйти на север через проход, о котором я говорил выше[41], но я не мог возвратиться к селению, где ранее останавливался, из-за течений, которые заставляли меня отклоняться от намеченного пути.

И у каждого мыса я находил пресную и светлую воду, которая относила меня стремительно к востоку, к двум проходам, о которых я уже упоминал. И тут я догадался, что сталкивающиеся между собой высокие волны, которые врывались с таким сильным ревом в эти проходы, вызывались борьбой соленой и пресной воды. Пресная выталкивала соленую, не давая ей войти, а соленая не позволяла выйти пресной.

И я предположил, что там, где ныне расположены эти два прохода, некогда была сплошная суша, соединявшая остров Тринидад с землей Грасия, как то могут усмотреть Ваши Высочества из рисунка, который я вам посылаю с этой запиской. Я вышел из северного прохода и обнаружил при этом, что пресная вода всегда побеждала, а когда, благодаря силе ветра, я проходил в море, то, попав на высокую волну, я убедился, что внутри течения были струи пресной воды, а по краям его шла вода соленая.

Во время плавания из Испании в Индии я обнаружил, что сразу же после того, как пройдено было 100 лиг к западу от Азорских островов, наступили величайшие перемены в небе, в звездах, в температуре воздуха и морской воды. Я приложил много стараний, чтобы проверить это наблюдение. Оказалось, что тотчас же после того, как пройдены были 100 лиг от упомянутых островов, стрелки компаса, которые до того отклонялись к северо-востоку, стали отклоняться на целую четверть к северо-западу, так что, достигая этой линии, совершаешь переход, подобный переходу через горную гряду. Точно так же обнаружил я, что в море здесь было много травы, похожей на веточки сосны и обремененной плодами, напоминающими чечевицу. И трава эта настолько густая, что во время плавания я подумал было, что вступил в полосу мелей и что корабли сядут на мель. До того же как была достигнута эта линия, я нигде не встречал ни одной травинки. Я установил также, что за упомянутой линией море было спокойно и даже при сильных ветрах никогда не волновалось. И я нашел, что за этой линией, в западном направлении, температура воздуха становится умеренной и не изменяется ни зимой, ни летом. Находясь там, я заметил, что Полярная звезда описывает окружность в 5 градусов по диаметру. Когда Стражницы[42] (Las Guardas) находятся по правую руку, Полярная звезда занимает самое низкое положение и постепенно поднимается по мере того, как достигает левой руки; и тогда находится в 5 градусах, а затем снова понижается, пока не возвращается к правой руке.

Теперь я прошел от Испании к острову Мадейре, а оттуда к Канарским островам, а от них к островам Зеленого Мыса, откуда я направился к югу, чтобы достичь линии экватора, как я уже о том говорил. Когда же я дошел до места, которое находилось прямо на параллели Сьерра-Леоне в Гвинее, меня застиг такой сильный зной, и солнечные лучи стали жечь с такой силой, что казалось, будто они спалят нас, и, несмотря на дождь и пасмурное небо, я чувствовал, что изнемогаю; наконец, Господу Богу угодно было послать попутный ветер, и я возрадовался и поплыл к западу в надежде найти перемену в температуре после того, как доберусь до линии, о которой я уже говорил. Как только я подошел непосредственно к этой линии, я обнаружил, что температура воздуха стала весьма умеренной и мягкость воздуха возрастала по мере того, как я продвигался все дальше и дальше вперед. Однако положение звезд не соответствовало этой перемене. Я заметил, что с наступлением ночи Полярная звезда находилась на высоте 5 градусов, а Стражницы прямо над головой, в полночь Полярная звезда была на высоте 10 градусов, на рассвете же, когда Стражницы находились в ногах, она была на высоте 15 градусов.

Подобно воздуху, изменилось также и море, которое стало спокойным, но в нем появились травы. Перемена в положении Полярной звезды вызвала во мне немалое удивление, и поэтому в течение многих ночей я с большим рвением определял квадрантом ее высоту и каждый раз убеждался, что свинец и нить падают в одну точку.

Я считаю это явление чем-то небывалым (cosa nueva), но возможно, случается и так, что небо может за короткое время подвергаться значительным переменам.

Я не раз читал, что мир — суша и вода — имеет форму шара, и авторитетные мнения и опыты Птолемея{49} и других, писавших об этом, подтверждают и доказывают подобное. И о том же свидетельствуют и лунные затмения и другие небесные явления от запада к востоку, а также восхождение Полярной звезды от севера к югу.

Теперь же, как я уже о том сказал, наблюдались столь великие несоответствия, что я вынужден заключить, что Земля не круглая и не имеет той формы, которая ей приписывается, а похожа на грушу совершенно округлую, за исключением того места, откуда отходит черенок: здесь Земля имеет возвышение, и похожа она на совершенно круглый мяч, на котором в одном месте наложено нечто вроде соска женской груди. Эта часть подобна поверхности груши близ черенка и наиболее возвышенна и наиболее близка к небу, и располагается она ниже линии экватора в океаническом море, у предела востока (я называю пределом востока место, где кончаются все земли и острова). В подтверждение же этого можно привести все доводы, о которых речь шла выше, когда описывалась линия, проходящая с севера на юг в 100 лигах к западу от Азорских островов. При переходе через нее корабли, идущие на запад, постепенно поднимаются к небу, и тогда температура становится умереннее, и по этой причине изменяется также положение стрелки компаса на целую четверть ветра. По мере продвижения вперед и подъема стрелки все более отклоняются к северо-западу, и этот подъем вызывает нарушения в круговом ходе Полярной звезды и Стражниц. Чем ближе я подходил к экватору, тем выше они поднимались и тем больше изменений наблюдалось в положении звезд и кругов, что они описывают.

Птолемей и другие описавшие этот мир ученые полагали, что он шарообразен, и считали, что это полушарие так же округло, как и то, на котором они находились. Центр же последнего они помещали{50} на острове Арин, который расположен ниже линии экватора, между Аравийским и Персидским заливами, и круг проводили через мыс Сан-Висенте в Португалии и далее к западу, к востоку же через Кангару и Серес. Я не спорю против того, что это полушарие, как утверждают ученые, шаровидно, но я заявляю, что другое полушарие, как я уже отмечал, представляет собой половинку круглой груши, у черенка которой имеется возвышение, подобное соску женской груди, наложенному на поверхность мяча.

Об этой же половине ни Птолемей, ни прочие, кто описывал мир, не знали ничего, и была она им совершенно неизвестна.

Они основывали свои суждения на знакомстве с тем полушарием, на котором они жили, считая его, как я уже это говорил, шаровидным.

Ныне же, когда Ваши Высочества повелели совершать плавания и вести поиски и открытия, все это выявилось наинагляднейшим образом; ибо, находясь в этом плавании, в 20 градусах к северу от линии экватора, я был на параллели Аргина[43] и тех земель, где люди черны и земля весьма опаленная. А когда я пришел к островам Зеленого Мыса, нашел я там людей еще более черных, и заметно, что чем далее спускаешься к югу, тем более черной становится кожа у местных жителей; а на линии Сьерра-Леоне, где я побывал и где Полярная заезда стояла надо мной на высоте 5 градусов, люди черны до последней степени, и чем далее я плыл к западу, тем сильнее и сильнее становился зной. Лишь пройдя линию, о которой я говорил, я обнаружил изменение температуры, и притом столь значительное, что когда я достиг острова Тринидад, над которым с наступлением ночи Полярная звезда также стоит на высоте 5 градусов, то и на этом острове, и на земле Грасия стояла мягчайшая погода, а земля и деревья были такие же прекрасные и зеленые, как в садах Валенсии в апреле. И люди там хорошего сложения и цветом кожи белее, чем все, которые встречались мне до сих пор в Индиях, и волосы у них более длинные и гладкие. Они и умнее и способнее всех других обитателей Индий и притом не трусливы. Солнце тогда стояло в созвездии Девы, прямо над нашими и их головами. Все же это происходит оттого, что здесь господствует мягчайший климат, а этот климат, в свою очередь, вызывается тем, что места эти наивысочайшие в мире и наиболее близки к небу.

Итак, я утверждаю, что Земля не шарообразна, но что она имеет особую форму, которую я описал выше и которой отличается именно это полушарие, куда входят Индии и море-океан, и оконечность ее выпуклости расположена ниже линии экватора. Это положение объясняется тем, что когда Господь Бог наш сотворил Солнце, оно находилось на краю востока, так что первый свет появился с востока, оттуда, где Земля достигает наибольшей высоты.

И хотя Аристотель полагает{51}, что антарктический полюс или земли, ниже лежащие, самые высокие в мире и наиболее близки к небу, другие мудрецы оспаривают это утверждение, заявляя, что такие земли находятся у арктического полюса.

А из их рассуждений вытекает, что одна из частей этого мира должна быть более величественной и находится ближе к небу, чем другая, однако же они не считают, что эти места лежат ниже линии экватора в соответствии с тем, как я говорил, и в этом я не вижу ничего удивительного, ибо о южном полушарии у них не имелось достоверных сведений, а лишь смутное представление и одни догадки. Ибо доныне никто еще не ходил и не был отправляем туда на поиски, и только теперь Ваши Высочества повелели приступить к исследованию и открытию морей и земель.

Я обнаружил, что два прохода, которые, как я уже отмечал, расположены друг против друга на одной линии, идущей с севера на юг, находятся на расстоянии 26 лиг один от другого; я при этом не допустил никакой ошибки, так как измерения производились с помощью квадранта{52}.

А от двух проходов до залива, о котором я упоминал и который назвал Жемчужным, — 68 лиг, считая в каждой лиге по 4 мили, как то принято в морском деле, и от залива этого беспрерывно текут воды мощным потоком к востоку, и по этой причине и происходит в обоих проходах борьба с соленой водой. В южном проходе, который я назвал Змеиной Пастью (Boca de Sierpe), я заметил с наступлением ночи, что Полярная звезда стояла на высоте около 5 градусов, а в северном проходе — его я назвал Пастью Дракона (Boca de Dragón) — на высоте около 6 градусов. И я установил, что упомянутый Жемчужный залив находится на западе от [пропуск в тексте письма] Птолемея почти 3900 миль, или около 70 экваториальных градусов, считая в каждом градусе 56 2/3 мили.

Священное Писание свидетельствует, что Господь наш сотворил земной рай и водрузил в нем древо жизни и из него вышли воды ключа, давшие начало четырем главным рекам мира — Гангу в Индии, Тигру и Евфрату [пропуск в тексте письма] которые рассекают горную цепь, образуют Месопотамию и текут в Персию и к Нилу, истоки которого лежат в Эфиопии и который впадает в море близ Александрии. Я не нашел и не могу найти в сочинениях римлян и греков сколько-нибудь определенных указаний на местоположение в этом мире земного рая{53}. Не приходилось видеть его также ни на одной карте мира, составленной на основе авторитетных данных. Некоторые помещают его у истоков Нила в Эфиопии, однако посетившие эти земли не нашли там такого места, которое по климату и по высоте соответствовало бы земному раю, т. е. признаков, которые позволяют заключить, что он находится именно тут, ибо нет в тех краях места, куда бы не доходили воды всемирного потопа, поднявшиеся вверх, и т. д. Некоторые язычники желали доказать путем допущений, что земной рай находится на Счастливых островах, которые ныне называются Канарскими, и т. п. Исидор{54}, Беда{55}, Страбон{56}, магистр схоластической истории Амвросий{57}, Скотт{58} и все ученые-богословы полагают, что рай земной находится на востоке.

Я уже высказывал свое мнение об этом полушарии и об его форме. И я полагаю, что если бы я прошел ниже экваториальной линии, то, добравшись тут до наиболее высокого пункта, я обнаружил бы еще более мягкий климат и перемены в расположении звезд, а также и другие виды. Но я не направляюсь туда не потому, что невозможно было бы добраться до наиболее возвышенного места на земле, не потому, что здесь непроходимы моря, а поскольку я верю — именно там находится рай земной, и никому не дано попасть туда без Божьего соизволения.

Я убежден, что эта земля, которую ныне повелели открыть Ваши Высочества, — величайших размеров и что на юге имеется еще много иных земель, о которых нет никаких сведений. Я не считаю, что земной рай имеет форму отвесной горы{59}, как это многими описывается; я думаю, что он лежит на вершине, в той части земли, которая имеет вид выступа, подобного выпуклости у черенка груши; и, направляясь туда, уже издали начинаешь постепенное восхождение на эту вершину Я полагаю, что никто не может достичь этой вершины, а оттуда, вероятно, исходят воды, которые, следуя издалека, текут в места, где я нахожусь, и образуют это озеро.

Это весьма важные признаки земного рая, ибо такое местоположение соответствует взглядам святых и мудрых богословов, а тому есть весьма убедительные приметы: ведь мне еще никогда не приходилось ни читать, ни слышать, чтобы такие огромные потоки пресной воды находились в соленой воде и текли вместе с ней. Равно и мягчайший климат подкрепляет мои соображения. Если же не из рая вытекает эта пресная вода, то это представляется мне еще большим чудом, ибо я не думаю, чтобы на земле знали о существовании такой большой и глубокой реки.

После того как я вышел из Пасти Дракона, того из упомянутых проходов, что расположен на севере и которому я дал такое название, на следующий день, а это был день нашей владычицы, который празднуется в августе[44], я обнаружил, по направлению к западу, такое сильное течение, что с момента, как я в час обедни пустился в путь, прошел я до часа вечерни 65 лиг, по 4 мили каждая, и при ветре скорее слабом, чем сильном. И в этом я нашел подтверждение своим предположениям, что путь к югу — это путь в гору; идя же на север, спускаешься все ниже и ниже.

Я считаю весьма вероятным, что воды моря текут с востока на запад по ходу небесных светил, а здесь, в этой стороне, их движения становятся особенно быстрыми; по этой причине съедают они часть земли, и поэтому здесь так много островов, и сами эти острова — наглядное свидетельство в пользу сказанного, ибо все острова, которые простираются с запада на восток и с северо-запада на юго-восток, велики и гористы, а те, которые тянутся с севера на юг и с северо-востока на юго-запад, напротив, очень узки, так как противостоят восточным ветрам.

И на всех этих островах имеются бесценные произведения природы, что объясняется мягкостью климата, который исходит от небес, поскольку эти острова расположены в самом величественном пункте мира. Правда, в некоторых местах воды текут как будто в иных направлениях, но происходит это от того, что они встречают на своем пути препятствия, и по этой причине кажется, что изменяется путь их следования.

Плиний пишет, что земля и море вместе образуют шар, и утверждает, что море-океан — величайшее скопление вод на свете, лежащее вблизи неба, и что земля находится под ним и не поддерживает его, и что одно относится к другому так же, как ядро ореха к толстой скорлупе, в которой оно заключено. Магистр схоластической истории, говоря о книге Бытия, отмечает, что вод на земле очень немного; хотя при сотворении мира они покрывали всю поверхность земли, но они тогда отличались испаряемостью и были подобны облакам, а после того, как они сгустились и собрались вместе, заняли они очень небольшое пространство. С этим согласен и Николай де Лира{60}. Аристотель утверждает, что мир мал{61} и вод немного и что нетрудно переплыть из Испании в Индии. Это подтверждает и Абенруис{62}, и на то же ссылается кардинал Педро де Альяко{63}. Он поддерживает это мнение, а также и мнение Сенеки{64}, соглашаясь с ними и полагая, что Аристотель мог узнать много важных тайн благодаря Александру Великому, а Сенека — благодаря цезарю Нерону, Плиний же обязан был многим римлянам, которые тратили немало денег и людей и прилагали старания, чтобы познать земные тайны и сделать их известными народам.

Упомянутый кардинал придает больше значения утверждениям Аристотеля, Сенеки и Плиния, чем Птолемею и другим грекам и арабам; и в подтверждение того, что вод мало и они покрывают лишь небольшую часть земли, кардинал, в противоположность тем, кто ссылается на авторитет Птолемея и его последователей, утверждая, что вода покрывает большое пространство на земле, ссылается на третью книгу Ездры, где говорится, что из семи частей света шесть не покрыты водой и только одна занята морями. И это подтверждается святыми мужами — Августином{65} и Амвросием{66}, которые придают значение третьей и четвертой книгам Ездры. Святой Амвросий в своем «Гексамероне» говорит: «Здесь придет мой сын Иисус и умрет мой сын Христос». Они заявляют, что Ездра был пророком и пророком был также Захарий, отец святого Иоанна, и блаженный Симон. На все эти авторитеты ссылается также Франсиско де Майронес{67}.

Что касается безводности земли, то опыт показал, что она гораздо значительнее, чем это представляют себе люди непросвещенные. И в том нет ничего удивительного, ибо чем больше делаешь, тем больше познаешь.

Возвращаясь к тому, что я говорил о земле Грасии{68}, о реке и озере, которые я здесь открыл, отмечу, что озеро это так велико, что его скорее можно назвать морем; ведь озеро — это большое вместилище воды, а если оно велико, то и называется морем, подобно тому, как мы говорим о Галилейском и Мертвом морях. И если эта река не вытекает из земного рая, то я утверждаю, что она исходит из обширной земли, расположенной на юге и оставшейся до сих пор никому не известной. Однако в глубине души я вполне убежден, что именно в тех местах находится земной рай, и я опираюсь при этом на доводы авторитетных мужей, имена которых я перечислил выше.

Да будет угодно Господу нашему даровать многие лета, здоровье и покой Вашим Высочествам, дабы Вы могли продолжать это столь благородное предприятие, которое, как мне кажется, сослужит большую службу Господу нашему и еще больше возвеличит Испанию, а всем христианам принесет много утешения и радости, ибо в этих краях распространится имя Божие. И во всех землях, куда приходят корабли Ваших Высочеств, и на каждом мысе я приказываю воздвигать величественные кресты, и всех людей, которых я тут нахожу, я осведомляю о державе Ваших Высочеств и о Вашей резиденции в Испании. Я говорю им все, что могу, о нашей святой вере и о вероучении нашей святой матери-церкви, которая имеет приверженцев своих во всем мире. Я говорю им также о поведении и благородстве всех христиан и о вере в Святую Троицу. И я молю Господа простить всех, кто противился и противится осуществлению столь блистательного предприятия, кто препятствовал и препятствует тому, чтобы оно проводилось в дальнейшем, пренебрегая тем величием и той славой, которые обретает во всем мире царственная держава Ваших Высочеств.

Не зная, как очернить и чем помешать всему этому, они [клеветники] не могли придумать ничего иного, как навет на мое предприятие, утверждая, что оно сопряжено с расходами и что не были отправлены обратно корабли с золотом. При этом они не считались с краткостью времени и многочисленными трудностями, которые пришлось испытать во время плавания. Не посчитались они и с тем, что из самой Кастилии, вотчины Ваших Высочеств, ежегодно отправляются в Индии люди, каждый из которых благодаря своему положению получает доходы, намного превышающие издержки, необходимые на путешествие в те края. Они забывают, что еще ни один из испанских государей никогда не приобретал земель вне пределов своей страны, и только ныне Ваши Высочества владеют другим миром, который приведет к возвеличению нашей святой веры и откуда можно будет извлечь столько выгод, что хотя и не отправлены были до сих пор суда, груженные золотом, однако же достаточно убедительные свидетельства указывают, что в скором времени выгоды эти скажутся в еще большей мере. Они также не приняли в расчет великого дерзания королей Португалии, которые в течение столь долгого времени осуществляли свои начинания в Гвинее, равно как и в Африке, и извели в них половину населения своего королевства; и ныне король исполнен больше, чем когда бы то ни было, решимости продолжать это дело.

Да провидит все это Господь Бог, как я уже это говорил, и да внушит им [клеветникам и недругам] желание сообразоваться со всеми доводами, которые я привел, а это лишь тысячная доля всего, что я мог сказать о деяниях государей, которые стремились познавать новое, завоевывать и укреплять завоеванное. Все это я сказал не потому, что полагаю, будто Ваши Высочества имеют в мыслях нечто иное, противное Вашим желаниям продолжать это дело, доколе Вы живы, и я твердо держу в памяти ответ Ваших Высочеств на мои слова, обращенные к Вам по этому поводу; и не потому, что усмотрел какую-либо перемену в поведении Ваших Высочеств, но в силу того, что я испытываю страх перед ними [клеветниками], ибо известно, что капля долбит камень.

И Ваши Высочества с великодушием, известным всему свету, ответили мне и сказали, чтобы я не тревожился: ибо Ваша воля такова — продолжать и поддерживать это предприятие, хотя бы при этом ничего не было приобретено, кроме камней и скал, и что Вы не намерены считаться с издержками. На другие не столь великие начинания Вы потратили значительно больше, а то, что Вам уже довелось израсходовать, так же, как предстоящие в будущем траты, Вы считаете вполне оправданными, ибо сознаете, что тем самым возвеличивается наша святая вера и расширяются Ваши королевские владения; те же, кто поносят это предприятие, — недруги Вашей царственной державы.

И ныне, когда дойдут до вас вести о вновь открытых землях, где, по моему глубокому убеждению, находится земной рай, в эти места направится аделантадо{69} с тремя хорошо снаряженными для плавания кораблями, чтобы пройти еще дальше и открыть все, что только возможно в этой стране.

Тем временем я посылаю Вашим Высочествам сию записку вместе с картой{70} этих земель; соблаговолите принять решение о том, что надлежит делать с моим сообщением, и отдать мне нужные приказания, каковые с помощью Божией будут исполняться с величайшим усердием, дабы послужило это на благо Вашим Высочествам и доставило Вам отраду.

Хвала Господу.

(Перевод Я.М. Света)

Письмо Католическим королям от 18 октября 1498 г. (фрагмент)

Отсюда можно во имя Святой Троицы отправлять всех рабов, которых окажется возможным продать, и красящее дерево (brasil). И если сведения, которыми я располагаю, справедливы, то, как говорят, можно продать 4000 рабов и выручить по меньшей мере 20 куэнто[45], а также продать на ту же сумму 4000 кинталов[46] красящего дерева. Все же издержки могут составить 6 куэнто. Таким образом, на первый раз, если подобное удастся, можно будет получить добрых 40 куэнто выручки. И это весьма возможно и подтверждается следующими соображениями. В Кастилии, Португалии, Арагоне, Италии и Сицилии, на островах, принадлежавших Португалии и Арагону, и на Канарских островах велик спрос на рабов; и я думаю, что они поступают в недостаточном количестве из Гвинеи. А рабы из этих земель, если их привезут [в упомянутые страны], будут стоить втрое дороже гвинейских, как то наблюдается. Я, будучи недавно на островах Зеленого Мыса, жители которого ведут большой торг рабами и постоянно посылают корабли для закупки рабов, видел в гаванях эти корабли и убедился, что за самого дряхлого раба там просили 8000 мараведи. На красящее же дерево, как говорят, велик спрос в Кастилии, Арагоне, Генуе, Венеции, а также во Франции, Фландрии и Англии.

Таким образом, из обеих этих статей, по всей видимости, можно будет извлечь эти сорок куэнто, если только хватит кораблей, что должны для этой цели прийти сюда.

Итак, есть здесь рабы и красящее дерево, которое кажется вещью доходной, и, кроме того, золото… Ныне маэстре[47] и моряки все богаты и у всех намерение скоро возвратиться [в Кастилию] с грузом рабов, а за перевозку они берут по 1500 мараведи с головы, не считая издержек на питание.

А плата за перевозку взимается из первых же денег, вырученных от продажи рабов. И пусть даже умирают рабы в пути — все же не всем им грозит такая участь…

XVIII октября одна тысяча CCCCLXXXXVIII.

(Перевод Я.М. Света)

Охранное письмо Франсиско Рольдану

Я, дон Христофор Колумб, Адмирал, вице-король и бессменный губернатор островов и материка Индий и их генерал-капитан и член королевского совета.

В мое отсутствие между аделантадо, моим братом, и алькальдом Франсиско Рольданом и его приближенными возникли некоторые разногласия, произошли же они, когда я был в Кастилии. Поэтому — необходимо, ради того чтобы уладить все таким образом, чтобы не страдали интересы Их Высочеств, упомянутому алькальду явиться ко мне и отдать мне отчет во всем, что произошло. Кое о чем я извещу названного аделантадо, и так как алькальд состоит на подозрении у означенного аделантадо, моего брата, настоящим даю заверение от имени Их Высочеств как самому алькальду, так и тем лицам, которые прибудут с ним сюда, в Санто-Доминго, где я нахожусь, что не будет ни в чем чиниться ущерба ни особе алькальда, ни тем, кто явится с ним в течение всего времени, потребного для прихода из Бонао (где находится ныне алькальд) и возвращения туда. Все это обещаю я исполнить и обещанное заверяю моей честью и словом рыцаря, по обычаям Испании, и я подтверждаю, что верен буду данному слову, как о том уже было сказано… И для крепости скрепляю этот документ подписью.

Санто-Доминго,

XXVI октября одна тысяча CCCCLXXXXVIII.

(Перевод Я.М. Света)

Письмо «Неизвестным сеньорам»

Сеньоры! Прошло уже семнадцать лет с тех пор, как я прибыл к этим государям, чтобы служить им в индийском предприятии. Восемь лет прошло в спорах, и в конце концов мой замысел стал объектом для издевки.

Но я с любовью продолжал вести [дело], начатое мною, а Франции, Англии и Португалии ответил, что эти земли и владения предназначены для короля и королевы, моих государей. Обещания [мои] не были ничтожными и пустыми. Сюда наш Искупитель указал мне путь. И в этой стороне я ввел королей во владение бОльшими земельными пространствами, чем имеется их в Африке и Европе, и дал им свыше 1700 островов, не считая Эспаньолы, которая в окружности больше Испании. Думалось, что будет процветать и возвеличиваться в тех землях святая церковь, а из мирских благ можно было ожидать там приобретения всего, на что надеялся простой народ. За семь лет я осуществил с помощью Божьей завоевание [этих земель]. И в то время, когда, как я полагал, мне будут оказаны милости и я обрету покой, я был внезапно схвачен и, на мой позор, привезен [в Кастилию] закованным в железо, причем подобное учинилось не на пользу Их Высочествам и явилось плодом интриг.

Виной всему были должностные лица, которые, возмутившись, хотели овладеть страной. И этому человеку [Бобадилье], который прибыл сюда{71} [для расследования], поручено было оставаться правителем в том случае, если против меня выдвинут тяжкие обвинения. Кто и когда мог бы счесть это справедливым? Я в этом предприятии утратил здоровье и часть доходов, которые причитаются мне от него, и связанные с подобным делом почести.

Но не только в Кастилии будут оцениваться мои дела; и меня будут считать капитаном, который завоевал [страны] от Испании до самых Индий, и притом такие, где не было управляемых городов, местечек, селений. Приходилось подчинять Их Высочествам диких и воинственных людей, живущих в лесах и горах. Умоляю ваши милости, которым столь доверяют Их Высочества, с рвением, присущим вернейшим христианам, просмотреть все мои писания [где сказано], что издалека явился я на службу этим государям, оставив жену и детей, которые постоянно были в разлуке со мной, а также и о том, что ныне, на склоне дней своих, я был без причины лишен имущества и чести. И совершено это было бесчеловечно и несправедливо, и не причастны к этому Их Высочества, потому что неповинны они в том, что произошло.

(Перевод Я.М. Света)

Письмо кормилице дона Хуана Кастильского

Достойнейшая сеньора!{72} Если новы мои жалобы на мир, зато исстари знаком мне обычай людей поносить других. Тысячу сражений дал я этим людям и устоял во всех битвах, ныне же — мне не помогают ни оружие, ни советы. С жестокостью был я ввергнут в бездну; надежда на того, кто всех сотворил, поддерживает меня. Его помощь всегда была своевременна. Как-то раз и не так давно, когда я пал в бездну, он поднял меня своей десницей, возгласив: «Восстань, о маловерный, это я, не бойся ничего»[48].

С какой горячей любовью я стал служить [кастильским] государям и служил им в деле, невиданном и неслыханном! Господь сделал меня посланцем нового неба и новой земли, им созданных, тех самых, о которых писал в Апокалипсисе святой Иоанн[49], после того как возвещено было о них устами Исаии[50], и туда Господь указал мне путь. Все относились ко мне с недоверием, но Бог дал королеве, моей сеньоре, великую силу и ясный дух и сделал ее своей наследницей, точно она была его дорогой и нежно любимой дочерью. Во владение всем этим вступил я от ее королевского имени. Все желали утаить свое невежество, пытаясь болтовней о трудностях и издержках [связанных с моим предприятием] скрыть собственную неосведомленность.

Ее Высочество, напротив того, одобрила мое предприятие и поддерживала его сколь могла. Семь лет прошли в спорах, восьмой был годом свершения. За это время произошли значительные и достопамятные события, о коих нет нужды здесь упоминать.

А ныне нет человека, который не поносил бы меня. Добродетелью должно быть сочтено всякое несогласие с этими клеветниками. Мне не могли бы выказывать в Испании большую вражду, даже если бы я захватил Индии или земли, где ныне распространилась молва об алтаре святого Петра, и отдал бы их маврам. Кто мог бы поверить, что подобное возможно в стране, в которой всегда было столько благородных людей. Я бы весьма охотно отказался от всего предприятия, но полагал я, что было бы это недостойно по отношению к моей королеве. Поддержка Господа и ее высочества заставила меня вести дальше это дело, а чтобы хоть в какой-нибудь степени умерить душевную боль, причиненную ей кончиной [наследного принца Хуана][51], я предпринял новое путешествие к новому небу и миру (al nuevo cielo у mundo), до той поры никому неведомым. И если земли эти ныне не в почете, точно так же как и другие земли в Индиях, то мне это не кажется дивом, потому что они стали известны благодаря моей предприимчивости.

Святой дух вдохновлял святого Петра, а с ним и других апостолов. И все они вели тяжелую борьбу, испытывая трудности и лишения, но в конце концов все они добились победы.

Я думал, что мое путешествие в Парию несколько успокоит всех, так как я нашел там жемчуг, а также открыл золото на Эспаньоле. Я приказал людям собирать и вылавливать жемчуг и заключил с ними соглашение, что я возвращусь за ними, и, по моему мнению, они должны были собрать фанегу[52] жемчуга. Если я не писал об этом Их Высочествам, то только потому, что хотел раньше завершить дело с золотом. И это мое намерение повернулось против меня, как и многие другие. Я не потерял бы ни жемчуга, ни своей чести, если бы заботился только о собственном благе, и либо утратил бы Эспаньолу, либо заботился бы о соблюдении моих привилегий и прав. То же самое я говорю и о золоте, собранном мною сейчас, а удалось мне это совершить ценой больших трудов и многих смертей.

Когда я вернулся из Парии, я застал на Эспаньоле мятеж, в котором участвовала почти половина населения. Вплоть до последнего времени они воевали против меня, словно я был мавром; кроме того, велась еще тяжелая война с индейцами. В это же время прибыл Охеда{73} и попытался вмешаться в дело, заявив, что его послали Их Высочества с обещанием даров, вольностей и жалования тем, кто пойдет с ним. К Охеде стеклось множество людей, а на Эспаньоле осталось очень мало поселенцев — разве что одни бродяги{74} да женщины и дети. Этот Охеда причинял мне много забот. Я вынужден был изгнать его, и он уехал, заявив, что скоро вернется с множеством кораблей и людей и что он покинул Испанию, когда королева, наша сеньора, находилась на смертном одре. Вскоре явился с четырьмя каравеллами Висенте Яньес [Пинсон]{75}. Он не причинил мне ущерба, но вызвал смуту и тревогу.

Индейцы говорили о многих других [каравеллах], которые появились у Каннибальских [островов] и в Парии, а затем пришла весть о шести каравеллах{76}, которые вел брат алькальда, но то был неверный слух, распространенный из хитрости. И настало время, когда почти совсем рухнули мои надежды на то, что Их Высочества пришлют мне в Индию корабль, и я уже перестал ждать корабли, тем более что в народе шли слухи о том, что ее высочество скончалась.

Некто Адриан{77} сделал в это время попытку снова восстать, но Господь наш не пожелал, чтобы его дурные замыслы осуществились. Я дал себе зарок не трогать ни одного волоска на чьей-либо голове, но из-за неблагодарности этого человека я был вынужден нарушить свой зарок. Не меньше досталось бы моему родному брату, если бы ему вздумалось погубить и разграбить владения, охрану которых доверили мне король и королева. Этот Адриан, как выяснилось потом, послал дона Фернандо{78} в Харагуа с целью собрать там некоторых своих сообщников, и там возникли разногласия с алькальдом, которые привели к стычкам, но цели своей дон Фернандо не достиг. Алькальд схватил его и задержал часть его шайки, и если бы я не вмешался, он покарал бы смутьянов. Они были заключены под стражу в ожидании каравеллы, на которой предстояло их отправить [в Кастилию]. Но вести об Охеде, как я уже говорил, заставили меня потерять надежду на приход каравеллы.

Шесть месяцев пребывал я в готовности явиться к Их Высочествам с добрыми вестями о золоте и намерением отказаться от управления распущенными людьми, которые не боятся ни Бога, ни короля, ни королевы, людьми хитрыми и разнузданными. Для этой цели я располагал четырьмя куэнто десятины[53] и, сверх того, еще кое-чем, не считая третьей части добытого золота. До своего отъезда я не раз просил Их Высочества отправить сюда, на Эспаньолу, за мой собственный счет лицо, облеченное судейскими полномочиями. А после того как алькальд поднял бунт, я вновь обратился с просьбой к ним прислать судью и разных людей или по крайней мере отрядить какое-нибудь доверенное лицо, которое явилось бы сюда с полномочиями от Их Высочеств: потому что обо мне идет такая молва, что даже если я воздвигал бы церкви или госпитали, их все равно называли бы логовищем воров. В конце концов я получил инструкции, но они были совсем не такие, как того требовали обстоятельства. Что ж, пусть будет так, если такова их воля.

Я пробыл здесь два года и не мог добиться ни одного милостивого указа ни для меня, ни для тех, кто сюда прибыл, а этот [Франсиско Бобадилья] привез полный короб указов, хотя одному Богу известно, были ли они полезны. Начать с того, что даны были льготы (franquezas) на срок в двадцать лет, что представляет собой возраст [возмужалого] человека, а между тем золото собирают так, что один человек может добыть его на пять марок за четыре часа.

Об этом я скажу подробнее ниже. Делом милосердия было бы, если Их Высочества посрамили бы чернь, которая, зная о моих тяготах, клеветой своей причиняла мне величайший вред, ибо ни моя усердная служба королям, ни сбережение и охрана их достояния и владений не шли мне на пользу. Честь моя была бы тогда восстановлена, и об этом заговорили бы повсюду, ибо мое предприятие таково, что с каждым днем должна все громче и громче разноситься о нем молва и шириться его слава.

В то время, когда прибыл на Санто-Доминго командор Бобадилья, я находился в Веге, а аделантадо[54] в Харагуа, где раньше сеял смуту уже упомянутый Адриан, но все уже было спокойно, земля богата и царил на ней мир. На второй день после прибытия он [Бобадилья] провозгласил себя правителем, назначил должностных лиц, привел в исполнение разные решения и обнародовал указы о льготах по золоту и десятине и вообще по всем другим статьям, сроком на 20 лет, т. е., как я уже говорил, на человеческий возраст. Он объявил также, что намерен расплатиться со всеми, даже с тем, кто до сих пор не служил должным образом, и добавил, что меня и моих братьев надлежит в оковах отправить в Испанию, как то и было сделано, и что никогда я уже больше не вернусь сюда и не явится на Эспаньолу ни один из отпрысков моего рода. При этом он говорил обо мне тысячу бесстыдных и поносных слов. Все это случилось, как я уже говорил, на второй день после его приезда, я же находился в отсутствии, далеко, и ничего не знал ни о нем, ни о его прибытии. Несколько писем от Их Высочеств с бланковыми подписями (а он привез таких бланков немало) он заполнил и отправил алькальду и его шайке, жалуя им милости и энкомьенды. Ко мне же он не послал ни письма, ни гонца и ничего не вручил вплоть до нынешнего дня.

Вообразите же, Ваша милость, что должен был подумать тот, кто оказался бы в моем положении! Как воздавать честь и покровительствовать человеку, который пытался отнять у Их Высочеств владения и который причинил им столько зла и такой ущерб, и повергать в прах того, кто, невзирая на столь большие опасности, эти владения оберегал? Когда я услыхал об этом, то подумал, что все это дело рук Охеды или одного из людей, ему подобных. Я сдержал себя, узнав от монахов, что Бобадилья доподлинно послан Их Высочествами.

Я написал им, что он прибыл вовремя, так как в ту пору я готовился к выезду ко двору и назначил к продаже все, чем я владел, и написал монахам, что не следует спешить со льготами и что все дела, относящиеся к управлению, я передам ему [Бобадилье], ибо они чисты и ясны как ладонь. Ни он, ни монахи не ответили мне; он сеял вражду, заставляя всех, кто к нему приходил, присягать ему как правителю, причем, как мне говорили, присяга эта давалась сроком на двадцать лет.

Как только я узнал о привилегиях, я решил исправить эту крупную ошибку, чтобы он [Бобадилья] остался при этом удовлетворенным, ведь льготы даны были без нужды и такая великая милость пожалована была без всяких на то оснований разному сброду. Подобная милость казалась бы чрезмерной, даже если бы она дана была людям, которые привезли сюда жен и детей.

И устно и в письмах я объявил, что он не вправе пользоваться своими указами, потому что мои [инструкции] имеют бОльшую силу, и предъявил полномочие, которое привез мне Хуан Агуадо. Все это я сделал, чтобы выиграть время, желая дать Их Высочествам возможность узнать о положении вещей в стране и дать мне необходимые указания, клонящиеся к их пользе.

Объявлять такие привилегии в Индиях нельзя. Люди, которые приобрели права поселения (vezinidad), добились своего, потому что им были даны лучшие земли и за ничтожную цену, между тем как эти земельные участки через четыре года, когда закончится срок, необходимый для приобретения прав поселенцев, будут стоить двести тысяч мараведи каждый, даже если земля эта не будет тронута заступом. Я не стал бы говорить подобное, если бы речь шла о поселенцах семейных, но среди них не найдется и полудюжины таких, которые не стремились бы нахватать как можно больше и поскорей убраться домой. Было бы хорошо, если бы сюда из Кастилии прибывали поселенцы, о которых известно, кто они, и страна заселялась бы людьми достойными.

Я договорился с этими поселенцами, что они будут уплачивать треть добытого золота и десятину, причем таково было их собственное желание, и решение это они приняли как великую милость Их Высочеств. Я упрекал их, когда проведал, что они отступились от обещанного, и полагал, что то же сделает и командор, но случилось как раз наоборот: он восстановил их против меня, утверждая, что я домогался отнять у них то, что давали Их Высочества, и прилагал усилия, дабы побудить поселенцев к враждебным действиям против меня. Он добился своего, так как они написали Их Высочествам, чтобы меня не назначали снова на прежний пост, о чем я прошу и сам как ради себя, так и для всех, кто со мной связан, поскольку там нет никого иного.

И он [Бобадилья] распорядился начать расследование моих неправильных действий, а представил он их в таком виде, что даже ад не знает подобного. Но на небе есть Господь Бог, который спас Даниила и трех отроков с такой мудростью и мощью и так, как было ему угодно, ради вящей его славы.

Я сумел бы уладить все, о чем шла здесь речь, да и многое другое, что произошло за то время, пока я находился в Индиях, если бы я дал себе волю заботиться о собственном благе и если бы я считал это достойным. Но именно потому, что я стоял на страже справедливости и способствовал приращению владений ее высочества, как раз сейчас, когда найдено столько золота, я потерпел крушение.

Разные мнения высказываются о возможности получения больших доходов: извлекать их либо грабежом, либо разработкой рудников.

За женщину здесь платят сто кастельяно, словно за возделанное поле, таков тут обычай, многие купцы рыщут тут в поисках девушек. В цене сейчас девяти- и десятилетние. Впрочем, немало можно заработать на женщине любого возраста.

Я утверждаю, что яростные поношения разнузданных людей причинили мне больше вреда, чем моя служба — пользы, а это дурной пример на нынешние и грядущие времена.

Клятвенно заверяю, что в Индии явилось много людей, которые не заслуживают в глазах Бога и всего мира воды Святого Крещения, ныне они прибывают сюда, и он [Бобадилья] это допускает. Я утверждаю, что когда я заявил командору [Бобадилье], что он не имеет права давать льготы, я сделал то, что он желал (hise yo lo quñl deseava), хотя я ему говорил, что поступал так, чтобы оттянуть время, желая, чтобы Их Высочества узнали, что происходит в стране, и отдали бы новые распоряжения относительно всего, что надлежало бы сделать для их пользы.

Он [Бобадилья] возбудил всеобщую вражду ко мне, и по всему его поведению было видно, что он уже прибыл сюда, достаточно возбужденный против меня, потому, может быть, что он, как говорят, затратил немало средств, чтобы добиться этой должности. Впрочем, об этом я сужу только по слухам.

Я никогда еще не слышал, чтобы лицо, ведущее расследование, сговаривалось с мятежниками и привлекало их, а также и других особ, недостойных доверия и вероломных, в качестве свидетелей против того, кто управляет ими.

Если Их Высочества отдадут приказ учинить здесь всеобщее расследование, уверяю вас, что они сочтут величайшим чудом, что остров этот [Эспаньола] не был поглощен морем.

Ваша милость, я думаю, вспомнит, что, когда буря, лишив мой корабль парусов, забросила меня в Лиссабон, я был облыжно обвинен в том, что я явился к португальскому королю, дабы передать ему Индии. Впоследствии Их Высочества узнали, что совсем иными были мои намерения и что наветы на меня были вызваны злобой.

Пусть у меня и мало знаний, но я все же не представляю себе, кто может счесть меня настолько глупым, чтобы предположить, будто я, даже если бы считал Индии своими владениями, мог надеяться удержать их без помощи государя. А если это так, от кого же я мог бы ожидать помощи и уверенности в том, что не изгонят меня из Индий, как не от короля и королевы, наших владык, ни за что оказавших мне столь великие почести, а ведь это величайшие государи как на суше, так и на море! Они же оценили мою службу и охраняли мои привилегии и пожалования, а если кто и нарушил их, то Их Высочества возместят мне ущерб с лихвой, как это было в деле Хуана Агуадо, и повелят оказать мне великие почести. И, как я уже говорил, они оценили мою службу, и дети мои стали их слугами, этого же не могло быть ни у какого другого государя, ибо там, где нет любви, и ничего другого нет.

Все это я ныне говорю против злословия, а также противно моему желанию; дело же мое таково, что даже во сне я не хотел бы вспоминать о нем. Поступки и поведение Бобадильи обличают его хитроумные намерения, но я выведу его на свежую воду и легко докажу, что они вызваны его невежеством, великой трусостью и необузданной жадностью.

Я уже говорил, что писал ему и монахам; затем я отправился [в Санто-Доминго] совершенно один, потому что все люди оставались с аделантадо, да и кроме того, я не желал вызывать у Бобадильи подозрений{79}. Но как только Бобадилья узнал это, он схватил дона Диего и в кандалах отправил его на каравеллу, а когда я прибыл, он так же точно поступил и со мной, а потом и с аделантадо, когда тот явился [в Санто-Доминго]. Я больше не говорил с Бобадильей, а он не допустил, чтобы кто бы то ни было перемолвился со мной. Клянусь, что не могу понять, по какой причине я был им арестован.

Первой заботой Бобадильи было захватить золото, и взял он его без веса и меры; в мое отсутствие он утверждал, что намерен расплатиться с людьми (я же слышал, что он забрал себе большую часть) и назначил новых лиц для наблюдения за обменными сделками.

У меня имелись отобранные и особо хранившиеся образцы золота в крупных зернах величиной с утиное и куриное яйцо и в кусках иной формы. Золото это было собрано некоторыми лицами за короткое время с тем, чтобы порадовать Их Высочества. Желал я также, чтобы они представили себе, какие выгоды сулят большие камни, содержащие много золота. Захват образцов золота был первым черным делом Бобадильи, а поступил он так, желая, чтобы Их Высочества ни во что не ставили мое предприятие, пока он сам не набьет себе карманы, в чем он проявил большую прыть. Золото, предназначенное для плавки, стало после этого менее полновесным, а цепей, которые весили около двадцати марок[55], никто уже больше не увидел. Я был удручен этой операцией с золотом гораздо более, чем историей с жемчугом, которого я не привез Их Высочествам. Командор [Бобадилья] сделал без малейшего промедления все, что, по его мнению, могло принести мне ущерб. Я говорил уже, что шестисот тысяч мараведи достаточно было для того, чтобы расплатиться со всеми, никого не разоряя, и что имелось десятины на целых четыре куэнто и альгвасильские сборы, так что не было необходимости трогать золото.

Бобадилья сделал несколько смехотворных пожалований, хотя, я думаю, он наградил в первую очередь себя. Все это узнают Их Высочества, когда прикажут ему отдать отчет, особенно если при этом присутствовать буду я. Он же говорит то и дело, что я задолжал большую сумму, но это подтверждаю и я, хотя долг не так велик, как считает Бобадилья.

Особенно удручен я был тем, что ко мне для ведения расследования направлено было лицо, отлично разбиравшееся в том, что если выводы этого расследования окажутся для меня невыгодными, то правителем останется он.

Если бы угодно было Богу, чтобы Их Высочества отправили Бобадилью или кого-нибудь другого двумя годами ранее, то я убежден, что был бы сейчас избавлен от поношения и бесчестия. Моя честь оказалась бы непопранной, и не было бы утрачено многое. Бог справедлив, и по его милости станет известно, кем и ради чего именно все это творится.

В Кастилии меня судят так, как если бы я был правителем Сицилии или города или поселения с установившимся способом правления (puesto en regimiento), где полностью могут соблюдаться законы, без боязни потерять все; мне же причинили глубокую обиду. Меня должно судить как военачальника, прибывшего из Испании в Индии для покорения воинственных и многочисленных народов, с обычаями и верованиями, весьма отличными от наших народов, живущих в лесах и горах, без постоянных мест поселения. Здесь я по воле Божьей передал во владение короля и королевы, наших владык, другой мир, в силу чего Испания, которая вчера еще слыла бедной, ныне стала самой богатой [страной на свете].

Меня должно судить как военачальника, который с давнего времени и доныне носит оружие, не снимая его ни на один час, и судить меня должны рыцари шпаги и люди действия, а не буквоеды, если только это не греки и не римляне, или в наше время подобные им мужи из числа столь многочисленных и столь благородных мужей Испании. Всякий иной суд причинит мне великую обиду, ибо в Индиях нет ни городов, ни поселений.

Ныне открыты ворота золоту и жемчугу, и можно с уверенностью ожидать притока драгоценных камней и пряностей и тысячи других вещей. И не постигни меня это великое несчастие, я мог бы совершить именем Бога большое путешествие, мог бы завязать сношения со всей Счастливой Аравией, вплоть до Мекки, как я о том писал Их Высочествам с Антонио де Торресом, отвечая на [запрос] о разделении моря и земли с Португалией, после чего я мог бы дойти до Каликута, как я о том говорил в монастыре Мехорада.

Что касается золота, которое я должен был дать Их Высочествам, то весть о нем пришла ко мне в день Рождества, когда я был весьма угнетен борьбой с дурными христианами и с индейцами и готов был все бросить, дабы спасти свою жизнь. Тогда чудесным образом утешил меня Господь и сказал мне: «Мужайся! Не падай духом, не бойся; я предвидел все, семь лет срока, положенного для обретения золота, еще не прошли, и в этом и во всем ты будешь вознагражден». В этот день я узнал, что открыто 80 лиг земли и повсюду в ней имеются залежи; ныне же выяснилось, что вся та земля — сплошной рудник: некоторые за один день собрали золота на 70 кастельяно, другие на 120, дошло до того, что собирали в день на 250 кастельяно. Сбор на сумму в 50—60 кастельяно (а у некоторых от 15 до 50 кастельяно) считается хорошей дневной добычей, и многие продолжают столько же собирать; в среднем его добывают на сумму от 6 до 12 кастельяно, а те, кто собирает меньше, недовольны. Все уверены, что, явись сюда даже вся Кастилия, каждый, будь то даже самый неопытный человек, сможет собирать здесь ежедневно золота не менее чем на 1 или 2 кастельяно. И сейчас положение остается таким же. Правда, каждый из них имеет при себе индейца, однако ж все предприятие держится на христианах.

Теперь убедитесь, сколь разумен был Бобадилья, раздав все даром{80}, в том числе десятину на сумму в одно куэнто; при этом никто не требовал у него этих раздач, он же не поставил об этом в известность даже Их Высочества. Но не только в этом ущерб, им причиненный.

Я знаю, что ошибки совершены были мной не по злому умыслу, и надеюсь, что Их Высочества поверят тому, что я говорю. Я вижу и знаю, что они отнесутся милосердно к тому, кто происками [врагов] был устранен от служения королям. Я полагаю, и в том совершенно уверен, что Их Высочества отнесутся ко мне лучше{81} и проявят больше снисходительности, зная, что ошибки я совершил по неведению или по принуждению, а так они и поступят, когда узнают обо всем впоследствии. Ведь я их смиренный слуга, они сами оценят мои труды и выгоды, которые принес им каждый день моей службы. Все они взвесят, как тому нас учит Священное Писание, где говорится, что в день Страшного Суда будет сопоставлено и благо и зло.

Если они все же прикажут другим судить меня, чего я не ожидаю, и распорядятся произвести расследование в Индиях, умоляю их смиреннейшим образом направить туда за мой счет двух достойных доверия и уважаемых особ, и они, я уверен, с легкостью установят, что ныне собирается на Эспаньоле пять марок золота за 4 часа. Как бы то ни было, необходимо, чтобы истина была установлена.

Прибыв в Санто-Доминго, командор поселился в моем доме и присвоил себе все, что там нашел. Что ж, в добрый час! Быть может, у него была нужда в этом. Пират никогда так не поступил бы с купцом. Особенно жаль мне моих бумаг: из них не удалось мне обратно получить ни одной, а те бумаги, которые мне нужнее всего для оправдания, он припрятал подальше.

Вот какой справедливый и достойный следователь! Все, что он ни делал, было, как все мне говорят, нарушением закона и проявлением деспотизма. Владыка наш всесильный и всезнающий всегда карает зло, особенно же неблагодарность и бесчинства.

(Перевод Я.М. Света)

Письмо королю и королеве с острова Ямайка[56]

Светлейшие, высочайшие и всемогущие государи, король и королева, наши сеньоры. Из Кадиса я дошел до Канарии{82} за четыре дня, а оттуда в Индии за 16 дней. Из Индий я отписал, что намерен ускорить плавание, пока мои корабли в хорошем состоянии и имеются люди и снаряжение, и что мой путь лежит к острову Ямайка.

Писал же я это на острове Доминика{83}. До того, как я прибыл на Доминику, погода не оставляла желать ничего лучшего. Но в ночь, когда я прибыл туда, разразилась буря, и притом большой силы, и с той поры непогода преследует меня постоянно.

Прибыв на Эспаньолу, я отправил письма и просил, чтобы оказали мне милость и за мой счет дали мне новый корабль, ибо один из моих кораблей стал непригодным для плавания и не мог нести паруса.

Письма эти были отправлены, и Ваши Высочества узнают обо всем, если упомянутые послания передадут в ваши руки.

Мне было приказано, от имени местных властей, не приближаться к берегу{84} и не высаживаться на землю. Люди, которые были со мной, пали духом, ибо они опасались, что я увлеку их дальше. Они говорили, что, если их постигнет опасность, никто не сможет оказать им помощь; более того — с ними дурно поступят. Каждый из них утверждал, что командор [Овандо]{85} желает удержать земли, которые мною будут открыты.

Буря была ужасная{86}, и в ту ночь она разметала все мои корабли. Люди дошли до крайности, потеряв всякую надежду на спасение, и ждали гибели. На каждом из кораблей думали, что все другие корабли погибли. Разве на моем месте любой смертный, будь он даже Иовом, не впал бы в отчаяние, видя, что в час, когда дело шло о моем спасении и о спасении моего сына, брата, друзей, запрещено мне было приближаться к земле, к гаваням, которые я промыслом Божиим приобрел для Испании в кровавом поту?!

Итак, скажу о кораблях, которые буря увела от меня, оставив меня в одиночестве. Господу угодно было возвратить их мне.

Упомянутый выше «небезупречный» корабль[57] отнесен был в море, и это оказалось для него спасением от гибели. У самого острова «Гальега» потеряла лодку, а все корабли — большую часть имевшихся на них запасов. Судно, на котором я находился, хотя его и швыряло во все стороны, Господь спас, и оно не потерпело никакого ущерба. На негодном для плавания корабле находился мой брат, и после Бога ему принадлежала честь спасения судна.

В эту бурю я с большим трудом добрался до Ямайки. Тут буря стихла, море успокоилось, и сильное течение увлекло меня к Саду королевы, причем земля не попадалась по пути. Оттуда при первой же возможности я направился к материку, где встретились противные ветры и сильные течения. Я боролся с ними 60 дней и все же прошел не более 70 лиг.

За все эти дни я ни разу не входил в гавани и не мог в них вступить, и буря не прекращалась, дождь, гром и молния продолжались непрерывно, так что казалось, будто наступило светопреставление.

Я достиг мыса Грасияс-а-Дьос [Благодарение Богу], и тут Господь мне послал благоприятные ветры и течения. Было это 12 сентября.

В течение 88 дней не прекращалась ужасная буря — такой силы, что от взора были скрыты и солнце и звезды.

Корабли дали течь, паруса изодрались, такелаж и якоря были растеряны, погибли лодки, канаты и много снаряжения. Люди поражены были недугами и удручены, многие обратились к религии, и не оставалось никого, кто не дал бы какого-либо обета или не обязался совершить паломничество. Часто люди исповедовались друг другу в грехах. Им нередко приходилось видеть бури, но не столь затяжные и жестокие. Многие из тех, кто казался сильным духом, впали в уныние, и так было в продолжение всего этого времени.

Болезнь сына, который находился со мной, терзала мою душу, и тем горше было мне сознавать, что в нежном тринадцатилетнем возрасте ему пришлось претерпеть в течение столь долгого времени большие невзгоды. Но Бог дал ему такую силу, что он воодушевлял всех прочих и вел себя так, как будто провел в плаваниях 80 лет. Он утешал и меня, а я тяжко захворал и не раз был близок к смерти. Из небольшой надстройки, которую я приказал соорудить на палубе, я направлял ход корабля.

Брат мой находился на корабле, которому угрожала большая опасность. Велика была моя скорбь, и испытывал я ее с особенной остротой, ибо взял я его с собой против его воли.

Такова уж моя доля — мало пользы принесли мне двадцать лет службы, проведенных в трудах и опасностях, ибо ныне я не имею в Кастилии крова над головой, и пищу мне негде обрести, разве только в корчме или в таверне, и зачастую не имею я ни гроша, чтобы заплатить по счету.

Другое горе разрывало мое сердце — это забота о сыне моем доне Диего, которого я оставил в Испании сиротой, лишенного чести и достояния, отнятых у меня, хоть я и уверен, что справедливые и благодарные государи все возместят ему с лихвой[58].

Я достиг земли Кариай{87}, где задержался, чтобы исправить повреждения на кораблях, пополнить запасы продовольствия и дать людям отдых, ибо истомлены они были болезнями.

Сам я, как уже говорил раньше, не раз был близок к смерти. Здесь я узнал о золотых рудниках области Сиамба{88}, которую я разыскивал. Двое индейцев проводили меня в Карамбару[59], где люди были нагие и носили на шее золотые зеркала, не желая ни продавать, ни обменивать их. Мне называли много мест на побережье, где, как говорят, имеется золото и есть рудники. Последним из этих мест была Верагуа{89}, лежащая приблизительно в 25 лигах от моей стоянки. Я отправился в путь, намереваясь тщательно исследовать все эти места, но не прошел и половины дороги, как узнал, что на расстоянии двух дневных переходов отсюда находятся золотые рудники. Я решил послать туда людей для ознакомления. В канун дня святого Симона и Иуды, когда они должны были отправиться в поход, поднялось такое волнение на море, что я вынужден был плыть по воле ветра. Индеец, который должен был указывать дорогу к рудникам, все время был со мной.

Во всех местах, которые я посещал, я убеждался в правильности того, что приходилось мне слышать. Это утверждало меня во мнении, что есть страна Сигуаре, которая, судя по описаниям индейцев, лежит на западе, в девяти днях нашего пути. Они утверждают, что там золота без счета и люди в тех местах носят большие коралловые браслеты на руках и на ногах и покрывают мозаикой из кораллов столы, стулья и шкатулки. Они говорили также, что женщины в тех местах носят коралловые ожерелья, которые свешиваются у них с головы на плечи. Относительно всего, что здесь сказано, люди в этих местах были единого мнения и наговорили мне столько, что меня могла бы удовлетворить десятая доля всего сказанного ими.

Всем им знаком перец. В Сигуаре в обычае ярмарки и рынки. Об этом говорили мне здешние люди и показывали, каким способом там ведется меновой торг. Они говорили также, что на кораблях в той стороне имеются ломбарды, стрелы и луки, мечи и кирасы, и что люди там ходят одетые и владеют красивыми домами, и что там есть лошади и этими лошадьми они пользуются во время войны, и что многие из них носят богатые одеяния. Они передавали, что море омывает Сигуаре и что в десяти днях пути от нее протекает река Ганг. Как кажется, Сигуаре находится по отношению к Верагуа в таком же положении, как Тортоса к Фуэнтеррабии или Пиза к Венеции.

Когда я отправился из Корамбару и прибыл в те места, о которых идет речь, я обнаружил у здешних людей те же обычаи. Но золотые зеркала они отдавали за три погремушки, хотя по весу эти зеркала равны были 10—15 дукатам. Обычаи у этих людей такие же, как у жителей Эспаньолы. Они собирают золото различными способами, хотя все эти способы ничто по сравнению с теми, что применяются христианами.

Все, что я говорю здесь, я слышал своими ушами. Я знаю, что в 1494 году проплыл на линии 24-го градуса на запад{90} к пределу девяти часов и не мог совершить ошибку, потому что наблюдал затмения. Солнце было в созвездии Весов, Луна — в созвездии Овна. Все, что я слышал из уст людских, я узнал подробнее из книг. Птолемей полагал, что он правильно поступил, исправив Марина, а ныне утверждения последнего считают более близкими к истине. Птолемей помещает Катигару в 12 линиях от своего запада, который, по его мнению, расположен в 2 1/3 градуса от мыса Сан-Висенте в Португалии. Марин же включил Землю и ее пределы в интервал 15 линий. Марин полагал, что Эфиопия простирается за линию экватора{91} на 24 градуса, и ныне, когда португальцы стали плавать в тех местах, мнение его подтвердилось полностью. Птолемей говорит, что самая южная земля должна находиться на 15 1/3 градуса ниже. Мир мал. Из семи частей его — шесть заняты сушей, и только седьмая покрыта водой. Все это доказано теперь на опыте, и я об этом написал в других письмах со ссылками на Священное Писание и авторитеты святой церкви касательно местоположения рая земного. И я говорю, что мир невелик, вопреки мнениям людей несведущих, и что в одном градусе экваториальной линии содержится 56 2/3 мили. Это может быть очень легко доказано. Однако я оставлю это, ибо в мои намерения не входят рассуждения на подобные темы; я желаю лишь одного: дать отчет о моем тяжком и полном превратностей плавании, оказавшемся в то же время благороднейшим предприятием, сулящим огромные выгоды.

Итак, в канун дня Симона и Иуды понесло меня по воле ветра, и я не в силах был противиться ему. В одной из гаваней я укрывался десять дней, спасаясь от ярости моря и неба. Там я решил не возвращаться к золотым рудникам, считая, что они, в сущности, уже найдены. Когда я двинулся дальше, шли дожди. Я прибыл в гавань Продовольствия{92} (Puerto de los Bastimentos) и вошел туда не по своей воле — к тому вынудили меня буря и сильное течение, и они удерживали меня здесь 14 дней. Затем я отправился дальше, но погода по-прежнему была плохая. Не успел я пройти и 15 лиг, как ветер и течение с яростью стали гнать меня назад. Возвращаясь в гавань, откуда я только недавно вышел, я открыл по пути бухту Ретрете{93}, в которую вступил, когда мне угрожала большая опасность и когда я был в сильной тревоге; и я и люди мои крайне устали, да и суда были изрядно потрепаны.

Здесь я пробыл 15 дней, к чему меня принудила жестокая непогода; когда мне показалось, что буре приходит конец, она разыгралась с новой силой. Тут я изменил своему первоначальному намерению — возвратиться к золотым рудникам — и принял решение ничего не предпринимать до тех пор, пока погода не станет благоприятной для дальнейшего плавания.

Когда я, вновь пустившись в море, отошел на 4 лиги от бухты, разразилась буря, и она так истомила меня, что я не знал уже, что предпринять. Моя рана снова открылась. Девять дней я был словно потерянный, утратив надежду на то, что мне удастся выжить.

Никому еще не приходилось никогда видеть такое море — бурное, грозное, вздымающееся, покрытое пеной. Ветер не позволял ни идти вперед, ни пристать к какому-нибудь выступу суши. Здесь, в море цвета крови, кипевшем, словно вода в котле на большом огне, я задержался на некоторое время.

Никогда я еще не видел столь грозного неба. День и ночь пылало оно, как горн, и молнии извергали пламя с такой силой, что я не раз удивлялся, как могли при этом уцелеть мачты и паруса. Молнии сверкали так ярко и были так ужасны, что все думали — вот-вот корабли пойдут ко дну. И все это время небеса непрерывно источали воду, и казалось, что это не дождь, а истинный потоп. И так истомлены были люди, что грезили о смерти, желая избавиться от подобных мучений. Дважды теряли корабли лодки, якоря, канаты, и были они оголены, ибо лишились парусов.

С Божьего соизволения я вернулся в бухту Гордо[60], где как мог исправил повреждения на кораблях. Затем снова пошел в сторону земли Верагуа.

В этом плавании, хотя я и решился на все, до крайности досаждали мне противные ветры и течения. Я добрался уже было до тех самых мест, где побывал раньше, но тут снова мне помешали противные ветры и течения. Я вынужден был опять возвратиться в гавань, поскольку я не осмеливался больше дожидаться противостояния Сатурна и Марса — уже и так нас сильно потрепало у этого чреватого опасностями побережья. Противостояние же упомянутых планет в большинстве случаев влечет за собой бурю и непогоду.

В день Рождества, в час обедни, я вновь возвратился в то место, откуда недавно выбрался с таким трудом. Когда же миновал Новый год, я возобновил борьбу. И хотя к тому времени погода стала хорошей, корабли не в состоянии были продолжать плавание, много людей погибло, другие же лежали больные. В день Крещения я прибыл в Верагуа совершенно бездыханный. Там Господь послал мне реку и надежную гавань{94}; впрочем, у входа в нее глубина была не более десяти пядей. Я вошел с большим трудом, но уже на следующий день снова началась буря. Если бы буря застала меня за бухтой, я не мог бы войти в нее из-за мели.

Дождь шел без перерыва до февраля, так что не было возможности ни высадиться, ни пополнить запасы. И вот, когда я чувствовал себя уже в безопасности, 24 января внезапно вода в реке бурно поднялась. Разорваны были якорные канаты, разрушены места закрепления, и буря разметала корабли во все стороны; они никогда еще не находились в столь большой опасности.

Помог мне Господь, как он это делал всегда. Не знаю я, сыщется ли на свете человек, который претерпел бы бОльшие муки. 6 февраля в дождь я послал 70 человек в глубь страны, и в пяти лигах от берега они обнаружили много золота. Индейцы, которые шли с ними, провели их на высокий холм, и там, указывая на окружающую местность, сказали, что золото есть повсюду и что золотые рудники лежат на западе, на расстоянии двадцати дневных переходов, и перечислили названия всех городов и селений, и в какой стороне их много и в какой мало. Затем я узнал, что Кибиан, который дал этих индейцев, распорядился показывать нам только далекие рудники, принадлежащие его противнику, меж тем как в его же собственном селении любой человек мог при желании собрать за десять дней такое количество золота, которое едва ли был в силах унести ребенок. Я везу с собой индейцев, его подчиненных, свидетелей всего этого. Наши лодки дошли до места, где находилось селение. Брат мой возвратился с индейцами и с людьми, которых я послал на берег, и все они принесли золото, а собрали они его за четыре часа пребывания в этом селении. Количество было очень, очень большое, особенно если учесть, что никто из них [людей, посланных за золотом] не видел раньше не только золотых залежей, но и золота. Большинство были моряки, и все они служили на кораблях как груметы[61].

У меня имелось много материалов для построек и немало припасов. Я основал здесь поселение и щедро одарил Кибиана — так назывался властитель этих мест. Впрочем, я сознавал, что согласие между индейцами и моими людьми будет недолгим. Индейцы — дикари, наши люди — дерзкие, а я заложил поселение во владениях Кибиана. Когда он увидел, что мы построили дома и ведем оживленную торговлю, он решил сжечь селение и всех нас истребить. Однако дело обернулось совсем не так, как ему хотелось, — он сам попал в плен, а с ним вместе и его жены, сыновья и слуги. Кибиан, правда, недолго находился в заключении. Ему и его сыновьям удалось бежать, хотя он был поставлен под надзор человека, достойного доверия, а сыновья его поручены были особым заботам корабельного маэстре. В январе устье реки стало непроходимым из-за ила, а в апреле мы обнаружили, что обшивка кораблей оказалась настолько источенной червями, что суда уже не могли держаться на воде. В это время в устье реки открылся проход, через который с большим трудом удалось провести в море три корабля без всякого груза. Затем по реке возвратились лодки, чтобы запастись солью и пресной водой. На море же поднялось волнение, и стало море бурным, не давая возможности лодкам выйти из реки. Индейцы во множестве сбежались к тому месту, где находились лодки, и, напав на наших людей, перебили их. Мой брат, а с ним и часть наших моряков, находился на корабле, который остался на реке.

Только я один оставался на опасном берегу, мучимый жестокой лихорадкой, в состоянии полного изнеможения, потеряв всякую надежду избежать гибели.

Я взобрался на самое высокое место на корабле и, обливаясь слезами, дрожащим от волнения голосом, обращаясь во все стороны света, воззвал о помощи к военачальникам Ваших Высочеств. Но никто мне не ответил.

Стеная, заснул я и услышал полный сострадания глас, говорящий: «О глупец, нескорый в делах веры и в служении твоему Господу, владыке всего сущего! Свершил ли Господь больше для Моисея или для слуги своего Давида? С самого рождения твоего не оставлял Он тебя своими заботами. Когда же ты вырос и возмужал, что доставило Ему удовлетворение, Он сделал так, что имя твое стало звучать чудесным образом на земле. Индии — богатейшие части света — Он отдал тебе во владение. Ты разделил их так, как тебе было угодно, и Он дал тебе для этого полномочия.

Он дал тебе ключи от заставы Океана, скрепленной мощными цепями, и подчинил тебе столько земель, а среди христиан ты приобрел почет и славу. Разве Он больше сделал для народа Израиля, когда вывел его из Египта, или для Давида, когда превратил его из пастуха в царя иудейского? Обратись к Нему, и ты поймешь, в чем состоит твое заблуждение. Безгранично Его милосердие, старость твоя не помешает тебе совершить великие дела.

Аврааму было сто лет, когда он зачал Исаака, но ведь и Сара не была юной девушкой. Ты в неверии взываешь о помощи. Отвечай же, кто причинил тебе столько горестей — Бог или свет? Бог никогда не нарушает своих обетов и не отнимает даров своих. И не говорит он, после того как ему отслужена служба, что иными были его намерения и что по-иному он разумеет их ныне. И не заставляет он терпеть муки, чтобы проявить свою мощь. Ни одно слово его не пропадет даром — а все им обещанное выполняется с лихвой. Таков его обычай. Вот что совершил твой создатель для тебя и что он делает для всех. Ныне он указует тебе, каково воздаяние за труды и опасности, которые ты перенес на службе другим».

Точно в забытьи, внимал я всему этому, но не мог найти слов, чтобы ответить на столь правдивую речь, и только оплакивал свои прегрешения. И тот, кто так говорил со мной, закончил свою речь, взывая: «Откинь страх, верь: все эти невзгоды записаны на мраморе и имеют свою причину».

Я встал, когда оказался на то способным, и на исходе девяти дней наступила хорошая погода, хоть и не такая, которая позволила бы вывести корабли из реки. Я собрал всех людей, которые были на суше, и всех остальных, кого только мог собрать, ибо было их недостаточно, чтобы, продолжая плавание, оставить часть их на месте. Сам я остался бы со своими людьми, чтобы удержать за собой основанное здесь поселение, если бы можно было дать об этом знать Вашим Высочествам. Но я не мог отважиться на это из боязни, что корабли могут сюда не прийти, а также и из тех соображений, что помощь, в которой мы будем нуждаться, понадобится решительно во всем. Я отправился в путь с именем Святой Троицы в пасхальную ночь на прогнивших, сплошь дырявых и изъеденных червями кораблях. В Белене я оставил один корабль{95} и много снаряжения. Так же точно поступил я и в Бельпуэрто.

У меня осталось только два судна, да притом в таком же состоянии, что и те, которые были брошены, — без лодок, без снаряжения, а предстояло либо пройти морем семь тысяч миль[62], либо погибнуть в пути с сыном, братом и большим числом людей.

Пусть же теперь те, кто пятнали и поносили меня, задают мне вопросы, находясь в безопасности в Испании: «А почему вы поступили именно так, а не иначе?» Хотел бы я, чтобы они сопутствовали мне в этом плавании. Я твердо убежден, что им предстоит путешествие совсем иного рода — или вера наша бесполезна. 13 мая я прибыл в область Маго{96}, граничащую с землями Катая, и оттуда направился к Эспаньоле. Два дня плыл я в хорошую погоду, но затем погода переменилась.

Я избирал путь в обход многочисленных островов, дабы избежать трудностей у прибрежных мелей. Плаванию препятствовало бурное море, и меня погнало назад без парусов. Я стал на якорь у одного из островов, где внезапно потерял три якоря, а в полночь, когда, казалось, весь мир распадается на части, лопнули якорные канаты на другом судне, и оно налетело на мой корабль — только каким-то чудом он не разбился в щепы. Единственный якорь, на котором удерживался корабль, явился, если не считать, разумеется, Бога, причиной нашего спасения.

По прошествии шести дней, когда погода улучшилась, я снова пустился в путь, утратив все снасти на кораблях, изъеденных червями и похожих на пчелиные соты, и с людьми, утратившими мужество и павшими духом. Я прошел чуть дальше того места, куда доходил раньше, когда буря заставила меня повернуть назад, и на том же острове нашел довольно надежную гавань. Спустя восемь дней я вновь пустился в путь и в конце июня прибыл на Ямайку, причем ветры все время были противные, а суда находились в еще худшем состоянии. Тремя насосами, горшками и котелками нельзя было даже с помощью всех людей справиться с водой, которая просачивалась внутрь корабля, а устранить зло, причиняемое червями, не было никакой возможности.

Я взял курс, который позволил мне как можно ближе подойти к Эспаньоле (от нее мы были на расстоянии 28 лиг), но лучше бы мне было не начинать этот переход. Другой корабль, почти затонувший, отправился на поиски гавани. Я же упорно пытался держаться на море, невзирая на бурю. Корабль мой затонул, и Бог чудесным образом доставил меня на сушу.

Кто поверит тому, что я здесь пишу? А между тем в этом письме я не рассказал и сотой доли случившегося, и люди, которые были с Адмиралом, это могут засвидетельствовать. Если Вашим Высочествам угодно будет оказать мне милость и прислать на помощь корабль водоизмещением около 64 тонелад[63] с двумястами кинталами сухарей и некоторыми другими припасами, этой помощи было бы достаточно, чтобы доставить меня и моих людей в Испанию. От Эспаньолы до Ямайки, как я уже говорил о том, не более 28 лиг, но на Эспаньолу я не отправился бы, даже если состояние кораблей позволило бы совершить этот переход; я ведь уже говорил, что мне было приказано от имени Ваших Высочеств не подходить к Эспаньоле. Бог знает, какую пользу принес этот приказ. Это письмо я отправляю через индейцев; великим чудом будет, если оно дойдет по назначению. Касаясь моего путешествия, скажу, что со мной вышли 150 человек, и среди них было много способных пилотов и славных моряков. Ни один из них не может отдать себе отчет, куда я направлялся и в какие места пришел. А причина тому простая: я отправился из пункта, находящегося выше гавани Бразиль, что на острове Эспаньола. Буря не дала мне возможности следовать тем путем, каким я желал идти, и я вынужден был плыть по воле ветра. Как раз в это время меня одолел недуг. Никто еще не плавал в этих местах; когда же море успокоилось и спустя несколько дней буря сменилась затишьем, течения были очень сильные. Я пристал к берегу острова, который назвал островом Колодцев{97}, а оттуда совершил переход к материку. Никто не мог бы составить себе отчетливое представление об этом пути, потому что я шел много дней, повинуясь течению и не видя земли. Затем я следовал вдоль берега материка, — тут я прибегал к помощи компаса и своих знаний мореходного дела. Не было на кораблях никого, кто мог бы сказать, под какой частью неба мы находились; и когда я от материка направился к Эспаньоле, пилоты думали, что мы у берегов острова Сан-Хуан, а между тем это была земля Манго, расположенная в 400 лигах дальше к западу, чем они полагали. Пусть скажут, известно ли им, где находится Верагуа. Вот я и говорю, что они только и могут сказать о ней, что это земля, где много золота, и подтвердить сие. Но им неведом путь, следуя которым можно вновь пройти к берегам Верагуа. Чтобы снова достичь берегов Верагуа, необходимо вторично открыть эту землю так, как если бы она была впервые открыта. Для этого нужен точный расчет и знание астрологии. И кому ведома астрология, тому больше ничего и не требуется. Все это подобно пророческому откровению.

Если корабли в Индиях не могут плавать иначе как при ветре в корму, то объясняется это не тем, что построены они плохо или тяжелы на ходу. Сильные течения, которые имеются здесь, точно так же как и ветры, не позволяют кораблям следовать по курсу на булине[64]. За день они теряют то, что проходят за семь дней. Это относится даже к каравеллам с латинскими парусами. Именно поэтому они ходят не иначе, как при ветре в корму и, дожидаясь такого ветра, простаивают в гаванях порой шесть или восемь месяцев. И это не диво — такие же случаи часто бывают в Испании.

Здесь были встречены люди, которые, судя по некоторым приметам, похожи на тех, что описываются у папы Пия II{98}, но лошади с седлами и уздечками из золота в этих местах не обнаружены. И в этом нет ничего удивительного, ибо на берегу моря живут одни только рыболовы, да и, кроме того, страну эту я осмотрел мельком, так как шел с большой скоростью. В Кариае и в окрестных землях имеются великие волшебники, внушающие сильный страх. Говорю это с чужих слов, ибо я не задерживался здесь ни на один час.

Когда я прибыл сюда, тотчас же ко мне прислали двух девочек, ярко разодетых. Старшей по виду не было и одиннадцати лет, младшей лет семь, и обе держались так вольно, что казались непотребными девками. У них был с собой колдовской порошок, и эти девочки скрывали его от нас. Когда они пришли, я приказал дать им некоторые наши украшения и тотчас же отправил их на берег.

Здесь я видел гробницу, расположенную на горе, большую, как дом, и разукрашенную. В ней покоился набальзамированный труп. Говорили мне и о других, еще более великолепных произведениях искусства. Здесь немало различных зверей, крупных и мелких, весьма отличающихся от наших.

Я получил в дар двух свиней, с которыми не отважился бы померяться силами ирландский пес. Один лучник подстрелил тварь, очень похожую на обезьяну, но бОльшую, нежели это животное; морда ее подобна была человеческому лицу. Стрела пронзила ее насквозь от шеи до хвоста, и, так как тварь эта была очень свирепая, пришлось отрубить ей переднюю и заднюю лапы. Свинья при виде этого животного ощетинилась и обратилась в бегство. Увидя это, я приказал подбросить «богаре» (так называют здесь подобных тварей) к свинье. Когда «богаре» очутилась около свиньи, она, несмотря на то что находилась уже при смерти, со стрелой, вонзенной в тело, крепко обвила хвостом морду свиньи и уцелевшей лапой стала бить ее по холке, как будто перед ней был враг. Это удивительное зрелище и заставило меня дать ее описание.

Местные жители имели много домашних животных, но все они в то время, когда мы находились здесь, околели от «барра».

Видел я немало очень больших кур с перьями, подобными шерсти, а также львов, оленей, ланей и разных птиц.

Когда, испытывая лишения, мы плавали в этих морях, некоторым моим спутникам пришла в голову еретическая мысль, будто мы околдованы; и доныне многие из них в этом убеждены. Я обнаружил также людей, которые едят человеческое мясо — об этом свидетельствует их безобразная внешность.

Говорят, что здесь много медных рудников — из меди делают здесь топоры и другие вещи, обрабатывая, куя и расплавляя этот металл. Здесь есть кузницы со всеми инструментами и горны.

Ходят тут люди одетые. И я видел в этом краю хлопчатые ткани, одни тонко и изящно выделаны, другие искуснейшим образом разрисованы кистью в разные цвета.

Говорят, будто в глубине страны, в землях, лежащих на пути к Катаю, имеются златотканые материи. Ознакомиться со всеми этими землями и с тем, что имеется в этой стране, с надлежащей быстротой нельзя было, так как у нас отсутствовал толмач.

В каждом селении, несмотря на то что они расположены очень густо, говорят на языках, настолько отличающихся один от другого, что одни индейцы так же плохо понимают других, как мы — жителей Аравии. Думаю, что это свойственно лишь дикарям, населяющим морское побережье, но не обитателям внутренних частей страны.

Когда я открыл Индии, я утверждал, что это богатейшие из всех существующих на земле владений. Я говорил о золоте, жемчуге, драгоценных камнях, пряностях, о ярмарках и рынках. А когда все это не могло быть открыто незамедлительно, то меня сочли обманщиком. И, памятуя сие, вынужден я теперь говорить только то, что я слышал от уроженцев этих земель. Об одном только осмеливаюсь писать утвердительно, потому что имею множество свидетелей, а именно, что в Верагуа я увидел в первые два дня больше признаков золота, чем за четыре года на Эспаньоле, и что не может быть ничего прекрасней земель этого края и полей, возделанных лучше, и людей более робких, чем местные жители. Здесь и превосходная гавань, и великолепная река, и все возможности защитить открытые земли против всего света.

Все это — залог безопасности для христиан, свидетельство прочности владения, все это направлено к грядущей славе и возвеличению христианской веры.

Путь же туда столь же короток, как и к Эспаньоле, ибо в ту сторону можно идти по ветру. И Ваши Высочества — такие же владыки этой страны, как и земель Хереса или Толедо, а корабли Ваши могут приходить к этим берегам, как к себе домой. Отсюда будут вывозить золото; между тем, дабы стать хозяевами в других землях, необходимо овладеть ими, или корабли будут возвращаться порожняком, а внутри страны придется доверяться дикарям.

Обо всем прочем я не желаю говорить ничего, и выше я объяснил, почему вынужден поступать таким образом. Вот почему я не упоминаю и шестой доли того, что когда-либо говорил и писал, и не осмеливаюсь утверждать, что я нахожусь у первоисточника. Генуэзцы, венецианцы и все, кто обладает жемчугом, драгоценными камнями и иными драгоценностями, готовы доставлять их на край света в обмен на золото. Золото — это совершенство. Золото создает сокровища, и тот, кто владеет им, может совершить все, что пожелает, и способен даже вводить человеческие души в рай.

Когда в области Верагуа умирают владетели этих земель, то вместе с их телами закапывают и золото. Так здесь говорят.

Соломону принесли однажды из одного путешествия 166 кинталов золота, помимо того количества, которое доставили купцы и моряки, и того, что было получено в Аравии. Из этого золота он велел изготовить 200 копий и 300 щитов и покрыть массивным золотом спинку трона и украсить его драгоценными камнями. Приказал он также сделать много иных золотых вещей и отлить немало больших ваз, украшенных драгоценными камнями. Об этом пишет Иосиф{99} в своей хронике De Antiquitatibus [О древностях]; о том же говорится и в Книге Царей и в Паралипоменоне. Иосиф считает, что золото это было добыто в Аурсе. Если это так, то я утверждаю, что золотые рудники Ауреи{100} — те же самые, что рудники Верагуа, которые, как я уже говорил выше, лежат в 20 днях пути к западу и находятся на равном расстоянии как от полюса, так и от экватора, — Соломон скупил все это золото, драгоценные камни и серебро, и вы можете, когда пожелаете, дать приказ собрать его.

Давид отказал по своему завещанию три тысячи кинталов золота из Индий Соломону для постройки храма, и, по словам Иосифа, это золото было именно из этих самых земель. Иерусалим и гора Сион должны быть восстановлены рукой христианина. А кто должен быть этот христианин, о том Бог говорит устами пророка в 14 псалме.

Аббат Хоакин{101} полагает, что человек этот будет родом из Испании. Святой Иероним{102} указал путь к этому святой женщине.

Император Катая в недалеком прошлом повелел мудрецам наставить его в христианской вере. Кто же отдастся этому делу? Если Господь приведет меня в Испанию, я обязуюсь именем Бога доставить их [мудрецов] туда в сохранности. Люди, сопутствовавшие мне, испытали невероятные опасности и лишения. Умоляю Ваши Высочества, соблаговолите тотчас же уплатить каждому из них причитающееся, ибо они бедны, и оказать им милости, сообразно их достоинствам; заверяю Вас, что, по моему мнению, они принесут Вам лучшие из всех когда-либо доходивших до Испании вестей.

Хотя Кибиан в Верагуа, а также и другие индейцы в этой области, судя по полученным сведениям, владеют большим количеством золота, мне казалось, что было бы дурно взять это золото путем грабежа и что подобное не послужило бы на пользу Вашим Высочествам. Мирные отношения позволили бы избежать неприятностей и дурной славы и привели бы к тому, что все золото до последнего зерна поступило бы в казну.

При хорошей погоде я закончу свое плавание в один месяц. Из-за недостатка кораблей я не могу надеяться на то, что удастся возобновить плавание, во всем же, что касается службы Вашим Высочествам, я полагаюсь на того, кто меня создал, если только я буду в добром здравии. Я полагаю, что Ваши Высочества припомнят, что я желал соорудить корабли новым способом. Краткость времени не позволила мне сделать это, хотя я предвидел все, что в действительности произошло.

Я считаю, что торговля в этих краях и рудный промысел имеют гораздо большее значение, чем все, что до сих пор было сделано в Индиях. Край этот не следует уподоблять сыну, отдаваемому на воспитание мачехе. Об Эспаньоле, Парии и других землях я не могу вспомнить без слез. Я думал, что их пример пойдет на пользу другим, а между тем эти земли ныне пребывают в запустении, и хоть и не настал час гибели их, но недуги, которые они испытывают, неизлечимы или весьма длительны.

Пусть же тот, кто довел их до такого состояния, и найдет средства для излечения, если он может это сделать и знает к этому пути. Разрушать же — каждый большой мастер. Благодарность и возмещение обычно всегда достаются на долю людям, подвергающим себя опасностям. Несправедливо поэтому, чтобы всеми благами пользовался тот, кто столь упорно противодействовал моему предприятию, и его сыновья.

Люди, покинувшие Индии и сбежавшие от работы, поносившие и новооткрытую страну, и меня, возвращались обратно, получив должности.

То же самое происходит и в Верагуа — дурной пример, вредный для дела и несообразный со справедливостью.

Страх перед этим злом, а также веские соображения, ясные для меня, побудили меня просить Ваши Высочества до того еще, как я отправился открывать эти острова и материк, оставить за мной управление ими от вашего королевского имени. Вам это было угодно, и мне были даны эти привилегии и договор, скрепленный печатью, и вы пожаловали мне титул вице-короля и Адмирала и главного правителя всех земель и отметили их границы по линии, которая проходит от полюса к полюсу в ста лигах к западу от Азорских островов и островов Зеленого Мыса, и предоставили мне обширные полномочия по отношению ко всему, что будет открыто в дальнейшем. Весьма подробно об этом говорится в документе[65].

Другое, еще более важное дело громко возглашает о себе и остается мне непонятным до сих пор. Семь лет я пробыл при королевском дворе, и, с кем я ни говорил о своем предприятии, все считали это шуткой, а ныне даже портные и те просят допустить их к открытиям.

Не иначе как они направляются туда только для грабежей, и если им дают на это право, то лишь в ущерб моей чести и во вред делу. Богу — Богово, а кесарю — кесарево. Это правильное и справедливое изречение.

Земли, что здесь подчинены Вашим Высочествам, богаты и обширнее всех других христианских стран. После того как по Божьему соизволению я передал эти земли в ваше высокое владение и готов был к сбору огромнейших доходов, как раз в ту пору, когда я, радостный и полный уверенности, ждал кораблей, чтобы прибыть к высоким владыкам с победой и с великими вестями о золоте, я был внезапно, без суда и следствия, схвачен и брошен на корабль нагой с двумя моими братьями, и нас заковали в кандалы и обращались с нами дурно.

Кто мог бы поверить, что бедный чужеземец мог восстать в тех краях против Ваших Высочеств без всяких поводов к тому и без поддержки другого государя, один среди Ваших вассалов и туземцев, зная, что его дети остались при вашем королевском дворе? В 28-летнем возрасте я вступил в службу, и ныне волосы мои уже седы, тело измождено болезнями и силы иссякли; а все, что у меня осталось от этой службы, было у меня, равно как у моих братьев, взято и продано, вплоть до последней рубашки, без моего ведома и в мое отсутствие, к моему великому бесчестию. Должно полагать, что это не было сделано по вашему королевскому приказу.

Восстановление моей чести, возмещение понесенного ущерба и наказание тех, кто это совершил, повлечет за собой повсеместное прославление Вашего благородного королевского имени. Должен понести наказание тот, кто похитил у меня жемчуг, и тот, кто нанес ущерб моим правам Адмирала{103}.

Беспримерна будет слава Ваша, когда Вы поступите так, и в Испании останется блестящая память о Ваших Высочествах, как о государях благодарных и справедливых.

Бескорыстная преданность, которую я всегда проявлял на службе Ваших Высочеств, и незаслуженная обида, причиненная мне, не позволяют мне хранить молчание, как бы я того ни желал. Умоляю Ваши Высочества простить меня. Я сокрушен вконец — о том уже я говорил. До сих пор я проливал слезы за других, ныне же пусть небо явит милосердие и земля оплачет меня. Утратил я мирские блага, и у меня не осталось ни гроша, чтобы воздать за блага духовные.

Одинокий, больной, томимый печалью, каждый день ожидая смерти, окруженный множеством дикарей, наших врагов, преисполненных жестокости, и настолько отрешенный от святых таинств церкви, что если покинет моя душа телесную оболочку, будет предана она забвению, я пребываю здесь, в Индиях. Пусть же восплачет обо мне всякий, кто отличается справедливостью, милосердием и любовью к правде. Я не ради почестей и прибылей отправился в это плавание. Это ясно, ибо надежда на то и на другое уже умерла во мне. Я пришел к вашим высочествам с чувством преданности и истинным рвением и не лгу вам. Смиренно прошу Ваши Высочества, в том случае, если угодно будет Богу извлечь меня из этих мест, соблаговолить разрешить мне направиться в Рим и совершить другие паломничества. И да сохранит и продлит Святая Троица жизнь и высокое положение Ваших Высочеств.

В Индиях, на острове Ямайке

VII июля одна тысяча ССССС.

(Перевод Я.М. Света)

Письма сподвижников Христофора Колумба 

Письмо доктора Чанки властям города Севильи

Благороднейший сеньор! Поскольку содержание моих частных писем, адресованных различным лицам, не может стать в такой степени известным для всех, как текст этого послания, я решил сообщить все новости о здешней стороне и особо написать обо всем прочем, о чем надобно мне просить вашу милость.

Новости же эти таковы.

Флот, который Католические короли, наши государи, отправили из Испании в Индии под командой своего Адмирала моря-океана Христофора Колумба, вышел по соизволению Божьему из Кадиса 25 сентября [1493][66]. Погода и ветры были благоприятны для нашего плавания. Такая погода удерживалась два дня, и за это время мы смогли пройти около 50 лиг. Затем погода изменилась, и в течение последующих двух дней мы прошли очень мало или, вернее, совсем не продвинулись вперед.

По милости Господа, ниспославшего нам хорошую погоду, за два дня доплыли мы до Гран-Канарии, где вошли в гавань, что было как раз кстати, так как нужно было поставить на ремонт судно, в котором открылась течь. Тут пробыли мы весь день, а на другой день отправились дальше, но из-за безветрия потратили четыре или пять дней на переход до Гомеры. На Гомере пришлось задержаться на некоторое время, чтобы запастись мясом, дровами и водой в возможно больших количествах на весь долгий путь, который предстояло совершить, не видя земли.

Стоянка на Гомере, а также безветрие, наступившее на следующий же день после того, как мы покинули этот остров, привели к тому, что мы лишь на девятнадцатый или двадцатый день прибыли на остров Иерро [Ферро]. Но когда мы миновали Иерро, по милости Божьей наступила благоприятная погода, такая, которая никогда еще не сопутствовала кораблям в столь долгом плавании.

Так что, покинув Иерро 13 октября, мы уже спустя двадцать дней имели возможность увидеть землю, и мы бы заметили ее на тринадцатый или четырнадцатый день, если бы флагманское судно шло так же быстро, как и все прочие; ожидая его, [прочие] корабли не раз убавляли паруса и замедляли свой ход. Счастье сопутствовало нам в этом переходе и во всем путешествии: ни разу нас не застигала буря, если не считать шторма, который разразился в канун дня святого Симона, заставив нас в течение четырех часов пережить немало волнений.

[Открытие Малых Антильских островов и Пуэрто-Рико]

В первое воскресенье после Дня Всех Святых, то есть на третий день ноября, незадолго до рассвета кормчий флагманского судна возгласил: «Поздравляю всех! Видна земля!» Велика была радость, которую выражали все люди, и необычайны были их крики и возгласы. Радовались же моряки не напрасно, ибо их так утомила трудная жизнь и непрерывное выкачивание воды, что все они вздыхали по желанной земле.

Рассчитывая расстояние, пройденное от острова Иерро до этой земли, одни пилоты полагали, что оно составляет 800 лиг, другие же — что оно равно 780 лигам. Таким образом, разница в расчетах была невелика. Если прибавить к этому 300 лиг, пройденных от Кадиса до Иерро, то окажется, что всего мы проплыли 1100 лиг. Немудрено, что все были по горло сыты видом морской воды!

Утром того же воскресного дня впереди показался остров[67], и одновременно справа открылись берега другого острова[68]. Первый остров был — по крайней мере на обращенной к нам стороне — весьма гористым, второй — низменным, и оба сплошь были покрыты густыми лесами. Днем то там, то здесь стали появляться все новые и новые острова. В течение дня мы в различных направлениях приметили шесть островов, и большинство были значительных размеров.

Мы направились к тому острову, который замечен был первым, чтобы осмотреть его, и, пройдя вдоль его берега больше лиги, не нашли бухты, в которой корабли могли бы стать на якорь. Часть острова, доступная взору, казалась гористой, красивой и зеленой, и самая вода радовала глаз. Ведь у нас в это время года зелени уже не бывает.

После безуспешных поисков гавани Адмирал решил возвратиться к другому острову, что лежал от нас по правую руку на расстоянии четырех или пяти лиг. При этом он оставил у первого острова один корабль для поисков гавани на тот случай, если придется вернуться сюда; поиски продолжались весь день, и тут действительно удалось найти удобное для якорной стоянки место, а также дома и людей. Но к ночи этот корабль присоединился к флотилии, которая вошла уже к тому времени в бухту на втором острове. Адмирал высадился на берег с многими людьми и королевским знаменем в руках и по установленной законом форме вступил во владение новооткрытой землей от имени Их Высочеств.

На этом острове были удивительно густые леса и столько росло деревьев доселе неведомых пород, что вид их у всех вызывал изумление. На одних деревьях росли плоды, другие были в цвету, и на всех без исключения была зеленая листва. Тут мы встретили дерево, листья которого испускали неведомый дотоле тончайший аромат гвоздики; оно похоже на лавр, но меньше величиной. Я так и полагаю, что оно из породы лавров. Было здесь много диких плодов различных видов. Некоторые, наименее искушенные из нас, пытались их отведать; но стоило им только для пробы взять на язык эти плоды, как лица их опухали и их охватывал жар и одолевала боль, и казалось, впадали они в бешенство; от этого лечат холодом[69].

На этом острове мы не видели людей и не [обнаружили] никаких следов их пребывания. Мы решили, что он необитаем. На нем мы пробыли только два часа, потому что, когда мы высадились, было уже поздно.

На другой день утром мы отправились к другому острову, который виднелся за этим островом в семи-восьми лигах от него и казался очень большим[70]. Приблизившись к нему, мы очутились у подножия высокой горы, которая чуть ли не достигала неба; посреди нее возвышался пик, а со склонов его текли в разные стороны бесчисленные потоки; особенно много их было на той стороне, что была обращена к нам. На расстоянии трех лиг от пика мы приметили водопад; мощный, словно бык, он низвергался с такой высоты, что казалось, будто он падает с неба. Он был виден издалека, и на кораблях многие бились об заклад: одни утверждали, что это белые скалы, другие — что это не скалы, а вода. Когда же подошли ближе, все убедились, что с высоты пика струится поток воды, и никакое зрелище в мире не могло сравниться по красоте с этим водопадом, низвергавшимся с огромной высоты. А между тем на таком ничтожном пространстве скопилось столько воды, что образовался этот поток[71].

Приблизившись к острову, Адмирал выслал вперед легкую каравеллу для осмотра берега и поисков гавани. Опередив флотилию, каравелла подошла к берегу и обнаружила на нем жилища.

Капитан отправился туда на лодке, и дошел до этих домов, и застал в них людей, которые, однако, обратились в бегство, как только увидели наших [людей].

В домах все вещи оказались на месте — индейцы ничего с собой не унесли. Капитан взял двух попугаев, очень больших и непохожих на других птиц подобного рода, которых приходилось видеть раньше. Он нашел много хлопковой пряжи и хлопка, заготовленного для прядения, и различные съестные припасы и от всего этого взял малую толику. На корабль он принес четыре или пять человеческих рук и ног. Увидав это, мы сразу решили, что это острова Карибе, населенные людьми, которые едят человеческое мясо. Адмирал еще во время первого путешествия получил от индейцев других ранее открытых островов сведения о том, где расположены эти земли; поэтому он в нынешнем плавании и взял курс на них, желая открыть эти земли, ибо они расположены ближе к Испании и находятся на прямом пути к острову Эспаньола, где он раньше оставил своих людей. Сюда-то, с помощью Божьей и благодаря опытности Адмирала, мы и пришли прямой дорогой, как будто путь этот был уже известен и исследован нами.

Остров этот очень велик, и с той стороны, откуда мы подошли к нему, нам казалось, что в длину он тянется на 25 лиг. Мы прошли вдоль его берега более двух лиг в поисках гавани. На этой стороне, вдоль которой мы шли, видны были очень высокие горы, а в местах, что мы оставляли позади, были обширные равнины.

На побережье расположены были маленькие селения, но их жители обращались в бегство, как только замечали паруса наших кораблей. Пройдя две лиги, мы нашли бухту, и было это в поздний час. Ночью Адмирал решил отправить, как только рассветет, людей на берег, чтобы взять языка и разузнать, что за народ тут обитает, хотя мы уже заметили, что они убегают от нас и что все они наги, подобно людям, которых Адмирал встречал в своем первом плавании.

Поутру на берег высадились капитаны нескольких кораблей. Некоторые из них вернулись к обеду и привели с собою юношу лет четырнадцати, от которого удалось потом узнать, что он принадлежит к числу пленников здешних людей.

Вторая партия, посланная на берег, разделилась. Одни, захватив по пути маленького мальчика (этого мальчика вел за руку мужчина, но последний обратился в бегство и бросил ребенка), отправили его [на корабль] с частью людей; оставшиеся на берегу захватили нескольких женщин, обитательниц острова, а также женщин, находящихся здесь в плену и охотно ушедших с нашими людьми.

От этой группы отделился один капитан, а с ним шесть человек; они не знали, что уже взяты языки, и все они заблудились и потеряли дорогу. Только спустя четыре дня им удалось добраться до моря и, следуя берегом, выйти к кораблям.

Мы считали, что они уже погибли и съедены людьми, которых называют карибами, потому что никак не могли предположить, что потерялись они по другой причине: среди них были пилоты — моряки, которые по звездам могли бы дойти до самой Испании. Потому-то мы никак не представляли себе, что они могут заблудиться на таком небольшом пространстве. В этот день, впервые с тех пор, как мы здесь высадились, на берегу, почти у самого моря, появилось много мужчин и женщин, которые смотрели на наш флот и удивлялись невиданной диковинке. Когда же наши люди подошли на лодке к берегу, чтобы переговорить с ними, они стали кричать: «Тайно, тайно», что значит «хорошо», и оставались на месте до тех пор, пока моряки были на воде, но с таким видом, как будто готовились они обратиться в бегство, как только в том явится необходимость. Словом, ни одного мужчины нельзя было захватить ни силой, ни уговорами. Все же удалось подстеречь двоих, хотя и были они очень осторожны, и силком притащить их на корабли. Было захвачено более 20 женщин из числа пленниц, и, кроме того, много обитателей острова явилось к нам добровольно, помимо тех, которые захвачены были силой. Несколько мальчиков сами пришли к нам, спасаясь от местных жителей, у которых они были в плену.

В этой бухте мы задержались восемь дней, вследствие пропажи упомянутого капитана, и за это время много раз высаживались на землю, осматривая жилища и селения, расположенные на берегу. В домах мы нашли множество человеческих костей и черепов, развешанных, точно посуда, для разных надобностей. Мужчин мы видели здесь немного: как нам объяснили женщины, большая часть их ушла на десяти каноэ грабить другие острова.

Люди эти показались нам более развитыми, чем обитатели других островов, которых мы видели прежде. Хотя у них и соломенные жилища, но построены они добротнее, чем у других индейцев, и в них больше утвари, изготовленной в равной мере и мужчинами и женщинами, причем во всем проявляется изрядная сноровка. У них много хлопка, как спряденного, так и приготовленного для пряжи, и немало покрывал из хлопчатой ткани, выработанных так хорошо, что они ничуть не уступают нашим кастильским.

У женщин-пленниц мы спросили, что за люди живут здесь, и они ответили, что страну населяют карибы. Когда же они узнали, что мы относимся к карибам с отвращением за их дурной обычай употреблять в пищу человеческое мясо, они этому обрадовались. Если мы приводили мужчин или женщин карибов, эти женщины-пленницы говорили нам по секрету, что люди [которых мы привели] — карибы, и они [пленницы] проявляли перед ними страх как люди, порабощенные этим народом, несмотря на то что карибы [взятые нами в плен] находились в нашей власти. Таким образом, мы знали, кто из наших пленниц принадлежит к числу карибов и кто нет. Женщины-карибки носят на каждой ноге по две ленты из хлопчатой ткани — одну у колена, другую у щиколотки. И поэтому икры у них делаются большими, туго-натуго перетянутыми, и это они делают, вероятно, ради красоты. По этому признаку можно было отличить одних женщин от других.

Нравы у этих карибов скотские. Они населяют три острова: этот, который называется Турукейра[72] другой, открытый нами ранее, что носит имя Сейре, и третий — Айай. Все обитатели этих трех островов живут между собой в согласии, как если бы они принадлежали к одному роду (si fuesen de un linaje), и друг другу не причиняют зла. Но они воюют со всеми соседними островами и на своих многочисленных каноэ заплывают на 150 лиг, совершая грабительские набеги.

Их каноэ — это небольшие фусты, сооружаемые из цельных древесных стволов. Вместо оружия из железа у них стрелы, и так как железа они не знают, то одни из них делают наконечники стрел из обломков черепаховых панцирей, иные, с другого острова, — из зазубренных рыбьих костей, похожих на острые пилы. Этими стрелами карибам нетрудно истреблять безоружных людей — а индейцы на всех прочих островах безоружны — и причинять им всяческий вред. Но людям нашего народа нечего бояться их оружия. Совершая набеги на другие острова, карибы уводят с собой женщин, сколько могут захватить, чтобы сожительствовать с ними, особенно молодых и красивых, или держать их в услужении. Женщин же этих так много, что в пятидесяти домах мы видели одних только индеанок, а в числе рабынь было более двадцати девушек. Женщины эти говорят, что карибы обращаются с ними так жестоко, что и поверить тому трудно: детей, рождающихся у этих женщин, они пожирают, а воспитывают только тех, кто прижит от жен-карибок. Пленных мужчин они уводят в свои селения и съедают их там, и точно так же поступают они с убитыми.

Они говорят, что ничто в мире не может сравниться по вкусу с человеческим мясом, да так оно и кажется, судя по тому, что все человеческие кости, которые мы находили у них, оказывались обглоданными, и если и оставались куски мяса, то самые жесткие, которые нельзя было разгрызть. Здесь же в одном из домов в сваренной похлебке найдена была человеческая шея.

Мальчикам, захваченным в плен, они отрубают детородный член и держат их в рабстве, пока они не возмужают, а затем, в праздник, убивают их и съедают, потому что, по мнению карибов, мясо мальчиков и женщин невкусно. Три таких мальчика с отрубленными детородными членами явились к нам.

По истечении четырех дней{104} явился наконец капитан, заблудившийся на острове. Мы уже перестали надеяться, что он вернется, потому что дважды отправляли на поиски людей, а в этот же самый день еще одна группа, посланная на берег, возвратилась, ничего не узнав о судьбе капитана и его спутников.

Мы так обрадовались приходу капитана, точно вновь обрели его. Он привел с собой десять душ — мальчиков и женщин. Ни сам капитан, ни люди, которые высылались на его поиски, не встречали мужчин-карибов либо потому, что они убежали в лес, либо, быть может, еще и потому, что как раз в эти дни карибы на 10 каноэ отправились разорять другие острова.

Капитан и его спутники вернулись в изодранных одеждах, исцарапанные и израненные до такой степени, что на них жалко было смотреть. Когда мы их спросили, каким образом они заблудились, они ответили, что леса на острове настолько густые, что сквозь деревья нельзя было разглядеть неба и что некоторые моряки взбирались на деревья, чтобы проверить направление по звездам, но так и не могли их увидеть, и что если бы случайно они не вышли к морю, никогда не удалось бы им возвратиться на корабли.

Мы покинули остров спустя восемь дней после прибытия и на следующий день, в полдень, увидели другой остров, не очень большой, который находился в 12 лигах от острова, оставленного нами накануне[73]. Так как в первый день после отплытия ветер стих, мы подошли к берегу этого острова, но не высаживались, ибо индеанки сообщили, что остров этот необитаем и безлюдным он стал после набегов карибов.

Вечером мы заметили еще один остров[74], а ночью у берегов его обнаружили мели и, опасаясь плыть дальше, стали на якорь, до наступления дня не отваживаясь тронуться в путь.

Утром показался еще один очень большой остров[75]. Но ни к одному из этих островов мы не приставали, чтобы скорее дойти до Эспаньолы и прибытием своим принести отраду оставленным там. Но отрады этой, как видно будет из дальнейшего, не пожелал дать Господь.

На следующий день в час обеда мы подошли к одному острову[76], и он показался нам весьма привлекательным, ибо был густо населен, о чем можно было судить по многочисленным возделанным полям. Приблизившись к нему, мы нашли на его берегу удобную бухту, и Адмирал велел тотчас же послать на остров лодку с вооруженными людьми, чтобы захватить языка и узнать, какой народ населяет этот остров, и раздобыть сведения о дальнейшем пути, хотя Адмирал, который никогда еще не шел этим путем, все же вел корабли правильным курсом, что в конце концов и подтвердилось. Но так как в сомнительных случаях следует всегда производить наиболее точные изыскания, Адмирал решил взять для этой цели языка.

Из лодки, отправленной к берегу, высадились несколько человек и направились к селению, жители которого уже успели, однако, скрыться. Там они захватили пять или шесть женщин и нескольких мальчиков, и почти все они, по их словам, были пленниками карибов, как и на упомянутом выше острове.

Как раз в тот момент, когда наша лодка с добычей собиралась в обратный путь к кораблям, у берега показалось каноэ, в котором было четверо мужчин, две женщины и мальчик. Увидев флотилию, они, пораженные этим зрелищем, оцепенели от удивления и в течение долгого времени не в состоянии были сдвинуться с места, оставаясь от нее на расстоянии почти двух выстрелов из ломбарды[77]. Тут-то их заметили из лодки и с кораблей. Тотчас же лодка направилась к ним, близко держась берега, а они все еще находились в оцепенении, глядя на корабли, удивляясь им и прикидывая в уме, что это за странная штука. Заметили же они лодку только тогда, когда она вплотную подошла к ним, и поэтому они уже не смогли уйти от преследования, хоть и пытались это сделать. Наши же кинулись на них так стремительно, что не дали им [возможности] уйти.

Видя, что бежать им не удастся, карибы с большой отвагой натянули свои луки, причем женщины не отставали от мужчин. Я говорю с «большой отвагой», потому что их было всего шестеро — четверо мужчин и две женщины — против двадцати пяти наших. Они ранили двух моряков, одного два раза в грудь, другого стрелою в бок. И они поразили бы своими стрелами большую часть наших людей, не будь у последних кожаных и деревянных щитов и не подойди наша лодка вплотную к каноэ и не опрокинь его. Но даже и после того, как каноэ опрокинулось, они пустились вплавь и вброд — в этом месте было мелко, — и пришлось немало потрудиться, чтобы захватить карибов, так как они продолжали стрелять из луков. Несмотря на все это, удалось взять только одного из них, смертельно ранив его ударом копья. Раненого доставили на корабль.

Различия между карибами и прочими индейцами состоят в том, что карибы носят очень длинные волосы, между тем как другие индейцы стригут их, и головы у них разрисованы на разные лады крестами и другими фигурами, причем каждый украшает себя по своему вкусу, и наносят они эти узоры на кожу заостренными тростинками.

Все местные жители, включая и карибов, безбороды, и люди с бородой кажутся им каким-то чудом. У карибов, которых мы здесь захватили, брови и глазницы вычернены, как мне показалось, красоты ради, и от этого вид их становится еще более устрашающим.

Один из них сказал, что на первом из обнаруженных нами островов, к которому мы не подходили близко, — остров же этот называется Кайре[78], — есть много золота. Карибы направляются туда с гвоздями и инструментами для постройки своих каноэ, а затем привозят на них столько золота, сколько им вздумается.

В тот же день мы покинули этот остров, пробыв у его берегов только 6—7 часов, и направились к другой земле, которая, как нам казалось, лежала на нашем пути[79]. Ночью мы приблизились к ней и утром следующего дня сошли на берег.

Это очень большая земля, хоть протяженность ее невелика, состоящая из сорока, а то и более островков[80]. Земля эта гористая и в большей своей части бесплодная, чего нам еще никогда не случалось встречать в этих местах.

Такая земля, казалось, должна была заключать в своих недрах металлы. Мы не подошли к ней на такое расстояние, чтобы можно было высадиться на берег; только одна каравелла с латинскими парусами подошла к одному из островков, на котором оказалось несколько домов, принадлежащих рыбакам. Индеанки, которые были с нами, утверждали, что земли эти не заселены. Вдоль их берегов мы шли большую часть этого дня и почти весь следующий день, и лишь вечером открылся нашим взорам другой остров — Борикен[81]. Вдоль берега этого острова мы шли весь день и рассчитали, что с этой стороны он простирается на 30 лиг.

Остров этот очень красивый и, как кажется, весьма плодородный. Сюда совершают походы карибы, которые уводят с собой множество народа. У местных жителей нет лодок, им неведомо искусство хождения по морю. Но, как говорили захваченные нами карибы, они вооружены луками, и если им удается при этих набегах взять в плен кариба, то они съедают его точно так же, как [в этом случае] поступают с ними и сами карибы. Два дня мы пробыли в бухте одного из этих островов, и много людей выходило на берег, но нам так и не удалось взять языка, так как они неизменно обращались в бегство, напуганные карибами.

Все эти острова открыты в нынешнее плавание, до того ни одного из них Адмирал не видел в своем первом путешествии. Все они очень красивы, и земли их плодородны, но Борикен кажется лучшим из всех. Здесь почти заканчивается цепь островов, которая открыта была Адмиралом на пути из Испании.

Впрочем, мы все твердо убеждены, что есть еще одна земля, которая расположена лиг на 40 ближе к Испании, чем все эти острова, потому что за два дня до того, как мы увидели первую землю, мы приметили птиц, которые зовутся вилохвостками (rabihorcados). Птицы же эти — морские хищники, которые не спят над водой и не садятся на нее. Каждый вечер они возвращаются на землю и поэтому не залетают в открытое море далее чем на 12 или 14 лиг от берега. Земля же, о которой я говорю, лежит по правую руку от пути, что ведет сюда из Испании. Из этого все заключили, что там имеется еще земля, но мы не предпринимали поисков ее, дабы не делать лишний крюк на том пути, которым следовали. Надеюсь, что в ближайших плаваниях эта земля отыщется.

[События на Эспаньоле]

От Борикена мы отплыли на рассвете и перед наступлением вечера увидели землю, которая была также неведома тем, кто участвовал в первом плавании. Но из слов индейцев, которых мы везли с собой, можно было догадаться, что это была Эспаньола. Между ней и Борикеном виден был вдали еще один остров, правда, не очень больших размеров. Та часть Эспаньолы, к которой мы подошли, была низменная и плоская, и у всех явилось сомнение, подлинно ли это Эспаньола, так как этой части острова ни Адмирал, ни спутники его никогда еще не видели.

Эспаньола — очень большой остров, и поэтому отдельные ее области носят свои особые названия. Часть, к которой мы подошли{105} с самого начала, называется Гаити (Haití), соседнюю с ней провинцию называют Хамана (Хатапа), а еще другую, где мы ныне находимся, именуют Бохио. Итак, на этом острове имеется множество областей, ибо, согласно утверждениям тех, кто его видел, он очень велик; говорят, что он тянется в длину на 200 лиг. Мне же кажется, что длина его по меньшей мере 150 лиг. Какова же ширина этого острова, до сих пор никто [еще] не знает. Сорок дней назад в обход его отправилась каравелла, но она до сих пор еще не возвратилась.

Земля эта редкостная — здесь бесчисленное множество больших рек, высокие горы и обширные долины; я полагаю, что травы здесь не высыхают круглый год. И я думаю, что ни здесь, ни на других островах не бывает зимы, потому что на Рождество мы нашли много птичьих гнезд, в некоторых из них были птенцы, в других — яйца.

Ни на этом острове, ни на другом я не встречал четвероногих, если не считать собак{106} различных мастей, похожих на наших испанских; хищных зверей тут нет. Тут водится зверек, который шкуркой и мастью похож на кролика{107}, величиной он с молодого кролика, у него длинный хвост и крысиные лапки, он легко взбирается на деревья. Те, кто употребляет в пищу его мясо, говорят, что оно вкусно.

Много здесь небольших змей. Есть также ящерицы, но они попадаются не часто, так как для индейцев они такое же лакомство, как для нас фазаны. По величине они такие же, как и наши ящерицы, но по виду отличаются от испанских. Правда, на одном островке, что лежит недалеко от бухты, именуемой Монте-Кристи, где мы пробыли много дней, мы однажды видели огромную ящерицу, толщиной с теленка и длиной с копье[82]. Ее пытались пронзить копьем, нанесли много ударов, но благодаря плотной и толстой коже она спаслась и нырнула в море; поэтому так и не удалось встретиться с ней лицом к лицу.

Есть на этом острове множество птиц — некоторые из них такие же, как наши, другие же не виданных доселе пород. Домашних птиц мы здесь не встретили. Впрочем, в Сурукиа у индейцев имеются утки — большинство белые как снег, но попадаются и черные. Они больше наших уток, но меньше гусей. Вдоль берега Эспаньолы мы прошли около ста лиг до места, где Адмирал оставил своих людей, а расположено оно в средней части этого острова. Следуя вдоль берега области, которая называется Хамана, мы высадили одного индейца из числа увезенных Адмиралом во время первого путешествия. Его отправили одетым и дали ему, по приказу Адмирала, разные безделушки.

В этот день у нас умер один матрос-бискаец, раненный в стычке с теми самыми карибами, которые были захвачены нами в плен по своей оплошности. Так как мы шли невдалеке от берега, удалось выбрать подходящий момент, чтобы похоронить этого матроса на суше. Тело его отправили на берег в лодке, которую охраняли две каравеллы.

К лодке вышло много индейцев, у некоторых в ушах и на шее были золотые украшения. Они хотели отправиться с моряками на корабли, но те не пожелали их взять без разрешения Адмирала. Видя, что их не берут в лодку, индейцы сели в небольшое каноэ и подплыли к одной из каравелл, сопровождавших лодку. Там их приняли весьма радушно и препроводили на корабль, где находился Адмирал. Через толмача они сообщили Адмиралу, что их послал некий король узнать, что мы за люди, и убедить нас посетить этот край, потому что у них много золота, и он обещал нам дать золото и всевозможные съестные припасы.

Адмирал велел дать им рубашки и колпаки и разные безделушки и сказал, что он спешит в места, где находится [король] Гуаканагари[83], и поэтому не может задержаться здесь и что король сможет увидеть его в другое время. Получив этот ответ, индейцы вернулись на берег.

Нигде не останавливаясь, мы продолжали путь до бухты, названной Монте-Кристи. Здесь задержались на два дня, чтобы получше ознакомиться с особенностями этого острова, так как Адмирал не считал место, где он оставил своих людей, подходящим для возведения крепости. С этой целью мы высадились на берег. Близ бухты протекала большая река с хорошей водой; берега ее затоплялись и были непригодны для заселения.

При осмотре реки и берегов моряки нашли в одном месте у самой реки два трупа. У одного на шее была петля, у другого были связаны ноги. Это случилось в первый день. На следующий день нашли несколько подальше еще два мертвых тела. Один труп был в таком состоянии, что можно было рассмотреть остатки густой бороды. Некоторые из наших людей сразу же заподозрили недоброе, и не без причины, потому что все индейцы безбороды, как я уже о том говорил. Бухта, в которой мы были, находилась в 12 лигах от того места, где были оставлены христиане. По истечении двух дней мы подняли паруса, чтобы идти к месту, где Адмирал оставил людей в распоряжении короля этих индейцев по имени Гуаканагари, который, как я думаю, является одним из знатнейших людей этого острова. В этот день мы остановились против этого места, но был уже поздний час, и из-за мелей, на которых в свое время Адмирал лишился корабля, мы не решились войти в бухту до рассвета и стали дожидаться на расстоянии одной лиги от берега наступления утра, чтобы затем вступить в гавань без опасений, тщательно промерив дно.

Вечером показалось каноэ, которое шло откуда-то издалека в том же направлении, что и мы. В нем было пять или шесть индейцев, которые быстро пошли за нами. Адмирал решил, что безопаснее будет идти вперед на всех парусах и не дожидаться их приближения. Они же упорно следовали [за нами] и, приблизившись к кораблям на выстрел из ломбарды, остановились, чтобы осмотреться. Видя, однако, что мы не намерены дожидаться их, они повернули назад и пошли своей дорогой.

После того как в тот же вечер корабли стали на якорь, Адмирал приказал выстрелить из двух ломбард, чтобы удостовериться, ответят ли ему христиане, оставленные с уже упомянутым Гуаканагари, ведь они тоже имели ломбарды. Но ответа не было, и не зажглись сигнальные огни, и не видно было на берегу никаких признаков жилища. Все это весьма огорчило наших людей, и в их души закрались подозрения, которые подобный случай неизбежно должен был вызвать.

В таком удрученном состоянии провели мы четыре или пять ночных часов, а затем то же каноэ, что мы видели вечером, подошло к кораблям, и индейцы с громкими криками спросили у капитана каравеллы, к которой подошли близко, где находится Адмирал. Их направили на корабль Адмирала, но на борт этого корабля они не захотели подняться, желая предварительно переговорить с Адмиралом. Они попросили зажечь свет, чтобы опознать Адмирала, и, только узнав его, поднялись на борт.

Один из них был двоюродным братом Гуаканагари, сам Гуаканагари направлял своих послов к Адмиралу уже второй раз. Уже после того, как они вернулись из вечерней поездки, Гуаканагари дал им для вручения Адмиралу и одному из капитанов, участвовавшему в первом плавании, две золотые маски. Они беседовали с Адмиралом в течение трех часов на глазах у всех. Выразив удовольствие от их прихода, Адмирал спросил их о судьбе христиан, оставленных в этом месте. Родич Гуаканагари ответил, что все они живут хорошо, хотя некоторые и умерли от болезней, а другие были убиты во время распри, которую они между собой затеяли. Сам же Гуаканагари находится в другом месте и из-за раны на ноге не мог прибыть сюда. Однако он должен явиться на следующий день. На Гуаканагари напали два других короля — Каонабо и Майрени и, придя в его земли, сожгли селение, в котором он находился.

В ту же ночь послы отправились в обратный путь, заверив Адмирала, что завтра они вернутся вместе с Гуаканагари.

Таким образом, получив эти вести, мы провели остаток ночи успокоенные.

С наступлением дня мы все утро прождали прихода Гуаканагари. Тем временем по приказу Адмирала несколько человек отправились в то место, где они уже часто бывали. Они увидели, что укрепленная постройка с изгородью, где жили христиане, сожжена и разрушена, и той же участи подверглось и самое селение. Они нашли несколько плащей и кое-какую одежду, которую индейцы принесли и бросили в дом. Показавшиеся тут индейцы крались тайком и не только не решались приблизиться к христианам, но обращались в бегство. Все это были недобрые приметы; ведь Адмирал говорил, что, как только мы приблизимся к этим местам, навстречу нам выйдет столько индейцев на каноэ, что их нельзя будет отогнать от кораблей (так оно и было во время первого путешествия). Ныне же мы заметили, что они относятся к нам с подозрительностью, и казалось это нам недобрым знаком.

Тем не менее мы обнадежили послов Гуаканагари, которые снова прибыли к Адмиралу и были доставлены на лодке к его кораблю; дали им четки и погремушки, а затем спросили об оставленных здесь христианах, на что они ответили, что все христиане умерли. То же самое мы уже знали со слов одного индейца из числа привезенных из Кастилии. Он успел перемолвиться с двумя индейцами, что побывали у корабля раньше послов и чье каноэ стояло у борта, но мы тогда не придали веры его словам.

Спрошен был родич Гуаканагари: кем убиты наши люди? Он ответил, что это дело рук короля Каонабо и короля Майрени и что эти короли сожгли все в селении. Он сказал также, что много местных индейцев было ранено; сам же Гуаканагари ранен в мышцу ноги и находится в другом месте. Сам он собирается направиться к раненому королю, чтобы призвать его сюда. Получив подарки, родич Гуаканагари отправился к местопребыванию короля.

Весь день мы провели в ожидании, но так как никто не появлялся, то многие предположили, что индейцы, которые посетили нас, утонули на обратном пути: мы им подносили вино дважды или трижды, да и отправились они в маленьком каноэ, которое легко могло опрокинуться.

На следующий день Адмирал и некоторые из наших людей сошли на берег и направились туда, где должно было находиться наше поселение. Мы увидели, что оно сожжено дотла, а одежда христиан разбросана по траве. Но мы не нашли ни одного трупа.

Было высказано много разных предположений. Одни полагали, что сам Гуаканагари замешан в предательстве и умерщвлении христиан, другим это казалось невероятным, так как селение Гуаканагари тоже было сожжено. Одним словом, все это дело казалось весьма подозрительным.

Адмирал велел перекопать всю землю в том месте, где были укрепления христиан, потому что он дал в свое время приказ зарыть в пределах крепости все золото, которое добудут оставленные здесь люди. Пока производились раскопки, Адмирал пожелал отправиться в одно место, которое находилось на расстоянии лиги от сожженной крепости. Там, как нам показалось, можно было заложить укрепленный лагерь, что было делом весьма своевременным.

Оттуда мы направились осматривать морское побережье и шли до тех пор, пока не приблизились к одному селению, где было семь или восемь домов. Индейцы покинули дома, как только увидели нас, унеся с собой все, что смогли, остальное спрятали в траве близ домов. Эти люди настолько отсталые, что им не хватает разума даже для того, чтобы выбрать место для поселения; что же касается индейцев, живущих на побережье, то прямо-таки удивительно, как дико построены их жилища: они покрыты травой, так что жилище не предохраняется от сырости; нельзя представить себе, как эти люди живут в подобных домах.

В этих домах мы нашли много вещей, принадлежавших христианам. Вещи эти, разумеется, не были приобретены индейцами при меновом торге: здесь обнаружены были очень дорогой мавританский бурнус, совершенно новый, ни разу не надеванный с тех пор, как он взят был из Кастилии, куски и штуки тканей, якорь, который Адмирал потерял здесь в первом путешествии, и другие предметы. Все это подтвердило наши подозрения.

И там же, продолжая поиски спрятанных индейцами вещей, мы нашли в корзинке, сплетенной очень красиво и тщательно, хорошо сохранившуюся человеческую голову. Мы решили, что это голова отца, матери или другой особы, чью память здесь очень чтут. Впоследствии я слышал, что таких голов находили великое множество, и потому считаю, что мы правильно судили об этом.

Из этого селения мы вернулись в городок и застали там толпу индейцев, которые к тому времени уже успокоились и явились с золотом для менового торга. Было приобретено золота на целую марку.

Индейцы показали нам место, где лежали одиннадцать мертвых христиан, тела которых уже поросли травой. Все индейцы в один голос утверждали, что христиан убили Каонабо и Майрени. В то же время они жаловались на христиан, говоря, что один из них взял себе трех жен, другой — четырех. Отсюда мы заключили, что источником всего зла была ревность. Утром следующего дня Адмирал решил послать каравеллу на поиски места для сооружения крепости, ибо в этой стороне не было подходящего для этой цели участка. Сам же он вместе с оставшимися при нем людьми отправился в другую сторону, где мы обнаружили хорошо защищенную бухту и местность, чрезвычайно удобную для поселения; но так как эта бухта расположена была на большом расстоянии от того места, где нам хотелось бы закрепиться и где находились золотые рудники, то Адмирал решил обосноваться не здесь, а в другом месте, более удобном, если оно окажется для этой цели подходящим.

Когда мы пришли в это место, то застали там каравеллу, отправленную на поиск в другом направлении. На этой каравелле находился Мельча Мальдонадо и трое или четверо знатных людей. Когда они шли вдоль берега, навстречу им попалось каноэ с двумя индейцами, и один из них был брат Гуаканагари, которого узнал кормчий этой каравеллы. Этот индеец спросил, кто плывет на каравелле. Когда ему ответили, что там находятся знатные люди, он сказал, что Гуаканагари просит их посетить ломлю, где находится его селение, насчитывающее до пятидесяти домов.

Упомянутые знатные особы отправились на лодке к Гуаканагари и застали его в постели, страдающего от раны. Они беседовали с ним и расспрашивали его о судьбе христиан. Гуаканагари ответил им в том же духе, как и другие индейцы, а именно что христиан убили Каонабо и Майрени и что сам он был ранен в мышцу, и показал при этом перевязанную ногу. Всем, кто был там, показалось тогда, что Гуаканагари говорит правду.

На прощанье он дал каждому из гостей по золотому украшению, и каждый получил то, что, по мнению Гуаканагари, соответствовало его сану. Золото они обрабатывают в форме тонких листов, поскольку оно употребляется ими для масок, а чтобы сделать такую маску, они помещают золото в особый смолистый состав; в противном случае оно было бы непригодно для этой цели. Золотые изделия они изготовляют также для того, чтобы носить на голове или подвешивать к носу и ушам. А для этой цели требуется золото в тонких листах, ибо для них золото не сокровище, а средство украшения.

Гуаканагари знаками и иными доступными способами объяснил, что он хотел бы повидать Адмирала, ибо сам он из-за ранения не может явиться к нему. Все это передали Адмиралу, как только он появился.

На другой день утром Адмирал решил отправиться в то место [где находился Гуаканагари]. Мы могли прийти туда за три часа, так как от бухты, где мы стояли, место это находилось менее чем в трех лигах, но так как время прибытия должно было совпасть с обеденным часом, то мы пообедали до высадки, и затем Адмирал приказал всем капитанам отправиться на лодках к берегу. Этим утром, прежде чем мы вышли из бухты, где была наша стоянка, прибыл к Адмиралу уже упомянутый родич Гуаканагари — его двоюродный брат, торопя с выходом кораблей, дабы мы скорее попали к Гуаканагари.

Адмирал, а с ним и все наши именитые люди направились к Гуаканагари, наряженные так, что не зазорно было бы появиться им в таком виде в любом крупном городе. Адмирал захватил с собой различные вещи в подарок Гуаканагари, потому что уже получил от него некоторое количество золота и следовало отблагодарить его за проявленную им заботу и добрую волю. Гуаканагари, в свою очередь, приготовил уже подарок Адмиралу.

Приблизившись к месту, где находился Гуаканагари, мы увидели его лежащим в постели. Постель же эта, или койка, устроена была, как это принято у индейцев, из сетки, висящей в воздухе и сплетенной из хлопковой пряжи. Он не поднялся с постели, но состроил вежливую мину, казавшуюся ему наилучшей, и проявил много чувства, когда со слезами на глазах говорил о погибших христианах. При этом он в самом начале своей речи постарался возможно убедительнее заверить нас, что часть христиан умерла от болезни, другие же, отправившись на поиски золотого рудника в страну Каонабо, были там убиты, остальных перебили индейцы Каонабо в самом городке, где жили христиане. Судя по состоянию трупов, это должно было случиться менее чем за два месяца до нашего прихода сюда.

Тут же Гуаканагари преподнес Адмиралу золота на 8 1/2 марок, пять или шесть сотен округлых камешков различных цветов, шапку, украшенную этими же каменьями. А такие камни, как я думаю, имеются у них в изобилии. На шапке было драгоценное украшение, к которому Гуаканагари, передавая дар, отнесся как к весьма почитаемому предмету. Как мне кажется, они имеют больше меди, чем золота. При всем этом присутствовали я и лекарь флотилии. Адмирал сказал Гуаканагари, что мы весьма сведущи во врачевании различных людских недугов, а потому Гуаканагари следует показать нам рану, которую он получил. Тот ответил, что охотно даст осмотреть рану. Я же заметил, что для этого Гуаканагари, если только он в состоянии это сделать, должен выйти из дома, потому что в помещении из-за множества находящихся там людей было так темно, что ничего нельзя было толком разглядеть. Он вышел с посторонней помощью, но поступил так скорее из страха, чем по доброй воле.

После того как Гуаканагари сел, к нему подошел лекарь и стал развязывать рану. Гуаканагари сказал Адмиралу, что рана эта нанесена «сибой», то есть камнем.

После того как повязка была снята, мы осмотрели ногу. Разумеется, в перевязанной ноге Гуаканагари испытывал боль не большую, чем в другой, здоровой, хоть и притворялся, что нога причиняет ему страдания. В этом деле трудно было, конечно, разобраться, не зная подлинных причин поведения Гуаканагари. Однако некоторые обстоятельства явным образом указывали на враждебное отношение к нам со стороны этих людей. Поэтому Адмирал не знал, как ему поступить, но и ему, как и многим другим, казалось более уместным не обнаруживать своих подозрений до той поры, пока не откроется правда, поскольку только после этого окажется возможным потребовать от Гуаканагари надлежащее возмещение.

Перед вечером Гуаканагари вместе с Адмиралом направился к кораблям. Ему показали лошадей, и он немало дивился им, как чему-то неведомому и необыкновенному. Он поужинал на корабле, а затем вернулся к себе домой. Адмирал сказал ему, что желает поселиться здесь и построить дома. На это Гуаканагари ответил, что его радует это решение, но что местность эта сырая и нездоровая. И так оно и было в действительности.

Беседа велась с помощью двух толмачей-индейцев из числа тех, что побывали в Кастилии. Это были единственные оставшиеся в живых индейцы из той семерки, которую взяли при выходе из Кадиса. Пятеро умерли в пути, эти же двое еле избегли смерти. Весь следующий день мы стояли на якоре. Гуаканагари пожелал узнать, когда Адмирал покинет это место. Адмирал приказал передать ему, что он отправится в путь на следующий день. В этот же день на корабль пришел упомянутый брат Гуаканагари, а с ним и другие индейцы и принесли золота на обмен, так что в день отъезда мы приобрели немало золота путем мены.

На корабле находилось десять женщин из числа захваченных на островах Кариби, большинство с Борикена. Брат Гуаканагари разговаривал с ними. Мы полагаем, что [именно он] и посоветовал им предпринять то, что ночью они и сделали: когда всех объял первый сон, они незаметно бросились в воду и уплыли на берег, а когда их хватились, они успели уже добраться до суши, и нашим лодкам удалось выловить только четырех женщин, как раз в то время, когда они выходили из воды. Плыть же им пришлось более полулиги.

Утром следующего дня Адмирал послал передать Гуаканагари, чтобы он возвратил женщин, бежавших ночью, и принялся тотчас же за поиски их. Но когда наши люди вступили в селение, они убедились, что оно опустело: там не осталось ни живой души. Многие нашли в этом подтверждение своим подозрениям, другие же полагали, что индейцы, как это у них водится, просто перешли в другое селение.

Весь день мы простояли на месте — противные ветры мешали нашей отправке. На другой день противный ветер удерживался, и Адмирал поутру решил отправиться на лодках вдоль берега обследовать бухту, лежащую выше на расстоянии двух лиг, желая узнать, удобны ли ее берега для основания поселения. Туда мы направились на всех имеющихся во флотилии лодках, оставив корабли в бухте. Мы прошли вдоль всего берега и убедились, что и тут индейцы не доверяют нам. Из одного селения, куда мы зашли, бежали все жители. Осматривая это селение, мы обнаружили близ него спрятавшегося в лесу индейца, раненного палицей в спину, вследствие чего он не мог далеко убежать.

Жители этого острова сражаются при помощи заостренных палиц, кидая их из пращей, подобно тому как это делают мальчики в Кастилии, которые мечут маленькие палочки и при этом попадают в цель на большом расстоянии. Несомненно, этим оружием можно нанести достаточный урон людям безоружным. Индеец сказал нам, что он ранен Каонабо и его людьми, которые также сожгли дом Гуаканагари. Таким образом, плохо понимая индейцев, мы все были настолько сбиты с толку их двусмысленными сообщениями, что до сих пор не в состоянии постичь подлинную причину гибели наших людей.

В бухте, куда мы заходили, не удалось найти достаточно здорового места для поселения. Адмирал решил возвратиться к тому берегу острова, к которому мы причалили, когда шли сюда из Кастилии, потому что, по слухам, именно там было золото.

Все время дули противные ветры, и поэтому нас гораздо больше измучил путь в тридцать лиг, который мы прошли в обратном направлении, чем переход от Кастилии к этому острову. Ведь целых три месяца мы затратили на этот переход при противных ветрах, прежде чем высадились вновь на берег. Богу угодно было, чтобы из-за противных ветров, которые не позволили нам плыть дальше, нам удалось найти место, лучшее по своему положению из всех, какие можно было только выбрать, где была и хорошая гавань, и богатая рыбная ловля, а в рыбе мы испытывали большую нужду из-за нехватки мяса. Рыба здесь особенная, более питательная, чем в Испании. Правда, здешний климат жаркий и влажный, не позволяющий хранить рыбу до второго дня; мясные и рыбные продукты здесь быстро портятся. Земля здесь очень богатая. Тут протекает большая река и вблизи нее другая, немалой величины, с превосходной водой. На берегу одной реки строится город Марта{108}. Часть города окружена водой, текущей в ущелье с обрывистыми берегами, так что для защиты его не требуется никаких укреплений, другая часть города окаймлена таким густым лесом, что вряд ли даже кролик сможет пробраться через него. Лес этот такой зеленый, что никакому огню не спалить его. Уже начаты работы по отводу канала. Наши мастера говорят, что проведут его через город и построят на нем водяные мельницы, лесопилки и все то, что может работать с помощью воды. Посеяли много всевозможных полезных растений, и истинная правда, что они прибавляются в росте за восемь дней больше, чем в Испании за двадцать.

Сюда постоянно приходят индейцы, а с ними и их касики, которые у них считаются начальниками, а также много индеанок. Все они приходят нагруженные ахе[84]; превосходный плод этот похож на нашу репу, и из него мы готовим здесь множество самых разнообразных блюд. Нас очень утешало это кушанье, и после стольких неслыханных лишений, которые мы претерпели, плавая по морям, оно оказалось тем более необходимым, что мы не знали, какая погода и какие ветры нас ожидают впереди и сколько времени Господь задержит нас в пути. Мы поступили разумно, урезывая выдачу пищи, потому что благодаря этому нам удалось в течение всего этого времени сохранить жизнь.

Золото, и съестные припасы, и все, что приносят индейцы, они выменивают на наконечники поясов, четки, булавки, осколки разбитых чашек и блюдец. Ахе карибы называют наби, а индейцы — хахе.

Все эти люди ходят (об этом уже говорилось раньше) в чем мать родила. Только женщины прикрывают стыд передниками, и у одних они состоят из куска хлопчатой ткани, завязанного на бедрах, у других — из трав и древесных листьев. У мужчин и женщин нет лучшего украшения, чем яркая раскраска. Одни раскрашивают себя черной, другие белой или красной краской, и оттого у них такие рожи, что смех разбирает, когда глядишь на них. Головы у них в некоторых местах бритые, в других украшены такими замысловатыми пучками, что и описать невозможно. Одним словом, все, чем в нашей Испании могла бы быть украшена голова умалишенного, у этих людей в величайшей чести.

Мы находимся сейчас в местности, где много золотых рудников, и, судя по тому, что говорят индейцы, эти рудники лежат не дальше, чем в 20—25 лигах от нас. Одни говорят, что они расположены в Нити, где правит тот самый Каонабо, который убил христиан; другие же называют местность, которая находится в другой стороне и называется Сибао. Эти рудники, если будет на то Господня воля, мы найдем и осмотрим через несколько дней, так как теперь все мы только и заняты, что заготовкой припасов, да и то людей не хватает, ибо за три-четыре дня захворала третья часть их, и я думаю, что главные причины недуга — это напряженный труд и перемена местожительства. Но уповаю на Бога и верю, что все недужные вновь обретут здоровье. Судя по всему, эти люди [индейцы] все обратятся в христианство, как только мы научимся понимать друг друга; они подражают нам во всем и так же, как и мы, становятся на колени перед алтарем и повторяют слова «Ave Maria» и совершают церковные обряды, крестятся и твердят, что желают стать христианами, хотя теперь они настоящие идолопоклонники, потому что в своих домах хранят изображения самых различных видов. Когда я спросил их, что это за изображения, они отвечали мне, что то «турей», — турей же и на их языке означает небо. Я сделал движение, как будто собирался бросить их идолов в огонь, но этим причинил им такое горе, что довел их до слез. Они думают, что все, что мы приносим им, имеет небесное происхождение, и поэтому называют наши вещи «турей», то есть небо.

День, в который я первый раз ночевал на суше, был первым днем Господа нашего[85]. То малое время, что мы провели на этой земле, затрачено было скорее для приведения в порядок места для поселения и на поиски всего необходимого для жизни, чем на ознакомление с богатствами здешней страны. Но хоть и немного пришлось нам увидеть, все же то, что мы нашли и встретили здесь, вызывает немалое удивление.

Мы видели деревья, которые дают шерсть[86] и довольно тонкую, так что сведущие в ткацком деле говорят, что из этой шерсти можно изготовлять хорошие ткани. И этих деревьев так много, что шерстью можно грузить каравеллы, хотя нелегко собирать ее, потому что на этих деревьях много колючек; но можно найти средства для того, чтобы облегчить сбор шерсти. Здесь множество хлопка на вечнозеленых деревьях, высотою не уступающих персиковым.

Есть также деревья, дающие воск[87], и этот воск обладает приятным запахом и цветом и горит так же хорошо, как пчелиный, мало чем отличаясь от него. Немало имеется тут деревьев, дающих терпентин[88] редкостного качества и очень чистый. Тут много смолы точно так же очень хорошего качества.

Есть деревья, которые, как я полагаю, в пору созревания плодов несут мускатные орехи. Сейчас они без плодов, но кора их обладает таким же запахом, как и кора мускатного дерева.

На шее у одного индейца я видел имбирный корень. Немало тут, кроме того, алоэ[89], и хотя здешние его породы отличаются от наших, я полагаю, что они относятся именно к тем видам, которыми мы, лекари, пользуемся при врачевании. Найдена также была корица. Правда, она не так хороша, как та, что у нас в Испании. Мы не знаем, чем объясняется подобное различие — быть может, она была собрана здесь не в должное время, быть может, она хуже из-за свойств почвы.

Найден был также плод желтого мирроносного дерева (mirabolano)[90]. Он лежал под деревом в сырости, ибо земля здесь очень сырая, и начал гнить. Плоды эти горьки на вкус, и, думаю я, потому, что они подгнили, но во всем остальном они таковы, как настоящие плоды мирроносного дерева. Есть здесь также благовонная смола.

На этих островах все люди, которых нам приходилось встречать, до сих пор не имеют железа. Но у них много различных орудий [труда], например топоры и секиры, сделанные из камня так тонко и умело, что приходится удивляться, как эти люди могут их изготовлять без железа.

Питаются они хлебом, приготовляемым из корней растения, которое является чем-то средним между травой и деревом, и из «ахе», о котором я уже говорил, что оно похоже на репу и представляет собою превосходную пищу. В качестве приправы и как пряность индейцы употребляют ахи[91] — растение, которое они едят с рыбой и птицей; птиц же здесь множество и самых разнообразных пород. Они также употребляют плоды, похожие на орехи, очень приятные на вкус.

Они едят змей, ящериц, пауков и любых червей, которых можно найти в земле. Именно поэтому мне кажется, что находятся они в более диком состоянии, чем любое животное в мире.

После того как Адмирал твердо решил отложить поиски золотых рудников до той поры, пока не будут отправлены корабли, предназначенные для возвращения в Кастилию (так как многие наши люди страдали от болезней), он послал в глубь страны две партии{109}, во главе которых поставлены были капитаны: одна направилась в Сибао, другая — в Нити, где находился тот самый Каонабо, о котором я уже говорил. Одна из них вернулась в двадцатый день января, другая — в двадцать первый день того же месяца.

Капитан, побывавший в Сибао, нашел золото в столь многих местах, что невозможно об этом передать человеческими словами. Золото было найдено более чем в пятидесяти ручьях и реках, немало нашли его и на суше. Во всей этой области, как говорил капитан, где захочешь, там и найдешь золото. Он принес много образцов, и были среди них извлеченные из речных песков и из ручьев, что текут на той земле. Можно думать, что когда мы перекопаем землю так, как мы это умеем делать, то найдем еще большие куски золота. Индейцы же не знают, каким образом можно рыть землю на большую глубину; они только и могут, что вскопать ее не более чем на четверть вглубь.

Второй капитан, побывавший в Нити, принес вести, что в том краю много золота имеется в трех или четырех местах, и также принес образцы. Таким образом, нет сомнения в том, что короли, наши государи, отныне могут считать себя самыми богатыми владыками на свете, потому что до сих пор ничего подобного люди не видывали и об этом не читали.

И разумеется, когда корабли во второй раз будут отправляться в Кастилию, они смогут забрать с собою такое количество золота, которое приведет в изумление всякого, кто об этом узнает.

На этом, мне кажется, будет уместно прервать мой рассказ. Полагаю, что тот, кто меня не знает, проведав обо всем том, что здесь написано, сочтет меня человеком многословным и склонным к преувеличениям. Но — Бог свидетель — я ни на йоту не уклонился от истины.

(Перевод Я.М. Света)

Завещание Диего Мендеса (фрагмент)

Диего Мендес, житель города Санто-Доминго на острове Эспаньола, находясь в городе Вальядолиде, где в это время пребывал двор Их Величеств, в шестой день июня месяца 1536 года составил в присутствии Фернана Переса, писца и нотариуса Их Величеств при королевском дворе и при всех королевствах и владениях их, при свидетелях — Диего де Аране, Хуане Дьесе, Миранде де ла Куадра, Мартине де Ордунье, Лукасе Фернандесе, Алонсо де Ангуло, Франсиско де Инохосе, Диего де Агиляре — все же они вассалы сеньоры вице-королевы Индий — завещание.

И среди прочих разделов упомянутого завещания имеется один, который буквально гласит так:

Пункт завещания. Далее: светлейшие сеньоры славной памяти Адмирал дон Христофор Колумб, и его сын Адмирал дон Диего Колумб, и его внук Адмирал дон Луис{110}, которому да ниспошлет Господь долгие годы жизни, и через них вице-королева{111}, моя сеньора, как их опекун и душеприказчик, обязаны мне за многие дела и великие услуги, которые я оказал им и в совершении коих прошла и истрачена была лучшая часть моей жизни вплоть до того времени, когда служба моя у них закончилась. И в особенности много служил я великому Адмиралу дону Христофору, когда я ходил с его сеньорией[92] открывать острова и материк, подвергаясь при этом смертельным опасностям, дабы спасти свою жизнь и жизнь тех, кто сопутствовал ему и бывал с ним. Особенно велика была опасность, когда мы оказались запертыми в гавани реки Белен, или Иебра, куда мы укрылись от ярости моря и ветров, которые нанесли столько песку в устье реки, что замкнули вход в гавань. И когда его сеньория находился там и был в очень удрученном состоянии, собралась большая толпа индейцев под предлогом, как они заявили, похода против других индейцев области Кобрава и Аурира, с которыми они вели войну, на самом же деле с целью сжечь наши корабли и перебить всех нас.

И хотя многие из них приходили в гавань, где находились наши корабли, никто во всей флотилии, за исключением меня, не подозревал, каковы их подлинные намерения. Я же явился к Адмиралу и сказал ему: «Сеньор, эти люди, которые собираются здесь в боевой готовности, говорят, будто они идут на соединение с индейцами из Верагуа, чтобы направиться против индейцев Кобравы и Ауриры. Я же не верю им и думаю, что намерения у них иные и что они собрались для того, чтобы сжечь корабли и перебить нас всех», как оно на самом деле и случилось. Когда же Адмирал спросил меня, каким образом можно предотвратить опасность, я ответил его сеньории, что выйду на лодке и направлюсь вдоль берега до Верагуа к тому месту, где индейцы разбили свой лагерь. И не прошел я пол-лиги, как встретил не менее тысячи вооруженных людей, и было у них много продовольствия и припасов, и я высадился на берег среди них один, оставив лодку на воде.

Я вступил с ними в беседу и вел ее, поскольку было возможно понять их речи, и предложил им выступить в поход совместно, предлагая лодку с оружием. Но они резко отвергли мое предложение, заявив, что не имеют в этом нужды. И так как я возвратился в лодку и оставался на глазах у индейцев близ берега всю ночь, они поняли, что им не удастся напасть на корабли, не обнаружив при этом своих намерений, и сжечь и разрушить их, а поэтому они изменили свой план. В ту же ночь все они ушли в Верагуа, а я вернулся на корабли и сообщил обо всем его сеньории, и он не счел мои вести маловажными. Когда мы стали обсуждать, как наилучшим образом разузнать намерения этих людей, я предложил отправиться к ним с одним только спутником, и так я и поступил, хотя был при этом уверен, что не жизнь, а смерть принесет мне эта вылазка. Я отправился вдоль берега моря, чтобы дойти до реки Верагуа, и встретил два каноэ с индейцами-чужестранцами; они рассказывали мне подробно, что здешние жители собирались в поход, чтобы сжечь корабли и перебить всех нас, и что отказались они от этого только потому, что им помешала моя лодка, и что они обсуждали после этого план нападения и решили повторить набег в течение двух ближайших дней.

Я попросил их взять меня на каноэ и за плату перевезти вверх по течению реки. Но индейцы стали уклоняться от этого, говоря, что ни в коем случае мне не следует ездить вверх по течению, так как не может быть ни малейшего сомнения в том, что меня и моего спутника убьют, как только мы дойдем до селения. Вопреки их советам я все же добился, чтобы они взяли меня на каноэ, и отправился вверх по течению до самых индейских поселений, жителей которых мы застали в состоянии боевой готовности. Мне позволили пройти к главной резиденции касика. Тогда я сделал вид, что явился сюда как лекарь, чтобы излечить касика от раны, которая была у него на ноге. Благодаря подаркам, которые я раздал, мне разрешили пройти к королевской резиденции, что находилась на вершине холма, близ большой площади, вокруг которой выставлено было 300 человеческих голов: это были головы убитых в одном из сражений. Когда я пересек площадь и находился уже у самого королевского дома, произошло сильное волнение среди женщин и детей, собравшихся у ворот. Они вошли во дворец с громкими криками. Из дворца вышел один из сыновей касика: очень разгневанный, он говорил что-то очень резко на своем языке. Затем он схватил меня и сильным толчком отбросил от себя прочь. Чтобы смягчить его гнев, я сказал ему, что пришел сюда, чтобы вылечить ногу его отца, и показал принесенную для этого случая мазь. Он мне ответил, что ни в коем случае мне нельзя войти туда, где находится его отец. Видя, что таким способом не удается задобрить индейца, я извлек гребень, ножницы и зеркало и попросил своего спутника Эскобара причесать меня и остричь мне волосы.

При виде этого сын касика и другие индейцы были очень удивлены. Тогда я приказал Эскобару проделать то же самое с волосами знатного индейца, а затем подарил ему гребень и зеркало и этим ублаготворил его. Я попросил дать нам что-нибудь поесть, и тотчас же принесли еду, и мы откушали и выпили в мире и согласии с индейцами и расстались с ними друзьями. Я распрощался с сыном касика и возвратился к кораблям, отдав отчет Адмиралу, моему сеньору, обо всем, что произошло, и он выразил большое удовлетворение, выслушав мой рассказ.

Он приказал принять меры предосторожности на кораблях и в соломенных хижинах, сооруженных на берегу; я должен был оставаться там с частью наших людей, дабы разузнать и выведать тайны этой страны.

На следующий день утром его сеньория призвал меня, чтобы узнать мое мнение относительно всего, что надлежит теперь делать. Я считал, что нам следует захватить касика и всех его военачальников, потому что, как только они будут заключены под стражу, мелкий люд покорится нам.

Адмирал был того же мнения. Я изложил план боевой операции{112} и способ, каким надлежало ее осуществить, и он приказал сеньору аделантадо, брату своему, и мне вместе с ним выступить с отрядом в 80 человек в поход и привести в исполнение задуманное. Мы отправились в путь, и такую удачу уготовил нам наш Господь, что нам удалось взять в плен касика, большинство его военачальников, жен, детей и внуков со всей знатью его рода.

Мы отправили их на суда, но касик бежал из-под надзора человека, который его не уберег, будучи недостаточно бдительным, каковое обстоятельство причинило нам в дальнейшем немало хлопот. В это время Богу угодно было послать сильный дождь, и от притока воды открылся выход из гавани, и Адмирал провел корабли в море, намереваясь возвратиться в Кастилию, оставив меня в этой стране в качестве контадора[93] Их Высочеств с отрядом в 70 человек. Мне он оставил большую часть корабельных запасов сухарей, вина, масла и уксуса.

Как только Адмирал вышел в море (я остался на берегу с отрядом в двадцать человек, остальные же отправились провожать Адмирала), внезапно поблизости появилось множество индейцев (было их более 400), вооруженных палицами, луками и пращами. Они растянулись цепочкой на склоне горы и издали клич, затем другой и потом третий. Благодарение Богу! — именно эти возгласы позволили мне подготовиться к бою и к обороне. Мы стояли на берегу у хижин, которые были здесь построены. Они же выстроились на горе, на расстоянии брошенного дротика. Индейцы принялись пускать в нас стрелы и дротики, словно собирались напасть на быка; и стрелы и камни, пущенные из пращей, сыпались на нас как град. Часть индейцев отделилась от своего отряда, чтобы обрушиться на нас с дубинками. Никто из них не вернулся, однако, назад, и на поле боя остались их руки и ноги, отсеченные нашими мечами, и одни лишь трупы. И до того были они напуганы, что отступили; мы потеряли убитыми из двадцати человек семь, а индейцы — девятнадцать, и притом были это самые отчаянные из них. Битва продолжалась три часа с лишком, и Господь даровал нам победу, которая казалась чудом, так как нас было мало, индейцев же — великое множество. Когда битве наступил конец, прибыл с кораблей капитан Диего Тристан[94] с лодками, чтобы, поднявшись вверх по реке, запастись пресной водой.

Несмотря на то что я советовал ему и убеждал его не подниматься вверх по реке, он не поверил мне и против моей воли с двумя лодками и отрядом в 12 человек направился вверх по течению. Там на него напали индейцы, и завязался бой, в котором они перебили всех спутников Диего Тристана и умертвили его самого. Только одному из них удалось спастись, и он вплавь добрался до моего лагеря и принес это известие. От всего этого мы пришли в большое уныние: ведь Адмирал остался в открытом море со своими кораблями, мы же лишились лодок и не имели поэтому возможности присоединиться к нему. Вдобавок к этому индейцы не прекращали своих набегов. Они часто совершали нападения, выступая под звуки боевых рогов и барабанов; при этом они испускали вопли, полагая, что мы уже побеждены ими. Средствами защиты нам служили два очень хороших бронзовых фальконета; пороху и ядер у нас было много. Всем этим мы навели такой страх на индейцев, что они не решались приблизиться к нам. Так продолжалось четыре дня. За это время были сшиты мешки из парусов корабля, что оставались у нас, и в эти мешки были уложены все имеющиеся у нас сухари. Я взял два каноэ, соединил их жердями, положенными поверху, и погрузил на каноэ сухари и бочки с вином, маслом и уксусом, укрепив их веревками; а затем при тихой погоде, подтаскивая каноэ на бечеве, мы доставили к кораблям все грузы, а также и людей. Я с пятью спутниками оставался до конца на суше, а ночью с последней лодкой переправился к кораблям.

Адмирал был высокого мнения обо всем, что было совершено мною, и не ограничился тем, что обнял и расцеловал меня за большую помощь, которую я ему оказал, а предложил мне принять на себя командование флагманским кораблем, и управление всеми людьми, и руководство в путешествии, на что я согласился с тем, чтобы в столь многотрудном деле, каковым оно в действительности и было, сослужить ему службу.

В последний день апреля 1503 года мы на трех кораблях вышли из Верагуа, предполагая совершить обратный переход в Кастилию. И так как корабли были в дырах и изъедены червями, они не могли держаться на воде. Пройдя 30 лиг, мы бросили один корабль. Но оставшиеся два были еще в худшем состоянии, и всех людей, которые находились на этих кораблях, было недостаточно для того, чтобы вычерпывать насосами, ведрами и другой посудой воду, протекавшую через отверстия, просверленные червями. Таким-то образом, не без величайших трудов и опасностей, думая, что возвращаемся мы в Кастилию, проплыли 35 дней, по истечении коих прибыли на остров Куба, к ее наиболее низкому месту в области Омо, где ныне расположен город Тринидад, и вышло так, что мы оказались на триста лиг дальше от Кастилии, чем в тот день, когда отплыли от берегов Верагуа. И вдобавок к этому, как я уже сказал, корабли были в плохом состоянии и не могли продолжать плавание, и все наши припасы пришли к концу.

И все же Богу угодно было дать нам возможность добраться до острова Ямайка, где мы втащили на сушу два корабля и превратили их в крытые соломой дома. В этих домах мы жили не без опасения, ожидая, что на нас нападут жители этого острова, которые не были еще завоеваны и покорены. Они могли ночью поджечь наш лагерь, и это им удалось бы сделать без труда, если бы мы бдительно не охраняли себя.

Тут я выдал последние порции сухарей и вина и, взяв шпагу, в сопровождении трех человек отправился в глубь острова: никто другой не отваживался идти на поиски пищи для Адмирала и тех, кто оставался с ним. И Богу угодно было, чтобы мы встретили на своем пути столь кротких людей, что они не причинили нам зла, а, напротив, приняли нас дружественно и с большой охотой накормили.

В одном из селений, которое называлось Агуакадиба, я договорился с индейцами и касиком, чтобы они испекли хлеб — «касабе» и отправились для нас на охоту и рыбную ловлю и чтобы они ежедневно доставляли Адмиралу съестные припасы. Эти припасы они должны были приносить на корабли, и там уполномоченное на то лицо обязано было оплачивать все доставленное, выдавая индейцам четки из синего стекла, гребни, ножи, погремушки, колечки и другие безделушки, привезенные нами для менового торга. Заключив это соглашение, я отправил одного из христиан, бывших со мною, к Адмиралу, чтобы он выделил человека, на обязанности которого лежала бы оплата и доставка съестных припасов.

Оттуда я отправился в другое селение, лежащее в трех лигах к востоку, и заключил подобный же договор с местными индейцами и их касиком. Затем я направил второго моего спутника к Адмиралу с просьбой послать в это селение человека для закупки и доставки припасов.

Отсюда я направился дальше и пришел к одному великому касику, которого звали Уарео, в местность, что ныне носит название Мелилья[95], находившуюся на расстоянии 13 лиг от места стоянки кораблей.

Этот касик принял меня очень хорошо, отлично накормил и приказал своим вассалам доставить в течение трех дней большое количество провизии, которую я должен был оплатить так, чтобы ублаготворить индейцев.

Я условился, что, когда они доставят припасы, их будет здесь уже ожидать человек, который оплатит все принесенное; и третьего своего спутника я отправил с припасами, которые нам здесь дали для Адмирала. Я попросил касика дать мне двух индейцев, которые сопровождали бы меня до края острова; один из них должен был нести гамак, в котором я спал, другой — пищу. Таким образом я дошел до края острова, к восточному его пределу, и прибыл к касику, который носил имя Амейро, и вступил с ним в дружественные и братские сношения, обменявшись с ним именами, а это почитается тут как знак великого побратимства. Я купил у этого касика очень хорошее каноэ и дал ему за него добрый бронзовый шлем, что был у меня в сумке, рубашку — а было у меня их только две — и куртку.

Я сел в это каноэ и вышел в море на поиски тех мест, что недавно покинул. Меня сопровождали шесть индейцев, которых касик отпустил со мною, чтобы они мне оказывали помощь во время плавания. Когда я добрался до пункта, где заготовлялась провизия, я нашел там христиан, посланных Адмиралом. Поручив им взять все, что я добыл, я отправился к Адмиралу. Он встретил меня очень радушно и не мог наглядеться на меня, обнимая и расспрашивая меня обо всем приключившемся в пути, благодаря Господа за то, что он уберег меня от дикарей и целым и невредимым доставил к сородичам. И так как в то время, когда я вернулся к кораблям, у наших людей не было уже ни крошки хлеба, все очень обрадовались моему приходу: ведь я покончил с голодом как раз в ту пору, когда нужда в пище дошла до крайности. Каждый день приходили к кораблям индейцы, доставляя съестные припасы, и приносили они их из мест, где я заключил соглашения. Припасов же этих было достаточно для 230 человек, которые были при Адмирале.

Спустя 10 дней Адмирал вызвал меня для беседы с глазу на глаз и, сказав, что находится в великой опасности, обратился ко мне со следующими словами: «Диего Мендес, сын мой, никто из тех, кто находится здесь со мною, кроме меня и вас, не подозревает о большой опасности, которая нам угрожает. Нас очень мало, а этих дикарей-индейцев великое множество, и все они весьма непостоянны и своевольны, и в любой час им может взбрести на ум прийти сюда, и без особого труда спалят они нас в этих двух кораблях, превращенных в дома с соломенной кровлей. Что стоит им с берега метнуть огонь на корабли и сжечь нас всех? И может случиться, что если сегодня они охотно доставляют съестные припасы, соблюдая договор, заключенный с вами, то завтра это соглашение окажется им в тягость, и они не принесут нам ничего; мы же слишком малочисленны, чтобы взять у них силой то, чего они не пожелают отдать добровольно. Я придумал выход из положения, предлагаю его на ваше усмотрение: на купленном вами каноэ попытаться дойти до Эспаньолы и приобрести там корабль, который и поможет нам избежать большой опасности, в какой мы здесь ныне находимся. Каково ваше мнение?»

Я ответил ему: «Сеньор, я сознаю, что опасность, которая нам грозит, даже более значительна, чем это кажется на первый взгляд. Совершить же переход от этого острова до Эспаньолы в такой ничтожной посудине, как это каноэ, я считаю делом не только трудным, но и невозможным: пересечь залив в 40 лиг шириной, следуя между островами по морю, чаще бурному, чем спокойному, — мало кто отважится на это и решится подвергнуть себя столь значительной опасности».

Его сеньория не согласился со мной. Он настойчиво заверял меня, что я именно тот человек, который может совершить подобное, на что я ему ответил: «Сеньор, много раз рисковал я своей жизнью ради спасения вашей жизни и всех тех, кто с вами здесь находится, и Господь наш чудом сохранял мне жизнь. Тем не менее немало имеется шептунов, которые твердят, что ваша сеньория оказывает мне всяческие почести в ущерб другим, которые могли бы все делать так же хорошо, как и я. Вот почему мне казалось бы правильным, если бы ваша сеньория созвал бы всех этих шептунов и предложил им осуществить это предприятие, чтобы убедиться, имеется ли среди них кто-нибудь, кто пожелал бы подобное совершить, в чем я сомневаюсь. И если все прочие отстранятся, я отдам свою жизнь, не щадя ее, ради вашего дела, как уж неоднократно это делал раньше».

На следующий день его сеньория [Адмирал] приказал созвать всех людей к себе и изложил им сущность дела таким же образом, как и мне. Когда он кончил, все замолкли, некоторые же утверждали, что бесполезно обсуждать подобные планы, ибо невозможно на такой крошечной посудине пересечь бурный и опасный залив в 40 лиг шириной, что между Ямайкой и Эспаньолой погибло много очень крепких кораблей, на которых ходили в море и совершали открытия, так как им было не под силу преодолеть или пересилить ярость и бурный напор течений.

Тогда я встал и сказал: «Сеньор, у меня не больше одной жизни, и я желаю рискнуть ею ради вашей сеньории и блага всех присутствующих здесь, ибо возлагаю надежду на Господа Бога, который, зная побуждения, каковыми руковожусь я при этом, спасет меня от гибели так же, как уже спасал не раз». Выслушав мои слова, Адмирал встал, обнял меня, поцеловал в щеку и сказал: «Я хорошо знаю, что здесь нет никого, кроме вас, кто отважился бы на такое предприятие.

Надеюсь, что с помощью Господа Бога нашего вы выполните это дело так же успешно, как и все, что предпринимали раньше».

На следующий день я втащил мое каноэ на берег, приделал к нему киль, законопатил корпус, смазал его жиром и прибил на корме и на носу доски, чтобы вода не могла заливать каноэ, что случилось бы, если бы борта его остались низкими. Я установил мачту, прикрепил к ней парус и погрузил в каноэ съестные припасы, необходимые для меня, моего спутника-христианина и 6 индейцев. Всего нас было 8 человек — большее число не могло бы поместиться в каноэ.

Затем я простился с его сеньорией и со всеми остальными и отправился вдоль берега острова Ямайка, где мы находились, а от места, где стояли наши корабли, до края острова было 35 лиг. Это расстояние я прошел с великим трудом и подвергаясь немалым опасностям, так как по пути я попал в плен к индейцам, морским разбойникам; однако Бог чудесным образом вызволил меня.

Когда же я дошел до края острова и стал выжидать, пока море успокоится, чтобы продолжать плавание, на берегу собралось много индейцев, которые решили убить меня и захватить каноэ со всем его содержимым.

Они принялись метать жребий, чтобы решить, на чью долю выпадет осуществление задуманного ими предприятия. Узнав об этом, я скрытным образом вернулся к своему каноэ, которое находилось в трех лигах от этого места, и, подняв паруса, пошел к стоянке Адмирала. И случилось это спустя пятнадцать дней после того, как Бог чудесным образом вызволил меня из рук дикарей.

Его сеньория обрадовался мне и спросил, желаю ли я повторить путешествие. Я ответил, что выйду в плавание, если смогу взять с собой несколько человек, которые останутся со мной на краю острова до тех пор, пока я не отплыву в море. Его сеньория дал мне 70 человек (в их числе был и его брат — аделантадо), и они отправились в путь и оставались со мной, пока я не вышел в море и сверх того еще три дня. Таким образом я вернулся на край острова, где пробыл четыре дня. Видя, что море успокоилось, я распрощался со своими спутниками, и они со мной, проливая при этом слезы.

Препоручив себя Богу и нашей владычице из Антигуа, плыл я пять дней и четыре ночи, ни на миг не выпуская весла из рук и управляя каноэ, в то время как спутники мои гребли.

Господу Богу, нашему владыке, угодно было, чтобы по истечении пяти дней я дошел до острова Эспаньола{113}, к мысу Сан-Мигель. Последние два дня мы не ели и не пили, потому что у нас уже не было ни пищи, ни воды. Я пристал на своем каноэ к прекрасному берегу, куда вскоре явилось много людей, живущих в этой стране, и принесли они с собой немало съестных припасов. Тут я пробыл два дня на отдыхе.

Я взял шесть индейцев из здешних мест, оставив тех, которых привез с собой, и пустился в плавание вдоль берега острова Эспаньола. Мне пришлось пройти 130 лиг до города Санто-Доминго, ибо там находился правитель — командор де Ларес [Овандо].

И, пройдя не без трудов и опасностей восемьдесят лиг — остров в то время был еще не завоеван и не усмирен, — я доплыл до области Асуа{114}, которая находится в 24 лигах, не доходя до Санто-Доминго; там я узнал от командора Гальего, что правитель отправился в область Харагуа, чтобы усмирить ее. Область эта находилась в 50 лигах оттуда. Узнав это, я оставил мое каноэ и направился в область Харагуа, где нашел правителя. Он задержал меня здесь на шесть месяцев, пока не сжег и не повесил 84 касика{115}, властителей, имеющих в своем распоряжении вассалов, в том числе Накаону, главную властительницу острова, которой все подчинялись и служили. Когда все это было окончено, я дошел пешком до Санто-Доминго, расположенного в 70 лигах от Харагуа, и там стал ждать прибытия кораблей из Кастилии, которых ожидали уже свыше года. Богу угодно было, чтобы как раз в это время прибыли три корабля. Один из них я купил и погрузил на него съестные припасы: хлеб, вино, мясо, свиней, телят и фрукты. Отправил я этот корабль туда, где находился Адмирал, с тем чтобы он и все его люди смогли добраться до Санто-Доминго и оттуда направиться в Кастилию. Я же с двумя другими кораблями вышел в Кастилию раньше, чтобы отдать отчет королю и королеве обо всем, что произошло в этом путешествии.

Мне кажется, что было бы хорошо сообщить кое-что о том, что случилось с Адмиралом и его спутниками в тот год, когда они жили, покинутые, на острове Ямайка. А произошло там следующее. Спустя немного после моего отъезда индейцы взбунтовались и не пожелали доставлять Адмиралу припасы, как то делали они раньше. Адмирал заставил их вызвать всех касиков и сказал им, что удивлен тем, что ему не доставляют, как обычно, пищу, зная к тому же, что он, Адмирал, прибыл сюда по повелению Бога, о чем он им уже заявлял, и что Бог недоволен их поступками, и что недовольство это он докажет им в ту же ночь небесными знамениями. В эту ночь было затмение Луны, и диск ее затемнился почти полностью, и он сказал им, что это совершил Бог в гневе на индейцев за то, что они не доставляли ему пищи. Касики поверили этому, и были очень испуганны, и обещали впредь доставлять пищу, что они в действительности и выполнили. И так все шло вплоть до прибытия корабля с припасами, снаряженного мною. Кораблю же этому Адмирал и все, кто с ним находились, были немало обрадованы. Впоследствии в Кастилии Адмирал говорил мне, что за всю свою жизнь не выпадал на его долю столь радостный день: ведь он думал, что никогда не удастся ему выбраться отсюда живым. На этом корабле Адмирал прибыл в Санто-Доминго, а оттуда переправился в Кастилию.

Я хотел здесь кратко изложить историю моих испытаний и поведать о крупных и отменных услугах, какие когда-либо оказывал или окажет человек своему сеньору. Я поступил так ради того, чтобы ведомо это было моим детям и дабы воодушевляло их это к служению, а его сеньория не преминул бы оказать им соответствующие милости.

Когда Адмирал прибыл ко двору и лежал в Саламанке, страдая от подагры, явился к нему я — единственный, кто был осведомлен о всех делах, касающихся восстановления его положения и прав сына его дона Диего на управление, и сказал ему следующее: сеньор, ваша сеньория уже достаточно хорошо знает, как я служил вам и сколько трудов денно и нощно положил ради успеха ваших предприятий. Умоляю вашу сеньорию указать, какова будет награда в воздаяние за эти труды.

И он с радостным видом ответил мне, что исполнит все, что я ни попрошу, ибо для того имеются достаточные основания.

Тогда я стал просить и умолять его сеньорию пожаловать мне должность главного альгвасила острова Эспаньола пожизненно. Он сказал, что сделает это весьма охотно и что подобное воздаяние незначительно в сравнении с большими заслугами, которыми я отличился перед ним. И приказал он мне сказать обо всем том также и его сыну дону Диего, который был очень обрадован пожалованием мне упомянутой должности. И дон Диего мне заявил, что если отец его дал ее мне одной рукой, то он готов дать то же обеими руками. И все это чистая правда, в чем клянусь загробной жизнью.

Когда я закончил, не без больших трудов, хлопоты по восстановлению дона Диего, моего сеньора, в правах управления Индиями, — а было это после кончины его отца, — я попросил у него патент на эту должность. Его сеньория ответил мне, что должность альгвасила уже отдана аделантадо, его дяде, но что он пожалует мне нечто иное и равноценное. На это я возразил, что это последнее пусть будет дано его дяде, мне же надлежит дать то, что обещал отец его и он сам. Однако дон Диего не выполнил обещанного.

Так я, обремененный служебными обязанностями, не получил никакого вознаграждения, а сеньор аделантадо, не отбывая никакой службы, присвоил мою должность, а с нею и воздаяние за все мои труды. Когда его сеньория прибыл в город Санто-Доминго в качестве правителя (gobernador) и приступил к исполнению своих обязанностей, он передал эту должность Франсиско де Гараю, приближенному сеньора аделантадо, с тем чтобы Франсиско де Гарай служил альгвасилом.

Было это 10 июня 1510 года, и тогда должность альгвасила приносила по меньшей мере одно конто[96] дохода, каковую сумму вице-королева, моя сеньора, как опекун и душеприказчик вице-короля, обязана мне выплатить. И мне ее должны по праву и по совести, потому что мне была эта должность пожалована. И я лишен ее с того самого времени, как эту должность получил аделантадо, и вплоть до последних дней моей жизни. Если бы мне ее дали, я стал бы самым богатым и уважаемым человеком на всем острове. А поскольку я не получил ее, я остался беднейшим из всех обитателей, настолько обездоленным, что не имею собственного дома и вынужден нанимать для себя помещение.

Если же возмещение мне всего, что приносила бы мне моя должность, сопряжено с большими трудностями, то я хочу предложить другое средство, которое состоит вот в чем.

Его сеньория [дон Луис] должен пожаловать пожизненно пост альгвасила Санто-Доминго одному из моих сыновей, другому же передать обязанности наместника Адмирала в этом городе. Пожалованием двух указанных должностей моим сыновьям с тем, чтобы препоручены они были заботам другого лица вплоть до их совершеннолетия, его сеньория [дон Луис] облегчил бы совесть Адмирала, своего отца, я же был бы удовлетворен, получив плату, которая причитается мне за службу. Об этом я не скажу больше ничего, доверяя решение вопроса совести их сеньорий. И да поступят они так, как им покажется лучше…[97]

(Перевод Я.М. Света)

Берналь Диас дель Кастильо. Подлинная история завоевания Новой Испании (главы из книги)

Глава XXXIII

о том, как донья Марина{116} была правительницей, и дочерью знатных родителей, и владычицей селений и подданных и как она оказалась в Табаско[98]

Прежде чем приступить к рассказу о великом Моктесуме{117} и великом его Царстве Мексике и мексиканцах, хочу я поведать о донье Марине, о том, как она с детства была знатной госпожой и владычицей селений и подданных. Дело было так. Отец ее и мать владели селением, называющимся Паинала, а также другими селениями, к нему прилегающими, примерно в восьми лигах от города Гуасакалько[99]. Отец ее умер, когда она была еще дитятей, и мать вышла замуж за другого, молодого касика; у них родился сын, и, сказывают, супруги души в нем не чаяли. Вот и уговорились мать и отец, что после их кончины он унаследует все владения, а дабы этому не было помехи, они ночью, тайком, отдали маленькую донью Марину индейцам Хикаланго и распустили слух, будто она умерла. В это время как раз умерла дочка одной индеанки, их рабыни, и было объявлено, что это скончалась наследница; потом индейцы Хикаланго отдали ее индейцам Табаско, а жители Табаско — Кортесу.

Я был знаком с ее матерью и единоутробным ее братом, сыном старухи, который к тому времени был уже взрослым мужчиной и правил вместе с матерью, ибо второй муж старухи умер. Обратясь в христианство, старуха получила имя Марта, а ее сын был наречен Ласаро, и это я знаю точно, ибо году в 1523-м, после покорения Мексики и других провинций, Кристобаль де Олид поднял мятеж в Лас-Игерас{118}, и Кортес, направляясь туда, проезжал через Гуасакалько, и к нам в том походе присоединилась большая часть жителей того селения.

Поскольку донья Марина во всех войнах в Новой Испании{119}, и в Тласкале[100] и в Мексике, выказала редкую доблесть и была превосходным толмачом, Кортес всегда держал ее при себе, и донья Марина обладала большим влиянием и безраздельно правила индейцами Новой Испании.

Остановясь в селении Гуасакалько, Кортес разослал гонцов ко всем касикам той провинции, созывая их, дабы сделать им наставление касательно святого христианского учения и добрых нравов; тогда-то, вместе с прочими касиками, и явились к нам мать доньи Марины и ее единоутробный брат Ласаро.

А незадолго до того донья Марина поведала мне, что она родом из этой провинции и по праву должна быть ее владычицей, и об этом знали Кортес и толмач Агилар. И вот, когда прибыли к нам ее мать с сыном, ее братом, они узнали друг друга, — и такое было у нее сходство с матерью, что всякому становилось ясно, что это мать и дочь.

Родичи доньи Марины испугались, полагая, что она послала за ними, чтобы их убить, и стали плакать. А донья Марина, увидев, что они плачут, принялась их утешать и сказала, чтобы они не боялись, и что, когда они ее отдали индейцам Хикаланго, они, мол, не ведали, что творили, и она их прощает, и дала она им много золотых украшений и всяческого платья и велела возвращаться домой. И еще сказала, что Бог оказал ей великую милость, отвратив от поклонения идолам, и сделав христианкой, и ниспослав ей сына от ее повелителя сеньора Кортеса, и дав в мужья испанского дворянина Хуана Харамильо, и хотя бы предложили ей быть правительницей всех провинций, сколько их есть в Новой Испании, она бы не согласилась, ибо всем благам мира предпочитает служить своему супругу и Кортесу. И все это, о чем я рассказываю, я знаю достоверно, и, сдается мне, это напоминает историю, произошедшую в Египте с братьями Иосифа, которые, когда у них настал голод, пришли ему поклониться. Донья Марина знала наречие Гуасакалько, на нем же говорили и в Мексике, и знала также наречие Табаско. А как Херонимо Агилар{120} знал наречие Юкатана и Табаско, для обеих провинций единое, то они хорошо понимали друг друга, и Агилар потом переводил все Кортесу на кастильский. Было сие добрым началом для нашего завоевания, и далее у нас тоже, благодарение Господу, все шло хорошо и весьма успешно. И я хотел об этом рассказать, ибо без доньи Марины мы не смогли бы понимать язык Новой Испании.

Глава XXXIV

о том, как мы со всеми кораблями прибыли в Сан-Хуан-де-Улуа

В Страстной Четверг 1519 года весь наш флот прибыл в Сан-Хуан-де-Улуа{121}, и как кормчий наш Аламинос{122} превосходно знал этот порт еще с той поры, что мы там побывали с Хуаном де Грихальвой{123}, он сразу же приказал бросить якоря в том месте, где наши суда были бы защищены с севера, и на флагманском корабле подняли королевские штандарты и вымпелы.

Спустя, наверно, полчаса после того, как мы бросили якоря, к нам подплыли два большущих каноэ, а в них множество мексиканских индейцев, и, видя большой корабль со знаменами, они поняли, что тут могут они поговорить с нашим капитаном. Направили они свои каноэ к флагманскому кораблю, и вот восходят на него и спрашивают, кто тут «татуан», что на их языке означает «вождь». Донья Марина, поняв их речи, ибо отлично знала этот язык, указала на Кортеса, и индейцы выказали ему, по обычаю своему, знаки величайшего почтения и радушия, приветствуя с прибытием и говоря, что посланы своим господином, слугою великого Моктесумы, узнать, что мы за люди и зачем пожаловали, и что ежели нам что-либо надобно для нас или для наших кораблей, пусть им скажут, и нам все будет доставлено.

С помощью двоих толмачей, Агилара и доньи Марины, Кортес ответил, что благодарит за радушный прием, и распорядился тотчас дать им поесть и выпить вина и преподнести голубые бусы. Когда ж они выпили вина, он сказал, что мы, мол, приехали с ними познакомиться и завязать торговлю, что никакого вреда им от нас не будет и наше появление на их земле принесет им добро.

На другой день, а это была Страстная Пятница, мы выгрузили с корабля лошадей и пушки прямо на довольно высокие песчаные холмы, ибо там не было ровного места, а сплошные дюны, и навели дула пушек так, как распорядился наш артиллерист по имени Meca. Поставили также алтарь, перед которым сразу же отслужили молебствие; затем соорудили наскоро хижины и навесы для Кортеса и капитанов, после чего мы, солдаты, нанесли веток и построили шалаш для себя, а лошадей поместили в надежном укрытии, — в сих занятиях и прошла Страстная Пятница.

В субботу, канун праздника Воскресения Христова, явилась толпа индейцев, присланных неким вельможей, одним из правителей царства Моктесумы по имени Питальпитоке; они пришли с топорами и принялись за отделку хижин капитана Кортеса и тех навесов, что были поближе, и накинули на них сверху большие одеяла для защиты от солнца, потому как стояла сильная жара, и еще они принесли нам кур, хлеба да слив, что в ту пору поспели, и, кажется, заодно несколько золотых вещиц, и все это они преподнесли Кортесу, говоря, что через несколько дней явится сам правитель и будет доставлено еще продовольствие. Кортес, выразив благодарность, приказал дать им взамен кое-какие безделушки, и они удалились очень довольные.

На другой день, день Святой Пасхи, явился правитель, о котором они упоминали, по имени Тендиле, видимо, чтобы вести переговоры; его сопровождали Питальпитоке, тоже особа у них влиятельная, а за ними шло множество индейцев с дарами — курами и всяческими плодами. Тендиле велел индейцам отойти в сторону, а сам с превеликим смирением приветствовал Кортеса по их обычаю, а затем всех нас, солдат, находившихся поблизости.

Через своих толмачей Кортес ответил на приветствие, затем обнял обоих послов и попросил чуточку подождать, — он, мол, вскоре будет с ними говорить. Тем временем он велел поставить алтарь и украсить его как только было возможно, и фрай Бартоломе де Ольмедо отслужил молебствие с пеньем — а пел он превосходно, — и помогал ему падре Хуан Диас, и мессу эту прослушали оба правителя и другие находившиеся в их свите старейшины.

Когда месса кончилась, Кортес и некоторые из наших капитанов откушали вместе с двумя индейцами, слугами великого Моктесумы, а когда они поели, Кортес уединился с обоими толмачами и с этими касиками и сказал им, что мы, дескать, христиане и подданные самого могущественного во всем мире государя, который зовется император дон Карлос{124} и подданными коего и слугами состоят многие владетельные особы, и что явились мы в эти края по его повелению, ибо вот уже много лет, как он наслышан о них и великом государе, ими правящем, и что он, дон Карлос, хотел бы стать другом их государя и сообщить от своего королевского имени многое ему неизвестное, и ежели он, Моктесума, это услышит и поймет, то государь наш будет весьма доволен; а кроме того, мол, мы хотим по-дружески торговать с ним и с его индейцами и подданными, и он, Кортес, хотел бы узнать, где Его Величество назначит ему место для встречи.

Тендиле отвечал несколько надменно, сказав: «Ты только приехал и сразу хочешь с ним говорить. Сперва прими дары, которые мы принесли тебе от его имени, а затем уж скажешь мне, что найдешь нужным». И он вынул из «петаки» — это у них вроде сундучка — много золотых вещиц, отлично сработанных и ценных, и приказал принести десять тюков с белыми одеждами из хлопка и перьев, просто загляденье, и много провизии — кур, плодов и вяленой рыбы.

Кортес принял все это с веселым и благодушным лицом и дал им взамен перевитые бусы и другие кастильские изделия и попросил объявить в их селениях, чтобы люди приходили торговать с нами, ибо он привез много бус для обмена на золото, и они ответили, что так и сделают.

Затем Кортес велел принести кресло с инкрустациями из черепахи и жемчуга, весьма искусно сработанное, где под обивкой было вшито много мешочков с ватой, пропитанной для аромата мускусом, и еще ожерелье из брильянтов и шапку алого шелка, украшенную золотым медальоном с изображением святого Георгия, как он, сидя на коне, поражает копьем дракона{125}. И Кортес попросил Тендиле немедля послать сие кресло сеньору Моктесуме — нам, мол, уже известно имя их государя, — чтобы, когда они будут беседовать, он в этом кресле сидел и надел на голову эту шапку, а драгоценные камни и прочее велел, мол, подарить ему король, господин наш, в знак дружбы, дабы Моктесума узнал, какой великий государь шлет их, и назначил день и место, где Кортес может его увидеть.

Тендиле, дары приняв, сказал, что его повелитель Моктесума — великий государь и будет рад познакомиться с нашим великим государем и что он, Тендиле, не мешкая, доставит ему эти дары и принесет ответ.

Помнится мне, что Тендиле тогда привел с собою искусных художников, коих немало там, в Мексике, и приказал срисовать с натуры лицо, фигуру и все черты Кортеса и всех капитанов и солдат, наши корабли, паруса и лошадей, а также донью Марину и Агилара, и даже двух борзых, и пушки, и ядра, и все наше войско и отвез картину своему повелителю.

Тут Кортес приказал артиллеристам хорошенько зарядить бомбарды, не скупясь на порох, дабы при выстреле громыхнуло как следует. И еще приказал дону Педро де Альварадо{126}, чтобы он и все прочие верховые приготовились проскакать перед слугами Моктесумы да чтобы погромче звенели бубенцами сбруи. Кортес тоже сел на коня и сказал: «Конечно, хорошо бы промчаться по этим песчаным холмам, но, сами видите, у лошадей ноги вязнут в песке. Выедем лучше на берег, где песка поменьше, и там проскачем попарно».

Дону Педро де Альварадо, который сидел на гнедой кобыле, весьма горячей и строптивой, он поручил командовать всем отрядом всадников. Они проскакали перед послами, а чтобы еще и выстрелами удивить, Кортес попросил их задержаться — он, мол, хочет, чтобы они побеседовали и с другими его вельможами; и тут к бомбардам подносят огонь. А в ту пору дул сильный ветер — и камни покатились по холмам с большим грохотом, и правители и все индейцы испугались столь невиданного чуда, и художникам было велено все это изобразить, дабы Моктесума, их господин, это увидел.

Помнится, у одного из наших солдат был позолоченный, хотя уже изрядно старый шлем. Тендиле, — а он был намного бойчее другого посла, — увидев шлем, сказал, что хотел бы на него взглянуть поближе; шлем этот, мол, похож на унаследованный ими от предков с их родины, каковой красуется на голове их бога Уичилобоса[101], и Моктесума, их повелитель, будет рад его увидеть. Тотчас ему дали шлем, и Кортес сказал, что ему, Кортесу, хотелось бы проверить, такое ли золото добывают в их землях, как у нас в реках, а посему он просит вернуть ему этот шлем, наполнив его золотым песком, дабы он мог отослать его нашему великому императору.

После всего этого Тендиле стал с Кортесом и со всеми нами прощаться и, выслушав щедрые обещания Кортеса, наконец простился с ним и сказал, что вскорости вернется с ответом. Когда Тендиле ушел, мы узнали, что он не только был весьма влиятельной особой, но также самым быстрым ходоком из всех слуг Моктесумы. Так что он помчался точно почтовая лошадь, доложил обо всем своему повелителю, показал нарисованную художниками картину и дары, посланные Кортесом, и, говорят, когда великий Моктесума все это увидел, он был в восхищении и выказал большое удовольствие, а когда сравнил наш шлем с тем, что был на их Уичилобосе, то проникся уверенностью, что мы и есть те самые люди, о коих было предсказание предков, что они придут и завладеют их страной.

Глава XXXV

о том, как Тендиле отправился к Моктесуме, своему господину, отнести ему дары и что в это время происходило в нашем лагере

Когда Тендиле отправился с дарами, посланными капитаном Кортесом Моктесуме его господину, в нашем лагере остался другой сановник по имени Питальпитоке; он занял несколько хижин поодаль от наших, и туда привели индеанок, чтобы они пекли хлеб из своего маиса, готовили кур, овощи и рыбу, и всем этим он потчевал Кортеса и других капитанов, которые с ним трапезовали, а нам, простым солдатам, если только чего-нибудь не стащим или рыбки не наловим, ничего не перепадало.

В это же время приходило много индейцев из тех селений, где правили эти двое сановников великого Моктесумы, и некоторые приносили золото и не очень ценные украшения и кур, чтобы обменивать на наш товар, состоявший из зеленых и бесцветных бус, — еще со времен похода Грихальвы мы знали, что бусы тут идут хорошо{127}. Так прошло шесть или семь дней.

Затем рано утром появился Тендиле, а с ним более сотни индейцев, несших всякую всячину; еще с ними пришел знатный мексиканский касик, который лицом, фигурой и всей своей осанкой походил на капитана Кортеса; видимо, великий Моктесума нарочно прислал его — был слух, что когда Тендиле принес картину с нарисованным на ней Кортесом, то все вельможи из свиты Моктесумы сказали, что один из сановников, по имени Кинтальбор, в точности походит на Кортеса; Кинтальбор — так звали того знатного касика, что явился с Тендиле; у нас же в лагере из-за сходства его прозвали Кортесом — мол, ихний Кортес да наш Кортес.

Но вернемся к его появлению и к тому, что последовало дальше. Приблизясь к нашему капитану, он поцеловал землю, а индейцы, несшие глиняные жаровни с благовониями, окурили Кортеса и всех нас, солдат, что стояли поблизости. Кортес оказал гостю сердечный прием и усадил рядом с собою. Сановнику сему, прибывшему с дарами, видать, было поручено вместе с Тендиле вести переговоры.

После приветствий по случаю прибытия в их страну Питальпитоке начал преподносить дары, которые индейцы принесли на циновках, называемых у них «пе-тате» и покрытых сверху платками из хлопка; и первое, что он вручил Кортесу, был диск, подобие солнца из чистого золота{128}, величиною с тележное колесо, и было на нем множество всяческих изображений, просто глаз не оторвешь, и стоил он, как потом сказали те, кто его взвешивал, более десяти тысяч песо; и еще другой диск, серебряный, представлявший луну, ослепительно блестящий и тоже с разными изображениями; этот диск был очень тяжелый и ценный; а шлем наш возвратили наполненным мелкими крупинками золота, так как добывают его прямо из россыпей, и было его там на три тысячи песо. Это золото было для нас особенно важно, ибо указывало, что в краю том есть богатые россыпи, оно было для нас ценней, чем если бы нам принесли двадцать тысяч песо.

Еще он подарил двадцать золотых уточек, отлично сработанных и похожих на живых, и изображения каких-то животных вроде собак, которых держат индейцы, и много золотых фигурок, представлявших тигров, львов и обезьян, и десять ожерелий искуснейшей работы, и разные подвески, и дюжину стрел длиною в пять пядей — и все фигурки, о коих я говорю, были из чистого золота, но дутые.

Потом он велел принести пышные плюмажи из зеленых перьев с золотыми пряжками и опахала из таких же перьев; и еще дутые золотые фигурки оленей, и столько было всего, что по давности лет я и не упомню. И еще он велел принести более тридцати тюков одежды из хлопка и украшенной столь искуснейшим шитьем и разноцветными перьями, и так много этого было, что я не хочу больше утруждать свое перо, ибо все равно не смогу описать.

Вручив дары, знатный тот касик Кинтальбор попросил Кортеса их принять как знак высшей благосклонности от его повелителя и распределить меж своими жрецами и воинами. И Кортес с радостью все взял.

Затем послы сказали Кортесу, что хотят сообщить ему то, что велел передать их владыка. И первое, что они сказали, — мол, их господин доволен, что на его землю прибыли столь могучие люди, ибо он уже знает о том, что произошло в Табаско{129}, и что он очень хотел бы увидеть нашего великого императора, от которого мы прибыли из столь дальних краев, раз он, столь славный государь, о нем, о Моктесуме, наслышан, и что он пошлет нашему государю в дар драгоценные камни и, пока мы будем стоять в этой гавани, ежели сможет нам чем-либо услужить, сделает это с превеликою охотой. Что ж до встречи с ним, то не стоит об этом беспокоиться, ибо в такой встрече нет надобности и ей будет множество помех.

Кортес снова принялся их благодарить и, расточая любезности и посулы, преподнес каждому сановнику две сорочки голландского полотна, голубые бусы и другие вещицы и попросил их отправиться с его просьбой в Мехико{130} и сказать великому Моктесуме, что, поскольку мы пересекли столько морей и прибыли из столь дальних краев лишь ради того, чтобы его увидеть и побеседовать с ним лично, великий наш король и повелитель будет недоволен, и он, Кортес, готов явиться в любое место, куда ему назначат, чтобы его узреть и исполнить все его повеления.

Сановники сказали, что отправятся к своему государю и все ему передадут, но что касаемо встречи, о которой Кортес просит, то они полагают, что в ней нет надобности.

Кортес передал послам Моктесумы для вручения ему кое-что из убогого нашего запаса — бокал флорентийского стекла с резьбою и позолотой и изображениями лесов и охоты, и три сорочки голландского полотна, и еще кое-что и попросил принести ему ответ.

Оба сановника удалились, а Питальпитоке остался у нас в лагере — видимо, ему было поручено отдать распоряжения прочим слугам Моктесумы, чтобы они доставляли нам продовольствие из ближних селений.

Глава XXXVI

о том, как Кортес послал искать другую гавань и место для поселения

Проводив обоих послов в Мехико, Кортес распорядился, чтобы два корабля отправились обследовать побережье, назначив их капитаном Франсиско де Монтехо{131} и приказав следовать тем же путем, который мы прошли с Хуаном де Грихальвой, — дабы они постарались отыскать надежную гавань и удобное для проживания место; ему уже стало ясно, что среди этих песков нам спасенья не будет от москитов, и, кроме того, мы тут находились слишком далеко от индейских селений. Вести корабль он поручил лоцману Аламиносу и Хуану Альваресу Эль Манкильо и велел плыть десять дней так близко к берегу, как только смогут.

Исполняя приказ, они достигли устья большой реки близ Пануко[102], а дальше двигаться не смогли из-за сильного течения. Видя, что продолжать плаванье будет затруднительно, они возвратились в Сан-Хуан-де-Улуа, так и не добравшись до более дальних мест и не привезя иных сведений, кроме того, что лигах в двенадцати от устья реки видели селение с крепостью, каковое селение зовется Киауицтлан, и, по мнению лоцмана, в гавани близ этого селения наши корабли были бы хорошо защищены с севера.

Упомяну опять об индейце Питальпитоке, оставленном, чтобы доставлять нам продовольствие; он так обленился, что вовсе перестал обеспечивать нас пищей, и мы начали испытывать большую нужду, — маисовые лепешки заплесневели, прогоркли, и в них завелись черви, и ежели нам не удавалось наловить рыбы, есть было нечего. Индейцы, прежде приносившие на обмен золото и кур, уже не приходили в таком множестве, а те, что приходили, держались робко и опасливо, так что мы не могли дождаться, когда вернутся послы из Мехико.

И вот наконец возвращается Тендиле с толпой индейцев и после приветствия, окурив, по их обычаю, благовониями Кортеса и всех нас, преподносит десять тюков с роскошными покрывалами, украшенными перьями, и четыре чальчиуиса[103] — зеленых, очень дорогих самоцвета, которые у индейцев ценятся выше, чем у нас изумруды, — и еще несколько золотых вещиц; говорили, что одного золота, без чальчиуисов, было более чем на три тысячи песо. Потом Тендиле подозвал Питальпитоке, и они приблизились к Кортесу вдвоем, потому как другой знатный касик, которого звали Кинтальбор, занемог в пути. Эти два сановника, уединясь с Кортесом и доньей Мариной и Агиларом, сказали, что Моктесума, их господин, принял дары и был им весьма рад, а что до встречи, то пусть они ему об этом больше не говорят, дорогие же самоцветы чальчиуисы он, мол, посылает для великого императора, и они так высоко ценятся, что каждый из них стоит большого груза золота, и он, Моктесума, весьма ими дорожит; и пусть Кортес более не хлопочет и не посылает в Мехико послов.

Кортес выразил благодарность, не скупясь на посулы, но, конечно же, был раздосадован, что ему так напрямик объявили, что Моктесуму мы не сможем увидеть, и он сказал нам, солдатам, находившимся поблизости: «Видимо, он и впрямь великий и богатый государь, но, с Божьего соизволения, придет день, когда мы его все же увидим». И мы, солдаты, ответили: «Нам уже не терпится с ним сразиться».

Оставим пока разговор о встрече и скажем, что тогда как раз настало время читать «Аве, Мария», и у нас в лагере зазвонил колокол, и все мы преклонили колена перед распятием, которое было водружено на песчаном холме, и перед этим распятием сотворили молитву.

Когда Тендиле и Питальпитоке увидели нас, стоящих на коленях, они, оба люди весьма неглупые, спросили, почему мы так унижаемся перед этим куском дерева столь странного вида. Кортес, услышав их вопрос, обратился к присутствовавшему при этом монаху ордена Милосердия{132} и сказал: «Теперь, падре, как раз удобный случай и повод растолковать им через наших толмачей начала святой нашей веры».

И тут была произнесена проповедь столь красноречивая и к случаю подходящая, что ученейшие богословы не придумали бы лучше; объявив индейцам, что мы христиане, и рассказав все, что было уместно, об основах святой нашей веры, монах им объяснил, что их языческие боги плохие и что они убегают от того места, где водружается крест, ибо на другом кресте такого же вида принял смерть и страстные муки Господин неба, и земли, и всякой твари. И было сказано многое другое так славно и умело, что они все хорошо поняли и пообещали все это сообщить Моктесуме, их господину.

Объяснили им также, ради какой причины послал нас в эти края наш великий император, — дабы научить их, чтобы они перестали приносить в жертву других индейцев и вообще отказались от человеческих жертв, да чтобы не воровали друг у друга и не поклонялись нечестивым идолам; и что мы их просим поставить в своих святилищах, где обретаются их идолы, коих они за богов почитают, такой же крест, как вот этот, и чтобы поместили там образ Святой Девы с Божественным Младенцем на руках, который монах тут же им дал, и тогда, мол, они увидят, как все у них пойдет хорошо и как наш Бог будет им помогать.

В этот раз вместе с Тендиле пришло много индейцев, принесших на обмен золотые, хотя и не очень ценные вещицы, и все мы, солдаты, стали меняться с ними, — золото же мы отдавали тем, кто выходил в море на рыбную ловлю, в обмен на рыбу, чтобы было чем питаться, иначе бы мы поумирали с голоду. И Кортес был доволен и смотрел на это сквозь пальцы, хотя все видел, и многие приверженцы и друзья Диего Веласкеса{133} укоряли его за то, что он разрешает нам выменивать золото.

Глава XXXVII

о том, как было дело с обменом на золото

Когда друзья Диего Веласкеса увидали, что мы, солдаты, вымениваем золото, они стали укорять Кортеса, почему он это разрешает, и сказали, что Диего Веласкес, мол, послал его сюда не затем, чтобы солдаты присваивали себе золото, и надо бы объявить всем, что впредь никто не должен выменивать золото, кроме самого Кортеса, а то золото, какое они уже приобрели, пусть покажут, чтобы изъять королевскую пятую часть, и пусть он назначит подходящего человека на должность казначея.

Кортес всем им отвечал, что говорят они правильно, а казначея пусть назначат сами, и они поставили казначеем некоего Гонсало Мехию. Когда это было сделано, Кортес с недовольным лицом сказал им: «Вы же видите, сеньоры, что наши товарищи терпят большую нужду, ибо им не на что прокормиться, и по этой причине нам следовало бы на это закрывать глаза, чтобы у них было на что приобрести еду. Тем паче что выменивают-то они самую малость, и с Божьей помощью нам еще удастся заиметь куда больше золота, ибо в каждом деле бывают приливы и отливы удачи. Чтобы солдаты больше не выменивали золото, о том уже объявлено, как вы желали. Теперь поглядим, что есть-то будем».

И вот однажды утром не появился ни один индеец из тех, что жили в хижинах и доставляли нам еду, не пришли и те, что приносили на обмен золото, и видим мы, что наши индейцы и Питальпитоке с ними, не говоря ни слова, все пустились из лагеря наутек. Причина, как мы потом узнали, была та, что Моктесума прислал им распоряжение не дожидаться, что там еще скажет Кортес или мы, его солдаты, ибо Моктесума, как объяснили нам, был весьма привержен своим идолам, называвшимся Тескатепука{134} и Уичилобос (один, говорили, был бог войны, а Тескатепука — бог преисподней), и каждый день приносил им в жертву юношей, чтобы боги ответили ему, как поступить с нами (ибо у Моктесумы, как мы потом узнали, была мысль — коли мы не уплывем прочь на своих кораблях, держать нас всех в неволе, чтобы произвели тут потомство и чтобы иметь кого приносить в жертву), и его идолы ответили ему, чтобы он больше не заботился о Кортесе и не обращал внимания на слова Кортеса и его совет поставить крест и чтобы статую Святой Девы в их город не вносили. Вот по этой-то причине они и сбежали, не промолвив ни слова. Мы же, дивясь их неожиданному бегству, подумали, что они намерены с нами воевать, и отныне удвоили осторожность и готовились к бою.

Однажды, когда я и еще один солдат были посланы караулить среди дюн подступы к лагерю, мы увидели, что по берегу идут пятеро индейцев, и, дабы не поднимать в лагере переполох из-за пустяка, мы дали им приблизиться; с веселыми лицами они приветствовали нас по своему обычаю и знаками показали, что, мол, просят нас свести их в лагерь. Я сказал своему товарищу, чтобы он оставался на посту, а я, мол, пойду с ними — в те годы ноги у меня были проворные, не то что ныне, когда старость пришла.

Представ перед Кортесом, индейцы выказали ему превеликое почтение, повторяя: «Лопе лусио, лопе лусио», что на языке тотонаке означает «господин» и «великий господин». И у всех них была нижняя губа продырявлена, и в нее вставлены у одних кружочки из камня, окрашенного в синий цвет, а у других тонкие золотые кружочки, и в ушах тоже были большие дырки, и в них тоже вдеты круглые пластинки из золота или камня, и одежда их и речь сильно отличались от того, как одевались и говорили мексиканцы, коих мы уже привыкли видеть.

Когда донья Марина и Агилар, наши толмачи, услышали это «лопе лусио», они ничего не поняли, и донья Марина спросила на мексиканском наречии, нет ли среди них «науатлато», что означает «человек, знающий мексиканский язык». Двое из пяти ответили, что они мексиканский понимают, и сказали, что пришли приветствовать нас, — их господин, мол, послал узнать, кто мы такие, и ему будет лестно служить столь могучим воинам; видимо, им уже было известно о том, что произошло в Табаско и в Потончане{135}; и еще они сказали, что пришли бы к нам раньше, кабы не опасались индейцев из Кулуа, что все время были с нами, теперь же, мол, они узнали, что вот уже три дня, как те сбежали в свою землю.

Слово за слово Кортесу стало ясно, что у Моктесумы есть недруги и противники, и это его обрадовало. Оделив посланцев подарками и наговорив лестных слов, Кортес с ними простился, прося передать их господину, что очень скоро его посетит. Этих индейцев мы впредь так и стали звать «лопелусио».

На песчаном берегу, где мы жили, одолевали нас москиты — и крупные, на длинных лапках, и мелкие, которых там называют «хехене», эти еще злее, чем крупные, и они не давали нам спать; и продовольствие уже никто не доставлял, и лепешки были на исходе, к тому же заплесневевшие и зачервивевшие, и некоторые солдаты из тех, у кого на острове Куба были рабы-индейцы, затосковали по своим домам, в особенности же слуги и друзья Диего Веласкеса.

Кортес, когда увидел, как обстоят у них дела и каково у них настроение, приказал им направиться в то селение, что видели Монтальво и лоцман Аламинос, огражденное как бы крепостью и называемое Киауицтлан, близ коего корабли будут под защитой, укрытые упомянутой мною скалистой горой.

Когда шли приготовления к походу, все друзья, родичи и слуги Диего Веласкеса сказали Кортесу — почему, мол, он отправляет отряд без запасов продовольствия и что там невозможно будет продвинуться дальше, ибо в нашем лагере уже поумирало от ран после битвы в Табаско, от болезней и от голода более тридцати пяти солдат, а земли там обширные, селенья многолюдные, и нам со дня на день придется ждать нападения. Что лучше, мол, нам возвратиться на Кубу и сдать Диего Веласкесу то золото, что мы здесь выменяли, а его немало, и дорогие дары Моктесумы.

Кортес им отвечал, что неразумно было бы возвращаться без важной причины и что до сей поры мы ведь не могли посетовать на фортуну и надо нам возблагодарить Господа за его помощь во всем, а что касаемо погибших, так это дело обычное, коль приходится воевать и терпеть лишения. Что надо бы хорошенько разведать ту землю, а тем временем будем довольствоваться маисом и провиантом, какой найдем у индейцев в ближних селениях, или же грош цена нашей храбрости. Ответ этот отчасти успокоил сторонников Диего Веласкеса, хотя и не совсем, — то и дело они собирались в кружки и заводили в лагере разговоры о возвращении на Кубу.

Глава XXXVIII

о том, как мы избрали Кортеса генерал-капитаном и верховным судьей

Я уже сказал, что родичи и друзья Диего Веласкеса все ходили и будоражили лагерь разговорами о том, чтобы нам не двигаться дальше, а прямо отсюда, из Сан-Хуан-де-Улуа, возвратиться на остров Куба. В это же время, помнится мне, Кортес договорился с Алонсо Эрнандесом Пуэртокарреро{136} и с Педро де Альварадо и его четырьмя братьями, Хорхе, Гонсало, Гомесом и Хуаном, и с Кристобалем де Олидом, Алонсо де Авилой, Хуаном де Эскаланте{137}, Франсиско де Луго и со мною и другими кабальеро и капитанами, чтобы мы избрали его своим генерал-капитаном. Франсиско де Монтехо об этом прознал и держался настороже.

Однажды ночью, уже за полночь, пришли в мою хижину Алонсо Эрнандес Пуэртокарреро, Хуан Эскаланте и Франсиско Луго — а мы с Луго были в родстве и к тому же земляки — и сказали мне: «Ах, сеньор Берналь Диас дель Кастильо, берите оружие и идемте в караул. Будем сопровождать Кортеса, он сейчас охраняет лагерь».

Когда ж мы отошли подальше от хижины, они сказали: «Просим вас, сеньор, держать в тайне то, что мы вам сообщим; слов будет немного, но дело важное, и пусть о нем не знают товарищи, что живут с вами в хижине, ибо они сторонники Диего Веласкеса». И поведали они мне следующее: «Можете ли вы, сеньор, одобрить то, что Эрнан Кортес всех нас обманул, объявляя на Кубе, будто едет сюда заселять эти земли? Давеча мы узнали, что у него на это нет права и что ему разрешено лишь выменивать золото, а они хотят отправить нас обратно к Сантьяго-де-Куба со всем золотом, что мы приобрели, и там всем нам придется худо, и Диего Веласкес все отберет, как прежде бывало. Вы же, сеньор, выезжали уже три раза, считая с этим последним, тратили свое достояние, залезли в долги, да еще столько раз рисковали жизнью и получили столько ран. Мы говорим вам об этом, сеньор, потому что дальше так продолжаться не может; нас, ваших друзей, желающих, чтобы эта земля была заселена от имени Его Величества Эрнаном Кортесом, тут много, и мы полагаем, что должны дать об этом знать в Кастилию нашему королю и повелителю. А вас, сеньор, мы просим подать голос за то, чтобы все мы единодушно избрали его нашим капитаном, ибо так будет угодно Богу и нашему королю и повелителю».

Я им отвечал, что тоже почитаю неразумным возвращаться на Кубу и что лучше было бы заселить эту землю и избрать Кортеса нашим генерал-капитаном и верховным судьей до тех пор, пока Его Величество не соизволит приказать иное.

Весть о сговоре нашем передавалась от одного солдата к другому и дошла наконец до родичей и друзей Диего Веласкеса, — а их было намного больше, чем нас, — и они, не стесняясь в выражениях, стали попрекать Кортеса, почему-де он строит козни, чтобы остаться в этой земле и не представлять отчета тому, кто его послал и назначил капитаном, и что Диего Веласкес будет весьма недоволен. Мы, дескать, должны поскорей погрузиться на корабли, и пусть он больше не хитрит и не сговаривается тайком с солдатами, потому как у него нет ни продовольствия, ни людей, ни каких-либо прав заселять эту землю.

Не выказывая досады, Кортес ответил, что с ними согласен и вовсе не намерен идти против наказов и предписаний, данных ему Диего Веласкесом; затем он велел объявить, что на следующий день мы отплываем, каждый капитан со своей командой на том корабле, на котором прибыл.

Мы же, вступившие в сговор, сказали ему, что негоже было нас обманывать; что на Кубе он объявлял, что едет населять земли, а на самом-то деле был послан выменивать золото, и что мы, во имя Господа Бога нашего и Его Величества, требуем, чтобы он тотчас приступил к заселению и ни о чем другом не помышлял, ибо дело это будет великим благом, угодным Богу и Его Величеству. И многое еще мы говорили ему весьма убедительно, напоминая, что туземцы не позволят нам вдругорядь высадиться на их землю, как теперь, и что, ежели земля эта будет заселена, сюда станут съезжаться со всех островов солдаты нам на помощь, и что Диего Веласкес хочет нас погубить, объявляя, будто у него есть полномочия от Его Величества на заселение, когда все это неправда. Что мы сами хотим заселить эту землю, а кто не хочет, пусть уезжает на Кубу.

В конце концов Кортес согласился, хотя заставил долго себя упрашивать, как говорится в пословице: «О чем меня просят, того я сам хочу»; и согласился он на условии, чтобы мы избрали его верховным судьей и генерал-капитаном и, что хуже всего, чтобы после выплаты королевской пятой части отдавали ему пятую часть приобретенного золота. Не мешкая, мы в присутствии королевского писца по имени Диего де Годой предоставили ему почти неограниченную власть и все, о чем я сказал выше. Затем мы распорядились основать и заселить здесь город, каковой назвали Вилья-Рика-де-Вера-Крус[104], а заложив город, назначили алькальдов и рехидоров[105]. Первыми алькальдами были Алонсо Эрнандес Пуэртокарреро и Франсиско де Монтехо. Этого Монтехо, который к Кортесу относился не слишком дружелюбно из-за того, что того избрали главным и верховным, наш капитан именно поэтому распорядился назначить алькальдом. Поставили на площади позорный столб, а за пределами селения — виселицу.

Глава XXXIX

о том, как приверженцы Диего Веласкеса взбунтовались против власти, предоставленной нами Кортесу

Лишь только приверженцы Диего Веласкеса узнали, что мы избрали Кортеса генерал-капитаном и верховным судьей, и дали название селению, и назначили алькальдов и рехидоров, и все прочее мною упомянутое, они так осердились и взбеленились, что стали хвататься за оружие, собираться в кучки и кружки и говорить против Кортеса и нас, его избравших, всякие нехорошие слова — дескать, худо мы поступили, сделав это без ведома всех капитанов и солдат, здесь находящихся, и что Диего Веласкес не давал Кортесу такой власти, а только поручил выменивать золото; довольно, говорили они, натерпелись мы от банды Кортеса, не будем ждать, чтобы она еще больше бесчинствовала, и вступим с ними в бой.

Тогда Кортес украдкой шепнул Хуану де Эскаланте, чтобы тот показал всем хранившийся у него наказ Диего Веласкеса; тот мигом достал из-за пазухи грамоту и передал ее королевскому писцу, дабы прочесть ее вслух; грамота гласила: «Когда выменяете золота как можно больше, надлежит вам вернуться»; подписана она была Диего Веласкесом и скреплена его секретарем Андресом де Дуэро. Мы попросили Кортеса приложить ее к грамоте о предоставлении ему нами верховной власти, а также к объявлению, каковое он распространял на острове Куба. Это нужно было для того, дабы Его Величество в Испании знал, что все наши помыслы лишь о служении Его Величеству, и дабы не возвели на нас противоречащий истине поклеп.

Когда это было сделано, те же друзья и слуги Диего Веласкеса опять подступили к Кортесу и стали говорить, что неправильно его избрали без их участия и что они не хотят быть у него под началом, а желают вернуться поскорее на остров Куба. Кортес ответил, что никого насильно держать не намерен и кто бы ни пришел к нему за дозволением, охотно его даст, хотя бы и пришлось тут остаться одному. Этим он кое-кого из них утихомирил, однако же не всех. И дошло до того, что они наотрез отказались ему повиноваться. Тогда Кортес, с нашего согласия, решил арестовать Хуана Веласкеса де Леона, Диего де Ордаса{138}, Эскобара эль Пахе, Педро Эскудеро и других, коих я уже не упомню, и наказал нам следить, чтобы больше никто не бунтовал. И какое-то время они просидели под замком, в цепях и под стражей, которую Кортес велел поставить.

Глава XL

о том, как было решено послать Педро де Альварадо в глубь страны за маисом и другим продовольствием

Когда мы все это сделали и распорядились, как я тут описал, то договорились, чтобы Педро де Альварадо отправился в глубь страны, в селения, о коих мы знали, что они есть поблизости, поглядеть, какова эта земля, и раздобыть маиса и еще какого-нибудь продовольствия, ибо в лагере у нас было очень голодно. Он взял с собой сотню солдат, в том числе пятнадцать арбалетчиков и шесть аркебузиров. Больше половины этих солдат были приверженцы Диего Веласкеса, а с Кортесом остались только его люди, чтобы уже никто не подымал шума, не устраивал свар и не бунтовал против него, пока не прояснится положение.

Исполняя приказ, Альварадо дошел до нескольких небольших селений, подчиненных другому, главному, называвшемуся Куэтлахтлан, где говорили на наречии кулуа. И когда Педро де Альварадо приходил в эти селения, все жители в тот же день убегали, а в их капищах он находил принесенных в жертву мужчин и мальчиков, и стена там и алтари их идолов были в крови, и перед идолами были положены сердца; увидели они также камни, на коих убивали жертву, и каменные ножи, коими разрезали грудь, дабы вынуть сердце. Потом Педро де Альварадо рассказал, что большинство тел убиенных было без рук и без ног и что другие индейцы говорили, будто отрубленные члены унесли, дабы употребить в пищу. Наши солдаты были весьма поражены подобной жестокостью.

Но хватит говорить об этих жертвах, ибо и дальше, в каждом селении, мы находили все то же, и вернемся к Педро де Альварадо; в селениях этих он нашел изобилие всякого провианта, но индейцы в тот же день убегали, так что ему удалось найти всего двух индейцев, которые согласились принести маис; посему каждый солдат должен был нагрузиться курами и овощами, и отряд возвратился в лагерь, не причинив индейцам более никакого вреда, хотя мог бы, но таков был наказ Кортеса, дабы не случилось, как в Косумеле{139}.

Мы-то, в лагере, были рады и той малости, которую нам доставили, — коли есть еда, с ней беда не беда.

Кортес во всех делах выказывал изрядную сноровку, вот и теперь он постарался подружиться со сторонниками Диего Веласкеса и, оделяя одних золотом, что мы наменяли, — а злато скалы ломит, — а других посулами, привлек их на свою сторону и освободил из заточения всех, кроме Хуана Веласкеса де Леона и Диего де Ордаса, коих держали в цепях на кораблях, однако вскорости он и их отпустил на свободу, и, как вы дальше увидите, стали они ему самыми добрыми и истинными друзьями, — а все сделало золото, перед ним ничто не устоит.

Когда все дела в лагере были вот так улажены, порешили мы отправиться в город, окруженный стенами, называвшийся Киауицтлан, и поставить там корабли у скалистой горы и гавани напротив того города, на расстоянии примерно в одну лигу. Помню, когда мы плыли вдоль берега, нам удалось убить большую рыбу, которую выбросило волнами на песок.

И вот достигли мы большой реки Уитцилапан, где ныне расположен город Вера-Крус; была она глубоководная, и мы на плохоньких каноэ, похожих на корыта, а также вплавь и на плотах переправились через нее. На другом берегу было несколько селений, подчинявшихся большому селению под названием Семпоальян[106], откуда и были родом те пятеро индейцев с золотыми кружочками в нижней губе, о коих я рассказывал, как они явились посланцами к Кортесу и как в нашем лагере прозвали их «лопелусио». Увидели мы там хижины, и идолов, и камни для жертвоприношений, и разлитую кровь, и благовония для курений, и перья попугаев, и множество книг из их особой бумаги, свернутой в свитки, вроде того, как в Кастилии скатывают сукно. Только индейцев не встретили ни одного, все убежали — они же не видели таких людей, как мы, и лошадей, а потому перепугались.

Там мы провели ночь, не поужинавши, ибо не было чем, а на другой день двинулись дальше в глубь их земли на запад — от берега мы отдалялись, а дороги не знали; встретились нам обширные луга, которые здесь называют «саванна», на лугах паслись олени, и Педро де Альварадо погнался за одним из них на своей гнедой кобыле и ударил его копьем, но раненый олень скрылся в зарослях, и поймать его не удалось.

Тем временем мы заметили, что к нам направляются двенадцать индейцев — то были жители того селения, в котором мы переночевали, они пришли к нам от своего касика и несли для нас кур и маисовый хлеб. Через наших толмачей они сказали Кортесу, что их господин посылает нам в подарок этих кур и просит прийти в его селение, которое, по их словам, было на расстоянии одного дня пути.

Кортес их поблагодарил, наговорил лестных слов, и мы пошли дальше и заночевали в небольшом селении, где тоже были следы многих жертвоприношений. Вам наверняка уже надоело слушать обо всех этих принесенных в жертву индейцах и индеанках, которых мы находили на своем пути, и в дальнейшем я не буду описывать, как выглядели их трупы и как были изуродованы, а только скажу, что в этом селении нас накормили ужином и мы узнали, что в Киауицтлан надобно идти через Семпоальян.

Глава XLI

о том, как мы вошли в Семпоальян

Переночевали мы в этом селеньице вместе с двенадцатью индейцами, о коих я говорил, и, хорошенько расспросив, как нам пройти в город, расположенный на скалистой горе, рано поутру известили касиков Семпоальяна, что идем в их селение и чтобы они нас встретили добром, для чего Кортес послал туда шестерых индейцев, а остальные шестеро остались, чтобы нам стряпать пищу. И еще он приказал приготовить пушки, аркебузы и арбалеты, и все время впереди ехали верховые разведчики, осматривая местность, и прочие солдаты были наготове, и так мы продвигались вперед, пока не подошли к городу на расстояние одной лиги.

И когда мы к нему приблизились, навстречу нам вышли двадцать знатных индейцев, дабы от имени касика приветствовать нас, и они несли весьма ароматные шишечки с тамошних роз, которыми с превеликой учтивостью одарили Кортеса и наших всадников, и сказали, что их господин ждет нас в своем дворце, а как человек он весьма тучный и двигаться ему тяжело, то не мог сам выйти нас встретить.

Кортес их поблагодарил, и они пошли впереди нас. Проходя по улицам меж домами и видя такой большой город, какого до сих пор еще не встречали, мы немало ему дивились — весь он был в зелени, настоящий сад, на улицах толпы мужчин и женщин, вышедших на нас поглядеть, и мы от души восхваляли Господа за то, что нам удалось открыть столь благодатную землю.

Наши конные разведчики первыми прискакали на обширную площадь и побывали во дворах тамошних домов, а стены домов, видать, совсем недавно были побелены и сверкали белизною — индейцы на это большие мастера, — и вот, одному из всадников померещилось, будто эти белые блестящие стены сделаны из серебра, и он помчался во весь опор доложить Кортесу, что тут стены домов серебряные. Донья Марина и Агилар, однако, сказали, что это блестит мел или известка, и немало было смеха над этим «серебром» и поспешностью разведчика, — потом мы всегда над ним трунили, что все белое ему кажется серебром.

Но оставим шутки, я лучше расскажу, как мы подошли к дворцу и толстый касик вышел в патио встретить нас — он впрямь был очень толстый, и я так и буду его называть, — и он выказал Кортесу великое почтение и окурил его, как полагалось по их обычаю, и Кортес его обнял. Затем нас повели в весьма красивые и просторные покои, где все мы уместились, дали нам поесть и поставили корзины со сливами, а их тогда было изобилие, ибо настала их пора, и маисовый хлеб. Поскольку пришли мы туда голодные и давно не видевшие такого изобилия еды, назвали мы то селение Вильявисиоса[107], а кое-кто величал его Севильей.

Кортес приказал, чтобы никто из солдат не причинял индейцам неприятностей и не отдалялся от площади; и когда толстому касику доложили, что мы поели, он прислал сказать Кортесу, что хочет к нему прийти, и вскоре появился с большой свитой знатных индейцев, и у всех были в нижней губе большие золотые кружки и на плечах богатые накидки.

Кортес тоже вышел из покоев навстречу и, изъявляя сердечную любовь и благодарность и говоря лестные слова, опять обнял касика. Затем толстый касик распорядился принести приготовленные им дары — изделия из золота и одежду, хотя было всего этого немного и небольшой ценности, и сказал Кортесу: «Лопе лусио, лопе лусио, прими благосклонно это наше подношение», и еще прибавил, что, будь у него больше, он бы все отдал.

Кортес с помощью доньи Марины и Агилара ответил, что хотел бы отплатить добрыми делами и что, ежели у них есть какая надобность, пусть скажут, и он для них готов все сделать, ибо мы подданные великого государя, императора дона Карлоса, который повелевает многими королевствами и землями, и посылает нас искоренять несправедливости и карать злодеев, и велит, чтобы больше не приносили в жертву живых людей, и еще Кортес растолковал им многое другое касательно нашей святой веры.

Выслушав все это, толстый касик начал вздыхать и горько жаловаться на великого Моктесуму и его правителей, говоря, что они недавно подчинили его своей власти и отобрали все его золотые драгоценности и так притесняют его народ, что никто тут не смеет ослушаться их приказов, ибо Моктесума правит большими городами и многими землями и подданными и располагает могучим войском.

Кортес, выслушав жалобы толстого касика, понял, что покамест не может ничем помочь, и сказал, что со временем постарается отомстить их обидчикам, а теперь, мол, ему надо вернуться к своим «акальи» — так на языке индейцев называют корабли — и поселиться и основать свое государство в городе Киауицтлане, и когда он там будет жить, то они смогут поговорить более обстоятельно. Толстый касик на это отвечал ему весьма дружелюбно.

На другой день поутру мы вышли из Семпоальяна и с нами более четырехсот индейцев-носильщиков, коих в тех краях называют «тамеме» — они могут нести на спине по две арробы и идти с этим грузом пять лиг. И когда мы увидели столько индейцев-носильщиков, то сильно обрадовались, — ведь прежде тем из нас, у кого не было индейцев с Кубы, коих во всем нашем флоте насчитывалось всего пять-шесть человек, приходилось самим таскать на плечах наши мешки. Донья Марина и Агилар сказали, что в этом краю, когда здесь мир, касики обязаны, не спрашивая, чей груз, предоставить путникам тамеме, и в дальнейшем мы, где бы ни проходили, всюду требовали себе носильщиков.

Простясь с толстым касиком, Кортес и все мы пошли дальше и заночевали в небольшом селении близ Киауицтлана, тоже покинутого жителями, и индейцы из Семпоальяна принесли нам ужин.

Глава XLII

о том, как мы вошли в Киауицтлан, город, окруженный стенами, и как там встретили нас с миром

На другой день, часов около десяти, мы подошли к крепости, то есть к городу Киауицтлану, расположенному средь высоких скал с отвесными склонами, так что, вздумай они сопротивляться, взять его было бы трудно. Шли мы в порядке, боевым строем, с артиллерией впереди, предполагая, что нас ждет сражение, — так мы и поднялись к той крепости, готовые в случае чего исполнить свой воинский долг.

Пройдя до самой середины города, мы не встретили ни одного индейца, с кем могли бы поговорить, что немало нас удивило, — все они, видя, что мы поднимаемся по склону к их домам, сбежали от страха в тот же день. Когда ж мы взошли на самое высокое место в крепости, на площадь, вкруг которой стояли их капища и большие храмы с идолами, то увидели там полтора десятка индейцев в богатых одеждах, каждый держал глиняную курильницу с благовониями. Приблизясь к Кортесу, они окурили его и нас, солдат, стоявших вблизи, и с глубокими поклонами сказали, что просят извинить за то, что не вышли нам навстречу, и что они приветствуют наш приход и предлагают отдохнуть, — укрылись они, мол, из страха, желая поглядеть, какие мы, ибо боялись нас и наших лошадей, и что в эту же ночь прикажут всем жителям возвратиться в город.

Кортес отвечал им чрезвычайно сердечно и поведал многое касательно нашей святой веры, как то было у нас заведено, куда бы мы ни приходили, и сказал им о том, что мы подданные великого императора дона Карлоса, и подарил им зеленые бусы и еще кое-какие кастильские безделушки, и они тотчас принесли нам кур и маисового хлеба.

Пока они так беседовали, Кортесу доложили, что целая толпа знатных индейцев несет сюда на носилках толстого касика из Семпоальяна. И когда касика доставили на площадь, он вместе с касиком того города и другими важными особами стал говорить Кортесу о том, как великий Моктесума притесняет их да как он могуществен, и все это со слезами и вздохами, так что и Кортеса, и всех нас, при сем присутствовавших, взяла жалость. Они рассказывали, каким образом он их покорил и каждый год требует ему посылать их сыновей и дочерей для жертвоприношений и для того, чтобы прислуживать в домах и работать на полях, и много высказывали других жалоб, всех я и не помню; и еще, что сборщики дани, посылаемые Моктесумой, забирают их жен и дочерей, коль они красивы, и насилуют их, и так, мол, поступают во всей земле, где говорят на наречии тотонаке, а таких селений более тридцати.

С помощью наших толмачей Кортес как мог утешал их, обещая помочь, чем только сумеет, и прекратить грабежи и обиды, — дескать, затем и послан он в эти края императором, нашим повелителем, и убеждал их не огорчаться, потому как скоро они увидят, что мы им окажем помощь. Речи его отчасти их утешили, однако в душе они еще сомневались, ибо питали перед мексиканцами большой страх.

Пока они так беседовали, прибежали со всех ног несколько индейцев того города известить всех касиков, беседовавших с Кортесом, что явились пятеро мексиканцев, сборщиков дани для Моктесумы, и касики, едва услышав об этом, побледнели и затряслись от страха. И вот они оставляют Кортеса одного и идут встречать сборщиков дани — поспешно украшают ветвями большую залу, готовят еду да варят побольше какао, а это лучшее из того, что там пьют.

Когда те пятеро индейцев вошли в город, они не миновали места, где находились мы, ибо там стояли дома касиков и отведенные нам дома, однако держались они так гордо и надменно, что, слова не сказав ни Кортесу, ни кому-либо из нас, прошествовали мимо. На них были богато расшитые накидки и столь же нарядные набедренники (тогда они еще носили набедренники), волосы у них были блестящие и собранные на темени в пучок, каждый держал в руке розы и нюхал их, и позади каждого шел с опахалом слуга-индеец, отгоняя москитов, и каждый держал в руке посох с рукояткой, и за ними шла целая свита знатных индейцев из других селений тотонаке, и пока их не привели в отведенные им покои и не угостили превосходнейшими яствами, их все время сопровождала целая свита.

Когда же они откушали, то приказали позвать толстого касика и прочих знатных индейцев и стали их бранить — зачем, мол, они принимают нас в своих селениях и что теперь они желают встретиться с нами и поговорить, мол, Моктесума, их господин, сильно недоволен, ибо без его дозволения и приказа не следовало нас принимать и давать нам золотые вещи. После чего они стали злобно угрожать толстому касику и прочим знатным индейцам и требовать двадцать мужчин и женщин, дабы умилостивить богов, разгневанных их злодеяниями.

Пока шел этот разговор, Кортес спросил у доньи Марины и у Херонимо Агилара, наших толмачей, чего это переполошились касики с приходом тех индейцев и кто они такие. И донья Марина, которая сразу поняла, что происходит, все ему объяснила. Тогда Кортес велел позвать толстого касика и прочих, знатных индейцев и спросил у них, кто эти индейцы, которых они так роскошно угощают; и они ответили, что это сборщики дани для великого Моктесумы и пришли они по той причине, что нам оказан был хороший прием без дозволения их господина, и требуют теперь двадцать мужчин и женщин для принесения их в жертву богу Уичилобосу, дабы он даровал им победу над нами, ибо Моктесума сказал, что хочет нас захватить в плен и сделать своими рабами. Кортес, постаравшись их утешить, сказал, чтобы они не боялись, что он здесь со своими людьми не даст их в обиду.

Глава XLIII

о том, как Кортес приказал схватить пятерых сборщиков дани, посланных Моктесумой

Когда Кортес разобрался в том, что говорили ему касики, он сказал им — они, мол, уже слышали от него, что король, наш господин, послал его сюда карать творящих зло и не допускать жертвоприношений и грабежа, и раз эти сборщики дани явились сюда с таким требованием, то он, Кортес, приказывает касикам схватить их и держать в заточении, пока Моктесума, их господин, не узнает о том, как они явились сюда грабить и забирать их сыновей и жен в рабство и чинить прочие обиды.

Когда касики это услышали, они перепугались такой дерзости, уразумев, что Кортес велит им дурно обойтись с посланцами Моктесумы; они дрожали от страха и не решались это сделать. И Кортес снова стал их убеждать поскорее схватить сборщиков, и в конце концов они это сделали — привязали их, по своему обычаю, к длинному шесту и надели на них ошейники, чтобы те не сбежали, а одного, который не давал себя связать, отколотили палками.

Кроме того, Кортес приказал всем касикам больше не платить дань и не повиноваться Моктесуме и огласить сие во всех селениях, где живут их союзники и друзья; и ежели, мол, в другие селения явятся вот такие же сборщики дани, то пусть об этом его известят, и он пошлет их схватить. Новость эта распространилась по всей провинции, ибо толстый касик тотчас разослал гонцов, дабы ее сообщить, весть эту также разнесли знатные индейцы, что были в свите сборщиков дани, — увидев, что тех схватили, они вмиг разбежались и отправились каждый в свое селение передать приказ и поведать о происшедшем; став очевидцами столь невиданного и столь важного для них события, они говорили, что обычные люди никак не могли бы сделать это, а только «теотлы», как называли они идолов, коим поклонялись. По каковой причине они впредь величали нас «теотлы», а это, как я уже сказал, название их богов или демонов; и ежели я в сем сообщении где-либо упомяну «теотлов», когда надо назвать нас, то вы знайте, что речь идет о нас, испанцах.

Но вернемся к рассказу о наших узниках. Все касики, посовещавшись, хотели их принести в жертву, чтобы кто-либо из них не сбежал и не сообщил в Мехико; Кортес, однако, поняв, что они хотят сделать, приказал пленников не убивать — он, мол, хочет сохранить их живыми, и поставил к ним стражами наших солдат.

В полночь Кортес велел позвать солдат, что их стерегли, и сказал: «Приказываю вам отпустить двоих, кого вы сочтете более проворными, и сделать это так, чтобы здешние индейцы о том не знали», и велел привести их к нему. Когда ж они предстали перед ним, он через наших толмачей спросил, почему, мол, их схватили и из какого они края, притворяясь, будто ничего о них не знает. И они ответили, что по соизволению касика из Семпоальяна, и касиков этого города, и по нашему их посадили в темницу.

Кортес ответил, что он, мол, ничего не знает и весьма этим огорчен; он приказал дать им поесть, наговорил уйму лестных слов и попросил отправиться и Моктесуме, их господину, и сказать, что мы все большие его друзья и преданные слуги и что он, Кортес, дабы прекратить их страдания, освободил их от пут и поссорился с касиками, которые их заточили; что он, Кортес, готов с превеликою охотой сделать все, что будет угодно Моктесуме, и что остальных трех индейцев, их товарищей, еще оставшихся в узилище, он прикажет освободить и не убивать, а они двое пусть побыстрей уходят, чтобы их снова не схватили и не убили.

Два узника ответили, что благодарят за милость, однако боятся, что их могут опять захватить в плен, ибо им придется идти через земли здешних индейцев. Тогда Кортес велел шестерым нашим матросам, чтобы они этой же ночью отвезли пленников морем хотя бы лиги на четыре от города, пока не высадят их в безопасном месте, вне владений Семпоальяна. Когда же рассвело и касики того города и толстый касик обнаружили, что двух узников не хватает, они потребовали у Кортеса выдать им оставшихся трех, чтобы принести их в жертву. Кортес притворился, будто разгневан из-за бегства тех двоих, и приказал принести корабельную цепь и связать ею оставшихся, а затем велел унести их на корабль, — он, мол, сам будет их охранять, раз касики так плохо их стерегли. А когда пленников привели на корабль, он велел снять с них цепи и в любезных выражениях объявил, что вскорости отпустит их в Мехико.

Пока на этом оставим их и скажем о том, что, когда это было сделано, все собравшиеся здесь касики Семпоальяпа, и того города, и других селений тотонаке стали спрашивать Кортеса, что им-то сделать: ведь наверняка теперь будут присланы из Мехико войска великого Моктесумы, и им не избежать гибели, а их селеньям — разорения.

С веселым лицом Кортес им заявил, что он и все мы, находящиеся с ним его братья, будем их защищать и убьем всякого, кто попытается причинить им вред. Тогда все эти касики и все жители единодушно пообещали, что будут повиноваться нашим приказам и объединят свои военные силы против Моктесумы и его союзников. И тут они перед Диего де Годоем, писцом, принесли присягу на верность Его Величеству и послали известить обо всем, что здесь произошло, в другие селения той провинции. И поскольку им уже не надо было платить дань и сборщики дани больше не являлись, они были рады-радехоньки, что избавились от подобного гнета.

Глава XLIV

о том, как мы решили заселить Вилья-Рика-де-ла-Вера-Крус

После того как мы заключили союз и дружбу более чем с тридцатью горными селениями индейцев, называвших себя тотонаками, которые в ту пору взбунтовались против великого Моктесумы и обещали повиноваться Его Величеству и служить нам, мы, получив столь усердную подмогу, решили основать селение Вилья-Рика-де-ла-Вера-Крус на равнине в полулиге от селения-крепости, называвшегося Киауицтлан, и, наметив место для церкви, и площади, и арсенала, и прочего, что должно быть в городе, стали сооружать крепостную стену — выложили высокое основание, чтобы поверху соорудить частокол с бойницами, возвели башни и заграждения у ворот, причем так спешили, что все мы, начиная с самого Кортеса и кончая капитанами и солдатами, дружно таскали землю и камни и копали рвы для основания, торопясь поскорей возвести крепость: одни закладывали основание, другие насыпали земляной вал, третьи подводили воду, обжигали в печах кирпичи и черепицу и добывали провиант; другие обтесывали бревна, кузнецы — а у нас их было двое — ковали ключи, и так трудились мы не покладая рук, солдаты и командиры с помогавшими нам индейцами; довольно быстро были сооружены церковь и дома и почти завершена крепостная стена.

Об эту пору великого Моктесуму, видимо, известили о том, что в селениях тотонаков захватили в плен его сборщиков дани и отказались ему повиноваться, восстав против его власти. Весьма разгневавшись на Кортеса и на всех нас, он стал собирать большое войско против мятежных селений, вознамерясь истребить там всех до единого, да и супротив нас готовился отправить отборную рать.

Но тут являются к нему два индейца, отпущенных по приказу Кортеса на волю, и когда Моктесума узнал, что Кортес выпустил их из темницы, дабы они передали своему повелителю его добрые пожелания, Господу Богу нашему было угодно смягчить гнев Моктесумы, и он решил разузнать, каковы наши намерения; с этой целью явились к нам двое юных его племянников в сопровождении четырех старцев, знатных касиков, их опекавших, и с ними были присланы в дар золото и накидки и передана благодарность Кортесу за то, что он отпустил королевских слуг; однако же им было поручено также сообщить о неудовольствии государя тем, что при нашем покровительстве эти индейские селения посмели столь гнусно ему изменить, отказались платить дань и повиноваться; и все же он, мол, питает к нам почтение, ибо достоверно знает, что мы те самые люди, о коих его предки предрекали{140}, что они придут на их землю, и мы с ним наверняка одного рода, и посему, хотя мы поселились в домах изменников, он пока не велит немедленно их уничтожить, однако невдолге им уже не придется похваляться своим предательством.

Кортес принял золото и одежду, цена коим была более двух тысяч песо, обнял послов и в свое оправдание сказал, что мы, дескать, большие друзья сеньора Моктесумы и он, Кортес, питая наилучшие чувства к их государю, сохранил жизнь троим его сборщикам дани. И тотчас велел привести с кораблей тех трех индейцев, превосходно выглядевших в хорошей одежде, и передал их послам.

Однако и Кортес также пожаловался Моктесуме — мол, правитель Питальпитоке, не сказавшись, вдруг ночью сбежал из их лагеря, что весьма некрасиво, и он, Кортес, полагает и уверен, что столь гнусный поступок не мог быть совершен по приказу сеньора Моктесумы, а ведь именно это и было причиною нашего прихода в селения, где мы сейчас находимся и где нам оказан почет; и он, Кортес, просит государя простить этим индейцам их дерзкое поведение, а что они, по словам Моктесумы, не платят ему дани, так ведь им просто невозможно служить двум господам, и в те дни, что мы у них находились, они служили нам во имя нашего короля и повелителя; однако он, Кортес, и все его братья вскоре придут к Моктесуме, дабы ему служить, и как только мы будем у него, то все уладится по его желанию.

После таковых и многих других речей Кортес приказал дать двоим юношам, а были они весьма знатные касики, и четырем старикам, их опекавшим, тоже особам весьма именитым, поддельные голубые брильянты и зеленые бусы и оказать им почетный прием. Тут же перед ними — а там был хороший луг — Кортес велел Педро де Альварадо на его гнедой и весьма строптивой кобыле и другим всадникам погарцевать перед гостями и изобразить потешный бой, каковой гостям очень понравился; довольные Кортесом и всеми нами, они простились и отправились в свой Мехико.

Индейцы тех горных селений и города Семпоальяна, прежде весьма боявшиеся мексиканцев и полагавшие, что великий Моктесума пришлет несметное воинство, чтобы их истребить, увидав, как родичи великого Моктесумы пришли с описанными мною дарами и объявили себя слугами Кортеса и всех нас, поразились и стали говорить один другому, что мы наверняка теулы, раз сам Моктесума нас боится и шлет нам золото и подарки. И ежели о нас и раньше шла слава как о могучих воинах, то отныне и впредь нас стали почитать еще больше.

Глава XLV

о том, как толстый касик и другие сановники пришли с жалобой к Кортесу

Не успели мы проводить мексиканских послов, как явился к нам толстый касик со многими другими знатными особами, дружественными нам, просить Кортеса, чтобы он немедля отправился в селение, именуемое Сингапасинга, примерно в двух днях пути от Семпоальяна, то есть лигах в восьми-девяти, — там, сказали они, собралось множество воинов, индейцев кулуа, как они называют мексиканцев, и войско это разоряет их посевы и усадьбы, грабит подданных и творит всевозможные другие бесчинства.

Кортес, слыша их взволнованные речи, поверил им, — они горько жаловались, умоляли о помощи, а он-то ведь прежде обещал им помогать и убивать всех кулуа и прочих индейцев, которые станут им чинить обиду; и тут он не знал, как ответить, если не обещанием выступить в поход и послать солдат, чтобы прогнали их врагов. Раздумывая над ответом, он, смеясь, сказал нескольким товарищам, в том числе и мне, стоявшим рядом: «А знаете ли, сеньоры, сдается мне, что во всех этих землях о нас идет слава как о могучих воинах, а теперь, когда эти люди увидели, как было дело со сборщиками дани, нас и впрямь считают богами или чем-то вроде их идолов! Вот я и подумал: надо, чтобы они поверили, будто одного из нас достаточно, дабы разогнать всех тех воинов, их врагов, которые, по их словам, собрались в крепости. Давайте же пошлем аркебузира старика Эредиа, баска с безобразным лицом, длинной бородой, шрамом через всю щеку, кривого да еще и хромого».

И, велев его позвать, Кортес приказал: «Идите с этими касиками до реки (а река была от нас в четверти лиги) и, когда к ней подойдете, притворитесь, будто хотите попить и вымыть руки, и сделайте выстрел из ружья, тотчас я пришлю за вами. Я это задумал, чтобы они поверили, будто мы боги, каковыми нас называют и почитают; а у вас-то лицо столь обезображено, что они поверят, будто вы и есть самый настоящий идол». И Эредиа сделал все так, как было ему велено и приказано, ибо человек он был понятливый и разумный и когда-то воевал в Италии.

Тут Кортес велит позвать толстого касика и всех сановных особ, ожидавших от нас помощи и спасения, и говорит им: «Вот я посылаю с вами этого моего брата, чтобы он поубивал и прогнал всех кулуа из вашего селения и привел мне пленниками всех, кто не захочет уйти». Услыхав такое, касики остолбенели, не зная, то ли поверить, то ли нет, и вглядываясь в лицо Кортеса, истинно ли он говорит правду. Затем старик Эредиа, отправляясь с ними, зарядил свое ружье и по пути все стрелял в воздух, чтобы индейцы видели это и слышали. И касики послали известить людей в других селениях, что они, мол, ведут туда теула, который перебьет мексиканцев, собравшихся в Сингапасинге. Я об этом пишу здесь, чтобы посмешить и чтобы вы знали, каковы были повадки Кортеса.

Когда Кортес понял, что Эредиа, как было сказано, уже дошел до реки, то немедля послал звать его обратно, а когда касики и старик Эредиа возвратились, Кортес вновь повторил касикам, что, питая к ним добрые чувства, он, Кортес, с некоторыми своими братьями хочет оказать им помощь и посмотреть на их земли и крепости, и пусть ему поскорей пришлют сотню носильщиков тамеме нести наши тепуске, сиречь пушки. На другой день утром носильщики явились, и в тот же день мы должны были выступить в поход — четыреста солдат пеших, да четырнадцать всадников, да арбалетчики и аркебузиры — все были наготове. Некоторые же солдаты, приверженцы Диего Веласкеса, заявили, что не желают идти и пусть, мол, Кортес идет с теми, кто согласен, а они хотят возвратиться на Кубу.

Глава XLVI

о том, как некоторые солдаты, приверженцы Диего Веласкеса, сказали, что они хотят возвратиться на остров Куба

Когда капралы пошли торопить солдат, чтобы те с оружием и лошадьми — кто их имел — готовились в поход, некоторые, не желая подчиниться, отвечали, что ни в какой поход не пойдут, но желают воротиться в свои дома и усадьбы, оставленные на Кубе; им, мол, довольно потерь, понесенных из-за того, что Кортес увел их из дому, и к тому же он обещал им еще на том песчаном берегу, что каждому, кто пожелает уехать, даст на то дозволение, предоставит корабль и матросов. И таких солдат, пожелавших возвратиться на Кубу, было семеро.

Узнав об этом, Кортес велел их позвать, и, будучи спрошены, почему они решились на столь подлый поступок, они, немного смутившись, ответили, что дивятся желанию его милости основать поселение там, где, по слухам, живут тысячи индейцев и есть большие города, а нас-то всего горстка, и что они, мол, все хворают и устали переезжать с места на место и желают возвратиться на Кубу в свои дома и усадьбы, и пусть он тотчас даст им дозволение, как обещал.

Кортес спокойно ответствовал, мол, правда, что он это обещал, да только поступают они не по совести, оставляя без защиты знамя своего капитана; и он велел им, не медля ни минуты, идти на корабль, который назначил, и приказал дать им лепешек из юки[108], и бочонок с маслом, и овощи из наших запасов. И когда они уже собрались поднять паруса, все мы, солдаты, алькальды и рехидоры нашей Вилья-Рики, потребовали от Кортеса, чтобы он ни в коем случае никому не давал дозволения уезжать, ибо это будет в ущерб Господу Богу нашему и Его Величеству, и человека, который этого потребует, следует, согласно закону воинскому, признать достойным смертной казни, ибо он во время войны и опасности хочет оставить без защиты своего капитана и знамя, тем паче что вокруг, как сами они говорят, такое множество селений с воинственными индейцами. Кортес сперва сделал вид, будто все же намерен дать дозволение, но в конце концов отказался от своего слова, и остались они в дураках, да еще и опозоренные.

Глава XLVII

о том, что с нами произошло в Сингапасинге, и о прочих событиях

Когда те семеро, что желали вернуться на Кубу, угомонились, все мы, пешие солдаты и верховые, отправились на ночлег в город Семпоальян, и к походу вместе с нами были готовы две тысячи воинов-индейцев, разделенные на четыре отряда. В первый день мы в добром согласии прошли пять лиг и на другой день, как свечерело, добрались до усадеб возле города Сингапасинги, жители коего были извещены о нашем приближении.

И когда начали мы подниматься к крепости и домам, стоявшим меж высоких скал и утесов, навстречу нам вышли с миром восемь знатных индейцев и жрецов и, лия слезы, обратились к Кортесу: почему он хочет их убить и уничтожить безо всякой их вины; ведь о нас идет слух, что мы всем творим добро и отмщаем обиды тех, кого грабят, и что мы взяли в плен сборщиков дани, посланных Моктесумой; а те воины-индейцы, что идут с нами, они, мол, с жителями Сингапасинги состоят в давней вражде из-за земель и границ и теперь, при нашем покровительстве, пришли сюда убивать и грабить; да, правда, что мексиканцы держали в их городе свой гарнизон, однако же несколько дней тому, узнав, что мы захватили в плен сборщиков дани, они убрались восвояси, и теперь жители Сингапасинги просят и молят не доводить их до беды и оказать им наше благоволение.

Когда Кортес с помощью наших толмачей, доньи Марины и Агилара, досконально понял их речи, то, не медля ни минуты, приказал капитану Педро де Альварадо и нашему командиру, а им был Кристобаль де Олид, и всем нам, солдатам, его сопровождавшим, удержать индейцев Семпоальяна, чтобы не шли дальше, и мы это сделали; но как ни спешили мы остановить их, многие успели прорваться в город и стали грабить жителей. Сильно осерчав, Кортес велел тотчас позвать вождей, коим под команду были отданы индейцы из Семпоальяна, и обрушился на них с гневными речами и угрозами, приказывая немедленно привести к нему захваченных в плен индейцев и индеанок, принести одежды и кур, которых награбили в здешних усадьбах, и запретил кому бы то ни было заходить в город, сказав: мол, за то, что они ему солгали и на самом-то деле искали нашей поддержки, чтобы убивать и грабить здешних жителей, они заслуживают смерти. Ибо король наш и повелитель, чьими вассалами мы являемся, послал нас в эти края не для того, чтобы мы чинили подобные злодейства, и пусть они хорошенько остерегаются, как бы вдругорядь не совершить нечто подобное, ибо тогда никому из них не сносить головы.

Тотчас касики и вожди из Семпоальяна отдали Кортесу все награбленное — привели индейцев и индеанок, принесли кур и затем вернули все добро хозяевам; и тут Кортес с гневным видом приказал им всем убираться прочь и ночевать под открытым небом, что они и сделали. И когда касики и вожди того города и их соседи увидели, сколь мы справедливы, и вспомнили, какие дружелюбные речи говорил им через наших толмачей Кортес и какие, по нашему обычаю, давал наставления в святой нашей вере, — чтобы они перестали приносить в жертву людей и грабить друг друга и отказались от мерзости содомии и чтобы не поклонялись своим нечестивым идолам и еще многие другие добрые поучения, — они прониклись к нам доверием и тотчас отправились созывать окрестный люд, и все обещали повиноваться его высочеству и тут же стали высказывать премногие жалобы на Моктесуму, вроде того как жаловались нам жители Семпоальяна, когда мы были в Киауицтлане.

На другой день поутру Кортес велел позвать вождей и касиков из Семпоальяна, которые ожидали, что мы им прикажем, еще трясясь от страха перед Кортесом из-за того, что ему солгали; когда ж они предстали перед ним, он заставил их заключить мир с индейцами того города и взял с них обещание никогда его не нарушать.

Затем мы отправились в Семпоальян по другой дороге и, пройдя через два селения дружественных нам индейцев из Сингапасинги, сделали привал, ибо солнце сильно пекло и мы, неся всю амуницию на себе, изрядно утомились. Один из солдат, некий де Мора, прихватил походя в доме индейца пару кур, и Кортес, случайно это увидевший, так разгневался на бесчинство, содеянное у него на глазах его солдатом в замиренном селении, что приказал немедленно накинуть ему петлю на шею, и кабы Педро де Альварадо, оказавшийся рядом с Кортесом, не перерезал веревку мечом, его бы повесили, — от страха бедняга был еле жив.

Когда ж мы оставили позади селения, оказавшиеся на нашем пути в Семпоальян, то вскоре увидели толстого касика с другими вельможами, ожидавших у хижин, где была для нас приготовлена еда; даром что индейцы, они увидели и убедились, сколь священна справедливость и сколь обещания Кортеса и слова его о том, что мы пришли отомстить за их обиды и избавить от тирании, согласуются с его действиями в этом походе, и они стали уважать нас пуще прежнего.

В тех хижинах мы и заночевали, затем касики повели нас каждый к себе в палаты в своем селении, — им всем очень хотелось, чтобы мы вообще не уходили из их мест, ибо они опасались, как бы Моктесума не послал против них свои войска. И они сказали Кортесу, что раз уж мы подружились, то они желали бы еще и породниться с нами и просят взять в жены их дочерей и родственниц, дабы мы от них имели потомство; и чтобы дружба наша стала крепче, они привели восемь индеанок, дочерей касиков, и дали Кортесу одну из них, племянницу толстого касика, а другую, тоже дочку знатного касика, — Алонсо Эрнандесу Пуэртокарреро. Все восемь были разодеты в богатые платья здешнего покроя, украшенные по их обычаю, и у каждой было на шее ожерелье, а в ушах золотые серьги, и с ними были другие индеанки для услужения.

Приведя их и представив, толстый касик сказал Кортесу: «Текло (на их языке это означает «господин»), эти семеро женщин — для твоих капитанов, а вот эта, моя племянница, она для тебя, она владеет многими селениями и подданными». Кортес принял их с радушным лицом и ответствовал, что мы почитаем это великой милостью, однако, чтобы взять сих девиц в жены, как говорит касик, и породниться, надобно, чтобы все они отказались от лживых идолов, коих почитают и обожествляют, и больше не приносили в жертву людей, — мол, когда он увидит, что сии злокозненные кумиры повержены и человеческих жертв больше не приносят, лишь тогда братство наше с ними станет поистине прочным. И женщины эти, прежде чем мы их возьмем в жены, должны стать христианками, и еще надобно, чтобы все здешние индейцы очистились от содомии, ибо у них, как он знает, держат мальчиков для сего бесчестного дела, и каждый день у нас на глазах приносят в жертву трех-четырех, а то и пятерых индейцев и сердца их кладут на алтарь идолам, а кровь разбрызгивают по стенам, а ноги, и руки, и ляжки отрезают и едят, как говядину, которую у нас на родине приносят с бойни, и кажется даже, что человечину там продают на «тианкицтли», что по-нашему означает «рынок». И лишь когда они прекратят сии злодейства, причем навсегда, мы не только станем друзьями, но он, Кортес, еще поможет им завладеть другими провинциями.

Все касики, жрецы и сановники ответили, что отказаться от своих идолов и жертвоприношений им невозможно, ибо их боги дают им здоровье, и добрые урожаи, и все, что им нужно, а что до содомии, то они постараются наложить запрет на эту гнусность. Когда Кортес и все мы, вдоволь насмотревшиеся у них на жестокости и бесчинства, о коих я уже рассказывал, услышали столь наглый ответ, нам стало невтерпеж.

И тут Кортес повел нам речь на сей предмет и напомнил благие, пресвятые правила христианские и сказал, что нам не удастся совершить ничего доброго, ежели не вступимся за честь Господа нашего и не прекратим жертвоприношения идолам. И приказал нам быть готовыми к бою, в случае ежели при окружении идолов нам попытаются помешать — мол, даже ценою жизни нашей идолы в этот же день должны быть низвергнуты. Мы, как обычно, все были в полном вооружении и готовы сразиться, и Кортес не медля объявил касикам, что сейчас мы будем сокрушать идолов. Услышав об этом, толстый касик приказал своим капитанам созвать побольше воинов для защиты своих идолов.

И когда мы с трудом взбирались по лестнице «ку» — так называется их святилище, — очень высокой и со множеством ступеней (сколько было, я уже не упомню), явился толстый касик с другими старейшинами; все сильно встревоженные и рассерженные, они стали выговаривать Кортесу, зачем он хочет учинить разрушение, и сказали, что ежели мы нанесем бесчестье их богам или отымем у них идолов, то все индейцы погибнут, и мы вместе с ними.

Кортес гневно ответствовал, что он уже не раз убеждал их не приносить жертв этим уродливым кумирам, дабы не быть еще более обманутыми, затем-то мы и пришли сюда, чтобы кумиры эти низвергнуть, и пусть они лучше сами это сделают, не то мы спустим их божков вниз по ступеням; и еще сказал, что в противном случае мы будем считать их не друзьями своими, но смертельными врагами, раз он дает им благой совет, а они не желают слушать, и что он, Кортес, видя, что они пришли с отрядами вооруженных воинов, весьма на них сердится и они за это поплатятся жизнью.

Услыхав от Кортеса таковые грозные слова, которые наш толмач донья Марина очень хорошо им передала да еще стращала войсками Моктесумы, коих и так ждали со дня на день, касики, перепугавшись, отвечали, что они недостойны приблизиться к своим богам, а ежели мы хотим низвергнуть идолов, они на это своего согласия не дают — низвергайте, мол, сами, делайте что хотите. И едва они успели это высказать, как полсотни наших солдат уже были наверху и принялись опрокидывать идолов — те покатились вниз и разбились на куски. Страшны видом они были, как какие-нибудь драконы, а размерами с теленка, а у некоторых фигур был облик наполовину человека, наполовину собаки, все огромные и преуродливые. Увидев, что идолы разбились на куски, касики и жрецы разразились плачем, закрыли руками глаза и на своем наречии тотонаке стали просить богов, чтобы те их простили, что они, мол, ничего не могли поделать и не виноваты, а виноваты эти теулы, что их низвергли, и что воевать они с нами не могут из страха перед мексиканцами.

А пока они все это говорили, воины-индейцы, что, как я сказал, пришли с ними, начали натягивать свои луки; увидев это, мы схватили толстого касика, и шестерых жрецов, и других старейшин, и Кортес им сказал, что ежели на нас посмеют напасть, то все они будут убиты. Тогда толстый касик приказал своим воинам убираться прочь и не нападать на нас. Кортес, видя, что они угомонились, еще произнес им речь, и так все дело кончилось мирно.

Глава XLVIII

о том, как Кортес приказал соорудить алтарь

Когда касики, и жрецы, и все прочие старейшины притихли, Кортес приказал обломки низвергнутых идолов унести подальше и сжечь, чтоб и следа их не осталось; и тут из одного придела в храме вышли восемь жрецов, чьей обязанностью было ухаживать за божками; они собрали обломки, отнесли их туда, откуда вышли, и там же предали огню. Одеяние этих жрецов состояло из узкого платья, вроде сутаны, длинного, до пят, плаща и чего-то вроде капюшона, какой носят монахи, причем у некоторых капюшоны были поменьше, вроде как у доминиканцев; волосы у всех очень длинные, до пояса, а у иных и ниже, слипшиеся от крови и сильно запутанные, не расчешешь, а уши все изрезанные, в рубцах, и воняло от них как бы серой, а то и вовсе несло мертвечиной; и, как нам говорили и объясняли, жрецы эти были из знатных родов и жен не имели, но предавались Богом проклятому греху содомскому и обязаны были в некие дни поститься; насколько я сам видел, они питались костным мозгом либо семенами хлопка, выщипывая их из хлопковых коробочек, но, возможно, они ели еще что-то, чего нам не показывали.

Оставим, однако, жрецов и вернемся к Кортесу, который с помощью наших толмачей, доньи Марины и Херонимо де Агилара, произнес им весьма поучительное слово — мол, отныне мы будем почитать их братьями и он во всем окажет им поддержку, какую только сможет, против Моктесумы и его мексиканцев и уже, мол, послал тем предупреждение, чтобы они здешних не трогали и дани с них не взимали. И отныне, сказал он, поелику в их высоких храмах идолов у них не будет, он поставит там великую владычицу, мать Господа нашего Иисуса Христа, в которую мы веруем и которой поклоняемся, дабы они тоже почитали ее своей владычицей и заступницей. На сей предмет повел он с ними беседу и рассуждал столь успешно и к случаю уместно, что нет слов для похвалы, и было индейцам объяснено многое касательно нашей веры, да так красноречиво, как ныне умеют делать священники, и индейцы выслушали сии речи с великой охотой.

Затем Кортес велел созвать всех индейцев-каменщиков, сколько их было в том селении, да нанести побольше извести и ее замесить, и он приказал им соскрести засохшую кровь на стенах их капища и хорошенько их очистить. А на другой день побелили стены и поставили алтарь, накрытый красивым покрывалом, и Кортес приказал принести побольше роз, которые там растут, на диво душистых, да зеленых веток, и украсить капище ветками, и впредь содержать его в чистоте и постоянно подметать.

Для исполнения сих обязанностей он назначил четырех жрецов, приказав им отрезать их длинные волосы, о коих я уже рассказывал, и надеть белые сутаны, а те, что на них, скинуть, и велел всегда соблюдать чистоту и служить изображению Пресвятой Богоматери, подметать кругом и украшать храм цветами; а чтобы не ленились, приставил к ним нашего солдата, хромого и старого воина по имени Хуан де Торрес де Кордова, наказав ему жить при храме на манер отшельника и следить, чтобы жрецы исполняли все как велено. И еще отдал распоряжение нашим плотникам сделать крест и водрузить его на основании, которое мы заново сложили и аккуратно побелили известью.

На другой день поутру отслужили перед алтарем мессу, правил ее фрай Бартоломе де Ольмедо, а затем индейцам сказали окурить здешними благовониями святое изображение Богоматери и святой крест, и еще их научили делать свечи из здешнего воска и велели, чтобы свечи эти постоянно горели перед алтарем, а раньше-то они воском не умели пользоваться.

На мессе присутствовали знатнейшие касики этого селения и других, присоединившихся к нашим, а также привели восьмерых индеанок, дабы их окрестить, — покамест они пребывали у своих родителей и дядьев, — и объяснили им, что отныне они не должны приносить жертвы и поклоняться идолам, а только веровать в нашего Господа Бога; многому научили их касательно нашей святой веры и затем окрестили, и племянницу толстого касика нарекли доньей Каталиной, а была она очень уродлива; подвели ее к Кортесу, и он принял ее с радушным видом. Дочь Куэско, тоже знатного касика, была названа доньей Франсиской, эта для индеанки была очень хороша собой, и ее Кортес отдал в жены Алонсо Эрнандесу Пуэртокарреро. Что ж до шести остальных, я имен их не помню, но знаю, что Кортес распределил их между солдатами.

Совершив эти дела, мы простились со всеми касиками и старейшинами, отныне и впредь они относились к нам как нельзя лучше, особенно же им понравилось, что Кортес принял их дочерей и что мы их забираем с собою; Кортес еще раз пообещал им всяческую помощь, после чего мы отправились в нашу крепость Вилья-Рика.

Глава XLIX

о том, как мы возвратились в нашу крепость Вилья-Рика-де-ла-Вера-Крус

Окончив этот поход и заключив дружеский союз с индейцами Сингапасинги и Семпоальяна и других окрестных селений, согласившихся повиноваться Его Величеству, а также совершив все прочее, о чем я рассказал, мы возвратились в Вилью, приведя с собою некоторых старейшин из Семпоальяна; и тут мы узнаем, что в этот же день с острова Куба пришло судно, капитан коего именовался Франсиско де Сауседо, а нами был прозван франтом — за то, что чересчур похвалялся своей учтивостью да щегольством, — и с ним еще приехал Луис Марин, капитан, побывавший уже в Мексике, весьма достойный человек, и еще десять солдат. Сауседо привез жеребца, а Луис Марин — кобылу, и еще привезли они вести с Кубы: из Кастилии прибыли Диего Веласкесу грамоты с полномочиями на то, чтобы выменивать золото и заселять новые земли. Друзья Диего Веласкеса весьма были обрадованы, особенно когда узнали, что ему привезено назначение на должность губернатора Кубы.

Оказавшись снова в Вилье и не имея охоты возиться с завершением крепости — а ее постройкой еще занимались, — большинство наших солдат, и я в том числе, сказали Кортесу, чтобы то, что уже построено, пусть, мол, пока остается в том виде, как есть, а там уже можно было приступать к плотницким работам. Мы, мол, уже более трех месяцев находимся в этих краях, и неплохо было бы пойти поглядеть, что за птица этот великий Моктесума, и поискать счастья и богатства, но, прежде чем пуститься в путь, надо бы послать поклон Его Величеству, передать, что мы целуем его ноги, и представить рассказ и отчет обо всем, что произошло с нами после отъезда с острова Куба. Пошел также разговор о том, чтобы послать Его Величеству все золото, которое мы раздобыли — и в обмен, и в виде подарков, присланных Моктесумой.

Кортес ответствовал, что надумали мы дело весьма похвальное и что сам он уже говорил об этом с некоторыми из наших, но, как полагает он, среди солдат, возможно, найдутся такие, что пожелают получить свою долю, а ежели все наше золото разделить, то послать придется слишком мало, по каковой причине он, мол, поручил Диего де Ордасу и Франсиско де Монтехо, людям деловым, обойти всех солдат и тем, кого можно заподозрить в желании потребовать свою долю золота, сказать следующие слова: «Сеньоры, вы знаете, что мы хотим послать в дар Его Величеству золото, которое здесь раздобыли, и, поскольку это будет первое золото, посланное из здешних краев, его бы должно быть куда больше; вот мы и решили, что должны отдать причитающиеся нам доли. Мы все, кабальеро и солдаты, перечисленные в этом листе, расписались в том, что отказываемся от золота, ибо хотим побольше послать Его Величеству, дабы снискать его милости. Ежели кто потребует свою долю, ему не откажут. Но кто ее не потребует, тот пусть поступит как мы — поставит здесь свою подпись». И таким образом подписались все как один.

После чего прокурадорами[109] для поездки в Кастилию были назначены Алонсо Эрнандес Пуэртокарреро и Франсиско де Монтехо, коим сам Кортес отдал более двух тысяч песо из своей доли, и было велено подготовить лучшее судно нашего флота с двумя лоцманами, одним из коих был Антон де Аламинос, знавший, как пройти по проливу среди Багамских островов, ибо он был первым, кто плавал по тому проливу, и еще мы снарядили пятнадцать матросов и обеспечили их необходимым провиантом.

Закончив же приготовления, решили, что надобно описать Его Величеству все, что с нами тут произошло. Кортес написал особо и, как он нам сказал, написал все точно, однако его письма мы не видели; а члены нашего аюнтамьенто[110] и мы, десятеро солдат, написали о том, как заселяли сию землю и как избрали Кортеса генералом, описали все, как было, ничего не упустив, и я, вместе с другими, поставил свою подпись; но, кроме этих писем и реляций, мы все вместе, капитаны и солдаты, написали еще другое письмо и реляцию.

Глава L

о том, как Кортес вершил правосудие

Сердца у людей разные, у каждого свое, на другие непохожее, также и мысли, и вот, через четыре дня после отплытия прокурадоров к императору, нашему повелителю, некоторые друзья и слуги Диего Веласкеса, а именно Педро Эскудеро, Хуан Серменьо, Гонсало де Умбрия, лоцман Бернальдино де Кория, священник Хуан Диас и братья-матросы по имени Пеньятес, недовольные Кортесом, вошли в сговор. Одни были обозлены потому, что он им не дал разрешения возвратиться на Кубу, хотя прежде обещал это; другие — потому, что не отдал их долю золота, но послал ее в Кастилию; братья Пеньятес — потому, что приказал их высечь за то, что в Косумеле они украли окорок у некоего Баррио. И порешили заговорщики захватить небольшое судно и отправиться на Кубу, дабы известить Диего Веласкеса о том, что он в Гаване может в усадьбе Франсиско де Монтехо арестовать наших прокурадоров, везущих золото и послания.

Люди, о коих я говорю, уже и провиант погрузили — лепешки из юки, оливковое масло, рыбу, воду и прочее из тех жалких запасов, что у нас имелись. И когда они уже готовились взойти на судно — а дело было после полуночи, — один из них, Бернальдино де Кория, видимо, почувствовал раскаяние, что возвращается на Кубу, и донес обо всем Кортесу.

Едва Кортес узнал о сговоре, о том, сколько человек, каким способом да по какой причине хотят уехать, узнал, кто именно обсуждал этот тайный побег, приказал немедля убрать с судна паруса, компас и руль, а заговорщиков схватить и произвел дознание. Они признались во всем и обвинили еще нескольких, якобы стоявших за нас и до поры до времени, не имея другого выхода, притворявшихся. Кортес вынес приговор: Педро Эскудеро и Хуана Серменьо повесить, лоцману Гонсало де Умбрия отрубить ступни ног, братьям-матросам Пеньятес — двести ударов бичом каждому, а падре Хуану Диасу, не окажись он в это время на молитве, тоже досталось бы, но и так он был перепуган до смерти.

Вспоминаю, что, когда Кортес подписывал приговор, он с глубоким вздохом и скорбью сказал: «О, как бы я хотел не уметь писать, чтобы не подписывать никому смертные приговоры!» И сдается мне, сие присловье весьма распространено среди судей, когда им доводится присуждать кого-либо к смерти.

Когда приговор был приведен в исполнение, Кортес верхом помчался в Семпоальян, отстоящий от Вильи на семь лиг, приказав, чтобы вслед за ним отправились двести пеших солдат и все конные. Помнится, Педро де Альварадо, за три дня до того посланный Кортесом с другими двумя сотнями солдат в горные селения промыслить провиант, ибо мы в Вилья-Рике терпели большую нужду в припасах, получил приказ вернуться в Семпоальян, дабы всем там собраться и подготовиться к походу в Мехико.

Глава LI

о том, как мы уговорились идти в Мехико и перед выходом затопить все наши корабли

Собравшись в Семпоальяне, мы много обсуждали с Кортесом наши ратные дела и предстоящий поход, и почти в каждой беседе мы, его друзья, в отличие от недругов, советовали не оставлять в гавани на плаву ни одного судна, но затопить их все, дабы они не были нам помехой и, пока мы совершаем поход в глубь страны, на них не могли отплыть, по примеру тех заговорщиков, другие люди; и, кроме того, нам бы очень сгодилась подмога артиллеристов, лоцманов и матросов — было их человек сто, и они куда больше пользы принесли бы в походе, нежели в гавани.

Судя по всему, мысль о потоплении кораблей, которую мы высказывали, возникла и у самого Кортеса, однако он желал, чтобы это предложение исходило от нас, — в таком случае, ежели у него потребовали бы уплатить за погубленные корабли, он сказал бы, что последовал нашему совету, и платить пришлось бы всем нам.

Короче, он попросил Хуана де Эскаланте, нашего главного альгвасила и весьма доблестного воина, большого друга Кортеса и недруга Диего Веласкеса, который на Кубе однажды с ним не поздоровался, немедля отправиться в Вилью и убрать со всех кораблей якоря, канаты, паруса и все, что находилось внутри и могло бы нам сгодиться, а затем все корабли потопить, оставив только шлюпки; а лоцманам и старым артиллеристам и матросам, непригодным для ратных дел, велено было остаться в Вилье и на двух небольших лодках заниматься рыбною ловлей, ибо в той гавани рыба ловилась, хотя и не очень много.

Хуан де Эскаланте исполнил все, что было велено и как было велено, после чего возвратился в Семпоальян с отрядом наших моряков, снятых им с кораблей, и некоторые из них потом оказали себя отважными воинами.

Когда это было сделано, Кортес велел созвать всех касиков из окрестных горных селений, наших союзников и бунтовщиков против великого Моктесумы, и напомнил им, что они должны услуживать нашим людям, оставшимся в Вилья-Рике, и завершить сооружение церкви, крепости и домов, и тут же, перед ними, Кортес взял за руку Хуана де Эскаланте и, сказав: «Это мой брат», — попросил исполнять все, что прикажет этот кабальеро, а ежели им понадобится покровительство и помощь против мексиканских индейцев, пусть, мол, обращаются к нему же, и Хуан де Эскаланте окажет им поддержку. Все касики охотно согласились исполнять его приказания. Вспоминаю, что они тогда окурили своими благовониями Хуана де Эскаланте, как он ни отказывался. Я уже говорил, что был он человеком, способным справиться с любой задачей, и другом Кортеса, а потому с полным доверием был назначен правителем Вильи и гавани на тот случай, чтобы оказать сопротивление, ежели Диего Веласкес кого-то пришлет.

Глава LII

о том, какую речь сказал нам Кортес после того, как были потоплены корабли

После того как были потоплены корабли, однажды утром, когда, прослушав мессу, все мы, капитаны и солдаты, собравшись вместе, толковали с Кортесом о воинских делах, он, попросив нас оказать ему любезность и выслушать его, произнес следующую речь. Мы, мол, все понимаем, сколь важен наш поход, и надеемся, что с помощью Господа нашего Иисуса Христа одержим победу во всех грядущих сражениях и стычках, однако нам надобно быть готовыми ко всему и знать, что, ежели мы хоть где-нибудь потерпим поражение, от чего сохрани нас Господь, нам уже несдобровать, ибо нас очень мало и неоткуда ждать помощи и спасения, кроме как от Бога; кораблей, чтобы отплыть на Кубу, у нас уже нет, и остались нам только наша доблесть боевая да храбрые сердца; после чего он привел еще уйму сравнений с героическими деяниями римлян. Мы все как один отвечали, что исполним его приказы, ибо, как сказал Юлий Цезарь, перейдя Рубикон, жребий брошен{141} и все наши помыслы лишь о том, чтобы служить Господу и Его Величеству.

Закончив свою речь, без сомнения превосходную, и прибавив еще несколько лестных красивых фраз, Кортес велел позвать толстого касика и снова напомнил ему, чтобы они содержали храм и крест в должном почтении и опрятности; затем сообщил, что сейчас отправляется в Мехико с намерением приказать Моктесуме, чтобы он не грабил подданных и не приносил в жертву людей, и для этого, мол, ему нужны двести индейцев-тамеме, чтобы нести пушки, и еще он просит дать ему полсотни лучших воинов.

И когда мы уже готовились выступать, прибежал из Вилья-Рики солдат с письмом от Хуана де Эскаланте, которого Кортес послал, чтобы привести оттуда еще солдат; в письме своем Эскаланте извещал, что у их берега появился корабль и они ему давали знаки дымом и другими способами, махали, как флагами, белыми тряпками, и он, Эскаланте, проскакал по берегу верхом в красном плаще, чтобы люди на корабле его заметили, и ему показалось, что они хорошо видели и знаки, и флаги, и лошадь, и плащ, однако в гавань не зашли; и тогда он послал своих людей проследить, куда направляется корабль, и они вернулись с сообщением, что он стал на якорь в трех лигах от Вильи, близ устья реки, и он, Эскаланте, сообщает Кортесу об этом и ждет его приказаний.

Прочитав письмо, Кортес, не мешкая, препоручил все свое войско под начало Педро де Альварадо, находившегося тут же, в Семпоальяне, и вместе с ним Гонсало де Сандовалю, оказавшего себя доблестным воином, каким он и всегда был, но то стал первый его важный пост. Затем Кортес с четырьмя верховыми, приказав нам, полусотне самых быстрых на ходу солдат, идти вслед, поскакал в Вилья-Рику, куда и мы пришли вечером того же дня.

Глава LIII

о том, как Кортес прибыл туда, где стоял корабль

Как только мы добрались до Вилья-Рики, Хуан де Эскаланте пришел к Кортесу и сказал, что было бы разумно этой же ночью отправиться к кораблю, чтобы он случайно не поднял паруса и не ушел прочь, — пусть, мол, Кортес отдохнет, а он пойдет туда с двадцатью солдатами. Кортес на это ответил, что отдыхать не сможет, что «хромой козе почивать нельзя» и он хочет сам туда отправиться с солдатами, которых привел. Не успели мы и кусочка проглотить, как пришлось выступать; идя вдоль берега, мы наткнулись на четырех испанцев, которые явились захватить во владение эту землю от имени Франсиско де Гарая{142}, губернатора Ямайки, а послал, мол, их сюда капитан, основавший селение на реке Пануко, по имени Алонсо Альварес Пинеда, или Пинедо.

Когда Кортес выяснил, что они явились с намерением захватить эту землю от имени Франсиско де Гарая, который, сам оставшись на Ямайке, послал своих капитанов, он спросил, по какому праву и чьей властью направляются сюда капитаны. Те четверо ответили, что в году 1518-м, когда по всем островам пошел слух о землях, открытых нами в походе с Франсиско Эрнандесом де Кордовой и Хуаном де Грихальвой, и о том, что мы привезли на Кубу для Диего Веласкеса на двадцать тысяч песо золота, вот тогда-то Гарай узнал от лоцмана Антона де Аламиноса, другого приехавшего с нами лоцмана, что он, Гарай, мог бы просить у Его Величества все земли, что он откроет к северу от реки Святого Петра и Святого Павла[111]. Поскольку у Гарая были при дворе покровители, он, надеясь на их поддержку, отправил туда одного из своих майордомов[112] уладить это дело, и тот привез грамоты, утверждавшие Гарая губернатором и правителем областей севернее реки Святого Петра и Святого Павла, которые он откроет. На основании сих полномочий он, не мешкая, и отправил три судна, а на них около двухсот семидесяти солдат со всяческими припасами и лошадями, под началом капитана Алонсо Альвареса Пинеды, или Пинедо, и тот основал селение на реке, называющейся Пануко, примерно в семидесяти лигах от Вильи, и они, мол, лишь исполняют приказ своего капитана и ни в чем не повинны.

Когда Кортес все это понял, он наговорил им много лестных слов и спросил, можем ли мы захватить судно. Старший из четырех, Гильен де ла Лоа, ответил, что они сделают все, что в их силах, чтобы приманить судно, но, сколько они ни призывали, ни махали с берега, сколько ни подавали всяческие знаки, судно к берегу не подошло, ибо, как сказали эти люди, их капитан наказал остерегаться встречи с солдатами Кортеса, а о нашем присутствии в этих краях они знали.

Убедившись, что судно не подойдет, мы поняли, что люди на нем видели, как мы шли по берегу, и что теперь, ежели не применить хитрость, их сюда не заманишь. Тогда Кортес попросил тех четырех раздеться, чтобы их платье могли надеть четверо наших, что и было сделано. Затем мы пошли обратно по берегу той же дорогой, которой пришли, чтобы на судне увидели, что мы возвращаемся, и подумали, что мы и впрямь возвращаемся. Однако четверо наших, переодетых в платье тех четверых, остались на месте, мы же с Кортесом спрятались в зарослях, просидели там до полуночи и, дождавшись луны, в темноте возвратились обратно к ручью, но крадучись и таясь, только четверо наших переодетых солдат, о коих я говорил, держались на виду.

Как рассвело, эти четверо стали махать тряпками, и вскоре к берегу подплыла шлюпка с шестью матросами: двое из них выпрыгнули на берег, чтобы наполнить водою два кувшина, а мы, спрятавшиеся с Кортесом, все ждали, чтобы вышли на берег остальные, но те из шлюпки не выходили; четверо же наших, одетых в платье людей Гарая, делали вид, будто моют руки, и отворачивались, чтобы не были видны их лица. И люди со шлюпки сказали: «Идите же в шлюпку. Что вы тут делаете? Почему не идете?» Тогда один из наших ответил: «Выходите все на берег, увидите, какой здесь источник». Люди в шлюпке, услышав незнакомый голос, поспешили обратно к кораблю, и сколько их потом ни звали, так и не откликнулись; мы уж хотели обстрелять их из аркебузов и арбалетов, но Кортес сказал, что не надо, пусть, мол, они отправляются с Богом и доложат обо всем своему капитану.

Таким образом, у нас остались с того судна шестеро солдат — четыре, которых мы сперва захватили, и два матроса из шлюпки. С тем мы и возвратились в Вилья-Рику, и все это на голодный желудок.

Глава LIV

о том, как мы собрались в поход к городу Мехико

Обдумывая наш поход в Мехико, мы стали совещаться, какую дорогу избрать, и старейшины Семпоальяна в один голос сказали, что наилучшая дорога — через провинцию Тласкалу, ибо там живут их друзья и заклятые враги мексиканцев.

Сорок храбрейших воинов из знатных индейских семей приготовились идти с нами, потом они немало помогли нам в походе, и еще нам дали двести тамеме, дабы нести артиллерийское снаряжение; что ж до нас, бедных солдат, нам тамеме не были нужны, ибо в то время у нас нести было нечего, а вооружение наше, копья да аркебузы, арбалеты, щиты и тому подобное, всегда были при нас, с ними мы спали, с ними не расставались на марше и почти никогда не снимали альпаргаты, единственную нашу обувь, — как я уже говорил, мы всегда были готовы к бою.

Вышли мы из Семпоальяна в августе месяце 1519 года, соблюдая строгий порядок, разведчики наши и отдельные стрелки были посланы вперед.

После первого перехода мы остановились в селении, именуемом Халапа, после второго — в Сокочиме, хорошо укрепленном и труднодоступном, и там было много виноградников. В этих селениях, с помощью наших толмачей доньи Марины и Херонимо де Агилара, жителям объяснили все, что следует, о нашей святой вере и то, что мы подданные императора дона Карлоса, который послал нас, дабы искоренить человеческие жертвоприношения и грабежи, и еще многое другое растолковали им в назидание. Поскольку же они были друзьями индейцев Семпоальяна и не платили дань Моктесуме, то нас принимали радушно и кормили. В каждом селении был водружен крест, им объяснили, что он означает, и наказали его почитать.

Из Сокочимы мы поднялись высоко в горы, там, одолев перевал, вышли к селению, называемому Техутла, где нас тоже гостеприимно встретили, ибо здешние также не платили дань мексиканцам. После этого селения подъем закончился, и мы оказались в пустынном месте, где было очень холодно и шел дождь с градом. В ту ночь нам нечего было есть, дул сильный ветер со снежных горных вершин, высившихся по одну сторону, и мы дрожали от холода — ведь мы-то приехали с острова Куба и шли из Вилья-Рики, из очень теплых прибрежных краев, а тут очутились в холодных местах, и одеться нам было не во что, на нас было только наше оружие, и мы, привыкшие к другому климату, дрожали от мороза.

Затем мы вышли еще на один перевал, где увидели дома и высокие храмы с идолами, и еще там лежали большие кучи дров для совершения обрядов перед идолами, помещенными в сих капищах, и там тоже никакой еды не было, и мы ужасно мерзли.

Оттуда мы вышли в окрестности селения, называемого Хокотлан, и послали вперед двух семпоальянских индейцев известить тамошнего касика, что мы идем к ним с добрыми намерениями. Селение это было подвластно Мехико, и мы все время держались начеку, соблюдали строжайший порядок, понимая, что здесь уже совсем другой край.

Когда ж мы увидели вдали множество белеющих кровель, и большие дома касика, и храмы, и кумирни, весьма высокие и выбеленные известью, нам этот вид очень понравился, похоже было на какой-нибудь городок нашей Испании, и мы дали ему название Кастильбланко, ибо некоторые солдаты-португальцы сказали, что оно напоминает португальский город Кастильбланко, — так оно и называется ныне.

Когда в том селении узнали от посланных нами гонцов, что мы к ним идем, касик со старейшинами вышли из своих домов встретить нас, и касика того звали Олинтетль. Они завели нас в дома и дали нам поесть, но очень скудно и неохотно. Когда мы поели, Кортес через наших толмачей спросил, как поживает сеньор Моктесума, и касик стал говорить о том, сколь много воинов Моктесумы стоит в покорных ему провинциях, не считая войск на границах и в приграничных провинциях, затем начал описывать могущество крепости Мехико и то, как дома там стоят на воде и из одного дома в другой можно добраться только по мостам или в каноэ, и во всех домах плоские кровли, и ежели на кровле поставить ограждение, то каждый дом может превратиться в крепость, и что в город тот ведут три мощеные дороги, и каждую пересекают четыре или пять каналов, по коим течет вода с одной стороны на другую, и над каждым из каналов мост, и ежели некоторые мосты убрать, а сделаны они из дерева, то в Мехико и не пройти.

Потом еще стал рассказывать, как много у Моктесумы золота, серебра, камней чальчиуисов и прочих сокровищ — все богатства его перечислить невозможно, такой, мол, он великий государь, и Кортес и все мы слушали его с изумлением. Уж таковы мы, испанские солдаты, что описание могучей крепости и мостов только пробудило в нас желание испытать судьбу, хотя, судя по тому, что говорил и описывал Олинтетль, одолеть такой город было невозможно. Действительно, Мехико был надежно укреплен и окружен еще более могучими каменными стенами, чем рассказывал касик, ибо одно дело увидеть воочию все это — и другое, когда вы читаете, что я написал. И еще сказал касик, что сеньору Моктесуме нет равных, и чего бы он ни пожелал, тем завладеет, и он, касик, не уверен, будет ли государь доволен, узнав о нашем пребывании в их селении и о том, что они без его дозволения предложили нам кров и пищу.

Кортес через наших толмачей ответствовал: «Надобно вам знать, что мы прибыли из дальних краев по приказанию нашего короля и повелителя, каковой именуется император дон Карлос, господина многих подданных и знатных особ, и он посылает вашему великому Моктесуме наказ прекратить человеческие жертвоприношения и убийства индейцев, не грабить подданных, не захватывать земли и признать власть нашего короля и повелителя. И ныне я говорю также и тебе, Олинтетль, и всем прочим касикам, что здесь находятся, чтобы вы перестали приносить в жертву людей, и не ели мяса своих ближних, и не совершали содомского греха, ни прочих гнусностей, у вас обычных, ибо так велит наш Господь Бог, в коего мы веруем и коему поклоняемся, и Он дарует нам жизнь и смерть, и Он же вознесет нас на небеса». И Кортес объявил им еще многое касательно нашей святой веры. Они же слушали и молчали.

Потом Кортес обратился к нам, стоявшим тут же солдатам: «Я думаю, сеньоры, что раз мы ничего другого тут сделать не можем, то хотя бы водрузим крест». На что падре Бартоломе де Ольмедо возразил: «Я думаю, сеньор, что для этих селений еще не пришло время оставлять им крест, люди здесь бесстыжие и дерзкие, и, будучи подданными Моктесумы, они еще могут его сжечь или осквернить. Того, что вы им сказали, для них достаточно, покамест они не ознакомятся более глубоко с нашей святой верой». Тем дело и кончилось, крест не был водружен.

Но оставим этот предмет и благочестивые назидания, и я расскажу о том, что у нас была борзая, очень крупных размеров, и принадлежала она Франсиско де Луго и по ночам сильно лаяла, и, помнится, касики того селения спросили у друзей наших, пришедших с нами из Семпоальяна, что это — тигр, или лев, или другой зверь для расправ с индейцами. Им ответили: «Они держат его на тот случай, ежели кто их рассердит, тогда этот зверь его загрызет». И еще спросили насчет наших бомбард — они-то для чего? Им ответили, что мы закладываем внутрь камни и убиваем всех, кого захотим, а лошади наши бегают быстрее оленей, и мы на них можем настигнуть всякого, за кем погонимся. И тогда Олинтетль и другие старейшины сказали: «Стало быть, люди эти наверняка теулы». На что индейцы, наши друзья, ответили: «Как же иначе? Вы только теперь поняли? Так что глядите не делайте ничего такого, что может их прогневить, они об этом сразу узнают, ведь им известно все, что у вас на уме, они те самые теулы, которые захватили сборщиков дани вашего великого Моктесумы и приказали, чтобы во всей горной области и в нашем городе Семпоальяне ему больше не платили дань; это они сбросили вниз по ступеням наших теулов и поставили в наших «ку» своих теулов, они победили индейцев Табаско и Чампотона[113], и притом они такие добрые, что помогли заключить дружбу между нашими людьми и индейцами Сингапасинги. Вдобавок вы сами видели, что великий Моктесума, хотя сам он так могуч, посылает им золото и одежды, а теперь вот они пришли в ваше селение, и я вижу, что вы не хотите ничего им давать. Ступайте поскорее и принесите какой-нибудь подарок». И оказались наши друзья-индейцы удачливыми посредниками — нам тотчас принесли четыре кулона, три ожерелья и несколько фигурок ящериц, все из золота, хотя и невысокой пробы, и еще привели четырех индеанок, чтобы мололи зерно, да принесли тюк с одеждой. Кортес принял все с радостью и взамен обещал им многое. Вспоминаю, что у них там была площадь, где стояли их кумирни, и там лежали кучи черепов в таком порядке, что их можно было сосчитать, и кажется, их там было более ста тысяч, да, повторяю, более ста тысяч, а в другом месте площади лежали груды берцовых костей, которых не счесть, и на жердях, уложенных на столбы, висели рядами отрубленные головы; и охраняли эти кости и черепа три жреца, которые, как мы поняли, для того и были приставлены. Подобных зрелищ мы потом насмотрелись досыта, когда углубились дальше в их страну, — во всех селениях были такие площади, также и в Тласкале.

После всего, о чем я рассказал, мы порешили двигаться дальше по дороге в Тласкалу, ибо наши друзья говорили, что это совсем близко и граница ее чуть ли не рядом, там, где стоят несколько придорожных столбов. Спросили у касика Олинтетля, каким путем лучше и удобней идти в Мехико, и он сказал, что надо идти через очень большое селение, называющееся Чолула[114], и тогда индейцы из Семпоальяна сказали Кортесу: «Сеньор, не идите через Чолулу, тамошние жители очень коварны, и Моктесума там постоянно держит военный гарнизон». И посоветовали лучше идти через Тласкалу, где живут их друзья и недруги мексиканцев. Словом, мы решили последовать совету семпоальянцев и положиться на волю Божию.

Тогда Кортес попросил у Олинтетля двадцать человек сильных воинов, чтобы они пошли с нами, и нам их дали. На другой день утром мы пошли по дороге в Тласкалу и вскоре добрались до небольшого селения, где жили индейцы из племени халансинго, и оттуда отправили вперед двух индейцев из знатных семпоальянских родов, тех, кто обычно расхваливал и превозносил индейцев Тласкалы, их друзей, и послали с ними письмо, хотя знали, что там его прочесть не смогут, а также шляпу из красного фламандского сукна, какие тогда были в моде.

Глава LV

о том, как мы решили идти через Тласкалу

Выйдя из Кастильбланко, мы двигались по намеченной дороге, разведчики впереди отряда исправно делали рекогносцировку, аркебузиры и арбалетчики были наготове, верховые ехали в боевом порядке, и все, как всегда, были и полном вооружении. Таким строем прибыли мы в селеньице племени халансинго, и там нам дали золотое ожерелье, несколько накидок и двух индеанок.

Из этого селения мы и отправили тех двух знатных индейцев-семпоальянцев в Тласкалу с письмом и шляпой из красного фламандского сукна, какие тогда были в моде; и хотя мы знали, что письмо наше прочесть не смогут, но мы надеялись, что, увидев бумагу необычного вида, они поймут, что это им послание. А сообщали мы в том письме, что идем в их город и чтобы они не тревожились, ничего дурного мы им не сделаем, но будем считать друзьями; написали мы так потому, что в этом селении нас предупредили, будто вся Тласкала против нас вооружилась, — видимо, они уже были извещены о том, что мы идем и что у нас в отряде много дружественных индейцев из Семпоальяна, и из Хокотлана, и из других селений, через которые мы проходили; они же, в Тласкале, платили дань Моктесуме и теперь не сомневались, что мы собираемся на них напасть, а поскольку уже не раз бывало, что враги проникали в их землю с помощью хитрости и коварства, а затем их грабили, они думали, что и мы теперь хотим поступить точно так же. И когда к ним пришли наши посланцы с письмом и шляпой и начали излагать то, что им поручили сообщить, их схватили, даже не выслушав.

Мы же ждали ответа целый тот день, а также следующий, и так как посланцы не возвращались, Кортес, переговорив со старейшинами того селения и сказав все, что следовало сказать касательно нашей святой веры и о том, что мы подданные нашего короля и повелителя, и многое другое, что обычно мы говорили в большинстве селений, через которые проходили, и, не поскупившись на обещания помощи, попросил отрядить с нами двадцать сильных воинов, на что они охотно согласились.

Ободренные удачей и препоручив себя Господу, мы на другой день выступили в поход и, идя по дороге в Тласкалу, встретили двоих наших посланцев, которые были захвачены, но, кажется, из-за какой-то потасовки индейцы, коим было поручено их охранять и сторожить, отвлеклись, и пленникам удалось сбежать из темницы; были они до смерти напуганы тем, что видели и слышали, и даже не могли это толком передать — по их словам, когда их схватили, им все время угрожали, приговаривая: «Вот сейчас мы поубиваем тех, кого вы величаете теулами, и отведаем их мяса, и поглядим, такие ли они сильные, как вы о том трезвоните, поедим также и вашего мяса, раз вы явились с обманными и коварными уверениями от треклятого Моктесумы». И сколько ни уверяли наши посланцы, что мы против мексиканцев и хотим всех тласкальцев считать своими братьями, никакие уговоры не помогали.

Когда Кортес и все мы услышали о предерзостных речах тласкальцев и о том, что они настроены воевать, мы, хотя и могли бы всерьез над этим задуматься, все в один голос сказали: «Ежели так, то вперед, в добрый час!» И, препоручив себя Господу, развернули наше знамя, которое нес знаменосец Корраль, ибо индейцы того селения, где мы заночевали, уверили нас, что навстречу нам выйдут воины, чтобы не допустить нас в Тласкалу, и это же подтвердили, как я сказал, индейцы-семпоальянцы.

Продвигаясь вперед, мы обсуждали, в каком порядке лучше будет сражаться — верховые должны были ехать первыми, небыстро и с копьями наперевес, по трое в ряд, чтобы могли друг другу помогать, а когда уже в атаку пойдем мы, пешие, надобно, чтобы они изготовились к бою и не переставая разили копьями да остерегались, как бы у них не выхватили копья, а ежели у кого сумеют схватить копье, то он должен удерживать его всеми силами и нещадно пришпоривать лошадь, чтобы вырвать копье из рук врага или протащить его волоком по земле.

Мне, может быть, скажут, чего это мы так подробно все обсуждали, еще не видя противника и не подвергшись нападению. На это я отвечу и скажу то, что говаривал Кортес: «Слушайте меня, сеньоры. Вы сами знаете, что нас мало. Мы должны быть всегда наготове и начеку, словно уже видим, что на нас нападают враги, и не только видим, что нападают, но уже сражаемся с ними, а так как они часто пытаются схватить копье, мы должны быть готовы к такому приему, а также ко всяким прочим случаям, возможным на войне. Что ж до мужества в бою, я убедился, что тут вам наставления не надобны, по опыту знаю, сколько бы я об этом ни говорил вам, сражаться вы будете еще более отважно».

Таким манером прошли мы около двух лиг и очутились перед стеною из камней, скрепленных столь прочным составом, что преодолеть ее и с одной и с другой стороны было бы очень трудно. Остановились мы и смотрим на нее, и тут Кортес спрашивает у индейцев из Хокотлана, зачем, мол, поставлена здесь такая мощная стена. Они ответили, что между Моктесумой, их повелителем, и индейцами Тласкалы ведется постоянная война, и тласкальцы соорудили такую мощную стену, дабы защитить свои селения, ибо здесь уже начинаются их земли. Мы немного притихли: тут было над чем призадуматься, крепость нешуточная. Кортес сказал: «Сеньоры, последуем за нашим знаменем, на нем знак креста, так победим». И все мы, как один, откликнулись, что готовы идти на бой в добрый час и что истинная сила в Боге.

Невдалеке от стены наши разведчики увидели человек тридцать индейцев-лазутчиков с двуручными мечами, щитами, копьями и украшенных перьями; а мечи-то у них из кремня, режут лучше, чем наваха, к тому же их не сломать и не погнуть, и длиною они как наши двуручные мечи; были также у них, как я сказал, свои знаки и уборы из перьев. Заметив наших разведчиков, они повернули к городу, видимо, чтобы доложить. Кортес же приказал нашим разведчикам догнать их и постараться захватить, кого удастся, однако не нанося ран. Затем послал вслед еще пятерых верховых на тот случай, ежели там засада, чтобы они оказали помощь, а все наше войско ускорило шаг, шли быстро, но в полном порядке, ибо наши друзья-индейцы сказали, что, несомненно, против нас устроена не одна засада и со множеством воинов.

Когда те тридцать индейцев-лазутчиков увидели, что к ним скачут всадники на лошадях и призывно машут руками, они не стали ждать, пока их настигнут, и побежали; наши их догнали и попытались кого-нибудь захватить, однако они храбро оборонялись и своими мечами да копьями нанесли раны лошадям.

Когда наши увидели, что индейцы так храбро дерутся и что лошади ранены, они сделали то, что должны были сделать, — убили пятерых. И тут они увидели, что на них несется яростной лавиной полчище тласкальцев, скрывавшихся в засаде, и было их более трех тысяч, и начали они метать стрелы в наших верховых, — а к тому времени мы с ними все перемешались, — градом летели стрелы и горящие головешки, а мечами своими они просто чудеса делали. В это время подоспели наши с артиллерией, с аркебузами да арбалетами, и индейцы постепенно стали отступать, хотя и отступая останавливались и дрались отчаянно.

Стало уже темно, они отошли, и мы их не преследовали, а на поле боя осталось убитых человек семнадцать и немного раненых. Стычка наша происходила на равнине, и там было много домов и полей с маисом и агавой, из которой они делают вино.

Ночь мы провели возле ручья и, вскрыв труп одного толстого индейца, смазали себе раны его жиром, ибо растительного масла не было. И на ужин нам пришлось убить небольших собачек, которых тут держат, — дома-то все стояли пустые, скот был угнан, и хотя собачек они забрали с собой, те к ночи возвратились в свои дома, и там мы их переловили, — еда оказалась на славу.

Всю ночь мы были настороже — выставили часовых, обходили дозором место привала, разведчики тоже не дремали, а лошади стояли оседланные и стреноженные, чтобы ненароком нас не растоптали.

Глава LVI

о весьма ожесточенных стычках и сражениях, произошедших у нас с тласкальцами

На другой день, препоручив себя Господу, мы двинулись дальше — все отряды шли в полном порядке, а верховые были готовы к тому, чтобы в нужный час ринуться вперед и ни в коем случае не дать разбить наши ряды и не отрываться от нас. И вот видим, надвигаются на нас две толпы воинов, тысяч шесть их там было, с громкими воплями, с барабанами и дудками, мечут в нас стрелы и швыряют палки, всячески показывая, какие они храбрые воины. Кортес приказал нам остановиться и послал к ним трех захваченных накануне пленных для переговоров, чтобы попросили своих не воевать с нами, ибо мы, мол, хотим быть с ними братьями; и одному из наших, по имени Диего де Годой, писцу Его Величества, Кортес велел примечать все, что происходит, дабы в случае надобности он выступил со свидетельством, ежели вздумают с нас спрашивать за убитых и за понесенные убытки, и подтвердил, что мы предлагали индейцам мир.

Когда посланные нами три индейца переговорили со своими, те еще пуще разъярились и с воинственными кликами стали нападать на нас, так что нам уж стало невтерпеж. Кортес возгласил: «Сантьяго, и на врага!{143}» И мы ринулись на них и многих поубивали выстрелами, в том числе трех их вождей. И они стали отступать к ущельям, в которых засели в засаде более сорока тысяч воинов с их главнокомандующим по имени Хикотенга и с бело-красными знаменами — таковы были цвета знамени и одежд воинов этого Хикотенги.

На пути нашем были ущелья, где мы не могли ехать верхом и должны были с великой осторожностью вести лошадей под уздцы, что было очень опасно, — пользуясь удобным случаем, индейцы метали в нас стрелы и копьями своими и мечами причиняли большой урон, да еще донимали пращами и мелкими камнями, сыпавшимися на нас градом. Но как только мы очутились на равнине, наши лошади и артиллерия с ними расквитались, однако мы все же не решались отделяться от нашего отряда, ибо солдат, увлекшийся преследованием индейцев или их вождей, оказывался в гуще врагов и, будучи ранен, подвергался большой опасности.

Пока шло сражение, они стали нас окружать со всех сторон, и мы не могли этому воспрепятствовать, не решаясь их атаковать иначе, как всем отрядом, чтобы они не внесли смятение в наши ряды и не разбили нас, а когда мы атаковали, против нас тут же собиралось до двадцати отрядов; так что жизнь каждого из нас была в большой опасности, неприятельских воинов было столько, что они могли бы нас закидать комьями земли и запорошить глаза, кабы не великое милосердие Господа, иже охранял нас и спасал.

В таком трудном положении оказались мы, когда их самые отчаянные храбрецы, вооруженные своими страшными мечами, договорились, видимо, собраться целой толпой и захватить у нас какую-нибудь лошадь; с таким намерением они атаковали нас и захватили превосходную кобылу, отлично вымуштрованную для игр и скачек, и всадника, на ней сидевшего, искусного наездника по имени Педро де Морон, когда он, исполняя приказ, прорвался в толпу нападавших еще с тремя верховыми, чтобы они друг другу помогали; но тут индейцы ухватили его копье, так что он не мог его вырвать у них, а другие стали разить мечами и нанесли ему тяжкие раны, а потом ударом ножа надрезали кобыле шею кругом, и она пала мертвая. Ежели бы на помощь Педро де Морону не пришли его товарищи верховые, его бы тоже прикончили. Мы, пешие, подумали, что тоже должны спасать его. Но, повторяю, из опасения, как бы нас не рассеяли по одному, мы не могли двинуться ни вправо, ни влево, с трудом отбиваясь и стараясь продержаться, сами находясь в большой опасности, и все же, увидев, как захватили кобылу, мы бросились спасать Морона, выручать его из неприятельского плена, а индейцы уже волокли его полумертвого, — заодно мы перерезали у кобылы подпругу, чтобы не оставлять седло. Во время этой вылазки на подмогу Морону был ранен десяток наших, и, как мне кажется, мы тогда убили четырех их вождей, ибо сражались с ними врукопашную, лицом к лицу, и нашими мечами причиняли им большой урон.

После этой стычки они стали отступать и унесли с собою кобылу, которую потом разрезали на куски, чтобы показывать их во всех селениях Тласкалы. Потом мы узнали, что они принесли в дар своим идолам подковы, фламандскую шляпу и два письма, им посланные, с просьбой встретить нас мирно. Убитая кобыла принадлежала Хуану Седеньо, но, как он в то время лежал с тремя ранами, полученными накануне, ее отдали Морону, превосходному наезднику. А Морон умер от ран тогда же или через два дня — помню, что больше я его не видел.

Возвратимся, однако, к нашей битве. Уже добрый час мы дрались ожесточенно то здесь, то там, да и наша стрельба, видимо, причиняла индейцам большой урон — потому как было их много, они, сбивались в кучу, и ядра валили сразу целую ораву, да и все мы, и верховые, и аркебузиры, и арбалетчики, солдаты с мечами, щитами и копьями, бились храбро, защищая свою жизнь и исполняя свой долг, а жизнь каждого из нас была в большей опасности, чем когда-либо, и, как потом нам рассказывали, мы тогда перебили тьму индейцев, и среди них восьмерых очень важных военачальников и сыновей старых касиков, составлявших самую верхушку в их селении. По этой-то причине они, соблюдая порядок, отступили, о чем мы нисколечко не сожалели и преследовать не стали, ибо еле на ногах держались от усталости.

В ближайшем селеньице мы устроили привал — равнина та была густо заселена, и еще у них там были жилища подземные, вроде пещер, где тоже обитало множество индейцев. А место, где произошло это сражение, называется Теуансинго, или Теуакасинго, и состоялось оно 2 сентября 1519 года.

Одержав сию победу, мы возблагодарили Господа, избавившего нас от столь великой опасности, и все как есть расположились лагерем у их «ку», храмов высоких и могучих, и жиром того индейца наши солдаты лечились от ран, пятнадцать человек поправились, лишь один умер, а также излечили четырех раненых лошадей.

В ту ночь мы знатно отдохнули и поужинали, ибо нашли в домах множество кур и собачек и, зорко охраняемые дозорными, часовыми и разведчиками, посланными в окрестности, отдыхали до утра.

В этом сражении мы захватили в плен пятнадцать индейцев, и двое были из знати. Тласкальцы в этом бою и во всех прочих отличались тем, что когда кто-то из них бывал ранен, они тотчас его уносили, и мертвых мы не видели.

Глава LVII

о том, как мы расположились лагерем в селениях и хуторах

После минувших баталий мы чувствовали большое изнеможение, к тому же многие солдаты и лошади были ранены, не говоря о тех, что скончались на поле боя, и нам было необходимо привести в порядок арбалеты, заготовить стрелы, а потому следующий день у нас прошел без событий, достойных упоминания.

Еще через день поутру Кортес сказал, что было бы неплохо, ежели бы верховые поездили по равнине, дабы тласкальцы не подумали, будто мы после того сражения больше не хотим драться, и дабы они видели, что мы их в покое не оставим; вчерашний, мол, день мы провели не затевая стычек, но все же лучше, чтобы мы их атаковали, чем они нас, надобно не дать им почувствовать нашу слабость, а самим воспользоваться тем, что местность тут ровная и густо заселенная. Итак, семеро верховых и несколько арбалетчиков и аркебузиров в сопровождении около двухсот пеших солдат и индейцев-друзей выступили, оставив в лагере по возможности больший резерв. Проходя через селения и хутора, мы захватили человек двадцать индейцев и индеанок, не причиняя им никакого вреда, а наши друзья-индейцы, как люди жестокие, спалили много домов и набрали всякой еды, да кур, да собачек.

Кортес рассудил, что пленных надо развязать и первым делом накормить, потом донья Марина и Агилар поговорили с ними ласково и дали им бусы и сказали, чтобы они больше не дурили и с нами примирились, ибо мы хотим им помогать и считать их братьями. Тогда мы заодно освободили первых двух пленных, которые были из знати, и им опять дали письмо, чтобы они пошли и сказали главным касикам в главном городе провинции, что мы пришли не с тем, чтобы причинять им зло и обиды, но просто нам надо пройти через их земли, чтобы добраться до Мехико и поговорить с Моктесумой.

Оба посланца отправились в лагерь Хикотенги, удаленный оттуда лиги на две, где было много усадеб и домов, и называлось то селение, кажется, Текуасинпасинго, и, когда они передали наше письмо и пересказали нашу просьбу, Хикотенга дал такой ответ: чтобы мы пошли в селение, где живет его отец, и там ужо заключат с нами мир, наевшись нашего мяса и попотчевав богов нашими сердцами и кровью, а потом, на другой день, мы узнаем, что ответят боги.

Когда Кортес и все мы услышали столь дерзкие слова, то, измученные прошлыми сраженьями и стычками, поняли, что ничего хорошего они нам не сулят. Кортес все же поговорил с посланцами по-дружески ласково, и ему показалось, что они нас перестали бояться; он приказал дать им еще несколько ниток бус, чтобы опять отправить их для мирных переговоров. На сей раз он их подробно расспросил, каков этот полководец Хикотенга да сколько у него воинов, и они ответили, что теперь у него куда больше войска, чем было в прошлом сражении, потому как к нему присоединились еще пятеро вождей и с каждым вождем пришло десять тысяч воинов, и, как они подсчитывали, и впрямь получалось, что от отца Хикотенги, полуслепого старика, прибыло десять тысяч, от другого знатного касика по имени Масеэскаси еще столько же, и от другого касика по имени Чичимекатекле столько же, и еще от одного касика по имени Текапанека, владетеля Топоянко, еще десять тысяч, и от касика Гуаксобсина[115] еще десять тысяч; таким образом, выходило пятьдесят тысяч, и все они должны были нести знамя Хикотенги и его знак — белую птицу, распростершую крылья как бы для полета и похожую на страуса, и у каждого касика его войско имело еще свой знак и одежду, у всех разные, как в нашей Кастилии у герцогов и графов.

Все это мы сочли весьма достоверным, потому как индейцы, взятые нами в плен и освобожденные в тот день, говорили это очень ясно, хотя им и не сразу поверили. И когда мы убедились, что все так и есть, то, поскольку все мы люди и боимся смерти, многие из нас, даже, наверно, большинство, исповедались у падре де ла Мерсед и у падре Хуана Диаса, и всю ночь простояли, слушая молитвы, и просили Бога избавить нас от поражения, и так провели мы время до следующего дня.

Глава LVIII

о большом сражении, которое было у нас с войском Тласкалы

На другой день утром — было пятое сентября — мы подготовили лошадей, даже тех, что были ранены, оседлали, чтобы они участвовали в бою и помогали сколько смогут, и арбалетчикам было наказано расходовать запасы стрел не слишком расточительно — чтобы одни заряжали, другие стреляли, так же и аркебузирам, а тем, кто с мечом и щитом, наносить удары прямо в живот, чтобы неповадно было индейцам слишком к нам приближаться, как было в прошлый раз, также и артиллеристам было все разъяснено, а верховым строго приказано помогать друг другу, держать копья наперевес и разить без перерыва, стараясь попасть в лицо и в глаза, а лошадей сильно не гнать ни взад, ни вперед и чтобы никто не отделялся от отряда; итак, с развернутым знаменем и четырьмя товарищами, охранявшими знаменосца Корраля, мы вышли из нашего лагеря.

Не прошли мы и получетверти лиги, как перед нами открылась равнина, вся заполненная воинами в уборах из перьев и со всякими знаками, оглушительно звучали дудки и раковины. Здесь бы много можно было рассказать и написать о том, что мы в этом опасном и неравном бою испытали, — со всех сторон нас окружили полчища воинов, только вообразите себе равнину в две лиги шириною и столько же длиною и посреди нее четыреста человек. Так оно и было: все поле вокруг кишело индейцами, а нас-то всего около четырехсот, из них многие раненые и больные. И мы точно знали, что в этот раз они намерены не оставить в живых ни одного на нас, всех заклать в жертву своим идолам.

Но возвратимся к нашему сражению. Лишь только вступили они с нами в стычку, как посыпались градом камни из пращей! Что ж до лучников, то вся земля, как ток колосьями, покрылась калеными двузубчатыми стрелами — они пробивают любые доспехи и вонзаются в тело; а воины с простыми мечами и щитами, и с другими мечами, большими, двуручными, и с копьями — ох, и давали они нам жару, яростно сшибались с нами, оглушительно крича и вопя! Мы же так умело действовали и пушками, и аркебузами, и арбалетами, что потери им причиняли немалые. А тех, кто на нас набрасывался с мечом, мы разили копьями, вынуждали отступать, и теперь они уже не валили толпой, как в прошлый раз. А верховые наши на своих лошадках знай только повертывались туда-сюда, да с такою отвагой, что, после Бога, хранившего нас, они были нашей лучшей твердыней.

Тут я увидел, как наше войско едва не рассеяли, — не помогли приказы Кортеса и других капитанов, призывавших нас сомкнуть ряды; такая лавина индейцев обрушилась на нас, что лишь чудом, отбиваясь одними мечами, нам удалось проложить себе путь, чтобы снова сплотиться.

Спасало нас одно — из-за того, что индейцев было так много и они сбивались в кучу, был им от наших выстрелов большой урон, вдобавок сражались они без всякого порядка, потому как не все вожди имели возможность управлять своими отрядами, и, как потом мы узнали, после первой битвы у них там были споры и ссоры между их вождем Хикотенгой и другим вождем, сыном Чичимекатекле; Хикотенга попрекал того за неумелое ведение боя, а сын Чичимекатекле возражал, что, мол, он сражался куда лучше и он еще покажет этому Хикотенге, каков он военачальник. Так что в этом сражении Чичимекатекле со своими воинами не пожелал помогать Хикотенге, и мы потом узнали из верных рук, что он даже призывал войско из Уэксосинго не вступать в бой. Кроме того, все они с прошлого сражения были напуганы нашими лошадями, выстрелами, шпагами и арбалетами и храбростью в бою, а главное, помогло нам милосердие Господне, давая силу выстоять. Поскольку два вождя Хикотенге не повиновались, мы причиняли индейцам большой урон, перебили их множество, однако они своих павших тут же прятали — народу у них было много, и как только кого-то из них ранят, они мгновенно заворачивали его платом и утаскивали прочь, так что ни в этой битве, ни в прошлой мы ни одного убитого индейца не видели. Бились они неохотно и, убедившись, что отряды двух вождей, мною упомянутых, им не помогают, быстро начали сдавать, да еще, кажется, мы убили в том сражении одного весьма важного военачальника, — о тех, что попроще, я уж не говорю, — и вскоре они, соблюдая порядок, отступили, а наши верховые, не слишком гоня лошадей, преследовали их, но недолго, ибо сами были еле живы от усталости. И когда мы убедились, что это полчище от нас отошло, мы возблагодарили Господа.

В том бою у нас убили одного солдата и ранили более шестидесяти, а также нанесли раны всем лошадям. Я получил два ранения — одно в голову камнем, другое в ляжку, угодила стрела, однако это не помешало мне продолжать драться, не упуская случая помочь нашим, и так же поступали все наши раненые солдаты — ежели раны были не очень опасные, надо было и с ними продолжать драться, не бросать оружия, иначе слишком мало осталось бы кому воевать. И вот наконец, очень довольные и вознося благодарения Господу, мы смогли ретироваться в наш лагерь, там и похоронили нашего убитого в одном из подземелий, вырытых индейцами, — сделали мы это, чтобы они не увидели, что мы простые смертные, но продолжали думать, будто мы, как они говорили, теулы, и поверх этого подземелья мы насыпали много земли, чтобы не слышен был трупный дух, а затем все принялись лечить свои раны. О, какой скудный был у нас ужин — даже масла оливкового для ран, даже соли не было! И еще в чем нуждались мы, и весьма, так это в одежде, ибо с заснеженных гор дул ледяной ветер, и мы дрожмя дрожали — копья, аркебузы да арбалеты от холода не защита.

И все же в ту ночь мы спали спокойней, чем в предыдущую, твердо полагаясь на наших разведчиков, лазутчиков, дозорных и часовых. В этом сражении мы взяли в плен трех знатных индейцев.

Глава LIX

о том, как на другой день мы отравили посланцев к касикам Тласкалы с предложением мира

После завершения битвы и взятия в плен троих знатных индейцев Кортес, наш капитан, сразу же отправил их с теми двумя, что были в нашем лагере и уже исполняли такое поручение, сказать касикам Тласкалы, что мы просим их прийти к нам с миром и пропустить нас через их земли в Мехико, как мы уже прежде просили, и что ежели сейчас они не согласятся, то мы перебьем все их войско; мы, мол, их очень любим и почитаем за своих братьев и отнюдь не хотели им причинять обиду, кабы они сами не дали к тому повода, и еще поручил сказать много лестных слов, дабы склонить к дружбе с нами. Посланцы наши с большой охотой отправились к правителям Тласкалы и передали, что было поручено, всем мною уже названным касикам, коих они застали в собрании вместе со многими старцами и жрецами, и все были в великой кручине из-за печального исхода сражения, а равно из-за гибели вождей, родственников и сыновей, павших в бою, и, кажется, посланцев они не очень-то хотели слушать.

Выслушав же, порешили поскорее созвать всех гадателей, и жрецов, и других ворожбитов, коих они называют «тлаканауальи», — это у них вроде колдунов, — и приказали по всем их приметам, и чарам, и гаданьям узнать, что мы за люди и можно ли нас победить, сражаясь с нами беспрерывно день и ночь, а также велели проверить, действительно ли мы теулы, как говорили индейцы из Семпоальяна, и что мы едим, и чтобы все это они выяснили наверняка.

После того как собрались гадатели, и ворожбиты, и многие жрецы и совершили свои гаданья, и ворожбу, и все, как у них полагалось, они сказали, будто по их гаданьям выходит, что мы люди из костей и плоти, и что едим мы кур, собак, хлеб и плоды, когда они у нас есть, и что мы не едим мяса индейцев, ни сердец тех, кого убили; а как нам потом сказывали, дружественные индейцы, приведенные нами из Семпоальяна, уверяли их, будто мы теулы и едим сердца индейцев, и бомбарды наши извергают молнии вроде небесных, и что наша борзая — это тигр или лев, а лошади у нас — чтобы настигать индейцев, когда мы хотим их убить, и еще много всякого вздора им наговорили.

Но самое худшее из всего, что сказали жрецы и гадатели, было то, будто нас невозможно победить днем, только ночью, ибо как стемнеет, тогда мы теряем силу, и еще сказали их колдуны, что, хотя мы очень могучие, доблесть наша держится лишь до захода солнца, а как падет ночь, так вся наша сила исчезает. Когда касики это услышали, — а они всему поверили, — то послали сказать своему главнокомандующему Хикотенге, чтобы он поскорее привел ночью большое войско и дал нам бой. И Хикотенга, узнав об этом, собрал тысяч десять индейцев, самых дюжих, и нагрянул на наш лагерь, и с трех сторон на нас посыпались стрелы и дротики с костяными наконечниками, а бойцы с мечами, палицами и двуручными мечами атаковали с четвертой стороны, так что мы было подумали, что они наверняка схватят нескольких наших, дабы принести в жертву. Но Господь Бог наш рассудил иначе: как ни старались они подойти незаметно, а врасплох не застали; услышав шум, чинимый таким полчищем, примчались со всех ног наши разведчики и лазутчики и подняли тревогу, а как мы были привычны спать обутыми и все оружие было наготове, мы дали им отпор, принялись стрелять из аркебузов и арбалетов и разить мечами, так что вскорости они обратились в бегство.

Вокруг простиралась равнина, ночь была лунная, и двое наших верховых недолго скакали вслед, а утром мы нашли там мертвых и раненых индейцев человек десять. Так что потери у них были немалые, ночной набег принес одно разочарование, и я даже слышал, будто они, обозлясь на жрецов, и гадателей, и ворожбитов, чьи предсказания не привели к добру, двоих предсказателей принесли в жертву.

В ту ночь был убит один индеец из наших друзей-семпоальянцев и ранены два пеших солдата и один верховой, да в плен мы взяли четырех индейцев. И когда мы убедились, что избавлены от этого внезапного набега, то возблагодарили Бога и похоронили нашего друга-семпоальянца, и полечили раненых солдат и раненую лошадь, и снова легли доспать остаток ночи, поставив, как всегда делали, вокруг лагеря надежную охрану.

Но вот наступил рассвет, и мы увидели, что все мы ранены, по две-три раны у каждого, все устали до крайности, иные же больны и перевязаны тряпками, и от Хикотенги нет нам покоя, а в сраженьях мы уже лишились более сорока пяти солдат, и хвори и холод нас донимают, и занемогли еще двенадцать человек, также у нашего капитана Кортеса открылся жар, равно как у падре де ла Мерсед, и нет конца трудам нашим, и невмоготу постоянно таскать оружие на себе, и мы мерзнем и соли давно ни крупинки не видим; вдобавок все мы призадумались о том, что же будет с нами в этой войне, и ежели она даже на этом закончилась, что нам дальше делать и куда идти. Ибо идти войной на Мехико с его несметным войском почитали мы безумием; и говорили между собой, что это индейцы Тласкалы довели нас до такого состояния, а ведь наши друзья-семпоальянцы уверяли, будто они встретят нас с миром, а ежели нам еще придется воевать с полчищами Моктесумы, что же тогда нас ждет?

Вдобавок мы не имели никаких вестей от наших людей, оставшихся в Вилья-Рике, также и они о нас ничего не знали. И поскольку среди нас были отважные кабальеро и храбрецы солдаты, бесстрашные в бою и мудрые в совете, и Кортес ничего не говорил и не делал, не спросив сперва совета и согласия у нас, все мы приступили к Кортесу и стали его уговаривать прежде всего думать о своем излечении, а уж мы-то не подведем и, с Божьей помощью, выстоим, и раз мы уцелели в столь ожесточенных битвах, стало быть, Господь наш Иисус Христос для чего-то нас сберег, и мы предлагаем поскорее отпустить пленников и послать их к главным касикам, чтобы те приходили с миром, а мы, мол, простим им все их дурные дела и гибель кобылы.

Но оставим это и скажем о донье Марине — будучи здешней индеанкой, она отличалась прямо-таки мужской доблестью, без страха каждый день выслушивала, что вот-вот нас перебьют и съедят наше мясо с перцем, и была вместе с нами среди этих полчищ в прошлых сражениях, да и теперь; раненые и хворые, мы ни разу не заметили в ней слабости, всегда она держалась не по-женски стойко; выпроваживая наших посланцев, донья Марина и Херонимо де Агилар наказали им возвратиться с миром, а ежели они через два дня не вернутся, мы, мол, всех их перебьем, и землю их разорим, и разыщем их в самом их городе. И с этим грозным напутствием они отправились в столицу, где находились Хикотенга-старший и Масеэскаси.

Глава LX

о том, как мы снова отправили посланцев к касикам Тласкалы

Когда отправленные нами посланцы пришли в Тласкалу для переговоров о мире, они застали там двух наиглавнейших касиков, Масеэскаси и Хикотенгу-старшего, отца их главнокомандующего, которого тоже звали Хикотенга, и я о нем уже многократно упоминал. Услыхав наше послание, касики призадумались, долго молчали, и Господь соизволил вселить в них мысль о том, чтобы заключить с нами мир. И вот созывают они всех прочих касиков и вождей из их селений и соседней с ними провинции, и, когда все в этой их столице собрались, Масеэскаси и старый Хикотенга, оба мужи разумные, произнесли, как я узнал потом, следующую речь, хотя, быть может, и не точно такими словами:

«Братья и друзья наши! Вы сами знаете, сколько раз эти теулы, что там расположились в поле в ожидании битвы, посылали к нам своих гонцов с просьбой о мире, причем они говорят, что придут нам на помощь и будут нас считать своими братьями, а также вы знаете, что сколько бы раз они ни захватывали наших людей в плен, вреда им не причиняют и сразу отпускают на свободу.

Вам также известно, что мы трижды выступали против них со всеми нашими войсками, бились и днем и ночью, но не могли их одолеть, а они в этих сраженьях перебили множество наших людей, наших сыновей, и родственников, и вождей. Теперь они опять предлагают нам мир, и индейцы из Семпоальяна, которые у них в войске, говорят, что они враги Моктесумы и мексиканцев и наказали тотонакам в горных селениях, равно как семпоальянцам, не платить ему дань. А вы конечно же помните, что мексиканцы каждый год приходят к нам с боями, и так уже более ста лет подряд, и знаете, что мы на своей земле живем как в осаде, не решаемся уйти подальше промыслить соли, и не едим ее, и хлопка не имеем, и у нас почти нет одежд из него, а ежели кто из нас пытался за ними отправиться, мало кто возвращается живым, ибо коварные мексиканцы и их союзники убивают наших людей или забирают в рабство.

Наши тлаканауальи, гадатели и жрецы, поведали, что им стало известно об этих теулах, а именно — что они могучие воины. Я полагаю так, что нам надобно завязать с ними дружбу, и ежели они и впрямь не люди, но теулы, мы в любом случае будем с ними обходиться хорошо, и пусть к ним не мешкая отправятся четверо наших старейшин и отнесут им еду получше, и я предлагаю выказывать им любовь и мирные намерения, чтобы они нам помогали и защищали нас от врагов, и пригласим их жить с нами, и дадим им жен, чтобы их потомство было нашей родней, ибо присланные ими для мирных переговоров гонцы рассказывают, что среди них есть женщины».

Когда все касики и старейшины эту речь выслушали, она им пришлась по душе, и они сказали, что это будет правильно, и они тотчас же поведут разговоры о мире, и надобно о том известить их военачальника Хикотенгу и прочих вождей, при нем находящихся, чтобы они отныне сражений не завязывали и знали, что мы заключили мир. И посланцы с такой вестью были немедля отправлены.

Военачальник же Хикотенга-младший не пожелал слушать старейшин, но сильно разгневался и выбранил их дурными словами, говоря, что не намерен заключать мир. Он сказал, что уже убил многих теулов и их кобылу и следующей ночью хочет на нас напасть, чтобы окончательно разбить и уничтожить.

Таковой ответ, когда он дошел до слуха его отца Хикотенги-старшего, и Масеэскаси, и прочих касиков, привел их в ярость, и они тотчас послали приказ вождям и всему войску, чтобы не смели идти с Хикотенгой супротив нас и, раз дело так обернулось, не повиновались никаким его приказам, разве что он пойдет заключать мир. Но Хикотенга и тут не послушался. Когда ж они увидели, что главнокомандующий им не повинуется, они тем старейшинам, которых к нему посылали, велели теперь идти в наш лагерь, и отнести нам провизию, и заключить мир от имени всей Тласкалы и Уэксосинго. Но четверо этих старцев, страшась Хикотенги-младшего, в ту пору к нам не пришли.

Глава LXI

о том, как мы решили побывать в селении, расположенном близ нашего лагеря

Два дня мы провели, не совершив ничего заслуживающего упоминания, а потом решили, и даже стали советовать это Кортесу, что надо сделать вылазку в селение, отстоящее от нашего лагеря примерно на лигу, куда мы отправили посланца с предложением мира, но он не вернулся; мы предлагали напасть ночью, но не с целью причинить им зло, — не убивать, и не ранить, и не брать пленных, — а только чтобы раздобыть съестное и либо настращать их, либо поговорить о мире, смотря по тому, как они себя поведут. Называется это селение Сумпансинго, и оно главное для нескольких меньших, ибо окрестности там густо заселены.

И вот ночью, ближе к рассвету, мы все поднялись, чтобы идти в то селение с шестью верховыми из самых крепких и с солдатами поздоровее, да еще с десятью арбалетчиками и восемью аркебузирами, и командовал нами Кортес, хотя у наго был жар или трехдневная лихорадка, в лагере же мы оставили самую надежную защиту, какую было возможно.

За два часа до рассвета мы тронулись в путь, а ветер, дувший с заснеженных гор, в то утро был такой холодный, что мы дрожали и щелкали зубами, и даже лошадей, которые были при нас, проняло, и на двух из них напали судороги, они тряслись всем телом, и мы сильно встревожились, как бы они у нас не издохли. Кортес приказал тем двоим верховым, чьи лошади это были, возвратиться в лагерь.

Селение было недалеко, мы пришли туда еще затемно. И как только его жители услышали, что мы идем, они стали убегать из своих домов, и стар и млад, крича один другому, чтобы спасались от теулов, — мы, мол, идем их убивать. Когда мы такое увидели, то остановились в одном из дворов и подождали, пока рассвело, не причиняя им никакого вреда. Тут несколько их жрецов, оставшихся в кумирнях, и другие старые индейцы, увидев, что мы стоим спокойно и ничего дурного не делаем, приходят к Кортесу и говорят — пусть, мол, он их простит, что они не пришли в наш лагерь с миром и не принесли нам припасов, когда мы о том попросили, а причина была такая, что вождь Хикотенга, который стоит с войском поблизости, прислал им приказ этого не делать, к тому же их селение и многие другие доставляют съестное в его лагерь, и воины его по большей части сыновья людей из этого селения и из всей провинции Тласкала.

Через наших толмачей донью Марину и Агилара, которые всегда были с нами в любом походе, хотя бы и ночью, ибо ничего не боялись, Кортес ответил — пусть, мол, пошлют сказать своим касикам в столице, чтобы те пришли к нам с миром, ибо от войны им добра не будет. И он послал туда этих же жрецов, потому как тех наших посланцев, что были раньше отправлены, мы не дождались.

Жрецы этого селения скорехонько насобирали нам штук сорок кур да петухов и дали двух индеанок, чтобы молоть зерно. Кортес, поблагодарив, приказал, чтобы нам дали двадцать индейцев из этого селения отнести все эти запасы в наш лагерь и чтобы они ничего не боялись, и они пробыли в лагере до вечера, и мы им дали бусы, так что они возвратились домой очень довольные и говорили всем соседям, какие мы добрые и как с ними хорошо обошлись; и эти жрецы и старейшины рассказали Хикотенге о том, что дали нам еду и индеанок, и он за это крепко их отругал. Потом они отправились в столицу сообщить обо всем старшим касикам, а те, узнав, что мы не причинили им никакого зла, хотя вполне могли бы в ту ночь убить немало их людей, и что мы просим мира, очень обрадовались и приказали доставлять нам каждый день все, в чем у нас будет нужда; и теперь они снова призвали тех старейшин, что были к нам посланы с предложением мира, и велели им идти в наш лагерь и нести нам всяческую еду. И таким образом мы возвратились в наш лагерь с припасами и индеанками, очень довольные.

Глава LXII

о том, как мы, возвратясь с Кортесом из Сумпансинго, застали в нашем лагере некоторое недовольство

Воротясь из Сумпансинго с припасами, очень довольные тем, что оставили тамошних жителей в миролюбивом настроении, мы застали у нас в лагере ропот и разговоры о том, что в этой войне мы ежедневно подвергаемся смертельной опасности, и с нашим появлением разговоры эти еще оживились. Больше всего роптали и злобились те, кто на острове Куба оставил дом и рабов-индейцев. Таких набралось семь человек, называть их я не хочу, дабы не позорить их честь, и они пошли в дом, где жил Кортес, и один из них, взявшийся говорить за всех, ибо был красноречивей других и хорошо заучил все, что они хотели предложить, под видом совета сказал Кортесу, чтобы он обратил внимание, до какой крайности мы дошли, сколько среди нас тяжело раненных, ослабевших и удрученных, сколь великие труды мы несем ночами, выставляя часовых, и разведчиков, и дозорных, сражаясь днем и ночью, и еще сказал, что, по их подсчетам, со времени отплытия с Кубы мы уже потеряли более пятидесяти пяти товарищей да вдобавок ничего не знаем об оставшихся в Вилья-Рике, и, поскольку Господь даровал нам победу в сражениях и стычках, в коих мы участвовали за время, проведенное в этой провинции, и в великом своем милосердии нас поддерживал, негоже нам испытывать столько раз его благостыню, и пусть он, Кортес, не старается превзойти самого дьявола, он и так уже завел нас в такие места, где, того и гляди, не сегодня, так завтра нас принесут в жертву идолам, да не попустит сего Господь. И что лучше без них возвратиться в нашу Вилью, там и крепость, нами сооруженная, и среди селений племени тотонаков, наших друзей, мы бы и пробыли, пока не соорудим судно для отправки донесения Диего Веласкесу, и в другие места, и на другие острова, чтобы прислали нам помощь и поддержку, и, мол, как бы теперь пригодились те суда, которые мы потопили, ну оставили бы хоть два корабля на крайний случай. И что нам уже невмочь нести такое бремя, да оно и не по силам человеческим, и живем мы хуже скотов, ибо когда лошадь выполнит свой дневной переход, с нее снимают седло, задают корм, оставляют отдыхать, а мы-то и днем и ночью не снимаем с себя оружия и обуви, и еще сказали ему — пусть, мол, посмотрит во всех историях, как в римских, так и в историях об Александре или о других знаменитейших во всем мире военачальниках, ведь никто из них не решался топить свои корабли и с таким малым войском забираться в столь многолюдные края, где воинов не счесть, и еще многое наговорили ему на сей предмет.

Кортес, заметив, что в их речах есть некая дерзость, хотя и произносятся они под видом совета, весьма миролюбиво отвечал, что, разумеется, многое из того, о чем они говорят, истинная правда, и действительно, насколько он знает и слыхал, не бывало во всей вселенной других столь отважных испанцев, которые бы сражались с такой храбростью и переносили бы столь непомерные труды, как мы. А что до того, сеньоры, что, по вашим словам, ни один римский военачальник из самых прославленных никогда не совершал столь великие подвиги, как мы, так это вы говорите правду, и ныне и впредь, с Божьей помощью, в историях, их описывающих, нас будут превозносить куда больше, нежели древних, ибо, как я сказал, все деяния наши направлены на служение Богу и нашему великому императору дону Карлосу. Стало быть, сеньоры, никак нельзя нам делать шаг назад, ибо, если здешние племена и те, кого мы замирили, увидят, что мы отступаем, камни восстанут против нас, и ежели теперь они считают нас богами или кумирами — ведь так они нас величают, — они бы тогда решили, что мы слабосильные трусы. А на ваши речи о том, что мы могли бы жить среди наших друзей и союзников — тотонаков, так они, увидев, что мы возвращаемся, не совершив похода на Мехико, поднимутся против нас, и причиною будет то, что мы, убедив их не платить дань Моктесуме, их покидаем, и он пошлет против них свои мексиканские войска, чтобы заставить снова платить дань, и будет с ними воевать и вдобавок прикажет им воевать с нами, они же из страха, что их уничтожат, — а Моктесумы они сильно боятся, — все это исполнят. Так что там, где мы надеялись бы иметь друзей, у нас будут сплошь враги. А когда великий Моктесума узнает, что мы возвращаемся, что он-то скажет? Какое суждение вынесет о наших словах и посланиях к нему? Что все это было шуткой, ребяческой игрой. Вот и выходит, сеньоры, что мы попадем из огня да в полымя и лучше нам оставаться здесь; местность здесь ровная, густо заселенная, и лагерь наш припасами изрядно обеспечен. Посему прошу вас, сеньоры, и умоляю, поскольку вы рыцари и мужи такого склада, что скорее сами должны бы подбадривать тех, в ком заметили слабость, чтобы вы выбросили из головы мысли об острове Куба и о том, что там оставили, и мы с вами постараемся поступать так, как всегда поступали, будучи доблестными солдатами, ибо после Бога, в ком наше спасение и оплот, вся надежда у нас на свою доблестную руку.

Получив от Кортеса таковую отповедь, те солдаты принялись снова твердить свое. И тогда Кортес, уже немного сердясь, ответил, что, мол, как говорится в песнях, лучше пасть смертью храбрых, чем жить без чести, и вдобавок все мы, остальные солдаты, участвовавшие в избрании его нашим капитаном и в совете, на коем решено было потопить суда, все мы, не таясь, сказали, чтобы он не тревожился из-за всяческих пересудов и выражений недовольства, ибо, с Божьей помощью, мы всегда будем готовы исполнить то, что велит долг, и так этот ропот прекратился.

Правда, еще некоторое время они ворчали на Кортеса, кляня его и даже нас за то, что мы давали ему советы, и индейцев-семпоальянцев, что повели нас по этой дороге, и многое другое говорили по злобе, однако злобствовали тайно. В конце концов все они подчинились Кортесу.

Но оставлю сей предмет и скажу о том, как старые касики в их столице Тласкале отправили еще посланцев к их главнокомандующему Хикотенге, чтобы он, что бы там ни было, пришел к нам с миром и доставил съестные припасы, ибо так, мол, приказывают все касики и старейшины той земли и Уэксосинго, и еще поручили наказать вождям, что были в его войске, — ежели он не захочет заключать с нами мир, чтобы они ему не повиновались, и такой приказ посылали Хикотенге трижды, ибо достоверно знали, что он им не хочет повиноваться и решил еще раз напасть ночью на наш лагерь и для этого у него собрано двадцать тысяч человек, а как он был человек спесивый и весьма упрямый, то и в этом случае, как и во многих других, подчиниться не пожелал.

Глава LXIII

о том, как военачальник Хикотенга собрал двадцать тысяч отборных воинов, дабы напасть на наш лагерь

Поскольку Масеэскаси, и Хикотенга-старший, и все прочие касики из их столицы Тласкалы столько раз посылали наказ их военачальнику, чтобы он с нами не воевал, но пошел к нам говорить о мире, — а лагерь наш был неподалеку от него, — и велели прочим вождям, при нем находившимся, его не сопровождать, разве что он пойдет заключать с нами мир, Хикотенга, человек коварный, упрямый и спесивый, послал к нам сорок индейцев с курами, хлебом и плодами, да четырех старых и уродливых индеанок, и много копала[116] и перьев попугаев, и мы думали, что индейцы, которые все это принесли, пришли с мирными намерениями.

Придя в наш лагерь, они окурили Кортеса, но не стали выражать свое почтение, как то у них в обычае, а прямо сказали: «Это вам посылает вождь Хикотенга, чтобы вам было что есть. Ежели вы, как говорят люди из Семпоальяна, и впрямь храбрые теулы, то возьмите этих четырех женщин и зарежьте их, тогда вы сможете съесть их мясо и их сердца, а мы-то не знаем, как вы это делаете, потому и не зарезали их перед вами. Ежели вы люди, то поешьте этих кур, и хлеб, и плоды. Ежели вы кроткие теулы, мы принесли вам копал и перья попугаев. Совершайте же жертвоприношение».

Кортес через наших толмачей ответил, что он, мол, уже посылал к ним сказать, что желает мира и пришел сюда не для того, чтобы воевать, но чтобы их убедить и объявить им от имени Господа нашего Иисуса Христа, в коего мы веруем и коего почитаем, и императора дона Карлоса, чьими подданными мы являемся, чтобы они людей не убивали и не приносили в жертву, по своему обыкновению. Что все мы, как и они, люди из плоти и крови, а не теулы, но мы христиане и не имеем привычки убивать людей, а ежели бы хотели убивать, то, когда они с нами воевали и сражались и днем и ночью, нам попадалось под руку достаточно их людей, на которых мы могли бы показать свою жестокость. А за принесенную еду он благодарит и просит их впредь быть поумнее и жить с нами в мире.

А дело, видимо, обстояло так, что присланные Хикотенгой индейцы были соглядатаи, коим поручили рассмотреть наши хижины, дворы, лошадей и артиллерию, и сколько нас в каждой хижине, и где тут входы и выходы, и вообще все, что было в лагере. Пробыли они у нас тот день и еще ночь, потом некоторые из них отправились с донесением к Хикотенге, а между тем явились другие, и наши друзья, которые с нами пришли из Семпоальяна, пригляделись и разгадали хитрость — мол, неслыханное это дело, чтобы наши враги без какой-либо надобности торчали в лагере и день и ночь, и наверняка это лазутчики, и подозрение их еще укрепилось из-за того, что, когда мы были в селении Сумпансинго, двое тамошних стариков говорили семпоальянцам, будто Хикотенга с многими воинами готовится напасть на наш лагерь ночью, подойдя незаметно; но тогда семпоальянцы сочли это выдумкой, чепухой несусветной и поскольку достоверно ничего не знали, то и не сказали Кортесу. Но тут об этом узнала донья Марина, она-то и сказала Кортесу.

Чтобы выведать истину, он приказал отозвать в сторону двоих тласкальцев, с виду более порядочных, и они признались, что они лазутчики, и тогда взялись еще за двоих, и те тоже признались, что они лазутчики Хикотенги, и сказали, с какой целью пришли. Кортес велел их отпустить, и взяли еще двоих, те слово в слово сказали то же самое и вдобавок сообщили, что их вождь Хикотенга ждет их донесения, чтобы со всеми своими полками этой ночью на нас напасть.

Когда Кортес убедился, он велел объявить по всему лагерю, чтобы все были в боевой готовности, полагая, что индейцы, как у них было задумано, обрушатся на лагерь. Затем он приказал схватить семнадцать человек из тех лазутчиков, и у одних отрубили кисти рук, а у других — большие пальцы и в таком виде отослали к их повелителю Хикотенге, и было им сказано, что кара сия постигла их за то, что они посмели к нам проникнуть, и пусть, мол, ему скажут, что он может являться когда ему угодно, хоть днем, хоть ночью, мы будем ждать его здесь два дня, и, ежели в течение двух дней он не придет, мы сами пойдем к нему в его лагерь и уже давно пошли бы, и сразились с ним, и перебили бы всех, да только мы их очень любим, и пусть они впредь не будут глупцами и заключат с нами мир.

Вот ушли от нас индейцы с отрубленными кистями и пальцами, а в это время, сказывали нам, Хикотенга уже собирался выступить из своего лагеря со всеми своими полчищами, чтобы ночью на нас напасть, как у них было задумано, и, когда он увидел, что его лазутчики возвращаются в таком виде, он сильно удивился и спросил, какова этому причина, и они поведали ему обо всем, что произошло, и с того часа он утратил всю свою дерзость и спесь, и вдобавок из его лагеря, уведя множество своих воинов, ушел один вождь, с которым у Хикотенги в прошлых сражениях были споры и стычки.

Глава LXIV

о том, как в наш лагерь пришли четверо старейшин, которых прислали для переговоров о мире

Тем временем в нашем лагере знать не знали, что к нам собираются прийти с предложением мира, хотя и желали его всею душой, и вот все мы занимаемся тем, что приводим в порядок оружие и мастерим стрелы, и каждый готовит то, что ему нужно для ратных дел, и вдруг прибегает со всех ног один из наших полевых разведчиков и говорит, что по большой дороге из Тласкалы движется толпа индейцев и индеанок со всяческим добром и идут они, нигде не сворачивая, прямо к нашему лагерю и что его товарищ, второй верховой, тоже полевой разведчик, остался проследить, куда они направятся. В это время как раз прискакал тот верховой и доложил, что они уже совсем близко и идут прямо к нам, только время от времени делают остановки.

Кортес и все мы обрадовались такой вести, полагая, что они идут к нам с миром, как уже бывало раньше. И Кортес приказал, чтобы не поднимать никакого шума и не выказывать радости, а чтобы все тихонько сидели в своих хижинах. Смотрим, от толпы индейцев, несших всякую всячину, отделились четверо старейшин, которым старые касики поручили вести переговоры о мире, и с миролюбивым видом, склонив головы, подошли прямо к хижине Кортеса, дотронулись рукою до земли, поцеловали ее, сделали три поклона, зажгли копаловое курение и сказали, что все касики Тласкалы и их подданные, союзники и друзья желают завязать узы дружбы и мира с Кортесом и всеми его братьями теулами, то есть с нами. И пусть он простит, что они сразу не пришли с миром и нападали на нас, — они, мол, думали и были уверены, что мы друзья Моктесумы и мексиканцев, а это их смертельные враги с давних времен, а подумали они так, потому что увидели с нами и в нашем войске многих его подданных, которые ему платят дань, и они решили, что те обманом и вероломством вознамерились проникнуть в их землю, как уже бывало, чтобы похитить их детей и женщин. И по этой, мол, причине они не поверили пришедшим от нас посланцам; кроме того, они сказали, что те первые индейцы, которые вышли с нами на бой, когда мы только ступили на их землю, сделали это отнюдь не по их приказу и совету, а по наущению чонталов и отоми[117], диких племен, живущих в горах, — увидя, что нас так мало, они понадеялись, что возьмут нас голыми руками, и отведут как пленников своим властителям, и получат за то награду. И вот теперь они, старейшины Тласкалы, пришли просить прощения за таковую дерзость, и принесли нам съестные припасы, и впредь каждый день будут приносить еще, и они просят нас милостиво принять то, что они посылают, а через два дня сюда придет вождь Хикотенга с другими касиками и оповестит нас подробней о добром желании всей Тласкалы жить с нами в доброй дружбе.

Окончив свою речь, они опять склонили головы, притронулись руками к земле и поцеловали ее. Тут Кортес с помощью толмачей заговорил с ними сурово, делая вид, будто рассержен, и сказал, что у него есть веские причины не слушать их и не полагаться на их дружбу, ибо, едва ступив на их землю, мы сразу отправили посланцев с предложением мира и помощи против их врагов из Мехико, а они не пожелали этому поверить и едва наших посланцев не убили, и, будто этого им было мало, они трижды вступали с нами в бой и днем и ночью и посылали против нас лазутчиков и соглядатаев, и в тех сражениях мы могли бы перебить множество их людей, но он, Кортес, не позволил; а о тех, что погибли, он сожалеет, но они сами в том виноваты, и он, мол, уже принял решение идти войной на тех старых касиков, однако раз они теперь пришли к нам с миром от имени всей провинции, то он принимает их предложение от имени нашего короля и повелителя и благодарит за принесенные съестные припасы. И он наказал им тотчас отправиться к их владыкам и передать, чтобы те прислали к нему послов для более надежных переговоров о мире, а ежели не пришлют, мы пойдем войною на их город. Затем он распорядился дать им голубые бусы, дабы они вручили их своим касикам в знак мира, и предупредил, что ежели вздумают приходить в наш лагерь, то пусть делают это днем, а не ночью, не то мы их убьем.

Четверо посланцев немедля удалились, оставив в нескольких индейских хижинах, что стояли невдалеке от нашего лагеря, индеанок, чтобы они пекли нам хлеб, готовили кур и для прочих услуг, да еще приставили к ним два десятка индейцев, чтобы носили воду и дрова, и с тех пор кормили нас отменно. Когда все это произошло и мы убедились, что с нами всерьез хотят жить в мире, мы горячо возблагодарили Бога. Мир этот был ниспослан нам, когда мы уже вконец изнемогли, и обессилели, и стали роптать на войну, не зная, чем она кончится, что вполне понятно.

Глава LXV

о том, как в наш лагерь явились послы Моктесумы

Поскольку Господу Богу нашему в милосердии его бесконечном было угодно даровать нам в тех битвах с Тласкалой победу, слава о нас разнеслась по всей округе и дошла до ушей великого Моктесумы в его многолюдном городе Мехико; и ежели раньше нас считали теулами, то отныне почтение к нам куда как возросло, теперь в нас видели могучих воинов, и весь их край был в страхе, узнав, что малая горстка наших солдат победила такое множество тласкальцев и что они пришли к нам просить мира.

Вот почему Моктесума, великий властитель Мехико, то ли по доброте своей, то ли из боязни, что мы пойдем войной на его город, отправил пятерых весьма важных сановников в Тласкалу и в наш лагерь, чтобы приветствовать нас и сообщить, что, мол, он, Моктесума, был весьма утешен славной победой, которую мы одержали над несметными полчищами врагов; и он прислал нам в дар примерно на тысячу песо золота в виде богатейших, искусно сработанных украшений и двадцать тюков с тончайшими хлопковыми тканями и велел сказать, что хочет быть подданным нашего великого императора, и очень рад, что мы уже так близко от его города, ибо питает наилучшие чувства к Кортесу и всем его братьям теулам, что с ним пришли, и он, мол, просит Кортеса определить, какую дань хотел бы он получать каждый год для нашего великого императора, и он, Моктесума, пришлет ее в золоте, серебре, тканях и камнях чальчиуисах, только чтобы мы не шли в Мехико; и причина, мол, не в том, что он не готов встретить нас радушно, но в том, что земля тут бесплодная и гористая и он был бы огорчен, ежели бы нам, идя по ней, пришлось терпеть нужду, а он, к сожалению, не смог бы тут нам помочь, как ему бы хотелось.

В ответ Кортес сказал, что почитает за большую честь таковую любезность и благодарит за присланные подарки и предложение платить дань Его Величеству, и еще он попросил послов не уходить, пока они не посетят столицу Тласкалы, там, мол, он с ними попрощается, чтобы они увидели, к чему привели попытки вести с нами войну.

Глава LXVT

о том, как Хикотенга, главнокомандующий Тласкалы, явился для переговоров о мире

Когда Кортес беседовал с посланцами из Мехико, ему очень хотелось отдохнуть, потому как он еще не оправился от лихорадки и от намеднишнего слабительного, а тут вдруг приходят и докладывают, что явился вождь Хикотенга с множеством касиков и других вождей и все они одеты в бело-красные накидки, то есть половина накидки белая, половина красная, — а это были цвета герба воинства Хикотенга, — и все настроены весьма миролюбиво, и еще с ним пришло с полсотни знатных индейцев.

Войдя к Кортесу, Хикотенга выказал ему знаки глубочайшего почтения и приказал окурить его изрядным количеством копала, а Кортес любезно пригласил его сесть рядом с собою. Хикотенга сказал, что пришел от имени своего отца, и Масеэскаси, и всех касиков государства Тласкала просить, чтобы он принял их в число своих друзей, и отныне он, Хикотенга, обещает повиноваться нашему королю и повелителю и просит прощения за то, что взялся за оружие и нападал на нас; но, мол, делали они это лишь потому, что не знали, кто мы такие, — они были уверены, что мы явились по велению их врага Моктесумы, чьи люди имеют обыкновение прибегать к хитростям и обманам, чтобы проникнуть в их землю, грабить их и разорять, вот они и подумали, что и в этот раз будет то же самое, и по сей причине, пытаясь защитить своих людей и родину, пошли сражаться. И еще сказал, что они очень бедны, что нет у них ни золота, ни серебра, ни драгоценных камней, ни хлопковых одежд, нет даже соли пищу солить, ибо Моктесума не дает им возможности выйти за пределы их края, и ежели у их предков и было немного золота и самоцветов, то они все поотдавали Моктесуме в те поры, когда бывало надо заключать мир либо перемирие, чтобы он их не губил, но все это было давным-давно, и пусть, мол, Кортес их простит, что нынче нечего ему дать, виною тому их бедность, а не злонамеренность. Он горько сетовал на Моктесуму и его союзников, которые все были их недругами и нападали на них, хотя они всегда храбро защищались, и вот теперь хотели и нам дать отпор, но, хотя трижды собирали всех своих воинов, не осилили нас, потому как мы непобедимы, и когда они в этом убедились, то пожелали стать нашими друзьями и подданными великого сеньора императора дона Карлоса, ибо твердо верят, что дружба с нами будет для них, для их жен и детей надежной защитой и оплотом, и отныне они перестанут опасаться вероломных мексиканцев. И много еще говорил Хикотенга о том, что они и все горожане желают нам повиноваться.

Сам Хикотенга был рослый широкоплечий индеец хорошего сложения, лицо удлиненное, худощавое, с резкими чертами, лет ему было примерно тридцать пять, и во всем облике чувствовалась величавость.

Кортес весьма учтиво поблагодарил его, не преминув сказать немало лестных слов, и изъявил согласие принять их племя в подданные нашего короля и повелителя и считать нашими друзьями. Тогда Хикотенга пригласил нас в его город, где, мол, собрались все касики, все старейшины и жрецы и ждут нас с радостным нетерпением.

Кортес ответил, что вскоре к ним пойдет и пошел бы даже сейчас, не будь занят переговорами с посланцами великого Моктесумы, а когда, мол, он с ними уладит дела, тогда и пойдет в Тласкалу.

И тут Кортес заговорил несколько более жестко и сурово о сражениях, которые они завязывали с нами и днем и ночью, но, поскольку тут уж ничего не поделаешь, он, мол, их прощает, только пусть они отныне глядят, чтобы заключенный с нами мир был крепок и надежен, иначе, ежели нарушат уговор, он всех их перебьет и город их уничтожит, и тогда уж пусть не надеются на новое соглашение о мире, ибо войны им не миновать. Когда Хикотенга и все вожди, что с ним были, это услышали, то в один голос ответили, что мир будет крепкий и нерушимый и что все они готовы остаться заложниками этому в поруку.

Были еще и другие разговоры у Кортеса с Хикотенгой и всеми этими вождями, а затем им дали зеленые и голубые бусы для его отца, и для него самого, и для прочих касиков и велели передать, что Кортес вскорости прибудет к ним в город.

При всех этих беседах и вручении даров присутствовали мексиканские послы, и для них такое заключение мира было весьма огорчительно, ибо они понимали, что ничего доброго он им не сулит. И не успел Хикотенга удалиться, как послы Моктесумы, криво усмехаясь, сказали Кортесу — неужели, мол, он верит предложениям, которые ему делались от имени всей Тласкалы, ведь все это обман, им верить нельзя, их речи — это обманные речи предателей, и весь их умысел состоит в том, чтобы выманить нас в свой город да в такое место, где нам негде будет спастись, а затем напасть и всех перебить, и неужели же мы не помним, сколько раз эти тлас-кальцы, собрав все свои войска, нападали на нас, и вот, когда им это не удалось и они потеряли много людей убитыми и ранеными, хотят теперь отомстить, притворно предлагая мир.

Кортес с невозмутимым видом ответил, что ему совершенно безразлично, есть ли у тласкальцев такое намерение, а ежели оно есть, как они говорят, он этому только рад будет, чтобы предателей покарать смертью, и ему, мол, безразлично, нападают ли на него днем или ночью, в открытом поле или в городе, для него это никакого значения не имеет, и, чтобы проверить истинность их слов, он и намерен пойти в Тласкалу.

Видя его решимость, послы стали просить, чтобы мы подождали в нашем лагере шесть дней, а они тем временем пошлют из своего посольства двух человек к их повелителю сеньору Моктесуме, и те через шесть дней возвратятся с ответом. Кортес пообещал это — во-первых, потому, что, как я уже сказал, у него была лихорадка, а во-вторых, потому, что, услышав предупреждение послов, он хотя и притворился, будто ему это безразлично, а все же подумал, что неровен час это правда и лучше немного выждать и проверить, действительно ли надежен заключенный мир, а основания для подозрений были.

Как бы там ни было, убедившись, что индейцы приходят к нам с миром и что на всем нашем пути от Вилья-Рика-де-ла-Вера-Крус мы встречали племена дружественные и союзные нам, Кортес написал письмо Хуану де Эскаланте, который, как я уже говорил, остался в Вилье, чтобы завершить постройку крепости и командовать шестьюдесятью старыми и болящими солдатами. В письме своем Кортес сообщал о великих милостях, оказанных нам Господом нашим Иисусом Христом, ниспославшим нам победу во многих сражениях и стычках на землях провинции Тласкала и ныне побудившим индейцев предложить нам мир.

Пусть все наши люди возблагодарят Бога за это и впредь обходятся с народом тотонаков, наших друзей, как можно лучше, и он просит прислать ему два меха с вином, которые были оставлены в подполе под его хижиной, а также облатки, привезенные с острова Куба, ибо те, что мы взяли, отправляясь в этот поход, уже все вышли.

Письмо это, как я слыхал потом, доставило огромную р