/ / Language: Русский / Genre:prose_classic / Series: Вне времени

Вторая поездка

Хулио Кортасар

Поздние рассказы Хулио Кортасара.

Рассказы, в которых изощренные литературные игры его ранних произведений сменяются более спокойным и философским взглядом на окружающий мир.

Модернизм здесь окончательно становится не целью, а средством выражения.

Магический реализм откровенно уходит на задний план, приобретает притчевые черты.

Во главу угла становятся необычайно твердые для Кортасара сюжеты, постоянно всплывающие в рассказах автобиографические мотивы, - хотя и преломленные достаточно причудливо.

Полет воображения "неистового Кортасара" отныне укрощен его авторской зрелостью и мудростью...


Хулио Кортасар

Вторая поездка

Это малыш Хуарес познакомил меня с Циклоном Молиной как-то вечером после боя, вскоре Хуарес отправился в Кордову, нашел там работу, но я время от времени встречался с Циклоном в кафе на улице Майпу, дом пятьсот, которого теперь уже нет, почти каждую субботу после бокса. Возможно, мы стали говорить о Марио Прадасе с самого первого раза, Хуарес был таким фанатом Марио, просто сам не свой, но не больше Циклона, потому что Циклон был у Марио партнером по спаррингу, когда Марио готовился к поездке в Штаты, и помнил столько всего про Марио, и как он бил, и как пригибался до самой земли, и его великолепный удар левой, и его спокойное мужество. Все мы следили за карьерой Марио, и стоило нам встретиться после бокса в кафе, как непременно кто-нибудь вспоминал про Марио, и все за столом затихали, парни молча затягивались сигаретами, а потом начинались рассказы, много раз уже слышанные, уточнения, иногда споры по поводу дат, противников и матчей. Тут Циклону было что рассказать, больше, чем другим, потому что он был партнером по спаррингу у Марио Прадаса, и, ко всему прочему, тот относился к Циклону по-дружески, нельзя забывать, что Марио устроил ему первый дополнительный матч в Луна-парке во времена, когда на ринге жаждущих сделать карьеру было больше, чем в министерском лифте.

— Я тогда продул по очкам, — говаривал Циклон, и мы все смеялись, казалось забавным, что он так скверно отплатил за услугу, которую ему оказал Марио. Но Циклон ни на кого не обижался, тем более на меня, после того как Хуарес сказал ему, что я не пропускаю ни единого матча и знаю все о чемпионах мира начиная с Джека Джонсона, что твоя энциклопедия. Может, поэтому Циклону нравилось субботними вечерами встречаться со мной в кафе с глазу на глаз и говорить о спорте. Ему нравилось слушать о временах Фирпо, для него все это было чистой мифологией, и он смаковал, как ребенок, каждую новую деталь; о Гиббонсе и Танни, о Карпентье, я ему рассказывал о том о сем, мне и самому нравилось вытаскивать на свет божий воспоминания, все это нисколечко не интересно ни супруге моей, ни дочурке, сам понимаешь. А кроме того, Циклон все время так и выступал в дополнительных матчах, выигрывал и проигрывал более-менее поровну, не продвигаясь наверх, он был из тех, кого публика знала, но не особо любила, редкие голоса ободряли его посреди долгого скучного матча. Тут уж ничего не поделаешь, и он это знал, у него был плохой удар, ему не хватало техники, а в нынешние времена всякий дурак драться умеет; я, конечно, ему об этом не говорил, но считал его приличным боксером, который зарабатывал себе несколько песо, сражаясь в меру сил, у него никогда не менялось настроение, выигрывал он или проигрывал, он был как пианист в баре или актер на вторых ролях, ну, ты меня понимаешь, делал свое дело как будто бы отрешенно, никогда я не замечал, чтобы он как-то по-другому вел себя после матча, он приходил в кафе, если не был слишком побит, мы попивали пивко, а он ждал замечаний и принимал их с добродушной улыбкой, излагал мне свою версию боя, прочувствованную на ринге, иногда совсем не похожую на мою, увиденную снизу, мы веселились или молчали, судя по тому, как шли дела, и пивом либо отмечали праздник, либо залечивали раны, эй, Циклон, парнишка, милый мой дружок. И именно с ним должно было это случиться, но почему бы и нет, в такие вещи и веришь, и не веришь, это и случилось с Циклоном, он сам так и не понял, что это было, а началось все без предупреждения, после того как он проиграл один бой по очкам, а второй едва-едва свел вничью, как-то осенью, а в котором году, не припомню, давно это было.

Знаю только, что перед тем, как это началось, мы снова говорили о Марио Прадасе, а Циклон мне давал сто очков вперед, когда мы заговаривали о Марио, уж он-то о Марио знал больше, чем кто бы то ни было, хотя и не смог поехать с ним в Штаты на чемпионат мира, тренер выбрал только одного партнера по спаррингу, потому что в Штатах боксеров пруд пруди, и выбор пал на Хосе Каталано, и все же Циклон был в курсе всего благодаря друзьям и газетам, знал о каждом бое, выигранном Марио, вплоть до самого последнего, знал и о том, что случилось после, никто из нас не мог этого забыть, но Циклону было хуже всех, у него прямо рана какая-то открывалась в голосе и во взгляде, когда он об этом вспоминал.

— Тони Джарделло, — говорил он. — Тони Джарделло, выблядок.

Никогда я не слышал, чтобы он оскорблял тех, кто его самого побил, во всяком случае так, по-матерному, не оскорблял. То, что Джарделло одолел Марио Прадаса, не укладывалось у него в голове, и чем больше он узнавал о бое, чем больше деталей складывал воедино, читая газеты и выслушивая очевидцев, тем сильнее в глубине души не признавал поражения, молча искал объяснение, которое изменило бы все застрявшее в памяти, а главное, изменило бы и дальнейшее, то, что произошло, когда Марио не смог оправиться от нокаута, который за десять секунд перевернул всю его жизнь, заставил неудержимо покатиться вниз, два-три с трудом выигранные или сведенные вничью боя с типами, которые раньше не выстояли бы против него и четырех раундов, а через несколько месяцев — забвение и смерть, да и умер-то он, как собака, от болезни, в которой врачи ничего не смогли понять, там, в Мендосе, где не было ни болельщиков, ни друзей.

— Тони Джарделло, — твердил Циклон, устремив взгляд на пиво. — Что за выблядок.

Однажды я собрался с духом и сказал ему, что никто никогда не сомневался в победе Джарделло, и лучшее тому доказательство — то, что вот уже два года он остается чемпионом мира и трижды защищал это свое звание. Циклон выслушал и ничего не сказал, я никогда больше не повторял этого, но должен признаться, что и он больше не ругался, будто бы что-то осознал. Тут я немножко путаю даты, должно быть, именно тогда и состоялся этот бой — чуть ли не главный, за неимением лучшего, в тот вечер, — с Агинагой, левшой, и Циклон, пробоксировав, как всегда вяло, первые три раунда, на четвертом ворвался на ринг, словно ехал на велосипеде, и через сорок секунд левша повис на канатах. Этим вечером я надеялся встретить Циклона в кафе, но он, конечно, пошел праздновать с друзьями или отправился домой (он был женат на девчонке из Лухана и очень ее любил), так что не удалось ничего обсудить. Ясно, что после этого я не удивился, когда в Луна-парке ему устроили перворазрядный бой с Рохелио Коджио, знаменитостью из Санта-Фе, и хотя я ничего хорошего для Циклона не ждал, все же пришел за него болеть, и клянусь тебе, едва мог поверить своим глазам, то есть вначале все было как обычно, и Коджио к началу четвертого раунда намного опережал, и мне уж показалось, будто тот бой с левшой был чистой случайностью, как вдруг Циклон бросился в атаку, без оглядки, так, за здорово живешь, и вот Коджио уже висит на нем, как на вешалке, народ вскочил на ноги, не понимает ничего, а Циклон в два приема уложил противника на восемь секунд, а потом, почти что сразу, вырубил боковым ударом, который, наверное, слышен был на площади Мая. На-кася, выкуси, как говорится.

В этот вечер Циклон явился в кафе с кодлой приспешников, которые вечно толкутся вокруг победителей, но, попраздновав с ними чуточку и сфотографировавшись, подошел к моему столику и сел, будто хотел, чтобы его оставили в покое. Он вроде бы и не устал, хотя Коджио здорово рассек ему бровь, удивило меня другое — то, что он смотрел как-то по-особому, словно спрашивая о чем-то меня или себя самого; время от времени он потирал правое запястье и снова смотрел на меня, точно чокнутый. Я-то, что говорить, был так изумлен увиденным, что ждал, когда он заговорит сам, но в конце концов вынужден был высказать свое мнение, думаю, Циклон понял, что мне до сих пор не верится, левша и Коджио меньше чем за два месяца, да таким манером, просто слов нет.

Помню, кафе потихоньку пустело, хотя хозяин давал нам сидеть, сколько мы хотим, и после того как опускал металлическую штору. Циклон чуть ли не залпом выпил очередной стакан пива и потер поврежденное запястье.

— Должно быть, это Алесио, — сказал он, — сам за собой не замечаешь, но наверняка это советы Алесио.

Он говорил это, будто затыкал дыру пальцем, сам в свои слова не веря. Я был в курсе, что он поменял тренера, и, конечно, мне тогда показалось, что с этим-то все и связано, однако теперь, по зрелом размышлении, чувствую, что и тогда вовсе не был с Циклоном согласен. Разумеется, такой тренер, как Алесио, мог многое сделать для Циклона, однако этот нокаут не с неба же свалился. Циклон разглядывал свои руки, потирал запястье.

— Сам не знаю, что со мной творится, — сказал он таким тоном, будто ему было стыдно. — Знаешь, старик, накатывает как-то вдруг, оба раза одно и то же.

— Ты тренируешься, чудак, — ответил я, — вот сразу и чувствуется разница.

— Допустим, хотя так, сразу... Этот Алесио, он что, колдун?

— Продолжай в том же духе, — сказал я в шутку, чтобы вывести его из состояния отрешенности, — по мне, так тебе теперь сам черт не брат, Циклон.

Так оно и было, после боя с Котом Фернандесом никто уже не сомневался, что дорога открыта, та же дорога, которую прошел Марио Прадас два года тому назад, два-три предварительных боя, заявка на чемпионат мира. Для меня наступило паршивое время, я отдал бы все, что угодно, лишь бы поехать вместе с Циклоном, но никак не мог покинуть Буэнос-Айрес; я с ним проводил каждую свободную минуту, мы часто виделись в кафе, хотя теперь Алесио следил за ним и ограничивал в пиве и прочем. Последний раз мы виделись после боя с Котом, хорошо помню, что Циклон разыскал меня в толчее кафе и попросил погулять с ним немного в порту. Он сел в машину и не позволил Алесио поехать с нами, мы вышли в каком-то доке и стали прохаживаться, глядя на корабли. Как только он меня пригласил прогуляться, я понял, что Циклон хочет мне что-то сказать; я стал ему расписывать бой, как Кот держался до последнего, но и это тоже было, словно затыкать дырки пальцем, потому что Циклон глядел на меня, не очень-то слушая, кивал головой и помалкивал, Кот, да, Кот не простой противник.

— Сперва у меня душа в пятки ушла, — признался я. — Тебе, чтобы разогреться, время надо, а это опасно.

— Да знаю я, черт. Алесио рвет и мечет каждый раз, думает, это я нарочно или же в поддавки играю.

— Скверно это, че[1], тут тебя могут ущучить. И тогда...

— Угу, — кивнул Циклон, усаживаясь на бухту каната, — тогда я напорюсь на своего Тони Джарделло.

— Это точно, кум.

— Что говорить, Алесио прав, и ты прав тоже. Никто ничего не понимает, видишь ли. Я и сам не понимаю, почему мне нужно ждать.

— Ждать чего?

— Сам не знаю: пока накатит, — проговорил Циклон и отвернулся.

Не поверишь, но хотя это меня и не застало врасплох, я все же застыл как вкопанный, а Циклон не давал мне времени опомниться, смотрел прямо в глаза, будто на что-то решаясь.

— Ты догадываешься, — произнес он наконец, — с Алесио и с другими я не могу об этом говорить, иначе придется кому-то съездить по морде, не люблю, когда меня считают чокнутым.

Я сделал то, что делают, когда ничего другого не остается: положил руку ему на плечо и крепко сжал.

— Ни черта я не догадываюсь, — сказал я, — но спасибо тебе, Циклон.

— Мы с тобой хоть поговорить можем, — отозвался Циклон. — Как в тот вечер после Коджио, помнишь? Ты догадался, ты сказал мне: «Продолжай в том же духе».

— Уж не знаю, о чем это я догадался, просто все было здорово, об этом я и сказал, наверное, не я один.

Он посмотрел на меня, давая понять, что дело не только в этом, потом засмеялся. Мы оба расхохотались, чтобы снять напряжение.

— Дай-ка сигаретку, — попросил Циклон, — пока Алесио не следит за мной, как за маленьким.

Мы закурили, повернувшись лицом к реке, к теплому, влажному полуночному ветру.

— Вот видишь, какая штука, — сказал Циклон, словно бы теперь ему стало легче говорить. — Я ничего не могу поделать, я должен драться и ждать, когда придет момент. Когда-нибудь меня пошлют в нокаут всухую, веришь ли, просто страх берет.

— Тебе нужно время, чтобы разогреться, только и всего.

— Нет, — возразил Циклон, — ты прекрасно знаешь, что это не так. Дай-ка еще сигаретку.

Я ждал, сам не зная чего, а он курил, глядя на реку, и усталость после боя понемногу испарялась, скоро нужно будет возвращаться в город. Слова не шли у меня с языка, хочешь верь, хочешь нет, но после всего происшедшего я должен был у него спросить, мы не могли это так оставить, так еще хуже. Циклон притащил меня в порт, чтобы что-то сказать, и мы не могли это оставить так, видишь сам.

— Не очень понимаю, о чем ты, — сказал я, — но, наверное, я думаю так же, как ты, иначе совсем непонятно, что с тобой такое творится.

— Что творится, ты уже знаешь, — отозвался Циклон. — А вот что думать об этом, подскажи.

— Не знаю, — с трудом выдавил я.

— Накатывает всегда одинаково, начинается с полной отключки, мне все без разницы. Алесио что-то кричит в ухо, бьют в колокол, а когда выхожу на ринг, чувствую себя так, будто все только начинается, не могу тебе объяснить, все так чуднó. Если бы не противник, левша там или Кот, я бы мог подумать, будто сплю или что-то в этом роде, а потом сам не знаю, что на меня накатывает — и все заканчивается очень быстро.

— Для противника, ты хочешь сказать, — заметил я в шутку.

— Да, но и я, когда судья мне поднимает руку, ничего не чувствую, будто вернулся издалека, и лишь потом понемногу начинаю понимать, что произошло.

— Допустим, — начал я, не зная, что и сказать, — допустим, что тут такая штука, кто его знает. Но дело в том, что надо идти до конца и не портить себе кровь, ища объяснений. Я, по правде говоря, думаю, на тебя потому и накатывает, что ты сам этого хочешь, и это здорово, и не надо больше об этом.

— Да, — согласился Циклон, — наверное, я сам этого хочу.

— Хотя я тебя и не убедил.

— Да тебе и самому с трудом верится.

— Перестань, Циклон. Ты хочешь одного: послать в нокаут Тони Джарделло, и это, сдается мне, яснее ясного.

— Это уж точно, и все же...

— А еще мне кажется, будто ты хочешь сделать это не только ради себя.

— Ага.

— Потому и дерешься лучше, верно ведь?

Мы шли назад к машине. Мне казалось, будто Циклон своим молчанием признавал реальность того, что связывало нам языки все это время. В конце концов, так тоже можно все высказать, причем без страха, понятно, о чем я? Циклон высадил меня на остановке автобуса, вел он машину медленно, чуть не спал за рулем. Того гляди, врежется во что-нибудь, пока доедет до дома; я беспокоился, но на следующий день увидел фотографии и интервью, которое взяли у него поутру. Рассказывал он журналистам, конечно же, о предполагаемой поездке в Штаты, о великом матче, который медленно, но все же приближался.

Я уже говорил тебе, что не смог поехать с Циклоном, но мы, болельщики, обменивались информацией, не упуская ни единого пустяка. То же самое было во время поездки в Штаты Марио Прадаса; сначала сообщения о тренировках в Нью-Джерси, бой с Гроссманом, отдых в Майами. Марио прислал открытку в газету «Графико» о том, как ловил акул или что-то в этом роде, потом бой с Аткинсом, контракт на участие в чемпионате мира, статьи в газетах янки, с каждым разом все более восторженные, и в конце (конечно, печально, я говорю «в конце», но это так и есть, черт возьми) встреча с Джарделло, мы не отходим от приемников, пять раундов вничью, шестой за Марио, седьмой вничью, чуть не в самом начале восьмого голос комментатора захлебывается, повторяет счет секунд, кричит, что Марио встает, падает опять, новый счет до конца, Марио в нокауте, а потом — фотографии, и нам дано вновь пережить свою беду, Марио в углу, и Джарделло кладет перчатку ему на голову, конец, говорю тебе, конец всему, о чем мы мечтали вместе с Марио, благодаря Марио. Что же тут удивительного, если не один и не два аргентинских журналиста заговорили о поездке Циклона, намекая на «символический реванш», так они это называли. Чемпион, как ни в чем не бывало, ожидал соперников и выбивал их по одному, все складывалось так, будто Циклон шаг за шагом повторял ту, прежнюю поездку, на пути его вставало все то же самое, те же преграды, какие янки воздвигали перед любым, кто рвался в чемпионы, особенно перед чужаком. Каждый раз, читая статьи, я думал, что, будь Циклон со мной, мы бы не стали это обсуждать, просто обменялись бы взглядами, понимая друг друга по-иному, не так, как все прочие. А Циклон, поди, тоже думал об этом, даже не читая газет, каждый новый день был для него репетицией чего-то главного, от чего сосало под ложечкой, и об этом он ни с кем не хотел говорить, как говорил бы со мной, при том что и мы ни до чего путного не договорились. Когда в четвертом раунде он разделался с первым противником, неким Доком Пинтером, я послал ему поздравительную телеграмму, и он ответил тоже телеграммой: «Продолжаю в том же духе, целую тебя». Потом он дрался с Томми Бардом, который в прошлом году выстоял пятнадцать раундов против Джарделло, Циклон его нокаутировал в седьмом раунде, излишне говорить, как бурлил Буэнос-Айрес, ты еще был сосунком и не помнишь, были такие, что не вышли на работу, на заводах беспорядки, думаю, нигде не осталось ни капли пива. Фанаты были так уверены в своем кумире, что насчет следующего боя не волновались, и были правы, потому что Ганнер Уильямс едва-едва смог выстоять против Циклона четыре раунда. Теперь началось самое худшее, изматывающее ожидание до двенадцатого апреля, всю последнюю неделю мы каждый вечер встречались в кафе «Майпу», приносили газеты, фотографии, делали прогнозы, но в день матча я остался дома один, будет еще время отпраздновать со всей кодлой, теперь я с Циклоном должен быть рядом, рука в руке через радиоприемник, через что-то такое, от чего у меня стоял ком в горле, от чего я без конца пил, курил и говорил Циклону всякие глупости, то сидя в кресле, то болтаясь по кухне, словно неприкаянный пес, и представлял, что же может думать Циклон, пока ему перевязывают запястья, пока объявляют вес, пока комментатор повторяет все то, что мы знаем наизусть, — воспоминание о Марио возвращается ко всем нам из того, другого, вечера, который не может повториться, который мы так и не приняли, который хотели смыть, как смывается крепким глотком горечь пережитого.

Ты сам прекрасно знаешь, что произошло, зачем я буду тебе рассказывать, первые три раунда Джарделло работал быстро и технично, как никогда, в четвертом Циклон вошел в ближний бой и сильно потеснил чемпиона к концу раунда, в пятом весь стадион повскакал с мест, и комментатор не успевал рассказывать, что происходит в центре ринга, невозможно было следить за ударами, он только выкрикивал отдельные слова, и почти в середине раунда прямой удар Джарделло, Циклон чуть отклонился в сторону и пропустил боковой, которым Джарделло и отправил его на пол на всю катушку, голос комментатора плакал и стонал, стакан со звоном шмякнулся о стену, а в следующий миг бутылка пробила стенку приемника, Циклон в нокауте, вторая поездка закончилась так же, как первая, снотворные пилюли, что там еще, в четыре утра скамейка на какой-то площади. Мать их всех так, старик.

Конечно, что тут обсуждать, ты мне скажешь, что это — закон ринга и прочее дерьмо, в конце концов ты не знал Циклона, и зачем тебе портить кровь. А мы плакали, знаешь ли, столько народу плакало, поодиночке или всей кучей, и многие думали и говорили, что в конце концов так лучше, потому что Циклон никогда бы не смирился с поражением, и гораздо лучше, что все так кончилось, восемь часов комы в больнице, и все. Помню, в каком-то журнале написали, что он единственный из всех нас так ничего и не узнал, ничего себе сказанули, сукины дети. Не стану говорить тебе о том, что было, когда его привезли, после Гарделя таких похорон Буэнос-Айрес не видел. Я отошел от толпы фанатов из нашего кафе, одному было легче, не знаю, сколько времени прошло, пока я не встретил Алесио на бегах, по чистой случайности. Алесио как раз вовсю работал с Карлосом Виго, ты знаешь, этот малыш далеко пошел, но когда мы отправились попить пивка, Алесио вспомнил, каким другом я был Циклону, и сказал мне об этом, странно так сказал, не сводя с меня глаз, будто сам не знал хорошенько, должен ли он был мне это сказать или говорил лишь потому, что вслед за тем хотел сказать что-то еще, что-то такое, что грызло его изнутри. Алесио был известным молчуном, а я, думая о Циклоне, предпочел курить одну сигарету за другой да опять и опять заказывать пива, приятно было ощущать, как идет время, и ты сидишь рядом с кем-то, кто был добрым другом Циклону и сделал для него все, что мог.

— Он очень тебя любил, — сказал я Алесио в какой-то момент, потому что чувствовал: это — правда, и надо сказать ему, хотя он и сам это знал. — Перед поездкой он говорил о тебе, словно ты ему родной отец. Помню, однажды ночью, когда мы были одни, он попросил сигарету, а потом сказал: «Пока Алесио не следит за мной, как за маленьким».

Алесио опустил голову, задумался.

— Знаю, — сказал он, — стоящий был парень, никаких проблем, порой загуляет ненадолго, потом вернется тише воды, ниже травы, во всем со мной соглашается — а ведь верно говорят, что я та еще зануда.

— Циклон, ах ты черт...

Никогда не забуду, как Алесио поднял голову и посмотрел на меня, словно внезапно на что-то решился, будто настал для него долгожданный момент.

— Не важно мне, что ты думаешь, — сказал он, подчеркивая каждое слово, со своим акцентом, в котором до сих пор еще жила его родная Италия. — Но я расскажу тебе потому, что ты был ему другом. Об одном только тебя прошу, — а если думаешь, что я обнаглел, не отвечай, знаю, что ты и так никому ничего не скажешь.

Я смотрел на него, и вдруг вернулась та ночь в порту, и влажный ветер, обрызгавший лица мне и Циклону.

— Его привезли в больницу и сделали трепанацию: врач сказал, что случай серьезный, но его можно спасти. Видишь ли, самым тяжелым оказался удар по затылку, он очень скверно стукнулся о брезент, я это хорошо видел и слышал треск, несмотря на крики, слышал треск, так-то вот, старик.

— Ты и впрямь думаешь, что его могли бы спасти?

— Откуда мне знать, видывал я за свою жизнь и худшие нокауты. К двум часам ночи его уже прооперировали, а я ждал в коридоре, нас к нему не пускали, там стояли еще два или три аргентинца и несколько янки, но вскоре я остался один с больничной обслугой. Где-то около пяти за мной пришли, я по-английски не очень-то кумекаю, но понял, что сделать уже ничего нельзя. Этот тип из больницы был будто напуган, старый санитар, негр. А когда я увидел Циклона...

Я думал, что Алесио больше не скажет ни слова, руки у него дрожали, он сделал глоток, забрызгав пивом рубашку.

— Никогда не видал ничего подобного, братец. Будто бы его пытали, будто кто-то хотел отомстить незнамо за что. Не могу тебе объяснить, он был словно полый внутри, из него будто высосали соки, словно вся кровь из него ушла, прости, что бестолково говорю, но уж и сам не знаю, как сказать... это было так, будто он сам захотел выйти из себя, вырваться наружу, понимаешь. Будто проткнутый пузырь, будто сломанная кукла, — но кем сломанная, зачем. Ладно, уходи, коли хочешь, не давай мне больше говорить.

Когда я положил ему руку на плечо, то вспомнил, что и Циклону той ночью в порту, и Циклону тоже положил руку на плечо.

— Как хочешь, — сказал я. — Мы с тобой этого никогда не поймем, а если и поймем, то не поверим. Одно я знаю: это не Джарделло убил Циклона, Джарделло может спать спокойно, это сделал не он, Алесио.

Он, конечно, не понимал, как и ты ничего не понимаешь, раз сделал такое лицо.

— Все проходит, — сказал Алесио. — Конечно же, Джарделло не виноват, че, ты мог бы мне этого и не говорить.

— Знаю, но ты мне рассказал то, что видел, и я по-честному должен тебя отблагодарить. И я отблагодарю тебя тем, что скажу тоже кое-что, а потом уйду. Нам всем очень жалко Циклона, однако есть другой, кто еще больше заслуживает жалости, Алесио. Поверь мне, есть другой, которого мне жаль вдвойне, но к чему продолжать, — и Алесио тогда не понял, да и ты сейчас не понимаешь. Я и сам хорошенько не знаю, что я во всем этом понял, а рассказываю тебе так, на всякий случай, никогда ведь не знаешь, вот, по правде говоря, и я сам не знаю, зачем я тебе все это рассказываю, скорее всего потому, что я — уже старик, и слишком много болтаю.