/ / Language: Русский / Genre:love_contemporary / Series: Неожиданный роман

Как соблазнить призрака

Хоуп Макинтайр

"Я нащупала грубые деревянные ящики с яблоками, но дальше оказалась пустота. Потом я чуть не врезалась в кресло, и пальцы чего-то коснулись. Поняв, чего именно, я беззвучно завизжала и застонала от ужаса… Пальцы лежали на волосах. Человеческих волосах, сухих и поврежденных, как будто их перетравили краской. Я опустила руки и нащупала кожу – нос, чем-то заткнутый рот. Как у меня. Я была заперта в кромешной темноте с телом – телом, которое больше не отвечало на прикосновение…" Ли Бартоломью – автор-"призрак", пишет автобиографии для знаменитостей от их лица. Большую часть времени представляет, как именно ее могут убить. Почти нигде не бывает, ни с кем не общается, живет замкнуто и отказывается выйти замуж за любимого мужчину. А когда в окрестностях объявляется поджигатель, чьей первой жертвой становится известная телеведущая, Ли получает заказ на автобиографию популярной актрисы мыльных опер, и размеренная писательская жизнь превращается в сумасшедший дом. Интригующий, таинственный и непредсказуемый роман Хоуп Макинтайр "Как соблазнить призрака" – впервые на русском языке.

2005 ruen А.Чечинаf11aca8b-2a83-102a-9ae1-2dfe723fe7c7 love_contemporary Hope McIntyre How To Seduce A Ghost en Roland FB Editor v2.0 21 May 2009 OCR & SpellCheck: Larisa_F 77d704a0-975a-102c-b202-edc40df1930e 1.0 Как сооблазнить призрака Эксмо Москва 2006 5-699-18362-0

Хоуп Макинтайр

Как соблазнить призрака

Благодарность

Во время написания этой книги я перенесла тяжелую операцию и построила дом и без помощи друзей не смогла бы закончить «Как соблазнить призрака». Пока я ждала окончания строительства, моя жизнь, мягко говоря, превратилась в сплошные странствия. Я хочу поблагодарить следующих людей, укрывших меня от бурь и предоставивших место для работы.

Лондон

Луис Аллен Джонс

Хилари Арнольд

Дебора Роджерс и Майкл Беркли

Энни и Фрэнсис Шоу

Джеки Грэхем и Дэвид Пэлхем

Девон

Кейт Бартоломью

Линдсей Белл

Оксфордшир

Джон Ллойд и Сара Уоллес

Вест-Корк, Ирландия

Дэвид и Пэтси Паттнэм

Нью-Йорк

Анабель Дэвис Гофф

Сонни Мехта

Райнбек, Нью-Йорк

Энн Пэтти

Джой Харрис

Кэтрин Расселл Рич

Портленд, Орегон

Шон и Мэри Леви

Уитни Отто

Амагансетт, Нью-Йорк

Джо Дольче и Джонатан Барнхэм

Ричард и Бетина ЛаПлант

Джудит Канет

Аннемари Маккой

Сьюзан и Мюррей Смит

А также я в огромном долгу перед многими другими людьми, помогавшими мне с книгой. Хочу выразить свою признательность: Кристен Вебер, Эрни Хэмм, Джуди Пьяткус, Алексии Пол, Хоуп Харрис, Миранде Дэвис и, наконец, последнему, но не менее важному человеку, Дермоту Китингу, детективу-суперинтенданту из Нового Скотленд-Ярда.

Посвящается моей подруге, выдающемуся автору-"призраку» Щерил Мерсер. А также Клэр и Джой

ГЛАВА 1

Когда в конце улицы загорелся дом Астрид Маккензи, я крепко спала и видела во сне маму.

Наверное, если бы Астрид и моя мать встретились, они бы поладили. Они одного поля ягоды, а значит, прямая противоположность мне. На самом деле я почти не знала Астрид, лишь изредка кивала ей на улице. На рынке – откуда я черпаю все слухи и сплетни – поговаривали, будто она ходячий телеграф. Мама тоже очень общительна и большую часть времени скачет по округе, словно горная козочка. Откровенно говоря, не перестаю удивляться, почему ее не пригласили в какую-нибудь программу по фитнесу, предлагающую омолодить ум и тело тем, кому за пятьдесят пять. Или в раздел мод журнала «Сага». Есть в ней что-то гибкое, юное. Уверена, что слово «вечеринка» и в девяносто заставит ее навострить уши.

Я же, напротив, одиночка. Или – хотя от этого слова меня воротит – домоседка. Мне нравится жить чужой жизнью. Я довольно рано поняла, что мне совсем неинтересно вечера напролет торчать в лондонском баре, напиваться до скотского состояния, а потом возвращаться домой с первым мужчиной, который купит мне «Космополитен». Но слушать о таких людях я люблю. Я отклоняю приглашения на шикарные приемы, сижу дома, с удовольствием смотрю телевизор, а на следующее утро с нетерпением жду звонков от знакомых с подробными отчетами обо всем, что пропустила.

Я никогда не понимала, зачем постоянно куда-нибудь ходить. В первую очередь у меня просто не хватит сил на это. К тому же я всегда предпочитала общаться с людьми наедине, а приятный ужин на двоих можно устроить дома с тем же успехом, что в битком набитом ресторане. Сложность в том – хоть я и не считаю, что проводить много времени в одиночестве плохо, – что мой антиобщественный стиль жизни не совсем нормален. Я это признаю. То есть я не знаю никого, похожего на меня, и временами это беспокоит. Все только и знают, что твердят: «Ты должна больше выходить», «Молодость бывает только раз в жизни», «Постоянно сидеть дома в одиночестве – как-то ненормально». Я очень отличаюсь от друзей, и это, наверное, заставляет их чувствовать себя неуютно, но при этом отнюдь не мешает делать из меня «благодарного» слушателя. Они то и дело берут меня в плен и вываливают на меня все свои проблемы. Похоже, им очень нравится, что я почти всегда сижу дома одна и готова слушать. Конечно, я включаю автоответчик и не отвечаю на все звонки подряд, но тогда превращаюсь совсем уж в отшельницу. Особенно плохо стало в последнее время, и если я не возьму себя в руки, мне грозит помешательство. Рано или поздно мне потребуется мощная встряска, а то, чего доброго, я присоединюсь к Астрид и самопроизвольно вспыхну. Я говорю обо всем – работе, доме и, что самое главное, о личной жизни, поскольку, невзирая на мое затворничество, у меня есть парень. Как ни странно, встречаемся мы уже давно. Правда, в последнее время я слишком часто ловлю себя на мысли: долго ли еще?

Как ужасно: пока Астрид с треском догорала, я и не догадывалась о ее страданиях. Моя мать уверена, что во сне всегда видишь противоположное реальности, а мне снилось, будто она бежит ко мне с распростертыми объятиями. Что ж, по-моему, вполне логично. Просто такого никогда не происходит в жизни. Наверное, поэтому меня так увлек этот сон – я наслаждалась тем, чего в нормальном состоянии никогда не испытывала. Вот и не слышала треска огня в соседнем доме.

Астрид вела детскую телепередачу. Мне всегда нравилось, что она – моя соседка. Она ведь, можно сказать, знаменита, а знаменитости – мой хлеб. Я – автор-«призрак». Видели надпись мелким шрифтом: «записано со слов тем-то и тем-то» или «написано в соавторстве с таким-то и таким-то» под именем знаменитостей на обложке их автобиографий? Это я и есть. Каждый раз, когда в новостях я слышу имя известного человека, то начинаю машинально задавать вопросы, составляя в уме краткий биографический очерк. На всякий случай. Хотя Астрид едва ли теперь понадобится автор-«призрак».

Но Астрид, похоже, не виновата в том, что ее убила геенна огненная. О пожаре я узнала только из новостей. Он начался вскоре после полуночи. Я все проспала и не слышала пожарных сирен, но появление собственной улицы на телеэкране встревожило меня. Я натянула джинсы и бросилась наружу – поглазеть на обуглившиеся развалины домика Астрид при конюшнях. На улице уже собралась толпа и пресса. Две женщины на очень высоких каблуках с трудом ковыляли по вымощенным булыжником конюшням. Вот такие дурацкие детали я и замечаю. Все лучше, чем признать, что в доме труп, – факт, прямо скажем, не из приятных. Надо же, она выкрасила фасад в бледно-розовый цвет и, похоже, начала совсем недавно. Только вчера почтальон ушел, проклиная розовые автографы, которые он получил, просовывая письма в ее ящик. Какой ужас! Теперь краска почернела от сажи, опять некстати вдруг подумала я. Все что угодно, лишь бы отогнать ужасные образы, которые вот-вот начнут меня изводить.

– Не волнуйся, дорогая, ее уже увезли. – Крис, знакомый продавец с рынка Портобелло, тронул меня за локоть. – Ужасно выглядишь. Ты ее знала?

Я покачала головой:

– Нет, мы никогда не встречались.

– Ну, теперь уже и не встретитесь. Я слышал, она уже умерла, когда ее вынесли. Там, наверху, ее спальня, – он показал на окно у дальнего угла, выходившее на конюшни. – Там ее и нашли.

И тут пошло-поехало. Перед глазами вдруг предстала Астрид, и я вообразила, как она просыпается среди ночи и видит вокруг своей кровати огненную стену. Интересно, подумала я, какие мысли проносятся в голове, когда видишь подобное? Выпрыгиваешь из постели и стараешься пробиться сквозь нее? Или перед лицом такой опасности вообще перестаешь думать? Каково знать, что через несколько секунд тело охватит нестерпимый жар: плоть загорится, кровь закипит, кости затрещат, захрустят и превратятся в прах? Такие вот мысли теперь будут меня преследовать. Иногда я лежу с открытыми глазами и медленно довожу себя до состояния паники, воображая самую страшную смерть, какая только может выпасть на мою долю. Любимая – авиакатастрофа. Дальше по списку идут кораблекрушения и утопления. Не важно, что я входила в школьную команду по плаванию и сдала экзамен по выживанию. Я обязательно попаду в идеальный шторм, и мне останется лишь покорно утонуть. Еще непременно оборвется лифт, торнадо подхватит мою машину, акулы, таящиеся в заливе, где их сроду не видывали, откусят мне ногу. Я лелеяла все эти вероятности, и не только. Есть еще много, много других…

И, разумеется, всегда остается убийство. Все остальное, конечно, меня только и ждет, но убийство – самое ужасное. Однажды ночью, когда я буду крепко спать, кто-то прокрадется в спальню и задушит меня подушкой. Какая разница, что я живу в Ноттинг-Хилле – в этом районе западного Лондона происходит больше преступлений, чем положено. Во время карнавала Дня отдыха[1] расисты и наркоманы вечно что-нибудь натворят. Два года назад в конце моей улицы даже кого-то зарезали. Я слышу, как на рынке рассказывают об этом. Утром человек открывает дверь и видит на пороге кровь. По-моему, не важно, что мой район – «фешенебельный». Ну, стекаются сюда туристы по субботам, и что? Ни в одном путеводителе не написано, что бок о бок со знаменитостями – приверженцами экологически чистых продуктов и завсегдатаями огромного количества роскошных баров и кафе, которые повыскакивали всюду, как грибы после дождя, – живут наркоманы, проститутки и торговцы наркотиками, вооруженные до зубов. Единственный ключ – крошащийся фасад притона, примыкающего к особняку миллионера.

Я выросла вместе с людьми, живущими через улицу от меня. Раньше по субботам мы играли с ними в классики, а теперь они день-деньской греют кокаин в растворе пищевой соды, ждут, когда вода испарится и получится чистый наркотик. Часто по ночам я слышу, как над головой парят полицейские вертолеты, и понимаю, что опять кого-то укокошили. Я изо всех сил стараюсь не обращать внимания на вертолеты и опасность, запираюсь дома и притворяюсь, будто все спокойно. Знаю, я веду себя как безответственный страус, прячущий голову в песок, но стоит мне впустить в свой мирок хоть каплю реальности, моя фантазия начинает буйствовать, переходя все границы.

Вот почему смерть моей соседки Астрид не на шутку меня взволновала. Я никак не могла перестать о ней думать. Правда, мне все равно не позволят забыть об этом, даже если я захочу. Только о пожаре все и будут судачить еще несколько дней.

– Знаешь, – Крис посмотрел на часы. – Уже без четверти девять. В это время она спешила бы на утреннюю передачу. Джонни, через два прилавка от меня, говорит, что его жена всегда оставляет их младшенького смотреть ее программу, когда старшие уходят в школу. Он обижается, что братья и сестры бросают его одного, но благодаря Астрид забывает об этом. Она была хорошим человеком. Ты когда-нибудь видела ее по телевизору?

– Ни разу. Она была замужем? У нее есть дети? – Я вдруг поняла, что почти ничего не знаю об Астрид: несколько раз видела ее на улице и на фотографиях в журнале «Сан», который иногда показывали мне продавцы на рынке. На этих снимках она обычно выходила из ночного клуба под руку с футболистом или второсортным певцом.

– Нет, с этим у нее было напряженно.

– Она не могла иметь детей?

– Не знаю. Я имею в виду замужество. Она не была замужем.

– А почему напряженно?

– Она связалась не с тем мужчиной. Можно сказать, она… Нет, – он осекся. – Не стоило ей этого делать. Не хочется говорить плохо о покойной. Послушай, мне пора бежать. Я должен забрать несколько мешков картофеля со склада. На этой неделе отличная морковь, а еще у меня есть сладкая картошка, которую ты любишь. Заскочи ко мне попозже.

Я пошла домой – надо вытащить Томми из постели и спровадить на работу. Томми Кеннеди – та самая «личная жизнь», о которой я упоминала, мой парень, если, конечно, можно назвать мужчину за сорок парнем. Вчера он остался на ночь. Я редко такое позволяю, но вчера слишком много выпила, а в таких случаях сопротивляться почти не могу. Разумеется, потом я буду раскаиваться.

Мы с Томми встречаемся около восьми лет, но о зыбкости наших отношений – наряду с остальными моими тревогами – я упорно стараюсь не думать. Сложность в том, что он мечтает жениться и завести детей, а я – нет. Время идет – мне почти сорок – и Томми это очень беспокоит. Он согласен просто переехать ко мне, но этого я тоже не хочу. Я вполне счастлива одна, и очень серьезно отношусь к своей работе. Не хватает мне только заботиться об упитанном радиомеханике. Он внесет в мою жизнь сумятицу, будет требовать завтрак, обед и ужин, включать телевизор на полную громкость, как только «Челси» забьет гол. А мне нужна тишина и покой. Меня приводит в ужас мысль о том, что произойдет, если мы станем проводить друг с другом слишком много времени. У Томми ангельское терпение, но я ума не приложу, как он отнесется к моим невротическим страхам. Я все время убеждаю себя, что люблю Томми и не хочу его потерять, но все равно до конца в это не верю. Я говорю себе, что у нас и так все отлично, и чем больше мне советуют остепениться, тем сильнее я сопротивляюсь этому. Дело в том, что я уже остепенилась. Замужество только выбьет меня из колеи.

Томми работает на «Би-би-си» в недрах Бродкастинг-Хаус,[2] о чем свидетельствует серый цвет его лица. Будь у меня время, я бы целую неделю шпионила за ним. Ужасно интересно, видит ли он хоть иногда солнце? Томми весь день торчит в студии под землей, даже на обед не выходит. Это я точно знаю – каждый раз, когда он остается на ночь, приходится готовить ему бутерброды на работу. Сыр и маринованные огурчики с белым хлебом. Специально для него я всегда держу банку огурцов. Это предел моего кулинарного таланта. Обычно я делаю не меньше четырех бутербродов. Да уж, не случайно Томми в школе получил кличку Прорва, хотя вынуждена признать: когда в небе кружат вертолеты, а на Лэдброук-гроув ревут полицейские сирены, его мощный торс рядом очень меня успокаивает.

Мы познакомились на записи ночного ток-шоу одного из моих «объектов», как я их называю. Кажется, это была медиум, которая часто выступала по радио. Отвечала на жуткие звонки от людей, которые хотели узнать, смогут ли их любимые ответить из мира иного по радиоволнам.

На шее у Томми висели наушники. Он то входил, то выходил из студии и время от времени с надменным видом крутил какие-то переключатели. Потом он спросил меня, не хочу ли съесть шоколадку и выпить чаю.

Подвал Бродкастинг-Хаус – не самое романтичное место для первого свидания. Он провел меня по длинному подземному коридору к торговому автомату и спросил, есть ли у меня мелочь. Мы вошли в пустую столовую и сели за столик под лампой дневного света. От такого резкого освещения, наверное, появляются мешки под глазами и морщинки даже у молодых людей, не говоря уже о тех, кому около сорока. Но его это, судя по всему, не волновало.

Говорил он мало, но, как ни странно, рядом с ним я чувствовала себя увереннее. Всегда. Единственное, что я помню о той встрече, это его вопрос:

– Почему ты такая нервная? Тебя что-то беспокоит? Почему ты все время переставляешь солонку, перечницу и пепельницу?

– Не знаю. Наверное, у меня навязчивый невроз или что-то вроде. Мне надо дотронуться до вещей определенное число раз. Например, я ни за что не войду в дверь, пока четыре раза не прикоснусь к ручке. Еще я не могу заснуть без конкретной подушки.

– Странно, – протянул Томми. – Наверное, ты и руки моешь по пятнадцать раз на дню.

– Ты не воспринимаешь меня всерьез.

– Я воспринимаю тебя всерьез, – ответил он с улыбкой. – Просто мне кажется, ты говоришь много чепухи, вот и все. Может, ты немного нервная, у тебя повышенная тревожность, но только не эта навязчивая белиберда. И все-таки тебя что-то беспокоит. Ты как на иголках.

– Дело в этом радиошоу, – призналась я. – Я сейчас ее слушала и вспомнила о людях, с которыми она входила в контакт. Каждый из них умер такой ужасной смертью. Мне было противно писать о ней, обрисовывать все эти чудовищные детали и страдания их душ. Представляешь, когда она общалась с духами, они по-прежнему мучились!

– «Общалась с духами»! И ты веришь во всю эту ерунду? – Сначала Томми отнесся к моим словам довольно скептически, но когда я начала рассказывать ему о том, как меня пугает даже мысль о чьем-то ужасном конце, его лицо смягчилось. Никто никогда не слушал меня так, как он. Он не смеялся надо мной, как смеялось большинство людей, когда я старалась объяснить, почему от одного упоминания физической опасности у меня разыгрывается воображение.

– Смешная ты, – ласково проговорил он, когда я закончила. – Какая бессмысленная трата сил.

– Я, конечно, не думаю, что умру завтра, – пояснила я. – Просто смерть моя будет ужасной и мучительной.

– Это всего лишь твое воображение, – сказал он. – И ты сама это знаешь. Вероятность встретить страшную смерть, о которой ты постоянно думаешь, ничуть не больше, чем тихонько скользнуть в мир иной во сне. Так что не накручивай себя. Это пустая трата времени. Решай проблемы по мере поступления. Как я. Например, я не вижу смысла волноваться о вещах, которых все равно не изменить. Вот как сейчас. Я не собираюсь торчать в студии, пока они записывают свою дурацкую программу. Если понадоблюсь, меня позовут.

Тут его позвали, и он исчез. Правда, сначала записал мой телефон.

Когда он позвонил, сама не знаю, что заставило меня согласиться на пиццу и кино. Точно так же не знаю, почему мы до сих пор вместе. В то время у меня было несколько гнусных знакомых – циничных предприимчивых типов. Люди, с которыми у меня нет ничего общего. Кроме одного – все мы были журналистами, хотя судьба толкала нас в разные стороны. Не представляю, как я попала в столь неприятную компанию. Я была слишком молодой и неискушенной, и сама вряд ли вырвалась бы из их хватки. К счастью, Томми невольно умудрился сделать это за меня. Они бросили на него единственный взгляд и окрестили Радиозанудой. Мол, он исчезнет из моей жизни так быстро, что можно с ним и не знакомиться. Как выяснилось, они ошиблись. К собственному удивлению, я стала проводить все больше времени с Томми и отдаляться от них. Он нравился мне все сильнее и, наконец, стал практически неотъемлемой частью моей жизни. Радиозануда – может быть, но он оказался также прекрасным любовником. Наверное, дело во всех этих переключателях. И не только. Томми – полная моя противоположность, поэтому его присутствие идет мне на пользу. С ним я впервые начала расслабляться. Единственный раз, когда мы расстались месяца на четыре – он понял, что я не позволю ему переехать ко мне, и обиделся, – я, к своему ужасу, обнаружила, что страшно по нему скучаю. Словно кто-то забрал мой телевизор, тостер или какую-нибудь другую ценную и временами полезную вещь.

Когда я вернулась, Томми выходил из ванной, голый и мокрый.

– Томми, ты весь пол намочил… – начала я, но он отмахнулся, прижимая к уху телефонную трубку.

– Господи, Женевьева, это случилось прямо здесь, на этой улице? Ты уверена? И она мертва? Я ничего не слышал. Боже правый, надо рассказать Ли, она только что пришла. Да, я скажу ей. Хорошо, я попрошу ее позвонить, если у нее не получится. – Он повесил трубку и пошел в ванную за полотенцем. Сзади он выглядит гораздо лучше, подумала я. У него до сих пор красивые ягодицы, да и плечи всегда были потрясающие. Главная проблема Томми – это растущее на глазах брюшко, которое начинает угрожающе нависать над ремнем джинсов. Он появился снова, растираясь полотенцем и тряся головой так, что забрызгал меня. – Ли, ты не поверишь, прямо здесь, на нашей улице, пока мы крепко спали, случилось такое… Дальше по дороге. Это невероятно! Здесь живет эта женщина – ведущая детской программы, ты знала? Так вот, хочу тебе сказать…

– Томми.

– Нет, дай мне договорить. Ты никогда не даешь мне договорить. Это нечто! Она мертва. Вчера ночью ее дом сгорел. Давай спустимся и посмотрим, вдруг его уже показывают по телевизору.

Я объяснила Томми, что уже видела его по телевизору, ходила на улицу и видела последствия пожара. Как и ожидалось, он сразу помрачнел:

– Могла бы и меня разбудить. Из-за тебя пропустил самое интересное.

– Интересное? Человек умер, Томми.

– Да, да, ты права. Это ужасно, – стушевался он.

– И что понадобилось Женевьеве в такую рань? Женевьева – мой агент.

– Ну, она хотела первой рассказать тебе о пожаре. Да, и у нее есть для тебя работа. Она говорила загадками. Даже не сказала, кому нужен автор-«призрак». Хочет тебя удивить. Ты сможешь заехать к ней сегодня в три часа? Сейчас ее нет на работе, и до трех не будет. Так что перезвони ей и оставь сообщение только в том случае, если не сможешь. Или просто приезжай. Твоя мама нормально долетела?

В голосе Томми сквозила обида. Мама недавно приезжала из Франции, где они живут с папой. Она пробыла у меня пять дней, и на это время Томми пришлось выгнать. Дело не в том, что они не ладили. Они встречались несколько раз и понравились друг другу. Но я не могла вынести даже мысль о том, что два человека будут одновременно находиться в моем доме. Они обязательно станут путаться под ногами и мешать работать.

Немного утомительно, когда твоя мать – настоящий ураган. Мамой Томми, Норин, я восхищаюсь, но вряд ли есть кто-то, похожий на нее. У Норин на все свое мнение, но при этом она обладает удивительным качеством: если кому-то нужно выговориться, она будет часами сидеть и слушать. Моя же старушка несется по жизни со скоростью миля в минуту и при этом искренне полагает, будто остальные должны за ней поспевать. От разговоров по душам я отказалась много лет назад. Мама всегда была такой. В свое время она сделала прекрасную карьеру в рекламном деле. Помню, в детстве меня водили к ней на работу, и я подолгу наблюдала, как она помыкает кучей народу. Потом папа вышел на пенсию, они уехали во Францию, и мама бросила работу – поступок, надо сказать, весьма сильный. Папа у меня – настоящий франкофил и всегда мечтал пересечь Ла-Манш. И мама с самого начала безоговорочно его поддерживала. Правда, это стоило немалых жертв – ей пришлось оставить лондонскую светскую жизнь и заживо похоронить себя во французской глубинке. На меня ей тоже рассчитывать не приходится – вряд ли я воплощу ее мечты. В результате она вымещает свое разочарование на мне. Мое отшельничество ужасно расстраивает ее, поэтому при встрече я прикидываюсь семилетним ребенком и покорно слушаю, пока она бранит меня за то, что я не живу жизнью, которую она для меня выбрала.

Грустно, что ей никак не удается меня понять, но я смирилась. Я понимаю, маме хочется бурной общественной жизни и всего, что к этому прилагается. Я мечтаю, чтобы она была счастлива, но отлично знаю: ожидать от нее взаимности – пустая трата времени. Это и огорчает. Она любит свою дочь, Ли, некоего абстрактного человека, который мне едва знаком, но я никогда не чувствовала, что она любит именно меня. Как это получилось? Она ни разу в жизни не утруждалась выяснить, что же меня так удручает.

Как обычно, ее приезд застал меня врасплох. Она никогда не предупреждает, просто появляется, открывает дверь своим ключом и превращает мою жизнь в ад. Разумеется, ее поведение совершенно оправдано. Мы с родителями заключили сделку. Несколько лет назад, переехав во Францию, они разрешили мне жить в их доме при условии, что я буду о нем заботиться. Конечно же, я с радостью согласилась. Бесплатно жить посреди Ноттинг-Хилл-гейт, в четырехэтажном доме георгианского стиля – о лучшей сделке нельзя и мечтать. Пусть сегодня эта часть Лондона уже не так фешенебельна, как прежде, но ведь в любой миг я могу потерять и ее. И этот миг уже близок. Я привела дом в полное запустение, он буквально разваливается на глазах, и довольно скоро настанет час кошмарного выяснения отношений. Каждый раз, звоня слесарю, плотнику или мойщику окон, я думаю о шуме, о вторжении в мое драгоценное одиночество, и вешаю трубку. Особое отвращение вызывают у меня мужчины на стремянках. Они всегда оставляют их под окнами. Мол, добро пожаловать, заходи кто хочешь. Любой может подняться, залезть в дом и убить меня, пока я сплю. Или – пока бодрствую – замыслить убийство.

Я понимаю, что ужасно избалована: огромный особняк, и весь – для меня одной. Я постоянно упрекаю себя за это и не реже раза в неделю, ложась спать, обещаю себе, что с утра первым делом займусь домом.

Но никогда не держу слово.

Мне по-прежнему не совсем понятна истинная причина маминого визита. Если, конечно, она приехала не для того, чтобы терроризировать собственную дочь. Она металась по дому со списком в руках и размахивала им у меня перед носом.

– Напор воды в душе на последнем этаже. Его нет, Ли. Должны же они что-то с этим сделать. Что они говорят?

Я молчала. Молчать в таких случаях – самое лучшее. Большинство ее вопросов все равно риторические.

– Водосточные желоба забиты листьями, ты должна вызвать рабочих – пусть прочистят. Подоконники снаружи и внутри разваливаются на куски. Они же крошатся. И я думала, мы договорились, что ты отшлифуешь полы в гостиной.

Ни о чем таком мы не договаривались. В ближайший миллион лет я не собиралась мириться с шумом и вонью ужасной шлифовальной машины.

– И в ванной для гостей нет затычки в ванне. Ее там никогда не бывает. В последний приезд я купила шесть штук. Что ты с ними делаешь? Выбрасываешь из окна, когда спускаешь воду?

Интересно. Потерять шесть затычек для ванной – солидное достижение. Я открыла рот, собираясь заявить, что Томми – единственный человек, который пользуется гостевой ванной, – и закрыла. Чего доброго, она еще пожелает с ним увидеться, а я этого не хочу.

– По крайней мере, ты починила посудомоечную машину. – Я скромно помалкивала. Посудомоечная машина никогда не ломалась, так что починить ее я никак не могла. – Зато вода в раковине не сливается. Наверное, забилось. Куда ты дела вантуз?

Я взглянула на нее. Откуда мне вообще знать, как выглядит этот вантуз. Я бы не распознала его, даже стукни она меня им по голове.

Но все это пустяки по сравнению с сыростью. Несколько раз я добросовестно пролистывала «Желтые страницы» в поисках объявлений со словом «гидроизоляция». Дальше дело не пошло. Правда, здесь у меня оказалось несравненное преимущество. Я предусмотрительно заперла дверь в подвал и спрятала ключ. Достаточно открыть дверь, как в нос ударяет сильный запах сырости. Но сейчас я в безопасности. И все очень просто. Я, хоть убей, не могла вспомнить, куда положила ключ. Теперь войти в подвал можно, только высадив дверь.

Когда стало ясно, что единственный пункт, оставшийся в мамином списке, – сырость, я предприняла решительный шаг и отвлекла ее внимание, спросив, что они с папой собираются делать на Рождество.

– Вы с Томми приедете к нам во Францию. И на Новый год тоже, если захотите.

Это не совсем то, о чем я спрашивала. И уж точно не то, что хотела делать на Рождество. А еще недели две назад я разговаривала с отцом по телефону и точно помню, как он сказал, что на Рождество приедет в Лондон и с нетерпением ждет нашей встречи.

– Но папа сказал… – начала я.

– Мне все равно, что сказал твой папа. Я хочу, чтобы ты приехала во Францию.

– Но…

– Ли, пожалуйста, прошу тебя, только один раз. Приезжай во Францию, привози Томми, давайте встретим Рождество по-семейному.

Я могла поклясться, что голос у нее срывался, словно она вот-вот расплачется. Но это так не похоже на маму, что я немедленно выбросила эту мысль из головы. Правда, она вдруг показалась мне такой несчастной, что я предложила:

– Я поговорю с Томми.

Я прекрасно знала, что не сделаю этого, но она тут же воспрянула духом:

– Нам будет так весело. А теперь, раз уж я здесь, то собираюсь пригласить рабочих – пусть все отремонтируют.

– Я сама это сделаю. – Я потянулась к списку. Если я не возьму дело в свои руки, ближайшие семь дней по всему дому будет разноситься непрерывный стук.

– Я знаю, как это мешает тебе работать. – Мама отдала мне список. Я опешила. Обычно моя писанина не слишком ее волновала. – Самое малое, чем я могу помочь, – это позвонить, куда нужно, но раз ты уверена… – Она явно сомневалась. – Так или иначе, я вот что подумала, Ли. Может, стоит подыскать квартиранта в спальню для гостей? Пусть он – или она – отвечает за содержание дома – за небольшую плату, разумеется. Тогда тебе не придется ни о чем таком беспокоиться.

Это был единственный разговор, который мне совершенно не хотелось начинать. Я повернулась к ней спиной, прислонилась к кухонному столу, взяла ручку и притворилась, будто что-то пишу. Словно вообще не слышала, что она сказала. Потом я взяла список и приклеила его скотчем к холодильнику.

– Вот, – объявила я. – Теперь я точно про него не забуду. А сейчас, мама, я приглашаю тебя поужинать. Так ты надолго приехала?

Когда она наконец уехала, список удлинился до конца страницы. Каждый день мама своим мелким почерком добавляла новые пункты. Будто птичка обмакнула в чернила коготок и царапала по бумаге. Список напоминал мне каракули на медицинском рецепте, не поддающиеся расшифровке. Кстати, отличный предлог – не хуже любого другого. Прости, мам. Не смогла ничего сделать. Никак не разберу твой почерк.

– Ну, так как она поживает? – Томми закончил вытираться и, стоя на четвереньках, искал под кроватью носки. – Кстати, напор в душе ужасный. Тебе надо его починить.

– Томми, – сказала я, выуживая из-под кровати один носок. – Тебе надо, ты и чини.

Громко топая, я вышла из спальни и поднялась в кабинет. Минут через пять радио на кухне разразилось воплями кантри-группы «Дикси Чикс». Какое-то время я старалась его не замечать. Не понимаю, почему у Томми все должно работать на полную катушку? Услышав, как захлопнулась парадная дверь – он вылетел на улицу, по обыкновению опаздывая на работу, – я пошлепала вниз по лестнице выключать радио. Томми никогда не приходило в голову сделать это самому.

В полдень доставили «Ивнинг Стандарт», и перед тем как отправиться к Женевьеве, я успела прочитать статью.

В ОГНЕ ПОГИБАЕТ АСТРИД МАККЕНЗИ

Подозрительный пожар в Ноттинг-Хилле, сгорел дом телеведущей.

Подозрительный пожар. Я прочитала всю статью. Написано очень аккуратно, одни предположения и домыслы, никаких конкретных заявлений, отдающих неприятностями. Но смысл довольно явен. Читайте следующий номер. Вполне возможно, в нем появится статья о поджоге.

Я заскочила на рынок и остановилась у прилавка Криса. Я хожу к нему три или четыре раза в неделю – забираю фрукты и овощи. Он – неотъемлемая часть моего похода по рынку. Я делаю покупки в одних и тех же местах, и только если они закрываются, ищу новые. Сколько себя помню, мы жили в доме на Бленхейм-кресчент. Мама часто отправляла меня купить салат-латук, пастернак или еще что-нибудь. Тогда родители спокойно отпускали маленьких дочерей с поручениями. Этот прилавок принадлежал семье Криса уже два поколения. Как только я появлялась, меня радостно встречала его мать. Я – человек привычки, поэтому продолжала ходить к нему, даже когда она вышла на пенсию. Кроме того, я ведь знала Криса. Он лет на пять младше меня и по субботам вечно торчал за прилавком, помогая маме. Я хорошо помню этого дерзкого мальчишку. Кажется, отца Крис не знал, правда, его это не слишком волновало. На рынке он орал громче всех, даже когда вырос.

– Читал? – Я показала ему «Стандарт».

– Меня это не удивляет. Не хотел говорить раньше, ну да ладно. По рынку ходят слухи, что она влюбилась в бандита. Несколько раз ее здорово избили. Наверное, у кого-то был на нее зуб.

– Ты хочешь сказать… – Не понравилась мне эта мысль.

– Точно. Как дважды два – четыре. Спорю на два фунта яблок «голден», что ее убили.

ГЛАВА 2

Я слишком припозднилась и, вместо того чтобы отправиться к Женевьеве на автобусе, – кстати, мой любимый транспорт, – была вынуждена ехать на метро. Естественно, в подземке меня охватывает ужас. Когда шахта лифта особенно глубокая – на ум сразу приходит Рассел-сквер, если, конечно, его не отреставрировали с тех пор, как я была там последний раз, – я всегда спускаюсь по лестнице. Правда, на полпути у меня случается приступ паники, и я не могу идти дальше. В Ноттинг-Хилл-гейт лифта нет, но когда я сходила с эскалатора на Центральной линии, то тряслась как осиновый лист. Не представляю, что бы я делала во время бомбежек!

К тому же я накрутила себя по поводу Астрид. Неужели кто-то устроил поджог? Что, если они пойдут дальше по Бленхейм-кресчент и ее дом – только начало? Может, сегодня ночью мой черед? Как ужасно думать, что она умерла в страданиях, призывая на помощь, но никто ее не услышал.

Зазвонил сотовый, и я подпрыгнула от неожиданности.

– Алло, – прошептала я. Если честно, понятия не имею, зачем мне вообще мобильник, если я из дома-то обычно не выхожу. И еще я ненавижу, как все смотрят на тебя, когда ты разговариваешь по телефону на людях.

– Ну, что еще ты разузнала? – Похоже, Томми ел мои бутерброды с сыром и маринованными огурчиками. У него дурацкая привычка запихивать их в рот целиком, жевать и говорить одновременно.

– О чем?

– О ней. Об Астрид. Как она заживо поджарилась.

– Господи, что за мерзости ты несешь! – взвизгнула я, и, конечно, все пассажиры с любопытством уставились на меня.

– Прости. Не расстраивайся. Умоляю, только не расстраивайся. – Голос Томми смягчился. Да уж, в умении извиняться ему не откажешь.

– Я не расстраиваюсь. – Наглая ложь. – Просто я места себе не нахожу, Томми. С ней случилось такое, а мы ничего не слышали.

– Наверное, я слишком громко храпел.

– Наверное, – я выдавила смешок. – Увидимся вечером?

– Ты серьезно? – Он не верил в удачу. В последнее время мы редко проводили вместе две ночи подряд, но оставаться дома одной совсем не хотелось.

– Позвони после работы. – Я чмокнула в трубку и отключила телефон прежде, чем он успел вернуться к теме Астрид. Я заставила себя выбросить Астрид из головы. Я себя в гроб вгоню, если сейчас же не перестану нервничать.

Интересно, ломала я голову, кто же так взволновал Женевьеву? В основном я пишу за женщин, и по какой-то таинственной причине они всегда принадлежат миру искусства или развлечений. Политики или финансовые воротилы мне еще не попадались, а дамочек с сомнительной репутацией и глупых супермоделей я сама не беру. У меня свои принципы. Я берусь за все, что может раздобыть для меня Женевьева, и благодаря этому как-то свожу концы с концами. К счастью, она достаточно мудра и подбирает людей, с которыми, по ее мнению, у меня может обнаружиться что-то общее. Конечно, она мечтает, чтобы я заполучила кого-нибудь вроде королевского дворецкого, и не устает намекать, что я непременно должна найти себе такую работенку. Интересно, она вообще знает, до какой степени я затворница? Может, она воображает, будто я каждый вечер хожу на званые обеды, где прислуживает челядь из Кенсингтонского дворца? Наверное, представляет она, я вручаю им пальто и говорю: «Когда подадите кофе, расскажите мне о себе. Только не упустите ни единой детали. И через шесть недель у нас будет книга».

Я люблю свою работу. Создание чужой автобиографии означает, что ты обязательно напишешь об этом человеке что-нибудь хорошее. Раньше я делала биографические очерки для журналов, но мне совсем не нравилось выставлять людей напоказ против их воли. Я ходила к ним домой, улыбалась, очаровывала их, выведывала маленькие секреты и пунктики, а потом разоблачала в печати. И все только потому, что с точки зрения моего редактора именно это и отличает хорошую историю от плохой. Даже если человек, к которому меня послали взять интервью, мне не нравился, я всегда чувствовала угрызения совести. Я прекрасно осознаю, что настроена куда критичнее большинства людей, но стараюсь держать свои мысли при себе. Мне никогда не доставляло удовольствия унижать других на публике.

Получив первый заказ на полноценную автобиографию, я испытала нечто вроде облегчения: книгу надо было сделать максимально интересной. Времени оказалось предостаточно, я написала весьма неплохой текст и получила гораздо больше денег. Но я никогда не стремилась создать великий роман и не тешу себя иллюзиями, что моя писанина – это искусство. Полагаю, некоторые люди – моя мама, например – скажут, что я с радостью прячусь за объектами. Может, они и правы. А почему нет? Мне нравится писать за других, нравится быть автором-«призраком». В этом есть своя прелесть – уловить голос другого человека и рассказать его историю как можно увлекательней. Очень часто я думаю, что отдаю им должное, и мне этого достаточно.

Ну, так кто же будет на этот раз? Я обожаю своего агента, хотя, кроме профессиональных интересов, у нас нет ничего общего. Общение с Женевьевой идет мне на пользу. Она не терпит мою хандру и неврозы. Она очень быстрая и деловитая. Только намекни, и она подыщет хорошую сделку, продаст права на перевод всему миру через кучу субагентов, проведет переговоры по серийным продажам, установит гонорар. И все это – с безупречным макияжем, в бледно-розовых костюмах, сшитых на заказ, и шарфе, разрисованном веточками сирени и изящно продетом в отворот над верхней пуговицей. Ухоженные ногти, строгая короткая стрижка, смягченная мелированием, короткие ноги и толстые лодыжки. Последние два пункта, к счастью, скрадывают крошечные ступни в дорогих туфлях на высоком каблуке. Женевьева всегда настолько хорошо выглядит, что я не могу представить, какой она встает по утрам. Рядом с ней я неизменно чувствую себя настоящей развалиной, хотя ничего такого она не говорит.

Но под этим лоском Женевьева просто огромна. И никуда от этого не деться. Безупречная одежда и макияж – что-то вроде сладкого камуфляжа, скрывающего ее могучие габариты. Я не понимаю, почему она такая крупная. Кажется, ест она немного, а маленькие ноги и руки явно свидетельствуют о том, что объем, данный ей от природы, существенно меньше. Может, она тайком устраивает пирушки. Впрочем, что бы она ни делала, это не важно. Я не могу представить Женевьеву другой. В ней есть что-то уютное, и это страшно привлекает. По-моему, ей самое место в телевизионных программах, уверяющих, что если ты толстый – в этом нет ничего плохого. Женевьева настолько комфортно чувствует себя в этом теле, что подчас и мне хочется набрать фунтов тридцать. Над воротником двойных подбородков – одно из самых изящных и красивых лиц из всех, что мне встречались. Черты тонкие, идеальные. Темно-синие глаза, очаровательный курносый нос и рот, словно бутон розы. А за ее нежную, как у младенца, кожу я бы душу продала.

У нас с Женевьевой прекрасные отношения. Она верит в меня как в профессионального писателя и на этой основе может сделать выводы обо всем остальном, но расспросы о моей личной жизни никогда не заходят дальше формальностей. Я никогда не раскрывала перед Женевьевой душу, никогда не взваливала на нее свои проблемы. Правда, о ее личной жизни я тоже почти ничего не знаю. Это можно счесть отсутствием интереса, но я предпочитаю думать, что дело в нежелании показаться назойливой, и очень ей благодарна. Женевьева не навязывается – если бы так поступали все, – но при этом заботится обо мне. Да, именно так. В рамках профессиональных отношений она с любовью трясется надо мной и кудахчет о моей карьере, будто наседка.

– Так ты ее знала? – спросила Женевьева, как только я вошла.

– Кого?

– Астрид Маккензи.

– Видела ее на улице, здоровалась. Но близко мы не общались.

– А я видела ее вчера вечером, – торжествующе объявила Женевьева. – Присаживайся, дорогая.

Я осторожно села – стулья для посетителей кажутся тщедушными. Бог знает, что случится, если она когда-нибудь решит испытать их своим жутким весом.

Кабинет Женевьевы похож на огромный сервант. В нем царит такой дотошный порядок, что мне становится неловко. Насколько мне известно, все данные она хранит на дисках. На столе ни клочка бумаги, ни рукописи. Долгое время я думала, что здесь нет ни факса, ни картотечных ящиков. Но однажды случайно открыла одну дверь – искала туалет – и нашла встроенный шкаф, в котором они обнаружились. И не только они. Вместе с факсом и картотечными ящиками в шкафу находились: маленькая раковина, холодильник, электрический чайник, полка с бутылками шампанского, ведерко для льда, несколько стаканов и кружек и большой флакон «Гуччи Раш». Кстати, я этот запах терпеть не могу.

Женевьева занимала крошечную комнатушку в самой модной части Ковент-Гарден, прямо за Лонг-Акр. Конференц-зала нет. Если приходит больше двух человек, она всегда умудряется провести встречу в кабинете издателя или в ресторане. Подозреваю, что, если кому-то и удается очутиться по ту сторону двери, она прикидывается, будто ее кабинет – всего лишь приемная. Наверное, она не такой литературный агент, как остальные. Женевьева занимается авторами-«призраками», а люди, как правило, публикуют автобиографии не больше одного раза. Поэтому вполне возможно, что к ней вхожи только ее клиенты, ее «призраки». С остальными она встречается в других местах. Она очень ловко управляется с делами, а поскольку бизнес небольшой, у нее всегда есть свободное время.

– Избавь же меня от страданий, Женни. Кого ты мне подыскала?

– Сельму Уокер. Сельму Уокер?

И она притащила меня сюда только для того, чтобы поговорить о звезде мыльных опер? Правда, услышав это имя, я невольно заинтересовалась.

Сельма Уокер означает деньги. Большие деньги.

Эта американская актриса чрезвычайно популярна. В одном из английских сериалов, «Братство», она сыграла Салли – наглую американскую невесту одного из братьев, главных героев этой мыльной оперы. По сюжету он ездил в Нью-Йорк по делам и привез ее с собой. Для любого, кто готов признать себя достаточно старым, чтобы помнить «Даллас»,[3] Юингов просто взяли и переместили на север Англии. Появление Салли и ее крикливого нью-йоркского стиля привело к тому, что в клетку с голубями пробралась кошка. В роли голубей выступали приземленные золовки, которые на дух ее не переносили. Публика, однако, полюбила Салли, и рейтинги взмыли к небесам. Со времен сериала «Династия», где играла Джоан Коллинз, еще ни одна стервозная антигероиня так не захватывала воображение зрителей.

– Как ты с ней познакомилась? – спросила я Женевьеву.

– Вчера вечером я ужинала в «Айви» с актером из «Братства». Заставила его встретиться с ней взглядом и подойти. – Меня так и подмывало спросить Женевьеву, что она там делала с этим актером. Иногда мне хотелось нарушить правила и поболтать с ней о женском, но взаимное уважение к тайнам друг друга неизменно брало верх.

– Получается, ты нарочно это подстроила? Женевьева покачала головой:

– Нет, я тут ни при чем. Вот что странно. Она сидела в дальнем углу. Столы сдвинули, и там собралось человек десять. Она была в самом-самом углу, мне бы ни за что до нее не добраться. Кроме того, я вовсе не с ней хотела поговорить. За ее столиком сидел один звукорежиссер. За ним-то я и охотилась последнее время. Он пустил слух, что хочет написать автобиографию.

Всякие деловые темы. Не твое. – Она улыбнулась, показывая, что вовсе не опекает меня. – Короче, я подумала, что, если нам удастся напроситься на выпивку после ужина, я смогу сделать ход. В общем, нас пригласили, и я села рядом с режиссером. Наверное, я слишком на него давила, потому что неожиданно Сельма Уокер, которая оказалась совсем близко, вдруг спросила: «Чем именно вы занимаетесь?» Она подслушивала. Ну, после этого песенка режиссера была спета. Она передвинула стол так, чтобы я очутилась рядом с ней, и начала меня расспрашивать. Выяснилось, что она хочет издать свою биографию и подыскивает писателя. Правда, про тебя я рассказать не успела, потому что она уехала домой. Мол, ей надо поспать перед репетицией. Уходя, она сказала: «Позвоните мне, хорошо? У Джерри есть мой телефон». Джерри – это звукорежиссер.

– Чья песенка спета, – напомнила я.

– Не обязательно. – Женевьева подмигнула, и я рассмеялась. Мне ужасно нравилось ее умение всегда оставлять за собой право выбора. – Не успела она уйти, как на соседний стул уселся этот парень. Базз какой-то. Очень красивый, но тихий. Представился, сказал, что видел, как мы болтали с Сельмой, и заявил, что он – ее менеджер. Услышав, о чем мы разговаривали, он просил позвонить ему сегодня утром. Разумеется, я так и сделала. Ты встречаешься с ним в следующую среду в пять часов, дома у Сельмы. А главное… Ты не поверишь! Она живет рядом с тобой. Прямо за углом. Ты знала?

– Как нарочно, – проговорила я. – Ну, и что у нее за история? Интересная? – Я вдруг поняла, что совсем ничего не знаю о Сельме Уокер. Кроме того, что она – американка, и снималась в одном из наших самых популярных сериалов.

– Наверняка, дорогая.

– То есть ты не спросила?

– О таких вещах не принято спрашивать в лоб. – Иногда Женевьева меня поражает. Она хочет, чтобы я написала чью-то биографию, но понятия не имеет, интересная она или нет.

– Что же вы с Баком…

– Баззом, дорогая.

– Что же вы с Баззом обсуждали?

– А, разные дела. Рекламу книги, гастроли автора, продажи за рубеж. Поскольку она – американка, книга должна там хорошо продаваться.

– Не обязательно, – заметила я. – Разве «Братство» продали в Соединенные Штаты? Чем она занималась до приезда сюда?

– А еще я могу продать ее по частям. И дорого.

– Только если в ней будут смачные сплетни.

– Это уже твоя задача, разве не так, дорогая?

Как знакомо. Я уже проходила через это, когда писала биографические очерки. Искала грязь. Вот что продается.

– Только если она захочет предать их гласности. – Я снова превратилась в голос разума. – Это ведь ее автобиография, не забудь. Ей решать, что туда попадет, а что нет.

– О, с этим у тебя трудностей не возникнет, – уверенно отрезала Женевьева.

Она исчезла в серванте, чтобы приготовить мне кофе.

– Дай-ка мне лучше адрес, – осторожно сказала я, когда она вернулась. У меня не так уж много времени на домашнее задание. – Что ты рассказала обо мне этому менеджеру? Ты отправишь мою работу заранее? Когда я должна встретиться с Сельмой?

– Я уже отправила. Думаю, он сам назначит время встречи. Ну все, довольно об этом. Расскажи-ка мне лучше об Астрид Маккензи. Ты видела тело? Все обгоревшее, да? До вчерашнего вечера я с ней не встречалась. У нее такая белая кожа. Мысль о том, что она вся почернела и превратилась в пепел, просто…

– Женевьева, умоляю! – Да что с ними такое? Сначала Томми, а теперь еще и Женевьева жаждет отвратительных подробностей. Каково бы им пришлось, живи рядом с пепелищем они? Если бы они знали, что кто-то прячется там и готовится нанести следующий удар?

Я рассказала о своем утреннем походе к дому Астрид и о том, что сообщил продавец на рынке.

– А где ты ее вчера видела? – спросила я.

– В «Айви». Когда разговаривала с Баззом. Астрид спускалась по лестнице из дамской комнаты – как раз собиралась уходить, – посмотрела прямо на нас и… словно с ума сошла.

– То есть как это – с ума сошла?

– Как есть. Жуткое зрелище. Она увидела Базза и точно помешалась. Изменилась в лице, будто чего-то испугалась, и чуть ли не бегом бросилась вон из ресторана. Он ее не заметил, потому что смотрел на меня, но она явно хотела убежать прежде, чем он ее увидит.

– Во сколько это было?

– Около половины одиннадцатого.

– Должно быть, она поехала домой и…

– Боже правый! – взвизгнула Женевьева. – Я могла быть последним человеком, видевшим ее живой!

– За исключением убийцы, – добавила я, не подумав.

ГЛАВА 3

Мы с Томми не разговариваем.

На самом деле, это довольно серьезно. Несколько дней после пожара все шло хорошо. Он провел со мной две ночи подряд, тихо похрапывая рядом, словно простуженный полосатый кот. Я прижималась к нему, ни на секунду не смыкала глаз и все нюхала воздух: не пахнет ли дымом. Затем я попросила его сделать для меня кое-что, он меня подвел, и я устроила безобразный скандал. Вот так я себя веду, когда меня разочаровывают, – обычно это делает сама жизнь, но на этот раз причина была совсем в другом. Я искренне верила, что наша с Томми черная полоса вроде бы начала светлеть. А теперь мы все разрушили: он – не исполнив мою маленькую просьбу, а я – разозлившись и потеряв самообладание.

Мы в ссоре уже неделю. Наш рекорд – девять дней, так что я начинаю слегка нервничать. Сейчас, как никогда, мне хотелось, чтобы Томми оставался на ночь. Когда ночная пожарофобия становилась невыносимой, приходилось вставать и бродить по дому. Только убедившись, что ничего не горит, а снаружи никто не размахивает горящим факелом, я возвращалась в постель.

Обычно Томми быстро извиняется, если я его ругаю, но бывают моменты, когда он настаивает, что не виноват, и не уступает. Полагаю, если два человека живут вместе, такие вещи проходят сами собой через несколько дней. Но если оба ждут, когда другой попросит прощения, и при этом отсиживаются на противоположных концах Лондона – дело чуточку усложняется.

На этот раз Томми не записал документальный фильм про садоводство по «Би-би-си-2». Я очень хотела его посмотреть, но в это время должна была ехать на презентацию книги одного из своих объектов. Забавно, как одни хотят, чтобы автор исчез с лица земли, стоит сдать последнюю главу, а другие изо всех сил стараются превратить его в лучшего друга. Когда я приехала домой и обнаружила, что он забыл о моей просьбе, ему было достаточно сказать: «О, прости. Я поступил плохо. В качестве извинения позволь мне свозить тебя на выходные в Париж». И все было бы нормально. Даже без Парижа. Меня очень легко разоружить. Но для него это оказалось слишком сложно. Нет, он валялся на моем диване с едой из китайского ресторана, ждал моего возвращения, а когда я взорвалась, заявил:

– А почему ты вообще хотела его посмотреть? Ты ведь не любишь копаться в саду.

Объяснять Томми, что я мечтаю о домике в глубинке с акрами покоя и тишины вокруг, – пустая трата времени. Его видение будущего не распространяется дальше женитьбы на мне и рождения кучи маленьких Кеннедят. Мои старания заставить его признать, что он не прав, оказались безуспешными. Томми считал, что мне совсем необязательно смотреть чертов фильм, а значит, то, что он забыл его записать, не имеет значения.

Я очень упрямая, но почему-то именно я всегда делаю первый шаг к примирению. Но сейчас я разозлилась не на шутку. Дело не в том, что я пропустила документальный фильм; с этим я давно смирилась. Самое главное – Томми оказался невнимателен ко мне и не потрудился его записать. Вот что раздражает. И я бы поизводила его, по крайней мере, еще денька четыре, если бы не забыла в такси диктофон. Когда я работаю, то всегда беру с собой диктофон. Даже на первую вводную беседу. Менеджер Сельмы Уокер может назначить интервью с нею на любой день. Чем больше я об этом думала, тем яснее понимала, что не собираюсь идти в магазин и покупать новый диктофон только потому, что Томми не записал фильм.

Логика вот в чем. Мне не нужно идти в магазин и покупать новый диктофон потому, что квартира Томми битком набита диктофонами. Мне лишь надо съездить туда и взять один. Но мы поссорились, и у меня нет ключа. Свой ключ пришлось одолжить его двоюродному брату из Ньюкасла, когда тот в последний раз приезжал в Лондон. И обратно я его так и не получила. Я знала, что у Томми где-то спрятан дубликат, но где – неизвестно.

Если я хочу это выяснить, придется пойти на мировую.

Я позвонила поздно вечером, но сработал автоответчик. Возмутительно! Где он? Он не имеет права где-то шляться и развлекаться без меня. Я оставила краткое сообщение: изложила, что мне нужно, и попросила перезвонить. Еще я не устояла перед искушением и под конец радостно упомянула, что заполучила новую выгодную работенку. Пишу автобиографию Сельмы Уокер. Немного смело, конечно, если учесть, что я пока не встречалась с ней лично.

Он позвонил и оставил сообщение на моем автоответчике, когда я была у стоматолога. Интересно, он знал, где я буду утром? И нарочно позвонил в это время, чтобы не говорить со мной?

«Ключ приклеен с обратной стороны четвертого мусорного бака справа». Голос разносился по кухне, словно Томми стоял рядом. «Ключ приклеен к четвертому мусорному баку справа», – нацарапала я на клочке бумаги. Так и напрашивается на неприятности, подумала я. «Возьми «Айву», – продолжал он. – Он в комоде в холле. Недавно я поменял в нем батарейки. Встроенный микрофон. Сельма Уокер – это здорово. Она тоже болеет за «Челси». Держи меня в курсе. Пока!»

Почему Томми живет в Боу – вне моего разумения. Оттуда не лишком удобно ездить в Бродкастинг-Хаус. И в Стамфорд-бридж в Фулхэме, где находится стадион «Челси», – а с точки зрения Томми это главное, – тоже. Сомневаюсь, будто он считает, что сейчас модно жить в Ист-Энде. Ноттинг-Хилл, где живу я, раньше считался фешенебельным районом и даже прославился благодаря одноименному фильму с Хью Грантом и Джулией Робертс. Невероятный успех фильма означал, что цены на недвижимость в Ноттинг-Хилле взлетели до заоблачных высот. Теперь любой человек, у которого есть хоть крупица здравого смысла, все распродает и покупает дома в Шордитче, Хокстоне или даже в Эксмут-маркете.

Как только я сдам позиции и задумаюсь о том, чтобы согласиться на предложение Томми жить вместе, достаточно будет съездить к нему домой. Это зрелище сразу же заставит меня вспомнить, какую глупость я хотела совершить. Чтобы устроить такой кавардак, вовсе не нужно много народу. Одного Томми вполне достаточно. Хотя, насколько мне известно, он не отказывает никому, кто просится у него переночевать. Единственная сложность в том, что у него нет лишней кровати, и его гостям приходится спать на полу в спальном мешке. Можно подумать, что он так и остался мальчишкой. Попав к нему в квартиру, мне первым делом пришлось пробираться сквозь горы сваленной на полу одежды. На каждом шагу мне попадались результаты привычки Томми увлекаться чем-нибудь и на полпути терять к этому всяческий интерес. На кресле обнаружилась книга под названием «Как писать сценарии, которые продаются». Страницы покрывал слой пыли – примерно шесть месяцев назад Томми решил осуществить заветную мечту и сменить работу. Везде валялись отвергнутые учебники, которые свидетельствовали о множестве других заветных желаний, выброшенных на обочину. Модель самолета без крыльев занимала почетное место на столе в столовой. Рядом валялся открытый тюбик высыхающего клея. На рабочем столе лежал паззл – края были собраны, остальные детали рассыпаны по столешнице. Наполовину отгаданные кроссворды. Компакт-диски без коробочек. Так он проводил время вдали от меня. Признаться, я почувствовала себя немного виноватой. Томми любит компанию, такой уж он человек. В недрах Бродкастинг-Хаус он известная личность, у него есть друзья в «Би-би-си». Наверняка они думают, будто все свободное от работы время Томми проводит со мной. И даже не знают, что временами я надолго изгоняю его из своей жизни. Это случается всегда, когда я работаю над очередной книгой. Повсюду я видела доказательства его попыток чем-то занять свой досуг. Досуг, который он предпочел бы провести со мной.

Я пошла на кухню, чтобы налить себе чаю, но один взгляд на гору грязной посуды в раковине, открытые банки варенья, маринованных огурчиков, пасты для бутербродов и перевернутую коробку кукурузных хлопьев заставил меня передумать.

Я вернулась в гостиную. Надо поскорее забрать диктофон, иначе еще чуть-чуть – и забуду, зачем пришла. Неожиданно стало грустно: вид одинокого холостяцкого жилища Томми угнетал меня. У людей, которым хорошо в одиночестве, дома не такие. Но станет ли Томми счастливее, если я выставлю его за дверь и отпущу на все четыре стороны искать веселую и общительную подружку?

Вдруг захотелось поскорее выбраться отсюда. Но сначала надо сходить в туалет. Я мыла руки в ванной и смотрела на себя в зеркало аптечки – ужасно грязное, все равно ничего толком не разглядишь. Но вид у меня явно усталый. Мне позарез требуется отдых, а не очередная изнурительная работа по написанию чужой автобиографии, когда придется отдавать все внимание другому человеку, почти ничего не получая взамен. Иногда чужие жизни завораживали. Но чаще всего речь шла о том, чтобы оставить собственную личность дома и влезть на время работы в чужую шкуру.

Как-то мне сказали, что я похожа на итальянку. Или на латиноамериканку. Лицо у меня обычно печальное, а нос – длинный и тонкий. Зато рот – очень широкий, и говорят, что у меня потрясающая улыбка.

Высокие скулы придают мне, по словам знакомых, сходство с мадонной – не певицей, конечно же. Но самое лучшее во мне – это глаза. Я знаю, что они прекрасны. Огромные, миндалевидные. Карие. При определенном освещении – цвета спелого винограда. Душевные.

Я восхищалась своими глазами и уже почти успокоилась. И в этот миг машинально протянула руку и открыла дверцу аптечки. Ну, так все делают. Не знаю, что я искала. Мне ничего не было нужно.

Томми – жуткий ипохондрик, поэтому я не удивилась, увидев бесчисленные пакетики панадола, баночки с сиропом от кашля, пастилки от болей в горле и целую полку таинственных гомеопатических лекарств. Очередная идея фикс, возникшая и отпавшая. Я уже собиралась закрыть дверцу, когда увидела нечто такое, чему там точно не место.

Пузырек с цитратом калия.

Я знала, для чего он. Мне самой пришлось пить это лекарство, когда я болела циститом.

Но ведь у мужчин не бывает цистита, верно? Я просмотрела всю аптечку в поисках других признаков женщины. Ничего. Я осторожно прошла сквозь горы разбросанной одежды в спальне, выискивая что-нибудь розовое с кружавчиками. Опять ничего. Так что же делает цитрат калия в аптечке Томми?

Возвращаясь к себе, я все еще обдумывала этот вопрос. На пороге соседнего дома стоял полицейский и разговаривал с моей соседкой, мисс О'Мэлли. Увидев меня, он бросил мисс О'Мэлли и ринулся ко мне, на бегу крича:

– Одну минутку! Мисс, подождите!

Я подождала его на верхней ступеньке.

– Вы – Ванесса Бартоломью? – спросил он, отдуваясь.

– Нет, это моя мать. Они с папой живут во Франции. Я – Натали Бартоломью, их дочь, – добавила я, когда он сверился со своей записной книжкой.

– Вы знали Астрид Маккензи?

– Конечно. Ее все знают.

– Вы дружили?

– О нет, я никогда с ней не разговаривала. Он растерялся. Ну еще бы.

– Но вы только что сказали…

– Я имела в виду, что знаю, кто она такая. Я видела ее по телевизору. С детьми. Это поджог?

Он не ответил.

– Где вы были в ночь пожара?

– Здесь, в доме. Наверху. Крепко спала. Ее смерть кажется подозрительной?

На этот вопрос он тоже не ответил.

– Вы были… – он запнулся, явно решив перефразировать. – Кто-нибудь еще был с вами в доме?

– Да, мой друг, Томми Кеннеди. Он был со мной в постели. Вы думаете, что ее могли убить?

Он смешался – всего на долю секунды, но этого оказалось достаточно. Я сразу поняла, что попала в точку.

– Я не говорил…

– Что, по-вашему, произошло? Как она умерла?

– Задохнулась в дыму, – и прежде чем я успела продолжить расспросы, предупредил: – Нам надо будет поговорить с мистером Кеннеди. Вы или он что-нибудь слышали, видели?

– Нет, ничего. На самом деле меня удивляет, что я все проспала. Что касается Томми, спросите у него сами, – я написала телефон Томми на клочке бумаги и вручила полицейскому.

– За несколько дней до пожара вы не заметили никого подозрительного? Может, кто-нибудь входил или выходил из ее дома? Или болтался поблизости последнюю неделю или около того?

Я покачала головой.

– Так как начался пожар? Кто-то поджег дом? У вас уже есть подозреваемые?

– В свое время вы услышите о результатах расследования.

– Расследования убийства? – не удержалась я.

– До свидания, мисс Бартоломью. – Он знал, что ничего полезного из меня не вытянет, и решил, что с него довольно. Очутившись в доме, я выглянула из-за занавески на эркере в кухне и увидела, как он возвращается к миссис О'Мэлли. Удачи ему. Она старая перечница, а ее сын Кевин при виде меня сразу начинает ковырять в носу.

На автоответчике оказалось сообщение от матери Томми. Я сварила себе кофе и устроилась на диване, готовясь к милой беседе по телефону. Я знала, почему она позвонила. Она всегда так делала, когда чувствовала, что у нас с Томми не все ладно – не считая моего извечного нежелания выходить за него замуж. В этом вопросе она была солидарна с сыном: чем быстрее мы поженимся, тем лучше. Во всяком случае, с ее колокольни.

– Ты – самое лучшее, что есть у него в жизни, – сказала она вскоре после того, как мы с Томми начали встречаться.

– Рада это слышать, Норин, но не понимаю, почему, – ответила я тогда.

– Потому, что ты не знаешь, каким он был до знакомства с тобой. С тех пор как появилась ты, он стал другим человеком. У него никогда не было женщины, которая продержалась бы дольше месяца. Я проводила столько времени, вытирая им слезы, что стала бесплатным психологом. Он ужасно с ними обращался. Выслеживал, соблазнял, а потом терял интерес. Бог знает, что он искал, но, похоже, он нашел это в тебе.

Я с трудом могла сопоставить образ Дикого Томми с отчаявшимся созданием, готовым к тапочно-каминному существованию. Но Норин Кеннеди – умная женщина. Мы уважали друг друга. Она считала, что мы с Томми – прекрасная пара, и это всегда меня удивляло.

Но насчет причины ее звонка я ошиблась.

– Я слышала, что произошло, – сказала она, едва сняв трубку. – Этот пожар на твоей улице. Кошмар! Полиция думает, что дом подожгли умышленно?

– Похоже на то. Мы с Томми все проспали.

– Сомневаюсь, что за его храпом можно что-нибудь услышать. Но ты, наверное, рада, что он рядом.

Не слишком приятно думать, что рядом бродит человек, поджигающий дома.

Я промолчала. Норин умела меня поддеть. Скорее всего, она прекрасно знает, что последнюю неделю Томми провел у себя дома.

– Позвони ему, милая, – добавила она, подтверждая мои подозрения. – Глупая мужская гордость не дает ему снять трубку. А он хочет, я знаю, что хочет. Вот что я сейчас сделаю. Я сама ему позвоню. Скажу, чтобы он с тобой связался.

Я ухмыльнулась телефону.

– Спасибо, Норин. Я очень боюсь находиться дома одна.

– Мне казалось, тебе нравится свободная жизнь.

– Да, нравится. Обычно мне вообще никто не нужен, но вы правильно сказали: скорее всего, в районе завелся поджигатель, и кто знает, где он нанесет следующий удар?

– Следующий удар. Хорошее выражение. Знаешь, что тебе нужно, Ли? Я думала об этом как раз на днях.

– И что же?

– Тебе нужен квартирант. Составит тебе компанию в этом огромном доме. Наверняка можно разместить человека так, чтобы он не беспокоил тебя, когда ты работаешь. Зато ты будешь знать, что не одна.

Эта мысль мне понравилась. Кроме того, я была благодарна Норин, ведь она не предложила, чтобы Томми переехал ко мне насовсем. А ведь она только об этом и мечтает.

– Хочешь, я приеду к тебе и останусь на ночь, дорогая?

– Не стоит. Со мной все нормально. – Все-таки Норин чудесная. Готова приехать на автобусе из Ислингтона, под дождем, это так трогательно. Но я не могу просить ее об этом.

– Тогда позвони кому-нибудь и попроси приехать. Ты никогда не рассказываешь о своих подругах, Ли.

Наверняка ведь есть, кто может побыть с тобой сегодня ночью.

Мы поболтали еще минут двадцать, и к концу разговора у меня разболелась голова, затылок словно сжало в тисках. Я точно знала, когда это началось – после слов Норин: «Ты никогда не рассказываешь о своих подругах».

Она права. Я не рассказываю о своих подругах потому, что тогда обязательно вспомню о Кэт – единственной подруге, которую хочу видеть больше остальных – и не могу.

Я вообще довольно бестолкова, когда дело доходит до подруг. То, что я живу одна и мне это нравится, вовсе не означает, будто время от времени у меня не возникает желание с кем-нибудь пообщаться. Бог свидетель, сейчас – как раз один из таких моментов. Но я совершила непростительную ошибку, положив все яйца в одну корзину. Годами я считала одну женщину единственной наперсницей. Кэтлин Кларк жила чуть дальше по дороге, тоже в Ноттинг-Хилле. Ее родителям принадлежало маленькое кафе у Вестбурн-парк-роуд. Жили они прямо над ним, в убогой крошечной квартирке. Конечно, она и сравниться не могла с четырехэтажным особняком на Бленхейм-кресчент, который был – и остается – моим домом, но нас это не волновало. Мы дружили с тех пор, как нам исполнилось двенадцать, но несколько лет назад неожиданно поссорились. Стоило мне подумать об этом, как головная боль усилилась.

У Кэт тоже бывали головные боли, и не простые, а мигрени, да такие, что ей приходилось ложиться в постель. Я приходила к ней домой, наполняла льдом пакетики и клала ей на лоб. Обычно она смеялась, что я делаю из мухи слона, что не стоит так волноваться, но, несмотря на протесты, я заставляла ее пробовать все. Я убеждала ее отказываться от разных продуктов, якобы богатых тирамином, тирозином или как там это называется. Исчезли сыр, куриная печенка, шоколад, цитрусовые и красное вино, но ничего не помогало. Иногда я просто сидела рядом и держала ее за руку. Я пыталась разобраться, чем именно вызвана мигрень. В отличие от меня Кэт была очень рассудительной. Она никогда ни о чем не беспокоилась – просто решала проблему, и все. Наверное, ее терзали внутренние демоны, о которых я не знала. Она загоняла стресс поглубже, и от этого страдала. Возможно, из-за этого и случаются мигрени. Когда ты не показываешь, что чувствуешь на самом деле.

Я обожаю Кэт. Она работала учительницей в местной начальной школе. По крайней мере, занималась стоящим делом, а не кропала автобиографии за глупых знаменитостей. Мне нравилось, что мы принадлежим к разным кругам. Родители предпочли отправить меня в государственную школу, а не заниматься частным образованием, которое легко могли себе позволить, и мы с Кэт учились в одном классе.

Помню, как она первый раз пришла к нам в гости – в тот самый дом, где я живу сейчас. Тогда я впервые поняла, что у мамы есть неприятная псевдолиберальная черта, которая с того дня и по сию пору не перестает меня смущать. Она изо всех сил старалась подружиться с моими не столь знатными приятелями, но делала это как-то неискренне. Мама долго расспрашивала Кэт о кафе ее родителей, говорила, что непременно туда зайдет, а потом спросила, знает ли она «маленького черного друга Ли». Накануне я приводила его домой на чай. Кэт удивленно на нее посмотрела, но мама, кажется, не сообразила, до чего снисходительно это прозвучало. Она так отчаянно стремилась, чтобы эти дети и их родители приняли ее, что не замечала, как им неуютно в ее присутствии. В конце концов я решила, что она слишком мешает, и вообще перестала водить домой друзей.

Всех, кроме Кэт, которая после той первой неловкой встречи сообразила, как с ней общаться. А еще она поняла меня и то, как мне тяжело с мамой. Но главное, она старалась помочь мне понять саму себя.

– Твоя беда в том, Ли, что ты не понимаешь сама себя. Ты позволяешь людям неправильно судить о тебе. Ты очень скрытная, но с этим надо поосторожнее. Если ты ничего о себе не рассказываешь, люди ошибочно принимают это за враждебность.

Она всегда говорила, что со мной не так, и помогала разобраться. Я никогда не осмеливалась давать советы ей, хотя ломала голову, в чем причина ее мигреней. Может, дело в каком-нибудь изъяне, который она скрывает? Но я не спрашивала. Хотя, может, и стоило, потому что приближался тот день, когда я начала сомневаться, знаю ли Кэт вообще.

Она не только указывала на мои недостатки, но и постоянно меня хвалила. Словно понимала, что моя уверенность нуждается в постоянной поддержке извне. «Ты умеешь слушать, – сказала она однажды. – Я могу говорить с тобой обо всем. Я знаю, что ты хорошо ко мне относишься, и это много для меня значит. Ты очень надежная, но тебе это приносит лишь боль и разочарование».

Я не поняла, что она имела в виду. Иногда я не узнавала себя в человеке, которого она описывала.

«Просто воспринимай себя всерьез» – ее любимый ответ. «Ты совсем не разбираешься в людях. Ты ужасно впечатлительная. Только взгляни на этих никчемных подонков, с которыми ты общаешься. Неужели ты не видишь, что они тебя используют?» Речь шла о той компании, в которой я болталась до знакомства с Томми. Они так и не приняли его, а коли на то пошло, и Кэт тоже.

Конечно, они с Томми понравились друг другу. Но именно из-за Томми мы и поссорились.

Это случилось после того, как он сделал мне предложение. Он остался на ночь, а когда на следующее утро я спустилась в кухню, то увидела, что он составил магнитные буквы на дверце холодильника в слова:

ТЫ ВЫЙДЕШЬ ЗА МЕНЯ ЗАМУЖ?

Я спихнула все буквы на одну сторону, уронив несколько на пол, и оставила следующий ответ:

НЕТ, СПАСИБО. ТОЛЬКО НЕ СЕЙЧАС

Я не хотела его обидеть. Этого я хочу меньше всего на свете. Я думала, он шутит, но выяснилось, что все совершенно серьезно, и я почувствовала себя ужасно. Я бы никогда не оставила ему такой легкомысленный магнитный ответ, если бы знала, что это не игра.

Тем же вечером, за ужином, Томми снова завел этот разговор. Сообразив, что он говорит, я даже перестала жевать.

– Мы знакомы пять лет. И я недавно понял, что не представляю жизни без тебя. Я даже не могу вспомнить, как я жил до нашей встречи. Ты – невротичная, трудная, непредсказуемая женщина, Ли, но ты всегда интересная.

У нас кончилось вино. Мой бокал был пуст. Я взяла бокал Томми и осушила его, придумывая подходящий ответ. Я хотела сказать, что пока не готова к этому. Только и всего. Я ненавижу разговоры о браке. Да, я люблю Томми и хочу, чтобы он был счастлив. Только не уверена, что женитьба на мне – именно то, что ему нужно для счастья.

Не успела я открыть рот, как он продолжил:

– Мне просто невыносима мысль, что ты будешь идти по жизни без меня. Своими страхами ты вгонишь себя в гроб. Кому, если не мне, улаживать все твои проблемы?

Это было так мило, что я, наверное, в итоге сдалась бы и сказала «да», но в этот миг в дверь позвонили, и вошла Кэт. Кажется, никто не понимает одну простую вещь. Временами у меня случался такой прилив любви к Томми, что я была готова согласиться на его переезд.

Но почему-то люди считали своим долгом указать на мое глупое поведение, и в результате я пряталась обратно в свою раковину.

– Ты упрямая ослица, – с порога заявила Кэт, и меня осенило: Томми пригласил ее специально, чтобы она вступилась за него.

– Привет, Кэт. Я тоже очень рада тебя видеть. Не ждала тебя сегодня. Надеюсь, ты принесла вина, потому что у нас все закончилось.

– Томми просил меня зайти и вбить в тебя немного здравого смысла.

– По поводу чего? – Я взглянула на Томми.

– Ты сама знаешь, – пробормотал он.

– Мы любим тебя, Ли, – изрекла Кэт с несвойственной ей высокопарностью. Она присела на край кухонного стола, напротив меня. Чего она хочет? Взять меня в плен? – Вот почему мы здесь.

– Я тронута, – вставила я.

– Не будь такой! – воскликнула она. – Я серьезно. Так больше жить нельзя.

– Как?

– Такой половинчатой жизнью. Наполовину с Томми, наполовину без него. Это несправедливо.

– Несправедливо по отношению к кому?

– Я хотела сказать, несправедливо по отношению к Томми, но на самом деле ты несправедлива и к себе. Тебе пора перевести ваши отношения на следующий уровень.

– Ты говоришь об этом, словно о карьере. Не понимаю, какое тебе до всего этого дело, Кэт. Лучше не вмешивайся! – Я знала, что ступила на минное поле, но они меня спровоцировали. Не трогай меня, и все будет прекрасно. Попробуй влезть не в свое дело, попробуй заставить меня изменить мою жизнь, и спасайся, пока цел. Кэт должна была понимать, что нарушает правила.

– И не подумаю! Будь я уверена, что ты способна действовать без посторонней помощи, то не вмешивалась бы. Но ты не способна. Ты – самый пассивный человек из всех, кого я знаю. Ты просто сидишь и ждешь, когда что-нибудь случится и твоя жизнь изменится сама собой.

Я не возражала в основном потому, что она была совершенно права. Но где же Кэт, которая говорила, какая я хорошая и надежная? Где Кэт, которая понимала, что мне просто необходимо уединение?

– Ли. – Она села рядом, развернув стул так, чтобы оказаться лицом ко мне. Потом взяла меня за руки, положила их себе на колени и наклонилась, так что ее лицо очутилось совсем близко к моему. – Ли, у женщины вроде тебя, которая проводит много времени в одиночестве, не встречается с интересными людьми, примерно столько же возможностей найти мужа, как у белой медведицы в Арктике. Так что, если ты отпустишь Томми…

Я взглянула на Томми. Кажется, он никуда не собирался.

– Мне это нравится, – засмеялась я в надежде развеять ее серьезность. – Ты права. Я – белая медведица. Они ведь живут порознь, верно? Самка и самец не живут вместе, а просто встречаются на время спаривания. Именно это я и пытаюсь объяснить Томми. Если я когда-нибудь захочу ребенка, мы поселимся вместе. А пока тебе придется смириться с тем, что я немного нетрадиционна. Кэт, я не такая, как ты. И не такая, как большинство людей. Я это знаю. Ты все время твердишь, что я – свой самый заклятый враг. Но тебе не приходило в голову, какой одинокой я себя из-за этого чувствую?

– Ну, наконец-то, – подхватила она. – Мы не хотим, чтобы ты была одинока.

– Но я не одинока! – закричала я на нее. – Здесь, в этих стенах, наедине с собой, я совсем не одинока. Я чувствую себя одинокой, только когда слушаю тебя. Ты говоришь о сумасшедшей, а я не сумасшедшая!

– Но и не очень счастливая, так?

Это оказалось последней каплей. Она душила меня пониманием. Впервые я хотела, чтобы она закричала на меня. Мы поссоримся, и обстановка разрядится. Она всегда была такой мудрой и спокойной. В отличие от меня она никогда не выходила из себя. У меня есть недостатки, и я признаю это, но Кэт всегда казалась безупречной. И безгранично терпеливой. Сколько бы я ни бушевала, она всегда говорила, как сильно меня любит.

– Дохлый номер, Томми. – Кэт взглянула на него. – Чем больше мы ее убеждаем, тем сильнее она будет упираться и настаивать, что не хочет выходить замуж.

– Хватит говорить так, будто меня здесь нет, – опять закричала я.

Они загнали меня в угол. Сговорились против меня. Я даже слегка запаниковала. Я не хочу терять Томми, но в то же время не позволю собой помыкать.

Думаю, мы понимали, что дело уже не в том, выйду я за Томми или нет. Почему-то все превратилось в гнусную битву характеров между мной и Кэт. Меня растравляли всевозможные обиды. Казалось, в нашей дружбе все перевернулось с ног на голову, и мы поменялись ролями. До сих пор Кэт была взрослой женщиной, у которой я, своенравный ребенок, всегда искала помощи. Но сейчас я взбунтовалась.

– О, ты ведешь себя просто глупо. Детский сад какой-то. – У нее хватило духу улыбнуться и погладить меня по голове.

– Хватит! – Я вскочила, дрожа от ярости. – Оставь меня в покое, Кэт, черт тебя подери. Ты всегда говорила мне, что делать, но с меня довольно! Дай мне самой во всем разобраться. Я не виновата, что не такая идеальная, как ты. Зачем тебе нужно, чтобы я чувствовала себя ничтожеством?

Она одарила меня всезнающим взглядом, словно хотела сказать: «Ты сама это делаешь». Но я не собиралась так это оставлять.

– Да что с тобой, Кэт? Почему для тебя так важно, чтобы я вышла замуж за Томми? Ты твердишь мне о замужестве, но сама, кажется, не слишком далеко в этом продвинулась. Почему мы еще не видели, как ты идешь к алтарю?

Я сказала со злости, но Кэт сразу стушевалась. Похоже, я задела чувствительную струну. Она вспыхнула, открыла рот, но ничего не сказала.

– Да брось! – поддразнивала я. – Что в этом такого? Почему тебе надо обязательно совать нос в чужие дела? У тебя должна быть причина. Только не говори, что Томми просил тебя помочь. Мы обе отлично знаем, что ты могла ему отказать. Мол, тебе неудобно вмешиваться в такие дела.

– Неудобно, – повторила Кэт, вдруг притихнув. Она казалась ошеломленной.

– В чем дело? – спросила я.

– Ни в чем. Ты права. Ты совершенно права, Ли. Я больше не буду вмешиваться. Я ухожу. И выпутывайтесь, как знаете.

К моему несказанному удивлению, она подошла, взяла мое лицо в ладони и поцеловала. Глаза у нее наполнились слезами.

– Я хочу, чтобы ты вышла за Томми. Не спрашивай, почему, но я хочу.

– А я спрашиваю.

– Забудь, – почти сердито бросила она. Куда подевалась спокойная, разумная Кэт? Я и не знала, что она способна на такую страсть. Я дала задний ход, но сдаваться не собиралась. Только не сейчас.

– Не забуду. Ты не можешь вот так врываться сюда, вмешиваться в чужую жизнь, а потом говорить «забудь». Я требую объяснений.

– Ладно! – Кэт совсем вышла из себя. – Ладно! Не выходи за него замуж, если не хочешь, но я хочу, чтобы ты знала одно. По-моему, это неимоверное безумие. Ужасное безумие и глупость. Томми – прекрасный мужчина. Он милый, смешной, сексуальный. Я просто не понимаю, как ты можешь его не любить так, как я…

Кэт осеклась и вылетела за дверь. Может, оно и к лучшему. Может, она притворится, что мы не слышали, и сохранит остатки достоинства.

Но мы слышали. Несколько секунд мы стояли, словно окаменев. Наконец я нарушила тишину:

– Ты знал? Томми кивнул:

– Догадывался. Несколько раз Кэт ясно давала это понять. Правда, не думаю, что она собиралась ко мне клеиться или что-то в этом роде. Скорее всего, она сама не поняла, как с ней такое приключилось. Между нами ничего не было, Ли. Я всегда уклонялся.

Я верила ему. Но не могла понять, как сама этого не заметила.

– Почему ты мне ничего не сказал?

– Ну подумай, Ли. Что я мог сказать? «Кстати, ты заметила, твоя лучшая подруга в меня втюрилась?» Кроме того, возможно, все дело в выпивке.

– Выпивке?

– Она с тобой не говорила об этом? Когда Кэт напивается и ей хочется поговорить, она иногда звонит мне в «Би-би-си».

– Ты хочешь сказать, что у нее проблемы? С алкоголем?

– Не могу поверить, что ты ничего не заметила. Ты проводишь с ней гораздо больше времени, чем я.

– Да она почти не пьет. Ну, может, бокальчик вина. А если оно белое, всегда добавляет минеральную воду.

– Думаю, она хотела скрыть это от тебя. Она считает, ты будешь ее осуждать. Так она мне сказала.

– Я буду ее осуждать? Это что-то новенькое. Давно она… ну, ты понимаешь.

– Я не уверен. Но в последнее время ее беспокоит, что ситуация становится неуправляемой. Она просыпается по утрам со страшным похмельем и почти ничего не помнит о том, откуда оно взялось.

– Ну, я точно ни при чем. Я ее не спаиваю. – Я вспомнила о мигренях. Неужели это похмелье? Неудивительно, что предложенные мною способы лечения не помогали. – Она видится с кем-нибудь? То есть ходит ли к…

– Ходит ли в группу? Вряд ли, но она признала, что нездорова, а значит, может сделать следующий шаг и записаться.

Я долго молчала. Я ничего не сказала Томми, но чувствовала себя так, словно меня вытолкнули за дверь. Может, я зациклилась на себе больше обычного, но при этом никак не могла взять в толк, почему Кэт не поговорила со мной о своем алкоголизме, если таковой имелся. После откровений о чувствах к Томми это слишком. Конечно, я должна беспокоиться о ней, но сейчас мечтала, чтобы мне довелось узнать все это как-нибудь иначе.

Томми словно читал мои мысли.

– Знаешь, она бы рассказала тебе, рано или поздно, – ласково произнес он.

– Я не знала, что она звонит тебе на работу.

– Лучше бы не звонила. Эти звонки меня с ума сводили. Я уже хотел просить тебя поговорить с ней. Не поверишь, но я подумывал именно об этом, когда просил ее зайти сегодня вечером. Она решила, будто я хотел, чтобы она меня поддержала с женитьбой, но на самом деле надеялся, что так появится возможность убедить ее поговорить с тобой о выпивке.

– Ну, и что мы теперь будем делать? Наверное, мне лучше позвонить ей завтра.

– Думаю, да, – грустно сказал Томми. Будто наперед знал, что произойдет.

Это был последний раз, когда я видела Кэт. Я звонила и звонила, но она не подходила к телефону, а когда я оставляла сообщения, не перезванивала.

Примерно через полгода я оставила эту затею и постаралась смириться с тем, что мы больше не друзья. Однажды я столкнулась с нею у наших общих знакомых. Она была вежлива, улыбалась, даже поцеловала меня при встрече, но продолжения не последовало. Томми твердил, что однажды она сама позвонит, но пока этого не случилось.

Поэтому замечание Норин, что я никогда не рассказываю о подругах, причинило мне боль. Захотелось позвонить Кэт и рассказать ей об Астрид Маккензи, о том, как я напугана, что ремонтный список матери длиннее обычного, что мы с Томми не разговариваем уже целую неделю. Но я не могла – уже хотя бы потому, что она переехала и я понятия не имела, где она теперь живет.

Интересно, думала я, сможет Норин убедить Томми позвонить мне? Потом снова вспомнила о цитрате калия в аптечке. Ну что за мысли? Мы же говорим о верном, преданном Томми, а не о каком-то бесстыжем повесе. Как я могла подумать, что Томми будет, как он это называет, распыляться?

По крайней мере, мы всегда были уверены друг в друге. И хотя, кажется, я так и не решусь на совместную жизнь, я ни за что не изменю Томми.

ГЛАВА 4

Обычно я не встречаюсь с объектами у них дома. Как правило, встречу назначают в офисе агента или в ресторане. В остальных случаях я работаю по телефону. Поехать к человеку домой – настоящее удовольствие.

Я словно возвращаюсь в прошлое. Когда я писала биографические очерки, мне приходилось составлять впечатление о личности человека на основе его гостиной. Поскольку по природе своей я – девушка не в меру любопытная, разрешение заглянуть в дом Сельмы Уокер вызвало у меня трепет. И как только Женевьеве удалось заполучить такую работу, ломала я голову.

Судя по всему, Сельма устояла перед искушением все распродать и переехать из Ноттинг-Хилла, хотя навскидку цена ее особняка – четыре миллиона. Минимум. Может, она и живет всего в двух минутах ходьбы от меня, но наши дома и близко не стояли. Ее особняк излучал богатство, его постоянно обновляли и ремонтировали, а мой – или, скорее, моих родителей – олицетворял собой прискорбную запущенность. Нетрудно догадаться, кто в этом виноват.

Я насчитала восемнадцать каменных ступеней, ведущих к парадному входу. По обе стороны от двери росли нелепые деревца в терракотовых горшках. Встав между ними, я позвонила.

Открывший мне мужчина только что откусил ломоть от тоста, который держал в руке. Увидев меня, он принялся яростно жевать.

– Простите, – произнес он наконец, обретя дар речи. – Я подумал, что вы – курьер из службы доставки. Они будто прячутся где-то и нарочно ждут, когда я приготовлю себе чашечку чая с гренками или залезу в ванну, и только потом звонят. Такое все время случается. Ли Бартоломью?

– Да, – сказала я. – Мой агент Женевьева Лабаш сказала, что вы меня ждете. Я пришла поговорить о написании книги для Сельмы Уокер.

– А, Женевьева. Знаменитая Женевьева. – Он ухмыльнулся. – Очарование в бледно-розовом и сиреневом. Она звонила сегодня утром и напомнила. Входите, – преувеличенно широким жестом он открыл дверь. – Я – Базз Кемпински.

– Вы – менеджер Сельмы Уокер? – Я вошла в красивый просторный холл с полом из Йоркского камня и мельком глянула на свое отражение в старинном зеркале. Оно висело над столиком с мраморной столешницей и доходило почти до самого потолка. Я с удивлением отметила, что выгляжу хорошо, но потом вспомнила, что старые зеркала неизменно льстят.

– Можно сказать и так, – бросил он через плечо. Что бы это значило? – Мой офис на верхнем этаже, но давайте лучше пройдем в кухню и вместе попьем чаю. Или вы хотите чего-нибудь покрепче?

– От чего не откажусь, так это от чашечки кофе, – сказала я. – Можно растворимого.

– В такой-то кухне? – Он махнул в сторону кофе-машины для капучино и эспрессо, кофейника и электрической кофеварки, стоящих рядком на дальнем столе. – Попробуйте каждого, а то другие обидятся.

Я рассмеялась.

– Сельма Уокер подойдет попозже?

– А Сельмы нет. Всю неделю она в Манчестере, разве вы не знали? Они записывают шоу в местной студии. Но это неважно. Вам нужен только я. Ну и что такого в истории Сельмы, на ваш взгляд, о чем можно написать хорошую книгу?

Черт. Я так волновалась из-за пожара, – не говоря уже о скандале с Томми, – что не успела подготовиться к встрече. Я нарушила одно из своих золотых правил и пришла, не выудив из газет или Интернета основную информацию о Сельме Уокер. Чтобы знать, о чем говорю. Я считаю, что домашние задания надо выполнять. Это профессионально. Теперь придется импровизировать.

– Ну, она – преуспевающая женщина, играет дамочку, похожую на себя. Сама распоряжается своей судьбой. Она…

К счастью, он перебил меня прежде, чем я успела добавить еще каких-нибудь позорных клише. Но страстность его реплики меня удивила.

– Это все ерунда. Вовсе она не распоряжается своей судьбой. Ею распоряжается канал. Скажите-ка, вы смотрели «Братство»?

Я покачала головой. Лгать бессмысленно. Было очевидно, что я не подхожу для этой работы. Вот допью кофе и уйду. Займусь реконструкцией дома и удивлю маму.

– Значит, вы абсолютно ничего не знаете о Сельме?

– Ну, я слышала о ней…

– Мне это нравится. Ничего не говорите. Поздравляю, Ли Бартоломью, у вас есть работа. А теперь расслабьтесь и расскажите о себе. Чьи биографии вы писали в последнее время? Таким образом, я смогу убедить мадам, что вы – лучшая. Может, выпьем? Чтобы отметить?

Я смотрела на него в изумлении:

– Вы меня нанимаете? Вот так запросто? Почему?

– Потому что, если вы ничего о ней не знаете, вы будете объективной. Расскажете подлинную историю. Надеюсь, вы знаете, зачем вас пригласили.

– Звучит как-то зловеще.

– Вино? Водка? Пиво?

– Водка с тоником, спасибо. И давно вы ее менеджер?

– Достаточно давно.

– Так вы были с ней в Америке?

– С ней там были все.

– Почему вы уходите от ответов?

– Разве?

Меня начинало раздражать его поведение. Я никак не могла его раскусить. Акцент у него английский, и в нем было вялое изящество, присущее высшему классу. Длинные ноги, грациозное тело и красивые темные волосы, спадающие на глаза.

– Почему вас называют Баззом? – вдруг спросила я.

– Из-за моей энергии. Кружусь, как пчелка. Бзз-бзз-бзз.

– И жалите? – не сдержалась я.

– Стараюсь так не делать. На самом деле это еще с детства. Помните песенку про Винни-Пуха и его встречу с жужжащими пчелами: «Мишка очень любит мед! Почему? Кто поймет? В самом деле, почему мед так нравится ему?»[4] Я люблю мед. Или, может, меня подстригли так – знаете, раньше было модно выстригать на голове полоски, – и кому-то в голову пришло это прозвище. Кто знает? Это имя у меня так давно, что я не помню.

– Какое ваше настоящее имя?

– Этого я тоже не помню. И возраст тоже, так что не спрашивайте.

Разумеется, стоило ему об этом упомянуть, как я возжаждала узнать. Думаю, мы почти ровесники. Я собиралась спросить, сколько лет Сельме, но он меня опередил:

– Значит, вы мало смотрите телевизор?

– То, что я не смотрю «Братство», вовсе не означает, что я не смотрю телевизор. Есть и другие программы, знаете.

– Вы – ценительница искусства, верно?

Его тон меня смутил. Я никак не могла понять, насмехается он надо мной или нет.

– Простите. Не смотрите на меня так. Я не хотел вас обидеть, честно, – он осклабился. – Просто интересно, почему люди становятся авторами-«призраками». Разве вы не хотите написать собственную автобиографию, а не чужую?

– А мне особенно нечего рассказывать. Читатель со скуки помрет. Придется сделать ее веселой и превратить в художественную литературу.

– И вы к этому не готовы?

Не вывернуться. Он дразнил меня. Бросал своеобразную перчатку и ждал, когда я подниму ее. А самое ужасное в том, что я хотела произвести на него впечатление. Причем это не имело никакого отношения к тому, возьмет он меня на работу или нет. Я хотела, чтобы он думал, будто я умная.

– Не знаю, – невозмутимо ответила я. – Не пробовала. Писать за других людей труднее, чем вы думаете. Это определенное искусство, знаете ли.

– Ну, писать – это искусство, конечно, – сказал он. – Но, на мой взгляд, главное в том, что вы имеете дело с эго вашего объекта. А он не догадывается, что командуете парадом именно вы.

Я была изумлена. Он изложил суть в двух предложениях. Мои друзья никогда не понимали проблем, с которыми я сталкивалась, будучи автором-«призраком». Они полагали, что все это – одна большая развлекаловка. Поболтаешь со знаменитостью на вечеринке, потом отправишься домой и накропаешь биографию. А ведь все гораздо сложнее. Нужно установить связь, но связь эта балансирует на очень тонкой грани. Нужно одновременно и подавлять собственное эго, и проявлять его, потому что, в конечном счете, писатель – вы. Вы делаете книгу, вы руководите всей работой. А еще необходимо заставить объект подавить свое эго, да так, чтобы он ничего не заметил. А это трудно, потому что вы имеете дело с очень сильными личностями.

Именно это Базз, кажется, понимал.

– Думаю, чем-то похоже на соблазнение женщины, – сказал он.

Я вся обратилась во внимание:

– Как это?

– Ну, мужчина замечает женщину на вечеринке, слышит о ней от друзей. Потом их знакомят, или он видит ее фотографию в журнале, натыкается на нее где-то, не важно. Он встречается с ней. Он хочет ее. Она становится его добычей. Как только они познакомились, он должен болтать с нею, льстить, ублажать ее, отдавать ей все свое внимание. Пока она не станет в его руках мягкой, как глина. Получив власть, он не успокаивается, пока не добивается от нее желаемого. По-моему, похоже на то, как вы обращаетесь с человеком, чью книгу пишете.

– А потом переходит к следующей женщине?

– Я такого не говорил. А ему и не надо было.

– То есть посмотрите на это с другой стороны. – Он явно оседлал любимого конька. – Даже если вы пишете чью-то автобиографию, именно вы задаете вопросы, выуживаете истории, решаете, какие случаи включить, какие чувства подчеркнуть. Ситуацией управляете вы. Вам нравится джаз?

У него была обезоруживающая манера менять тему, как только я собираюсь открыть рот.

– Я мало о нем знаю. Но, в общем, да.

Как жалко это прозвучало. Томми – фанат кантри. Ему нравятся сентиментальные песенки о женщинах, плохо обращающихся с мужчинами и тем самым дающих им право искать утешения в выпивке. Иногда слова смешили меня. Вот только на днях он слушал такую песню. Певец объявлял: «Я люблю дрянных девчонок, они носят одежду в обтяжку, и у них волосы крашеные». Не знаю, что рассмешило меня больше: то ли это заявление, то ли сам Томми. Подпевая, он прыгал по кухне и тряс артишоками, будто маракасами.

– Послушайте вот это, – сказал Базз. – Купил вчера и всю ночь слушал. Хьюстон Персон. Удивительный тенор-саксофон.

Звук был глубокий, богатый, убаюкивающий. И, бесспорно, романтичный. Словно зверь стенал своей зверине через долину. Настойчивый и отчаянный. Затем повторился снова – нежный, умоляющий, непреодолимый.

– Басист – Рон Картер, – уточнил Базз, и мне это вдруг польстило. Он полагал, будто я знаю, кто такой Рон Картер. Я же понятия не имела.

Когда музыка закончилась, он спросил, не хочу ли я послушать «Сент-Луис Блюз» Джонни Литтла. Я согласилась. По крайней мере, эту мелодию я знаю.

– Кто басист? – спросила я с умным видом.

– Питер Мартин Вейсс. Орган – Дэвид Брэхем.

– Ага. – Легкомысленно. Как будто я и без него это знаю.

А потом случилось нечто волнующее.

Базз стоял ко мне спиной. Он вынул бутылку вина из холодильника, повернулся и поднял ее вверх. В другой руке у него был штопор.

– Выпьете бокал?

Я кивнула. Похоже, он забыл, что я просила водки с тоником. Я не посмела ничего сказать. Я думала о том, о чем не думала почти восемь лет.

А думала я о том, что абсолютно точно знаю – я окажусь с этим мужчиной в постели.

Но прежде позвольте уточнить кое-что. Я не верю в измену. Я – однолюб. Знаю, что это старомодно, но мне становится неуютно от одной мысли об этом. Нет, хуже – грустно. Когда человек изменяет своему партнеру, это означает, что они не счастливы – в этом я уверена. Прибавьте к этому тот факт, что у меня было очень мало мужчин. Всего два серьезных романа до встречи с Томми. Мне нравятся очень немногие, и если я серьезно кем-то увлечена, то просто не замечаю остальных. Но в редких случаях меня тянет к мужчине за его внешность, и вот тогда я в беде.

Я всегда знала это. Встречала мужчину, сразу все понимала и всегда оказывалась права. Даже если мы проводили всего одну ночь, и после я чувствовала себя потаскухой. Это химия. Ничего общего с чувствами. Просто я заранее знала, произойдет что-то или нет, и так всегда случалось.

Удивительно, но сейчас это был первый случай с тех пор, как мы познакомились с Томми. В конце концов, восемь лет назад у меня возникла та же странная уверенность. Тогда я села выпить с ним чашечку чая в здании «Би-би-си». Учитывая, что он был бледный, утомленный и совсем не сексапильный, вообще чудо, что я его заметила. Но нечто зацепило меня, и я не ошиблась. В постели, пусть даже мы редко в ней оказывались, мы с Томми были динамитом. Разумеется, с момента нашего знакомства я встречала несметное количество красивых и привлекательных мужчин, но еще не попадался тот, о котором я бы знала.

Я знала про Базза. Дело верное, и ничегошеньки тут не изменишь.

Он протянул мне руки:

– Хотите потанцевать?

Его рубашка пахла каким-то сладким кондиционером. Я чуть не зарылась носом в его грудь, а он раскачивал меня вперед-назад перед стиральной машиной «Миле Новотроник». На прошлой неделе я как раз приценивалась к ней в магазине и неохотно решила, что не потяну.

Он не обращал на меня никакого внимания. Казалось, он полностью отдался музыке – даже не взял трубку телефона, неожиданный, пронзительный звонок которого тщетно пытался перекричать Джонни Литтла и его группу.

Включился автоответчик. Запись кончилась, раздался слегка надломленный голос с американским акцентом:

«Базз, ты там? Сними трубку. Ты можешь прислать за мной машину в аэропорт? Я прилетаю из Манчестера в семь. Можно длинную машину».

Женщина. Судя по голосу, очень усталая.

– Никак не могу заставить ее понять, что здесь лимузины так не называют. Ну, ладно, вернемся к работе.

– Это была Сельма Уокер?

– Одна и единственная.

– Так когда я смогу с ней увидеться?

Он взглянул на меня, явно озадаченный.

– Вы хотите встретиться с Седьмой?

– Ну, когда мы начнем работать над книгой, я буду проводить с ней много времени. Обычно объекты сначала хотят со мной познакомиться, даже если это простая формальность.

– Нет, у Сельмы не будет времени давать интервью. У нее безумный график. Съемки и все такое. Я же сказал, что она в отъезде всю неделю, а в выходные захочет отдохнуть.

– Но как же тогда я узнаю о ней?

– Через меня, разумеется. – Базз улыбнулся. – Почему, как вы думаете, я пригласил вас сегодня?

– Вы расскажете ее биографию? – Я онемела от удивления.

– Конечно. Я могу рассказать вам все, что нужно о ней знать.

Это совершенно необычно. Как правило, я работаю совсем не так, и что бы ни произошло, наступит миг, когда придется побеседовать с самой Седьмой.

Но что-то подсказывало мне, что сейчас не время настаивать.

– Какой у вас телефон? – спросил он. – Я вам позвоню, назначу другую встречу.

Я взяла сумочку и протянула ему визитку.

– О, так вы местная?

– Живу прямо за углом.

– В таком случае я провожу вас домой.

Он прикоснулся к моему локтю, подвел к дверям, и по мне словно пробежал электрический ток. Чтобы скрыть смущение, я упомянула о пожаре в доме Астрид Маккензи. Я надеялась, что он подхватит тему и расскажет о ней. В конце концов, разве Женевьева не говорила, что видела, как Астрид смотрела на него в «Айви»? Смотрела так, будто знает его?

Он не ответил, просто шагал по Элджин-кресчент.

– Ходят слухи, что ее убили, – сказала я, ускоряя шаги, чтобы не отстать.

– Я ничего об этом не знаю.

– Какая она была? Она жила почти в соседнем доме, но я никогда с ней не встречалась.

– Откуда мне знать?

– Но я думала…

– Вы думали неправильно, – отрезал он.

Я не посмела спросить, что он имел в виду: он ее не знал, или я не так поняла насчет убийства.

– Послушайте, – он повернул ко мне голову, – я должен вам кое-что рассказать о Сельме.

– Вы хотите предостеречь о ней, верно? – спросила я, когда мы зашли за угол на Лэдброук-гроув. Становилось холодно. Зима вступала в права, и в пять вечера для любого, кто не хотел оказаться на улице после наступления темноты, начинался комендантский час. – Такое часто случается. Я привыкла. Мне всегда говорят, что такой-то человек – сущий кошмар и что ничего я из него не вытяну. Или звонят день и ночь и спрашивают, знаю ли я, во что ввязываюсь. Разве вы сами не говорили нечто подобное?

– А разве говорил? Нет, вы должны знать вот что. Она понятия не имела, что вы придете сегодня. Я решил, что сначала встречусь с вами сам, узнаю, годитесь ли вы для этой работы.

– И как? Я гожусь?

– Совершенно, – произнес он и прибавил почти шепотом: – По крайней мере, что касается меня.

Мы стояли перед моим домом. Я уже собиралась войти. Меня раздражало, что он не до конца откровенен. Еще я знала, что надо ему об этом сказать и поблагодарить за то, что проводил домой. Потом войти в парадную дверь и крепко ее за собой запереть.

Вместо этого я позволила ему целовать себя несколько минут на виду у крайне любопытной соседки, миссис О'Мэлли. Наконец он отстранился и исчез за углом устраивать приезд Сельмы Уокер из аэропорта. А я еще долго стояла в изумлении на пороге.

ГЛАВА 5

Я позвонила Женевьеве и вкратце изложила суть встречи с Баззом.

– Ну вот, кажется, мы вернулись в самое начало, – сообщила я ей. – Он даже не сказал Сельме, что собирается со мной встретиться. Говорит, что не надо с ней видеться вообще. Мол, он и сам может рассказать все, что мне надо знать.

– Это смешно. – Голос у Женевьевы был раздраженный. Она не любит, когда ей перечат. – Предоставь это мне. Я разберусь, не беспокойся.

Разумеется, я не сказала Женевьеве ни слова о том, что произошло между мной и Баззом на пороге дома. По правде сказать, я так растерялась, что все равно не знала, как это сказать. Я все еще пыталась разобраться, почему позволила ему поцеловать себя, и с неохотой пришла к довольно тревожному выводу. В отношениях с мужчиной мне нужно одно – внимание (читай: любовь). В детстве я недополучила его от родителей, и у меня есть некая примитивная психологическая теория, согласно которой я ищу в любовниках то, что недополучила в детстве.

Еще совсем недавно меня засыпал знаками внимания Томми, но в последнее время он как-то отдалился. Хотя по-прежнему твердил, что меня любит. Я отлично понимаю: отчасти – если не в основном – это моя вина. Слишком уж я увиливаю от вопроса о нашем совместном проживании, и это лишь усугубляет мое замешательство. Ну почему я такая? Почему я не приму его с распростертыми объятиями? Что мешает мне согласиться на близкие отношения, которым другие радуются от всего сердца?

Только на днях Томми кричал на меня: «Сколько бы я ни говорил о любви, тебе все мало, Ли. Ты никогда мне не веришь». Когда он это произнес, мне стало страшно одиноко. Потому что это правда. Когда он говорил, что любит меня, я не верила этому – не верила по-настоящему, искренне, до конца. И не чувствовала. Иногда сомневалась, что вообще смогу. И все же я знала, что всему виной – барьер, который я сама же вокруг себя и воздвигла. Я знала, что медленно, но верно отталкивала его, а оттолкнув, в своем вечном поиске любви оказалась беззащитной перед чарами очередного мужчины.

Скажи я Женевьеве, что хочу отказаться от работы, она пожелала бы узнать причину, а я не стану ей отвечать. Мне нужна эта работа, решительно говорила я себе. Что бы ни случилось с Баззом, случится все равно. Или нет. Если мы с Томми скоро помиримся, мой поцелуй с Баззом будет всего лишь мимолетной ошибкой. Я справлюсь. Скажу Баззу, что слишком много выпила, и увильну от дальнейших авансов с его стороны.

Я зашла на сайт Сельмы Уокер – я должна была это сделать еще до того, как отправилась на встречу, – но он оказался удивительно бедным. Никакой полезной информации. Я узнала только то, что она – американка и снималась в каких-то дневных мыльных операх. Их названия ни о чем не скажут английскому зрителю – «Пока земля вертится», «Все мои дети», «Дни нашей жизни». Знаменитой в Англии ее сделала роль в сериале «Братство». Интервью о своей личной жизни она, кажется, не давала, и это странно. Судя по всему, вот-вот окажется, что Сельма Уокер – одна из тех людей, о которых вы думаете, будто знаете все, а на самом деле – ничего.

Это меня заинтриговало. Она очень известна. Но, видимо, что бы я ни написала в ее автобиографии, все окажется в новинку. Кажется, я напала на кое-что стоящее. Когда Женевьева перезвонила и сообщила, что пыталась связаться с Седьмой в Манчестере, но безуспешно, я посоветовала ей продолжать попытки.

– Посмотри, вдруг тебе удастся что-нибудь сделать, Женни. Пожалуйста. У тебя есть адрес. Напиши письмо. Дай ей мои рекомендации. Заморочь ей голову. Мало ли, вдруг она все-таки удосужится найти для меня время.

– Сделаю. А теперь я хочу сообщить тебе одну новость. – Она понизила голос, словно воображала, будто наш разговор могут прослушивать. – После нашего последнего разговора я выяснила несколько интересных подробностей. Астрид Маккензи вовсе не была святошей, какой казалась. Ей нравилось, когда ее били.

– Да? – Это подтверждало намеки Криса.

– Мой друг Тоби работал с ней на детском телевидении года два назад. Она держала свою личную жизнь в тайне, но он трахал ее гримершу, и та говорила, что время от времени Астрид Маккензи приходит на работу с довольно жуткими синяками, требующими изрядного количества грима.

– Это, может, и означает, что ее били, Женевьева. Но только не то, что ей это нравилось.

– Какая разница. Это означает, что в ее частной жизни творилось нечто гнусное. Подумай. Это же не попадало в прессу, так?

Она была права.

– Значит, ты дашь мне знать, когда свяжешься с Седьмой Уокер и договоришься о нашей встрече?

– Непременно. Сиди у телефона, будь умницей. Ничего такого я делать, конечно, не собиралась. На самом деле я велела себе забыть о Сельме Уокер и всех связанных с ней личностях.

А заодно старалась перестать думать об Астрид Маккензи.

Но она буквально преследовала меня. Ее лицо смотрело на меня из каждого газетного ларька. Фотографию выбрали прямо-таки божественную: тонкие светлые волосы, будто подсвеченные сзади, развевались вокруг ее головы, как ореол. К моему ужасу, она начала приобретать надо мной странную нездоровую власть из своей могилы, или морга, или куда там увезли ее поджарившийся труп. Власть, заставлявшую меня покупать газеты с ее фотографиями и раскладывать их по спальне, будто святыню. Это было ошибкой. Пресса изобразила ее неправдоподобно идеальной – аж тошнило. На внутренних разворотах красовались сентиментальные снимки. Она была запечатлена на лугу в окружении детишек с букетами и выглядела так, будто снималась в рекламе кондиционера для белья. В приписываемых ей цитатах она неизменно превозносила людские добродетели и говорила, какая у нее чудесная команда на детском телевидении, как она обожает детей и как надеется завести собственную семью. Наткнувшись на столь праведную фотографию, что меня чуть не вырвало, я наконец перестала скупать газеты. Она стояла перед церковью и держала за руку маленькую девочку, смотревшую на нее снизу вверх с нескрываемым восхищением. «Астрид и крошка Иисус – два моих самых любимых человека на свете» – гласил заголовок.

И все же, если верить Женевьеве, стоило камере отвернуться, как это благословение общества отправлялось на поиски неприятностей. Всякий раз, проходя мимо останков ее маленького дома при конюшнях, я вздрагивала от одной мысли, что произошло в его стенах. Даже запираясь дома, я не чувствовала себя в безопасности. Мне нужно было надежное туловище Томми. Наша размолвка длилась необыкновенно долго, но я устояла перед искушением позвонить Норин и узнать новости. Разумеется, я всегда могла позвонить ему сама. Но стоило об этом подумать, как я вспоминала Базза. Что на меня нашло? Это так на меня не похоже. Я никогда не поступала столь безрассудно. Ладно, он меня поцеловал, но я не очень-то сопротивлялась.

Мне понравилось целоваться с Баззом. Вот так – просто. И если я позвоню Томми, придется это с ним обсудить. Ладно, мы поговорим об этом, если и когда он позвонит мне.

Но он не звонил, и Базз тоже, и я неизменно возвращалась к совету Норин найти жильца.

Идея сдать летний домик пришла в голову посреди ночи. Я едва проспала десять минут, когда меня разбудил грохот упавших на землю крышек мусорных ящиков. Секунд двадцать я лежала неподвижно, потом заставила себя встать, босиком прошлепала в ванную и, открыв крошечное окно, выглянула в переулок.

Внизу кто-то был. Я не могла разобрать, кто именно, но свет уличных фонарей на Бленхейм-кресчент отбрасывал на стену чью-то тень. Тень двигалась вперед-назад, и я услышала шаги.

Я кинулась в спальню и позвонила в полицию:

– Какой-то человек пытается вломиться ко мне в дом и собирается его поджечь! – Такое заявление было совершенно безосновательно, но женщина на другом конце провода записала мое имя и адрес и сказала, что ко мне немедленно приедут.

– Оставайтесь на связи, пока они не прибудут, – прибавила она.

Когда минут через пять в дверь позвонили, я оставила трубку рядом с телефоном и побежала вниз открывать. Мужчина в коричневой кожаной куртке пронесся мимо меня и кинулся вверх по лестнице, на бегу сунув мне какое-то удостоверение. Я пошлепала за ним в ночнушке.

– Где вы его видели? – заорал он через плечо. – Покажите. – Он стоял у окна спальни и смотрел на конюшни в конце сада.

– Я не видела его. Я слышала его в переулке. И видела его тень.

– А там вы никого не видели? – Он указал на заднюю стену здания, возвышающегося над конюшнями. – Может, кто-то взбирался по лесам?

Тут у подножия лестницы раздался чей-то громкий голос:

– Все нормально, командир. Мы поймали этого типа в переулке. Всего лишь старина Альфред, пьяный в стельку. Писает на все стены, но ничего более.

Мужчина в кожаной куртке яростно хлопнул рукой по подоконнику, и я пискнула от неожиданности. Он повернулся ко мне:

– Простите, милочка. Я гоняюсь за насильником. Вчера ночью на соседней улице напали на женщину. Подумал, может, это он к вам явился. Полицейские увезут вашего алкаша.

Поджог, изнасилование, алкоголики, нарушители общественного порядка – для ночной смены обычное дело. Но только не для меня. Я осталась стоять у окна в спальне и ломала голову, скоро ли закончу, как Астрид Маккензи или та женщина, на которую напали прошлой ночью.

И вот тут-то меня осенило: летний домик – идеальное место для жильца. Я смотрела на него из окна. Он купался в лунном свете и выглядел очень даже заманчиво.

Этот маленький домик примыкал к бывшим конюшням в глубине сада. Конюшни образовывали заднюю стену, две дополнительные выступающие каменные стены – бока, а деревянная рамка и стеклянные двери – фасад. Очень опрятный просторный домик, вовсе не похожий на садовый сарай, который многие выдают за летний дом. Во всяком случае, это явное преуменьшение. В детстве я всегда мечтала превратить его в чудесный игровой дом и приглашать друзей на ночь, но мама никогда не понимала всех прелестей этой затеи. Мои родители давным-давно провели туда электричество; не хватало только отопления. Воображаю, как там станет уютно, если его можно будет обогревать. Воображаю. Вот ключевое слово. Каким-то образом летний домик разжег мое воображение. Поэтому, забравшись в постель и целый час пролежав с открытыми глазами, я решила: это важнее, чем ремонт большого дома.

Весь следующий день я себе места не находила. Я понимала, что нечаянно морально подготовилась к работе над очередной книгой, но теперь, похоже, она мне не светит. Секунд двадцать я притворялась, будто собираюсь заняться ремонтом в доме. Я составила список того, что надо починить. Сырость поднималась из подвала вверх и проникала в прачечную. Я говорю «прачечная», хотя на самом деле это просто ниша рядом с кухней, где стоят стиральная и сушильная машины. У меня есть нелепая привычка приукрашивать части дома, чтобы они казались солиднее. Томми говорит, что я выражаюсь как настоящий агент по продаже недвижимости.

Итак. Кроме сырости, что идет по списку дальше? Ага, подтекает туалет на первом этаже. Подоконники гниют. Что-то надо сделать с желобами. Первые четыре пункта списка, а в общей сложности – восемнадцать работ. Причем это только мой список. Еще предстоит откопать мамин и вспомнить, что в нем.

Но дальше составления списка дело не пошло потому, что в процессе его написания я вдруг вспомнила о летнем домике. Идея – лучше не придумаешь. Я найду милую родственную душу, человечка надежного и тихого. Он поселится достаточно далеко от меня и не сможет нарушить мой распорядок, зато я буду меньше нервничать – все-таки в пределах слышимости от окна моей спальни кто-то будет.

Я словно с цепи сорвалась. Купила два керосиновых обогревателя и установила их в летнем домике. Волоком перетащила через лужайку большой разноцветный потертый ковер, стряхнула с него листья и положила на пол. Светило солнце, и лучи, падая сквозь стеклянные двери, оттеняли узор ковра, превращая его в вышитый золотом гобелен. На первом этаже, во второй спальне для гостей стояла небольшая кровать. Я пригласила двух мужчин с рынка – их рекомендовал Крис, – и они перенесли ее в летний домик, приставили к стене и завалили подушками. Это будет диван-кровать, поскольку места для кресла не останется. Потом я съездила в «Икеа» и купила стеллаж, штангу для одежды и прикроватную тумбочку. Наконец, я обошла родительский дом, присваивая остальные предметы первой необходимости. Маленький комод. Зеркало в овальной деревянной раме. Настольная лампа и торшер. Два стула. Маленькая тумбочка для телевизора. Сам телевизор – один из четырех в доме – умыкнула с кухни. Крошечный холодильник, которым не пользовались годами. Я включила его. Работает. На полку рядом с холодильником я поставила электрический чайник, тостер, крошечную электроплитку фирмы «Беллинг» (на такой можно запросто вскипятить кастрюльку супа), несколько кружек, тарелок, стаканов, приборов.

За неделю я собрала все, что нужно. Мой последний вклад в летний домик пришел с рынка «Портобелло». Умывальник с кувшином из фарфора восемнадцатого века. Я поставила их на стол в углу рядом с кучей ярко-синих полотенец. Холодновато, но горячей воды можно долить из электрического чайника.

На мое объявление в «Стандарт» поступило сорок пять ответов, и большинство из них – от женщин. Женщин, которые недоумевали, зачем я веду их в конец сада. Женщин, которые бросали единственный взгляд на созданное моими руками гнездышко и смотрели на меня, будто на сумасшедшую.

– В объявлении сказано: «очаровательное временное жилье в саду», – с упреком заявила одна дамочка.

– Ну, вот оно, – ответила я.

– А где ванная? Кухня? Туалет?

– Там. – Я указала через сад на кованые железные ступени, ведущие к черному ходу главного дома. – Ванная справа. А ваша кухня здесь. – Я ткнула в электрическую плитку и электрический чайник.

– Если вы предлагаете сарай в конце сада, так и пишите, – говорили мне.

Но не успела я составить новое объявление, как на моем пороге появилась Анжела.

В дверь позвонили, и я открыла. Там стояло невысокое полногрудое создание с вытравленными волосами, но очень симпатичным личиком. Больше я заметить не успела – она представилась:

– Здравствуйте. Я – Анжелина О'Лири, но можете называть меня Анжелой.

– А я – Натали Бартоломью, но можете называть меня Ли, – ответила я машинально.

– Можно? Здорово. Ну, так сколько? Там не написано.

– Сколько что?

– Комната. Сколько вы за нее хотите? Можно войти? На улице холодновато.

Я была ошарашена. Никогда не думала, что в качестве жильца и ночного резерва у меня окажется уменьшенная копия Мэрилин Монро пяти футов двух дюймов ростом. Я подумала, а не сказать ли ей, что домик уже сдан, но потом решила: ну и пусть! Она сама откажется, если хоть немного похожа на прочих соискателей.

Выяснилось, что не похожа. Домик ей понравился.

– Ух ты! Это все равно что жить в летнем домике! Можно и так сказать.

– Значит, вам нравится?

– О да. Здесь так уютно. Хочется свернуться калачиком и обнять себя.

Я тоже так это видела.

– Разве вы не хотите посмотреть, где ванная? А туалет? Кухня?

– Даже так? – Она удивилась. – Здесь же кувшин, умывальник и полотенца. И электрический чайник. В нем можно кипятить воду. – Она огляделась. – Хотя понимаю, почему вы упомянули туалет.

– А разве вам не захочется периодически принимать ванну или душ?

– Я могу для этого сбегать к маме. Но туалет мне точно понадобится.

Я провела ее через сад и показала ванную. Она сказала «ой, прелесть» примерно четыре раза, а при виде кухни у нее вообще отвалилась челюсть.

– Как в кино! Ведь никогда не думаешь, что однажды сам окажешься в такой шикарной кухне, верно? – Она говорила со мной так, словно я тоже впервые попала в собственную кухню. Моя мама воображала себя неплохой поварихой, и ее представления вылились в то, что она превратила уютную семейную кухоньку с плитой, холодильником и раковиной в одном углу в минималистскую кухню с голыми столами, где все скрыто с глаз, даже холодильник. Нажимаете на шкафчик на уровне бедер, и выскакивает посудомоечная машина. Ударяете коленкой по другому, и там оказывается мусорное ведро. Иногда, если случайно облокотиться на что-то, можно испугаться до смерти, потому что оттуда выскакивают крутящиеся полки с кастрюлями и с лязгом врезаются вам в голени.

Но если Анжеле нравится – милости просим. Я не стану показывать ей буфетную, где по вечерам готовлю себе ужин. «Буфетная? – переспросил Томми, когда я назвала ее так. – Я тебя умоляю. Это же кладовка с плитой». Ничего другого я от него и не ожидала.

– Вы любите готовить, Анжела?

– Я? Боже упаси. Обычно я заказываю из ресторанчиков. Ну, так сколько вы просите за жилье?

– Вы сказали, что ваша мать живет в этом районе?

– Да. На Портобелло-Корт-Истейт. Квартира в муниципальном доме. Пять минут отсюда.

– Сейчас вы там живете? Она кивнула.

– Это просто кошмар. Нас пятеро в двухкомнатной квартире. Я – старшая. У меня три младших брата, и все в одной комнате. Мы с мамой занимаем вторую комнату. Вторую кровать. Отец был испанцем, но он сбежал, когда мне было пять лет, – сказала она так, словно его исчезновение связано с национальностью. – Мама взяла себе девичью фамилию. Не думаю, что они вообще были женаты. Мои братья – все О'Лири. То есть у нас где-то есть отцы, но нас не волнует, кто они и являются ли одним и тем же человеком. Я знаю, что мой был испанцем потому, что мама всегда говорила, будто это он выбрал имя Анжелина. Он называл меня маленьким ангелом. То есть пока не сбежал. На Голборн-роуд всегда жили испанцы. Однажды я ходила там в испанский ресторанчик, смотрела на официантов и думала, вдруг один из них – мой отец. В общем, пора мне переехать. Ваше объявление увидела мама. Она искала работу уборщицы. Кстати, вам случайно не нужна уборщица?

– Пока нет, спасибо. Не хотите ли чашечку чая?

– Я сама приготовлю. Где у вас заварной чайник? Как открываются эти дверцы? – Она металась по кухне в поисках ручек.

– Вот так. – Я показала ей и вытащила заварной чайник.

– Мне принести чайник из дома?

– Нет, не надо, – улыбнулась я. – У меня есть еще один. Значит, вы не хотите жить с мамой. Сколько вам лет? Если, конечно, не секрет.

– Девятнадцать, – ответила Анжела с деланным пренебрежением, и я подумала, что она, скорее всего, младше. – И у меня есть хорошая работа, так что можете не волноваться насчет оплаты.

Откуда ты знаешь? – подумала я. Я пока не назвала цену. Правда в том, что на самом деле я еще сама не решила, сколько. Все так быстро отказывались, что вопрос об оплате не поднимался еще ни разу.

– Молоко и сахар? – спросила я, останавливаясь. – Где вы работаете?

– В «Теско», – гордо ответила она. – На Портобелло. На кассе. Когда-нибудь я стану менеджером.

Ее лицо действительно показалось мне знакомым. Или я просто это вообразила? За крупными покупками я ездила в «Сэйнсбери» и время от времени заскакивала в «Теско» за мелочевкой, но обычно влетала и вылетала так быстро, что едва замечала девушек на кассе.

– Ну, так сколько? Я смогу платить сотню в неделю. Вы столько хотите?

Сотня фунтов в неделю в одном из самых фешенебельных районов Лондона? Ей повезет, если она найдет комнату меньше чем за три сотни. А мне – если я найду еще кого-то, кто не против ночью бегать в пижаме через сад, чтобы пописать.

– Знаете что, – произнесла я и подумала, не стану ли жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. – Давайте договоримся так. Скажем, вы будете платить восемьдесят фунтов в неделю, а оставшиеся двадцать – отдавать маме, чтобы она время от времени приходила и устраивала здесь хорошую уборку.

Несколько секунд Анжела молча смотрела на меня. Она понимала, о чем я. Если она сама будет поддерживать домик в чистоте, то сэкономит двадцатку. Но если она хочет помочь маме… Ей решать.

Я сдавала летний домик не потому, что мне нужны деньги. Я делала это, чтобы не оставаться одной по ночам, когда по району бродит поджигатель. К тому же я смогу вновь отложить ремонт – что в порядке вещей, – и это меня радовало. В последнее время не так часто происходит что-нибудь приятное.

– У вас есть телефон? – спросила я, вдруг кое о чем вспомнив.

– Не беспокойтесь. – Из пурпурной вязаной сумочки она выудила мобильник. – Мой парень подарил мне его на Рождество.

– У вас есть парень?

– Был. Мы расстались.

В дверь позвонили, и Анжела спрыгнула с табурета, пролив чай.

– Мне открыть?

– Это к вам?

– О нет, я просто хотела помочь.

Мне стало стыдно. Она – милая простая девушка. Искренне хотела помочь.

– Не надо. Сидите.

Это был Томми, вернувшийся в самый неподходящий момент.

– Мама сказала, что ты хочешь меня видеть, – небрежно бросил он, клюнув меня в щеку. Прозвучало это так, будто он сидел в соседней комнате, а не исчез из моей жизни на целых десять дней.

Томми редко объявлялся без звонка. Он знал, как это меня бесит. Судя по его виду, он подготовился к «одному из моих разносов», но, увидев Анжелу, заметно оживился.

– Приятно познакомиться. Мы только что заварили чай, – сообщила она ему прежде, чем я успела вставить слово. – Какой ваш любимый цвет?

Что за странный вопрос, подумала я, но Томми, казалось, ничуть не смутился.

– Бежевый, – ответил он. – Потом красный. А ваш?

– Голубой. И золотой. Из-за моего имени. Анжела.

– Чтоб мне провалиться. Как ваша фамилия? Габриель? Я – Томми. – Он протянул руку.

Я никогда не видела, чтобы Томми здоровался за руку. И что это за ерунда с любимыми цветами?

– Какая у вас порнокличка?

Странный вопрос, но, господи боже, у Томми нашелся ответ:

– Пушок Марриот.

– Котенок?

– Кролик. А у вас?

– Шалунья О'Лири. Хомячок.

– Вам идет.

Анжела хихикнула. Они словно говорили на иностранном языке. Я чувствовала себя третьей лишней.

– Может, кто-нибудь объяснит, что происходит?

– Что именно ты не поняла?

– Ну, для начала, зачем ей твой любимый цвет?

– Просто об этом часто спрашивают человека при первой встрече. Чтобы лучше его узнать, – сказала Анжела.

Я никогда никого не спрашивала про любимый цвет.

– А порнокличка? Чтобы узнать еще лучше?

– А, это просто игра. В нее многие играют. – Все, кроме меня, очевидно. – Вы берете кличку своего первого питомца и прибавляете девичью фамилию вашей мамы. И получается ваша порнокличка. Ну, в Интернете. А ваше какое, Ли?

Я задумалась.

– Моби Дик Пилкингтон-Скотт. Золотая рыбка.

– Н-да, с таким именем далеко не уедешь, – заметил Томми.

– Анжела поселяется в летнем домике, – поменяла я тему.

Радость девушки осчастливила меня. Судя по всему, я помогла какой-то мечте воплотиться в жизнь.

– Давайте лучше обсудим даты, – предложила я – сама Леди Щедрость. – Боюсь, вам придется переехать на следующей неделе, как можно скорее. Вот мой телефон. Позвоните, и мы что-нибудь придумаем. Она поняла намек и встала:

– Ну, тогда я пойду.

– Вы далеко живете? – спросил Томми.

– В пяти минутах. Портобелло-Корт-Истейт. Прямо за конюшнями. Буду проходить мимо ее дома и все рассмотрю. Ужасно, правда? И как вообще можно убить такого человека? Она прелесть. Все ее любили. Она была знаменитой и счастливой.

Я заметила, что уже необязательно произносить имя Астрид Маккензи.

– Откуда вы знаете, что она была счастлива?

– Прочла в «Сан», – радостно ответила Анжела. – Я скажу, если увижу что-нибудь эдакое.

– Хотите, я провожу вас домой? – предложил Томми. – На улице темно.

– Не нужно, – улыбнулась она. Я поняла, почему он спросил. Анжела – такая изящная барышня. Если не обращать внимания на грудь, разумеется. – Я буду бежать всю дорогу. Только остановлюсь у ее дома.

Она ушла, расцеловав нас в обе щеки. Мы смутились.

– Что ж, Томми, какая неожиданная радость. Мне снова поставить чайник?

– Денек выдался тихий, так что я заскочил узнать, не нужно ли помочь тебе убраться в кабинете. Ты говорила, что собираешься этим заняться, и я решил зайти, предложить помощь. Рано ушел с работы. Так, подумалось.

Мы часто мирились таким образом. Не упоминали причину ссоры, просто находили предлог, чтобы помириться, и продолжали вести себя так, словно ничего не произошло. Томми неизменно искупал вину тем, что предлагал помощь в самый нужный момент. Правда, помощь эта оказывалась скорее формальной, и когда я действительно о чем-то беспокоилась, толку от него было мало. У него имелась подборка успокаивающих ответов, например, «не спеши» или «не волнуйся»; я же трещала без умолку о том, что меня огорчает. Затем поднимала глаза и видела, что он даже не смотрит на меня.

Но я разрешила ему убрать на моем столе и отнести на собственном горбу мусор к помойке.

Готовясь взвалить на спину последний мешок, Томми выглянул из окна комнаты, которую я использую в качестве кабинета.

– Ты будешь видеть, как она приходит и уходит, – заметил он. – Спорим, из тебя получится идеальная консьержка.

– Ты о ком? – спросила я, словно сама не знала.

– Об Анжеле, – вздохнул он. – Кажется, она ничего, эта Анжела.

Я обрадовалась ему, но как только мы закончили уборку, я притворилась, будто сейчас ухожу. Мол, и тебе пора. Это была наша первая встреча с тех пор, как мы целовались с Баззом, и меня охватило странное чувство. Расставаясь с Томми на углу Портобелло-роуд, я одарила его необычно страстным поцелуем – безусловно, следствие моего чувства вины.

– Ничего себе! – крикнул он, зашагав по Портобелло. – Это было нечто. Не буду умываться неделю!

Я не сказала ему, что Анжела работает в «Теско». А то, чего доброго, предложит съездить со мной за покупками, зайдет туда и станет кокетничать с нею над штрихкодами. Сама же все-таки съездила в «Теско» через несколько дней. Я верила ей. Доверяла. Просто хотела убедиться, что хотя бы история про «Теско» – правда.

Я сразу ее увидела. Она сидела за четвертой кассой. Меня она тоже заметила, так что пришлось сделать вид, будто я приехала за покупками. Я схватила тележку и начала складывать в нее все без разбору. В итоге выяснилось, что я набрала продуктов, которые даже не люблю. Сельдерей. Ненавижу сельдерей. Он будет валяться в холодильнике, пока не испортится. Бананы. Они почернеют. Хотя, может, испеку банановый хлеб. Баночка соуса для макарон. Хрен. Хрен! Упаковка французского лукового супа. Ветчина. Упаковка биойогурта. Я оставила тележку у сырного отдела и отправилась бродить по проходам в поисках чего-то действительно нужного. Вернувшись с охапкой бумажных полотенец (их всегда не хватает), салфетками, кондиционером для белья и другими тяжелыми объемными вещами, я обнаружила, что тележка исчезла. Я потеряла свою тележку. Вот до чего дошло.

– Давайте я подержу. Вы сейчас все уроните.

Я посмотрела через плечо. Прямо в глаза Баззу. И, к своему удивлению, заметила, что они какие-то мертвые, широко распахнутые, словно подернутые дремой, но при этом почему-то сексуальные. Он стоял за спиной, очень близко. Забирая мои покупки – по одной вещи за раз, – он не сводил с меня взгляда. Затем повернулся кругом:

– Идите за мной. У меня там ваша тележка.

– Вы угнали мою тележку? – обвинила я его. – Это какое-то правонарушение. Должно быть.

– Не то, о котором думаю я.

Когда мы подошли к кассам, я встала к Анжеле. Пробивая мои покупки, она весело щебетала:

– Я вам скоро позвоню. Честно. Просто я была очень занята. Честно-честно. О, вы моетесь «Пантином»? Я тоже. Очень мягкий. Сможем пользоваться одним флаконом.

Краем глаза я видела, что Базз стоит у другой кассы и пристально смотрит на большие груди Анжелы.

Разумеется, я накупила столько, что не могла сама донести все до дома. Базз помог мне. Почему он не купил ничего сам? Он что, следил за мной? Поджидал меня возле дома и поехал за мной в «Теско»?

Тебе бы этого хотелось, шепнул голос, который я старалась не слышать.

– Что она имела в виду: «Сможем пользоваться одним флаконом»? – спросил он. – Я не мог не подслушать.

– Я сдаю ей летний домик.

– Чтобы принимать солнечные ванны?

– Это длинная история.

– А я никуда не тороплюсь.

Предлог не хуже любого другого. Он им воспользовался и вошел в мою дверь. Или, по крайней мере, в парадную дверь. Через двадцать минут он вошел в дверь моей спальни. Это называется половой связью, и я понимаю, почему. В этом нет ничего духовного или умственного. Мысль о Томми ни разу не пришла мне в голову, и объяснение этому простейшее: голова не работала – только тело.

Базз расстегнул мою блузку и – обхватив меня руками – бюстгальтер. Я изо всех сил старалась не дрожать. Восемь лет у меня не было никого, кроме Томми, и теперь я нервничала и стеснялась своего обнаженного тела.

Я напряглась. Он почувствовал это и был со мной ласков. Когда поцелуи стали настойчивее, мой мозг медленно начал регистрировать, как отчаянно меня влечет к этому мужчине. Его кожа была светло-коричневой, с шелковистыми волосками. У него были длинные ноги и руки, и он двигался надо мной с удивительной грациозностью. Я чувствовала его страсть, но он держал ее под контролем. Время от времени он шептал мне слова, которых я не могла разобрать, но тем не менее понимала. Все хорошо? Я готова? Сейчас? Да? Я услышала собственный стон, и он буквально задушил меня в объятиях.

Говорят, надо внимательно слушать мужчин сразу после секса. В эти минуты они беззащитны и говорят правду. Базз прижимал меня к себе и что-то бормотал мне в макушку. Несколько раз я слышала имя Сельмы, но, поскольку левое ухо было плотно прижато к его груди, толком разобрать, что он сказал, я не могла.

В наше время люди постоянно говорят о своих чувствах к кому-то. Я же не знала, как понимать происшедшее. В ту секунду я испытывала одно-единственное чувство: после такого хорошего секса я так проголодалась, что хотела пойти на кухню и приготовить себе бутерброд с арахисовым маслом.

А если Базз лежал в моей постели и бормотал что-то о Сельме Уокер – мне все равно, потому что к этому моменту я наверняка сожгла все мосты. Насколько мне известно, авторы-«призраки» не имеют привычки получать работу через постель.

ГЛАВА 6

Чувство вины по поводу Базза заставило меня сделать нечто немыслимое. «Челси» играли дома, и я пригласила Томми посмотреть матч у меня. В среду вечером. Прямой эфир. Начало в девятнадцать сорок пять.

Томми, понятно, растерялся. Давным-давно я установила две четкие запретные области в своем доме: футбол в прямом эфире и кантри. Недавно я начала ослаблять правило кантри, потому что сама любила эту музыку. Старые вещи. Тамми Вайнетт. Вейлон Дженнингс. Вилли Нельсон. Хэнк Уильямс. Долли Партон. Покойный Джонни Кэш. А «Море несчастий» Дона Гибсона всегда была одной из моих любимых. Раздражали меня новички. Гарт Брукс. Фэйт Хилл. Джордж Стрейт. Шаниа Твен. И новое открытие Томми – «Дикси Чикс», хотя с тех пор как одна из них объявила, будто стыдится, что Джордж Буш из Техаса – вероятно, потому что сама оттуда же, – я увидела их в новом свете.

Но мне решительно не нравился футбол.

Наверное, больше всего меня раздражает то, что «Челси» превращают Томми в маленького мальчика со школьного стадиона. Как-то раз он даже сам это признал.

«Однажды в школе на стадионе меня спросили, за кого я болею. Я пошел домой и спросил папу. Он сказал: «За «Челси». Были шестидесятые, и за них болела уйма знаменитостей, так что я просто согласился с ними».

Теперь на каждый матч у него заведена одна и та же скучная программа. Он ходит на стадион с теми же четырьмя приятелями, с которыми ходил лет с семнадцати-восемнадцати – думаю, они вместе учились в школе. Они всегда сидят на западной трибуне. Они всегда встречаются без четверти три каждую вторую субботу у тотализатора напротив Стамфорд-бридж, когда «Челси» играют дома. Один из них всегда заранее покупает программки. После игры они всегда ходят в одно и то же итальянское кафе и едят печеные бобы с гренками. Только Томми придет в голову заказать печеные бобы в итальянском ресторане. Потом они всегда перебираются в один и тот же паб, из которого я обычно получаю пьяный телефонный звонок с отговоркой, почему Томми не успеет на ужин.

Я осознала в полной мере чудовищность своего поступка, когда Томми позвонил и напомнил, что не сможет приехать в среду: «Челси» играют вечером в Стамфорд-бридж. Но ругала я себя не только за то, что переспала с Баззом и изменила Томми. Самое ужасное, я с полной уверенностью знала, что собираюсь предавать его и дальше. Если Базз позвонит, я непременно увижусь с ним, как бы меня ни поражало собственное поведение. Я даже не помню, когда мне столь же сильно чего-нибудь хотелось. Базз Кемпински предоставил мне дозу адреналина, и я уже могла сказать, что она войдет в привычку.

Но означало ли это конец для нас с Томми? Я изменила Томми, но значит ли это, что я больше его не хочу, что я хочу двигаться дальше? Я переспала с другим мужчиной, и если я сделаю это снова, этому мужчине придется стать единственным в моей жизни…

Тем временем я делала все возможное, чтобы угодить Томми и тем облегчить свою вину. Я ненавидела себя. Когда он сказал, что идет к друзьям смотреть матч по телевизору, я услышала собственный голос:

– А почему бы тебе не посмотреть его у меня? Повисла тишина. Наверное, Томми ломал голову, чего я потребую в обмен на столь невероятное предложение.

– В чем подвох? – подозрительно спросил он.

– Никакого подвоха, – ответила я. – Я могу приготовить ужин.

– Но я захочу бобы с гренками. – Теперь в голосе Томми звучало сомнение.

– Это что, так трудно? – спросила я рассудительно. – Хотя себе я приготовлю пасту и салат, если ты не возражаешь.

Разумеется, окончательно сразило его следующее. Когда он приехал, я предложила подняться наверх и посмотреть телевизор в спальне.

– В постели? Ты что, заболела? Сейчас только половина седьмого.

Да, я больна безумной страстью к другому мужчине, и я хочу, чтобы ты соблазнил меня так же, как он. Так, чтобы я больше не захотела его видеть. Так, чтобы я поняла, что совершила ужасную ошибку и больше никогда не поддамся искушению. Я хочу, чтобы ты вступил со мной в половую связь, Томми. Чтобы она вновь воспламенила наши чувства, потому что я знаю одно: только это помешает ему соблазнить меня снова.

– Со мной все хорошо, – сказала я. – До начала ты еще успеешь принять душ. Поднимайся же!

Томми хранил свои вещи (чистые трусы, футболки, все для бритья) у меня. На место в моем гардеробе был наложен запрет, потому что он ужасный неряха. Я знала, что он займет всю спальню, если я дам ему малейшее послабление. Зато я выделила ему два ящика, и он тайком протащил пижаму. Когда я принесла его печеные бобы, он сидел в постели. В этой самой пижаме.

Пижама! Это еще что за выкрутасы?

– А где эль? – осведомился он.

– Пиво в спальне мы пить не будем. Я не хочу спать в пабе.

Он скорчил недовольную рожу, и я пошла на компромисс, предложив открыть бутылку шампанского. Томми воспрянул духом. На самом деле он не слишком любит шампанское, но, как и большинство людей, связывает его с праздником. Может, он подумал, что открывание бутылки принесет «Челси» удачу.

И вот мы смотрим первую половину первого тайма, сидя в постели с бокалами шампанского. Томми подпрыгивает рядом со мной, то и дело проливая шампанское на мой египетский хлопок.

Я не произносила ни слова. Сидела прямо, потому что каждый раз, когда я ложилась, то видела над собой лицо Базза, и мое тело превращалось в желе. Поэтому я старалась сосредоточиться на игре. Я уже не надеялась на такой секс с Томми, который позволит мне выкинуть Базза из головы. В основном потому, что каждый раз, когда игрок «Челси» двигал мускулом, Томми орал: «Офигенно!» Это было его новое словечко. «Офигенно». В какой-то момент оно попало в его «хипповый» словарь и заменило «круто». «Круто» пришло на смену «клево» и так далее. Интересно, думала я, а что в таких случаях говорит Базз? Что-нибудь вроде «пас на базу»? Я хихикнула над своей глупой шуткой, и Томми обнял меня, решив, что я втянулась в игру.

Милый Томми. Я могла ненавидеть футбол, но меня трогало, что он так счастлив. Он был рад поделиться своим счастьем со мной. Он понятия не имел, что творится в моей голове, а я – как ему об этом сказать.

Интересно, задумалась я, какой вид спорта любит Базз (если любит вообще). В этот момент Томми заорал «ОФИГЕННО!» с таким неистовством, что я взглянула на экран. «Челси» забили гол перед самым перерывом. Зазвонил телефон (он стоял со стороны Томми).

Неужели это Базз? Он не звонил с того дня, когда лежал там, где сейчас сидит Томми.

– Я возьму. Это Ловелас по поводу счета. Я сказал ему, что буду здесь.

Ловелас Уоткинс. Один из верной четверки, сопровождавшей Томми в Стамфорд-бридж. Наверное, родители Ловеласа дали ему другое имя, но если и так, я никогда его не слышала.

– Эй, Ловелас? Что такое, дружище? Последовала недолгая тишина, после чего Томми рассыпался в извинениях.

– Женевьева, прости, пожалуйста. Нет. Нет. Не будь такой. Я не думал, что это ты. Да, подожди секундочку. Она здесь. Сейчас дам. Это Женевьева. Тебя спрашивает, – сказал он, хотя и так уже было понятно. – Она немного разозлилась, что я назвал ее Ловеласом.

– А ты удивлен? Женевьева!

– Дело пошло, – гордо сообщила она.

– Что именно? – глупо спросила я. Неужели все эти годы она скрывала от меня, что тоже болеет за «Челси»?

– Сельма Уокер берет тебя.

– Тебе звонил Базз? – Я затаила дыхание.

– Нет. Она сама звонила. Из Манчестера, где у нее съемки в студии. Хотела знать, почему я ей не позвонила. Она пришла в ярость, когда я сказала, что ты уже встречалась с Баззом. В любом случае сегодня вечером она летит назад и хочет завтра встретиться с тобой сама. Точно-точно. Предлагает встретиться за завтраком, поскольку ты живешь на соседней улице. Только за угол свернуть.

У меня никогда в жизни еще не было встречи за завтраком.

– Во сколько? – нервно спросила я.

– Около десяти. На самом деле мы договорились на десять. Я сказала, что перезвоню ей, если ты не сможешь. Но ты сможешь, да?

– Да, – сказала я, слабея. Базз тоже будет?

– Ли, и еще кое-что, – Женевьева занервничала, а это ей несвойственно. – Теперь, решив сделать книгу, Сельма торопится. Не понимаю, почему, но когда я объяснила ей, что нам нужно получить предложение о продаже до того, как ты начнешь книгу, она чуть истерику не закатила. Она хочет, чтобы ты принялась сразу за книгу, написала ее наудачу.

– Но как же ты ее продашь?

– Думаю, нам придется подождать, пока ты не сделаешь кусок.

– И ты согласишься на это?

– Я не вижу другого выхода, если ты не откажешься совсем. Разумеется, если ее история – чушь, ты можешь выйти из дела за двадцать секунд. Тебе надо оценить это как можно скорее.

Я не знала, что сказать. Все это звучало несколько необычно.

– Ну, не буду тебя задерживать. Хорошенько выспись, красавица, – посоветовала Женевьева. – И пусть Томми не заставляет тебя засиживаться допоздна. Позвони после встречи с ней.

«Челси» выиграли 3:1, и Томми выдул почти все шампанское. Его эйфория проявилась в пьяном нащупывании моих грудей перед сном. После шампанского большинство людей испытывают некий подъем, но я давным-давно перестала надеяться, что Томми поведет себя как большинство людей.

Правда, во многом именно так он себя и вел. Это я – странная. Томми хотел нормальной жизни. Ему нравилось делать все вместе. Как муж и жена. По субботам он всегда умолял меня поехать с ним в «Сэйнсбери» или «Теско» за покупками на неделю. Его представление о счастье – мы толкаем перед собой тележку, а у него на плечах сидит малыш, этакий миниатюрный болельщик «Челси». Томми мечтал ездить в такие места, как «Хоумбейз», только вот собственного дома, куда он мог приносить покупки, у него не было. Я потворствовала его фантазии и разрешала делать в моем доме все, что только можно. Правда, он был настолько безруким, что мог и не утруждаться.

Пролежав с открытыми глазами час и охваченная неимоверной грустью, я наконец заснула. Я обманывала Томми, и не только в сексуальном плане. Я не сказала ему, почему пригласила его сегодня. Я ждала, что он поведет себя так же дико и необычно, как повела себя я, причем без всякой на то причины, а это было совершенно несправедливо с моей стороны. И все же моя неверность казалась фатальной. Я знала, что подвергаю наши с Томми отношения последнему испытанию. Я была почти уверена, что как только окажусь с Томми в постели, то немедленно вылечусь от власти Базза.

Но этого не произошло. Напротив, меня влекло к Баззу еще сильнее, и пронеслось мимолетное предчувствие беды. Неужели это моя последняя ночь с Томми?

Утром я проснулась изнуренной. В каком-то оцепенении приготовила Томми сэндвичи. Одному богу известно, что я в них положила. Потом собрала его на работу и, прежде чем отправиться к Сельме Уокер, зашла в кафе, множество которых недавно повыскакивало по всему Ноттинг-Хиллу. Мне нужна чашка эспрессо и доза сахара в виде двух шоколадных круассанов. Жуя, вдруг вспомнила, что ем завтрак, который должна есть с Седьмой. По пути через рынок, где продавцы кутались от январского холода в шерстяные шапки, шарфы и рукавицы, я купила «Дейли Мейл» и прочла статью под названием «Моя подруга Астрид». Женщина, снимавшая вместе с ней квартиру в ее самые нищие дни, заявляла, что Астрид Маккензи ни капли не похожа на портрет, нарисованный прессой после ее смерти. Она описывала Астрид как пьющую развратную девицу, ругавшуюся матом и часто крутившую романы с сомнительными типами. Я не узнала ни одного из имен упомянутых мужчин. Наверное, они – известные бандиты, кто их знает. Но ясно одно: ветер поменялся. Пресса сначала создала святую Астрид, а теперь готовилась разнести ее в пух и прах.

Сдержанный ритм рыночной жизни ранним утром – то, что я особенно ценю в Ноттинг-Хилл. Мне нравится бродить по рынку и смотреть, как продавцы раскладывают товар. Кроме одиноких грузовиков, привозивших продукты, машин на улице нет. Сонные пешеходы бредут на работу прямо по мостовой. Я остановилась, чтобы купить яблоко у Криса.

– Вижу, ты читала о ней. – Крис постучал по фотографии Астрид в газете. – Видишь этого чудака, вон там? – Он указал на большого сильного мужчину, раскладывавшего цветную капусту на противоположной стороне улицы. – У нее с ним кое-что было.

– Правда?

– А как же. Что за бесстыдство. Она стала покупать у него овощи, к другим и близко не подходила, а потом в один прекрасный день он начал хвастаться, что трахал ее у нее дома. И, похоже, не один раз. Он – мерзкий тип, бьет жену до синяков. Полицейские давно его знают – их часто вызывали к ним, – но что они могут поделать с насилием в семье? Его жена звонит им в ужасе, а когда они приезжают, то все отрицает.

– Она знала про Астрид?

– Трудно сказать. Штука в том, что через несколько дней Астрид сама пришла за пастернаком вся в синяках. Это было не так давно.

– А какое это имеет отношение к пожару? Крис пожал плечами.

– Понятия не имею. Кстати, – он посмотрел на меня с намеком. – Что за парень на днях выходил от тебя? Высокий такой. Худоват, правда. Темноволосый. И красивый, как я. – Крис ухмыльнулся. – Я где-то его видел, но не помню, где.

Я улыбнулась. Он что, шутит? Ведь бедняга Крис вовсе не красивый. Наверное, он один из самых уродливых людей на планете. Низенький, коренастый, лысый, с приплюснутым, как у бульдога, носом. Правда, есть у него одно достоинство: самые длинные ресницы, которые я видела у мужчины.

– Ума не приложу, кто это мог быть. А почему ты спрашиваешь?

– Просто так. Но я точно знаю, что видел его у дома Астрид Маккензи. Как раз в тот день, когда она умерла, так что вот.

– Ты рассказал полиции?

– Что именно? Что я видел его у Астрид или у тебя?

– Эй, Крис, сюда! – крикнул кто-то, прежде чем он успел ответить на мой вопрос, и он похлопал меня по плечу:

– Надо бежать.

– И мне, – я в ужасе посмотрела на часы. Опаздываю на встречу. Я бросилась по Элджин-кресчент, переживая, что там Крис рассказал полиции. Но, перейдя Лэдброук-гроув, я успокоилась. С какой стати полиции допрашивать меня о том, кто входит и выходит из моего дома?

* * *

У Сельмы Уокер был жесткий график. Я поняла это, как только она открыла дверь. Внутрь она провела меня очень поспешно. Впереди куча дел, и нельзя терять ни секунды, говорили ее жесты и мимика. А кто я такая, чтобы спорить?

Первая встреча с объектом всегда получается немного неуклюжей. Вы много улыбаетесь и ведете себя так, словно собираетесь стать друзьями навек, но под маской шарма и комплиментов вкалываете как проклятый, чтобы составить мнение о нем. А он – о вас.

Сельма Уокер этого и не скрывала. Следуя по длинному каменному проходу к задней части дома, она все время оборачивалась и окидывала меня проницательным взглядом с головы до пят. Вслед летел аромат молотого кофе, соревнуясь с тяжелыми духами Сельмы – что-то французское и дорогое, не помню названия. Интересно, Базз в кухне, соблазняет одну из кофеварок? К счастью, никаких явных признаков его присутствия не наблюдалось. Выглядела я ужасно. Я плохо спала, и скрыть усталость не удалось. Да еще два шоколадных круассана умудрились в рекордные сроки максимально выпятить мой живот.

Сельма оказалась вовсе не такой, как я ожидала. Ее внешность поразила меня. Я частенько видела ее черно-белые фотографии в газетах, а накануне даже посмотрела серию «Братства», чтобы подготовиться к встрече с ее цветной версией, однако эта женщина из плоти и крови не имела ни малейшего сходства с героиней мыльной оперы. Косметики на ней не было, и я решила, что она, по крайней мере, лет на десять старше, чем предполагалось. Я думала, ей сорок с хвостиком – чуть старше меня. Но ей шел шестой десяток. И в «Братстве» она носила парик. Ее героиня в сериале – маленькая шаровая молния с ярко-рыжими волосами. У женщины, стоявшей передо мной, была грива черных волос. Они спадали до лопаток – печальная попытка сохранить видимость молодости. Сельма казалась крошечной и хрупкой. Бледно-голубые глаза, очень белая кожа. На ней были модные – жатые и новенькие – фирменные джинсы и зеленовато-голубой кашемировый свитер с вырезом-лодочкой.

Но больше всего меня зацепила ее манера поведения. Что-то такое в ее глазах – я сразу заметила. В них отражалась боязнь, даже страх. Сельма не производила впечатления обаятельной личности. Она не источала уверенности, скорее наоборот. Откровенно говоря, у меня возникло четкое ощущение, что, несмотря на пронзительные взгляды, она нервничает. Почти робеет.

Она провела меня в комнату, которая растянулась во всю ширь дома. Сквозь три раздвижных окна от пола до потолка проникали лучи утреннего солнца. Отсюда можно было выйти на кованый железный балкон с лестницей, ведущей в сад.

Повсюду стояли гигантские диваны, обитые белым ситцем. Вообще-то, кроме старого французского шкафа для белья, который в наши дни люди чаще ставят в гостиной, а не в спальне, и нескольких ухоженных растений, больше походивших на деревья, диваны были единственной крупной мебелью в комнате. Еще здесь удобно расположился стальной кофейный столик со стеклянной столешницей, а перед камином – гобеленовая оттоманка. Вот и все.

Сельма уселась на один из многочисленных диванов и пригласила меня сделать то же. Я сообразила, что если сяду напротив, по другую сторону камина, то окажусь в миле от нее. Поэтому я разместилась в углу того же дивана, стараясь не смотреть на ее крошечные сморщенные ступни, оголившиеся, когда она сбросила вышитые тапочки. Сельма свернулась калачиком в своем углу. Ее фигурка, крошечная на фоне внушительной мебели, наводила на мысль о комнатной собачке, спящей на подушке.

Не успели мы заговорить, как дверь отворилась. В комнату вошла женщина с подносом в руках и поставила его на оттоманку.

– Это моя драгоценная Бьянка, – пояснила Сельма. – Она заботится обо мне лучше, чем все, кого я знаю.

Сильное заявление. Понятно, Бьянку обязательно нужно перетянуть на свою сторону.

– Здравствуйте. – Я улыбнулась. А Бьянка – нет. И вообще смотрела на меня весьма подозрительно. Она была среднего роста, среднего возраста (наверное, около пятидесяти), привлекательное латиноамериканское лицо. Фигуру скрывало накрахмаленное белое домашнее платье. На ногах у нее были белые тенниски.

– Кофе, – сообщила она. – Молоко? Сахар?

– Только молоко, пожалуйста.

Она вручила мне чашку, но так и не улыбнулась.

– Мисс Сельма, я пылесосить соседнюю комнату. Хорошо?

– Конечно, – ответила Сельма и хотела встать, чтобы взять кофе.

– Мисс Сельма, не двигайтесь. Вы надо беречься.

И тут я увидела. Когда Сельма потянулась за чашкой, свитер задрался и обнажил край серовато-багрового синяка слева от поясницы.

Она заметила мой взгляд и воскликнула:

– Пустяки! На днях я поскользнулась на кухне, упала и ударилась об стол. Болит страшно. Это было больше недели назад, но синяк все не проходит. Слава богу, я ничего не сломала, но Бьянка относится к этому слишком серьезно. Со мной все хорошо. Итак, начнем. Кстати, у вас прекрасные рекомендации. Я знаю нескольких человек, для которых вы писали. Я им позвонила, и они сказали, что вы – гений. Вы хотите меня о чем-нибудь спросить до того, как мы начнем?

Хочу ли я о чем-нибудь спросить? Конечно, я хочу спросить обо всем. Я здесь именно для того, чтобы спрашивать. Я начала с вопроса, который всегда задавала первым:

– Почему вы хотите написать автобиографию?

– Почему вы хотите написать мою автобиографию? – вопросом на вопрос ответила она.

Я попалась.

– Сельма, хочу вам кое в чем признаться. Я практически ничего не знаю о вас, кроме того, что вы приехали сниматься в «Братстве». Еще я должна признаться, что не читала подробных интервью с вами, а ведь я довольно тщательно просматриваю газеты. Это часть моей работы.

Я высоко подняла голову и смотрела ей прямо в глаза. Когда же она наконец перестанет бросать на меня эти проницательные взгляды? Она ведь выполнила свое домашнее задание по мне, разве нет? И считала, что я прошла ее тест. Что же еще она хочет знать обо мне, зачем эти рентгеновские взгляды, проникающие в самую душу?

– Ну, на этот счет можете не беспокоиться, – Сельма наклонила голову и резко откинула назад, отбрасывая с лица волосы. – Их и правда немного. Да, вы найдете уйму тупых статеек обо мне. Как я хожу на вечеринки, премьеры или футбольные матчи, но ничего – о моей частной жизни. Я ценю уединение и ненавижу гласность.

– Тогда почему вы хотите рассказать историю своей жизни? – не понимала я.

– Вы скоро узнаете, – произнесла она таинственно. – Но давайте поговорим о частностях. Главная сложность – это график съемок. Четыре дня в неделю я провожу в Манчестере и вот что придумала. Может, я буду наговаривать на диктофон в самолете и гримерке? Потом отдаю пленку вам, и у вас впереди четыре дня, чтобы все переписать. Пока я в Лондоне, мы будем встречаться и обсуждать, что вы сделали. Затем я даю вам новую пленку. Как вам это?

Кажется, из меня хотят сделать автомат, никакого творчества, никакой возможности создать такую книгу, которой я могла бы гордиться. Меня это отнюдь не порадовало. На первой встрече порядок работы всегда определяла я. Как бы знаменит или талантлив ни был клиент, он инстинктивно передавал бразды правления автору-«призраку», поскольку отлично знал: этот человек умеет делать то, на что он не способен. Умей он писать сам, ему бы не понадобился автор-«призрак».

К тому же я ничего не понимала. Предложение Сельмы абсолютно не соответствовало тому, что рассказывал Базз. Он ведь утверждал, что у нее нет на меня времени. А она изо всех сил старается меня заполучить. Но я решила помалкивать об этом. Чем меньше внимания я привлеку к Баззу, тем лучше.

– Обычно я так не работаю, – отважилась я. – Я бы предпочла брать у вас интервью лично, а не просить вас наговаривать на диктофон. Так я смогу направить вашу историю в то русло, которое изберу для книги. Я живу поблизости и буду приходить, когда вы захотите.

– Нет! – И ее маленькие ладони протестующе взлетели. – Мы не будем проводить интервью здесь. Вы можете приходить за пленками, но никаких постоянных личных интервью.

– Но почему? – Я была сбита с толку. – Где мы будем работать? Первые несколько недель мне бы хотелось беседовать с вами часа по два каждые четыре-пять дней. Потом я напишу первый черновик о вашем детстве и юношестве. Затем поговорим о следующей стадии, и так далее.

Так она меня лучше узнает, доверится мне, я разговорю ее, смогу убедить шаг за шагом открыться мне. На четвертой-пятой неделе, если она хоть немного похожа на других людей, с которыми я работала, ее психологические защиты рухнут, и появится настоящая Сельма Уокер.

Но она не такая, как все, – я это уже чувствовала.

– Почему вы хотите знать о моем детстве? – В ее голосе сквозило подозрение, и она даже не пыталась его скрыть. – Наверное, стоило прояснить это раньше. Я хочу начать с настоящего. Вот где действие. Поверьте, пусть раньше я и считала свою частную жизнь частной, но теперь хочу все рассказать, и, черт возьми, мне есть что!

Я навострила уши. Ей есть что рассказать! Возможно, удастся раскопать кое-что интересненькое. Может, лучше заткнуться и разрешить ей сделать все по-своему? Посмотрю, что она предложит, а потом, если понадобится, потребую больше. Я-то знаю: иногда гибкость приносит свои плоды. Главное, чтобы она перестала на меня таращиться. Как будто выясняет, можно ли мне доверять. Словно в этом доме есть такое, что она хочет скрыть.

– Я хочу спросить вас еще об одном, – вдруг сказала она. – Вы не болтливы? Умеете хранить тайны? Я должна это знать.

– Думаю, да, – ошеломленно ответила я. Сельма Уокер полна сюрпризов. Осторожная, недоверчивая и вдобавок параноик.

– Я хочу, чтобы вы обещали хранить мою историю в секрете. Только когда она будет готова пойти в печать, вы сможете о ней говорить.

– Нельзя говорить даже моему агенту, Женевьеве? – Правда, я наперед знала, что Женевьеве точно не скажу. Женевьева не умеет хранить секрет дольше двадцати секунд. Если она никому не дозванивается, то наверняка принимается болтать с говорящими часами. Единственный человек, о котором она не сплетничала никогда – так это о самой себе.

– Никому, – повторила Сельма. – Ни маме, ни сестре, ни подружкам, ни любовнику, никому. Это относится и к людям, работающим на меня. Кстати, у вас есть мужчина?

Я кивнула, удивившись ее интересу.

– Он работает на «Би-би-си».

– Значит, это первое табу, – ухватилась она. – Ему говорить нельзя. Никаких разговоров с прессой.

Я не совсем уверена, что Томми-Радиозануда с бледным лицом, надрывающийся в недрах Бродкастинг-Хаус, может с полным правом именоваться «прессой», но ей об этом знать незачем. Да и судя по тому, как разворачиваются события, долго ли я еще буду разговаривать с Томми?

– Он простой радиомеханик. К тому же мы не живем вместе и видимся не очень часто.

Она вопросительно посмотрела на меня.

– Я просто не готова к браку, совместной жизни и всем вытекающим обязательствам. И детям, – пробормотала я. – Надо еще подождать. – С чего это я вдруг откровенничаю о себе? Это я должна выпытывать такие подробности у нее, а не наоборот. Хотя с упрямыми объектами такой приемчик иногда работает. Я болтала о себе, пока они не расслаблялись и не вступали в разговор. И прежде чем успевали сообразить, что происходит, уже вовсю разглагольствовали о своих секретах, выдавая сведения, давным-давно вытесненные из сознания.

– И давно вы с ним встречаетесь? – спросила Сельма.

– Восемь лет.

– Вы точно не готовы. – Она впервые рассмеялась, и я была очарована. Ее лицо совершенно изменилось и расслабилось. Она оказалась удивительно симпатичной, но как-то по-кукольному. – Скажите мне… Я надеюсь, вы не возражаете, что я спрашиваю. Почему вы не хотите с ним жить? Вы его боитесь?

– Томми? – Я ушам своим не верила, хотя откуда ей знать, что Томми – самый безобидный человек в мире? – Его я испугалась бы в последнюю очередь, он очень мягкий.

– Для вас – может быть, – сухо отозвалась Сельма. – Но вы не должны принимать его как должное.

– А я не принимаю его как должное, – начала я и осеклась – разумеется, именно так я и делала. – Ладно, принимаю. Но он добрый и надежный, мне просто не к чему придраться, правда. Просто, кажется, дело дошло до стадии, когда я счастлива сама по себе точно так же, как с ним. Вначале, помню, нам всегда было о чем поговорить или чем заняться, и это было здорово. А потом где-то по пути он, кажется, не выдержал.

– А вы?

Я выпрямилась. Давненько меня так не провоцировали – вообще-то с нашего последнего разговора с Кэт, – и мне этого не хватало.

– Я бы не сказала такого про себя. Нет, вряд ли, – защищалась я. – Я люблю быть наедине с собой, но мне всегда дают понять, что проводить столько времени одной – крайне необычно. Вопрос скорее в том, что я не нуждаюсь в Томми так, как он нуждается во мне и…

Я осеклась. Хотелось излить ей душу, рассказать о невыносимой ситуации, в которой я очутилась. Что я умудрилась подвести отношения с Томми к решающему повороту, а он не имеет об этом ни малейшего представления. Что мое поведение противоречило всему, во что я верила, и я не понимала, почему.

Сельма улыбнулась:

– Вы слегка уходите от вопроса, но я вижу, к чему вы клоните. В данный момент вы с ним ведете разные жизни, и это вас устраивает как нельзя лучше. Но он хочет сделать то, что, по его мнению, не вызовет у вас возражений, и это заставляет вас нервничать. Это не конец света. Знаете, все могло быть гораздо хуже. Он мог бы… – Она вдруг смолкла.

– Он мог бы что?

– Я хочу сказать, что многие женщины отдали бы правую руку за такого мужчину, как этот ваш Томми. О, я понимаю, почему он вас раздражает, но самое главное – вы его не бросили. В нем должно быть то, что вас удерживает. Вы знаете, что это?

Несколько секунд я напряженно думала, а потом, понимая, что не отделаюсь от нее ничем, кроме правды, сказала то, в чем не признавалась никому. Даже Кэт.

– Я боюсь. Я могу жить одна и разглагольствовать о том, как это здорово, но мне нравится, что в моей жизни есть кто-то. Я повсюду вижу одиноких женщин. Разведенных, женщин, которые ставят свою карьеру превыше семьи и от которых муж ушел к более уживчивой кандидатуре. Я смотрю на них и думаю, что, если потеряю Томми, мне конец. Я не молодею, и найти другого мужчину будет трудновато. Поэтому, думаю, вопрос заключается в выборе худшего из зол.

– Только он не зло, а добро. Вот почему вам стало с ним скучновато. – Сельма поднялась с дивана, потянулась и, обойдя кофейный столик, встала ко мне лицом. Я уставилась в пол, чтобы она не заметила моего румянца: разумеется, она невольно попала в точку. – Вот что я вам скажу, – продолжала она. – Возможно, со временем вы перестанете жаждать тех высоковольтных отношений, к которым якобы стремитесь сейчас. Вы притормозите. Сейчас вы не можете этого представить, но так будет. Вы ведь не нашли себе другого. – Мое лицо, наверное, выдало меня с потрохами. – Ага, есть другой?

– Это самый волнующий мужчина, которого я встречала. – Я понимала, что хватила через край. – Я не знаю, что делать.

– Избавьтесь от него, – бросила Сельма. – Волнение не обязательно приносит счастье. Совсем наоборот, по моему опыту.

А какой у вас опыт? – хотела спросить я. Холодный душ, который она вылила на мое откровение, меня расстроил.

– Это не совет, – произнесла она с виноватым видом. – Простите. Когда мы узнаем друг друга получше, вы поймете, почему я считаю так, а не иначе. Однако я вижу, что вы чувствуете себя как в ловушке. Вы вмерзли в ваши отношения, вы – словно рыба, попавшая в сети. Периодически делаете резкие движения, мечетесь, но это ни к чему не приводит. Вы остаетесь на прежнем месте. Вы думаете, что хотите волнений и приключений, что не желаете довольствоваться ролью хранительницы очага. Поверьте, я понимаю. Но будьте осторожны в своих желаниях. Он может казаться вам скучным, но такие мужчины, как Томми, способны осчастливить многих женщин в этом мире.

Прекрасно, пусть его забирают, безжалостно подумала я. Возможно, я увижу мудрость в словах Сельмы, когда погружусь в застой среднего возраста столь же глубоко, как она. Но сейчас, разумеется, я смутилась, что так о себе разоткровенничалась.

– Сельма, это вы должны рассказывать мне о себе. А не наоборот. Когда мы можем начать?

Она вздохнула:

– Я не хочу давать никаких интервью, пока не привыкну к вам. Ничего личного. Хотите знать правду? Мне неловко и стыдно от того, что я должна вам рассказать, и я предпочитаю сделать это в одиночестве. И не хочу, чтобы кто-то в этом доме подслушал меня. Вы получите материал, Ли, просто согласитесь работать со мной немного по-другому. Или, может, мне следует подыскать другого человека?

Но я была уже слишком заинтригована, и она это знала.

– Как хотите, я не возражаю, – быстро ответила я. Ясно, она уже знала, как будет рассказана история. Она сама ее расскажет. А я – всего лишь проводник, через которого она поведает ее всему миру. Разве не в этом, по мнению многих, и заключается моя роль? Как сифон. Но мне нравилось думать, что я – нечто большее. Я повернулась к ней: – Ваш офис находится здесь, да?

– На верхнем этаже, хотя на самом деле это кабинет Базза. Там наверху он заботится обо всем.

Ага! Он и сейчас там? Был ли он в доме все это время?

Хлопнула парадная дверь. Реакция Сельмы была молниеносной. Она подпрыгнула, и ее лицо мертвенно побледнело.

– Легок на помине, – сказала она.

У меня начали подрагивать руки. А когда он вошел в комнату, сильно затряслись.

Он был еще великолепнее, чем я запомнила. Я умудрилась подняться и стояла, слегка пошатываясь. Я не знала, что делать. Он подойдет и поцелует меня? Упомянет о нашей последней встрече?

Он не сделал ни того, ни другого. Просто смотрел на меня.

– Привет, милый, – почти прошептала Сельма и обернулась ко мне: – Вы уже знакомы с моим мужем, верно, Ли?

ГЛАВА 7

Базз шел следом.

Возвращаясь от Сельмы, я решительно твердила себе, что вот и все, он женат, у нашего романа нет продолжения. Слава богу, я узнала об этом вовремя – прежде, чем увлеклась слишком сильно.

Я входила в парадную дверь, когда он выскочил из-за угла и взбежал по ступеням у меня за спиной.

– Ты забыла это, – он втолкнул меня внутрь и положил диктофон Томми на стол в холле. В следующий миг он сгреб меня в объятия и скользнул рукой по облегающей трикотажной юбке – я надела ее специально, чтобы произвести впечатление на его жену. Сначала он гладил мои ягодицы, затем легко и отрывисто принялся ласкать мой клитор, и я чуть не испытала оргазм прямо там.

Я была ошеломлена и буквально осела в его объятиях. Мы рухнули на пол в коридоре и занялись любовью на письмах – они пришли, пока меня не было.

После он засунул под меня руку, выудил счета и прочел их вслух:

– Ты должна «Американ Экспресс» семьсот фунтов. «Визе» только четыре сотни. Бедная «Виза». «Грэхем и Грин» устраивают распродажу. Двадцатипроцентная скидка на все в подвале до Рождества. Лучше поторопиться туда с твоей «Визой». Так-так, а это что? «Корни и Бэрроу». Торговцы вином. Только ты не заказывала вино в ноябре. Всего две тысячи бутылок «Смирнофф». И приходил газовщик. Тебя не было. Говорит, что он красавчик. Ты его упустила. Как жаль.

Я не ответила. Я не могла заставить себя взглянуть на него. Я встала, молча проклиная тело, которое перестало слушаться разума.

Я прошла в кухню, принялась готовить кофе и попыталась собрать воедино те мозги, которые еще остались (если они вообще у меня когда-то были). О чем я думала, черт побери?

– Ну, так почему ты не сказал, что женат на Сельме? – спросила я, как только он зашел на кухню. Этот вопрос следовало задать прежде, чем ложиться с ним на пол.

– Почему я не сказал тебе, что женат на Сельме? – повторил он. – Странная формулировка. Я все ждал, когда же ты упомянешь мою жену.

– Откуда мне было знать, что ты женат?

– Все просто. – Он поднял руку с обручальным кольцом на пальце.

Черт! Черт! Черт! Я даже его не заметила. Как я могла быть такой дурой?

– Я думал, ты специально ничего не говоришь, стараешься не обращать на это внимания, – сказал он. – Вообще-то я поднимал этот вопрос у тебя в постели в первый раз, но ты, кажется, не слушала. Ты перебила меня, сказала, что идешь вниз готовить бутерброд. Вот я и подумал, что ты не считаешь секс с женатым мужчиной таким уж грехом. Я должен был настоять.

– Да! – закричала я, испугавшись того, что натворила. – Должен был. Ты женат. Ты не имел права флиртовать со мной.

Я старалась представить все так, будто он во всем виноват, хотя сама флиртовала ничуть не меньше.

– Ты появилась на моем пороге из ниоткуда и сразила меня наповал. Что я должен был делать? Дать от ворот поворот? Это называется сексуальное влечение Химия.

Теперь он выставлял все так, словно это моя вина.

– Дело в том, что я понятия не имела, что она замужем, – заметила я, предприняв жалкую попытку выкрутиться. – И мой агент, кажется, тоже. Кто-нибудь вообще знает об этом?

– Разумеется, люди знают. Весь актерский состав «Братства» знает. А с какой стати нам это скрывать? Раз это не попадало в газеты, ты полагаешь, что об этом никому не известно? Скромная свадьба в мэрии, две свидетельницы. Правда, мы пока не растрезвонили об этом всему миру. Сельма не торопится сообщать прессе.

– А почему, как ты думаешь? – Я была заинтригована.

– Кто знает? – Базз пожал плечами. – Откровенно говоря, думаю, ее беспокоит реакция общественности на замужество с молодым мужчиной. Меня это не волнует, но она довольно щепетильна в этом вопросе. У нас разница в двадцать лет. Могут не одобрить. И она не представила меня никому из своих друзей в Нью-Йорке. Они знают о браке, но вряд ли она сказала им, сколько мне лет. Наверное, боится, что им не понравится разница в возрасте. Сказать по правде, она могла и наврать об этом.

– И когда же она собирается им рассказать?

– Она едет туда на Рождество. Одна. Не знаю, почему она так серьезно к этому относится, но спорить не собираюсь. Если хочет, пускай. Я все время твержу ей, что они, наверное, и так все знают. Такие слухи быстро расползаются.

– Ну, это выплывет в книге, – сказала я, имея в виду ее брак. – Она была вполне откровенна со мной, или ты не заметил?

По существу, дело было не столько в ее откровениях по поводу брака, сколько в том, как она тряслась над своим мужем. Вот что я не могла выкинуть из головы. С той минуты, как он зашел в кухню, она превратилась в томящуюся от любви степфордскую жену.[5] Представив нас друг другу, она заметалась по кухне – приготовила ему кофе, разложила на блюде печенье. Я брела за ней, пытаясь попрощаться и поскорее выпутаться из пренеприятнейшей ситуации. Но привлечь ее внимание не удавалось; стоило Баззу появиться, как она перестала замечать всех, кроме него. Она болтала с ним беспрерывно. Милый, я готовлю кофе, хочешь выпить его здесь или отнести в кабинет? Как прошла встреча? Я зарезервировала столик в «Орсиносе». Я веду тебя туда на обед. Никакой Бьянки – Сельма сама о нем заботилась. Время от времени она шла через кухню и прикасалась к нему. Хватала за руку чуть выше локтя. Похлопывала по щеке. Как будто провинилась и пыталась вымолить прощение. Я с ума сходила от страха. Вдруг она уловит хоть искорку, которая могла проскочить между мной и Баззом? В то же время я заметила, что хоть она и звезда, и его босс, и богатая женщина, владелица большого дома, главный в отношениях – явно он.

– Конечно, – сказал Базз. – Она представила меня как своего мужа. А почему нет?

– Ну, она не упоминала о тебе, пока ты не пришел, – заметила я. – Ни разу. И, кажется, она – настоящая собственница.

– О, я понимаю, в чем дело. Ты – привлекательная молодая женщина. Она утверждала свои территориальные права на меня.

– Ты говоришь так, будто ты – ее вещь.

– Так оно и есть. Она владеет мной. – Он рассмеялся.

– И тебя это не мучает?

– С какой стати? Мне хорошо с ней живется. Ты все еще влюблен в нее? – я умирала от желания знать, но не осмеливалась спросить.

– Где ты с ней познакомился?

– Мы встретились, когда она пришла поговорить о сериале. Тогда я был молодым агентом, представлял одного из актеров в «Братстве». Вела она себя довольно нахально. Представилась, пригласила на обед, предложила ее представлять, попросила…

– Попросила ее трахнуть? – Фу, почему я такая грубая? Но его откровения заворожили меня самым что ни на есть ужасным, отвратительным образом. Я хотела услышать все зловещие подробности и при этом отлично знала, что, скорее всего, меня от них затошнит.

– Более или менее, – ухмыльнулся он. – Если дива что-то хочет, она стремится к этому, мечтает получить над этим власть. Меня вроде как потащило за ней. Хотя, признаться, мне льстила мысль о романе с известной актрисой.

По крайней мере, он не скрывал, что любит приударить за звездами.

– Она попросила тебя жениться на ней? Встала на одно колено?

Я шутила, но он не улыбнулся.

– Не совсем. Вероятно, потому, что мы были в ресторане. День Святого Валентина. Но она подарила мне кольцо. – Он показал перстень на мизинце. – Пришла вся в слезах, расчувствовавшись. Что мне было делать? Бежать сломя голову!

– Послушай, я люблю ее. – Он пристально посмотрел на меня, словно читал мои мысли. – Правда. Или, по крайней мере, любил. Может, она и не первой молодости, но ее сериальная карьера идет в гору, и я ею руковожу. Мы хорошие партнеры. И дом великолепный, не находишь?

Было что-то холодное и циничное в том, как он описывал женщину, недавно ставшую его женой. Я смотрела на него со стороны, слушала его и понимала, что он – потенциальное чудовище. Но при этом наслаждалась его словами, потому что они подтверждали мою страсть к нему. Мне было ужасно жалко Сельму. Интересно, думала я, что она имела в виду: мол, ей стыдно и неловко от того, что она мне расскажет. Неужели она говорила о своем браке? А если так, расскажет ли она всю правду и признает, что обожаемый муж видит в ней лишь делового партнера?

– Ты сказал, что она не первой молодости. Сколько ей лет?

– Пятьдесят пять, но ты этого не слышала. Значит, ему тридцать пять. Моложе меня.

Когда он говорил о Сельме, я отвернулась от него. Теперь он подошел сзади, обнял меня и, засунув руки мне под свитер, стал гладить спину. Я даже не успела его остановить.

– У тебя такая нежная кожа, – прошептал он. – Сельма стареет, знаешь. Когда женщине идет шестой десяток, все меняется. Она становится сухой, будто ее испекли и забыли в духовке. Она больше не моя маленькая пышка. – В его голосе звучала неподдельная тоска.

Я ненавидела себя. Я чувствовала, как тело отвечает ему, хотя ум был потрясен его жестокостью к собственной жене. А ведь когда-то он явно ее любил! Это было не столько сексуальное влечение, сколько сексуальная зависимость от него. А ведь я практически ничего о нем не знала. Я попыталась вспомнить жизнь до встречи с Томми – когда я ходила на свидания. Разве не полагалось сначала узнать человека, а уже потом разрешать ему срывать с тебя одежду? Разве я не выясняла все о семье парня, сколько у него братьев и сестер, все, что полагается на первом свидании, и только потом разрешала себя поцеловать? Я позволила Баззу дойти до настоящего полового акта, а ведь я знала о его жене больше, чем о нем самом.

Что касается его отношения к Сельме – видит бог, со мной произойдет то же самое, когда придет мое время.

Мы поднялись наверх. Мы разделись. Мы легли в постель и дважды занимались сексом.

И я кое-что узнала. Очень легко критиковать других – как я делала несколько раз в прошлом – на предмет сексуальной неверности, когда ты сам не участвуешь в ситуации. Но я уже спала с Баззом до того, как узнала, что он женат. Уже тогда я понимала, что серьезно сомневаюсь насчет Томми. Неважно, что говорят другие, неважно, что говорите вы сами, – если вы не бездушное полено, ваше тело возьмет верх. Мой поступок аморален, и я, безусловно, за него поплачусь, но я ничего не могла поделать – ровным счетом ничего, если учесть что я всего лишь существо из плоти и крови, а не святая.

Мы лежали потные и расслабленные, и он пробормотал:

– Ну, о чем вы с ней говорили? Что она тебе сказала?

Он произнес это небрежно, но я почувствовала, как напряглось его тело.

– Да так, она просто хотела со мной встретиться, и, знаешь, ты ошибался насчет того, что у нее нет времени со мной работать. Она действительно хочет это сделать и собирается записывать все интервью на пленку. Потом будет передавать их мне, а я – переписывать.

Я ждала, что Базз воскликнет, как это здорово, но он сказал только:

– Ну, поживем – увидим.

– Ты говоришь так, будто не хочешь, чтобы она писала эту книгу, – упрекнула я. И через двадцать секунд пожалела об этом. Наверное, ему не нравилась мысль, что мы с нею будем работать после того, что произошло между ним и мной. И он прав. Придется всерьез задуматься о том, смогу ли я, учитывая обстоятельства, написать книгу Сельмы.

Но оказалось, что причина не в этом.

– Я считаю, что ей не стоит этого делать. – Он перевернулся и посмотрел прямо на меня. Наши глаза находились в дюйме друг от друга. – Не знаю, как удастся продать книгу. Нет там никакой истории. Она – просто актриса мыльных опер. Книга с фотографиями, может быть. Вроде сувенира для поклонников, но я не представляю, как ты собираешься извлечь выгоду из жизненной истории Сельмы. Я уже сказал ей, что думаю, и буду с тобой откровенен. Я постараюсь ее отговорить.

Я откатилась от него. Его скептицизм несколько отрезвил меня.

– А Сельма знает, где ты сейчас? – вдруг занервничала я.

– Возвращаю тебе диктофон.

Он здесь почти два часа. Я откинула одеяло.

– Успокойся. Я часто ухожу на несколько часов. Она мне не сторож. Но она действительно заказала столик в «Орсиносе», так что мне лучше вернуться.

Базз оделся перед окном, стоя ко мне спиной.

– Надеюсь, ты не возражаешь, что я спрашиваю, – произнес он через плечо. – Но почему у тебя по саду разбросана мебель?

Я тут же выскочила из постели. И правда – двери летнего домика были распахнуты настежь, а его содержимое разбросано по всему газону.

– У меня есть квартирантка, – пояснила я и напомнила ему, что он видел Анжелу в «Теско».

– Я позвоню, – он подошел к двери и оглянулся.

Я открыла рот, чтобы спросить, скоро ли, но вовремя спохватилась. Я напряженно прислушивалась, ожидая, когда за ним захлопнется дверь, но не услышала. А потом, прыгая с ноги на ногу, чтобы натянуть джинсы, увидела, как он появился в саду и направился к летнему домику. Тут из дверей вышла Анжела. Очертания ее пышного маленького тела были заметны даже под рабочим комбинезоном, а светлые кудри поддерживала лента, завязанная на макушке огромным бантом, отчего она походила на Минни Маус. Анжела размахивала малярной кистью.

Я в ужасе смотрела, как Базз протянул руку. Она пожала ее и улыбнулась. Неужели она узнала в нем мужчину, с которым я была в «Теско»? Едва ли она его заметила, но разве можно быть уверенной? Он представляется ей? Говорит, что мой друг? Он что, совсем ополоумел? Она уже встречалась с Томми, и, скорее всего, увидит его еще раз. И запросто расскажет о Баззе. Но, начав паниковать, я так же быстро успокоилась. Мы совершенно законно встречаемся с Баззом. Я собиралась работать с его женой, а он – ее менеджер. Он заходил вернуть диктофон, который я у них забыла. Придумать, почему он решил вдруг прогуляться в моем саду, оказалось сложнее, но со временем в голову обязательно придет дельная мысль.

Вдруг Анжела рассмеялась. Она буквально тряслась от хохота. И не могла оторвать глаз от Базза. Интересно, подумала я, она хоть понимает, что стоит к нему слишком близко? Они поболтали несколько минут, потом он наклонился, фамильярно чмокнул ее в щеку и отправился назад. Он не видел, что я смотрю. Зато видела Анжела. Она указала на летний домик и помахала рукой, приглашая спуститься и посмотреть, что она там сделала.

Я была не единственной, кто шпионил за Баззом и Анжелой. Войдя в летний домик, я увидела долговязого неуклюжего юношу, сражающегося с валиком в углу, где раньше стояла кровать. У него были тонкие волосы, прыщавое лицо и торчащий кадык. Но стоило ему повернуться ко мне, как я все поняла. У него были самые голубые глаза из всех, какие я только видела. Правда, в мою сторону они не смотрели – таращились на сиськи Анжелы.

– Как вам? Цвет называется «теплый сиреневый». Его выбрал Фред. Фред – мой новый парень.

– Здравствуйте, Фред, – произнесла я со всей бодростью, на какую только была способна. – Анжела, вам не кажется, что вы должны были посоветоваться со мной, прежде…

– Вы имеете в виду цвет? Вам не нравится «теплый сиреневый»?

Честно говоря, если бы кто-то сказал: «Я собираюсь покрасить ваш летний домик в теплый сиреневый цвет. Что думаете?», меня бы тут же вырвало. Но я была приятно удивлена. Оттенок оказался действительно теплым и очень симпатичным, и я не сомневалась, что он только улучшит вид комнатки. Конечно, прежде чем красить мою недвижимость, Анжеле следовало спросить меня. Ну да бог с ним. Я должна предоставить ей немного свободы. Не хочется слишком быстро заслужить репутацию Злой Ведьмы-Домовладелицы.

Я улыбнулась:

– Прекрасный цвет. Вы молодцы. Но меня беспокоит, что произойдет с мебелью, если до того, как высохнет краска, пойдет дождь?

– А, Фред поможет ее занести. Но на всякий случай у него есть большой кусок брезента. Мы закроем ее. Моя мама играет в «бинго» вместе с мамой Фреда. Вот так мы и познакомились.

– Поздравляю.

Я извинилась и ушла, пока не втянулась в многосерийную мыльную оперу Анжелы. Фред не произнес ни слова, но я точно знала, что язык у него все-таки имеется: он высовывал его каждый раз при виде ложбинки на груди Анжелы.

Слова Анжелы о матери заставили меня вспомнить свою собственную маму и электронное письмо, которое она только что прислала. Она напоминала, будто я обещала провести Рождество с ними во Франции. Ничего такого я, естественно, не говорила, но ожидать, что мама с этим согласится, не стоило. По крайней мере, она не спрашивала о сырости. Самое ужасное в том, что она послала электронное письмо и Томми в «Би-би-си». Значит, никак не получится утаить приглашение, ничего ему не сказав, а потом сделать вид, будто он не смог. Мама вытащит его в гости, чего бы ей это ни стоило. Она уже спрашивала, что он любит поесть, – хотела поразить его своими кулинарными способностями.

Может, было бы неплохо уехать – с Томми или без. Базз, скорее всего, будет с Седьмой. Мысль о том, что я превращусь в клише – девушку с женатым любовником, – вызывала неподдельное отвращение. Я читала дурацкие статьи в женских журналах о том, что Рождество – самый грустный праздник, ведь женатый человек всегда проводит его со своей семьей.

Хотя я не уверена, что Сельму Уокер можно назвать семьей.

Кроме того, стоило Баззу уйти, как я обнаружила, что думаю о нем как-то спокойнее. Я хочу его, в этом нет сомнений. Но я не могла не заметить, что меня не переполняет радость, как обычно в начале нового романа. Я не бродила по дому с идиотской улыбкой. Напротив, я нервничала и грустила. Базз женат. И не просто женат, а на Сельме Уокер. Я могу бросить работу – но, с другой стороны, с какой стати?

Чем больше я об этом думала, тем больше понимала, что отказаться от него – самое правильное и единственное, что можно сделать.

И когда он позвонит, я ему это скажу.

Только он не звонил.

Я не сидела у телефона. Я слишком взрослая для такого поведения. Я просто ходила вокруг него, смотрела на него, мысленно приказывала ему зазвонить.

С теми же, кто звонил, я расправлялась крайне быстро – я хотела, чтобы они освободили линию как можно скорее. Единственный человек, с которым я говорила больше двух минут, была Женевьева. Она позвонила и сообщила удивительные новости. Женевьева собиралась заключить сделку на автобиографию Сельмы. Она прощупала несколько издателей, и ответ был чрезвычайно положительным. Все получилось так, как я и подозревала. Люди заинтересовались, потому что, хотя Сельма и национальная знаменитость, о ее частной жизни практически ничего не известно.

Я напомнила Женевьеве, что, собственно говоря, она – не агент Сельмы и что, перед тем как провернуть сделку, ей следует встретиться с Седьмой и Баззом. Когда Женевьева спросила, как обстоят дела у меня, я едва удержалась от того, чтобы не сказать: «Один раз в холле, два раза в постели», и ограничилась следующим:

– Женевьева, почему ты не сказала, что Сельма Уокер замужем за своим менеджером? Я едва не выставила себя круглой дурой.

Что значит «едва не»?

– Ты серьезно? – Женевьева явно удивилась. – Как так получилось, что я не знала?

– Это ты меня спрашиваешь? Ты должна знать эти веши и говорить мне. Это ты везде ходишь. Я всего лишь писатель, который остается на заднем плане, никуда не выходит и в доставке новостей с фронта надеется на тебя.

– О, пощади меня. Ладно, давай прощаться, мне надо всем об этом рассказать.

Представляю жужжание сотовых телефонов по всему Лондону. Что я натворила? Базз на меня разозлится? Но, с другой стороны, он ведь сам говорил, что это не секрет. Ну, теперь уж точно не секрет, особенно когда им владеет Женевьева.

Я удивилась, что она не упомянула Астрид Маккензи. Рынок кишел слухами. Крис сказал, что мужчину, который, по его словам, спал с Астрид и бил ее, увезли на допрос. Судя по сплетням, носившимся вокруг фруктов и овощей, его жена всем и каждому говорила, что в ночь пожара его не было дома. Он вернулся только на рассвете. Конечно, учитывая, что каждый раз, звоня после побоев в полицию, эта женщина потом все отрицала, она – не самый надежный свидетель. Но, кажется, теперь она решила воспользоваться случаем и все-таки засадить мужа за решетку.

Не успела я перевести дух, как позвонил Томми, чрезвычайно воодушевленный. Когда мы едем? Как можно позже. Если повезет, билетов на самолет не останется. Что подарить твоей маме на Рождество? Упаковку снотворного – не ошибешься.

Как обычно, я вела себя глупо. Вечно одна и та же история. Я с нетерпением ждала встречи с родителями и в то же время страшилась ее. Только я сойду с поезда, как мама накинется на меня. Как дела с ремонтом? Мне же хотелось одного: спать, читать, есть, гулять подолгу и отдыхать, но мама всегда использовала мой приезд в качестве оправдания своей безумной общительности. Правда, я почему-то очень дорожила проведенным с родителями временем. У меня было некое идеалистическое представление, будто мы – счастливая семья, и с ними я в безопасности.

Но с Томми в качестве свиты родители не будут принадлежать мне вообще.

Надо сказать Сельме, что я скоро уезжаю. Когда я набирала ее номер, рука дрожала – вдруг трубку снимет Базз.

– О, здравствуйте, Ли. Я сама уже хотела вам звонить. Я была так рада познакомиться с вами, – Сельма говорила так искренне. Мне стало стыдно. – Вы чувствуете приближение Рождества или я одна витаю в облаках? Оно совсем рядом, прямо как вы. Вы сейчас заняты? Приходите, выпьем за Рождество и придумаем, что делать. Я не рассказала вам о новых планах. И это потрясающе! Я говорю о предложении насчет продажи книги. Ваш агент Женевьева только что звонила.

– Было предложение?

– Шестизначная сумма. Я так волнуюсь. Не могу дождаться, чтобы рассказать Баззу. Он не хотел, чтобы я писала книгу, знаете?

– Неужели?

– Да, он никогда не думал, что кто-то заинтересуется моей историей. Как он ошибался! Приходите, и мы отметим.

Дверь открыла Бьянка, домработница. Я улыбнулась. А она – опять нет.

– Мисс Сельма в кухне. Печет пирожки с изюмом. – Такое усердие Бьянку явно не радовало. Она не взяла мое пальто. Даже не придержала мне дверь. Почему у меня сложилось четкое впечатление, что я Бьянке не нравлюсь? У меня паранойя. Она едва со мной знакома.

– Базз дома? – Очень смело с моей стороны.

– Мистер Базз нет. – Ах, простите. Мистер Базз. – Он наверху.

Что бы это значило?

Она не потрудилась проводить меня на кухню. Войдя, я была потрясена. Сельма сидела на табурете, рьяно помешивая в миске деревянной ложкой. Рядом на столе стояла полупустая бутылка шампанского. От запаха пекущихся в духовке пирожков сразу захотелось есть.

– Значит, вы любите готовить? – Смесь выглядела интересной отчасти потому, что от нее сильно пахло бренди.

– Рождественский пирог для Базза. Я оставляю его одного на Рождество. Самое меньшее, что я могу сделать, – это испечь ему пирог. Выпейте бокал шампанского.

Мне вспомнилось его замечание о том, что ее забыли в духовке, словно пирог.

– Вы оставляете его одного на Рождество, – повторила я тупо. – А куда вы едете?

– Я еду в Нью-Йорк, к семье. Мы так давно не отмечали Рождество вместе.

– А разве Базз не может поехать с вами?

– Я открою вам тайну. Наверное, это глупо, но мне хочется помягче сообщить родным, что я вышла замуж за мужчину на двадцать лет моложе. Знаю, знаю, – заметив мое недоверие, она протестующе замахала руками. – Я должна была сказать им сразу, но струсила. В таких вещах я старомодна. Мне небезразлично, что скажут люди. Итак, я еду одна. Ненадолго. К тому же это не первое наше Рождество. Поэтому я хочу предложить вам вот что, Ли. Давайте возьмем отпуск на рождественские праздники и приступим к работе в январе? Мне это нравится – начать автобиографию с начала нового года. Что скажете?

Простите, я спала с вашим мужем, но никогда больше этого не сделаю. Вместо этого я сказала:

– Ну, теперь, когда договор у нас в кармане, следует подумать о самой книге. Чем быстрее начнем, тем лучше.

– Какой договор?

Базз вошел так тихо, что я не слышала его. Я не посмела повернуться к нему.

– Я получила предложение на свою книгу, – сказала Сельма. Почти вызывающе, подумала я. – Выгодное. И, судя по всему, множество других издателей тоже заинтересованы.

– И как ты об этом узнала? – Базз подошел к ней, и его лицо помрачнело. Я изо всех сил старалась сохранить спокойствие, но все же удивилась, почему он не обрадовался новостям. Может, ему просто неприятно, когда он оказывается не прав. Базз стоял очень близко к Сельме, и я вдруг заметила, что она дрожит.

– Мне сказала агент Ли.

– Агент Ли должна была сказать мне, – рявкнул Базз.

– Наверное, она так и сделает. Так что вы делаете на праздники? – спросила меня Сельма, открыто пытаясь сменить тему.

– Я еду во Францию, к родителям.

– Очень мило, – небрежно сказал Базз. – Куда именно?

– Ло и Гаронна. Юго-запад. Родители переехали туда несколько лет назад. Прекрасный старый коровник, лес, церковь на холме, идиллическая сельская обстановка.

– Красота. Повезло вам, – вздохнула Сельма. – И вы возьмете с собой – простите, я не помню его имени – мужчину, о котором рассказывали? Ну, с которым вы вместе восемь лет. – Она подмигнула мне, и я была готова ее убить.

– Томми, – пробормотала я.

– Томми. Так Томми тоже едет?

Я кивнула.

– Очень хорошо, что вы будете вместе. Когда я вернусь, мы пригласим вас с Томми на ужин, да, Базз?

– Непременно, – отозвался Базз. Он обхватил Сельму за плечи, и я увидела, как она вздрогнула. Он сжал ее еще крепче. Как будто хотел, чтобы она не двигалась вообще.

– Не могу дождаться знакомства с Томми, – сказал Базз. – Томми и Ли. По-моему, звучит неплохо.

ГЛАВА 8

Я уехала во Францию, так и не узнав, обвинили мужчину с рынка в убийстве Астрид или нет. На рынке его больше не видели, а жена, присматривавшая за прилавком, исчезла. Либо они куда-то уехали на Рождество, либо он вывесил свой чулок для подарков в тюремной камере. Никто толком ничего не знал. Я не совсем понимала, почему пожар у Астрид по-прежнему так меня беспокоил. В конце концов, меня это не касается. Но я знала одно – я не успокоюсь, пока подозреваемый не окажется под стражей.

Нам с Томми пришлось лететь в Париж на самолете: я слишком затянула с покупкой билетов на поезд «Евростар». В аэропорту Шарль де Голль мы прыгнули в такси, доехали до вокзала «Аустерлиц» и сели на скорый, который шел через центр Франции в Каор. В самолете Томми так разошелся, что едва сдерживался. Во время долгих путешествий я люблю читать или смотреть из окна на проносящиеся мимо красоты, предаваясь приятным фантазиям о жизни в каком-нибудь идиллическом местечке в глуши. Такой уж я человек. Я никогда не смотрю в глаза тем, кто подходит к свободному месту рядом со мной, и никогда сама не завожу разговор. Хотя, разумеется, в самолете Лондон – Париж перед самым Рождеством о свободном месте не могло быть и речи.

Томми совсем другой. Над Ла-Маншем он без умолку болтал с пассажирами, сидящими через проход и сзади. Рассказывал о наших планах на Рождество и о том, как мои родители живут во Франции. Затем спрашивал, чем занимаются они. Над спинками сидений торчали лица, в проходах толпились люди. Кто-то стоял, кто-то сидел на корточках, а бедная стюардесса тщетно пыталась восстановить порядок. У Томми есть отличительная черта: он очень обаятельный, и люди безотчетно доверяют ему и рассказывают о себе все.

Меня совсем не интересовало, что у женщины, сидевшей через проход, большие сложности с дочерью-подростком. Девчонка отказалась ехать с матерью в Париж и предпочла остаться в Лондоне со своим парнем. Правда, если судить по матери, подумала я, дочурка имела на то веские основания. А когда Томми заставил женщину подробно поведать о скандальном разводе и о том, что одновременно начались проблемы с дочерью, я заметила, что другие пассажиры тоже начали потихоньку беситься.

К счастью, примерно через час Томми заснул в поезде, и я смогла почитать. В баре вокзала «Аустерлиц» у нас возникла небольшая проблемка. Его вдруг осенило, что во Франции сложно заказать полпинты «Гиннесса». Он согласился на бутылку «божоле» и осушил ее так быстро, что я удивилась, как он не начал клевать носом еще до поезда. Несколько минут я смотрела, как он спит. Он очень гордился новыми свитерами, которые купил специально для поездки во Францию. Один из них он надел в дорогу. Я заметила, что к тому времени, как мы приедем, свитер испачкается и помнется, но Томми настоял на своем. Как ни странно, я одобрила его выбор. Томми не обращал особого внимания на одежду, если, конечно, не встречался с матерью, и мне никогда не приходило в голову, что подобная любезность распространяется и на мою маму. Это был превосходный свитер. Угольно-серый, с вырезом-лодочкой. Но больше всего меня восхищала ткань – мягчайший кашемир. Совершенно не в стиле Томми. Обычно он заскакивал в «Маркс и Спенсер» минут на семь и вылетал оттуда с точной копией вещи, которая утром разошлась на нем по швам. Однажды я сама стала свидетельницей, как он разделся до майки прямо в магазине, надел новый свитер, а старый отдал девушке за кассой, чтобы она его выбросила. Она так поразилась, что не возражала. Интересно, подумала я, где он купил этот. Так и подмывало взглянуть на ярлычок, но он мог проснуться, и я устояла.

Мысли неминуемо обратились к Баззу. Я вспомнила взгляд, который он бросил на меня, когда Сельма спросила о Томми, и меня замутило. В глубине души я надеялась, что рано или поздно он объявится у меня на пороге и потребует объяснений, но дни шли, а от него не было ни слуху ни духу. Рождество приближалось с каждой минутой, и в отчаянии я позвонила. Если ответит Сельма, я всегда найду благовидный предлог, но автоответчик сообщил, что их нет дома. Их. Это что-то новенькое. Когда я звонила раньше, автоответчик просто говорил: «Оставьте сообщение, и я перезвоню». Имени не называлось, но звучал ее голос. Теперь приветственное послание изменили. Говорил Базз: «Сейчас нас нет дома…» Нас. Мужа и жены. У меня паранойя, или это сообщение предназначалось специально для меня? Он нарочно его поменял, чтобы намекнуть на что-то?

В итоге я дозвонилась, но разговор получился неловким, и я не сказала того, что намеревалась: «Будет лучше, если мы прекратим физические отношения».

– Ну, и кто этот Томми? – спросил он, едва мы поздоровались.

– Томми – это просто Томми.

– Твой любовник.

– Ты никогда не говорил мне, что у тебя есть жена.

– Мы уже это проходили. По крайней мере, ты знала о существовании Сельмы и о том, что у нее со мной некая связь. А сама ни разу не упомянула о Томми.

Я ничего не сказала. Разговор пошел не совсем так, как я планировала.

– Ты не рассказала ему о…

– Разумеется, нет.

– У тебя вошло в привычку ему изменять?

– Это со мной впервые.

– Давно вы вместе?

– Восемь лет.

– За восемь лет я первый? – недоверчиво уточнил он. Какая ужасная штука – эта двойственность. Я любила Томми, знала, что пора сказать Баззу, что больше не хочу его видеть, но… Я смущенно молчала.

– Кстати, правда здорово, что историей Сельмы заинтересовались? – пролепетала я.

Базз ничего не сказал, и я услышала шелест бумаги.

– Дай телефон своего агента. Кажется, я его куда-то задевал, – неожиданно рявкнул он, и я подпрыгнула.

– А зачем тебе…

– Нужно, и все. – В его голосе сквозила такая враждебность, что мне ничего не оставалось, как продиктовать ему номер Женевьевы.

Это было ужасно. Все осталось в подвешенном состоянии. Он резко и небрежно пожелал мне счастливого Рождества. Я спросила, можно ли позвонить ему из Франции. Может, к тому времени я наберусь храбрости и объясню то, что хочу.

– Когда ты возвращаешься? – спросил он, ускользая от ответа.

– Тридцать первого декабря.

– Ну, повеселись хорошенько. Пришлось обойтись этим.

Когда я позвонила Женевьеве, якобы пожелать ей счастливого Рождества, она заговорила о Баззе прежде, чем я успела с ней поздороваться.

– Этот тип наорал на меня, Ли. Буквально наорал. Пришлось даже убрать трубку от уха. Почему он так недоволен, что мы близки к заключению сделки? Он должен быть в восторге. Но нет, он довольно ясно дал понять, что книги не будет. По его словам выходит, что это бессмысленное занятие. Да что с ним такое?

– Он ведь не может ничего сделать? Не может нам помешать?

– У меня такое чувство, что именно поэтому он так бесится. Деньги хорошие, издатель для книги – идеальный, и Сельма хочет сотрудничать. Он не сможет придумать ни одной причины, почему это плохо. И все же он ведет себя мерзко. Нам остается лишь надеяться, что она поведает убийственную историю, которая будет стоить затраченных сил и времени. А уж ты об этом позаботишься, верно, дорогая?

Я бы обошлась без слова «убийственная». Постоянные требования, чтобы я представила хороший материал, начали лишать меня мужества. От такого давления прямо руки опускаются.

Голова Томми лежала у меня на плече. Я взглянула на его спящее лицо и, как всегда, залюбовалась. У него приятное лицо. Широкое. Открытое. Главное в Томми – он кажется надежным. Люди доверяют ему.

А главное в Баззе то, что он кажется опасным, и именно поэтому меня к нему тянет. В его лице сквозит жестокость, бессердечие. Особенно в линии рта.

Сойдя с поезда в Каоре, я поняла, что мама чрезвычайно возбуждена из-за нашего визита. Она расхаживала по платформе и потирала руки – привычка, которую она приобрела пять лет назад, когда бросила курить. Она была худая, словно гончая. Как она умудрилась еще больше похудеть с тех пор, как мы виделись в последний раз? У нее маленькая голова на длинной шее, а лицо – сплошные кости: скулы, выдающийся нос, заостренный подбородок. И огромные глаза. Я всегда думала, что у нее глаза озорного ребенка. В них светится задор. Как будто она только что напроказничала. Но вы ведь не станете ее ругать, нет? Потому что если станете, она захихикает и поклянется, что этого не делала. Я заметила, что волосы у нее очень коротко и хорошо подстрижены, подчеркивая угловатые черты лица. Но я забеспокоилась: хотя она лихо подняла воротник куртки, это отнюдь не скрадывало ее сутулости и заметно сгорбленной спины.

Мама была гибкой и всегда гордилась своей энергичностью. Но что-то в ней изменилось. Так всегда бывает: после разлуки изменения резко бросаются в глаза. Она немного сутулилась. Уже не держала голову высоко, как прежде. Я вдруг поняла с болью в сердце, что она стареет.

Не понимала я другого – в некотором роде они с Томми два сапога пара. Страстные натуры, которые набрасываются на новые идеи, но никогда не продумывают их до конца. То, как мама ухватилась за план моего отца поселиться во Франции – ярчайший тому пример. Незадолго до того, как папа вышел на пенсию, они отдохнули в Дордони и двинулись дальше – изучить Ло. Проезжая одно из прекраснейших ущелий вдоль реки, мама внезапно решила, что здесь они и будут жить. Надо отдать ей должное: она сама, без посторонней помощи, занималась переездом. Даже брала уроки французского языка в вечерней школе, чтобы вникнуть в тонкости покупки дома. К несчастью, ее акцент оказался настолько ужасен, что никто не понимал ни слова. В результате, вместо того чтобы не спеша подыскать идеальный особняк для пожилой пары, родители здорово переплатили и в 1989 году купили дом немногим лучше коровника, а потом потратили несколько лет и небольшое состояние, чтобы превратить его в пригодный для жилья сарай с двумя спальнями Он стоял на отшибе, на холме посреди поля. Вид, естественно, открывался великолепный, зато удобствами их лондонского дома здесь и не пахло.

– А как твои дела, Томми? – спросила мать, запихнув нас в маленький старый «ситроен». – Не могу передать, как мы рады, что Ли привезла тебя. – Голос у нее был высокий и резкий, слишком молодой для ее возраста. Она скорее чирикала, как птичка, а не разговаривала.

– Это я взволнован, – ответил Томми. – Я никогда не был во Франции.

– Неужели? – Мама удивилась, как положено. – И ни разу не высовывал нос через Ла-Манш?

– Ни разу. Не знаю, почему. В Испанию летал, а во Франции не бывал.

– Летал-бывал. Ты – поэт, хотя не знаешь об этом. – Мама хихикнула.

Я чуть не застонала. Долго они будут болтать о ерунде?

– Как папа?

– Об отце не волнуйся. Он в раю, – последовал странноватый ответ. – Томми, расскажи, что нового? Ты все еще работаешь в «Би-би-си»? Чем тебя развлекать? Ты катаешься на велосипеде? Здесь потрясающие места.

– Мам, сейчас середина зимы, – заметила я.

– Ну, не будем же мы сидеть дома, собирать мозаику и играть в карты, – возразила она. – Томми первый раз во Франции.

– Как играют в покер по-французски? – спросил Томми.

– О, мы здорово повеселимся! – радостно хихикнула мама.

За них можно не волноваться, поняла я. Я сидела на заднем сиденье – мама усадила Томми вперед, чтобы он ничего не пропустил, – и слушала их болтовню. Они с легкостью поддерживали пустую светскую беседу, которая всегда тяжело мне давалась. Томми просто вернулся к разговору, который начал с пассажирами в самолете. Он обожает болтать, неважно с кем, и мама у меня такая же. Я же запросто могла провести рождественские каникулы, не раскрывая рта.

Мы подъехали к дому, но отца нигде не было видно.

– Черт бы его побрал! – Мама остановилась посреди двора перед кучей поленьев. – Я же говорила ему позвонить на ферму и попросить прислать мальчика, чтобы он наколол дров. Чем мы теперь будем топить камин, интересно?

– Не беспокойтесь, – сказал Томми и начал закатывать рукава. – Я позабочусь об этом.

– Сначала сними свой чудесный новый свитер. – Я взяла у него сумки. – Я отнесу их наверх.

– Он у тебя ангел! – сказала мама, когда мы вошли в дом.

Но когда через час Томми, шатаясь, поднялся наверх, он больше походил на умирающего ангела. Он настолько не годился для физических нагрузок, что, расколов одно полешко – не говоря уж о двадцати, – чуть не задохнулся.

– Я приготовлю тебе ванну, – сказала я ему. – А потом тебе лучше поспать перед ужином, иначе ты его не переживешь.

– Немного коротковата, – пожаловался он, улегшись на lit bateau – мини-наполеоновскую кровать в форме лодки, которую по настоянию мамы поставили в спальню для гостей.

– Она французская, – заметила я. – И с этих пор ты должен полюбить все французское. Например, грубые льняные простыни, которые поцарапают нашу нежную кожу, и длинный жесткий валик вместо подушки, такой твердый, что у нас, наверное, голова заболит. Кстати, как тебе мама?

Я легла рядом с ним и оглядела спальню для гостей. Наверное, ему она покажется немного странной. На старых каменных стенах нет ни штукатурки, ни краски: мама решила, что забавно сохранить первоначальный образ коровника. По всей комнате висят якобы средневековые гобелены из необработанной шерсти, добытой у местных пастухов. От них исходит довольно необычный запах, и, на мой взгляд, слишком близко подходить к ним не стоило.

– Она – прелесть, – ответил он, зевая. – А почему ты спрашиваешь?

– Как ты думаешь, ей нравится жить здесь?

– Понятия не имею, – услужливо сказал Томми. – А ты как думаешь?

– Я думаю, что ей одиноко. Посмотри, как взволновал ее наш приезд. Может, она ошиблась, но не хочет этого признавать.

– Ошиблась в чем?

– Что переезд во Францию – хорошая мысль. Как ты, наверное, уже заметил, дом – просто катастрофа. Некоторых людей бог наградил воображением. Они смотрят на разрушенный коровник и видят идиллический сельский домик, который можно из него сделать. Мама не такая. Она видит фотографию чужой мечты в журнале и воображает, что и ее мечта может осуществиться вот так запросто. Она всегда стремится быть тем, чем не является. Зря она похоронила себя в такой глуши. Я приживусь здесь лучше, чем она.

Томми открыл глаза и тревожно взглянул на меня.

– Не волнуйся. Я никуда не переезжаю, – заверила я его. – Просто грустно видеть, что у мамы ничего не складывается. Даже после стольких лет она не получает того, что хочет.

– Может, она не знает, чего хочет. Наверное, в этом ее главная беда.

Я посмотрела на Томми. Иногда он попадает в точку, хотя даже не целится.

– Но обо мне такого не скажешь. Наверное, иметь такую дочь, как я, для нее сущий ад. Сомневаюсь, что ее устраивает хоть что-то во мне. Она мечтала, чтобы я брала от жизни все. Вроде нее. Сейчас она уже примирилась с тем, что я всего лишь писательница – это ее слова. И тем не менее она предпочла бы дочь, с которой можно ходить по магазинам, нянчить внуков, обмениваться кулинарными рецептами. Кажется, она жалеет, что я стала закулисным автором-«призраком», а не романисткой. Кропала бы себе бестселлеры, а мою фотографию печатали бы в газетах.

– Да, я понимаю тебя. Меньше всего ей нужна писательница-затворница, не подпускающая к себе даже своего мужчину. Никаких обсуждений нарядов подружек невесты за утренним кофе. Никакого вязания для внуков. Какая ужасная старость ее ждет!

– Ты – чудовище! – Я легонько пнула его. – Хотя в данный момент мы совсем рядом.

Это правда. Незаметно наши руки переплелись, и мы упали друг другу в знакомые объятия. Как приятно. Не так волнительно, как с Баззом, но удобно и спокойно. На меня нахлынула любовь к Томми.

– Иди сюда.

Он притянул меня к себе, и мы потерлись носами. Это наш ритуал. Томми придумал его после того, как я произнесла «Речь Белой Медведицы перед Кэт». Она исчезла из моей жизни, и я скучала по ней, но глупая гордость не позволяла мне страдать при Томми. А однажды он крепко обнял меня и заявил: «Если ты собираешься всю оставшуюся жизнь быть бестолковой белой медведицей, время от времени тебе будет нужен эскимосский поцелуй, чтобы ты чувствовала себя как дома». После чего нежно ткнул меня носом, я, не подумав, открыла рот, и лед растаял.

Как глупо было волноваться о нашем приезде. Томми прекрасно знал, как осчастливить маму. Это мне придется работать сверхурочно, иначе она не поймет, что ее старания оценили. Но я попробую. Мы с мамой на разных страницах – любимое выражение Томми, учитывая, что я писательница. В самом деле, такое детское чувство юмора присуще им обоим. Иногда я чувствовала, что мы даже в разных книжках – до такой степени мы не понимали друг друга.

Томми заснул на середине поцелуя. Я посмотрела на его большую голову, неудобно лежавшую на валике, и мне вспомнился Лабрадор. Почему-то в моей жизни Томми играл роль домашнего животного. Он верный и доверчивый, ему периодически разрешается спать в моей постели, и он с нетерпением ждет, когда ему дадут поесть. Ему не нравится со мной расставаться, и он любит меня безоговорочно. А я люблю его. Но я загнала его в конуру в самом дальнем уголке сознания. Я редко ласкала его, мало обращала на него внимания, будто он – собака.

Но, в отличие от собак, Томми нельзя вывести на прогулку, если тропинка не ведет прямиком к пабу. Поэтому я воспользовалась случаем и выскользнула из дома без него. Я помнила свой тайный путь в деревню – вниз по склону холма. В одном месте из скалы бил ключ, и у подножия образовалась небольшая заводь. Одна ее часть служила водопоем для скота, а в другой местные прачки полоскали белье и терли о большие каменные плиты, между делом отпугивая коров, которые подходили слишком близко. Хотя в конце декабря я не ожидала увидеть ни тех, ни других.

В деревню я отправилась неспроста. В кармане у меня была пригоршня евро и клочок бумаги с телефоном Базза.

Дома его не оказалось. Телефон звонил и звонил, пока я не сообразила, что автоответчик не работает. Теперь с ним не связаться.

Когда я вернулась, Томми уже проснулся и сидел с мамой на кухне. Она показывала ему, как готовить omelette aux truffes на ужин и заправку для салата из местного орехового масла. Меня так и подмывало сказать, что он предпочитает яйцо и картофель фри или бобы с гренками, но воздержалась. Правда я все-таки вытащила банку огурчиков, которые привезла для папы, как и все, любившего крестьянскую еду, и лицо Томми просияло.

Отец пришел домой около семи, и я отметила, что мама не поздоровалась с ним и не спросила, где он был. Он явно изменился, как и мама, но, пожалуй, выглядел моложе, чем в последнюю нашу встречу. Он всегда был привлекательным мужчиной, заботился о себе, но сейчас казался особенно энергичным. В отличие от мамы, он по-прежнему держал спину ровно и с ростом шесть футов три дюйма был даже выше Томми.

Этот самовлюбленный человек рьяно следил за своей внешностью, но если мама склонялась к излишествам, то папа всегда одевался идеально. Казалось, он до сих пор чувствовал себя комфортно в изрядно поношенных, но качественных вельветовых брюках и шерстяном свитере – они явно не обманули его ожиданий при покупке. Некогда черные волосы стали совершенно седыми, а лицо испещрили морщины и глубокие складки, загрубевшие от непогоды. Но глаза остались прежними – в те же глаза я смотрела ребенком.

В них я смотрела и сейчас. Отец протянул ко мне руки и заключил в медвежьи объятия.

– Натали, моя любимая дочка! – воскликнул он. Он никогда не называл меня Ли, а выражение «любимая дочка» – наша старая шутка. Я – единственный ребенок.

Он повернулся к Томми:

– Хотите выпить? Бутылочку «Гиннесса», угадал? Я берегу несколько для особых случаев. Вы заслужили награду за то, что раскололи все эти поленья.

Наблюдая, как он развлекает Томми, я подумала то, что всегда думала об отце: он – обаятельный незнакомец. У него дар окружать вас вниманием, и вам от этого хорошо, хотя в итоге вы соображаете, что понятия не имеете, о чем он думает. Но когда мужчина ведет себя так с собственной дочерью, можно ли назвать это даром? Мой отец в своем роде такой же одиночка, как и я.

Ужин получился на удивление приятным. Во всяком случае, первая половина: потом разговор принял довольно трудный оборот. Папа, обычно молчаливый, вечный слушатель, был необычайно говорлив.

– Где вы живете в Лондоне? – вдруг спросил он Томми. Они уже истощили тему футбольного клуба «Челси», сказав о нем все, что только можно. Я и не знала, что папа болеет за «Челси». Правда, я подозревала, что он запросто мог стать болельщиком в начале ужина, чтобы найти общую тему для разговора с Томми.

– В Ист-Энде, – ответил Томми. – В Боу. Ванесса, какая вкуснятина. – Он лакомился второй порцией gateau de marrons,[6] который мама сообразила на скорую руку после нашего приезда. – Вы можете научить Ли это готовить?

– Я могу научить тебя, Томми. Каштаны жарить несложно. Завтра покажу, как готовить карамель. Главное, не забыть бренди.

– Как будто я могу забыть бренди, – сказал Томми. – Она просто чудо, правда, Ли?

– Правда, – согласилась я. И это правда. Кулинария – одна из немногих стоящих вещей, которыми мама занялась и не бросила. Но больше всего меня восхищало, что она никогда не устраивала из этого шумихи. Это под силу каждому – так она говорила.

– Боу – хороший район? Перспективный? – Папа не сводил глаз с Томми. – За сколько там идут дома?

Спрашивать об этом Томми бессмысленно. Он ничего не понимает в недвижимости. У него никогда не было своего дома. Квартиру он снимает.

– Как продвигается ремонт дома? – поинтересовалась мама. Я знала, что рано или поздно она задаст этот вопрос.

– Отлично.

– Какой ремонт? – спросил Томми прежде, чем я успела хорошенько пнуть его под столом. – А, вы имеете в виду летний домик.

– Летний домик? – переспросила мама.

– Да, замечательный домик. Она нашла квартирантку. Поставила туда обогреватель и все такое. Очень уютно.

Родители уставились на меня.

– Это правда? Я кивнула.

– Ты должна немедленно выселить ее, – довольно резко заявила мама. Я взглянула на отца, надеясь на поддержку.

– Какой вы заключили арендный договор с этим человеком?

– Ну, вообще-то никакого. Все по-дружески. Договора об аренде как такового нет.

– Нет договора! – Мама была потрясена. – А если тебе понадобится ее выселить? Вдруг у нее уже будут права сквоттера?

– Я не хочу ее выселять.

– Ты, может, и не хочешь, а как же мы? Это наш дом, если ты запамятовала.

– В нашем районе есть французы? – спросил отец. Странный вопрос. К чему бы это?

– В Ноттинг-Хилле? Полагаю, есть несколько, – ответила я. – Правда, я не часто их вижу. Наверное, они предпочитают жить в Южном Кенсингтоне, рядом с лицеем.

– Твой отец помешался на французских налоговых эмигрантах.

– Каких еще эмигрантах?

– О, их полно. Разве ты не знала? Шестьдесят пять тысяч британцев во Франции и двести пятьдесят тысяч лягушатников в Соединенном Королевстве. Французы жаждут собственности в Англии.

– Не называй их лягушатниками, – упрекнула мама.

– Я буду называть их так, как хочу, – возразил папа. – Это ласковое прозвище. Никто не посмеет обвинить меня в антифранцузских настроениях.

– Бог свидетель, это правда, – довольно кисло заметила мама.

– Я еще не рассказала о нашем убийстве. – Я знала, что это привлечет их внимание. – Погибла ведущая детских программ, Астрид Маккензи, которая жила в конце нашей улицы.

– Кажется, я что-то об этом читала, – вставила мама. – Только не знала, что она жила на Бленхейм-кресчент, и не поняла, что ее убили.

– Она жила в бывших конюшнях, и считается, что ее убили. Полиция задержала продавца с рынка.

– Уже отпустила, – перебил Томми. – Пока ты гуляла, я позвонил в «Би-би-си». Мне всегда жалко бедолаг, которым приходится работать на Рождество. Я хотел их поздравить и все такое. Этого малого освободили. Жена заявила, что его не было дома, но ведь у Астрид его тоже не видели.

– Откуда об этом знают у тебя на работе? – спросила я.

– Мы внимательно следим за расследованием, – объяснил Томми. Я даже удивилась. – Все-таки я был там, когда это случилось. Да и почти все, с кем работаю я, когда-то работали с Астрид. Они считают, что рано или поздно она все равно доигралась бы. Это был только вопрос времени. Слишком уж она любила всякие грубости.

– Но ведь это поджог, – заметила я. – Кто-то убил ее, устроив пожар.

– Ну, я слышал, что она была вся в синяках, – возразил Томми.

– Как это убийство отразится на ценах на недвижимость в нашем районе? – вдруг спросил отец, и его вопрос меня ошарашил.

– Не сейчас, Эд, – ответила мама, чем еще больше меня удивила. – Давайте выпьем кофе у камина, – продолжила она. – Ли, помоги мне.

Я прошла за ней на кухню. Она улыбалась и болтала весь ужин, но у меня возникло странное ощущение, что она чем-то озабочена. Что-то мучило ее.

– Мам, в чем дело?

Она стояла ко мне спиной, но я заметила, как она напряглась.

– Ни в чем, все нормально, – произнесла она таким тоном, что я сразу поняла: что-то неладно. Но не успела я надавить на нее, как вошел Томми:

– Твой папа поднялся наверх, чтобы позвонить. Кофе он не будет.

– Вот в чем дело, если хочешь знать, – чуть слышно пробормотала мама, будто разговаривала сама с собой. Потом обернулась, вручила Томми поднос с кофейными чашками, и оба вернулись к ролям обаятельной хозяйки и любезного гостя.

Рождественским утром мама подала на завтрак пиалы с горячим шоколадом, от которого валил пар, и бриоши, а потом отвела нас в промерзшую теплицу, где росла елка. Почему именно там – знала только мама.

Томми вручил родителям по большой коробке в красной бумаге, разрисованной довольно распутными Санта-Клаусиками, и я затаила дыхание.

Но я зря беспокоилась. Подарок Томми произвел фурор, гораздо больший, чем моя кулинарная книга для мамы и компакт-диски для папы. Томми подарил им сабо. Ярко-красные блестящие сабо. Пусть себе разгуливают по дому, грохоча по каменным полам.

– Ли сказала, что у вас в доме очень холодные каменные полы, – объяснил он. – А в сабо вы можете надевать столько носков, сколько захотите. Благодаря высокой подошве ноги будут в тепле.

Он был прав. И верно, подумала я, все деревенские жители носят сабо. Разумно и заботливо. Родители явно остались довольны.

– На обед civet de marcassin, – радостно объявила мама. Я открыла рот, приготовившись объяснить Томми, что у нас будет не традиционная индейка, а вепрь, но он уже сиял от восторга:

– Здорово. Офигенно. Не могу дождаться. Разрешите мне помочь вам на кухне еще раз.

– Я ухожу часа на два, – сказал папа.

В Рождество? Я ждала, что мама взорвется, но не дождалась.

– Не забудь, что я пригласила семейство де ля Фалез. Ну, из замка. Около шести, – напомнила она ему.

Он вернулся только к пяти, пропустив обед. Любопытно, но мама даже не упомянула об этом. Я поняла намек и тоже ничего не сказала по этому поводу.

С де ля Фалезами родители, кажется, продвинулись до стадии имен. И слава богу, потому что я понятия не имела, как представлять французского графа. Теперь это были Анри и Коко. Анри великолепно говорил по-английски, но Коко, графиня явно не первая, и наверняка моложе детей Анри, не знала ни слова. Да уж, нелегкая выдалась задачка. Мамин французский был совершенно невразумителен. Насколько я знала, Томми тоже ни в зуб ногой. Забавно, я ничего не могла сказать про папу, мои же познания застряли на школьном уровне. И тем не менее хлопанье пробок от шампанского всегда спасает положение – оно умеет развязывать языки.

Успешно проболтав с Анри – по-английски – минут пятнадцать, я услышала, что приехал новый гость. Еще один француз. Он стоял где-то позади меня и разговаривал с Коко. Я повернула голову, но никого не увидела.

В этот миг рядом с Анри появилась мама с миской кешью.

– Ты нам не говорила, – заявила она мне. Не говорила что?

Подошел Томми и зачерпнул пригоршню орешков.

– Vous n'avez pas d'accent. Du tout! Incroyable![7] – похвалил Анри Томми.

Я уже собиралась перевести, как вдруг до меня дошло, что он сказал.

– Merci. On m'a deja dit. Aucune idée pourquoi? J'ai – comme on dit en anglais[8] – хороший слух.

Томми говорил по-французски. Не просто говорил, но с великолепным произношением. И бегло.

– Но я думала, что ты никогда не был во Франции? – пролепетала я.

– Не был.

– Тогда откуда?..

– По радио. Несколько месяцев назад слушал уроки французского. Я работал механиком, и диктор – учительница – научила меня кое-чему и сказала, что я – талант. Давала мне уроки. Беда в том, что разговаривал я только с ней. И больше ни с кем. Я понятия не имел, получится ли с другими французами. Разговор с Коко – эксперимент, но он удался, не правда ли, Коко?

– Comment?[9] – Коко смутилась.

– J'ai dit qu'on a bien parlé ensemble – en Français.[10]

– Très bien.[11] – Она хихикнула, и я вдруг подумала, что Томми уже хватит с ней говорить.

И все же, вечером, ютясь с Томми в тесной lit bateau, я была вынуждена признать, что знание французского делает его чуточку сексуальнее. Французский и количество выпитого шампанского.

– Котик… – Это ласковое прозвище я не произносила месяцами.

– М-м-м? – Он почти спал.

– Не могу передать, как меня поразил твой французский. Из-за него Рождество получилось просто чудесным.

– Спасибо.

– Ну, так о чем ты разговаривал с графиней Коко у меня за спиной?

– Она спрашивала о твоем доме.

– Моем доме? В Лондоне?

– Ну, о доме твоих родителей.

– Не напоминай. И зачем, скажи на милость?

– Они подумывают его купить. Они с графом. Налоговые эмигранты.

– Томми, ты с ума сошел? Ты уверен, что понял правильно? Твой французский…

– Я понял правильно. И удивился не меньше твоего. Я переспросил несколько раз.

– О боже, надо сказать маме с папой.

– Скорее всего, ты обнаружишь, что они уже знают, – сказал Томми, зарываясь лицом в мои волосы.

ГЛАВА 9

Томми оказался прав.

Утром, пока он нежился в постели, лелея похмелье, я на кухне приперла маму к стенке.

– Откуда ты это узнала, скажи на милость? – ошеломленно спросила она.

– La comptesse[12] сказала Томми вчера вечером. Это правда? Почему они хотят купить наш дом?

– Они хотят переехать в Лондон, как все эти французы, о которых говорил твой отец.

– А с какой стати они взяли, что он продается?

– Все очень просто. – Она повернулась ко мне. – Мы им сказали.

Теперь настал мой черед удивляться.

– Не волнуйся. Это еще не скоро. Они его даже не видели. Скорее всего, поедут туда в следующем месяце или около того. Вот почему я хочу, чтобы ты держала меня в курсе ремонта. Пусть дом будет как новенький, когда они его увидят. А еще я хочу, чтобы ты выселила квартирантку из летнего домика.

Итак, они собираются продать дом. Я давно знала, что бесплатно жить в одном из самых фешенебельных районов центра Лондона – слишком хорошо, а значит, долго продолжаться не может. Что же теперь делать? Надеяться, что Сельма Уокер заработает мне кучу денег и я смогу купить собственный дом?

Мама, казалось, читала мои мысли.

– Признаюсь, это одна из причин, почему мы просили Томми приехать с тобой. Мы хотели узнать его получше. Теперь ведь ты переедешь к нему, да? Сколько лет вы уже вместе? Восемь?

– Мам, ты все неправильно поняла. Я не собираюсь жить с Томми. Я даже не уверена, что нас можно назвать парой.

Ну вот, зачем я это сказала? Я подождала, когда она спросит меня, почему, но она лишь грустно на меня посмотрела и сказала:

– И ты туда же?

– О чем ты?

– Я неспроста пригласила тебя на Рождество. Мне нужно тебе кое-что сказать. У твоего отца любовница. Уже давно. Одна из этих жалких разведенных parisienne,[13] которым вздумалось похоронить себя в сельской глубинке. Одному богу известно, где они познакомились, но он хочет жениться на ней. Хочет, чтобы я согласилась на развод, и ему нужно продать дом в Лондоне, чтобы заплатить мне отступные. Де ля Фалезы подвернулись как раз вовремя.

– Ты что, мамочка. – Меня переполнило сочувствие. Подумать только, она вынуждена начинать новую жизнь, а ведь ей далеко за шестьдесят! Я подошла, чтобы обнять ее.

Она почти разрешила это сделать. Я положила руку ей на затылок и погладила волосы, ожидая, что почувствую, как она дрожит, но мама резко отдернула голову.

– Все нормально, – сказала она и отошла от меня.

Все та же история. Каждый раз, когда я хотела показать ей свою любовь, она отмахивалась от меня. Когда я была маленькой, мама всегда говорила, что я испорчу ей прическу или макияж. Сейчас она даже не потрудилась найти предлог. Не то чтобы она давала понять: «Держись подальше, я не из этих обидчивых сентиментальных людей». Она изо всех сил старалась создать маску тепла и гостеприимства. Бог свидетель, Томми попался на удочку. Но это лишь видимость. У нее всегда были сложности с близкими отношениями. Я вдруг представила сексуальную жизнь родителей. Неужели она дергалась каждый раз, когда мой отец к ней прикасался? Неудивительно, что он искал любви на стороне.

Мне стало стыдно, что я так подумала о маме, и я сразу отогнала эти мысли.

– Ничего не нормально, – настаивала я. – Это ужасно. Никто не будет винить тебя в том, что тебе плохо. Это понятно.

– Мне не плохо. Я держу себя в руках.

В этом-то все и дело. Если бы только она периодически срывалась и выходила из себя, как все люди!

– А почему вы не можете продать этот дом вместо лондонского? – Этот практический вопрос мог помочь ей разоткровенничаться.

– Потому что за дом в Лондоне мы получим примерно в четыре раза больше, – сказала мама, и я поняла, что она имеет в виду. – Разумеется, если мы не продадим его де ля Фалезам, мне придется вернуться в Англию и жить с тобой, пока его не купит кто-то еще. Мне больше некуда идти.

– Но ты живешь здесь, мам. Во Франции. Почему ты не можешь остаться в этом доме? Ты ведь все здесь обустроила.

– Потому, что твой отец хочет жить здесь с Жозиан, а я хочу уехать как можно дальше. Говорю тебе, Ли, я с радостью отсюда уеду. Здесь преисподняя. Я с нетерпением жду, когда начну новую жизнь, если хочешь знать.

– Это правильно, мама. Это здоровое отношение к делу. Какая она, эта Жозиан?

– Вторая Коко де ля Фалез. Моложе, чем сама молодость, и бесчувственная. – Я услышала горечь в ее голосе, но ничего не сказала. – Но все не так уж плохо. Я уже говорила, что с нетерпением жду новой жизни. Правда. Знаешь, в нашем разрыве виноват не только твой отец. Едва мы приехали сюда и ему стало нечего делать, я поняла, какую ошибку совершила. Кроме него, мне было не с кем поговорить. Ты, может, этого и не замечаешь, Ли, но твой папа – скучный человек. И как я прожила с ним столько лет! Ему нечего сказать. Он вызывает тебя на разговор, и ты считаешь, что он невероятно обаятелен. А он просто тебя дурачит. Заставляет думать, будто он ко всему прочему еще и интересный собеседник. Я помню нашу первую встречу. Он был самым красивым мужчиной на свете. Вот опасность с красивыми мужчинами. Никогда не заглядываешь глубже, пока не становится слишком поздно. Эд – великий слушатель, потому что ничего другого ему не остается. Ему самому нечего сказать. Прости, милая. – Она повернулась ко мне, и на один прекрасный миг я подумала, что она вот-вот меня обнимет.

Но она не шелохнулась.

– Мне не следует так о нем говорить. В конце концов, он – твой отец. Но предупреждаю: я намерена получить от него как можно больше. Если они продадут дом Жозиан за хорошие деньги, тогда он, наверное, сможет выкупить мою долю в Ноттинг-Хилл. Дом принадлежит нам обоим.

Томми я рассказала об этом лишь вечером, когда мы легли в постель. Мама, наверное, сейчас в соседней комнате, говорит отцу, что я все знаю. А потом меня осенило: хотя родители находятся на грани развода, они спят вместе. Или они вынуждены это делать, потому что мы с Томми заняли гостевую спальню? Может, они спят раздельно месяцами? Неужели, как только мама посадит нас на поезд, отец перенесет свои вещи обратно в эту комнату? Удивительно, что мы с отцом в одной упряжке. Мы оба делаем вид, что все хорошо, он – с моей матерью, а я – с Томми. Но мать хотя бы знает о Жозиан.

– Кто бы мог подумать, что твой отец закрутит роман на стороне? – произнес Томми. – За такими тихонями нужен глаз да глаз.

– Это многое объясняет, – сказала я. – Как только мы приехали, я сразу заметила, что ее что-то беспокоит. А он был необычно восторженным, и я не могла понять, почему.

– Он красивый, – ответил Томми. – Он следит за собой.

– Он всегда за собой следил. Это он умеет лучше всего. – Я понимала, что говорю немного ожесточенно. – Он довольно самовлюбленный человек. И очень эгоистичный.

– Ли, мне надо тебе кое-что сказать, – Томми вдруг совсем проснулся. – Ты говоришь так, словно не очень-то любишь отца. – Он с тревогой взглянул на меня. Будто испугался, не сболтнул ли чего-то лишнего.

Как ни странно, я ответила сразу:

– Может, ты и прав, хотя я смотрю на папу и думаю – что в нем можно не любить? У меня нет к нему неприязни. Я рада его видеть. Мы с ним мало общались. Признаться, я не часто о нем вспоминаю, когда его нет рядом.

– Ты будто говоришь о чужом человеке.

– Наверное, так оно и есть. Так же и с мамой. Я никогда не воспринимала родителей как родителей. Скорее как знакомую пожилую пару. Время от времени я езжу к ним в гости, а они любезно одолжили мне свой дом.

– Жутковато, – пробормотал Томми. Мои откровения явно поразили его.

– Разве? Раньше я никогда об этом не говорила. Когда я была маленькой, мы были похожи на троих взрослых, живущих вместе. Только меня не оставляли одну. А в остальном они вели себя так, словно меня не существует.

– Я и понятия не имел, что ты была так несчастна в детстве, – Томми неуклюже сгреб меня в объятия. – Я еще столько о тебе не знаю.

– Не так уж я была несчастна. Просто я научилась быть самодостаточной. Ни в чем не зависеть от родителей. Мне было хорошо в своей комнате с книжками. И у меня была куча друзей. Сказать откровенно, я всегда чувствовала, что мама не видела большой разницы между мной и моими друзьями. Она одинаково относилась ко всем нам. Много развлечений и вкусной еды, но что касается подлинных чувств, мы для нее были вроде беженцев с другой планеты. То есть никем.

– И как она воспринимает, что муж ее бросил?

– Ты хочешь сказать, поймет ли она наконец, что больше всего на свете ей нужно плечо, на котором можно поплакать? Думаю, она давно это знает, но признает ли – дело другое. Господи, ну почему это случилось именно сейчас?

Ну вот, кажется, началось. Я знала, что рано или поздно это произойдет. Родители научили меня не показывать эмоций в их присутствии, так что я сохраняла видимость спокойствия в разговоре с мамой и весь оставшийся день. Но теперь я начинала сдавать. Родители расходятся. До сих пор мне удавалось обманывать себя, будто мы – семья. Я представила, как родителей подняла чья-то огромная рука и бросила в разные стороны. Мама приземлилась ко мне на руки, а папа – на руки эффектной незнакомки, которая повернулась на каблуках и унесла его прочь. Как ребенок, я фантазировала о будущем родителей и упрямо отказывалась взглянуть реальности в лицо. Жозиан, наверное, милая женщина, которая стала бы относиться ко мне точно так же, как тридцать с небольшим лет относилась ко мне мама.

– Понимаешь, Томми… Понимаешь…

– Понимаю что? Ты себя накручиваешь.

– Ты понимаешь, почему я не хочу выходить замуж? Родители были женаты почти сорок лет. Какой в браке смысл, если после стольких лет его может разрушить какой-то роман?

– Думаешь, лучше бы они были женаты полтора года, а потом разошлись? – спросил Томми. Разумно. – Они наверняка были счастливы. По крайней мере, лет двадцать, а на такой срок твой отец с Жозиан вряд ли могут рассчитывать. Кроме того, ты вовсе не поэтому не хочешь выходить замуж.

– Нет? – Я захлюпала носом и вытащила из-под валика смятую салфетку. – А почему?

– Ты просто боишься. Ты воспринимаешь замужество как ловушку. Я знаю. Ты думаешь, что вся твоя жизнь изменится, если ты разделишь ее с другим человеком. И не сможешь делать ничего, что для тебя важно.

– А это все ерунда?

– Полнейшая. Я знаю, кто ты. Ты – невротичная белая медведица с территориальными претензиями, которой нужна свобода. Я дам ее тебе.

– Мне нравится моя нынешняя свобода. Почему тебе обязательно надо жить со мной под одной крышей?

– Потому что я люблю тебя и хочу знать о тебе все. Хочу знать, что ты делаешь в одиночестве. Хочу знать все твои капризы. Хочу слышать, о чем ты разговариваешь сама с собой. Я хочу узнать тебя вдоль и поперек, а потом я дам тебе свободу, которой ты так жаждешь.

– Вот видишь, – сказала я, хотя в глубине души была тронута его словами. – Ты сведешь меня с ума еще до свадьбы. Будешь давить на меня, душить, а потом, судя по всему, заскучаешь и бросишь.

– Не брошу. Обещаю.

– Спорим, так говорят все мужчины. А замуж выходят женщины, которые им верят.

– А такие циничные, пресытившиеся существа, как ты, на это не ведутся, да?

Это оказалось последней каплей. Хлынули слезы. Томми знал, что делал. Он уже изучил меня вдоль и поперек. Вот что я никак не могу заставить его понять. Ему не надо переезжать в мой дом, чтобы узнать меня лучше. Он знал все о моих тревогах и все-таки ждал, когда я перестану сопротивляться. Поэтому его так трудно бросить. Найду ли я другого мужчину, который поймет меня так, как понимает Томми?

Его присутствие сейчас, когда предстояло пережить развод родителей, значило для меня очень многое. У Томми было одно преимущество: я знала, что всегда могу на него положиться. Иногда это преданное собачье качество раздражало, а иногда напоминало, почему он мне нужен.

Когда настало время прощаться, отец казался очень грустным.

– Я свяжусь с тобой, когда мы приедем в Лондон, – прошептал он мне на ухо. «Мы» – это, судя по всему, они с Жозиан. – Я думал приехать раньше и рассказать тебе о Жозиан, но твоя мать настояла, чтобы я остался. Она хотела, чтобы мы встретили Рождество все вместе, и по правде сказать, я рад, что так оно и вышло. Не волнуйся. Все образуется.

На языке вертелись вопросы, вроде: «Давно ли это у вас? Ты счастлив?» Но им придется подождать, пока он не приедет в Лондон. Если вообще приедет.

Мы с Томми прибыли в Лондон около восьми вечера, в канун Нового года. Мы стали гораздо ближе, чем до отъезда. Я намеренно загоняла мысли о Баззе в дальний уголок сознания: из-за неожиданного поворота событий на Рождество я совсем запуталась в своих чувствах к нему. Я знала, что, если продолжу с ним встречаться, все только усложнится. Да и потрясение от развода родителей усилило чувство вины перед Томми.

Но едва мы приземлились в Лондоне, как узы, соединявшие нас во Франции, порвались. Каждого из нас пригласили на несколько вечеринок. Это в который раз подчеркнуло, что у нас мало общих друзей. Вернее, вообще нет. В аэропорту мы сели на экспресс до Паддингтона и по дороге поспорили. Я наотрез отказалась тащиться к Ловеласу Уоткинсу невесть куда и встречать Новый год в компании пьяных болельщиков «Челси». Меня приглашали старые приятели, которые прозвали Томми Радиозанудой. Решив, что их снисхождение Томми ни к чему, я даже не стала звать его с собой. Он обиделся. Когда мы прибыли на вокзал, он уже вовсю дулся и сидел, отвернувшись от меня. Я вскочила, схватила чемоданы и завопила, чтобы подержали двери. Томми не шелохнулся.

– Томми! – заорала я. – Помоги же мне! Я не могу тащить все вещи одна.

– Мои оставь. – Он пристально смотрел на меня. – Я не выхожу. Я еду к Ловеласу без тебя.

Ох, Томми, подумала я, волоча чемоданы к стоянке такси у платформы номер один, ну почему с нами всегда происходит такое?

Когда такси свернуло с Лэдброук-гроув на мою улицу, было около шести утра. Небо странно освещено, заметила я. Какое-то розовое зарево, или мне померещилось?

– Как погода? – крикнула я таксисту. – Сегодня было солнечно?

– Нет, милочка, весь день шел дождь.

– Но на улице так светло.

– Да, вы правы, – согласился он. – Но не везде. Только вон там. – Он мотнул головой в сторону моего дома. – Кто-то развел костер у себя в саду. Кажется, огонь слегка разошелся.

Он свернул за угол на Бленхейм-кресчент, и такси резко остановилось. На дороге перед моим домом стояли три пожарные машины с включенными мигалками. Брандспойты ползли по переулку за дом, а вокруг собралась толпа любопытных.

Я выскочила из машины и взбежала по ступеням к парадному входу. Не знаю, что я собиралась делать, попав в дом. Наверное, хотела вытащить из огня все, что смогу. Перепрыгивая через две ступеньки и подтягиваясь на перилах, я мчалась по лестнице на верхний этаж, где находился мой кабинет. Кинувшись к шкафу, я схватила ноутбук и маленькую деревянную шкатулку с дисками.

Выпрямившись, я выглянула в окно. В саду было светло. И тут меня осенило. Когда я сломя голову неслась по лестнице, то не заметила в доме признаков пожара. Горел не особняк, а летний домик. Я стояла и завороженно смотрела на взметающиеся в небо языки пламени. Похоже на костер, который соорудили на Пятое ноября[14] О'Мэлли. Пожарные, кажется, побеждали, но теперь это уже неважно, огонь сделал свое дело. Домик, при виде которого лицо Анжелы светилось от радости, скоро превратится в груду почерневших деревянных обломков и покрытых пеплом камней.

– Анжела!

Я бросила ноутбук и вылетела из комнаты. Прямиком в объятия гиганта, который только что поднялся по лестнице.

– Подождите, мисс. – Он протянул ко мне руки, и я в ужасе начала отбиваться. Бесполезно. Он поднял меня в воздух и поставил на пол уже в кабинете.

– Я детектив сержант Ричард Кросс, – сообщил он. – Вам нельзя здесь находиться. Нам придется вывести вас из дома.

– Нет, можно. Я – Натали Бартоломью. Я тут живу. Это мой дом. Мне надо взять вещи.

– Нет, нельзя, – настаивал он. – Вам придется оставить все здесь и пойти со мной. Сейчас же.

– Но дом ведь не горит. Пожар-то в летнем домике. Сами посмотрите.

– Мне это известно, мисс. – Я понимала, что он изо всех сил старается быть со мной терпеливым. – Но нам надо вывести вас из дома прежде, чем вы уничтожите улики.

– Улики? Вы говорите так, будто здесь совершено преступление.

Он ничего не сказал, просто взял меня под руку и потащил к лестнице. Держал он меня не больно, но крепко – я сразу сообразила, что выбора у меня нет. Придется покинуть дом, хочу я того или нет.

Из окон на лестничной площадке я увидела, что полиция уже оцепляет заднюю часть дома желтой лентой. Мы стали спускаться.

– Что с Анжелой? – Я обернулась и заглянула сержанту в лицо. – Она была в летнем домике? Она успела выбраться?

Он на секунду остановился.

– Она? – И покрутил пальцем, приказывая мне отвернуться и спускаться дальше.

– Да. Анжела. Моя квартирантка. Она живет в летнем домике. То есть жила.

– Нет, – сказал он.

– Вы имеете в виду, что ее не было в домике или что она не успела выбраться? – нетерпеливо уточнила я.

Но он не ответил, а молча подтолкнул меня вниз по лестнице. Войдя в холл, я увидела, что двое полицейских несут в кухню какое-то оборудование. Тротуар тоже оцепили желтой лентой, а толпу оттеснили к Портобелло-роуд.

– Сюда, мисс, – сержант Кросс перевел меня через улицу к полицейской машине.

– Эй, это она. Она должна мне пять фунтов. – Я увидела таксиста, которого бросила, не расплатившись.

– Где мои сумки? – заорала я на него. – Что вы сделали с моими сумками?

– Кто это? – спросил сержанта Кросса высокий худощавый мужчина, стоявший рядом с водителем такси. Они с огромным сержантом напомнили мне Лорела и Харди.[15] – Эй! Куда вы? – Он кинулся через дорогу и перехватил полицейских с мотками желтой ленты, которые выходили из переулка. – Опечатайте вон тот сарай в углу, летний дом и сад. А потом разберитесь со «скорой». Но главное, перекройте этот переулок и все подъездные дороги. Хотя если пожарные так и будут топтать улики, можно не утруждаться. Итак, – заорал он дальше. Для такого стройного человека голос у него оказался удивительно зычный. – Вы здесь живете? – И он уставился на меня.

– Она проникла в дом прежде, чем я успел ее остановить, сэр. Говорит, что живет здесь.

– Куда она успела добраться?

– До самого верха, сэр.

– Потрясающе, черт подери! – нахмурился мужчина. – Отправьте ее в участок. И не забудьте снять с нее одежду. Я поеду в «скорой».

– Он мертв, сэр?

Мужчина раздраженно всплеснул руками:

– Нет, Ричи, он не мертв. Вот почему мы везем его в больницу.

Только сейчас я увидела «скорую», припаркованную у переулка. Задние двери как раз закрывали. Внутри кто-то есть. Живой. И это не Анжела.

– Где Анжела? – закричала я на сержанта Кросса. – Вы не сказали, что нашли ее.

– Прекрасно, Ричи. Ты болтал с ней, да? Пошел бы на шестичасовые новости, растрепал бы, черт возьми, всему свету, раз уж на то пошло.

– Извините, сэр. Мадам, нам нужно забрать вашу одежду.

– Нет, – твердо сказала я. – Я хочу знать, что происходит. Как начался пожар и кто у вас там в «скорой»?

На мгновение лицо высокого мужчины смягчилось.

– Послушайте, – произнес он устало. – Нам бы тоже хотелось знать, кто у нас в «скорой», и чем быстрее мы отвезем его в больницу, тем быстрее это выясним. Я инспектор Макс Остин, а это – детектив сержант Кросс. Вас отвезут в полицейский участок. Там вы ответите на несколько вопросов. Спасибо вам большое.

– Почему? – завопила я, но он уже направился через дорогу к «скорой». Сев в полицейскую машину, я услышала, как завыла сирена, и увидела в заднем окне, что включилась красная мигалка.

Сержант Кросс со мной не поехал. Каждый раз, когда я задавала вопрос, водитель обнадеживающе мне улыбался в зеркало заднего вида и хранил молчание. В участке меня проводили в зал ожидания, потом сняли отпечатки пальцев и взяли образец ДНК. Наконец мною занялись два детектива констебля, но, услышав их первое требование, я уставилась на них в недоумении.

– Нам нужна ваша одежда. Зайдите вон туда, снимите ее и наденьте вот это. – Мне вручили что-то похожее на белое бумажное платье.

– Дайте нам знать, если что-то не подойдет.

Тут я оставила последнюю надежду узнать, что происходит. Со мной были безупречно вежливы. Не было ощущения ни угрозы, ни опасности, но почему-то я все равно не могла отделаться от чувства, что меня сейчас будут пытать. Я надела бумажный костюм и отдала свою одежду.

Затем я снова назвала свое имя и постаралась как можно точнее ответить на вопросы. Чей это дом? Кто там живет? Где эти люди сейчас? Где я провела последние двадцать четыре часа? Допрос длился и длился, но мне ни разу не дали понять, довольны ли моими ответами. Я не жаловалась. Я устала как собака, и мне было все равно.

Я прочла свои показания, подписала их и уже собиралась заснуть, как в дверях поднялась суматоха и вошел высокий мужчина, назвавшийся инспектором Максом Остином. Констебли, которые меня допрашивали, поднялись и прошли в его кабинет. Несколько раз я видела, что он смотрел в мою сторону.

– Теперь мне можно идти домой? – спросила я, когда он наконец вошел в комнату для допроса. Он покачал головой, и меня прошибла зловещая дрожь.

Инспектор сел напротив меня и что-то быстро произнес в диктофон, стоявший между нами.

– Итак, – он наклонился вперед. – Как вы уже знаете, в летнем домике, стоящем в саду якобы вашего дома, произошел пожар.

– Вообще-то это дом моих родителей. Они живут во Франции.

– Они живут во Франции, – медленно повторил он. – Вы сообщили, как с ними можно связаться? – Я кивнула. – Отлично. Вы здесь потому, что из огня вытащили мужчину, и этот мужчина умер. Я буду вам очень признателен, если вы ответите на несколько вопросов. Моему констеблю вы сказали, что во время пожара возвращались из Франции…

Он не произнес этого вслух, но я и так догадалась. Как только он сказал, что мужчина умер, я поняла, что он считает его смерть убийством.

ГЛАВА 10

Я вдруг проголодалась, как волк. Я ничего не ела с прошлого вечера. Вернее, с тех пор, как уехала из Франции.

– Я умираю с голоду, – сказала я инспектору Остину, устояв перед искушением заметить, что ему бы тоже не мешало немного потолстеть. Он определенно недоедал. Я никогда не видела детективов из отдела убийств, но, на мой взгляд, он больше походил на профессора университета. Правда, профессоров я тоже почти не встречала. Макс Остин вовсе не казался прилизанным, как сыщики в кино. Он все еще был в плаще, шея обмотана длинным шарфом, какой носят в колледжах. Он выглядел унылым, что ли. Наверное, из-за роста. Он был похож на жердь – длинные руки, ноги и лицо, смотрящее на меня с высоты в фут.

– И я бы хотела позвонить своему другу, – прибавила я.

Но что за лицо! Он относился к тому же типу, что и Базз: ясные карие глаза, длинные темные волосы, изящные черты, высокие скулы. Но если Базз – орел, пылкий и нетерпеливый, то этот – скорее нежный незатейливый кролик.

– Вашему другу? – Он резко поднял глаза. – Кто ваш друг?

– Б…

Глядя на него, я подумала о Баззе, о том, когда мы снова увидимся, и как сильно мне хочется, чтобы он пришел и спас меня.

– Томми Кеннеди. Мы вместе вернулись из Франции.

– Ах да. – Он, казалось, уже знал о Томми. – Так что вы хотели сказать?

– Я хотела сказать: «Больше я вам не нужна? Когда я могу пойти домой?» – Это была невинная ложь.

Я действительно хотела знать, когда меня отпустят домой.

– Когда мои люди закончат работу в доме.

– Но что они делают? Сколько времени это займет? Первый вопрос он пропустил мимо ушей.

– До трех дней.

– Вы шутите? – Макс Остин покачал головой. – Вы хотите сказать, что я не смогу вернуться домой три дня? И что мне, по-вашему, делать?

– Я сказал, до трех дней. Скорее всего, мы закончим раньше, но вам нельзя заходить в дом потому, что вы уничтожите улики. Не поможет ли вам мистер Кеннеди? А теперь вернемся к вашим показаниям. Когда вы покинули дом родителей во Франции?

Он заставил меня вспомнить каждый шаг путешествия из Франции. В котором часу прилетел самолет? Сколько нам пришлось ждать поезда до Паддингтона? Была ли очередь на такси? Во сколько такси подъехало к дому? Могу ли я дать ему адрес и телефон родителей?

– Почему вы не спросите таксиста? Он подтвердит, в котором часу подобрал меня на станции. Он скажет, что привез меня прямо домой.

– Уже спросил, – сказал Макс Остин.

– А почему вы не наведете справки в «Эйр Франс»? Они подтвердят, что я летела этим рейсом, во сколько прилетел самолет и все такое. – Но я наперед знала, каков будет ответ.

– Обязательно наведу, – ответил он с намеком на улыбку. Судя по его виду, он не спал несколько суток. Интересно, подумала я, у него есть жена? Или подружка? Как она относится к тому, что он полночи шляется неизвестно где, выслеживая убийц? А потом мне напомнили, что в моем саду могли совершить убийство, и я задрожала. Он сразу это заметил. Его лицо стало таким встревоженным, что я выпрямилась, уперлась ногами в пол, чтобы они перестали трястись, и произнесла:

– Ну, а продолжит ваш сержант Кросс. Он скажет, во сколько нашел меня на верхнем этаже. К тому времени пожар был уже в самом разгаре, не так ли? И что там был за мужчина? Кого нашли? Кто погиб в моем летнем домике?

– Некий мистер Фредерик Фокс. – Макс Остин откинулся на спинку стула и наблюдал за мной. Имя мне ничего не говорило, и он понял это по моему лицу.

– Вы его не знали?

Я нетерпеливо покачала головой. Нет!

– А мисс О'Лири говорит, что знали.

– Мисс О'Лири? О боже, Анжела! Где Анжела? Она не пострадала?

– Так вы знаете мисс О'Лири?

– Разумеется, я ее знаю. Анжела О'Лири. Она – моя квартирантка. Живет в летнем домике, вернее, жила…

Он молча смотрел на меня и ждал, когда я продолжу. Я взглянула на него, и тут до меня дошло. Шея внезапно напряглась, и голова резко заболела. Фредерик Фокс. Анжела. Это был Фред. Добрый милый Фред с прыщами и прыгающим кадыком. Фред умер. Мертвый Фред. Эти слова без конца вертелись в голове, сталкиваясь каждый раз, когда я пыталась заговорить. Наконец я тупо кивнула:

– Да, я знала его. Он – парень Анжелы.

– Разве?

– Да. Спросите у нее.

– Мы уже спрашивали. Она сказала, что он был ее парнем, но перед Рождеством они расстались.

– Вы уже говорили с Анжелой? Где она? Она не сказала, что у них с Фредом все кончено.

И снова он не ответил.

– Ну, так что он делал в летнем домике, если они расстались? Вы должны мне сказать, с Анжелой все хорошо?

На секунду он смягчился:

– Мисс О'Лири не пострадала. Она здесь. Мы нашли ключ на теле. Он не расплавился. Она сказала нам, у кого еще был ключ от летнего домика. Фредерик Фокс – единственный, у кого он был, не считая мисс О'Лири. И вас, – прибавил он мягко. – Это было тело мужчины…

А мы с Анжелой – женщины.

– Ну, мой вы найдете на кухне. Он висит на полке прямо за дверью.

– Уверен, что найдем, – согласился Макс Остин. – Дальше. Вы дали нам список всех, кто бывал у вас в доме в последнее время. Мистер Кеннеди – как вы сказали? – Томми. Мисс О'Лири. Ваши родители. И рабочие – водопроводчик, электрик. Кто еще? Друзья? Люди, которым вы назначали деловые встречи?

– Не надейтесь, что я вспомню всех, кто приходил ко мне. Я назвала вам основных. Я не слишком стадное животное, инспектор. Я – писательница и провожу много времени одна. Но вы можете проверить мой ежедневник, если нужно. Он лежит в моем кабинете на верхнем этаже. Нет, не там, он в сумке, в той, что я оставила у таксиста.

– Он у нас. Мисс О'Лири упомянула о женщине, присматривающей за вашим садом. Сказала, что она появляется без предупреждения и сажает цветы. Она заходит в дом?

– Это Фелисити Вуд, подруга моей матери. У нее где-то поблизости садоводческий клуб. Мать считает, что я не в состоянии ухаживать за садом. Поэтому по ее просьбе Фелисити время от времени приходит и разбирается, что к чему. Нет, она не заходит в дом, если, конечно, мы не пригласим ее выпить, а такого не случалось уже целый год. – Разумеется, одного человека я не упомянула нарочно, но, судя по всему, Анжела тоже ничего о нем не сказала. В противном случае Макс Остин обязательно придрался бы – мол, мисс О'Лири упоминала Базза такого-то. Почему Анжела умолчала о нем?

Конечно, потом я сообщу о Баззе. Придется. Но я не собираюсь ничего говорить, пока не свяжусь с ним. Я не могу втянуть его в неприятности, не предупредив.

– В котором часу мисс О'Лири ожидала вашего возвращения?

– Понятия не имею, ожидала ли она моего возвращения вообще. Я не сообщаю ей о своих планах. У каждой из нас своя жизнь.

– Она сказала, что была на вечеринке, где встречала Новый год, и провела ночь с другом.

– Если она это сказала, полагаю, так оно и было.

– Вы в хороших отношениях с мисс О'Лири? Между вами не было трений?

– Насколько мне известно, никаких.

– А как насчет нее и Фредерика Фокса? Вы знаете, почему они расстались перед Рождеством?

– Нет, не знаю. А теперь скажите, почему вы допрашиваете меня? Я чувствую себя подозреваемой, но в чем? В том, что случилось с Фредом? Вы думаете, кто-то поджег летний домик умышленно?

– Сейчас я не могу это обсуждать. – Для разнообразия его тон был довольно примирительным. – Понимаю, такой ответ вас разочаровал. Мы дадим вам знать, как только сможем.

– Но почему я не могу вернуться домой? Секунду он раздумывал, словно решая, сколько мне можно сказать.

– Если пожар устроили умышленно – я пока говорю «если», – тогда поджигатель должен был иметь доступ к саду через дом. Нам нужно обработать ваш дом.

– Но как он пробрался в дом? Ведь признаков взлома нет. Значит, у него должен был быть ключ.

– Да, – инспектор посмотрел на меня в упор. – У кого есть ключ от вашего дома? Кроме вас, разумеется.

Все это начинало порядком надоедать. Все сводится только ко мне. И каждый раз, когда я снабжаю его новой информацией, у него появляются новые вопросы. Почему складывается впечатление, что он старается подловить меня на лжи, запутать?

Прошел еще час. Наконец инспектор поднялся и вышел из комнаты в сопровождении сержанта Кросса, весь допрос просидевшего у меня за спиной. Поразительно, как такой крупный человек мог оказаться таким ненавязчивым. За все время, пока говорил Макс Остин, он не произнес ни слова.

– А как же я? – крикнула я им вслед. – Я могу идти домой?

Сержант Кросс просунул голову в дверь:

– Боюсь, пока нет. Надо прояснить еще кое-что. Я вернусь с Мэри Мехтой. Она специалист по работе с семьями.

– Это еще что такое? – Я – не семья.

– С этой женщиной вы будете поддерживать постоянный контакт. Специалисты по работе с семьями помогают жертвам.

– Вы считаете меня жертвой? – поразилась я.

– Хватит, Ричи, – услышала я голос Макса Остина. – Не делай ей еще хуже.

Ричи Кросс вернулся в сопровождении миниатюрного создания с влажными оленьими глазами, маленьким прямым носом и изящным подбородком. Посреди лба у нее была красная точка. Меня всегда подмывало лизнуть палец и ее стереть. Интересно, она родилась здесь, как моя школьная подруга Айиша? Кстати, бабушка и дедушка Айиши заставили ее учить хинди, чтобы внучка смогла общаться с мужем, которого они подыскали ей в Дели.

– Мисс Бартоломью? Как ужасно! Простите, что приходится задерживать вас. Я слышала, вы нам очень помогли. Наверное, вы измучены. Сейчас я принесу вам что-нибудь поесть. Как насчет раннего завтрака?

– Мне сказали, что я не могу вернуться домой.

Мне надо позвонить другу, узнать, можно ли приехать к нему.

– Не беспокойтесь. Он уже связался с нами. У нас ваш мобильный телефон. Он звонил и ждет вас. Ричи, сейчас же принеси завтрак, чай, яйца, бекон. Да шевелись же! Что с тобой? Парализовало?

Бедный сержант Кросс! Вряд ли Крошка Динамит и Макс Остин давали ему жить спокойно.

Мэри Мехта знала свое дело, в этом ей не откажешь. Она искусно избегала моих вопросов, зато засыпала меня своими. Причем каждый умудрялась вворачивать под видом невинной болтовни. Давно ли я знаю Томми? Хороший ли район Бленхейм-кресчент? Дороговат, нет? Ах, это дом моих родителей, не так ли? Чем я зарабатываю на жизнь? Неужели и чью книгу я пишу сейчас? Той самой Сельмы Уокер? Которая снимается в «Братстве»? Не то чтобы она смотрит его, но… Давно ли я живу на Бленхейм-кресчент? Общаюсь ли с соседями? Давно ли я знаю Анжелу? Она порядочная квартирантка? У нее было много приятелей? Фред был ревнив? Мог ли он прийти, чтобы отомстить? Ну, мужчины иногда так поступают, если их бросают, разве нет? С каждым вопросом Мэри предлагала свое мнение, поэтому все выглядело так, будто она ведет светскую беседу. Очень умно – но она не одурачила меня ни на секунду.

Потом вдруг вошел Макс Остин и что-то пробормотал ей на ухо.

– Буду признателен, если вы будете звонить мисс Мехте каждый день, особенно если вспомните то, что, по-вашему, может оказаться полезным. Она знает, где меня найти. Машина отвезет вас к мистеру Кеннеди. Через день-два мы дадим вам знать, когда вы сможете вернуться к себе. Благодарю за помощь.

И все. Никаких обещаний держать меня в курсе, как продвигается расследование. Я закончил с вами.

Можете идти и играть с Мэри Мехтой, как послушная девочка.

– Да ладно, улыбнитесь. Вы вне подозрений. Он поговорил с вашими родителями, у вас есть алиби. Теперь вы можете идти. – Мэри взяла меня под руку и помогла встать. Я так устала, что едва держалась на ногах.

– Но зачем он меня вообще сюда притащил? Он ведь расследует убийства, так? Что он делал на пожаре?

– Ну, это я могу вам сказать. – Она с сомнением посмотрела на меня. – В вашем районе был еще один пожар…

– Астрид Маккензи! – воскликнула я. Мэри Мехта кивнула:

– Тот пожар устроили умышленно. Полиция считает, что ее убили. И тут рядом с ее домом происходит еще один пожар. Вряд ли это совпадение. Может начаться расследование убийства. Это мы узнаем, как только получим рапорт пожарных. Но пока не установят обратное, ваш дом, сад, летний домик, сарай, переулок – место преступления, и ведет это дело инспектор Остин.

– Почему вы решили, что Астрид убили? Какая связь с Фредом?

– Боюсь, на этот вопрос я не могу ответить. А теперь вы покинете нас или мы будем иметь удовольствие наслаждаться вашей компанией чуть дольше?

Я прошла за Мэри Мехтой через шумный полицейский участок, но, выходя из дверей на Лэдброук-гроув, столкнулась с человеком, которого меньше всего ожидала там увидеть.

В полицейский участок входила Кэт. Она так торопилась, прямо бежала, что врезалась в меня.

– Простите, – начала она, едва взглянув на меня. И тут рассмотрела, кто это. Я тут же поняла, что она вот-вот побежит дальше. Кэт явно не собиралась останавливаться и здороваться. Я придержала ее за локоть:

– Кэт, это я, Ли. Как дела? Я звонила и звонила, но ты ни разу не перезвонила, впрочем, это не важно. Я всегда думала, что мы встретимся. Странно, что потребовалось так много времени. Что ты здесь делаешь?

Она взглянула на меня и помедлила. Я попыталась притянуть ее к себе и обнять, но она вырвалась и отрезала:

– Прости. Я тороплюсь. Меня ждут. Как-нибудь в другой раз, хорошо? Пока.

Ее отпор был таким резким, что у меня слезы навернулись на глаза. Увидев Кэт, я первым делом подумала, что она узнала о случившемся и пришла меня поддержать. Выглядела она прекрасно, почти ослепительно. Белая кожа, длинные рыжие волосы, спадающие на спину, взлохмачены, тот же старый плащ с поясом без пряжки, завязанным узлом. У нас могла бы получиться идеальная встреча. Больше всего на свете я была бы рада видеть Кэт, но, похоже, я – последний человек, которого ожидала увидеть она.

От Мэри Мехты не ускользнуло ничего.

– Она, кажется, торопилась, – заметила полицейская. – Позвоните ей вечером, возможно, у нее будет больше времени.

– У меня нет ее телефона, – ответила я. Я звонила Кэт где-то полгода назад, но узнала, что она там больше не живет. – Вы не знаете, что она здесь делает?

– Не могу вам сказать. Я несколько раз видела ее в участке. Такие рыжие волосы, как у нее, сложно не заметить. Но я как-то не обратила внимания, к кому она приходит. Пойдемте же, дорогая. Нам надо отвезти вас на другой конец Лондона.

Анжела ждала меня на заднем сиденье полицейской машины. Выглядела она ужасно. Глаза опухли и покраснели от слез, макияж потек, обнажив рябую кожу. Раньше я этого не замечала. Едва я села в машину, она прильнула ко мне, и я увидела темные корни волос. У нее оказались черные волосы и плохая кожа. Что еще мне предстоит о ней выяснить?

– Это я виновата, – твердила она. – Я во всем виновата.

Я сказала ей, что она тут ни при чем, что она не должна так думать и что ей нужно отдохнуть.

– Где вы собираетесь жить? – спросила я. – Я имею в виду, сейчас. Разумеется, как только мне разрешат вернуться домой, вы сможете пожить там, пока не найдете другое жилье.

– Правда? – На ее лице отразилась такая преданная благодарность, что мне стало не по себе. Это меньшее, что я могу для нее сделать. – Я поеду к маме. Сначала я хотела поехать к Скотту, но она ужасно разволновалась и заявила, что хочет, чтобы я была рядом с ней.

– К Скотту?

– Да. Знаете, я стала с ним встречаться после Фреда. – Ей было явно неловко.

Мы доставили Анжелу прямиком в объятия матери, и я обещала позвонить, как только узнаю, что нам можно вернуться домой. Пока мы ехали через Лондон к Томми, я развалилась на заднем сиденье полицейской машины и принялась обдумывать ситуацию.

Неужели кто-то устроил поджог? А если так, преступник хотел сжечь летний домик или знал, что там кто-то есть? Если так, тогда, скорее всего, охотились на Анжелу. Появление Фреда, видимо, стало неожиданностью. Никто не мог предвидеть, что он там будет. Но почему кто-то хотел сжечь Анжелу?

Когда я вошла в квартиру, Томми, сгорбившись, сидел перед телевизором. Ключ он оставил в двери. Водитель покачал головой, удивляясь подобной беспечности.

– Счастливого Нового года, – сказал Томми. – Мы прекрасная пара, да. Летний домик сгорел полностью?

– Полностью, – ответила я. – А почему мы прекрасная пара? Что с тобой? Ты напился в стельку у Ловеласа и теперь не понимаешь, почему в голове у тебя играют в дартс маленькие зеленые монстрики? – Меня разозлило, что он даже не потрудился меня утешить.

– Я не ездил к Ловеласу. – Томми не смотрел на меня.

– Почему?

– Маму забрали в больницу. Вот почему я звонил тебе на мобильный. Меня чуть удар не хватил, когда ответил полицейский и сообщил, что ты в участке. Она лежит в Королевском госпитале Марсдена на Фулхэм-роуд. Я должен быть там примерно через час. Может, ты тоже к ней сегодня заскочишь?

– Что с ней?

– Рак поджелудочной железы. Нашли опухоль, далеко от кишечника и желчных протоков, так что врачи удачно прооперировали ее. Вчера вечером.

Томми выглядел контуженым.

– Она наверняка знала, – произнес он будто сам себе. – Но ничего мне не говорила.

– А что врачи делают сейчас? Она поправится?

– Я не знаю, что они делают. Послушай, я как раз собирался поехать к ней. Чувствуй себя как дома. Поспи. Ты, наверное, устала страшно.

– Позвони мне из больницы. Я должна знать, что с Норин все будет хорошо. И что с тобой все будет хорошо. Томми, ты позвонишь? Или сразу вернешься домой?

Сомневаюсь, что он слышал меня.

– Поговорим потом. – Он вышел за дверь.

Примерно через час – ровно столько я смогла вынести кавардак в квартире Томми – я тоже вышла из дома. Я не знала, куда еду, – просто хотела вернуться в западный Лондон. В Ист-Энде я чувствовала себя отрезанной от мира. Время посещений в Королевском госпитале Марсдена начнется только в два часа дня, так что мне надо убить еще час.

Я вышла из метро в Ноттинг-Хилл и побрела по Портобелло-роуд. Я собиралась прогуляться по Лэдброук-гроув и постоять на углу Бленхейм-кресчент – взглянуть, как продвигаются дела в моем доме. Я подумала, не постучаться ли к моей соседке, миссис О'Мэлли, попросить разрешения подняться к ней на верхний этаж и посмотреть, что происходит в моем саду. Но миссис О'Мэлли – не в меру любопытная старая сплетница и замучит меня вопросами. Она хуже Макса Остина. К тому же она обязательно ему позвонит и скажет, что я приезжала. Что-то подсказывало мне, что из-за этого у меня могут быть неприятности.

Поэтому даже к лучшему, что я не попала к О'Мэлли. На углу Бленхейм-кресчент я врезалась в чью-то макушку. По крайней мере, я видела только ее, пока женщина не отошла в сторону.

– С Новым годом, Бьянка, – произнесла я как можно веселее и улыбнулась. До сих пор я не замечала, что она такая маленькая.

Бьянка тупо смотрела на меня снизу вверх. На ней была красная спортивная куртка. Внутри капюшона лицо обрамляли черные кудри, а заостренный нос и глаза-бусинки напомнили мне злобную миссис Тиггивинкли – ежиху из детской книжки Беатрикс Поттер,[16] которая подозрительно принюхивается.

– Я работаю с Сельмой Уокер, – напомнила я. – Вы видели меня у нее дома. Что вы делаете здесь первого января?

– Мисс Сельма просить убрать дом для мистера Базза. Она делает беспорядок.

– Сельма? Сельма вернулась?

– Нет. Завтра. На другой неделе. Скоро. Молодая леди делает беспорядок. Я убираться до того, как мисс Сельма возвращается домой.

Какая молодая леди?

– Как поживает мистер Базз?

– Хорошо. Почему вы спросить? Действительно, почему? Больше ни слова о нем. Не хочу, чтобы Бьянка что-нибудь заподозрила.

– Ну, как бы там ни было, Бьянка, я увижусь…

Но она уже семенила к Элджин-кресчент – наброситься на ничего не подозревающего Базза. Мне повезло, что я наткнулась на нее. На самом деле я приехала сюда, чтобы предупредить Базза, что мне придется сказать Максу Остину, что он был у меня дома, в моей спальне, в моей постели.

И что он может не надеяться очутиться там снова. Но теперь, когда в доме будет зыркать Бьянка, я и близко к нему не смогу подойти.

* * *

– Они положили меня со стариками, – прошипела мать Томми, когда я наконец добралась до больницы и наклонилась, чтобы поцеловать ее.

– Это нарочно, Норин, – сказала я. – Знают, что такая молодая штучка, как вы, заставит их воспрянуть духом.

Оглядевшись, я увидела, что в свои семьдесят четыре Норин Кеннеди была отнюдь не самой молодой пациенткой в палате, но пусть думает так. Ничего страшного.

– Вон там пустая койка. – Она указала через палату. – Бедная старушка умерла ночью. Прибежали врачи, задернули занавески вокруг постели, пошептались, а потом все стихло. Они увезли ее на каталке, но обратно так и не вернули. Жаль!

– Я принесла вам фризии. – Я протянула ей букет. – Здесь есть ваза?

– Красота. Можешь стащить вазу вон у той, с соседней койки. Ее цветы умерли два дня назад, и, судя по всему, она скоро к ним присоединится. Только поменяй воду. В туалете есть раковина. Знаешь, это безобразие, если они оставят эту койку пустовать надолго – больницы Государственной службы здравоохранения переполнены. Я даже боялась, как бы меня не положили в коридоре! Ты читала статью о больнице, где пациентов клали в прачечной? Правительство твердит о повышении налогов, чтобы увеличить финансирование ГСЗ, но беда в том, что они вечно подсчитывают неправильно. И денег опять не хватает. Помню, в 1949 Най Бивен[17] посчитал, что сто семьдесят шесть миллионов фунтов хватит года на два. Выяснилось, что нужно четыреста тридцать семь миллионов фунтов. И это лишь на год. Вряд ли они сейчас посчитают правильно. Говорю тебе, Ли, я…

Я слушала вполуха. Норин могла заговорить кого угодно, и, похоже, такая мелочь, как рак, ей не помешает. Всю жизнь она голосовала за лейбористов, но никогда не скрывала, что не верит Тони Блэру. «У него слишком близко посажены глаза, – пожаловалась она, когда я спросила, что в нем не так. – О человеке можно многое сказать по глазам».

– Норин, – сказала я твердо. – Вы очень больны, и я очень сержусь на вас. Вы должны были немедленно сообщить нам о раке.

– Я думала об этом, – призналась она и на секунду откинулась на подушки, нервно теребя ночную рубашку. Мне было больно видеть такой слабой эту миниатюрную женщину с копной коротких, вьющихся седых волос. У нее были мелкие и правильные черты. Наверное, в молодости Норин была невероятно красивой. С возрастом ее когда-то фарфоровая кожа стала сухой и шершавой. Вокруг рта появилось множество морщинок, но синие глаза, которые унаследовал Томми, сохранили былую живость. Она пристально смотрела на меня. – Забавно, Ли. Ты – одна из первых, кому я хотела сказать, но передумала. Какое право я имею взваливать на тебя свои беды? Вы с Томми даже не помолвлены.

– Не начинайте, Норин, – предостерегла я. Она наклонилась ко мне и понизила голос:

– Я приехала сюда не вчера, как сказала Томми. Я лежу здесь с Рождества. Я не сказала ему, иначе он отменил бы поездку во Францию, а я знаю, как он мечтал о ней. Похоже, ему очень понравилось.

– А вам пришлось провести Рождество в больнице! И мы даже не знали! – Я принялась громко всхлипывать от жалости.

– Тебе тяжело навещать больных, да? – нежно произнесла Норин. – Что такое, милая? Ты была такой мрачной, когда приехала. Еще до того, как я тебе во всем призналась. Что тебя мучает? Развод родителей? Томми рассказал. Мне очень жаль.

– Да, а потом я приехала домой, и стало еще хуже.

Она выслушала историю о пожаре, то и дело похлопывая меня по руке. А когда я рассказала про Фреда, обняла меня:

– По крайней мере, я прожила свое. Мне семьдесят четыре. Надо же, я лежу здесь, ломаю голову, скоро ли умру, но тебе, кажется, еще хуже. Ну, улыбнись. Я пошутила.

– Я просто хочу вернуться домой. Одна из причин, почему я не могу жить с вашим драгоценным сыном, Норин, заключается в том, что он в считанные секунды превращает комнату в свинарник. Почему меня не пускают домой? Что значит «обработать»?

– Ищут ДНК, – весело сообщила Норин. – Они хотят знать все обо всех, кто бывал в доме.

– Но они ведут себя так, будто я подозреваемая.

– Ну, в их глазах ты и есть подозреваемая. Они не имеют права никого сбрасывать со счетов, пока не докажут, что этого человека там не было. Что у него алиби. Ведь ты запросто могла прилететь из Франции рейсом пораньше, сгонять домой, поджечь летний домик, а потом вернуться в Паддингтон и поймать такси.

Я потрясенно уставилась на Норин:

– Но Томми подтвердил бы, что я ничего такого не делала.

– Он ненадежный свидетель. Он тебя любит и прикроет тебя, соврет, что ты вернулась из Франции вместе с ним. И кто докажет, что не ты наняла убийцу? Твоему инспектору придется принять все это во внимание. Полагаю, ты сейчас ломаешь голову, откуда такая старая клюшка, как я, знает подобные вещи. Лучший друг отца Томми, Пит, был детективом, как твой Макс Остин. Однажды он рассказал мне, что в начале каждого дела подозревает абсолютно всех, пока у него не находится веской причины не делать этого.

– Он не мой Макс Остин, – ответила я сердито.

– Однажды Пит провел меня через каждую стадию дела, которое расследовал. Думаю, ему не стоило этого делать. Они не должны говорить о своей работе, но все же говорят. Сказать по правде, он, кажется, в меня влюбился, а это был верный способ привлечь мое внимание. Макс Остин будет стремиться узнать все обо всех, кто был в доме, в саду или рядом с ним во время преступления. Их допросят, вот увидишь. Появятся сотни свидетелей со всевозможными историями.

– Как вы думаете, он работает и над делом Астрид Маккензи?

– Нет, он может расследовать только одно дело, но наверняка получит сведения из СРУМВД…

– Из чего?

– Системы по расследованию убийств Министерства внутренних дел, – пояснила Норин. Она разважничалась и оживилась. Ей было приятно показать свою осведомленность. – Он сядет за компьютер и по перекрестным ссылкам выяснит все подробности. Хотя, возможно, сейчас делают по-другому. В наши дни все так быстро меняется…

Я извинилась, сказав, что мне пора, чмокнула ее в макушку и сбежала. Стоит Норин пуститься в рассуждения о полиции при Тони Блэре, и ее не остановишь. Я скоро вернусь, произнесла я одними губами по пути к двери и почувствовала угрызения совести: я так ее растормошила, а ведь она должна отдыхать после операции.

Без полицейской машины, которой все уступали дорогу, мне потребовалось несколько часов, чтобы вернуться к Томми. А его даже не было, чтобы встретить меня успокаивающей тарелкой супа. Мне стало до отвращения жалко себя. Я, шатаясь, поднялась наверх в поисках обезболивающего – голова раскалывалась. Цитрата калия в аптечке больше не было. Может, я вообще это придумала. В восемь я забралась в постель и разрыдалась. Из-за Норин и, что удивительно – ведь я едва его знала – бедняги Фреда. Почему-то мысль о его смерти погрузила меня в глубочайшую печаль.

Я знала, что рано или поздно это случится. Правда, я так устала, что надеялась легко соскользнуть в долгий целебный сон. Я закрыла глаза и почти задремала, но тут весь кошмар последних суток всплыл на поверхность сознания. С одной стороны, я не совсем бодрствовала, а с другой – отлично понимала, что не засну, пока не прокручу в голове ужасные подробности пожара. Меня там не было, так что я не знала, насколько они точны, поэтому воображение стало рисовать, как все могло происходить.

Я увидела, как Фред сворачивает с Бленхейм-кресчент в переулок, останавливается, ищет по карманам сигареты. Я увидела, как он сует сигарету в рот, наклоняет голову, чиркает спичкой и прикрывает ее от ветра сложенными лодочкой руками. Потом бросает спичку в кусты.

Тут я придержала полет фантазии. Начался ли пожар тогда и поглотил его? Нет, он еще не дошел до летнего домика, а ведь именно там нашли тело.

Шторы были задернуты. Он постучал в дверь и, не дождавшись ответа, отпер ее своим ключом. Войдя, он прилег на кровать и стал ждать Анжелу. Он устал. Может, мучило похмелье. Он уснул.

Далее шел кусок, в котором я совсем не была уверена. Либо он закурил еще одну сигарету и забыл ее потушить, либо кто-то открыл дверь и бросил внутрь горящий факел.

Фред проснулся, вскочил на ноги и увидел стену огня. Она доходила ему до колен и росла. В панике он совершил смертельную ошибку – открыл дверь и попытался перепрыгнуть через языки пламени. В комнату ворвался воздух, огонь разгорелся сильнее, и его джинсы мгновенно вспыхнули. Он сдернул с кровати одеяло, обернул им ноги и сбил пламя. Правда, теперь он в ловушке. Впереди бушевал огонь, и чтобы спастись, ему надо было буквально пробиться сквозь него. За спиной – кирпичная кладка, образующая заднюю стену летнего домика. Занялось одеяло. Под ногами пылал ковер. Сквозь дым ничего не было видно. Он не мог дышать. Он не мог позвать на помощь.

Он не мог выжить.

Это был самый жуткий кошмар, который я видела в жизни, а ведь я даже не спала.

ГЛАВА 11

Вернуться домой мне разрешили через два дня. Какое счастье! Я никак не могла обжиться у Томми. Первый день после визита к Норин я провела, съежившись под одеялом. Думаю, меня мучили запоздалые последствия стресса. На следующее утро я была вынуждена снова приехать в участок и отвечать на очередные вопросы – по-моему, такие же, как мне уже задавали.

У кого был доступ в дом? У кого были ключи? Ждала ли я кого-нибудь? Кто и в какие комнаты мог входить? Кто мог находиться там, когда начался пожар? Кажется, я становлюсь параноиком. А вдруг я давала ключи кому-то еще и забыла?

Если бы меня прямо спросили, бывали в моей спальне мужчины, кроме Томми, или нет, я бы, конечно, сказала. Но меня не спросили. Я пыталась дозвониться Баззу и сообщить, что произошло. Я хотела предупредить его, что собираюсь рассказать правду о том, что он был в моей спальне. Так он сможет подготовиться к допросу. Но каждый раз включался автоответчик: «Сейчас нас нет дома». Если я оставлю сообщение, его услышит Сельма.

Томми поехал со мной, потому что, разумеется, его тоже хотели допросить. Я рассказала ему о встрече с Кэт и спросила, что он думает о ее нежелании со мной разговаривать.

– Это грустно, – ответил он, помолчав, и я поняла, что он потрясен так же, как я. – Вам надо помириться. Мне очень неловко из-за всей этой ссоры.

– Тебе неловко?

– Ну, это все из-за ее отношения ко мне. – Кажется, он не знал, что еще сказать.

– Вы виделись? – Может, он сталкивался с ней раньше и не захотел говорить мне.

– Зачем? – удивился он и смолк. Ненавижу, когда Томми отвечает вопросом на вопрос.

– Ну, о чем они тебя спрашивали? – спросила я по пути к нему домой.

– А о чем они спрашивали тебя?

– Я первая спросила.

– Все как обычно. – Он был явно раздражен.

– А как обычно? Тебя, что, часто вызывают в участок на допросы, Томми?

– Нет, конечно, – согласился он. – Я имел в виду, они спрашивали то, что обычно должны спрашивать в таких случаях. Знал ли я Фреда? Как давно мы с тобой знакомы? Сколько времени я провожу у тебя дома? Знаком ли я с Анжелой? Что я о ней думаю? Что мне известно о ваших с ней отношениях? Ладите ли вы? Когда именно мы вернулись из Франции? Почему я не поехал к тебе? Куда я отправился, как только мы расстались?

Я хотела знать, что он ответил, но он плотно сжал губы со свойственной ему раздражающей манерой и наконец произнес:

– Хватит, Ли. Что я, по-твоему, мог им сказать? Сама подумай. Я не собираюсь проходить через все это заново. Ты хуже, чем они. – Я поняла, что больше ничего из него не вытяну. Иногда Томми ведет себя, как упрямый слон. – Спасибо, что съездила к маме, – вдруг добавил он таким несчастным голосом, что я сразу его простила.

– Что с ней теперь будет, как ты думаешь? – спросила я.

– Нам остается только ждать. Поживем – увидим, – ответил он. – Она маленькая, но очень сильная. Она может выкарабкаться, но в любом случае это отнимет у нее много сил. Она не должна больше жить одна. Ей это не понравится. Она такая же независимая, как ты. Мне надо будет продумать, как поступить.

– Я рядом и всегда помогу, – сказала я от всего сердца. Я искренне любила Норин. Забавно, что, пока Томми не упомянул об этом, мне и в голову не приходило, что у нас есть нечто общее: мы обе дорожили своей независимостью.

Вернувшись к Томми, я провела остаток дня за разборкой его бардака. Разборкой, а не уборкой. Я безнадежна в уборке, и моя разборка заключалась в перекладывании вещей из одной части комнаты в другую. Зато я была при деле. Томми, кажется, оценил мои старания. Мы старались не спорить, поддерживали друг друга в наших горестях, но я знала, что, кроме вопросов: «С тобой все хорошо? Ты уверена?», которые он исправно задавал каждые пять минут, больше я ничего не дождусь.

За мной прислали полицейскую машину, и я поняла, что к этому очень легко привыкнуть: приятно, когда тебя возят, и не нужно сражаться с лондонским транспортом. У себя я первым делом бросилась открывать окна. В воздухе все еще витал запах гари, таинственным образом просочившийся в дом. Потом я захлопнула окна, выходившие в сад: от того, что я их распахнула, стало только хуже. Летний домик стоял в доброй сотне футов от особняка, но мне придется еще долго привыкать к запаху подгоревшего хлеба. Я сходила к «Грэхему и Грину», скупила весь их запас ароматизированных свечей, расставила по всему дому, но тут мне пришло в голову, что такими темпами можно устроить еще один пожар.

Прежде всего, дом я нашла почти таким, каким оставила. Никакого беспорядка, за исключением пленки серебристого пепла там, где снимали отпечатки пальцев. Правда, затем я обнаружила, что из автоответчика вынули кассету, и запаниковала. Я неисправима: никогда не стираю прослушанные сообщения. Вдруг я неправильно записала номер (я всегда была в этом уверена), и мне придется снова проиграть сообщение? Но самое ужасное, что я понятия не имела, кто звонил в мое отсутствие.

Вдруг звонил Базз? Представился ли он?

Потом я успокоилась и в который раз напомнила себе, что у него есть законное право мне звонить. Я пишу книгу за Сельму Уокер, а он – ее менеджер. Не настолько же он глуп, чтобы оставить сообщение вроде: «Ты нашла мои трусы, которые я забыл у тебя в постели?»

Для начала я позвонила Мэри Мехте и устроила ей допрос с пристрастием.

– Ну, так что произошло? В доме что-нибудь нашли? Это поджог? Кто убил Фреда? – Я буквально засыпала ее вопросами, но остановиться не могла. – Когда мне вернут автоответчик? Кто мне звонил?

– Вы, часом, не вытягиваете из меня информацию? – рассмеялась Мэри Мехта. – Это пустая трата времени. Как только у нас появится что вам сказать, мы дадим знать. Доверьтесь мне.

Ненавижу, когда люди говорят подобное. Это сразу вызывает у меня недоверие.

– Но разве вы не можете мне сказать хотя бы, кто звонил?

– Несколько раз вешали трубку. – Базз? – И некая Женевьева просила вас перезвонить, когда вы вернетесь.

– Это мой агент, – быстро ответила я. – Я – писательница.

– Да, мы знаем. Оставайтесь на связи, хорошо? Разумеется, я останусь на связи. Это единственный способ узнать, что происходит.

Пока я с ней разговаривала, у дома остановилась машина, и кто-то взбежал по ступеням к парадному входу. Потом хлопнула крышка почтового ящика. Я отправилась в холл забрать таинственное послание.

Им оказался крошечный упаковочный пакет примерно восемь на шесть дюймов. Внутри лежала кассета и записка от Сельмы.

Я пыталась передать вам это с тех пор, как вернулась, но ваш дом опечатали, как место преступления. Сегодня мне впервые удалось подобраться к вашей двери. Что происходит? Надеюсь, вы хорошо встретили Рождество. Сельма.

Я прислонила кассету к банке мармелада на кухонном столе и позвонила Женевьеве.

– Как насчет обеда? – спросила она и добавила, что на этот раз готова проехать ко мне через весь город. Она заявила, что хочет рыбу, и я направилась по Вестбурн-гроув к «Живцу», где мы договорились встретиться.

– Ты выглядишь ужасно, дорогая. Совсем измочаленная. В чем дело? Кстати, я уже заказала морепродукты. Присоединяйся, если хочешь.

Я рассказала ей, что произошло в моей жизни за тот относительно короткий период времени, что мы не разговаривали. При каждой новой подробности она горестно попискивала, а мягкие свитки жира под ее подбородком колыхались от потрясения.

– Это ужасно, Ли. Ужасно. Ужасно, – несколько раз повторила ошеломленная Женевьева. Конечно, ей никогда не приходилось сталкиваться с неприятностями в моей личной жизни. Мы общались исключительно на профессиональные темы. Может, не следовало вываливать на нее свои несчастья?

Она положила в рот креветку, даже не потрудившись ее очистить, и я услышала хруст.

– Прости, Ли. Я просто не знаю, что сказать. – Женевьева изящно облизала пальцы.

– Не волнуйся, – сказала я гораздо веселее, чем была на самом деле. – Итак, зачем ты мне звонила? Ты сказала, что хочешь поговорить.

Женевьева облегченно вздохнула:

– Я хотела обсудить книгу, которую ты собираешься написать. Слово за Седьмой, она – главная, но она ведь американка, и «Братство» – ее первый британский телесериал. А мы пока не знаем, насколько пикантен материал. Предложение лежит на столе, но теперь они требуют содержание. Какой бы ни была история Сельмы, сейчас ее аудитория довольно низкого пошиба. Немного пикантных сплетен – хорошо, но держись уровня улицы. Мы же не хотим, чтобы она возомнила о себе бог весть что и высокомерно заявляла: «Я серьезная актриса»? Я смотрела рождественский выпуск, где кратко излагали содержание серий за неделю и героиню Сельмы Уокер теперь кто-то преследует. Вот это нам в книге и нужно.

– Я подумаю, что можно сделать, – сухо произнесла я. – Позвоню наемному преследователю. Кстати, она дала мне первую кассету. Когда я все прослушаю, то получу более четкое представление о том, что войдет в книгу.

– Кстати, я разузнала про Базза еще кое-что. Кроме того, что он ее муж и менеджер.

– Правда? – Спокойно, сказала я себе, не подавай виду, будто тебе интересно, что она скажет.

– Угадай, с кем он встречался не так давно?

– Женевьева, я понятия не имею. Не тяни. – Что-то не нравится мне ее тон.

– Угадай.

Я подняла руки:

– Не знаю. Сдаюсь.

– С Астрид Маккензи.

– Быть не может.

– Еще как может. Помнишь, я говорила, что видела ее в «Айви» той ночью, когда она погибла. И что она странно себя повела при виде него.

– По-моему, ты не упоминала, что они разговаривали.

– Они не разговаривали. Он сделал вид, будто вообще ее не заметил. А она убежала сразу же, как его увидела. Я слышала, их роман закончился довольно паршиво.

Я вспомнила первую встречу с Баззом. Почему он вел себя так, словно не знал Астрид?

– Откуда ты это узнала? Как давно это было?

– Несколько лет назад, думаю. Это не секрет. Мне сказал один знакомый, и я обнаружила, что об этом знает еще куча народу. Просто до пожара это не представляло особого интереса. А потом кто-то сопоставил факты… Спорим, это вот-вот появится в газетах? А теперь скажи мне, дорогая, этот пожар тебя не разорит? Ты же застрахована?

Я? Вернее, родители? Разумеется, у них была страховка, но не уверена, что она распространяется на летний домик. Я – сущий профан в таких делах. И что насчет бедняжки Анжелы? Покроет ли страховка ее потери? Наверное, нет.

Женевьева ничего не сказала про Фреда. Причина этого проста – я не сказала ей, что в летнем домике нашли труп. Не знаю почему, но мне не хотелось, чтобы она об этом узнала, пока в этом нет необходимости. В «Стандарте» поместили крошечную заметку о том, что некий Фредерик Фокс погиб при пожаре в Ноттинг-Хилл, но если Женевьева и прочла ее, то решила, что это несчастный случай. А поскольку в отличие от Астрид Маккензи я не была знаменитостью, в газете не написали ни слова о том, что произошло это возле моего дома. Поэтому Женевьева не знала, что речь идет о предполагаемом убийстве, и, судя по ее реакции на известие о пожаре, слава богу. Пусть пока довольствуется размышлениями об Астрид Маккензи.

После обеда я отправилась домой пешком, охваченная странным нехорошим предчувствием. Можно потребовать, чтобы меня сняли с проекта Сельмы Уокер, но пока я не собиралась этого делать. По крайней мере, не сейчас. Я знала, что должна отказаться – моя связь с Баззом означала сплошные неприятности. Я нервничала, ведь мне так и не удалось переговорить с ним. По злой иронии судьбы, работа на его жену, похоже, единственный способ поддерживать с ним отношения.

Наконец я решила, как поступить. Я пойду домой и прослушаю кассету. Если материал окажется скучным и предсказуемым, я позвоню Женевьеве и попрошу ее освободить меня от этой работы. Но если он интересный или провокационный, я останусь, напишу бестселлер и сохраню отношения с Баззом.

Я налила себе чаю и нажала кнопку воспроизведения.

По кухне разнесся гортанный голос Сельмы и сообщил, что это только введение и что через несколько дней она пришлет еще пленку. Но стоило ей заговорить, как она меня заворожила. Я стояла посреди кухни с выпученными от удивления глазами и слушала, пока она не замолчала. По стилю материал оказался несколько цветист и мелодраматичен. Казалось, она обращается не ко мне, а к будущим читателям. Как будто она действительно решила сама писать книгу и читала заранее подготовленный текст.

Я хочу поведать вам тайну. Хочу рассказать то, что мечтала рассказать почти три года. Но молчала, потому что боялась и потому что мне было стыдно. Но главное – я была уверена, что мне никто не поверит.

Недавно я решила сбежать из мира террора. Эта книга – способ приблизить мой побег, пролить свет на то, что было сокрыто годами.

Вы знаете меня как Салли Макивэн из сериала «Братство», но у меня, как у любого актера, есть жизнь и за кулисами. Это ужасная жизнь, жизнь, которая едва ли соответствует моему статусу и тому, что я – преуспевающая женщина из обеспеченной семьи среднего класса. Но именно по этой причине я решила, что должна рассказать свою историю. Так люди смогут понять, что моя проблема – это проблема, поражающая все слои общества.

Хотя это история страха и тирании, начинается она в раю. Я родилась в Нью-Йорке, девятого ноября 1946 года и была единственным ребенком в семье. Мой отец – известный хирург, мама – домохозяйка и никогда не работала. Мы жили в десятикомнатной квартире на Парк-авеню, держали прислугу. Лето мы проводили в Хэмптонсе и Мэне, а в феврале ездили на Багамы.

Когда в семнадцать лет я решила, что хочу стать актрисой, двух телефонных звонков отца оказалось достаточно, чтобы обеспечить мне место в элитной школе актерского мастерства. Я мечтала о блестящей карьере на Бродвее, но даже папины деньги не могли купить мне необходимый для этого талант. Наконец я получила роль в сериале «Пока вращается мир», и началась моя карьера звезды мыльных опер.

Но эта книга – не история моей карьеры. Не будет она касаться и моей жизни до того, как я приехала в Англию. О том времени вам надо знать только одно: пятнадцать лет я была любовницей женатого мужчины. Я никогда не питала иллюзий, что он оставит жену. Он был набожным католиком, страдал комплексом вины, и этот вопрос никогда не обсуждался. Даже если бы он сделал решительный шаг и развелся, я вряд ли смогла бы ужиться с его угрызениями совести. И все же, как многие страстно влюбленные «другие женщины», я время от времени предавалась мечтам, в которых его жена неожиданно умирала и он получал свободу.

Моя мечта сбылась – но не так, как рисовало воображение. Судьба распорядилась так, что я сыграла роль в реальной мыльной опере. Когда его жене поставили диагноз «лейкемия» и после долгой и мучительной болезни она умерла, он не пришел ко мне, а женился на сиделке, которая жила вместе с ними и с которой он изменял мне – и жене – несколько месяцев. Многие месяцы я считала, что это самая черная полоса в моей жизни. Я считала, что, если я просто переживу ее, так плохо уже не будет.

Я ошибалась.

Чтобы уехать из Нью-Йорка и всего, что с ним связано, я согласилась на роль в «Братстве» и улетела в Лондон, чтобы начать новую жизнь.

Через год я встретила будущего мужа. Второй раз в жизни я влюбилась и искренне верила, что нашла человека, который отныне будет любить и защищать меня.

И снова ошиблась.

Еще до того, как мы стали мужем и женой, мой так называемый возлюбленный и защитник начал меня избивать, появляться из ниоткуда и швырять меня об стену так, что синяки не сходили неделями.

Но, как и множество женщин, которые, надеюсь, прочтут эту книгу и найдут в ней утешение, я осталась с ним. Я не могла уйти. Теперь наконец я готовлю побег и надеюсь, что моя книга подтолкнет их к такому же решению прежде, чем их изобьют до полусмерти.

Я неподвижно стояла посреди кухни. Рассказ так меня ошеломил, что не было сил протянуть руку и выключить диктофон. Либо Сельма Уокер – сумасшедшая с извращенной фантазией, либо я занималась сексом с мужчиной, способным на крайнюю жестокость. И больше всего меня заставляло цепенеть от ужаса то, что я ни на секунду не сомневалась в правдивости слов Сельмы. Я сходила с ума по Баззу, но всегда чувствовала, что он – чудовище.

Я была так напугана, что, не подумав, совершила невиданный поступок: позвонила Томми в «Би-би-си» и попросила его переехать ко мне. Через пять минут я перезвонила и добавила:

– Только ничего не возомни, Томми. Это на некоторое время, пока полиция не выяснит, кто поджигает дома в этом районе.

– Я только возьму свой брандспойт и каску и сейчас же приеду, – ответил Томми, и я поразилась тому, какое на меня нахлынуло облегчение.

ГЛАВА 12

Разумеется, Томми – это Томми. Он просто не способен приехать сразу. Хотя последние четыре года он только и делал, что умолял меня о переезде, теперь у него находилась куча предлогов, чтобы потянуть время. То ему надо предупредить, чтобы почту пересылали на новый адрес, то договориться, чтобы временно не доставляли молоко. Кроме того, ему потребуется день или два – решить, что взять с собой. Он даже постарался все переиграть и предложил, чтобы я вернулась к нему. Ну уж нет. Одно я знала точно: лучше я буду дрожать от страха у себя дома, чем проведу еще одну минуту, пытаясь выжить в кавардаке Томми.

Итак, я осталась наедине со своими тревогами. Я заставляла себя не ходить в заднюю часть дома, потому что обязательно выгляну из окна и увижу обгорелые развалины. Я позвонила маме во Францию, но, как ни странно, никого не застала дома. Я оставила сообщение и в ответ получила электронное письмо. Оказывается, мама знала о пожаре. Наверное, ей рассказал Макс Остин. Он связался с ней и спросил, может ли она подтвердить мое алиби. Удивительно, но она не позвонила мне в истерике. Вместо этого в письме содержались четкие и простые инструкции. Вот номер страховщиков. Еще пригласи Фелисити Вуд – пусть позаботится о восстановлении сада.

О Фреде не было ни слова. Значит, она, скорее всего, не в курсе, что в летнем домике кто-то был, и я с удивлением обнаружила, что это не на шутку меня огорчило. Я хотела, чтобы все оплакивали Фреда. Я никак не могла смириться с его гибелью. Я все еще видела, как он стоит перед летним домиком и смотрит на Анжелу с таким обожанием, что их разрыв незадолго до его смерти кажется еще ужаснее. Я постоянно возвращалась к тому кошмару, который приснился мне у Томми. Обычно я не вспоминаю свои сны, но этот был особенно яркий. Не говоря о том, что я тогда даже не спала. Я была уверена, что Фред пришел повидаться с Анжелой и уговорить ее помириться. И это желание погубило его.

Чем дольше я об этом думала, тем больше убеждалась, что именно так оно и случилось и что мне просто необходимо кому-то все рассказать. Одна из причин, почему я давала волю фантазии, заключалась в том, что мне не говорили ничего конкретного. Я должна рассказать этот сон инспектору Остину, и чем быстрее, тем лучше.

Мэри Мехта и слышать об это