/ / Language: Русский / Genre:sf / Series: Журнал Если

«Если», 2001 № 05

Христо Поштаков

ФАНТАСТИКА Ежемесячный журнал Содержание: Христо Поштаков. ТАК БУДЕТ СПРАВЕДЛИВО! рассказ Рик Уилбер. ЛЬЮКАРС — ГОРОД СУДЬБЫ, повесть Брюс Гласско. ЧЕСТНЫЙ ТОМАС, рассказ ВЕРНИСАЖ *Вл. Гаков. АРХИТЕКТОР ВООБРАЖАЕМОЙ РЕАЛЬНОСТИ Роберт Янг. ДЕВУШКА, ОСТАНОВИВШАЯ ВРЕМЯ, рассказ Шейла Финч. ЛИНГСТЕР, повесть ВИДЕОДРОМ *Мастера -- Андрей Вяткин. НЕСОТВОРЁННАЯ ПОЭМА, ИЛИ АЛЕКСАНДР ДОВЖЕНКО КАК НОСТРАДАМУС КИНОФАНТАСТИКИ *Рецензии *Мастера -- Дмитрий Байкалов. БРУНО, ПОБЕДИТЕЛЬ СТЕРЕОТИПОВ *Внимание, мотор! -- Максим Митрофанов. НОВОСТИ СО СЪЁМОЧНОЙ ПЛОЩАДКИ Александр Громов. ДАРЮ ТЕБЕ ЗВЕЗДУ, рассказ Шейн Тортлотт. ДЕРЕВО ХАНОЙ, рассказ ЗАПИСКИ АРХИВАРИУСА *Евгений Харитонов. «ВЫ, ШКОЛЫ ЛЁВШИНА ПТЕНЦЫ» Джордж Зебровски. ХРАНИТЕЛИ ВРАТ И ХАНЖИ ОТ ЛИТЕРАТУРЫ КОНСИЛИУМ *Эдуард Геворкян. Елена Барзова: ПЛОХУЮ КНИГУ НЕ СПАСУТ НИ СЕКС, НИ МОРДОБОЙ КРУПНЫЙ ПЛАН *Сергей Питиримов. ЧИСТО ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ ВОПРОС РЕЦЕНЗИИ КРУПНЫЙ ПЛАН *Вл. Гаков. УЖЕЛЬ ТОТ САМЫЙ ХОЛДЕМАН… Андрей Синицын. ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА КУРСОР ПРИЗ ЧИТАТЕЛЬСКИХ СИМПАТИЙ «СУММА ФАНТАСТИКИ» ПЕРСОНАЛИИ Обложка И. Тарачкова к повести Шейлы Финч «Лингстер». Иллюстрации А. Филиппова, В. Овчинникова, О. Васильева, И. Тарачкова, С. Шехова, А. Балдина.

«Если», 2001 № 05

Христо Поштаков

ТАК БУДЕТ СПРАВЕДЛИВО!

Когда мне лень заняться чем-то серьезным, я предаюсь глупостям. Вот и сейчас взял да и ляпнул: «Я скромен, трудолюбив, талантлив». И сей же миг, схваченная чуткими микрофонами фраза, высветилась на зеленом экране, а принтер не замедлил вывести ее на бумагу. Я поспешно стер строку, вырвал кусок бумажной ленты и давно отрепетированным движением швырнул в мусорную корзину. После этого я принялся бродить взглядом по автоматической фонотеке, ящичку для дискет, беспорядку на письменном столе, пока зрачки не уперлись в родинку на моем носу. Мягкие лапы тоски сжали горло. Завидовать такому ничтожеству, как я, просто смешно. Когда я шел в свой кабинет, услышал, как кто-то из коллег сказал, будто плюнул: «Вы только поглядите на этого задаваку! Надулся, как индюк, того и гляди лопнет!»

Ах, если бы они только могли заглянуть в мою душу! Они бы поняли, как сильно ошибаются. Я не чванлив, скорее, наоборот — чересчур застенчив, а мое дьявольское трудолюбие — всего лишь попытка скрыть бесхарактерность, которая следует за мной повсюду. Как собачонка на поводке, семенящая за моими генетическими задатками. И спустить этого зверька с поводка — все равно что сбросить с себя кожу… Не понять тому, кто не пытался. А вот меня давно грызет это неистовое желание, и после каждой экспедиции оно становится все сильнее и сильнее. «Я должен измениться, — непрерывно твержу самому себе. — И ведь нужно-то всего ничего — сделать шаг, переступить через гены, вылезти из кожи! В конце концов, можно просто сменить профессию, начать новую жизнь и, наконец, почувствовать себя рожденным заново».

Но, увы, треклятая бесхарактерность вцепилась в меня мертвой хваткой, и откуда-то изнутри наплывает зловещая сцена, из-за которой я так себя ненавижу. Всякий раз я встречаюсь с отчаянно молящим взглядом Боткина, присевшего на корточках перед синтезатором, натыкаюсь на строгие черты лица того, кто взял на себя роль судьи, и вижу свою безвольно поднятую руку — жест, отнявший у человеческого существа последнюю надежду на защиту, жест, надолго предопределивший чужую судьбу.

Почему я так поступил? И сколько ни угрызайся совестью, ничего ведь исправить нельзя. Ну отчего в моей жизни все всегда начинается банально, но плохо заканчивается?.. А впрочем, судите сами.

Мои командировки зависят исключительно от старцев из Института внеземных культур. И никогда не знаешь, что втемяшится в их умные головы. А уж если втемяшилось, то все — никому их не переубедить.

И вот бюджет экспедиции составлен и одобрен, а я, тридцатипятилетний суперполиглот, должен всего-то приступить к выполнению очередного непосильного задания: к примеру, подготовить приветствие разумным амфибиям с Дельты-88, которое надлежит проквакать в разных тональностях. И не спасают меня ни измученный вид, ни маленький рост — оно и понятно: никто ведь меня не принуждал браться за детальное изучение структур более сотни языков, распространенных во Вселенной.

«Ли Фонг, — речет кто-нибудь из старцев, — я уверен, ты обязательно справишься». И покровительственно похлопывает меня по плечу, а я лишь рассеянно моргаю и приступаю к исполнению своих опротивевших обязанностей. Работаю с чувством глубокого отвращения, а-воспоминания неизменно возвращают меня к той последней экспедиции.

Экипаж был небольшой — всего три человека: капитан Тенев — общепризнанный ас нуль-переходов и одновременно большой знаток всяческих тонкостей внеземной психологии; упомянутый выше Боткин — специалист-космобиолог, и ваш покорный слуга. Без лишних приключений мы добрались до галактики Ы-83, после чего на ионной тяге направились к Тэте-7 — вошедшей уже во все каталоги скучной планеткой с примитивной гуманоидной цивилизацией. Тщетно мы пытались понять, чем вызван интерес к ней со стороны Института.

О личной жизни своих спутников я знал немного. Например, что у капитана красивая жена, которой он регулярно закатывает скандалы по причине жутко ревнивого характера. А Боткин ненавидит корабельные синтезаторы, потому что они, по его глубокому убеждению, готовят исключительно помои вместо еды. Еще я слышал, что он большой любитель приврать. Может быть, поэтому он до сих пор не женат.

Уже миновала неделя стандартного времени, раздробленного на неравные интервалы капризами местного космоса. До полного отупения навалявшись в своей каюте, я решил развеяться и отправился в кают-компанию. Переступив порог, я тут же напоролся на визгливый голос Боткина, стоявшего перед капитаном, бурно жестикулируя длинными руками. При этом его тщедушное тело извивалось в неистовстве экстаза — ну, натурально гигантский червь с Эты-9 в самый разгар брачного периода. Мои бедные уши стремительно увяли, однако я решил дослушать до конца. Все-таки небылицы Боткина хоть как-то разбавляли однообразие экспедиции.

— Я добрался до вершины холма, — возбужденно верещал Боткин.

— Жуткие звери карабкались по склонам, окружая меня, и клацали мощными челюстями. Я сжимал в руке дезинтегратор и, не взирая на строжайший запрет, решил во что бы то ни стало очистить планету от этой мерзости. И я нажал на спуск…

Он недоговорил, застыв с выпученными глазами и открытым ртом: зона растянутого времени — обычное явление в этой части космоса. Я уж начал было прикидывать, как долго придется любоваться на эту пучеглазую рожу, когда автоматике удалось-таки разбудить корабельный хроностабилизатор, и Боткин продолжил, как ни в чем не бывало:

…завертелся вокруг своей оси. Прямо под ногами я увидел гладкую поверхность. Вместе с тварями дезинтегратор уничтожил на склоне холма всю растительность и даже камни. Каково же было мое удивление, когда истребленные мною чудовища вновь материализовались передо мной — из ничего. Скорее всего, они обладали способностью самовосстанавливаться… не утрачивая, однако, плотоядных привычек. Они снова ринулись на меня, и мои шансы на спасение стремительно упали. Но тут я вспомнил о персональном антиграве. Я сформулировал мысленный приказ…

Новый каприз неоднородного времени прервал тираду. Взгляд Боткина застыл, застыл и огонек экзальтации в зрачках, а насмешливо изогнутые губы по-прежнему целились в нас — в невольных жертв, которым негде было скрыться и некуда убежать. На этот раз мы попали в зону гораздо большей плотности, и хроностабилизатор не справился с такой нагрузкой. И мои мысли потекли, как растительное масло — тягучие, жирные, не способные анализировать.

Наконец мы выскользнули. Капитан молодецки тряхнул гривой волос, щедро украшенной сединой, и отдал приказ готовиться к посадке. Так я и не узнал, чем же завершилось «ужасное» приключение Боткина.

Опоры звездолета осторожно коснулись твердого грунта. Мы высвободились из защитных губчатых коконов и приступили к исполнению прямых обязанностей, которых у меня, говоря по правде, и не было.

Спустя несколько часов мы, так сказать, закрепились на позиции. На участке, параметры которого определяла инструкция, роботы смонтировали защитное поле, установили хроностабилизаторы, воздвигли для нас временное обиталище и замерли в ожидании новых приказаний. Атмосфера планеты оказалась пригодной для человеческого организма, и мы уверенно шагнули из корабля, чтобы размяться.

Одной своей половиной Тэта, подобно Меркурию и Луне, была постоянно обращена к центральному светилу системы. Мы совершили посадку у самой границы теневой стороны, где влажный климат создавал наиболее благоприятные условия для жизни. К югу простирались раскаленные пустыни, а на севере — царство вечных льдов, затянутых мраком.

Планета встретила нас холодным влажным ветром, который дул здесь круглый год, благодаря непрерывно совершающейся конвекции воздуха в этой зоне. Островки грязно-зеленой растительности сменялись мрачными болотами, по которым время от времени скользили тени каких-то животных. Одним словом, планета нас не очаровала, и только Боткин подавал вялые признаки оживления.

Недалеко от нашего лагеря находилась деревня аборигенов, которые не замедлили явиться к нам целой делегацией. Выглядели они вполне дружелюбно и до такой степени одинаково, что если бы не густые узоры татуировок на их темно-синих лицах, вряд ли мы смогли бы отличить их друг от друга. Я сразу сообразил, что самый разрисованный из них и есть вождь или что-то в этом роде. Капитан пришел к тому же выводу, потому что кивнул мне и велел роботу пропустить аборигена сквозь защитное поле. Я поежился от неприятного предчувствия, однако занялся настройкой фоноаппаратуры, которая должна была корректировать несовершенство моего артикуляционного аппарата. Я извлек специально припасенные для таких случаев палочки и принялся постукивать ими в особом ритме, при этом еще и цокая языком в разной тональности. Я уже почти добрался до середины приветствия, когда туземец резким жестом прервал мои лингвистические муки.

— Ты плохо говорить, бататва, — проскрипел он попугайным голосом. — Поэтому Тутма, верховный жрец священный камень, говорить на космолингве. Другие люди, которые быть до вас, оставлять аппарат обучаться. Тутма обучился. Другой капитан сказал, что вы когда-нибудь прийти и принести батарейки для красивый картинки. Вы их приготовить, Тутма прийти снова — деревня близко. Потом нас изучать.

Тэтиец с надменным видом покинул наш лагерь, повергнув меня в оцепенение. Я вдруг почувствовал себя лишним, ненужным. Эти типы, додумавшиеся всучить дикарям обучающий компьютер, обошлись со мной жестоко, они обманули меня! Да что там я! Они нарушили запрет на распространение новых технологий среди латентных цивилизаций! Боткина, похоже, эти мелочи нисколько не смущали. Он ничуть не был огорчен, судя по тому, с какой прытью кинулся догонять жреца. Капитан, рассеянно зевнув, проводил его взглядом.

Со смятением в душе я отправился в свое скромное жилище. Пытаясь забыться в объятиях гидравлической кровати, я улегся на спину, тупо уставившись в потолок. Но и это не помогло избавиться от неприятных мыслей. Тогда я принялся считать роботов и довольно долго этим занимался, пока наконец сон не снизошел на меня.

Проснулся я в прежнем мерзком настроении и потому решил провести день перед головидиком, крутя архивные фильмы.

В тесном пространстве каюты толпились полчища римских легионеров, Наполеон бесславно покидал Россию, Клеопатра оплакивала Юлия Цезаря, чтобы уже в следующее киномгновение обнимать Марка Антония, Гамлет вещал о бедном Йорике, его сменяли Король Солнце или генерал Кромвель. Так продолжалось до тех пор, пока это развлечение мне вконец не надоело. И тогда я осознал, что все не так уж плохо, как мне казалось. Я вырубил головизор и возжелал живого общения с кем-нибудь из себе подобных.

Все помещения оказались пусты. Выйдя из корабля, я едва не споткнулся о капитана, приютившегося у собственноручно сложенного очага — он явно не торопился приступать к выполнению намеченной программы, сосредоточив все внимание на аппетитном шкворчании отбивных, подрагивавших на самопальной решетке. Мясо было синтетическим, но его аромат все-таки вызвал знакомое ощущение опустошенности в желудке, сопровождаемое обильным выделением влаги во рту.

— Ну что, прошла твоя меланхолия? — не удержался от подковырки Тенев. Он поднял на меня глаза и, увидев выражение моего лица, примирительно вздохнул: — Ладно уж, присаживайся, сейчас еще парочку положу.

— А Боткин где? — спросил я, пристраиваясь рядом.

— Часа два назад доложил, что находится в какой-то большой хижине. С тех пор никаких сообщений от него не поступало. Да оно и понятно — ты погляди, что творится вокруг!

Пока он переворачивал отбивные, я заметил, что голубое светило окрашивается в фиолетовый цвет. Вероятно, местная солнечная система проходила сквозь зону повышенных хроноискажений, поскольку стабилизаторы стали издавать нехарактерный басовый звук.

При мысли о Боткине я почему-то почувствовал неловкость: я-то бездельничал (хотя, право же, такое не в моей натуре), а каково там ему, бедолаге, вдалеке от лагеря?.. Ага, вот и он — легок на помине! — «выплыл» из-за ближайшего холма в компании толпы туземцев. Их движения казались смешными, будто при замедленной съемке. В следующее мгновение я понял: Боткин — мчится, убегает от неведомо чем разгневанной толпы. Судя по выражению его лица, он изрядно выбился из сил. Я толкнул капитана, приглашая полюбоваться забавной картиной. Тот отреагировал моментально, метнувшись к кораблю, где находился пульт управления защитой.

Боткин по-прежнему лидировал и к финишу пришел первым, а туземцы уткнулись в незримую, но непробиваемую стену. Оказавшись отрезанными от лагеря, они не спешили уходить, угрожающе размахивая руками и выкрикивая непонятные проклятия. Победитель гонки приблизился к очагу, судорожно втягивая в легкие воздух, будто рыба, выброшенная на берег. И тем не менее вид у него был довольный.

— Я совершил колоссальное открытие! — прохрипел он. — На этой планете находится единственная во Вселенной колония хронарных насекомых… Да-да, я не оговорился! Они роют норки в земле и ведут коллективный образ жизни…

— Боткин, какого черта! — оборвал его капитан, спустившись с корабля. — Что означает весь этот бедлам? Что ты опять натворил? Почему они гнались за тобой?

По всему было заметно, что капитан медленно, но неумолимо закипает.

— Все это мелочи в сравнении с моим открытием, — самодовольно выпалил «чемпион». — Я взял пробу хронарного воска. Вот и все, что я Сделал-то. Нашел целый ком в одной из хижин. Насекомые используют воск для обмазки своих нор, но производят его в мизерных порциях. Вот я и воспользовался гостеприимством туземцев, которые все равно на халяву таскают его. Правда, пока бежал сюда, обронил пробу в болото. Жаль, конечно, что так вышло, но открытие я все-таки сделал.

— Другими словами, ты присвоил плоды труда туземцев?

— Что значит «присвоил»? — обиделся Боткин. — Они-то обворовывают бедных насекомых! Если им так уж нужен воск, могут наскрести еще — они все норки знают. Не больно-то большой труд.

Капитан побагровел.

— Боткин! — взревел он. — Ты… ты идиот! Безответственный тип! Что ты мне мозги полощешь?! Что еще за хронарный воск?!

— Насекомые выделяют его из особых желез, расположенных под присосками. Он обладает уникальным свойством нейтрализовать неравномерность течения времени, благодаря чему насекомые не испытывают никаких трудностей при выводе личинок. Свойства у этого вещества просто фантастические, капитан! Его молекулы стабилизируют хронополе, не расходуя ни капли энергии! Вы только представьте себе: теперь мы можем выбросить все эти железки, эти стабилизаторы к едрене фене — нам достаточно просто обмазаться воском!

— Хм-м, — Тенев задумчиво почесал за ухом. — Это слишком привлекательная перспектива, чтобы быть правдой… Однако по долгу службы я обязан выслушать и другую сторону.

Когда Тутму пропустили сквозь силовой барьер, его синяя кожа заметно посерела, что не предвещало ничего хорошего, поэтому «великий открыватель» счел благоразумным удалиться в корабль — от греха подальше. Разгневанный вождь предстал пред нами и торжественно изрек:

Если Боткин не возвращать нам большой священный камень, Тутма сделай колдовство, и вы насовсем оставаться здесь.

— Зачем нуждайся Тутма в большой камень? — попытался подделаться под его стиль общения капитан, наивно полагая, что так его лучше поймут.

— Нет священный камень — нет время. Время делайся большое, священный камень — маленький. Камень кончайся, Тутма умер, новый жрец делай новый камень. Это очень долго и трудно.

— Я поговорить с Боткин, — пообещал Тенев. — Сейчас Тутма уходить и приходить завтра. Потому что Боткин спрятай большой священный камень, я заставляй его камень приносить сюда.

— Хорошо, но Тутма осторожный, Тутма на всякий случай делай колдовство. Не забывай: или возвращай камень, или оставайся здесь.

Жрец удалился. Я облегченно вздохнул — уж очень оскорбляет слух суперполиглота подобное измывательство над языком. Капитан зашагал к кораблю, я последовал за ним. Пристыженный Боткин ждал нас в кают-компании.

— Разойтись по каютам! — сухо бросил капитан. — Объясняться будем потом, сейчас — экстренный взлет. Но на Земле этот тип у меня за все ответит.

«Этот тип», он же Боткин, сконфуженно молчал, зато я набрался наглости спросить:

— Капитан, может, отбивные хотя бы захватим? Жалко ведь…

— Какие, к черту, отбивные! Инструкции не знаешь?! В случае возникновения конфликта мы должны немедленно покидать планету.

Возражать я не стал. Уже лежа в пористой массе, я позволил себе крамольные мысли о несовершенстве инструкции.

Прошло довольно много времени, но мы почему-то не взлетали. Я уже начал нервничать, когда на экране интерфона нарисовалась физиономия капитана.

— Хватай Боткина и мигом ко мне, — его голос не предвещал ничего хорошего. — У нас проблема.

Я только теперь заметил, как мала рубка для троих взрослых мужиков. На Тенева смотреть было жалко — лицо бледное, руки мелко дрожат.

— Ты видишь вот эту красную кнопку? — спросил он меня с ка-кой-то непонятной тоской в голосе. Я, конечно, близорук, но это не помешало разглядеть, что под кнопкой золотыми буквами было написано: СТАРТ.

Вопрос меня, мягко говоря, озадачил. Взглянув на Боткина, который не знал куда девать свои длинные ходули в тесноте рубки, я утвердительно кивнул.

— Давай, нажми ее! — сказал вдруг Тенев. — Хотя это и не по правилам.

Я совсем перестал что-либо понимать, но все-таки протянул руку к пульту. Не тут-то было! — она застыла на пол пути к цели, как я ни старался заставить ее продолжить начатое движение. Вторая попытка завершилась с тем же результатом. Всего за несколько секунд я взмок и совсем выбился из сил.

— Достаточно, — будто издалека донесся до меня охрипший голос капитана. — Ничего у тебя не выйдет.

Он обернулся к Боткину:

— Ну, теперь твоя очередь.

«Великий открыватель» прервал свой смешной танец и уставился на пульт. Сколько он ни пыжился, а стартовая кнопка по-прежнему оставалась недосягаемой.

Вот в какую историю ты нас втянул, Боткин, — сокрушенно вздохнул Тенев. — Остается одно… Ты кашу заварил, тебе и расхлебывать. Так что пойдешь искать этот чертов священный камень на болото, где ты его так некстати обронил.

Сконфуженный лик Боткина неожиданно просветлел.

Погодите, у меня есть идея! Нужно прижать кнопку чем-то тяжелым! Примотаем какой-нибудь груз к концу провода, проденем провод через штатив вот этой телекамеры, поднимем и опустим груз с высоты. Все гениальное, как говорится, просто!

— Ну-ну, — только и вымолвил капитан, явно не разделяя оптимизма биолога.

Мы отправились на склад, где с большим трудом среди хлама обнаружили пакет с бухтой провода. Но едва прикоснувшись к пластиковой упаковке, наши руки будто отсохли.

— Полная психомоторная блокада, — безнадежным тоном констатировал Тенев. — Вот черт, а эти ученые остолопы записали цивилизацию в предкласс IX-A!

— Может, у робота получится? — неуверенно вымолвил Боткин. — Электронные мозги не то что наши.

Мы переглянулись. А ведь и в самом деле, как мы не додумались до этого раньше?! Вызвав робота, мы вернулись в рубку. Теснотища стала такой, что мне, как самому низкорослому, пришлось взгромоздиться на систему управления полетом. Торжественная пауза явно затягивалась, но Тенев почему-то продолжал молчать.

— Черт побери! — наконец выползло из него. — Едва я собираюсь отдать приказ роботу, челюсти словно слипаются! И ведь сколько раз я спорил с Комиссией об этой проклятой кнопке, предназначенной только и единственно для включения центрального корабельного компьютера! Так нет же, у них все одно: капитан-де не должен оставаться без дела, чтоб их! И вот теперь я спрашиваю вас, как же нам взлететь?!

Последние слова были обращены не ко мне лично, но отчаяние в голосе нашего железного командира заставило меня напрячь мозговые извилины.

Капитан! — вскричал я, гордый своей сообразительностью. — Мы совсем забыли, что у нас есть синтезатор! Если он справляется с отбивными, значит, ему раз плюнуть произвести и все остальное.

Свинцовые тучи на лице Тенева начали таять. И все-таки, когда он обратился к Боткину, его голос сохранил суровость интонации:

— Боткин, у тебя остались пробы хронарного воска?

— Самая малость, то, что успел наскрести с пары нор. Вот если бы туземцы не застукали меня…

— Для анализа этого вполне хватит. Займись этим немедленно, а результаты введешь в программу синтезатора. Действуй, а мы с Фонгом пойдем прогуляемся… Кстати, сколько весил тот ком воска, что ты у них стянул?

— М-м, килограмма три, не больше.

— Ну всего-то, до вечера вполне управишься. И до тех пор, пока не синтезируешь большой священный камень — с корабля ни шагу. Не скучай.

Оказавшись за пределами корабля, мы с трепетом приблизились к потухшему очагу, где нас радостно встретили останки кулинарного искусства капитана. Подгоревшие и остывшие, они все же смогли хоть ненадолго поднять настроение горе-путешественников.

Утолив голод, мы отправились в мою временную обитель, чтобы скоротать время за игрой в «сложи 9999». Замысловатые правила модного ныне развлечения требовали от игрока усидчивости и умения концентрироваться, чего как раз и не хватало моему сопернику. Увы, наш капитан, при всех его несомненных достоинствах, был плохим тактиком и каждый свой проигрыш воспринимал как личную трагедию, то и дело порываясь взять реванш. К вечеру затянувшаяся игра мне порядком наскучила, а капитан все никак не мог угомониться. Поэтому, увидев Боткина, я не смог удержаться от громкого вздоха облегчения.

— Уже закончил? — спросил Тенев. Ему не удалось скрыть раздражение, да он и не особенно старался.

— В общем, да, — смущенно ответствовал Боткин. — Химический состав воска невероятно сложен. Синтезатору не удалось воспроизвести все цепи молекул, так что пришлось поломать голову, как дополнительно связать их между собой.

— Ну, тебе это удалось?

— Конечно. Я создал синтетический воск отличнейшего качества.

— Значит, наши проблемы позади. Вот и чудненько, отправляйся с подарком к туземцам и живо обратно.

— Я бы не стал так спешить, капитан…

— В каком смысле? Боткин, не нервируй меня!

— М-мнэ-э… Есть одна маленькая загвоздка… Количество…

— Что «количество»? — капитан начал закипать. — Сколько ты синтезировал?

— Около грамма. Я же говорил вам: очень сложные молекулярные цепи…

— Около грамма?! За целый-то день?! Ты меня в гроб сведешь! — Массивное тело капитана угрожающе нависло над субтильным Боткиным. — Если я правильно понял, то при таком мизерном КПД нам понадобится как минимум десять лет?!

Испуганный Боткин метнулся за мою спину.

— Хоть убей меня, но не получится больше! — выкрикнул у меня над ухом «великий открыватель».

Если бы на этой планете водились мухи, то в наступившей ватной тишине мы услышали бы их жужжание. Очередной удар от старушки Мойры заставил Тенева пошатнуться. Что-то прорычав, он выскочил из комнаты, сорвав весь накопившийся гнев на двери, которая лишь чудом удержалась в петлях. Боткин какое-то время крутился возле меня, ища сочувствия, но так и не найдя его, бесшумно удалился.

Все утро я размышлял над событиями вчерашнего дня, пытаясь найти выход из удручающей ситуации, в которой мы оказались, пока не почувствовал, что мозги начинают плавиться. Поэтому решил немного размяться. Прыгая через скакалку, я заметил в открытый иллюминатор капитана в сопровождении Тутмы. Я выбежал им навстречу, но кэп жестом велел мне вернуться обратно. В коридоре я столкнулся с Боткиным. Метнув в его сторону гневный взгляд, я отправился в туалет, где в умиротворяющей обстановке употребил время на обмозговывание перспектив нашего затянувшегося пребывания на планете.

Через полчаса капитан снизошел пригласить нас на корабль. Он был серьезен и задумчив, его гигантское тело, казалось, сгибалось под тяжестью незримого бремени.

— Боткин, — сказал капитан неожиданно мягким тоном, — ответственность — страшная штука, верно?.. Особенно, когда она целиком лежит на мне одном. Попытайся меня понять и выслушай без обид. Сегодня у меня был серьезный разговор с верховным жрецом Тутмой. Он, конечно, дикарь, но человек, в общем, не злобливый, склонный к поиску взаимопонимания и компромиссов. К сожалению, эти компромиссы не касаются тебя. Если бы ты знал, насколько драматична ситуация, в которой по твоей вине оказались местные жители! Поверь, их претензии к тебе более чем основательны. Дело в том, что аборигены используют хронарный воск вместо часов и календаря. Он имеет свойство медленно испаряться, и, таким образом, весовая разница проб, снятых в различные временные интервалы, используется для измерения периодов стабилизированного времени. Не удивительно, что в условиях здешнего непостоянства временных потоков точное измерение времени превратилось для аборигенов в религию, единственный смысл их жизни. С помощью большого священного камня обитатели планеты определяли продолжительность веков, так что, если тебе не удастся его синтезировать, ты попросту погубишь летосчисление, всю историю, уничтожишь фундамент уникальной цивилизации! Такие вот дела, брат. Теперь ты понимаешь, что морально просто обязан вернуть аборигенам то, что им по праву принадлежит?

Тенев откашлялся и, выдержав паузу, продолжил:

— Мы с Фонгом не можем торчать на Тэте целых десять лет лишь ради того, чтобы ты не скучал, пока будешь трудиться над синтезированием воска. Поэтому вполне логично, если здесь останешься только ты… Не переживай, мы о тебе не забудем и по возвращении на Землю сделаем все для того, чтобы снарядили за тобой корабль. Я прекрасно понимаю твои чувства. Да, это тяжело, но ведь иного выхода просто нет. Однако во всем есть и положительный момент. Посмотри на проблему под иным углом: в конце концов, твоя жизнь среди местных жителей может принести немалую пользу Земле. Ты сможешь заняться обогащением своего научного опыта, накоплением новых знаний, успеешь досконально исследовать хронарных насекомых, даже, может быть, путем селекции тебе удастся вывести новую их разновидность, которая будет отличаться высокой производительностью, и тогда… Опять же, туземки очень даже ничего. Уверен, они внесут элемент экзотики в твою жизнь. А потом… ты напишешь мемуары, станешь знаменитым! Ну, что скажешь, Боткин? Согласен остаться?

— Нет! — выкрикнул он, побледнев. — Не хочу! Я… я боюсь.

— Кого, местных женщин? — усмехнулся капитан.

— Нет, вообще боюсь.

— А когда ты спер большой священный камень и за тобой гналась разъяренная толпа туземцев, ты не боялся?

— Это разные вещи. Тогда доминировали мои научные интересы.

— Ну а теперь доминируют наши. Что ж, раз не хочешь добровольцем… Будем голосовать — инструкцией это предусмотрено. Итак, я за то, чтобы Боткин остался на планете. А ты, Фонг?

Моя рука неуверенно поднялась.

С тех пор я не нахожу себе места, тягостные мысли не покидают меня. Вы ведь понимаете, как это страшно — чувствовать себя предателем? Моим слабым утешением остаются слова капитана, забывшего перед взлетом отключить интерфон в моей каюте. Я хорошо видел его на экране. Видел, как он колеблется нажать кнопку старта. Потом он все-таки сделал это, пробормотав: «Так будет справедливо, Боткин!»

Перевел с болгарского Евгений ХАРИТОНОВ

ФАКТЫ

*********************************************************************************************

За три века до Циолковского

Удивительные прогностические попадания в цель совершали фантазеры прошлого. Да вот хотя бы славный гасконец Сирано де Бержерак (1619–1655). Опубликованная после смерти поэта-дуэлянта сатирическая дилогия «Иной свет, или Государства и империи Луны» (1657) и «Иной свет, или Государства и империи Солнца» (1662) пользовалась большой популярностью среди современников, не затерялась она и во времени. Французский сочинитель первым догадался отправить своего героя на Луну на ракете. Да не простой, а многоступенчатой! Сирано опередил время почти на 300 лет, а в литературе об этом принципе вспомнили лишь через два столетия. Только в 1865 году появился роман Ашилля Эро «Путешествие на Венеру» (кстати, первое в НФ), в котором идея Бержерака получила «научное» обоснование.

В завершение разговора о пионерах космонавтики обратим свой взгляд на реальную историю, в которой, как известно, прогрессивные идеи крайне редко находили адекватный отклик современников. «Мещанина Никифора Никитина за крамольные речи о полете на Луну сослать в отдаленное поселение Байконур». Это не фрагмент фантастического рассказа. Цитата приведена из заметки, опубликованной в «Московских губернских ведомостях» за 1848 год. Действительно: «Несть пророка в своем отечестве»!

Полный Уэллс!

Произведения Жюля Верна и Герберта Уэллса в дореволюционной России переводились довольно оперативно — спустя месяц-другой после выхода на языке оригинала российский читатель получал возможность ознакомиться с новыми книгами зарубежных романистов. К творцам НФ в России и в самом деле относились с особой любовью. Свидетельством тому служит и тот факт, что первое собрание сочинений Г. Уэллса увидело свет отнюдь не на родине, а в санкт-петербургском издательстве Пантелеева в 1901 году. Спустя несколько лет другое петербургское издательство «Шиповник» порадовало российских читателей еще одним собранием английского фантаста (1908–1910), а в 1909–1917 гг. знаменитый издатель П. П. Сойкин выпустил первое в мире Полное собрание сочинений Уэллса в 13 томах.

О России — с «любовью»

1 мая 1960 года разведывательный самолет США U-2, совершая «незалитованный» полет над территорией Советского Союза, был сбит российскими службами ПВО. На свою беду, как раз в эти тревожные дни «самый американский из фантастов» Роберт Хайнлайн совершал вместе с женой туристическую поездку по городам и весям СССР. Все им сначала нравилось, особенно балет и русское радушие, но в Казахстане американскую чету вызвал «на ковер» алма-атинский представитель «Интуриста» (разумеется, сотрудник КГБ), известил их о коварстве американского правительства и провел «инструктаж». Очень это не понравилось Хайнлайну, и на пару с женой они громко стали обвинять сотрудника КГБ и советское правительство в тоталитаризме, сталинских репрессиях и прочих смертных грехах. Всю ночь фантастическая парочка прислушивалась к шагам за дверью гостиничного номера, но зловещий стук в дверь так и не раздался. Никаких репрессивных мер не последовало и в других городах, их никто не собирался насильно выдворять из страны. Это очень насторожило фантаста, и на родину он вернулся ярым антисоветчиком и с черной обидой на весь советский народ. Сразу по возвращении он поместил в журнале «American Mercury» путевые заметки под красноречивым названием «Pravda» Means «Truth» о своих злоключениях в Стране Советов. И тут же сел писать свой самый антиамериканский роман «Чужак в чужой стране».

Подготовил Евгений ХАРИТОНОВ

Рик Уилбер

ЛЬЮКАРС — ГОРОД СУДЬБЫ

Глава 1

А когда весь купол звездный

Оросился влагой слезной…

Уильям Блейк. «Тигр»[1].

Единственное, о чем я был способен думать в эти минуты, это о благополучной посадке. Кувыркаясь, мы стремительно неслись к земле сквозь толщу иссиня-черных грозовых облаков, оплетенных яркими, добела раскаленными сетями молний, и конца этому полету, больше напоминавшему падение, не было видно. Свирепый ветер подбрасывал, встряхивал и крутил тяжелый посадочный челнок с такой легкостью, словно его сделали из тонкой бумаги, а до единственной на Каледонии посадочной полосы было еще далеко. Мне оставалось уповать на мастерство пилота, совершенство инопланетной техники да собственное везение.

Судорожные рывки челнока и воздушные ямы, в которые он то и дело проваливался, вызывали у меня приступы тошноты. После нескольких спокойных месяцев, проведенных в безопасном чреве космического корабля, я реагировал на болтанку особенно остро и почти жалел о том, что отправился в это путешествие на борту сгудонского транспортного корабля. Впрочем, сам перелет до Каледонии, длившийся больше шести месяцев, тоже не доставил мне особенного удовольствия — за прошедшие полгода я едва не умер со скуки. С самого начала я планировал использовать это время, чтобы закончить одну книгу стихов и начать следующую, но пустые, ничем не занятые часы, которые я вместе с другими пассажирами проводил в специально подготовленном для нас отсеке, где воспроизводились земные условия жизни, оказались для меня слишком тяжким бременем. За исключением нескольких строк в дневнике, который я вел на протяжении многих лет, за эти шесть месяцев я не написал ничего или почти ничего.

Челнок так швыряло, что читать было совершенно невозможно, и, отложив книгу, я стал смотреть в иллюминатор, за толстыми стеклами которого кипела черно-серая мгла, озаряемая вспышками молний.

Пока мы летели в глубоком космосе, время словно остановилось. Неделя сменяла другую, но на борту не происходило ничего нового, и я погрузился в некое подобие сна наяву, которое помогало скоротать время. Мой день состоял почти исключительно из завтраков, обедов и ужинов, послеобеденного отдыха и долгих прогулок на виртуальном тренажере-симуляторе, позволявших поддерживать физическую форму. Правда, маршруты прогулок — точнее, декорации для них — я мог выбирать по своему желанию, но вне зависимости от того, были ли это дюны на морском побережье, ветреные горные тропы или сырые, заросшие мхом лесные дорожки, тренажер оставался тренажером, поэтому никакого особенного разнообразия он в мою жизнь не вносил.

Единственным, что как-то развлекало меня, были долгие беседы с Тукликом, крупным сгудонским торговцем, который летел на том же корабле и часто навещал меня в моей каюте. Этот толстяк безусловно относился к тому типу, какой мы на Земле называем пикническим, если так вообще можно говорить об инопланетянине. Как бы там ни было, Туклик буквально излучал приветливость и дружелюбие, что, впрочем, не мешало ему оставаться практичным до мозга костей. По его словам, все земное — в особенности культура и спорт — было его хобби, но я бы ни за что этому не поверил, если бы Туклик не убедил меня в своей правоте. Когда он впервые появился в отсеке для землян, то заявил, что знает много моих стихов и надеется, что я сумею найти время, чтобы поговорить с ним о своей работе. В подтверждение этих слов Туклик тут же прочел несколько строк из моей последней поэмы (впоследствии, впрочем, он нередко цитировал самые разные мои стихи, в том числе и малоизвестные), и я был покорен.

Но в первые минуты его просьба, высказанная столь же деликатно, сколь и недвусмысленно, меня озадачила. Найти время?.. Чего-чего, а времени у меня было хоть отбавляй. Вот только зачем ему это понадобилось? Вскоре, однако, всякие недоумения оставили меня, и я начал испытывать даже что-то вроде благодарности к этому дельфиноголовому торговцу, ведь он избавил меня от скуки и одиночества. Пожалуй, именно эти продолжительные беседы с экспансивным сгудонцем помогли мне сохранить рассудок во время путешествия. В конце концов между нами даже сложились довольно тесные приятельские отношения, что не мешало нам подшучивать друг над другом. Ну что, скажите на милость, мог знать Туклик об американском бейсболе, эпоха расцвета которого приходится на далекое прошлое?..

Но, как я имел возможность убедиться, о бейсболе Туклик был осведомлен едва ли не лучше меня. Он мог не только перечислить имена самых знаменитых наших игроков, но и назвать их сильные и слабые стороны. Говорили мы, однако, не только о бейсболе, но и о многом другом, не исключая последних славных достижений торговой империи Сгудона.

Поначалу дружелюбие Туклика казалось мне непонятным и даже настораживающим, поскольку я не мог понять, какие мотивы им движут. Я никак не мог взять в толк, почему этот представитель правящей верхушки, державшей в руках всю Землю, заинтересовался мной, простым поэтом? Насколько мне было известно, сгудонцы никогда ничего не делали просто так, все их действия и поступки были неизменно направлены на получение дохода, прибыли, сверхприбыли — как материальной, так и политической. Но чего ради Туклик связался со мной? Какую выгоду для своей торговой империи он надеялся извлечь из этого знакомства?

Сгудонцы, на мой взгляд, довольно странные существа. Когда-то давно, в молодости, я считал, что понимаю их, мотивы их поступков. Это знание, в свою очередь, сделало меня широко известным, хотя в конечном счете оказалось, что я жестоко ошибался.

Да, в конце концов я убедился, что понять их до конца невозможно. Наши практичные, расчетливые, меркантильные хозяева оказались настоящей вещью в себе. Увы, я понял это слишком поздно, и урок, который я получил, был по-настоящему жестоким. В результате мне пришлось отказаться от всех своих убеждений, прекратить все отношения со сгудонцами и представителями земной политической элиты, которые я успел установить, наконец — просто исчезнуть. В последний раз я видел сгудонца больше тридцати лет назад и надеялся, что еще столько же не увижу, но Туклик просто преследовал меня. И хотя прежде один вид его бутылочного рыла и гладкой, словно резиновой кожи был способен обратить меня в немедленное бегство (слишком уж страшные ассоциации вызывал во мне странный, неземной облик сгудонцев), теперь я держал себя в руках — и совсем не потому, что на транспортном корабле бежать было некуда. Как выяснилось, прошедшие десятилетия притупили мою боль, давние страхи потеряли остроту, а главное — я научился принимать жизнь такой, какова она есть.

К сожалению, подобное умение приходит к людям лишь с возрастом.

К тому же, говоря откровенно, Туклик казался мне гораздо приятнее всех сгудонцев, с которыми мне когда-либо приходилось сталкиваться. Возможно, причиной всему было наше положение — ведь мы оба оказались в замкнутом пространстве космического корабля, который, несмотря на свои размеры и непостижимую по земным меркам мощь, все же представлялся довольно хрупким и маленьким по сравнению с бесконечной и пустой Вселенной. Однако факт оставался фактом: Туклик, казалось, совершенно искренне интересовался моими взглядами на множество вопросов — начиная с политики и заканчивая поэзией. Его собственные оценки и мнения не были высосаны из пальца и отличались взвешенностью и основательностью, хотя их свежесть и оригинальность часто ставили меня, землянина, в тупик. Так, например, Туклик считал, что провозглашение политической независимости Шотландией в конце прошлого века было ошибкой. И после долгих споров я вынужден был согласиться с ним, хотя прежде держался мнения прямо противоположного.

Кроме этого — к моему огромному удовольствию — Туклик открыто признавался в своей любви к секстинам[2] Представьте себя эти классические стихи, произносимые сгудонцем с его широким ртом и характерным шепелявым акцентом, и вы сможете в полной мере оценить испытанное мною удивление.

Как и все сгудонцы, Туклик был невысок и коренаст, с белой, как дрожжевое тесто, кожей и похожей на дельфинью головой, сидевшей на короткой крепкой шее. Ноги и руки у него были короткими и толстыми, а кисти и пальцы — на удивление тонкими и длинными. Широкий рот и маленькие внимательные глазки, спрятанные в складках упругой, словно налитой плоти, тоже не особенно его красили. Иными словами, Туклик был в точности таким, как абсолютное большинство новых хозяев Земли, и — как все они — казался мне ходячим собранием присущих сгудонцам странностей, начиная с его нарочитого шипящего произношения (мне было достоверно известно, что сгудонцы, если захотят, способны говорить на любом из земных языков совершенно свободно и без малейшего акцента — я сам не раз был этому свидетелем) и заканчивая пристрастием к земным слабоалкогольным коктейлям.

Но в конце концов мягкий юмор Туклика и его отношение ко мне, как к равному, сломали лед недоверия. Как я уже говорил, мы стали добрыми приятелями, и расставаться с ним мне было жаль. Я откровенно сказал ему об этом, когда вчера вечером мы в последний раз отправились на тренажер, чтобы побродить в осеннем лесу. Через несколько часов я вместе с другими пассажирами-землянами должен был перебраться в посадочный челнок, в то время как Туклику предстоял еще долгий путь. Он возвращался на родной Сгудон — планету, на которой ни одному жителю Земли еще не удалось побывать и вряд ли удастся в будущем. Попрощались мы как настоящие друзья.

Если не считать общения с Тукликом, то на протяжении всех шести месяцев полета я держался обособленно и не сошелся ни с кем из своих собратьев-землян. Я не приобрел среди них ни друзей, ни врагов, и никто из моих попутчиков понятия не имел ни о моем прошлом, ни о настоящем (и это, пожалуй, к лучшему). Единственной отдушиной оставались для меня наши долгие прогулки и разговоры с Тукликом, да еще те несколько дней, что я провел в судовом лазарете. Где-то в середине путешествия я ухитрился простудиться; я чихал и кашлял, и сгудонский робот-медистат довольно долго не мог понять, что за бактерии обосновались в моих изношенных легких. В конце концов медистат все же разгадал эту загадку, и я начал поправляться — медленно, терпеливо набираясь сил, ибо спешить мне по-прежнему было некуда.

Но теперь — словно для того, чтобы суть произошедших перемен скорее до нас дошла — мы все (а на борту сгудонского грузовоза было две с небольшим сотни пассажиров-землян) неслись к поверхности с такой скоростью, что я был по-настоящему потрясен и мог только смотреть в иллюминатор, за стеклами которого рассерженная природа встречала нас своей ничем не сдерживаемой яростью. Разумеется, о неблагоприятной погоде нас предупредили еще на орбитальной станции во время пересадки, однако это предупреждение на самом деле нисколько не подготовило меня к действительности. Да и кто на моем месте догадался бы, что «прохождение грозового фронта» на самом деле означает ураганный ветер, непроглядные черные тучи и ослепительный блеск молний, которые, казалось, били прямо в челнок? Ожидание неминуемой катастрофы заставляло трепетать мои и без того натянутые нервы, к тому же мне было хорошо известно, что гроза на Каледонии — явление достаточно редкое. Большую часть года в населенном людьми береговом районе этой планеты стояла спокойная, нежаркая, сырая погода, и лишь в летние месяцы — да и то редко — откуда-то с экватора налетали ураганы, подобные тому, в центре которого мы сейчас оказались. Как нам сказали, нынешний шторм был «классическим», однако моему желудку от этого стало не легче.

Предупредили нас и еще об одном внушающем тревогу обстоятельстве. В Льюкарсе — столице и единственном городе колонии — имели место «проблемы». Что это могло означать, нам не разъяснили, однако всем новоприбывшим сразу стало не по себе. «Добро пожаловать на первую земную колонию — будьте добры немедленно пройти в бомбоубежище!» Я, во всяком случае, был готов даже к такому повороту событий.

Единственное, что могло немного нас утешить, — это сознание того, что челнок (как и все прочие образчики сгудонской техники и технологии) был практически неуязвим для разгулявшейся стихии. Его крылья укорачивались или вытягивались, становились толще или тоньше и легко меняли профиль, когда это было нужно пилоту, сражавшемуся с-плотными атмосферными потоками. Но даже сгудонская машинерия при всем ее совершенстве не была идеальной, и атмосфера Каледонии, похоже, всерьез вознамерилась доказать это, заставляя челнок приспосабливаться к бешеным боковым ударам ветра. Даже могущественный Сгудон вынужден был считаться с силами природы — наблюдая за спуском из иллюминатора, я ясно видел это и даже испытал что-то похожее на злорадное удовлетворение. Лично мне в жизни нечасто приходилось сталкиваться с ситуациями, когда сгудонская техника подходила к пределу своих возможностей.

Наш пилот — или, точнее, пилотесса, поскольку это была женщина — вела челнок, старательно уклоняясь от наиболее плотных скоплений свинцово-черных кучевых облаков. Дважды в динамиках интеркома раздавался характерный щелчок, и командир экипажа извинялась перед пассажирами, предупреждая об особенно резких маневрах. Как ни странно, эта молодая, судя по голосу, женщина была эмигранткой с Земли, работавшей в колонии пилотом посадочного челнока. В основном она, конечно, перевозила грузы, оставленные на орбитальной станции очередным транспортным кораблем, но раз в три месяца на Каледонию прибывали и пассажиры. И все же тот факт, что пилотом челнока был не сгудонец, яснее ясного говорил о том, что здесь, на окраине империи, все устроено не так, как на Земле.

Второе извинение женщины-пилота прозвучало особенно искренне, что не могло не вызвать у меня тревоги. И действительно, последовавший за этим вираж, когда челнок, завалившись на бок, буквально встал на крыло, был таким резким, что я невольно клацнул зубами. Иллюминатор оказался подо мною, и сквозь стекло я видел зловещее черное облако, от которого уходил наш летающий аппарат. Как только челнок начал крениться на бок, ремни безопасности, которыми я был пристегнут к креслу, автоматически затянулись, однако меня не оставляло ощущение, что я каждую минуту могу соскользнуть прямо в разверзшийся внизу ад. Черное в середине и седое по краям грозовое облако злобно щерилось вспышками мертвенно-желтого электрического света, и я невольно вцепился руками в поручни кресла (место 22А, ряд 3; Лэмб Клиффорд; рейс Земля — Каледония), из которого пыталась вырвать меня сила притяжения планеты.

Я далеко не храбрец. В прошлом я имел случай убедиться в этом, поэтому был только рад, когда через несколько минут бешеная тряска прекратилась и мы, пробив облачный слой, оказались в более или менее спокойных слоях атмосферы. Гроза между тем продолжалась, и молнии вспыхивали прямо над нами. Они были совсем не такими, как на Земле, не походя ни на изломанные линии, ни на ветвистые деревья, перевернутые кронами вниз: каледонские молнии били в разные стороны из одного раскаленного добела центра. Я никогда не наблюдал ничего подобного, и самый вид этих молний сразу напомнил мне, как далеко от Земли и от всего, что было мне близко и знакомо, я оказался.

Каледония… Она встретила меня демонстрацией своей неземной мощи, и я невольно подумал о том, что значит для человечества эта планета. Это был наш первый шаг к звездам, но сделали мы его не сами. Сгудон преподнес нам этот мир на серебряном блюдечке, и многим этот дар казался до неправдоподобия щедрым, унизительным, вдохновляющим, дразнящим, пугающим и непонятным. Как, собственно, и все, что давали нам наши практичные сгудонские благотворители, которые правили Вселенной не во имя какой-то отвлеченной идеи, а ради вполне конкретной выгоды.

Челнок слегка накренился, чтобы обогнуть последнее облако, и на мгновение я увидел далеко внизу огни посадочной полосы, светившие нам сквозь мглу. Тут же челнок выровнялся и начал снижаться по глиссаде, держа курс на эти тусклые огоньки.

Увидев их, я испытал облегчение и радость. Я прилетел на Каледонию, чтобы оказаться как можно дальше от Земли — от своего прошлого и своей боли, которая почти успокоилась за долгие шесть месяцев моего путешествия. Эти посадочные огни, едва различимые за плотной пеленой дождя и тумана, эти далекие, слабые маяки были для меня обещанием новой жизни, которую я мог начать с чистого листа.

Коснувшись площадки, челнок трижды подпрыгнул. Первый толчок вышел особенно сильным, словно пилот не успела погасить скорость, однако через секунду машина уже катилась по бетону к далекому зданию терминала. Посадочная полоса была залита водой, и впереди челнока бежали по лужам извилистые яркие отблески курсовых прожекторов. В небе над нами по-прежнему полыхали молнии, но теперь они казались далекими и неопасными.

Когда мы вышли из челнока, ливень уже ослабел и превратился в холодную, частую морось. До терминала оставалось добрых триста метров, и я, втянув голову в плечи, зашагал к нему, старательно обходя самые глубокие лужи. При каждой вспышке молнии лужи озарялись тускло-стальным слюдяным светом, но дождь с каждой минутой становился все слабее. Подняв голову, я понял, что гроза действительно проходит. Правда, с трех сторон по-прежнему громоздились высокие черные облака, казавшиеся особенно грозными на фоне темно-голубого вечернего неба, но на востоке уже взошел Арран — знаменитый спутник Каледонии, как будто окутанный багровой дымкой. Его полный диск висел почти в центре все расширявшегося участка чистого неба, и именно благодаря этому красноватому свету я мог различить каждую выпуклость темных грозовых облаков.

Внутри терминала нас встретил высокий мужчина, одетый в порядком измятый серый костюм. Взобравшись на какое-то возвышение, он извинился перед нами за «прискорбную задержку» с посадкой, которая, по его словам, произошла по независящим от администрации колонии обстоятельствам.

Этот человек даже не потрудился представиться, и я подумал, что это, скорее всего, какой-нибудь мелкий чиновник, до крайности раздраженный тем, что «проблемы» в Льюкарсе разрушили его личные планы.

— Сегодня мы отмечаем День Высадки, — сказал чиновник невнятной скороговоркой. — Это наш самый большой государственный праздник. Он посвящен прибытию на Каледонию первых колонистов, которое произошло ровно двадцать семь лет назад. С тех пор мы каждый год отмечаем эту дату и с гордостью вспоминаем обо всем, что мы успели сделать за прошедшее время…

В этом месте чиновник сделал паузу и с беспокойством переступил с ноги на ногу.

— К сожалению, — продолжил он, вытирая выступившую на лбу испарину носовым платком какого-то неестественного нежно-розово-го цвета, — с некоторых пор отдельные элементы нашего общества избрали этот праздник для демонстрации своего недовольства, причем подчас они проделывают это, гм-м… недостаточно цивилизованно.

Тут он снова замолчал и посмотрел на нас с таким видом, словно мы несли всю полноту ответственности за поведение упомянутой им части каледонского общества.

— До настоящего момента, — медленно добавил чиновник, — ни один человек не пострадал. Пока не пострадал… Несмотря на это, администрация колонии сочла необходимым известить вас о возможных беспорядках до того, как автобусы доставят вас в городской центр для новоприбывших. Автобусы будут ходить, и все же, если кто-то захочет провести хотя бы первую ночь здесь, в безопасности… — Тут он покровительственно улыбнулся. — Как говорится, в тесноте, да не в обиде. Всех, кто пожелает остаться в астропорту, мы обеспечим спальными местами. В здании терминала имеются душевые и туалетные комнаты, а продуктов в столовой хватит, чтобы накормить желающих горячим ужином.

Чиновник бормотал что-то еще, но я его почти не слушал. Самое главное он уже сказал. Революция в Раю — вот уж поистине было от чего прийти в отчаяние! Совсем не об этом я мечтал, когда летел на Каледонию, и уж меньше всего мне хотелось бы снова стать военным корреспондентом. Кто-то, быть может, скажет, что таков был мой гражданский долг… Что ж, в таком случае отвечу: этот долг я заплатил сорок лет назад и заплатил сполна. Теперь я хотел быть просто самим собой — пожилым профессором филологии и поэтом, пользовавшимся кое-какой известностью. Амплуа «своего парня»-журналиста, отправившегося за тридевять планет в поисках сюжета и мимоходом спасшего от гибели юную цивилизацию, давно перестало казаться мне привлекательным.

Но с другой стороны, спросил я себя, разве я согласился поехать на Каледонию только затем, чтобы прочесть в здешнем университете двухгодичный курс лекций? Разве не надеялся я, что, живя на этой отдаленной планете, научусь лучше понимать местную природу и местных жителей, и это станет основой и для моей педагогической деятельности, и для моего творчества? Кроме того, сколько бы я ни обманывал себя, журналист, своими глазами видевший, как начинался Конфликт, как он набирал обороты и как почти полсотни лет назад он наконец угас, никуда не делся. Он все еще был жив, и подчас мне приходилось прилагать значительные усилия, чтобы справиться с этим чрезмерно любопытным и напористым типом.

Вздохнув, я начал бочком протискиваться к выходу, возле которого находилась стойка для выдачи багажа. Я собирался забрать свои чемоданы и сесть на первый же автобус. Никаких сомнений в том, что очень скоро мне придется пожалеть об этом решении и что первая ночь в незнакомом городе будет, скорее всего, беспокойной, у меня не было, однако я слишком хорошо знал: иногда приходится делать не то, что хочется, а то, что надо. Этот урок когда-то преподала мне сама жизнь, и — Бог свидетель! — я хорошо его усвоил.

Я был уже почти около стойки, когда кто-то взял меня за плечо.

— Мистер Лэмб?..

Я кивнул.

— Он самый. Чем могу быть полезен?

— Мое имя Пол Силз, сэр, я корреспондент местной газеты «Обсервер». Редакция послала меня, чтобы подготовить репортаж о вашем прибытии. Если не имеете ничего против, я мог бы подбросить вас до города на своей тачке, а по пути мы бы обсудили…

Немного поразмыслив, я кивнул. Силза послала мне сама судьба. Бесплатный транспорт до города и неисчерпаемый кладезь последних местных новостей — вот что я получал, согласившись на его предложение. К тому же довольно скоро я убедился, что этот долговязый представитель местной прессы был совсем неплохим парнем. Его серьезность, хотя и показалась мне на первый взгляд чрезмерно глубокой, производила, в общем, благоприятное впечатление. Еще больше расположило меня к Полу его прямодушие.

— Уверен, ты бы предпочел работать сегодня в городе, — заметил я, когда Пол, уложив мои чемоданы в багажник машины, сел за руль.

В ответ он рассмеялся и кивнул.

— Хорошо хоть, вы прилетели, и я не зря мотался, — сказал он. Сообщение о вашем приезде попало к нам примерно полгода назад, но мы не знали точно, с каким транспортом вы прибудете.

Пол Силз оказался весьма общительным парнем. Вместо того, чтобы брать у меня интервью, всю дорогу до города он проговорил сам. Главной темой, от которой он почти не отклонялся, были, разумеется, нынешние беспорядки. Пока машина Силза спускалась к Льюкарсу узкими горными долинами, я узнал все, что меня интересовало; лишь изредка я задавал ему один-два вопроса, если что-то было мне не совсем ясно.

— Беспорядки — это, пожалуй, слишком сильно сказано, — сказал Пол. — Впрочем, и старшие колонисты, и младо каледонцы шумят изрядно — того и гляди вцепятся друг другу в лацканы. К счастью, до этого пока не доходило. В массовых масштабах…

— Кто такие эти «младокаледонцы»? — уточнил я. Слово показалось мне непонятным.

— Я, например, один из них, — ответил Пол и рассмеялся. — Младокаледонцы — это дети старших колонистов, которые появились на свет уже здесь, на этой планете. Они добиваются выборов на основе тайного голосования, отмены ограничений для прессы — в том числе и для нашего «Обсервера», более справедливого отношения к анпикам и некоторых других изменений общественного уклада…

Анпиками назывались на Каледонии аборигенные племена. Как и все жители Земли, я много о них читал.

— Мне казалось, — сказал я, — что анпиков решили не трогать. Разве, когда создавалась колония, это не оговаривалось в соглашении со Сгудоном?

— Да, разумеется, такой пункт существовал, — согласился Пол.

Но в действительности дело обстоит несколько иначе. Молодое поколение убеждено, что под влиянием изменений, связанных с хозяйственной деятельностью человека, анпики вымирают. Их и так было не особенно много, но по мере расширения колонии они вынуждены уходить в глубь континента, а это, в свою очередь, приводит к ломке племенных традиций, которые сложились даже не века — тысячелетия назад!

— Разве старшим колонистам это безразлично? — удивился я.

— О, они тоже обеспокоены вымиранием анпиков, во всяком случае — так они утверждают. Но они не хотят действовать — вот что главное! Они готовы «изучить» проблему, и только! На самом деле за этим «изучить» скрывается желание заставить анпиков как-то приспособиться к людям, к их экспансии. Отступать — и уступать — никто из них не хочет!..

Последние слова Пол произнес почти сердито, словно самый разговор на эту тему способен был вывести его из равновесия, но пока я раздумывал над тем, почему он принимает этот конфликт поколений так близко к сердцу, Пол уже взял себя в руки.

— А какова точка зрения молодого поколения? — осведомился я.

— Младокаледонцы считают, что люди должны оставить анпикам их земли, а потери компенсировать за счет интенсификации сельскохозяйственного производства. При современном уровне развития науки может пройти еще много десятилетий, прежде чем реально встанет вопрос о расширении существующих посевных площадей, — отчеканил Пол.

«Говорит как по писанному», — подумал я, а вслух сказал:

— Что ж, теперь мне по крайней мере ясно, на чьей ты стороне.

— Я журналист, — откликнулся Пол, проводя пятерней по непокорным рыжим волосам.

Он, несомненно, считал такой ответ исчерпывающим, словно Профессия журналиста сама по себе являлась доказательством его непредвзятости. Но я слишком хорошо знал, что нет людей более пристрастных, чем журналисты, поэтому счел за лучшее промолчать.

Через полчаса довольно быстрой езды мы оказались на окраинах Льюкарса. За это время мои тревоги успели в значительной степени улечься; во всяком случае, никакого страха перед «беспорядками» я больше не испытывал. Улицы города были тихи и пустынны, да и Пол Силз, похоже, не ожидал никаких серьезных проблем. На обоих бортах его электромобиля было крупными буквами написано название газеты, в которой он служил, и я надеялся, что это послужит нам чем-то вроде дополнительных гарантий безопасности. Но когда я спросил об этом у Пола, он только пожал плечами и усмехнулся.

— Может быть, — сказал он. — А может быть, и наоборот — эта надпись сделает нас мишенью для какого-нибудь раздраженного колониста. Не все, видите ли, любят нашу газету… — Он немного помолчал и добавил задумчиво: — Вообще-то, маловероятно, чтобы одна из сторон решилась на что-то серьезное. К счастью, каледонцы не приобрели вкуса к жестокости, решительные действия им не в привычку. Большинству претит сама мысль о насилии.

И это действительно походило на правду, хотя окраинные районы Льюкарса, застроенные сборными щитовыми домиками и времянками, слепленными на скорую руку из дерева и листов пластика, слишком напоминали прибрежные районы Флориды, какими они были до того, как сгудонцы заново застроили их для нас новыми, современными домами (кто помнит, тогда это были самые настоящие трущобы, в которых не то что ночью — даже днем появляться было небезопасно). Но все это было давно — до того, как я осознал свое поражение и, скрываясь от позора, бежал в Шотландию, чтобы жить там в безвестности и покое.

По мере того как мы углублялись в город, улицы становились шире, да и дома вокруг больше не выглядели полуразваленными халупами. Самый вид их, казалось, свидетельствовал о благополучии и достатке, да и местные жители, которых, несмотря на поздний час, я то и дело замечал на тротуарах, ни капли не походили на заговорщиков.

Присутствие на улицах гуляющих показалось мне особенно обнадеживающим признаком. Местное время приближалось к полуночи, но все эти люди, похоже, чувствовали себя в полной безопасности, и, следовательно, ситуация в Льюкарсе вряд ли могла оказаться по-настоящему серьезной.

Тут Силз предложил мне зайти в самый популярный в этом районе бар, чтобы продолжить наш разговор. Ведь материала для интервью он так и не собрал. Я согласился, в основном, из чувства корпоративной солидарности; все-таки когда-то давно я тоже был журналистом.

Пол с увлечением рассказывал мне о местных сортах эля, когда вдали раздался глухой грохот.

— Хотел бы я знать, что это такое?.. — пробормотал он.

Наша машина только что повернула направо, сокращая путь к бару, но странный звук, по-видимому, заставил Пола позабыть о пиве. Стараясь определить направление, откуда донесся грохот, он совершил еще два поворота и выехал на какую-то относительно узкую улочку.

Проезжую часть преграждал брошенный кем-то автомобиль, но между ним и домами оставалось еще порядочно места. Сзади этот автомобиль выглядел совершенно нормально, но когда мы, свернув на тротуар, поравнялись с ним, я едва сдержал потрясенное восклицание. При свете уличных фонарей я ясно видел, что переднее крыло машины сильно обожжено, так что даже краска на нем полопалась и почернела. Лобовое стекло было разбито вдребезги, и осколки держались только благодаря внутренней полимерной пленке. Фар у машины тоже не осталось — вместо них поблескивали искореженные отражатели, похожие на незрячие бельма.

— Пол, — сказал я, — эту машину кто-то взорвал…

Это было глупо, конечно. Пол и сам видел, в чем дело, но придумать что-то более умное я не успел. На углу улицы — прямо позади нас — раздался новый взрыв. Ночь озарилась багрово-желтой вспышкой, по стенам зданий шарахнулись острые тени, и наша машина сильно качнулась на рессорах. Заднее стекло лопнуло, и острые осколки посыпались в салон; обернувшись на их мелодичный звон, я увидел, как из-за угла выбегают люди и спешат к нам. Многие были в крови. Всего минуту назад они степенно прогуливались вдоль квартала, но сейчас неслись во всю прыть.

Эта картина живо напомнила мне то, что я уже видел когда-то давно — до того, как уехал из Соединенных Штатов в Шотландию и на несколько лет погрузился в холодный сон. Друзья, близкие люди, целый народ погибал на моих глазах, а я мог только беспомощно наблюдать за этим. Лично мне не грозила никакая опасность, но и остановить, изменить что-либо было не в моей власти. Именно от этого воспоминания я бежал всю жизнь и никак не мог убежать. Да это, наверное, было просто невозможно. Как когда-то говорили у нас в Америке: тот день «сделал» меня. Не только мои воспоминания, но и вся последующая жизнь: мое преподавание в колледже, писание пьес и стихов и прочее — все это было реакцией на события одного дня.

Пол тем временем остановил свою машину ярдах в тридцати от первой, выключил мотор и, схватив с заднего сиденья цифровую видеокамеру, принялся снимать. Он с упоением водил ею из стороны в сторону, одновременно пытаясь объяснить мне происходящее. Я перестал быть главной новостью дня, и Пол, волей случая оказавшийся на месте новой сенсации, горел желанием действовать. Я выбрался из машины и последовал за Полом, который уже мчался по улице к толпе. Двигавшиеся нам навстречу люди начали останавливаться, и Пол смешался с ними, задавая вопросы и продолжая снимать на ходу. В толпе преобладали молодые лица, и я понял, что это, без сомнения, колонисты первого поколения, которые решили устроить что-то вроде ночной демонстрации. Их растерянность, вызванная взрывами, быстро проходила, уступая место гневу, и на мгновение я даже испугался, как бы меня не приняли за старожила. Молодые каледонцы с жаром говорили о том, что теперь всем станет ясно, кто такие эти старые колонисты и до чего они могут дойти в своем неприятии перемен.

Мне удалось даже поговорить с одним из них — молодым, коренастым парнем, одетым в синюю фуфайку с вышитой на груди надписью «Университет Льюкарса». У него были густые соломенного цвета волосы, в которые он то и дело вцеплялся обеими руками.

— Вы видели вон ту тачку? Скажите, видели?! — с напором вопрошал он, указывая на машину, которую мы с Силзом только что обогнули. — Она просто ехала себе по улице, и тут кто-то бросил бомбу! Я видел это собственными глазами! Водитель едва успел затормозить и выскочить наружу, иначе бы он живьем изжарился! Когда ваша машина свернула на ту же улицу, мы подумали, что и вас тоже взорвут, и поспешили на помощь. Но взрыва не было, мы уже почти успокоились, но тут взорвалась эта вторая бомба у аптеки, и…

Парень был явно не в себе, — речь его казалась бессвязной и путаной, но главное я понял. Мирная демонстрация едва не закончилась для этих молодых людей трагедией. Впрочем, насколько я понимал, опасность отнюдь не миновала. Возможны были еще всякие неожиданности.

Потом я увидел, как Пол Силз машет мне из окна какой-то пивнушки. Она называлась «Бережливый хозяин». Очевидно, Пол зашел туда, чтобы опросить очевидцев, и я направился ко входу, чтобы пересказать ему то немногое, что мне удалось узнать.

Стоило мне сделать в ту сторону несколько шагов, как я заметил человека, который быстро удалялся в глубь ближайшего переулка. Он уже собирался повернуть на параллельную улицу, когда я окликнул его.

— Эй! — крикнул я и поднял руку. — Эй, стой!..

В переулке было совсем темно, однако мне показалось, что человек что-то бросил в стоявшую на углу урну. Но ни догнать, ни помешать ему я, конечно, не мог. Да и что может старый, усталый человек?..

Однажды много лет назад у меня была возможность предотвратить трагедию. Для этого нужно было совершить одно очень простое действие. Теперь мне кажется, что достаточно было только попросить людей отказаться от задуманного и разойтись, и тогда многое, очень многое сложилось бы иначе. Самое смешное, что меня, скорее всего, послушали бы, но я не мог раскрыть рта. Просто не мог — и все!.. Я был слишком уверен в себе, в своих силах и своем влиянии, которые до этого момента никогда меня не подводили. Я возглавил этот марш протеста — и проиграл.

Вообще-то, мне часто везло в жизни. Не просто везло, а ВЕЗЛО — все буквы заглавные. Свою карьеру я начинал в Форт-Майерсе, во Флориде, где я был одновременно и ведущим репортером, и заведующим, и главным редактором местного отделения вещательной компании «Ника-ТВ». Я сам писал текст сообщения, сам устанавливал на треноге видеокамеру, сам монтировал пленку и выпускал ее в эфир, в глубине души надеясь и готовясь к потрясающей сенсации, которая поможет мне выбраться из Богом забытого захолустья, каким был в те времена Форт-Майерс. Я мечтал о месте в одной из крупных телевизионных компаний, однако даже в мечтах я никогда не забирался дальше Тампы, где находились штаб-квартиры крупнейших телекомпаний штата, ибо, несмотря на некоторые способности и неисчерпаемый запас честолюбия, я оставался дремучим провинциалом, вывести которого к славе способно было только самое настоящее чудо.

И чудо произошло. Настал день, когда первые корабли сгудонцев опустились на прибрежные отмели Мексиканского залива, которые оказались для них идеальной посадочной площадкой и, как выяснилось впоследствии, были очень похожи на их родную планету — уютный, теплый, солнечный мир, чуть не сплошь покрытый неглубоким, ласковым морем.

В тот день или, точнее, вечер, на флоридском берегу появилось множество черепах, которые приплыли сюда, чтобы отложить яйца в небольшие ямки в песке. Я снимал, как они неуклюже ползли по пляжу, с трудом отталкиваясь задними лапами, и как они откладывали яйца — десятки сероватых, мягких, покрытых слизью круглых яиц — в свои песчаные гнезда на берегу в нескольких футах от линии прибоя. Этот процесс настолько увлек меня, что я не замечал ничего вокруг. Дополнительные лампы, которые я установил на берегу, нисколько не беспокоили животных; они заволновались, только когда высоко в небе послышался далекий гром. Гром нарастал, становясь все выше и пронзительнее, пока не перешел в рвущий душу вой. И прежде чем я сумел сориентироваться, этот вой вдруг оборвался, и наступила тишина, от которой у меня заложило уши.

Только тогда я поднял голову и, бросив взгляд в сторону моря, увидел там первый корабль сгудонцев — «визголет», как их стали называть впоследствии из-за производимого ими шума. Визголет был похож на огромную детскую надувную игрушку-кита, который спокойно покачивался на волнах в какой-нибудь миле от берега.

Но не успел я опомниться, как снова раздался оглушительный визг или вой, и рядом с первым кораблем опустились еще два. Следом, словно спелые сливы осенью, с неба так и посыпались огромные грузовые звездолеты, которые, растопырив тонкие опоры, вставали прямо на неглубокое дно залива.

Всего кораблей было больше дюжины. На берегу же был один я (все черепахи куда-то попрятались), и из оружия у меня были только видеокамера с запасом пленки да приветливая улыбка, которую я каждый день тренировал перед зеркалом в надежде, что когда-нибудь она мне пригодится.

И когда полтора часа спустя первый сгудонец вышел из корабля, я стоял с камерой наготове — стоял в первых рядах начавшей собираться толпы зевак. Тогда меня звали Брайан Гамильтон, и я был первым человеком, с которым пришелец заговорил на своем до странности безупречном английском. Эти несколько мгновений определили мое будущее и обеспечили мне головокружительную карьеру. Меня заметили — не могли не заметить — и стали приглашать на разного рода мероприятия на самом высоком уровне. Я, со своей стороны, тоже не терял времени даром и вскоре завел массу полезных знакомств — в том числе и среди светлокожих дельфиноголовых пришельцев.

Месяц спустя я оказался уже в Нью-Йорке. Через полгода у меня было свое собственное шоу под названием «Мир глазами Брайана». Через год я был богат, как Крез, а мои влияние и власть не имели границ.

Но потом, в период Большой Реорганизации, у меня словно открылись глаза. Новые зерновые фермы и заводы по производству спирта для сгудонцев, а также некоторые изменения в том образе жизни, к которому мы привыкли, новые правила и ограничения, и в особенности исподволь навязываемый людям новый взгляд на самих себя — все это я заметил и восстал.

Впрочем, если называть вещи своими именами, то это был, конечно, не бунт, а оппозиция, причем довольно либерального толка. К тому же ни один американец, критикуя Сгудон, не мог чувствовать себя в большей безопасности, нежели я. У меня была семидесятимиллионная аудитория, перед которой я каждую неделю озвучивал собственные сомнения. Используя свои связи, я приглашал в студию знакомых сгудонцев, заставлял их отвечать на вопросы, которые казались мне довольно острыми, и даже позволял себе открыто демонстрировать свой гнев, когда их ответы не удовлетворяли моих зрителей.

Давно известно, что слава ослепляет. Еще сильнее ослепляет власть. В какой-то момент я вообразил, что мне все сойдет с рук, и начал призывать слушателей бойкотировать установленные сгудонцами законы и правила. Бог мой, я без малого призывал людей выйти на улицы! Сидя в безопасности в принадлежащем мне небоскребе в центре Манхэттена, я требовал перемен и учил людей тому, что они должны думать, что говорить и как действовать.

Как видите, я много знал. Чертовски много, почти все. Я не знал и не понимал только одного, но самого главного. Я уверовал в свою непогрешимость, в свою неуязвимость и безнаказанность. И меня действительно никто не тронул, не посадил на электрический стул и не повесил. Просто мне продемонстрировали, чего я на самом деле стою, и это оказалось страшнее всего, что я мог вообразить.

Но это было позднее. Сначала была демонстрация в Пунта-Горде — на песчаном пляже, прозванном местными жителями Сковородкой из-за раскаленного песка, который тянется вдоль берега на несколько миль, образуя красивые белые дюны. С того дня, когда первые корабли Сгудона опустились на Землю, прошло почти два года, и черепахи вернулись к берегам Флориды, чтобы откладывать яйца, как делали они из года в год, из века в век. Для них ничего не изменилось. Все так же светило солнце, шуршали листья пальм да рокотал далекий гром — то были летние грозы, которые жаркими и душными ночами прилетали к нам из глубины континента на крыльях северо-западных ветров.

Я и моя съемочная группа тоже были в тот день на пляже, но на этот раз нас интересовали не черепахи. Мы готовились к историческому репортажу о том, как делегация представителей Земли будет предъявлять сгудонцам свои требования. Только подумайте: требования, — и кому?!.. Самим сгудонцам! И я допустил это, хотя и догадывался, чем это может — нет, должно было неминуемо закончиться. Но в те минуты меня куда больше заботило, как отразится то, что я сниму сегодня, на численности моей аудитории. Ни о чем другом я просто не задумывался.

Я знал, что группа сорвиголов похитила у сгудонцев взрывное устройство, чтобы укрепить на одной из опор инопланетного грузового звездолета. По замыслу организаторов акции взрыв должен был показать пришельцам, насколько решительно настроены земляне, но по моему мнению, это был жест отчаяния. Заряд доставил и установил пловец-одиночка (много ли взрывчатки он мог взять с собой?), который и поджег запальный шнур. Никакого металла, никаких электронных средств решено было не применять, чтобы чужаки не обнаружили бомбу раньше времени.

Далекий взрыв прозвучал совсем тихо и как-то безобидно. На моих глазах одна из опор сгудонского корабля подломилась, и массивный корпус неспешно, как в замедленном кино, повалился на мягкое песчаное дно. Ни один сгудонец не погиб. Никто даже не пострадал.

Самая простая технология, которую они использовали на таких отсталых мирах, как наш, надежно защищала их от всего, что способен был изобрести человеческий ум.

Но их визголеты… Боже, как же они выли и ревели! Сначала появились три корабля, потом шесть, потом — еще шесть. Мы-то полагали, что на всей Земле их не наберется больше пяти, и выбрали время нашей демонстрации с таким расчетом, чтобы все они оказались заняты в других местах.

Кроме того, я считал, что мое присутствие — присутствие самого Брайана Гамильтона, землянина, которому сгудонцы доверяли, с которым распивали так полюбившиеся им слабоалкогольные коктейли и который кое-что знал об их частной жизни и разделял их маленькие тайны и секреты — защитит нас всех. Но я ошибся. Около двухсот человек погибли после первого залпа после одной-единственной вспышки ослепительного, яркого света, который тонким лучиком протянулся от каждого визголета к земле и взорвался вихрем раскаленного огня. Смерть, неостановимая и яростная, плясала по белому песку, и песок плавился и горел. Нестерпимый жар обращал ближайших ко мне людей в огненные шары, которые сначала были белыми, потом голубоватыми, потом — оранжево-желтыми и наконец гасли, уносясь к морю клочьями полупрозрачного дыма.

О, Господи!..

В первые секунды я элементарно боялся погибнуть. Потом я испугался, что могу остаться в живых. Я простирал руки к небу и молил о смерти, но сотни людей вокруг меня падали объятые пламенем или испарялись у меня на глазах, а я был по-прежнему цел и невредим.

В конце концов, словно в ответ на мои мольбы, колонна смертоносного света свернула в мою сторону. Она прошла в считанных футах от меня, швырнула на землю, обожгла раскаленным воздухом, но я уцелел. Когда же снова открыл глаза, энергетический луч был уже далеко, и догнать его не было никакой возможности.

Тогда я бросился наутек. Вокруг меня умирали люди, но я бежал прочь, подальше от этого ужасного места, безжалостно расталкивая встречных плечом. Я продирался сквозь толпу, совершенно позабыв, что все эти люди пришли сюда, повинуясь моему зову. Признаться, в те минуты я едва замечал их — паника овладела мной, и я сломя голову бежал от смерти, которую сам же навлек на невинных людей.

Все они, разумеется, знали меня в лицо. Они видели меня на экране бессчетное число раз. Сейчас они были слишком потрясены, чтобы заметить мой страх, и собирались вокруг меня в поисках защиты. Они умоляли меня о помощи, но я продолжал отталкивать их с пути, как какие-то неодушевленные предметы. Только моя жизнь имела для меня значение в эти кошмарные мгновения.

Демонстранты беспомощно метались по оплавленному песку, словно муравьи по раскаленной сковородке (да мы и были на Сковородке — кошмарная ирония этого совпадения дошла до меня только много времени спустя), а над их головами пронзительно верещали корабли сгудонцев. В какой-то момент я поднял голову и увидел один из визголетов прямо над собой. Он парил в небе — огромный, белый, безмятежный, словно воздушный шар, но протянувшийся от него к земле луч продолжал сеять смерть.

В ужасе я упал на колени. Я что-то кричал, но что — не помню. Должно быть, я молил о том, чтобы эта бездушная инопланетная машина оставила меня в живых. Чтобы она позволила жить мне — и плевать, что будет с остальными!

И когда последнее пламя погасло и бойня прекратилась, я все еще был жив. И уцелевшие камеры вокруг меня запечатлели каждое мгновение моего позора.

В течение последующего часа эти записи были показаны по телевизионным сетям всего мира. Такой аудитории у меня — да и ни у кого другого — никогда не было. Она возросла в сотни и сотни раз. Миллиарды землян смотрели эти пленки и… учились.

Но меня это уже не трогало — я продолжал свое бегство. Бог свидетель: у меня были деньги и время. Мне казалось, что пройдет какой-то срок, и я сумею оправиться от пережитого ужаса и начать новую жизнь под другим именем. Измениться, родиться заново, чтобы хоть как-то вернуть долг человечеству — вот о чем я мечтал. Ведь это я убил всех тех людей — убил так же верно, как если бы я сам приказал сгудонцам открыть огонь по беззащитным демонстрантам.

Но я понимал, что это — дело будущего. Пока же я был мертв. Тот, прежний я — умер. Я закрыл шоу, уехал из страны и некоторое время скитался по всему миру. Именно во время этих путешествий я постепенно превратился в Клиффорда Лэмба, тихого и слегка чудаковатого профессора филологии. Я даже стал поэтом — поэтом с поврежденной рукой, которую поначалу носил на перевязи. Частицы раскаленного песка вонзились мне глубоко в мышцы, и даже теперь, сорок лет спустя, они никуда не исчезли. Время от времени одна-две отторгаемые организмом оплавленные песчинки выходили наружу, причиняя мне сильные страдания и напоминая, кем я был, что совершил и чего не сделал.

Но теперь все вернулось снова, словно и не было этих четырех десятилетий, и бойня на Сковородке произошла только вчера. Словно вчера, я ощутил отвратительный холодок страха и поэтому окликнул убегавшего от меня человека совсем тихо и нерешительно.

Но он, как ни странно, услышал меня. Услышал и остановился на углу. Я к этому времени успел зайти на несколько шагов в глубь переулка, так что теперь нас разделяли какие-нибудь тридцать ярдов. Незнакомец обернулся, чтобы посмотреть на меня, потом взмахнул рукой, словно стараясь оттолкнуть меня прочь. Но уже в следующее мгновение он свернул за угол и исчез из виду.

Я не успел даже повернуться, чтобы пойти назад, когда сработала адская машина, оставленная незнакомцем в мусорнице. Сам взрыв я наблюдал словно в замедленной съемке: я видел, как над урной распустился страшный багрово-желтый цветок. Потом урна лопнула по швам, и языки пламени потянулись ко мне. Пронесшаяся вдоль переулка ударная волна бросила меня на землю, во все стороны полетели мусор, мелкие камни и металлические обломки, и я каким-то чудом успел укрыться от них за стоявшей на краю тротуара каменной скамьей.

Несколько мгновений я просто лежал на теплом асфальте, оглушенный, потрясенный, потерявший всякую ориентацию во времени и в пространстве. Я был уверен, что умираю. Но когда самообладание более или менее вернулось ко мне, я понял, что почти не пострадал. Во всяком случае, легкая контузия, без которой, как мне казалось, дело не обошлось, не помешала мне подняться на ноги, и когда ко мне подбежали Силз и остальные, я с независимым видом отряхивал пиджак.

— Боже мой, Лэмб! — воскликнул Пол Силз. — Я думал, вы погибли! Не могу поверить, сэр!.. Бомбы! Взрывы!! И где?! У нас, на Каледонии!.. И вы… Что было бы, если бы вы?!..

Я небрежно махнул рукой. Я действительно чувствовал себя совсем неплохо. Мною овладело возбуждение, словно взрыв пробудил от спячки мои дряхлые адреналиновые железы, и они заработали, как встарь, наполняя меня бодростью.

— Со мной все в порядке, Пол, — сказал я. — Меня просто сбило с ног взрывной волной. К счастью, я упал за эту скамью, и осколки меня не поранили. Мне крупно повезло, дружище.

— Не так уж вам повезло, — с улыбкой возразил Пол и указал на мое левое бедро. Я проследил за его взглядом и увидел торчащий из ноги зазубренный и скрученный кусок железа. Мои брюки уже напитались кровью, но, к счастью, она не била фонтаном, следовательно, бедренная артерия не была задета. Как ни странно, до этого момента я не чувствовал никакой боли, но стоило мне увидеть торчавшую из ноги железку, как мое бедро словно опалило огнем.

— Проклятие… — пробормотал я. Колени у меня подогнулись, и я медленно опустился на бордюр тротуара. Вдали запели сирены санитарных машин, и я понял, что помощи осталось ждать недолго.

— Я думаю, осколок лучше пока не трогать, — сказал Силз. Он говорил что-то еще — о насилии, бомбах, младокаледонцах и Льюкарсе, но из-за шума в ушах я почти ничего не мог разобрать. Полутемная улица стала еще темнее, и я перестал различать окружающие предметы, а вскоре даже фонари утонули в непроглядной мгле.

Глава 2

А я взираю на яркие звезды и думаю думу о тайном

Ключе всех вселенных и будущего.

Уолт Уитмен. «Ночью у моря один».[3]

К счастью, мое пребывание в госпитале не затянулось надолго. Местный хирург, который промыл и зашил мою рану, сказал, что мне повезло и что острый кусок жести пронзил мякоть в каком-нибудь полу-дюйме от бедренной артерии. В противном случае, добавил он, я бы наверняка умер от потери крови еще до прибытия санитарной машины.

На Каледонии не было, разумеется, сгудонского медистата — наши благодетели не расстаются так просто с самой передовой своей техникой. Хирургу пришлось по старинке зашивать меня иголкой с ниткой, но он был опытным врачом, и операция прошла без осложнений. Он сказал также, что, учитывая мой возраст, мне придется пролежать в постели не больше недели, но ошибся. Уже через два дня я почувствовал себя совершенно здоровым. На третий день хирург снял швы и, сияя от гордости, отпустил меня на все четыре стороны.

К моему несказанному удивлению, я и сам чувствовал себя на редкость хорошо, да и скучать мне не приходилось, так как меня ежедневно навещал Пол, приходивший то со своей сестрой Полиной, то с ее подругой Дженнис.

Из их рассказов я с удивлением узнал, что знаменит. И дело было вовсе не в том, что я стал первым более или менее известным писателем, посетившим Каледонию за последние полтора десятка лет. Для колонистов я был известным земным поэтом. Мои стихи даже преподавались в местных школах наряду с произведениями Маккейга, Элиота, Йетса и Теннисона.

Это был сюрприз, и я бы покривил душой, сказав, что он оказался неприятным. Однако, как и у любой медали, у него имелась оборотная сторона. Как выяснилось, каждый, кто узнал о моем приезде, имел на меня виды. Совершенно незнакомые люди звонили мне и присылали открытки с пожеланиями выздоровления, дабы я мог поскорее начать преподавать в университете или писать стихи о жизни в колонии.

После ночи взрывов в городе было спокойно. Казалось, произошедшее настолько напугало обе стороны, что они по обоюдному молчаливому согласию сложили оружие. Жители Каледонии действительно не привыкли к насилию, и после того, как в День Высадки несколько человек было ранено, а несколько домов повреждено, им казалось, что подобное больше не повторится. Большинство жителей Льюкарса верили в это совершенно искренне; мне же оставалось лишь разделить их надежду.

Выходя вместе с Полом из дверей больницы, я машинально потирал больную левую руку и вспоминал последние слова хирурга. «Не понимаю, в чем дело. Льюкарс всегда был очень тихим местечком!.. — растерянно бормотал он, осматривая меня в последний раз.

Тихое местечко… Вспоминая эти слова, я саркастически улыбнулся. Я считал, что могу на склоне лет пожить немного в тишине и покое, но интуиция подсказывала мне, что ситуация в Льюкарсе складывалась прямо противоположная.

В день выписки меня навестил генерал-губернатор Льюкарса. Генерал-губернатор оказался женщиной, и звали ее Кларисса Дюбуа. Она долго и искренне извинялась передо мной за произошедшее недоразумение. Когда же — желая успокоить ее — я сказал, что через час или два я буду свободен, мадам Дюбуа пригласила меня на ужин, который должен был состояться этим же вечером в Доме Правительства.

— Обещаю вам, мистер Лэмб, — заверила она, — это будет скромная вечеринка для пяти-шести человек. Никаких официальных речей от вас не потребуют.

Силз забрал меня из больницы и отвез на машине в свой небольшой домик, где я на первых порах решил остановиться. Вместо того, чтобы лечь и отдохнуть как следует, сразу же после обеда я отправился на длительную пешую прогулку, которая — если я все правильно рассчитал — должна была завершиться к тому времени, когда мне пора будет отправляться к губернаторше на «скромную вечеринку».

Удовольствие, которое я получил от прогулки, не поддается описанию. Иногда осязание дает больше, чем все остальные чувства вместе взятые. Примерно в таком состоянии бродил я по улицам Льюкарса. Ощущая под ногами ровные мостовые и изредка наклоняясь, чтобы прикоснуться к траве этого чужого мира, я понял и узнал больше, чем я мог бы увидеть за несколько дней из своей палаты в больнице или из окна машины Пола.

Из жилых кварталов я попал в деловой центр, а оттуда вышел к маленьким протяженным паркам и бульварам, окружавшим его сплошным кольцом. Двигаясь по их тенистым дорожкам, можно было в несколько часов обойти весь центр города, ни разу не выйдя из-под сени растущих вдоль аллей деревьев и при этом все время оставаясь в каком-нибудь полукилометре от Дома Правительства — политического сердца колонии, — стоявшего на высоком холме внутри этого зеленого кольца.

Парки были засажены местными деревьями и кустарниками, а также генетически измененными земными породами — буками, дубами и пиниями. Все они попали сюда благодаря любезности Сгудона. Невысокие широколистные кусты, украшенные крупными цветами, издалека походившими на комки ярко-красной ваты (при моем приближении эти цветы срывались с ветвей и летели в мою сторону, норовя прилепиться к ткани брюк или пиджака), соседствовали с форсайтией и декоративным шиповником, который отличался от земного только тем, что был крупнее и аромат его был гуще.

Пока я гулял, небо неожиданно потемнело. Сначала я решил, что во всем виноват туман, который, как я уже знал, частенько накатывался на город со стороны залива Льюкарс, куда впадала река под названием Новый Тэй. Но когда в лицо мне начал брызгать мелкий, теплый дождь, я убедился в своей ошибке. Дождь с каждой минутой усиливался и вскоре превратился в ливень, который и выгнал меня из парка. В поисках укрытия я зашел в небольшое кафе на боковой улочке, пролегавшей рядом с центральной площадью города.

Дождь сразу напомнил мне о доме. Потоки воды, с грохотом несшиеся по желобам и водосточным трубам и выплескивавшиеся на мостовые, пели ту же самую песнь, что и на далекой Земле. Даже на вкус дождевая вода, стекавшая с моих мокрых волос и бровей и попадавшая в рот, была такой же, какой я ее помнил.

Так я сидел, постепенно обсыхая и потягивая отличный оранжерейный кофе, которым владелец кафе имел все основания гордиться.

Я провел в Эдинбурге двадцать семь лет — двадцать семь хороших лет, если быть точным. Все это время я приходил в себя и учился жить новой, спокойной жизнью. Мой дом стоял в Дин-Виллидж — крошечном поселке, укрывшемся в узкой и глубокой долине чуть не в самом центре индустриального Эдинбурга. Там я жил и работал. Там у меня были друзья и добрые знакомые — истинные шотландцы, со сдержанным сочувствием относившиеся к судьбе моей родины.

А за эти двадцать семь лет в стране, которая когда-то называлась Америкой, действительно произошли большие перемены. Повсеместно распространившиеся зерновые фермы выращивали зерно и перерабатывали его в спирт-сырец. Четыре сгудонских портовых города, каждый из которых представлял собой сияющее чудо техники и технологии, были, как Сатурн кольцами, окружены поселками, состоящими из нищенских лачуг. Череда экономических кризисов привела американскую промышленность и не связанные с производством зерна отрасли сельского хозяйства к окончательному краху, за которым последовала позорная эпоха сгудонской Реконструкции. В результате на севере Американского континента возникла совершенно новая страна, хоть она и носила прежнее название.

Сами же шотландцы — как, впрочем, и остальные жители Британских островов — только выиграли от появления на Земле сгудонцев. С самого начала они не покладая рук трудились на благо новых хозяев, как трудится для господ иной управляющий (а похоже, что Земля была для Сгудона чем-то вроде приносящего доход загородного поместья), и даже сумели создать некое подобие Новой Британской империи. Должно быть, отчасти поэтому сочувствие моих друзей и было таким сдержанным. Нет, они жалели своих заокеанских двоюродных братьев совершенно искренне, но, как бы это сказать… не очень глубоко, что ли. По их убеждению, мы сами выбрали свой незавидный жребий, когда пытались что-то изменить. С их точки зрения, воевать с богами было в высшей степени самонадеянно, неразумно и непрактично.

Я тоже пытался сражаться с богами и проиграл. Впрочем, как говорят в таких случаях все побежденные, на этом жизнь отнюдь не остановилась. Я перебрался в Эдинбург, чтобы зарыться в книги и древние трактаты. Я не надеялся исправить причиненное мною зло, но я мог преподавать, мог воспитывать своих студентов и заботиться о них. Я мог просто любить их, наконец… И другого способа выжить я не знал.

Но все это было давно — много лет назад. Теперь же я сидел в поддельном кафе в поддельном шотландском городе и пил поддельный кофе на планете, которую отделяло от Земли не столько непомерное расстояние, сколько непреодолимая технологическая пропасть. Ни один земной астроном до сих пор не имеет ни малейшего представления о том, где находится Каледония. Сгудонцы нашли эту планету и, руководствуясь какими-то своими, совершенно не понятными нам соображениями, приготовили для проживания человека (как они это сделали — тоже остается загадкой). Когда же Каледония была готова для освоения, они просто привезли сюда людей — всех, кто пожелал перебраться в колонию, так что мне оставалось только удивляться неисповедимости путей Господних, которые привели меня от столь ужасного прошлого к удивительному настоящему.

Отвечая своим мыслям, я слегка покачал головой. Дождь по-прежнему барабанил в окно, но в кафе было сухо, уютно, и слегка остывший кофе пах все так же чудесно. Вскоре ливень ослабел, и я, допив кофе и поблагодарив хозяина, снова вышел на улицу.

С самого начала Льюкарс представлялся мне гораздо больше и старше, чем он был в действительности — чем он имел право быть. Вряд ли в нем жило больше тридцати тысяч человек, а казалось, что больше. И, разумеется, город не мог быть старым, поскольку колония была основана совсем недавно. Только теперь я понял, что, должно быть, следы дождей, размывших и обесцветивших краски на стенах зданий, а также выщербленные ступени домов и магазинов создавали это ощущение древности. Именно благодаря этим следам Льюкарс выглядел так, словно его история насчитывала несколько сотен лет.

На самом деле городу едва исполнилось двадцать пять лет, но этот срок оказался достаточным, чтобы мягкий камень начал крошиться и выветриваться, а частые дожди оставили свои следы на стенах домов и оградах. А это, как я догадался, было важно, чтобы те, кто жил здесь, перестали ощущать себя пришельцами, чужаками. Только глядя на начавшие ветшать фронтоны знакомых зданий, иной колонист мог бы, вздохнув, сказать, что у Льюкарса уже есть своя история, что он сам — история. А что, как не общая история, способствует сплочению народа, выработке у него лучшего осознания своей общей судьбы?

Само название города содержало совершенно недвусмысленную подсказку или, если угодно, намек. Шотландский поселок Льюкарс, в честь которого получил название этот город на берегу чужого океана, являлся, фактически, некрупным пересадочным узлом, расположенным вблизи заброшенной базы Королевских ВВС. Сев в Льюкарсе на автобус или взяв такси, можно попасть в Сент-Эндрюс, а один из поездов доставит вас в Данди или Ферт. Ничем другим Льюкарс не примечателен.

Но в нескольких милях от этого скучного пыльного поселка на самом берегу залива до сих пор видны выступающие из торфа ряды камней. Это остатки фундамента древней крепостной стены, которая когда-то давно — больше двух тысяч лет назад — окружала римский форт. Сам император Септимус Северус, будучи в зените славы, однажды побывал здесь, на северной границе Империи, и глядел с этой стены на залив Сент-Эндрюс и молчаливые Грампские горы, где обитали пикты — загадочный, дикий народ, покрывавший тела своих воинов синеватыми татуировками.

Обо всем этом я думал, шагая по мокрой парковой дорожке и глядя на пасмурное небо. Льюкарс тоже был границей империи, затерянной в пустоте Вселенной крохотной пересадочной станцией. Не потому ли и я прилетел сюда? Разве не желал я пересесть на другой поезд и окончательно изменить свою жизнь, в которой повидал так много, а сделал так мало?

Я где-то читал, что перелетные птицы на Земле находят дорогу при помощи ультразвука. Звуковые образы далеких морей ведут их по правильному пути в теплые страны, где достаточно еды и где им ничто не угрожает.

Некое подобие этих ультразвуковых колебаний связывало, должно быть, Льюкарс и сгудонские корабли. Сначала я ничего не слышал и не чувствовал, но люди вокруг меня начали останавливаться и наклонять головы, словно прислушиваясь. Должно быть, они чувствовали то, что мне, чужаку, было недоступно.

Потом и я услышал — нет, скорее, уловил какой-то далекий гул. И — о, Боже! — я узнал его! Прошло больше пятидесяти лет с тех пор, как эта низкая вибрация впервые отдалась во всех моих костях, в каждой клеточке моего тела, но я не забыл, нет!.. Я помнил, узнал!

Люди вокруг меня уже двинулась куда-то, и я последовал за ними. Сначала нас было совсем мало, не больше полутора десятков, но вскоре — я и сам не заметил, когда это произошло — в парке собралась толпа человек в двести, и люди продолжали прибывать. Когда мы наконец подошли к центральному холму парка, нас было уже около тысячи. Вокруг яблоку негде было упасть, однако на самый холм никто не поднялся. Колонисты — и старые, и молодые — стояли молча и, задрав головы к небу, ждали.

Я не посмел спросить, что, собственно, происходит. Вместо этого я тоже поднял голову и, заслонив ладонью глаза от солнца, которое начало пробиваться сквозь редеющие облака, стал смотреть в небо. Прошло сколько-то времени, и из толпы раздался глухой ропот; он все нарастал, и вскоре я увидел на фоне серых туч огромный белый китообразный корпус, который опускался все ниже. Это был сгудонский визголет, и толпа разразилась ликующими воплями.

Мне, человеку с прошлым — с таким прошлым, — подобная реакция должна была показаться более чем странной, и все же я не удивился. Ведь всем, что имели колонисты, они были обязаны появлению таких вот кораблей. Их благополучие и самая жизнь зависели от Сгудона; белые визголеты и огромные грузовозы, которых они никогда не видели, но которых с нетерпением ждали, были той нитью, которая связывала колонистов с их сгудонскими покровителями и благодетелями.

Визголет один раз прошел над парком, так что я разглядел его тень, быстро скользившую по самым низким, самым редким и почти совершенно прозрачным облакам, и, развернувшись, пошел на посадку на тот самый холм, куда так никто и не поднялся. Этот корабль был таким же белым, сверкающим и совершенным, как тот разведчик, который я первым из землян увидел много лет назад. Несмотря на свою режущую глаза белизну, он почему-то представлялся мне теплым на ощупь. И, как и прежде, визголет выглядел воплощением мощи. Неземной мощи и могущества.

На несколько мгновений корабль, выпустивший белые, как у чайки, крылья для движения в атмосфере, завис на высоте нескольких сот футов от земли. Как ни странно, я не слышал ни высокого, визгливого воя, ни натужного рокота двигателей, уравновешивавших силу притяжения планеты, хотя в моей памяти эти два звука были навсегда связаны с обликом белого кита, опускавшегося на землю из поднебесных высот, словно на дно океана. Мои уши различали только глухой рокот, становившийся громче по мере того, как сгудонский корабль-разведчик садился на холм в центре парка.

Прошло несколько томительных минут, и визголет опустился на холм. Утробное урчание двигателей смолкло, в корме открылась диафрагма люка, и на пандусе пологого трапа, выдвинувшегося из молочно-белой брони, показалась фигура сгудонца — дельфиноголового существа, с комичной важностью ступавшего на коротеньких толстых ножках. По совести сказать, не очень-то они симпатичный народ — эти наши благодетели и владыки.

Сгудонец оглядел толпу, потом поднял руку и чуть заметно взмахнул ею, приветствуя людей. В ответ раздался дружный вздох, который мог означать и приветствие, и благодарность, и преклонение, и раболепный восторг. Я почти сразу заметил, что на сгудонце не было персонального защитного устройства, какие они всегда носили на Земле. Такое устройство создавало вокруг обладателя нечто вроде защитного поля, которое своим мерцанием и негромким потрескиванием напоминало окружающим, кто является хозяином положения. Очевидно, в мире, который сгудонцы создали для своих друзей-землян, они не считали нужным использовать подобные устройства, хотя им не могло не быть известно о недавних взрывах. Сгудонцы, несомненно, считали, что старые колонисты и младокаледонцы могут убивать друг друга сколько им угодно, но ни одна группировка не осмелится перерубить питавшую их пуповину и причинить вред тем, от кого зависело само существование колонии.

Между тем на пандус поднялись несколько человек — очевидно, представителей местной администрации. Они обменялись с посланцем Сгудона рукопожатиями и, повернувшись к согражданам, тоже помахали им руками. Затем вся группа двинулась вниз, на ходу обмениваясь улыбками и рукопожатиями с теми, кто стоял ближе всех к трапу, и наконец разместилась в двух сверкающих лимузинах. («Интересно, — подумалось мне, — во что обошлась их доставка?») Люк корабля тем временем закрылся, и огромный визголет замер, словно в ожидании — молчаливый, могучий, надежно запертый.

Я огляделся по сторонам. Пожилой колонист, стоявший рядом, перехватил мой взгляд и улыбнулся.

— Обычно они прилетают не чаще одного раза в год, — сказал он, — но за последние шесть месяцев это уже третья посадка. Мощные все-таки штуки, эти их корабли, не так ли? А сколько они для нас сделали! Уму непостижимо!..

В ответ я только покачал головой и медленно пошел прочь. Настроение у меня было, прямо сказать, невеселое. Я думал о том, что великий Сгудон сделал со всеми нами в своем стремлении к гармонии и прибыли. Здесь, на границе империи, их могущество особенно потрясало. Подавленный этими грустными размышлениями, я медленно брел по пустынным аллеям парка. Вновь начавшийся дождь бросал мне в лицо мелкие холодные капли, а резкий ветер рвал из рук полы пиджака, который я пытался запахнуть поплотнее.

Внезапно позади меня раздался шум мотора, и, обернувшись, я увидел один из лимузинов. Я посторонился, чтобы дать ему дорогу, поскольку аллея была довольно узка, но, нагнав меня, машина неожиданно затормозила. Задняя дверь распахнулась, и в полутемном салоне кто-то громко хихикнул. Туклик!

— Это было неплохо, мис-стер Лэмб, не так ли? С-совсем как в ваш-шем фильме о том, как Земля перес-стала врас-сяться. «Клаату барада никто», так?

— Боже мой, Туклик! — воскликнул я. — Рад вас видеть. Как вы меня удивили!.. Я и не знал, что вы прибыли на Каледонию на этом визг… на этом корабле. Разве вы не следовали на Сгудон?

— Обс-стоятельс-с-ства ис-сменились, — прошепелявил он с характерным сгудонским акцентом. — Вз-згляните, вот… — Он указал на визголет, белевший между деревьями. — Марана кооа!

При этих его словах наклонный трап втянулся в корабль и скрылся за плотно сомкнувшимися дверцами люка.

— Это все я ус-строил! — с непонятным мне воодушевлением объявил Туклик. — 3-здорово, не правда ли?

— Да, Туклик, это очень интересно, — кивнул я. — Боюсь, впрочем, что здесь, на Каледонии, очень немногие видели этот старый фильм.

— Вот как? — Туклик внезапно заговорил без акцента. — Но когда мы с вами летели на корабле, вы сказали, что это классика. Вы солгали?

— Нет, это действительно своего рода классический фильм. Просто он довольно мрачный, и…

— Ага, понимаю, — кивнул Туклик. — Что ж, жизнь по большей части довольно мрачная штука, не так ли? — Он заерзал на сиденье лимузина. Прошу, мистер Лэмб, присаживайтесь. Здесь гораздо приятнее, чем на улице, к тому же нам с вами всегда есть о чем поболтать.

— Вообще-то, я собирался на ужин в Дом Правительства, — нерешительно возразил я, но на улице действительно стало чересчур мокро и неуютно. — Впрочем, — добавил я поспешно, — в связи с вашим неожиданным появлением ужин, наверное, отменят.

— О, нет, мистер Лэмб, не отменят. Больше того — очень важно, чтобы вы на нем присутствовали. Нам необходимо обсудить несколько важных вопросов.

— Важных вопросов?

— Да, но об этом мы поговорим позже. А сейчас сядьте и постарайтесь расслабиться. Давайте просто поболтаем, мистер Лэмб, как мы с вами болтали на корабле. Расскажите мне еще раз о ваших любимых поэтах. Скажем, о ваших любимых американских поэтах конца девятнадцатого века. Вам, несомненно, должен быть близок Уитмен. Я не ошибся?

Нет, вы не ошиблись, Туклик. И Уитмен, и Дикинсон, и Крейн… Вам не приходилось читать его стихи, Туклик? Они очень, очень любопытны. Вот послушайте… — И я прочел на память свои любимые строки:

Один человек боялся встретить убийцу, другой — боялся встретить жертву.

И один был мудрей, чем другой…

— О да, — кивнул Туклик. — Очень хорошие стихи! Кажется, это из «Черных всадников»?..

— Да, — подтвердил я, покачивая головой. Широта его кругозора неизменно меня поражала.

Так мы беседовали, пока лимузин вез нас к Дому Правительства. Наконец мы прибыли; дверца лимузина распахнулась, и нас провели в просторный обеденный зал.

И на этом неспешным разговорам настал конец…

Глава 3

В небесах или глубинах

Тлел огонь очей звериных?

Где таился он века?

Чья нашла его рука?

Уильям Блейк. «Тигр».[4]

Когда мы с Тукликом появились в зале приемов, Кларисса Дюбуа беседовала о чем-то со своим первым помощником — худым, чрезмерно улыбчивым типом, которого я уже встречал в госпитале. Но сегодня Бейли — так звали помощника — не улыбался. Напротив, он что-то горячо доказывал, и его лицо даже слегка раскраснелось от неудовольствия или гнева. Слушая его, мадам Дюбуа лишь рассеянно улыбалась и качала головой, время от времени вставляя какие-то короткие замечания.

Но стоило им увидеть нас, как все в мгновение ока переменилось. Лицо Бейли озарилось широкой сердечной улыбкой. Шагнув нам навстречу, он приветливым жестом протянул мне руку.

— Мы очень рады видеть вас, мистер Лэмб… — сказал Бейли. — И вас, разумеется, тоже, господин генеральный консул, — добавил он и слегка поклонился Туклику. — Для нас большая честь принимать вас у себя.

Но Туклик, не обратив на него ни малейшего внимания, сразу заговорил с губернаторшей.

— Мадам С-сюбуа, — сказал он шепеляво, — меня очень бес-спо-коят пос-следние новос-сти…

— Мы делаем все, что в наших силах, Туклик, — ответила губернаторша, устало улыбнувшись. — Лично я придерживаюсь мнения, что все дело в общении, вернее — в отсутствии такового. Группировки или партии, на которые раскололось наше общество, просто не желают объяснить друг другу свои позиции.

— Старые колонисты и молодое поколение общаются только через «Обсервер», — вставил Бейли. — А поскольку правительство не контролирует, что печатается в этом листке, предсказать, как далеко могут зайти страсти, невозможно. Положение складывается крайне опасное.

— Но на страницах «Обсервера» обе партии по крайней мере говорят о том, что их волнует, — возразила мадам Дюбуа, поворачиваясь к своему помощнику.

— Не говорят, а скорее, — орут, — возразил Бейли, но, заметив выражение лица своей патронессы, тотчас поправился: — Хотя, вы правы — в целом, конечно, это можно называть обменом мнениями…

Туклик поднял руку, и они оба замолчали.

— Нас-сколько я помню, — сказал он сварливо, — с-свобода печати — это ваш-ша идея. Вы нас-стояли на этом, когда мы только начинали колонизас-сию. Даже тогда эта конс-сепсия показалас-сь нам довольно с-странной. Нельзя пос-сволять вс-сем и каждому критиковать правительс-ство. Что же, теперь вы рас-скаиваетес-сь в с-своем реш-шении? Может быть, вы хотите, с-стобы мы положили этому конес-с?

Туклик шипел, как рассерженный уж, и в другое время это показалось бы мне смешным, но последний заданный им вопрос был просто взрывоопасным. Слишком многое оказалось брошено на весы. Конфликт между губернаторшей и ее первым помощником был слишком очевиден, и я — сторонний наблюдатель — не мог не испытывать неловкости. К этому чувству примешивалась и моя личная симпатия к Полу Силзу и его коллегам из «Обсервера», но главным было все же не это. Вопрос Туклика имел самое непосредственное отношение к будущей судьбе людских поселений на Каледонии. Я понимал: если сейчас руководители колонии признают, что идеалы свободной прессы оказались нежизнеспособны, это будет равнозначно просьбе помочь остановить беспорядки. Сгудон, конечно, вмешается, но тогда с мечтой о независимости людям придется распрощаться надолго. С другой стороны, рассуждал я, если мадам Дюбуа откажется от предложения Туклика, нынешняя неспокойная ситуация при первой же ошибке администрации может перерасти в самое настоящее братоубийство. А если это случится, разве Сгудону не придется вмешаться?.. Словом, вопрос был не из простых, и я искренне радовался, что отвечать на него придется не мне.

Губернаторша отрицательно покачала головой.

— Нет, Туклик, я думаю, мы сумеем решить эти проблемы в полном соответствии с нашей конституцией, не затронув провозглашенных в ней свобод.

Пока она это говорила, я внимательно наблюдал за Бейли. Его лицо словно застыло, и только на губах играла какая-то неестественная улыбка. Очевидно, он придерживался иного мнения.

— Как угодно, мадам, как угодно… — проговорил Туклик и улыбнулся той самой знаменитой сгудонской улыбкой, которую наши повелители способны в любой момент пустить в ход. — Я просто поинтересовался.

Остаток вечера прошел в более или менее светских разговорах, но за каждой сказанной фразой я угадывал сильнейшее напряжение. Бейли был амбициозен и рвался к власти. Это представлялось мне опасным.

Так я и сказал Туклику, когда после окончания приема он вез меня к дому Силза на одном из лимузинов.

— Да, мистер Лэмб, боюсь, что вы правы, — спокойно ответил он.

— Бейли стремится действовать. А мадам Дюбуа, как вы, вероятно, тоже заметили, склонна выжидать — выжидать и надеяться, что до худшего дело не дойдет. Любопытная складывается ситуация, вы не находите?

И он усмехнулся загадочно.

— Любопытная, Туклик?.. — переспросил я. — Ничего любопытного я здесь не вижу. По совести сказать, мне просто страшно.

— О, нет, Лэмб, это действительно любопытно. В высшей степени любопытно!

И снова я заметил, что Туклик говорит на чистейшем английском языке, хотя почти весь вечер он шепелявил, словно специально подчеркивая свое неземное происхождение.

— Как угодно, — сухо сказал я, и он воздел вверх свои маленькие ручки, словно призывая меня к спокойствию.

— А у меня есть для вас новость, — сказал он. — Хотите узнать — какая?

Я ненадолго задумался. У меня не было уверенности в том, что я действительно хочу слышать какие-то новости от этого дельфиноподобного инопланетянина.

— Ну хорошо, выкладывайте… — промолвил я наконец.

Туклик удовлетворенно кивнул.

— Эти беспорядки… Как я понял, они и вас коснулись. Вы пострадали во время взрыва?

— Я был ранен, но не сильно.

— Но все могло кончиться гораздо хуже, верно?

И снова я ненадолго задумался, не в силах понять, куда он клонит.

— Да, все могло кончиться значительно хуже, — ответил я. — Мне повезло. Я успел укрыться за каменной скамейкой — она защитила меня от осколков.

Туклик улыбнулся.

— Для человека вашего возраста, Лэмб, вы двигались на редкость проворно. Скажите, когда произошел взрыв, не казалось ли вам, будто вы видите все происходящее словно в замедленной съемке? Ведь вам хватило времени, чтобы отреагировать?

— Да, хватило. — Я кивнул. Только сейчас я начал понимать, насколько невероятным было мое везение. Я находился всего в тридцати ярдах от урны, в которую неизвестный бросил адскую машину. Однако я не только успел укрыться от осколков, но и видел, как вырастает над урной багровое пламя. Туклик был прав — все происходило как в замедленной съемке, и только я действовал с обычной скоростью или чуть быстрее.

— И сейчас, — продолжал допытываться Туклик, — вы чувствуете себя совершенно здоровым и в прекрасной форме?

— Д-да, пожалуй, — согласился я. — Я действительно отлично себя чувствую. Должно быть, путешествие, новые впечатления и прочее благотворно на меня подействовало.

— Очень благотворно, — подтвердил Туклик.

Лимузин плавно повернул на улицу, где жил Силз. Шофер, по-видимому, прекрасно знал, куда надо ехать и как туда добраться, так как за весь путь он не задал ни мне, ни Туклику ни одного вопроса.

Туклик повернулся на сиденье и посмотрел на меня в упор.

— Эти проблемы на Каледонии… — начал он, и впервые за все время нашего знакомства я уловил в его голосе что-то отдаленно напоминающее нерешительность. — Мы наблюдаем за ними. У нас, знаете ли, тоже есть свои партии, и все они внимательно следят за происходящим.

О, Господи, пронеслось у меня в голове. Уж не собирается ли он посвятить меня в подробности сгудонской политической жизни? И если да, то зачем ему это нужно? Зачем мне, землянину, разбираться в их внутренних проблемах? Борьба за влияние? Какие-то трения между власть имущими? Ну нет, благодарю покорно!!.

— Я не хочу ничего об этом знать, — сказал я как можно тверже.

— И все же я прошу вас выслушать меня, Лэмб.

Я кивнул — почти против своей воли. Слушать такие вещи было небезопасно, но не слушать было, пожалуй, еще опаснее.

Туклик между тем молчал, словно что-то обдумывая. Наконец он сказал:

— Я начну с самого главного, Лэмб. Мне нужна ваша помощь.

Я не выдержал и рассмеялся.

— Моя помощь?! Вы, должно быть, шутите! Что я могу сделать, чтобы помочь вам? Я старый, больной человек, Туклик, и я поэт, а не солдат. Я устал. Помните, мы говорили об этом, пока летели сюда?

Тогда, на борту сгудонского транспортного корабля, Туклик прочел мне одно мое стихотворение — совсем небольшое, в несколько строк, — в котором говорилось о судьбах прошлых земных империй. Он утверждал, что оно, вместе с «Озимандией» Шелли, принадлежит к числу его любимых произведений. Я был польщен, разумеется, но ни на йоту ему не поверил.

— Не так уж вы больны, Лэмб. И не так уж сильно устали.

— Да, — признал я. — Сейчас я чувствую себя хорошо, но боюсь, что надолго меня все равно не хватит. Через пару часов я могу свалиться и проспать неделю. Послушайте, Туклик, не знаю, что у вас на уме, но только я вряд ли сумею оказать вам серьезную помощь.

Тут я сообразил, что он мог иметь в виду.

— Но, может быть, вы хотите, чтобы я что-то для вас написал? Например, речь или эссе для местной газеты? Это мне действительно по силам, но…

— Нет, Лэмб, ничего такого… Нам всегда нравилось, как вы пишете, но на сей раз я прошу вас об одолжении иного рода.

— О каком же?

— Помните, во время путешествия вы заболели?.. — Несмотря на вопросительную интонацию, это был не вопрос, а утверждение, поэтому я промолчал. Молчал и Туклик, причем у меня сложилось впечатление, что он черпает в нашей беседе какое-то извращенное удовольствие.

— Помню, — промолвил я наконец. — Ну и что?

— В процессе лечения ваш организм подвергся, гм-м… некоторой перестройке. Мы позволили себе кое-что подправить, улучшить. Иными словами, мы не только избавили вас от простуды, но и вживили вам кое-какое оборудование. Надеюсь, вы на нас не в претензии?..

— Господи Иисусе, Туклик!.. Что вы со мной сделали?!

— Не с вами, а для вас. Эти, гм-м… устройства должны помочь вам, поддержать ваше здоровье и придать дополнительные физические силы. Они… — Он сделал небольшую паузу, очевидно, подыскивая подходящее слово. — Эти приборы отыскивают в вашем организме неполадки и устраняют их. Там, где можно что-то улучшить, поправить, они делают это. В пределах, разумеется, своих да и ваших возможностей.

— Поправить? — тупо переспросил я.

Туклик протянул в полутьме свою тонкую руку с длинными пальцами и легко коснулся ими моего предплечья.

— Я покажу вам… Смотрите.

Он ловко расстегнул манжет моей рубашки и задрал рукав вверх вместе с пиджаком, обнажив кожу, покрытую шрамами и темными пятнами, где много лет назад в нее впились раскаленные песчинки. Потом Туклик нахмурился, но тотчас улыбнулся мне и сказал негромко:

— Я только что связался с кораблем: Он передал вашим устройствам необходимые инструкции, и вот… — Туклик показал на мою руку, — …результат.

Я проследил за его взглядом. Из-под кожи предплечья торчала черная кремниевая чешуйка размером с ноготь моего большого пальца. Нет, не просто торчала — она выходила наружу; через несколько секунд она упала на пол, и я увидел на месте застарелого шрама чистую, здоровую кожу.

— Эти устройства ничего не делают — только помогают вам, мистер Лэмб. Пока они функционируют, вы будете чувствовать себя сильным и здоровым.

Он немного помолчал, задумчиво склонив голову набок, словно прислушивался к чему-то.

— Они уже удалили несколько кровяных бляшек на стенках сосудов в районе сердца, — сказал Туклик. — И полипы в нижнем отделе вашего кишечника. Ваш мышечный тонус улучшился, и теперь вы быстрее реагируете на опасность. Иными словами, Лэмб, вы стали значительно моложе и можете оставаться молодым еще много, много лет…

— О, Господи!.. — снова пробормотал я. — Что они со мной сделали? Зачем?!..

Туклик широко улыбнулся.

— Я понимаю, вы поражены, можно даже сказать — потрясены. Но не беспокойтесь: вы ничего не потеряли, а приобрели многое. К тому же эти устройства не вечны. Всего через пару недель они выйдут из строя, рассыплются на мелкие детали и будут удалены из вашего организма естественным путем. Вы снова станете таким, как были: старым — и стареющим — поэтом.

— Что ж, и на том спасибо, — выдавил я с трудом.

Он рассмеялся — словно залаял.

— Слава Богу, что существуют на свете старые поэты. С вами приятно иметь дело, Лэмб!..

Тут Туклик снова стал серьезным.

— Я хочу, чтобы вы усвоили: то, что мы проделали с вами, может быть в любой момент проделано снова, только наши устройства станут более долговечными, более универсальными. Мы можем расширить ваши мыслительные способности, перестроить кости и сухожилия, улучшить кровеносную и лимфатическую системы и сделать еще многое другое. Ваша левая рука снова станет здоровой и будет сильнее, гибче, чем раньше. Я уже не говорю о зубах и прочем…

— Короче, вы предлагаете мне безупречное здоровье. Вторую молодость!.. — Я рассмеялся. Мне было совершенно ясно, что без подвоха здесь не обошлось. Сгудон, спору нет, обладал такими возможностями, какие нам и не снились, однако инопланетяне никогда и ничего не делали просто так. Любой пустяк должен приносить доход — именно такой лозунг мог быть начертан на знамени этой меркантильной расы, если бы, конечно, они опустились до такого бессмысленного расточительства, как знамена. Я, во всяком случае, давно усвоил, что сгудонцы никому ничего не давали бесплатно.

— Что еще у вас в запасе, Туклик? Вечная жизнь? Бессмертие?..

— В каком-то смысле — да, — ответил он спокойно и совершенно серьезно. — Во всяком случае, здоровье и долголетие я могу вам обещать.

— И что я должен отдать вам взамен? Свою бессмертную душу?

Но Туклик не принял шутки, хотя был отлично знаком с земными религиозными представлениями.

— Скоро наступит критическая стадия, — сказал он. — И вы должны будете предпринять некое действие.

Я вздохнул.

— Я ни о чем вас не просил, Туклик. И то, что вы предлагаете, мне не нужно. Заберите ваши приборы, позвольте мне остаться таким, каков я есть. Пожалуйста…

— Наша империя велика, Лэмб. Многие служат нам верой и правдой.

— Вот именно, Туклик! Это ваша империя, а не моя.

— Вы ошибаетесь, она и ваша тоже. Вы — здесь, значит, Земля тоже здесь. Вы — ее часть, и следовательно, часть империи.

Лимузин остановился у дома Пола Силза.

— Боюсь, Туклик, что когда этот критический момент настанет, я вас разочарую, — сказал я. — Ведь вы, вероятно, осведомлены о моем прошлом?

Он кивнул.

— Да, мы знаем… — Туклик сделал знак водителю. Тот вышел и, обогнув лимузин, открыл передо мной дверцу. Я выбрался наружу, но тут же снова наклонился и заглянул в салон.

— Я ничего не обещаю Туклик. И буду только рад, когда ваши устройства наконец сломаются и выйдут «естественным путем».

Но он только улыбнулся, и водитель захлопнул дверь машины.

Глава 4

Мой Лейт делит город надвое;

Вот повод для печали…

Норман Маккейг. «Двойная жизнь».

Прошло две недели, и мне начало казаться: все, что наговорил мне Туклик, было просто неудачной шуткой. Я действительно чувствовал себя лучше, чем обычно, однако и в супермена не превратился. Мои колени все так же скрипели по утрам, и после долгих дневных прогулок знакомо ныла усталая поясница. Иными словами, что бы собой ни представляли, как бы ни функционировали тукликовы «устройства», их действия я почти не ощущал.

Но если я чувствовал себя вполне сносно, Льюкарс явно переживал не лучшие времена. Напряженность в отношениях между старыми колонистами и младокаледонцами с каждым днем нарастала, хотя случаев насилия больше не было.

Я много гулял по городу и видел, чувствовал все это. Эмоции кипели в людях, как перегретый пар в котле, грозя каждую минуту вырваться наружу. Это было видно по тому, как представители двух партий косились друг на друга на улицах, как сквозь стиснутые зубы разговаривали в лавках и кафе, и хотя даже до словесных перепалок дело доходило редко, мне, постороннему, было очевидно, что скорый взрыв неизбежен.

Бейли, первый помощник Клариссы Дюбуа и фактический вице-губернатор, с каждым днем все яростнее обрушивался на Пола Силза и других сотрудников «Обсервера», обвиняя их во всех смертных грехах, так как, по его мнению, именно они были виновны в нагнетании напряженности. По инициативе Бейли офис генерал-губернатора даже начал издавать собственную ежедневную газету. Как писал в редакционной статье первого номера сам Бейли, это было сделано «в интересах справедливости», дабы граждане колонии имели доступ к «объективной информации».

Новая газета, равно как «Обсервер», а также груды писем, которые ежедневно поступали главным редакторам обоих изданий, служили, однако, лишь дополнительным напоминанием о том, что, несмотря на отсутствие явных проявлений экстремизма, источник напряжения продолжает свое подспудное существование. Глухая ненависть, тлевшая в сердцах молодежи и старых колонистов, могла каждый день вылиться в новые взрывы, уличные столкновения и прочие беспорядки.

Как-то вечером мы с Силзом возвращались домой из редакции «Обсервера», где я встречался с редактором, предложившим мне написать серию статей. По дороге я в очередной раз попытался обсудить с Полом сложившуюся ситуацию, однако мой молодой приятель был против обыкновения немногословен. Сегодня утром он получил по электронной почте-письмо с угрозами в свой адрес. Это было не первое послание подобного рода, и хотя Пол старался не обращать на них внимания, количество начинало переходить в качество, и он чувствовал себя подавленным. В конце концов я оставил попытки разговорить его и стал смотреть в боковое окно машины. По стеклу медленно стекали дождевые капли — в Льюкарсе опять шел дождь.

До дома Пола, где я прожил все эти несколько недель, оставалось чуть больше мили. Молодой журналист мне очень нравился; общаться с ним, а также с его сестрой и ее подругой, мне было легко и приятно. Несмотря на разницу в возрасте, мы четверо отлично ладили и почти всегда понимали друг друга. Пол, во всяком случае, явно считал, что на мое мнение можно положиться, поэтому все трое нередко обращались ко мне за советом по тому или иному вопросу. Чаще всего они, конечно, спрашивали, что я думаю о причинах нынешнего кризиса и как лучше всего выйти из сложившейся ситуации, и я изо всех сил старался быть им полезным. Был ли я в своих оценках объективен и беспристрастен? Были ли они правы, считая меня авторитетом в политических вопросах? Мне казалось, что да. Я надеялся на это. И все же о своем разговоре с Тукликом я не сказал им ни слова.

Крупные капли воды косо ползли по стеклу окна. Иногда они сливались друг с другом и начинали двигаться быстрее. Встречный поток воздуха раздувал их, расплющивал по стеклу, сгонял в угол окна. Ветер, дождь, тряска — эти три силы словно сговорились между собой и теперь действовали заодно, стараясь как можно скорее столкнуть дождевые капли куда-то в небытие, в забвение.

Впрочем, пришедший на ум образ не понравился мне — слишком точно он отражал происходящее и слишком мало в нем было надежды. Сильно тряхнув головой, чтобы отогнать мрачные предчувствия, вызванные видом гибнущих в безвестности водяных капель, я стал смотреть сквозь мокрое стекло на дома вокруг. Это продолжалось недолго. Вскоре Силз притормозил и свернул в ворота сада — на короткую гравийную дорожку, ведущую к его дому.

Пол жил в одноэтажном каменном домике — довольно простом и маленьком, но зато перед ним был довольно широкий двор. Земля во дворе была покрыта похожей на мох сизовато-зеленой губчатой растительностью, которую они здесь называли травой. Еще во дворе рос могучий красавец-дуб с толстым коричневатым стволом и глянцевыми ярко-желтыми листьями. Его нижние ветви нависали над подъездной дорожкой, а тень от кроны была такой большой, что накрывала не только двор, но и половину дома.

Этим вечером я собирался поработать. Каким бы обманчивым ни было царившее в городе спокойствие, сосредоточиться на поэзии оно позволяло, и мне казалось, что я сумею написать несколько стихотворений, отталкиваясь от моих первых впечатлений — от картин и звуков, которые встретили меня на Каледонии. Замахиваться на что-то большее я пока не отваживался, ибо эмоциональная сторона жизни колонии еще не была мне окончательно ясна.

Достав свой портативный универсальный экран, я засел за работу. За год, прошедший с тех пор, как я его приобрел, экран успел стать мне верным другом и помощником. Его активная матрица могла преобразовывать написанные от руки строки в печатный текст, так что я мог видеть и рукописный вариант стихотворения, и примерную версию того, как оно будет выглядеть в книге. Поначалу наличие двух изображений изрядно меня раздражало, но вскоре я привык к этой особенности своего портативного экрана и уже не мог без нее обходиться. Глядя на печатный вариант стихотворения, я мог лучше прочувствовать его форму и иногда глубже вникнуть в смысл написанного, поскольку, по моему глубокому убеждению, содержание и сила воздействия любого стихотворения — в особенности написанного «белым стихом» — во многом зависит от расположения строк и слов в них. Экран же позволял мне исправить в готовом стихотворении те мелкие погрешности, которые я обычно замечал, только когда держал в руках вышедшую из типографии книгу.

Набросав начерно несколько строк, я надолго задумался, подыскивая подходящую рифму для последней строфы, которая помогла бы мне сохранить мысль. Краем уха я слышал, как Пол включил в соседней комнате телевизор. Передавали специальный выпуск новостей, посвященный тому, что официально именовалось в Льюкарсе «Нашими небольшими проблемами». Сначала я не особенно прислушивался к тому, что говорил диктор, но постепенно его голос все глубже проникал в мое сознание, и в конце концов я не выдержал и отложил работу (что в любом случае было самым правильным, поскольку я на собственном опыте убедился: если не можешь найти рифму, лучше встать и пройтись, а не стараться «высидеть» ее). Выйдя в соседнюю комнату, я присоединился к сидевшим перед телевизором Полу, Полине и Дженнис.

Я испытал странное чувство, увидев на экране телевизионную версию того, что произошло со мной и с Полом больше двух недель назад. Видеоряд сражался в моем сознании с моими же собственными воспоминаниями! Неужели на улицах было так много людей, недоумевал я. Действительно ли от сожженной машины поднимался такой черный, жирный дым? Может ли быть, чтобы бросивший меня на землю взрыв изуродовал столько домов и оград?

Передо мной было как будто две реальности — совсем как несколько минут назад, когда, работая над стихотворением, я сравнивал между собой рукописный и набранный тексты. Взрыв, который произошел на моих глазах, помнился мне совсем другим, и я готов был возмущаться, протестовать, но передо мной были документальные кадры — неопровержимые свидетельства того, что я ошибался. Должно быть, поэтому, глядя на экран телевизора, я не на шутку рассердился. Мне казалось ужасно несправедливым, что события, зафиксированные бездушными видеокамерами, оказались совсем не такими, какими я их помнил. Немного облегчения принесли мне и слова Пола, который объяснил, что события, частично заснятые на пленку им самим и случайно оказавшимся в толпе видеолюбителем, были впоследствии восстановлены с помощью компьютера на основе свидетельств очевидцев. В этой демонстрации якобы документального репортажа я продолжал видеть какой-то подвох и, к несчастью, не ошибся. Появившийся на экране комментатор — седовласый представительный мужчина, явно принадлежащий к поколению первых колонистов — заявил, что, по мнению властей Льюкарса, вдохновителем и организатором взрывов, чудом не приведших к человеческим жертвам, является «известный лидер так называемых младокаледонцев, местный журналист Пол Силз».

Несколько мгновений мы все сидели, как громом пораженные. Потом Пол пошевелился в кресле и простонал:

— О, Господи!.. Вот что получается, когда единственная на планете телевизионная станция оказывается в руках правительства! Как бишь они сказали?.. «Вдохновитель и организатор»?.. Ну и ну!

Полина нервно усмехнулась.

— Ты давно хотел прославиться, Пол! Вот тебе, пожалуйста…

— Не такую славу я имел в виду. — Он покачал головой и улыбнулся. — Хотя лучше скандальная известность, чем никакой.

Полина откинула назад свои густые рыжие волосы.

— Нет, Пол, кроме шуток, это может быть опасно. Похоже, тебя специально подставляют.

— Да, — вставил я. — Тебе нужно быть очень осторожным, Пол. Эта передача превратила тебя в мишень. И если раньше у старших колонистов не было конкретного врага, то теперь у них есть ты. Впрочем, опасность грозит не только тебе, но и Полине, и даже Дженнис.

— О, нет, мистер Лэмб, я не думаю, что в городе может повториться что-то похожее, — возразила Дженнис. — Жители Каледонии никогда не были склонны к насилию. Хотя, — добавила она поразмыслив, — положение действительно складывается неприятное.

Пока она говорила, я смотрел на нее. Дженнис была высокой — всего на дюйм-полтора ниже меня — и стройной, но не худой, а спортивной, атлетически сложенной молодой женщиной. Темно-русые прямые волосы были острижены довольно коротко и едва доставали Дженнис до плеч. Ее миловидное лицо с высокими скулами и узкими, как у азиаток, глазами, начинавшими задорно сверкать, когда она улыбалась, производили на меня сильное впечатление. Иными словами, это был мой тип. Тридцать лет назад я регулярно влюблялся в таких женщин.

— Объяснить эти взрывы довольно трудно, — продолжила Дженнис после небольшой паузы. — Я уверена, что это не молодежь, но я так же не могу представить, чтобы старые колонисты пошли на такое. В конце концов, мы же их дети!.. Неужели весь этот шум поднялся только из-за того, как следует относиться к анпикам? Просто в голове не укладывается!..

— Ну, положим, с этого все началось, — сказал Пол, — но сейчас вопрос не только в этом. Противоречия между молодежью и старшим поколением не исчерпываются одной лишь проблемой аборигенов. На данном этапе речь идет ни больше ни меньше, как о свободе слова и о свободе печати. С самого начала у нас на Каледонии была представительная демократия, но сейчас, как мне кажется, мы понемногу сползаем к диктатуре. А это, поверьте мне, вопрос далеко не формальный. Возможно, от того, какая форма правления установится на Каледонии, будет зависеть само существование колонии.

— Жаль, что противостояние зашло так далеко. Теперь колонистам будет трудно найти общую почву, чтобы договориться, — вздохнула Дженнис.

— Нет и не может быть ничего общего между свободой и диктатурой! — с горячностью возразил Пол. — А диктатура — это как раз то, к чему стремится Бейли. Он считает, что может управлять колонией, как своей вотчиной, и что сгудонцы будут спокойно за этим наблюдать.

— Ты действительно полагаешь, что Сгудон не станет вмешиваться? — удивился я.

— А зачем ему вмешиваться? — Пол пожал плечами. — Зачем, если все будет тихо-мирно? А я уверен, что все действительно будет очень гладко, очень цивилизованно. Цивилизованней даже, чем сейчас. С точки зрения сгудонцев диктатура даже выгоднее, чем демократия. При диктатуре никто не шумит, никто не протестует…

— Кто знает, что для них выгоднее? — возразила Дженнис. — Ведь мы до сих пор даже не знаем толком, зачем они создали колонию на Каледонии. Они так и не объяснили этого внятно.

Услышав эти слова, я улыбнулся и кивнул в знак согласия. Людям всегда было трудно постичь сгудонскую логику.

— Дженнис права, — сказал я. — Мы знаем, для чего сгудонцам понадобилась Земля. Точнее, мы знаем, что она служит им чем-то вроде подсобного хозяйства, загородной фермы, которая производит зерно и поставляет спирт-сырец, только зачем им столько спирта? Куда они его отправляют? Почему именно спирт, почему не каучук и не ежевичное варенье? И точно так же мы не знаем, для чего им Каледония.

— Мы учили в школе, — подала голос Полина, — что Каледония — это поселок пионеров на границе империи, своего рода опорный пункт и перевалочная база будущих космических трасс. Сгудону все равно бы пришлось колонизовать эту планету, а поскольку по природным условиям она походила на Землю, разумнее всего было заселить ее землянами.

Я пожал плечами.

— Это может быть просто пропагандой, но может оказаться и правдой. Кто знает?..

— Вот именно — «кто знает», — сказал Пол. — Но сейчас речь не о Сгудоне, а о Бейли и его друзьях. Я считаю, что сгудонцы палец о палец не ударят, чтобы помочь нам остановить эту банду.

— То есть ты хочешь сказать, что мы все равно ничего не можем сделать и что кризис неизбежен? — спросила Полина.

Он покачал головой.

— Я не знаю. Но особенных причин для оптимизма у меня нет.

— Может быть, вы можете чем-то помочь, Клиффорд? — спросила Дженнис, поворачиваясь ко мне. — Старшие колонисты относятся к вам с симпатией, молодежь тоже вас уважает, да и сгудонцы, похоже, с вами считаются.

Я расхохотался.

— Мне кажется, — сказал я, — и те, и другие, и третьи относятся ко мне лучше, чем я того заслуживаю. Нет, Дженнис, на вашем месте я бы не стал ставить последние деньги на эту старую лошадку… — (В этом месте я ткнул себя пальцем в грудь.) — Я даже не политик! Я старый школяр и посредственный поэт, который чувствует смерть и торопится опубликовать еще несколько сносных стихотворений.

Дженнис посмотрела на меня почти сердито.

— Зачем вы так говорите, Клиффорд? — спросила она. — Ведь по писательским меркам вы совсем не старый, вам еще писать и писать!.. Лично мне кажется, что вы в отличной форме. Если бы я не знала, что на самом деле вам уже исполнилось шестьдесят пять лет, я бы ни за что не дала вам больше сорока пяти!

Эти слова Дженнис одновременно и польстили мне, и испугали. Неужели я действительно выгляжу настолько моложе своих лет? Способен ли я по-настоящему объективно оценивать свое физическое состояние? Было ли мое хорошее самочувствие естественным или то была работа сгудонских инженеров, медиков, физиологов и Бог знает каких еще специалистов? Остался ли я самим собой или превратился в машину, в искусную подделку, в подобие живого человека? Во второй раз в жизни я боялся доверять себе, своим мыслям и чувствам. Во второй раз в жизни я не знал твердо, кто я.

И все же я сказал:

— Ты молода, Дженнис, а молодость склонна выдавать желаемое за действительное. Но я твердо знаю, что мне немного осталось. Вот закончу свою последнюю книгу, вернусь на Землю и поселюсь на необитаемом острове, чтобы в тишине и покое дожить оставшиеся деньки.

— Как ни жаль, но, похоже, вы говорите серьезно, — вздохнула она.

— Совершенно серьезно, — заверил я ее. — Я заслужил отдых.

Мы еще долго говорили, даже спорили, но так и не пришли к какому-то конкретному решению. Сегодняшний день был нелегким для всех нас; завтрашний обещал быть еще тяжелее, поэтому сразу после ужина мы разошлись по комнатам, чтобы как следует выспаться.

Я некоторое время ворочался на кровати, но потом усталость взяла свое. В конце концов я задремал, но перед рассветом неожиданно проснулся. Голова у меня горела, пижама промокла от пота, влажные волосы прилипли ко лбу, а сердце стучало так громко, что его, наверное, было слышно за пределами комнаты.

Виноваты были сны — кошмарные сны, преследовавшие меня десятилетиями. В них было все, что я когда-то пережил — огонь, взрывы, смерть. Словно наяву, я снова увидел, как умирают вокруг меня поверившие мне люди. Но на этот раз я был не один. Чьи-то глаза проникли даже в мой сон и следили за мной пристально, внимательно, настороженно. Я знал, чьи это глаза. Туклик следил за мной. Следил и ждал.

Никаких других подробностей сна я припомнить не мог. Слишком много лет я потратил, пытаясь забыть детали кошмара, который однажды видел наяву и тысячи раз — в полудреме, во сне, в бреду. Через пару минут я уже успокоился. Сердце перестало отчаянно биться, а прохладный ветерок из открытого окна в гостиной высушил пот и остудил пылающий лоб. Чувствуя, что начинаю замерзать, я встал и вышел в гостиную, чтобы закрыть окно.

До рассвета оставалось каких-нибудь сорок минут. Арран давно опустился за горизонт, и окрестные дома тонули в ирреально-зыбких серых сумерках. Плотный утренний туман, странно похожий на снег, лежал у самой земли плотным белым слоем толщиной фута в три, и от этого казалось, что дома и деревья плывут в воздухе.

И мне это нравилось, нравилась эта иллюзия плавного, безостановочного движения неизвестно куда, неизвестно зачем. Туман лежал передо мной, как белое море, и дома-корабли плыли в нем словно большие серые тени. Лишь коньки крыш и верхушки самых высоких деревьев виднелись отчетливо и резко. Они казались черными, острыми и грозными на фоне неба, которое было словно высечено из однотонного серого гранита, чуть подсвеченного на востоке бледным, розоватым светом.

Я любовался этим зрелищем несколько минут, запоминая, впитывая его в себя. Потом мне пришло в голову, что когда-нибудь плотный туман рассеется не только в буквальном, но и в переносном смысле, и я увижу то, что до этого момента было скрыто от моих глаз. Эта мысль неожиданно успокоила меня. Повернувшись, я отошел от окна и двинулся назад в гостевую комнату, намереваясь поспать еще немного.

Мне всегда лучше спалось на рассвете. Ночи слишком часто тревожили меня, пугали страшными сновидениями, которые окружали меня со всех сторон и отступали медленно, неохотно, словно породившая их ночная тьма не желала принимать своих уродливых детей обратно. Сколько себя помню, для меня всегда было только так и никогда — иначе. Наполовину забытые или не до конца понятые вещи настойчиво всплывали из подсознания, принимали дикий, фантастический облик и в таком виде вплетались в мои сны. Когда же я с трудом пробуждался, от них оставался сухой клейкий осадок, словно душа моя изнутри была заткана старой паутиной.

Еще ребенком я не выносил ночей и часто плакал и звал на помощь маму. После каждого кошмара я приходил в себя медленно, словно выбираясь из вязкого болота, которое отпускало меня неохотно, с трудом. Подушка и простыня казались мне высеченными из холодного грубого камня, а погруженная в темноту комната пугала недодуманными мыслями и сонмищами недовоображенных пугающих образов.

Мать, приходя на мой зов, часто заставала меня плачущим; она утешала меня, как могла, и в конце концов я забывался, чтобы через час снова проснуться с испуганным криком. Облегчение приносило только утро, когда тьма начинала таять, и сквозь нее проглядывали очертания знакомых предметов. Только тогда страх отступал, мысли снова становились простыми и понятными, и я засыпал, не боясь, что кто-то или что-то придет из мрака и схватит меня.

До своей комнаты я не дошел. Присев на диван в гостиной, я внезапно осознал, что уже давно не думал ни о чем подобном. Спокойная, тихая жизнь, которую я вел в Эдинбурге, размеренный и монотонный труд, привычный круг общения, добропорядочное общество — все это придавало моему существованию видимость порядка, и я почти убедил себя, что сумел справиться с прошлым. Именно в Эдинбурге я впервые почувствовал себя другим, не таким, как прежде, и верил (должно быть, потому, что хотел верить), что это мое новое «я» и есть «я» подлинный, «я» настоящий. Поэт, художник, преподаватель-филолог — это амплуа нравилось мне куда больше, чем роль наемного писаки-журналиста, который строит свое благополучие и свою карьеру на несчастье других.

Но теперь все снова менялось, неслось неизвестно куда, и вокруг меня — совсем как за окном — снова сгущался плотный туман неведения и страха. И каким бы старым и усталым я себя ни чувствовал, я знал, что должен приложить все силы, чтобы держать голову как можно выше. В противном случае туман грозил поглотить меня целиком.

— Вы уже встали? Так рано?.. — раздался у меня за спиной негромкий голос, и я обернулся.

Это была Дженнис, одетая в спортивные шорты и просторную фуфайку с эмблемой местного университета на груди. Ее темно-русые волосы были стянуты на затылке в «конский хвост», на лице не было ни следа косметики, но на высоких скулах, которые мне так нравились, горел легкий румянец. Дженнис выглядела так по-американски, что у меня невольно защемило сердце. В этой молодой колонистке на мгновение ожило для меня далекое и почти забытое прошлое.

Мне приснился скверный сон, неохотно признался я. — Впрочем, я собирался снова лечь и поднялся, только чтобы закрыть окно. Надеюсь, вы не собираетесь выходить из дома в такой туман?

— Я бегаю каждое утро. Это успокаивает, я бы даже сказала — настраивает на философский лад. А туман — не беда… На самом деле он не такой густой, как кажется, да и дорожки в парке ровные.

— Что ж, в таком случае удачной вам пробежки. Сам я, наверное, тоже прогуляюсь после завтрака. Может быть, посоветуете, куда лучше пойти?

— Вам нравится ходить пешком?

Я рассмеялся.

— Вы говорите так, словно ходьба — это физическое упражнение. Запомните, моя дорогая: поэты никогда не тренируются и не упражняются — это вредит их репутации. Я просто гуляю — прохожу по парку пять-шесть миль. Это приятно и помогает справляться с лишними фунтами. Даже когда я летел сюда на сгудонском корабле, я каждый день путешествовал на виртуальном тренажере. Он дает полное ощущение реальности, к тому же я знал… — Тут я усмехнулся. — Я знал, что это — мой единственный шанс пройтись вдоль Великой Китайской стены или прогуляться по Пустошам.

Дженнис обошла диван и встала напротив меня, положив руки на стройные, длинные бедра бегуньи. В ее позе ясно читался дружеский, слегка насмешливый вызов.

— Послушайте, Клиффорд, почему бы вам не отправиться сейчас со мной и не заняться настоящим делом? Все равно вы уже проснулись, да и погода стоит вполне приличная. Заодно и поболтаем. Главное — в этом нет ничего виртуального; здесь все настоящее.

Я застонал в притворном ужасе.

— Пробежка ранним утром? До завтрака? Да за кого вы меня принимаете, Дженнис? К тому же я не уверен, что эта работенка мне по плечу. Скорее всего, я буду отставать и мешать вам бежать в полную силу. А если я, не дай Бог, упаду, вы сразу потеряете меня в этой молочной каше! Нет уж, давайте лучше как-нибудь в другой раз!..

— Если не хотите бежать, можем просто пройтись. Ведь вы, кажется, сказали, что любите бродить по парку? А когда вернемся — примем горячий душ и выпьем кофе или сока. Уверяю вас, это будет замечательно! Ну что, согласны?

Она наклонилась вперед и, взяв меня за руки, заставила встать с дивана.

— Хорошо, хорошо, — пропыхтел я. — Подождите только, пока я обуюсь. Только обещайте, что будете щадить меня.

— Обещаю, — кивнула Дженнис.

Туман оказался значительно плотнее, чем предсказывала Дженнис. Он лежал над самой землей, словно толстое белое одеяло, и мы сразу погрузились в него почти по пояс. Местами мгла была такой густой, что я не видел собственных ног. Солнце еще не взошло, и в серых предрассветных сумерках дома и деревья казались расплывчатыми, странными и даже чуть-чуть пугающими.

Сперва я чувствовал себя довольно скованно. Я не успел размяться, а темп, который мы взяли с самого начала, был мне непривычен. Но понемногу я разогрелся и даже начал получать удовольствие от пробежки. Дженнис была права — ритм бега успокаивал, приводил мысли в порядок и помогал смотреть на неприятности философски.

На улицах царила сверхъестественная тишина. Единственным звуком, нарушавшим молчание туманного утра, был шорох наших подошв по асфальту или щебенке. Фонари все еще горели. Их желтоватый свет с трудом пробивался сквозь туман, и через каждые несколько ярдов наши тени то догоняли нас, то отставали снова. По временам у меня даже появлялось ощущение, будто я опять вернулся в Эдинбург: вдоль улиц стояли молчаливые темные дома, клубился холодный седой туман, светили сквозь него желтые фонари, а серые предрассветные сумерки пахли сыростью и прелью.

Но иллюзия исчезла, как только я заметил небольшого зверька, который внезапно выскочил нам наперерез из-под живой изгороди, окружавшей чей-то двор. Одного его вида было достаточно, чтобы напомнить мне о том, как далеко от дома я нахожусь. Ни разу не коснувшись земли единственной передней ногой, зверек быстрыми прыжками пересек дорожку и скрылся в зарослях на противоположной стороне. Еще через несколько секунд из тумана вылетела какая-то пестрая птица и, любопытно поглядывая на нас то одним, то другим глазком, зависла в воздухе ярдах в трех от земли. У птицы было две пары радужных крыльев.

Увидев ее, Дженнис рассмеялась и махнула рукой, прогоняя птицу прочь.

— Это кюрра, — сказала она, заметив мое удивление. — У нас многие держат их в домах.

— В клетках?

Нет, кюрры не выносят клеток. Они живут прямо в комнатах. Кюрры обожают, когда им чешут спинку и горлышко, и никуда не улетают, пока их кормят и гладят.

— А что за животное перебежало дорожку перед нами?

— Я его не заметила, но, наверное, это был девлонг. Они похожи на помесь земной кошки и кролика. Их тоже держат в качестве домашних животных. В последнее время они расплодились и встречаются почти везде. Девлонги — страшные чистюли, к тому же они едва ли не лучше всех остальных животных приспособились к человеку.

Она перешла с бега на шаг.

— Как красиво здесь утром! — сказала Дженнис, поглядев мне в глаза. — Кстати, вы неплохо бегаете, Клиффорд. Насколько я помню, в молодости вы были неплохим спортсменом.

— Откуда вам это известно?

— Вы гораздо популярнее, чем вам кажется. Во всяком случае здесь, на Каледонии, — промолвила она и неожиданно продекламировала:

Нам было жарко под дождем,
пока мы бежали вдоль каменистого берега,
где легионы римлян, замедлив шаг,
остановились.

Это — «Бегущие под дождем» из сборника «Поляны прошлого», верно?..

Я вздохнул. Этот город и эта девушка были полны сюрпризов.

— Как, скажите на милость, попала к вам эта книжка? Где вы ее взяли?

— В университете, конечно. Вас там преподают. Скажу вам по секрету, вы — любимый земной поэт нашей преподавательницы современной литературы. Она постоянно рассказывала нам о том, какой вы удивительный автор. Я уверена, если бы вы согласились встретиться с ней, она была бы в полном восторге. Ну а «Бегущих под дождем» — как и полторы дюжины других стихотворений — мне пришлось выучить к выпускному экзамену, который я сдавала почти десять лет назад. — Дженнис рассмеялась. — Хотите верьте — хотите нет, но на Каледонии вы действительно знамениты!

— Знаменит?.. — Я покачал головой. — Ну, это вряд ли. Впрочем, нужно будет встретиться с этой вашей учительницей и поблагодарить ее. Ведь у меня здесь гораздо больше читателей, чем дома.

— Правда?.. — Дженнис слегка подняла брови. — Не понимаю, почему… Впрочем, Клиффорд, я подозреваю, что вы опять скромничаете. Я уверена: в нашем центральном книжном магазине даже сейчас есть в продаже ваши книги, и не только последние, но и те, что были изданы раньше!

— Хотел бы я знать, как они сюда попали, — проговорил я несколько смущенно. — Мне никто не сказал, что часть тиража была отправлена на Каледонию.

— Разумеется, они попали сюда на борту сгудонского корабля, объяснила Дженнис. Конечно, большинство книг перевозится в оцифрованном виде, здесь их только печатают. Не знаю, почему профессор Линдси выбрала из всех стихотворений именно это, но ваши «Бегущие под дождем» очень хорошо известны на Каледонии. В этом стихотворении как будто рассказывается о нас — о тех, кто живет на окраине империи, на самой дальней границе, за которую не осмелились шагнуть даже отважные римские легионеры.

Мы побежали дальше. Повернув на ближайшем перекрестке, мы начали подниматься в гору. Дженнис двигалась по-прежнему легко; она как будто не бежала, а скользила, вовсе не касаясь земли. Мне же пришлось немного поднапрячься, однако вскоре я не без удовольствия отметил, что даже при таком темпе подъем мне вполне по силам. К этому времени мы преодолели уже мили две с половиной, но я чувствовал себя превосходно — я не ощущал ни одышки, ни ломоты в пояснице, а только приятное тепло, распространившееся по всему телу.

Тем временем подъем стал круче. Мы взбирались все выше на холм, и вскоре густой белый туман остался внизу. Дорожка привела нас в небольшой парк, который живо напомнил мне эдинбургский Холируд. Я любил бывать в нем и прогуливаться по выложенной брусчаткой дорожке, которая вела вокруг Трона Короля Артура — невысокого холма, возвышавшегося почти в самом центре города.

Я приходил в Холируд по несколько раз в неделю. Дорожка, которую я так любил, была довольно отлогой вначале, но чем выше я поднимался, тем труднее мне становилось идти. С годами уклон, казалось, сделался еще круче, и я уже не мог, как прежде, добраться до вершины Трона без нескольких остановок. Однако сейчас, как ни странно, я не чувствовал ни усталости, ни одышки, хотя мы даже не шли, а бежали.

Минут через двадцать мы повернули еще раз, и дорога выровнялась. Здесь Дженнис остановилась и сказала мне, указывая куда-то за мое плечо:

— Я хотела, чтобы вы увидели это.

Я обернулся. Колышущееся море низового тумана осталось футах в шестистах внизу. Светло-оловянное небо, натянутое, как простыня, от горизонта до горизонта, понемногу окрашивалось легкой голубизной. Далекий восточный край его был уже залит нестерпимым оранжево-красным светом, и я увидел, как из-за далекого вулкана встает солнце. Утренний воздух был чист и прозрачен, как самое лучшее стекло; казалось, еще немного — и он зазвенит, словно тончайший горный хрусталь.

Внизу лежал, утопая в начавшем редеть тумане, Льюкарс, который в очередной раз напомнил мне Эдинбург, увиденный ранним утром с вершины Калтонского холма. Над дымным зеркалом залива вставали могучие грозовые облака; их верхушки, озаренные первыми лучами солнца, казались густо-лиловыми, почти фиалковыми, но внизу тучи все еще были синевато-черными, чуть тронутыми сединой водяных испарений.

Столь яркой, красочной картины я не видел с того самого дня во Флориде.

Пока я рассматривал небо, вдали на западе сверкнула молния, а через несколько секунд до нас долетел глухой раскат грома. На Льюкарс надвигалась очередная утренняя гроза.

— Красиво, правда? — спросила Дженнис. — Ради этого рассвета над городом я и бегаю сюда каждое утро.

— Действительно, зрелище великолепное, — согласился я.

Мы еще долго стояли на вершине холма, и пока утренний бриз остужал наши разгоряченные тела, Дженнис рассказывала мне о городе.

— Быть может, — сказала она, — вы считаете иначе, но Льюкарс — совсем не плохой город. Конечно, это не Земля, поэтому он значительно отличается от всего, к чему вы привыкли, но… Нам он нравится. Мы здесь издаем и читаем книги, у нас есть целых две театральные труппы, есть университет, есть несколько объединений молодых писателей и даже… — Она задохнулась и после небольшой паузы вдруг рассмеялась. — Глупо, правда? — спросила она.

— Что — глупо? — уточнил я.

— Ну, что я как будто оправдываюсь перед вами.

— Напротив, Дженнис, мне очень нравится, что вы говорите, — возразил я. На самом деле, я не столько слушал, сколько смотрел на нее. От бега щеки Дженнис раскраснелись еще больше, голубые глаза сверкали и лучились, а решительные очертания маленького, прямого подбородка придавали ее лицу выражение силы.

— Ваш Льюкарс — замечательное место, — добавил я. — И я действительно рад, что судьба забросила меня в эти края и что здесь я могу жить, преподавать, писать стихи… Я действительно как будто помолодел на несколько лет, хотя, если быть до конца откровенным, я бы все-таки предпочел, чтобы в городе было поспокойнее.

Дженнис засмеялась, и тут, словно в ответ на мои слова, со стороны Льюкарса донесся отдаленный гул. Он был мало похож на гром, и мы повернулись в ту сторону, чтобы выяснить, в чем дело.

Там, у дальней окраины Льюкарса, поднимался столб жирного черного дыма.

— О, Боже!.. — пробормотала Дженнис. — Что это может…

Договорить она не успела. Примерно в полумиле к югу от нас — совсем не в той стороне, где громоздились друг на друга грозовые облака — что-то ярко сверкнуло, и через несколько секунд мы услышали еще один глухой удар.

— Боже мой, Клиффорд! — воскликнула Дженнис. — Ведь это не…

Третий взрыв прогремел на востоке, и над утренним городом возник еще один султан черного дыма.

Мы больше не разговаривали. Спустившись с холма, мы поспешили обратно к дому Пола. Сначала мы просто быстро шли, потом — когда в отдалении прогремели один за другим еще два взрыва — пустились бегом.

Пока мы мчались, могучее грозовое облако подступило совсем близко к городу. Сначала поднялся порывистый холодный ветер, потом с неба упали первые крупные капли, а когда мы свернули на улицу, на которой жил Пол, асфальт был уже весь в темных пятнах.

Дождь полил сильнее. В следующую секунду настоящая стена ветра и воды налетела на меня сзади, толкнула в спину, обогнала, и я потерял Дженнис из виду за пеленой дождя.

До дома Пола оставалось меньше трех кварталов, когда я услышал впереди последний, самый страшный взрыв. Напрягая все силы, я помчался еще быстрее. Еще несколько шагов, поворот и… О, дьявол! Прямо из сада перед коттеджем моего друга поднималось густое дымное облако. Я опоздал…

От этой мысли у меня на душе стало так тяжело, что я едва не рухнул с размаху на мокрый тротуар. Предчувствие самого страшного, ощущение сокрушительного поражения, ясное осознание собственного бессилия — все это было слишком хорошо мне знакомо. Я опоздал, и теперь никого уже нельзя было спасти.

Все же каким-то чудом я не упал. Ворвавшись в ворота сада, я сразу увидел под ярко-желтым дубом Дженнис, которая стояла, задрав голову к небу, и что-то кричала, нет — пронзительно выла, вцепившись обеими руками себе в волосы. У меня на глазах она в отчаянии повалилась на землю и уткнулась лицом в мокрый мох. Чуть поодаль, у самого крыльца дома, я заметил Пола. Он был смертельно бледен, и только руки, которые он прижимал к груди, были почему-то черными. Между ним и мной, на подъездной дорожке, ярко пылал огромный костер. Я не сразу понял, что это — объятый пламенем электромобиль Пола с надписью «Обсервер». Стекол в машине не было, салон светился оранжевым, и на этом фоне я различил обугленный человеческий силуэт с молитвенно воздетыми вверх руками.

Это было все, что осталось от Полины. Пламя жадно лизало ее, выбивалось из окон, чадило и потрескивало, но даже сквозь этот треск я ясно слышал, как шипят на раскаленной крыше дождевые капли.

Глава 5

Это конец. Он уходит в тени облака, загадочный,

забытый, непрощенный, такой романтический.

Джозеф Конрад. «Лорд Джим».[5]

Где-то очень далеко тоненько заныли пожарные сирены. Должно быть, ужас и страх обострили сразу все мои чувства, и я ясно различал и шипение капелек воды в пламени, и вой мчащихся на вызовы пожарных машин, и мерзкую вонь горящей резины, и запах нагретого металла, и едкое амбре кипящей кислоты в аккумуляторах. Смесь этих запахов была отвратительной сама по себе, но к ней примешивался и сладковатый дух горелого мяса — запах огненной смерти, от которого меня едва не вывернуло наизнанку.

— Пол… — сказал я, подходя к нему. — Пол!..

Он как будто не слышал меня, но я видел — он постепенно приходит в себя.

— Пол! — позвал я в третий раз, и он повернулся ко мне. Его лицо перекосилось, как от сильнейшей боли. Пол открыл рот, чтобы что-то сказать, но, увидев что-то за моей спиной, вдруг круто повернулся и бросился к дверям дома.

Я оглянулся через плечо. По улице к нам двигалась маленькая армия, состоявшая примерно из сотни мужчин старшего возраста и нескольких женщин. Во главе колонны шагал Бейли — я узнал его почти сразу, хотя он был в широком прорезиненном плаще, капюшон которого нависал ему на самые глаза. Все мужчины держали в руках оружие, переделанное из домашней утвари и инструментов, с которыми они имели дело в обычной жизни. Выражаясь высоким стилем, то были орала, вновь перекованные в мечи. Оружия на Каледонии не было в принципе, но человек всегда найдет выход, если ему понадобится кого-нибудь убить.

И все они шагали в нашу сторону.

— Лэмб! Мистер Лэмб! — крикнул мне Бейли еще издалека. Я не двинулся с места, и он, войдя в сад, быстро подошел ко мне. Его лицо под широким капюшоном плаща горело, как в лихорадке, глаза блестели, и я понял, что он упивается величием минуты и своей ролью в происходящем.

— Я рад, что с вами все в порядке, Лэмб! — быстро сказал он. — Боже, какой ужасный день! Я объявил чрезвычайное положение, и теперь мы пытаемся восстановить в городе порядок. Вы, я думаю, уже знаете?.. С утра в Льюкарсе произошло несколько взрывов, и…

— А где мадам Дюбуа? — перебил я его. — Где генерал-губернатор колонии?

Бейли вздохнул, и сквозь маску поддельного сочувствия на его лице проглянуло выражение злорадного торжества.

— Боюсь, все произошедшее оказалось для Клариссы непосильным испытанием, — сказал он фамильярно. — Она растерялась и… не ведает, что творит. В настоящее время она в Доме Правительства. Ей необходимо немного отдохнуть, прийти в себя и все такое…

— Мадам Дюбуа арестована? — резко спросил я.

Бейли быстро взглянул на меня. Должно быть, подумал я, ему впервые пришло в голову, что я могу быть и не на его стороне.

— Ничего подобного, — ответил он наконец. — Просто врач дал ей успокоительное, и мне пришлось, согласно нашей Конституции, взять власть в свои руки.

— И что вам нужно здесь?

— Мы пришли арестовать Силза. Насколько нам известно, он — главный закоперщик сегодняшних беспорядков. Помните наш разговор в Доме Правительства? Вы еще тогда согласились со мной… Во всем виноват только Силз, и никто иной! Боже мой, Лэмб, раньше у нас никогда не было ни взрывов, ни даже уличных демонстраций, а теперь… Я еще не получил точных данных, но во время этих взрывов могли пострадать люди!

— И все это устроил он? Пол Силз?

— Да, конечно. Взрывы организовали он и его единомышленники — я в этом убежден.

И Бейли кивнул своим сподвижникам, вооруженным битами для крокета и лопатами. Они тотчас подошли, многозначительно помахивая своим импровизированным оружием. Их лица и глаза сияли. Они сознавали свою власть и наслаждались ею.

Боже мой, сколько раз я видел такие лица, такие глаза! У этих пожилых колонистов были взгляды бессмертных — высших существ, наделенных властью казнить и миловать. И они готовы были уничтожить каждого, кто встанет у них на дороге.

Я покачал головой.

— По-моему, Бейли, вам лучше уйти. Силз не имеет никакого отношения к сегодняшним взрывам, — сказал я, а про себя подумал: уж не сам ли Бейли устроил этот фейерверк. С моей точки зрения, в этом предположении было гораздо больше смысла, чем в его заявлении. Да и сами беспорядки и сопровождавшие их страх, хаос, всеобщая неуверенность, были на руку только самому Бейли, так что я вполне допускал: он с самого начала задумал столкнуть лбами молодое поколение и старых колонистов.

— Как это — «не имеет отношения»?! — удивился Бейли. — Вы что же, сочувствуете им, этим экстремистам? — Он сделал знак рукой, и двое вооруженных лопатами колонистов тотчас оказались у меня за спиной, готовые арестовать меня по первому сигналу вожака.

— Вы считаете, — спокойно сказал я, — что сгудонцы вас поддержат? Ведь то, что вы затеяли, Бейли, это самый настоящий государственный переворот!

— Я разговаривал с вашим другом Тукликом, Лэмб. И он вполне разделяет мою точку зрения. Он поддержит меня, я не сомневаюсь.

Однако заданный мной вопрос напомнил Бейли о моем близком знакомстве с инопланетянином. Он едва заметно кивнул головой, и импровизированная стража отошла.

Про себя я думал, был ли рассказ Бейли о беседе с Тукликом так же приукрашен, как и его интерпретация моих слов. Возможно, Туклик вообще не говорил ничего подобного. В этом случае над нашими головами каждую минуту мог появиться сгудонский визголет. И что будет тогда? Снова смерть, как это уже случилось много лет назад? Я не исключал и этой возможности.

— Ступайте с этими людьми, Лэмб, — сказал мне Бейли, стараясь говорить как можно вежливее и контролируя каждую интонацию. — Они вас проводят. Вам никто не причинит вреда. Просто придется поместить вас в безопасное место, пока не появится возможность вашей депортации. Скоро вы вернетесь на Землю. Все просто, не так ли?

Это действительно было просто. Впрочем, я мог поступить еще проще и умыть руки прямо сейчас — для этого достаточно было просто отойти в сторону. В конце концов, это была не моя война. Обе стороны почему-то считали меня своим союзником, обе стороны знали о моей дружбе с Тукликом и, вообразив, что я имею на него какое-то влияние, мечтали видеть меня в своем лагере.

Но они глубоко заблуждались. К счастью, эта ошибка грозила неприятностями только им самим; что касалось меня, то сейчас настал самый подходящий момент, чтобы спуститься со сцены в зрительный зал. Это была самая разумная вещь, какую в данных обстоятельствах я мог и должен был сделать, но… Я не имел права. На самом деле, я уже сделал выбор.

Пока я стоял, глядя в лицо Бейли, вдали раздался глухой рокот. Звук нарастал, и любопытные, стекавшиеся к дому Силза, замирали на полушаге и задирали головы, вглядываясь в небо сквозь пелену дыма и дождя.

Грохот превратился в пронзительный, рвущий барабанные перепонки и сверлом вгрызающийся в мозг визг. Внезапно он оборвался, и над нами возник белый корпус сгудонского корабля-разведчика. Был ли это тот самый визголет, который я видел в парке пару недель назад? Впрочем, это было не важно. Важно было другое: повисший в небе визголет — молчаливый, грозный, воплощенная мощь и сила — оказался как раз тем, что необходимо было всем нам в тех трагических обстоятельствах, аминь.

К этому моменту я уже многое понял.

И еще я знал: все это было приготовлено для меня одного.

Повернувшись, я медленно двинулся к дверям дома Силза. Увидев мою спину, Бейли выругался — сначала чуть слышно, потом в полный голос.

— Стойте, Лэмб! Остановитесь, черт бы вас побрал! Ради всех нас, ради Льюкарса, это должно быть сделано по-моему. Ради человечества, в конце концов!..

Ради человечества?.. Бейли допустил ошибку, и я продолжал уходить от него по мокрой подъездной дорожке. Лишь поднявшись на крыльцо, я ненадолго замешкался. Как мне поступить? Войти? Или вызвать Силза отсюда? В конце концов я слегка пожал плечами и постучал.

— Войдите, Лэмб, — отозвался из-за двери Пол. — Дверь не заперта.

Я вошел. Пол стоял в прихожей.

— Все полетело к чертям, не так ли? — сказал он негромко. Он не спрашивал, он только констатировал факт, но я счел нужным ответить.

— Может быть — да, а может быть, и нет. Кстати, над городом появился визголет. Пока сгудонцы только наблюдают, но… Если они на вашей стороне, тогда победу одержат младокаледонцы.

— А если они на стороне тех, других, которые выступают за контроль и порядок?

— Тогда ты прав: все кончено, но это не значит, что еще кто-то должен умереть. Хватит смертей, Пол, хватит страданий…

Он опустил голову.

— Моя сестра, — глухо сказал он, — была удивительным человеком. Она была для меня всем… Я всегда мечтал походить на нее, но не мог. У Полины было… терпение.

Я слегка улыбнулся и кивнул.

— Она мне тоже нравилась, Пол. Наверное, ее трудно было не любить.

Он заплакал. Подняв руки, он вцепился мне в плечи, и его тело затряслось от рыданий.

— Я… я думал, — с трудом проговорил он, — что если мы выскажем свое мнение в полный голос, этого будет достаточно. Мы очень старались, но ничто не менялось, хотя мы потратили на это уйму времени и сил. И тогда я подумал: нужно как-то встряхнуть их. Нужно их напугать, сделать что-то такое, чтобы они проснулись, обратили на нас внимание. Тогда бы мы сумели что-то изменить… Господи, я никогда не думал, что все кончится так!

— Ты хочешь сказать, те, первые взрывы…

— Черт, да!.. Я устал от слов. Мы все устали, и нам хотелось действовать.

— А сегодня?

Он резко тряхнул головой.

— Боже, конечно, нет! Ведь это была моя сестра, Лэмб. Моя сестра!!!

— Что ж, понятно… По крайней мере, ты никого не убил, никого не искалечил. Несколько заборов обрушилось, да один престарелый поэт заработал с десяток синяков. — Я улыбнулся. — Но они давно побледнели, и я не стану требовать возмещения ущерба.

Я протянул ему руку. Я знал: если мне удастся вывести его на улицу сейчас, пока над нами висит сгудонский звездолет, мне, скорее всего, удастся сохранить Полу жизнь. Толпа не посмеет расправиться с ним на глазах у инопланетян.

Но Пол никак не ответил на мое движение. Сейчас он выглядел безмерно усталым, словно собственная судьба вдруг стала ему безразлична. Что ж, пожалуй, я мог понять его. Я сам прошел через то, что испытывал сейчас Пол — прошел и не забыл.

Пол вдруг пошатнулся, и я обнял его за плечи. Развернув его к выходу, я распахнул свободной рукой дверь и вышел вместе с ним на крыльцо.

За время, что мы были внутри, дождь прекратился, но я сразу заметил: старых колонистов стало больше. Теперь их насчитывалось, наверное, уже несколько сотен. Они толпились на улице перед домом и негромко переговаривались, но во дворе пока никого не было. Даже Бейли вернулся к своей армии и теперь что-то объяснял ближайшим к нему колонистам, яростно размахивая в воздухе кулаками. Увидев нас, он замолчал; толпа, напротив, сердито загудела. Я буквально физически ощущал, как от этих людей исходят волны жгучей ненависти, направленной на Пола, на всех молодых колонистов, быть может, даже на меня самого. Последнее, впрочем, зависело от того, какую линию поведения в конце концов избрал Бейли, решился ли он бросить открытый вызов Сгудону.

А визголет по-прежнему висел над садом — огромный, молчаливый, грозный. Он походил на какое-то сверхъестественное существо. На бога, который спустился с Олимпа, чтобы понаблюдать за тщетной возней людишек.

Мы с Полом двинулись по дорожке к воротам. Машина Пола все еще чадила, и несколько пожарных заливали ее водой из брандспойтов. Краем глаза я заметил Дженнис, которая сидела в чьей-то машине сразу за воротами (одному Богу известно, где и как она ее достала). И хотя машину со всех сторон обступали люди, я невольно подумал, что мы могли бы вскочить в нее и попытаться убраться отсюда до того, как ситуация окончательно выйдет из-под контроля. Потом, когда люди успокоятся, мы могли бы вернуться и попытаться поговорить с ними на языке разума.

Мы дошли почти до самых ворот, и никто нас не остановил. Но когда я уже положил руку на створки, намереваясь распахнуть их, до моих ушей долетел какой-то странный гул.

— Гляди! — Глухо сказал Пол, кивком головы указывая куда-то в конец улицы.

Я повернулся туда. Крепко держа друг друга за руки, к нам шагали молодые колонисты. Их было всего несколько десятков, но их лица показались мне суровыми, а движения — решительными.

Толпа перед воротами гудела слишком громко, и за этим шумом старые колонисты не сразу заметили появление группы младокаледонцев. Но вот стоявшие с краю начали один за другим оборачиваться; заметив новоприбывших, они дергали за рукава ближайших соседей, а те, в свою очередь обернувшись, передавали известие дальше. Минуло всего несколько минут, и вся толпа настороженно притихла.

Старых колонистов было в два или три раза больше, чем молодых, и если последние не запаслись самодельными гранатами (а я этого не исключал), рукопашная схватка могла закончиться не в их пользу. И те, и другие были вооружены лопатами, бейсбольными битами и просто дубинами, а это означало: если они сойдутся, то будет много пробитых голов, сломанных рук и носов, просто ушибов. Даже если никто не погибнет, последствия этой стычки могут оказаться трагическими. Общество окончательно расколется на два лагеря, и пройдет еще очень много времени, прежде чем в Льюкарсе снова восстановятся мир и согласие.

Могли ли пришельцы помешать этому, задумался я. И захотят ли? Был ли на борту визголета Туклик, или за нами наблюдали его политические противники? Что вообще инопланетяне думали о происходящем? Сознавали ли они весь трагизм положения, или, напротив, оно их только забавляло?

О, Господи! Бог свидетель, я ничего подобного не хотел, однако обстоятельства поставили меня в самый центр событий. Хочешь — не хочешь, надо что-то делать, что-то решать. И будь я на несколько десятков лет моложе, я бы не колебался ни минуты, но сейчас мой разум, мою волю словно парализовало. Призраки прошлых поражений вновь ожили в моей душе, и страх вцепился мне в горло ледяными пальцами.

Что же, еще одна неудача, еще одно поражение? Ну, нет!.. Даже мысль о том, что меня ждет, если сейчас я промолчу, была мне невыносима!

— Стойте! — крикнул я.

Несколько человек услышали и посмотрели на меня.

— Стойте! Выслушайте меня!.. — крикнул я громче и поднял руку. Мой голос и мой жест сделали свое дело — еще больше людей повернулись в мою сторону, и я понял: мне по крайней мере удалось завладеть их вниманием.

— Это не выход! — прокричал я. — Сила тут не поможет. Вы можете драться, можете убивать друг друга, но это ничего не даст!

Из толпы неожиданно вынырнул Бейли — вынырнул и остановился перед нами. Его лицо исказила злоба.

— Этот субъект, — крикнул он в ответ и указал на Пола, — уничтожил нескольких человек. Сегодня утром его бомбы убили наших товарищей. Ты слышишь, Лэмб?!.. Это — убийца! Из-за него погибли наши братья!

— Так пусть же больше не будет смертей, Бейли! — снова крикнул я, перекрывая глухой ропот, поднявшийся в толпе после слов Бейли.

— Если этот человек виновен — его надо судить. Надо дать ему шанс сказать несколько слов в свою защиту, а не устраивать самосуд. Надо остановить убийства.

В руках Бейли была длинная толстая дубина, и он обеими руками поднял ее над головой.

— Вот мы их и остановим! — прорычал он. — Остановим раз и навсегда. Отойди, Лэмб, не мешай нам!

И с этими словами он бросился вперед.

Оттолкнув Пола в сторону, я прыгнул ему навстречу. Я собирался схватить Бейли, повалить на землю и обезоружить, пока свирепая жажда крови не охватила толпу.

В те краткие мгновения, когда мы летели навстречу друг другу, я успел хорошо рассмотреть дубинку в руках Бейли. Она была трех футов длиной и в руку толщиной, и сделана из твердого на вид, хорошо отполированного дерева. Должно быть, подумал я с отрешенным спокойствием, это была деталь какого-то предмета обстановки. Вот уж поистине, в любой трагедии есть элемент фарса: лидер одной партии убивает лидера другой партии ножкой от стола. Хорошо хоть не кремовым тортом!

К моему огромному изумлению, тело мое отреагировало быстрее, чем я ожидал. Увернувшись от удара дубины, которая уже начинала опускаться, я поднырнул под мышку Бейли и обхватил его обеими руками.

Потом я сжал его грудную клетку в медвежьих объятиях.

Я ничуть не преувеличиваю. Неожиданно я почувствовал в руках такую силу, какой не обладал никогда в жизни. Странный восторг охватил меня — это был восторг победы, смешанный с радостью обладания подобным нечеловеческим могуществом. Я все сильнее сдавливал врага и чувствовал, как все окружающее перестает для меня существовать — я чувствовал только, как Бейли слабо сопротивляется, силясь освободиться.

Толпа пораженно застыла, с благоговейным страхом следя за нашей борьбой. Вот Бейли выронил свою глупую палку. Вот воздух с шумом вырвался из его груди, и я услышал, как хрустнули ребра противника. От боли он вскрикнул, я тут же выпустил его, и он упал передо мной на колени.

Победа осталась за мной. Сомнений в этом не могло быть ни у одной, ни у другой стороны.

Голова Бейли поникла. Он выглядел изможденным, опустошенным, словно вместе с воздухом я выдавил из его груди всю ненависть.

— Встань, Бейли, — сказал я, протягивая ему руку. — Встань! Мы должны поговорить с этими людьми. Мы должны честно рассказать им все. Пусть они отправятся по домам, и пусть каждый из них думает о том, как он едва не стал убийцей.

Но к моему изумлению Бейли отрицательно покачал головой. Потом он посмотрел на меня, и я увидел на его лице выражение мрачного торжества. Он почти улыбался. Это было так неожиданно, что в первое мгновение я даже не понял, почему он смеется.

А потом — чуть правее меня, в самой середине толпы — прогремел взрыв. Бросив взгляд в ту сторону, я успел заметить синеватую вспышку и поднимающийся вверх столб белесого дыма. В ту же секунду прогремел второй взрыв — на этот раз чуть левее меня, а за ним — еще один — на самом краю толпы.

На несколько мгновений воцарилась/потрясенная тишина. Потом толпа взорвалась ненавистью и страхом. Людское море качнулось в нашу сторону — подальше от того места, где взорвались брошенные кем-то бомбы. Взметнулись вверх дубинки и черенки от лопат…

Наверху, над нашими головами, раздался пронзительный вой. В следующую секунду визголет, о котором большинство просто забыли, открыл предупредительный огонь по саду перед домом Пола. Выстрелы ударили в землю за моей спиной — как я понял, это была попытка образумить, остановить толпу.

Но из этого ничего не вышло. Правда, те, кто бежал впереди, пытались остановиться, в шоке перед огненным ураганом, но арьергард продолжал напирать.

Вскрикнув от страха, Бейли метнулся в сторону, стараясь спастись от тонкого огненного луча, который двигался к нам через сад. Он бежал, а луч пламени не торопясь следовал за ним, словно выискивая свою жертву, выделяя ее среди прочих. Что я мог поделать? Таково было решение сгудонцев. Они хотели изгнать дьявола прямо сейчас, не откладывая. Они собирались выкорчевать зло, пока оно не пустило корни и пока ситуация не стала необратимой. Я понимал это, но я понимал и другое. Я знал: как только огненный луч настигнет Бейли, начнется паника, и тогда могут погибнуть десятки, даже сотни людей.

Справа по улице, ярдах в тридцати от меня, лежал на боку доставочный грузовичок из «Обсервера». Лобовое стекло грузовичка было разбито вдребезги. «Говорить правду!» — было написано на его борту красивыми желтыми буквами. Чтобы добраться до Бейли, огненный луч с визголета должен был перебраться через этот грузовичок, через написанный желтым лозунг.

Я бросился к грузовику, вскарабкался на него и повернулся лицом к огненному лучу. Зная, что люди внизу не могут не видеть меня, я поднял руки навстречу смертоносному лучу, словно смиряясь перед неизбежным, словно готовясь заключить смерть в объятия. Вот луч уже в десяти футах, в пяти… На несколько мгновений он, казалось, заколебался, замедлил движение, остановился у самого борта грузовика.

Я мог дотянуться до него рукой, но, как ни странно, я не чувствовал страшного, испепеляющего жара. Мостовая внизу пузырилась и кипела, асфальт расплавился и превратился в огненное озеро, но я не чувствовал ничего.

Луч снова двинулся. Он медленно огибал, обходил меня с левой стороны.

Нет. Только не это. Бросив быстрый взгляд вверх, где — белый и равнодушный — по-прежнему висел визголет, я шагнул в сторону и, вытянув перед собой руки, прыгнул в раскаленное, голубовато-белое сияние.

Глава 6

…И широкие просторы, залитые спокойным светом луны,

расстилались перед нами, не омраченные тенью новой разлуки.

Чарльз Диккенс. «Большие надежды».[6]

Чье-то огромное лицо плавало в воздухе в нескольких дюймах от моего лица. Лицо растянулось в улыбке, и я услышал глубокий, довольный смешок.

— Это было неплохо, Лэмб. С-сказать по с-совес-сти, то, что вы с-сделали, было прос-сто превос-сходно!..

Это был Туклик. Судя по широкой улыбке, настроение у него было отменное.

— Вы пос-ступили в точнос-сти как напис-сано у вашего пис-сате-ля Конрада. С-самопожертвование ради других. Умереть, чтобы с-пас-ти других и с-собственную чес-сть. Ис-скупить кровью. Ос-сень по-ка-толичес-ски, ос-сень по-з-земному, Лэмб. Я преклоняюс-сь перед вами.

— Так я жив?! — вырвалось у меня.

— О, да, живы и невредимы. К тому же теперь вы герой. — Туклик перестал шипеть. — Я уже сообщил мадам Дюбуа, что вы живы. Когда через несколько часов мы приземлимся в парке, вас придут встречать тысячи людей!

— Герой?.. — переспросил я растерянно.

— Вы отдали жизнь, чтобы спасти людей, Лэмб. Они знают это. И молодые колонисты, и старшее поколение понимают: вы пожертвовали собой, чтобы остановить беспорядки. Чтобы никто больше не погиб… — Он громко рассмеялся, так что все его жирное тело заколыхалось, словно резиновое. — Это было идеальное решение, Лэмб. Для пущего эффекта я дал вам секунды полторы, потом выключил луч, но все, кто собрался на улице, успели увидеть вас внутри огненного столба. Они видели вас в огне! Все дальнейшее было делом техники, как говорят у вас на Земле. Я использовал стат-поле, чтобы перенести вас на борт, настроил вживленные устройства на полное восстановление, и вот… — Туклик драматическим жестом развел свои короткие ручки.

— И вот — результат. Герой жив и здоров!..

— Сознайтесь, Туклик, вы нарочно это подстроили. Ведь вы сделали это со мной специально, не правда ли? — сказал я спокойно. Я чувствовал себя таким усталым, что мне не хотелось ни возмущаться, ни протестовать.

Инопланетянин торжественно кивнул; при этом склонилась не только его голова, но и все тело Туклика слегка подалось вперед. Он как будто поклонился мне, а не просто сказал «да» в ответ на мою догадку.

— Тогда почему я жив?..

— Почему? — Туклик слегка пожал плечами. — Мы хотели сохранить колонию, Лэмб, хотели, чтобы жизнь здесь наладилась, и…

— Нет, — перебил я его. — Я хотел спросить, как вышло, что я не сгорел, не превратился в золу… Вы сказали, что перенесли меня на борт, настроили приборы и… А ведь от меня не должно было остаться даже дыма! Я же своими глазами видел, как рядом со мной закипел асфальт!

— Ах, вот вы о чем! — Туклик снова улыбнулся. — Дело в том, Лэмб, что на нас, сгудонцев, это оружие не действует. Вообще-то, оно довольно слабое. Особое излучение с заданной длиной волны воздействует непосредственно на молекулы, возбуждает их, дестабилизирует, разрывает межмолекулярные связи. Но мы… — Он сделал небольшую паузу, немного подумал, потом закончил неопределенно: — Но мы защищены.

— И я?

— И вы тоже, Лэмб.

— Я тоже… защищен?

Туклик внимательно посмотрел на меня, вздохнул протяжно, словно терпеливый взрослый, разговаривающий с умственно отсталым ребенком. Я не хотел слышать, что он ответит, однако иного выхода у меня не было.

— Да, Лэмб. — Туклик кивнул. — Помните, однажды я сказал, что вы — один из нас? Это утверждение соответствует действительности в гораздо большей степени, чем вы тогда подумали. Вживленные в ваше тело устройства — они восстанавливают, создают, перестраивают, регулируют. И защищают.

— Я об этом не просил.

— Нет, вы можете спорить, — возразил он мягко и снова улыбнулся мне своей широкой улыбкой, которая впервые показалась мне приятной и почти… человеческой. — Я помогу вам, и мы прекрасно проведем время. — Туклик неожиданно потянулся ко мне и обнял меня своими короткими, тонкими ручками. Наверное, я единственный из землян, кто может похвастаться тем, что его обнимал сгудонец.

Несколько часов спустя, когда на востоке взошел Арран, мы действительно подлетели к одному из самых больших парков Льюкарса и, на несколько секунд зависнув над ним, с пронзительным ревом опустились на центральный холм. В парке тотчас собралась толпа. Несколько минут спустя открылся люк, откинулся широкий трап-пандус, и мы — Туклик и я — торжественно спустились по нему на землю. Клаату барада никто.

Туклик был прав, разумеется. И старые колонисты, и молодежь приветствовали меня с одинаковым воодушевлением и радостью. Я был тем ответом, который они так давно мучительно искали. Им нужен был лидер, вождь, человек, которым они могли бы восхищаться и за которым готовы были идти в огонь и воду. Особенно радовалась моему возвращению мадам Дюбуа — теперь уже просто Кларисса. Я думаю, государственная власть всегда была для нее тяжким бременем, и она была только рада, когда ей представилась возможность переложить ответственность на кого-нибудь другого.

Да и Туклику тоже был нужен человек, способный сплотить, консолидировать каледонское общество. Ведь как ни суди, каледонская колония действительно была форпостом на окраине империи, крепостью на границе таинственных, туманных пустошей, в которых скрывались племена хитрых, коварных дикарей.

Туклик уже объяснил мне, какое значение для Сгудона имеет этот орбитальный перевалочный пункт, лежащий на пересечении нескольких торговых трасс, и какое значение приобретает в этой связи земная колония, население которой могло поддерживать орбитальную станцию в рабочем состоянии. Как я и думал, с самого начала все дело было в прибыли — и ни в чем другом.

Ну а я… Что ж, я по-прежнему считаю себя просто стареющим поэтом. До сих пор мне удается выкраивать пару часов в неделю, чтобы занести в компьютер несколько мыслей и поделиться ими с Дженнис. Внешне, впрочем, я представляю собой ходячее доказательство совершенства сгудонской биотехнологии. Выгляжу я очень молодо — намного моложе, чем имею право выглядеть, да и чувствую себя превосходно. Достаточно сказать, что я никогда не болею и никакие стариковские слабости давно мне не досаждают. Дженнис, во всяком случае, считает, что мы — прекрасная пара, и я еще ни разу ее не разочаровывал.

Ах да, моя рука… та, которая была нашпигована раскаленным шлаком и почти парализована воспоминаниями о боли и стыде, терзавшими меня несколько десятилетий… Теперь она совсем здорова; травмированные мышцы и сухожилия обрели былую силу и гибкость, так что по крайней мере в физическом плане я снова могу считать себя полноценным человеком. И только вонзившиеся глубоко в мякоть оплавленные песчинки я попросил не убирать.

Почему я не спешу расстаться с этими безгласными свидетелями моего прошлого? Мне кажется, что я еще не заслужил этой награды. И, стоя на балконе Дома Правительства и глядя на деревья городского парка, над которыми виднеется белая громада Тукликова корабля (как раз сегодня, после нашего последнего ужина, он наконец-то должен отбыть на Сгудон, чтобы доложить о своих успехах), я думаю о том, что вряд ли когда-нибудь ее заслужу.

А еще я думаю: теперь это, наверное, не так уж важно. Важно только то, что происходит с тобой здесь и сейчас.

И этого, мне кажется, достаточно каждому.

Перевел с английского Владимир ГРИШЕЧКИН

Брюс Гласско

ЧЕСТНЫЙ ТОМАС

Честный Томас лежал у реки как-то летом.

Вдруг глядит и глазам он не верит:

По бузинному дереву в облаке света

К нему спускается фейри. [7]

В переполненной пивной, усевшись как можно дальше от меня, четверо поденщиков пили круговую «по колышкам». Колышки укрепляют лесенкой внутри кружки, и каждый пьющий должен отхлебнуть столько, чтобы открылся новый колышек-метка, прежде чем передать кружку соседу. «Вассейл, — кричали они по своему саксонскому обычаю, глядя, как прыгает кадык собутыльника при каждом глотке. — Будь здоров!» Десять и восемь десятков лет тому назад, когда я был молод, архиепископ Ансельм целую проповедь произнес против питья «по колышкам». Но я тогда столько же слушал его, сколько нынешние парни слушают своих епископов.

Нынче никто — ни мужчина, ни женщина — не осмелится разделить со мной чашу. Впрочем, эти парни расплескали достаточно эля, чтобы я нюхнул его запаха, теплого, кисловатого, севшего… Я теперь беру свое причастие, свой взяток, где придется, где найдется.

Кончиками пальцев я попробовал запах краснолицей хозяйки пивной. Она оставила его на стакане меда, который мне подала. Ее имя — Кейт. Ничего хорошего: отрывистое и грубое, как лай. Не успеешь начать его, а оно уже кончилось и в ушах не оставило звука. А вот смысл, который запечатлел ее пот на обожженной синей глине, дело иное: им проникнуты целые баллады об одиночестве и желаниях Кейт. С тех пор как муж ее упокоился в земле, плоть трактирщицы жаждет мужской руки. А еще я чую в ней яйцо, уже готовое начать свой долгий путь к лону. Если вспахать ее нынешней ночью, она даст всходы.

Я чую, как она исходит жаром, перекидываясь шутками у столов… А-ах! Вот и священник. Отец Оуэн. Меня распирает желание пройти мимо его стола и нюхнуть, как следует, чтобы понять, отзывается ли он на сердечную тоску Кейт? Но я сижу там, где сидел. Отец Оуэн неодобрительно относится к моему языку и Королеве, которая меня ему обучила.

Под сытыми отрыжками поденщиков, под волнами пота, исходящими от Кейт, под терпким недовольством жидкой слюны отца Оуэна прячется общая для всех угрюмая басовая нота: едкий привкус страха. Они меня боятся… все до одного… меня, тихо пьющего в уголке свой одинокий мед. Они редко заговаривают со мной, опасаясь, что я им отвечу. Даже отец Оуэн, который регулярно проклинает меня со своей кафедры в церкви, еще не раз подумает, прежде чем выговорить свою неприязнь мне в лицо. Даже Божьи служители страшатся Истины.

Порыв жгучего морозного ветра дунул в узкое оконце и принес с собой людские голоса и конское ржание. Всадники явно заметили зеленую ветку над дверью, указующую, что это место и есть эрсельдунская таверна. Они спешиваются. Вскоре через порог перешагивает стройный гладко выбритый мужчина. Одними лишь глазами, без помощи других органов чувств, я могу определить, что передо мной — придворный и прибыл от королевского двора, потому что одет на французский лад. Башмаки у него остроносые, а рукава длиннющие и узкие, дабы показать всем важность своего владельца, который слишком хорош, чтоб работать руками. К тунике его приколот пурпурный цветок.

Незнакомец без труда выделил меня среди прочих посетителей: я, как всегда, сидел один. Я встал, когда он направился ко мне, чтобы пожать руку. Этот новый обычай завезли к нам с Востока крестоносцы, и он очень помогает мне в моем занятии. А что не откроет рукопожатие, подскажет знание королевского двора.

— Вы — Александр Макдугал из Арджилла, — говорю я ему. — Вчера утром в сопровождении одного-единственного слуги вы выехали из Роксбурга, когда роса еще лежала на траве. Вы ехали почти всю ночь, останавливаясь лишь для того, чтобы напоить коней. Ваш горец-слуга очень вам предан, но конь вас боится, потому как вы его не щадите. А теперь скажите, что вам угодно от Честного Томаса Рифмача?

Мой фокус произвел нужное действие, и у Макдугала поубавилось спеси. Наступило неловкое молчание.

— Если все это вам известно, — промолвил наконец лэрд, — тогда вы должны знать и то, зачем я приехал.

Вообще-то, я уже сказал ему все, что знал, но тут мне на помощь поспешила Кейт.

— Наш Томас, — сказала она гостю, — никогда и не заявлял, что в силах ответить на любой вопрос. Мы здесь знаем только одно: он всегда говорит правду, — произнося эти слова, она на меня не смотрела. У нее за душой была такая правда, которую ей вовсе не хотелось бы оглашать прилюдно…

Лэрд посмотрел с досадой.

— Значит, я зря проделал столь долгий путь?

— Посмотрим, — откликнулся я. — Задайте свой вопрос.

Я снова уселся на стул, а он пристально оглядел комнату, прежде чем опуститься напротив. Кейт принесла гостю бутылку гасконского вина, слишком дорогого для местных, но Макдугал был не первым из знатных господ, приезжавших ко мне с вопросами. Он наливает кружку и без колебания осушает ее.

Мне же она приносит еще меда. Я откидываюсь назад и беру на язык несколько капель. Это метеглин — мед со специями, пряный и пьяный, который привозят морем из далекого Уэльса. По суше, конечно, было бы легче, но в наши дни Пограничье чересчур опасно для торговцев. Я пробую его и узнаю, что весной было мало дождей; не хватило их цветам-медоносам, так что пчелы недобрали взятка. Да и пряности были плохо просушены… и еще, что солома в улье подгнила…

— Хм-хм, — неловко откашлялся Макдугал. — Что ж, ладно. Через две недели я женюсь на Изабелле Стюарт, внучке Александра Стюарта, связанного родственными узами с троном. Мой вопрос таков: когда ей придет время родить, будет это мальчик или девочка?

— Что вам в этом? — досадливо осведомился я. Посади пятерых таких в тонущий корабль, и они станут препираться из-за груза, а не думать о корабле. Если бы я мог поговорить с ними на своем языке… я сказал бы им, как пусты их споры, бессмысленны звуки, которые попадают в глухие уши и гаснут там безответно. Иногда я дивлюсь тому, как им вообще удается сообщать друг другу нечто, отдаленно похожее на мысли.

Лэрда мой вопрос удивил, но он все еще относился ко мне с почтением. Он начал бубнить о гибели на море принцессы Маргарет, и смятении, в которое повергла эта трагедия весь двор.

Они дожили до конца своего Золотого века, все эти знатные господа. За короткий срок их чудесная королевская семья пришла в упадок, и предстояла им сотня лет нужды и бедствий. Они смутно ощущали это. Даже сидевший передо мной молодой человек, который уже вмешался в какой-то заговор и теперь стремился породниться через еще не родившегося младенца с одним из претендентов на престол.

Я почувствовал запах золота в его кошелке и потребовал плату. Пять королей назад (я был тогда подростком) в Шотландии не водилось своей монеты, но, пока я странствовал, король Дэвид велел начать се чеканку. Удобная штуковина, надо заметить, очень хороша для старого арфиста. Потому как метеглин дорог здесь на севере и станет еще дороже из-за грядущих войн.

Пока лэрд отвлекся, доставая кошелек, я протянул руку и коснулся кончиком пальца пурпурного цветка на тунике. Похоже было, что его приколола ему какая-то дама. То, что я почуял, очень меня удивило. Дама была, без сомнения, его нареченной. Я узнал кровное родство со Стюартами. Но пальцы, прикреплявшие цветок к одежде будущего мужа, источали сердечное томление. Мало знавал я знатных пар, в которых муж и жена испытывали друг к другу истинную любовь. А в сердце Изабеллы она цвела, сильная и чистая, как роза среди вереска. Однако мне не было ясно, отвечает ли будущий муж взаимностью.

Меж тем в глубине я почуял мрачный гнетущий запах. У нее было слабое сердце, и кровь сочилась в ее легких… Мне уже доводилось чувствовать такое раньше.

— Была ли ваша нареченная в детстве склонна к лихорадкам? — спросил я. — Не распухают ли иногда ее суставы, как при водянке? Легко ли она устает?

— Изабелла так же здорова, как любая другая шотландка! — вскричал Макдугал, и острый запах его страха резанул меня, словно кинжалом. — Что ты хочешь сказать, Рифмач?

Истина рождается у меня под языком, словно капля меда, но я колеблюсь. Когда я ощущаю подобное кровотечение в теле женщины, это признак того, что она не переживет первых же родов. Как поступит он, если я открою ему это? Покинет ли он невесту у алтаря, возложив на меня всю вину за измену? Или все-таки женится на ней и, несмотря ни на что, зачнет в ней дитя — либо не поверив мне, либо пренебрегая советом, в надежде на искусство повитухи? А может быть, он женится на ней и позаботится о том, чтобы никакого ребенка не было, пожертвует продлением своего рода ради нее самой, ради того, чтобы в старости вместе сидеть у камелька?

Выдержит ли его любовь такое испытание? Вопрос этот мучит меня, как острый нож, приставленный к сердцу. Я не могу отрешиться от образа юных любовников среди весенних трав, хоть слова их любви жгут мне глаза, словно скисшее вино. Иногда мне кажется, что в их бессвязной речи я вот-вот найду свою Королеву, словно ломтик сладкого яблочка в горшке овсянки.

Способна ли выдержать испытание любовь? Этот вопрос задаю я себе, когда дождь стучит по соломенной крыше моей хижины и весь этот мир кажется мне тюрьмой. Птицы под стрехами роняют пух, несут слово надежды и семейной радости. Но затхлый вкус слова, который несет плесень на подоконнике, говорит о том, что в конце концов все поглотит земля.

Часто истину проще найти, чем высказать. Но если я попытаюсь рассказать ему, что узнал, на доступном ему языке, как мне быть дальше? Что скажет об этом моя Королева со звезд?

Я попросил Макдугала немного обождать и раскрыл свой кошель. Внутри лежала крохотная бутылочка с питьем, которое я ценю выше всякого другого. Распустив затычку, я вылил одну золотую капельку на кончики пальцев и, вдыхая ее аромат, богатый и полный, как королевская казна, дал ей впитаться в кожу. Многое из ее полноты и сочности с годами повыдохлось, но когда я беру эту капельку на язык, в ней оказывается достаточно крепости, чтобы вернуть память о моей Королеве. Словно передо мной раскрывается книга, написанная золотыми буквами.

Вот этот путь, что вверх идет,
Тернист и тесен, прям и крут.
К добру и правде он ведет,
По нем немногие идут.

Другая — торная — тропа
Полна соблазнов и услад.
По ней всегда идет толпа,
Но этот путь — дорога в ад.

Бежит, петляя, меж болот
Дорожка третья, как змея,
Она в Эльфляндию ведет,
Где скоро будем ты да я.

Все началось с того, что фейри запуталась в ветках дерева.

Я никогда раньше фейри не видывал, так что постарался подробней ее рассмотреть. Похожее на веретено тельце было покрыто густым зеленым мехом и увенчано пучком тонких пушистых усиков и шестью глазами, расположенными в виде двух треугольников. Ее тонкая талия застряла в развилке ветвей бузинного дерева, и четыре крылышка, размером и цветом сходные с листьями бузины, отчаянно бились, пытаясь освободить это существо. От торса отходила, наверное, дюжина тоненьких палочек-ножек, половина из которых в этот миг сжимала всевозможных жуков, которые стремились вырваться и разлететься в разные стороны.

Я, бережно отогнув ветку, освободил существо, и оно, жужжа в сгущающихся сумерках, полетело в сторону луга. Сгорая от любопытства, я последовал за ним на расстоянии. За три дня до этого моя возлюбленная отвергла меня, так что, хотя я и был печален, но чувствовал себя свободным, как ветер. Отец к тому времени решил, что толку от такого бездельника и шалопая не будет, и велел мне подыскивать другое жилье. Предлогом, позволявшим мне целыми днями бродить по холмам, была охота, но я захватил с собой и арфу, потому что новая баллада стоила в моих глазах больше оленя. Я знал сорок семь баллад, девять из них были собственного сочинения, и, будучи в подпитии, я с гордостью, чуть фальшивя, пел их под приветственные крики и стук кружек моих друзей. Оставалось две недели до исполнения семнадцати лет моего пребывания на земле.

Посреди луга высилась странная скала, хотя еще недавно ничего подобного здесь не было. Она была почти столь же высока, как и скала, на которой стоит замок Стерлинг. Фейри выжгли вокруг нее пространство, и неимоверное их количество, больших и маленьких, теперь прибывало и убывало через дыры в скале. Все они танцевали под басовое, похожее на звучание скрипки, гудение трепещущих крылышек. Они выделывали такие сложные узоры и спирали, с которыми не сравнятся никакие пируэты, прыжки и приседания господских балетов. И выглядело это куда изящнее. В целом их танец производил впечатление сумятицы и хаоса, но в любом месте, куда падал мой взор, царил строгий порядок.

Я услышал шум за спиной и обернулся. Трое бескрылых фейри, ростом с собаку и крабьими лапами, почти окружили меня. Однако даже в тот миг, когда они на меня накинулись, возбуждение, владевшее мною, преобладало над страхом, потому что я знал: если когда-нибудь я вернусь в Эрсельдун, то смогу написать об этом балладу из баллад. У меня был с собой отцовский нож, но я не стал его вытаскивать, потому что они были красивы и мне не хотелось причинять им вреда. Арфа моя упала на камень и сломалась. Они опутали меня паутиной из клейкой слюны и понесли внутрь скалы.

У меня тут лепешка в запасе есть
И еще есть бутылка вина…
Так что прежде, чем дальше продолжить путь,
Ты поешь и выпей до дна.

Скала оказалась пустотелой, и комната, куда они меня принесли, располагалась, наверное, вблизи поверхности, потому что я видел солнце, тускло просвечивающее сквозь потолок, как сквозь воск. Я знал много баллад о фейри, а главное, понимал, что не должен вкушать их еды и пить их вина. Но выбора у меня не оставалось: я лежал, спутанный по рукам и ногам, а они лили мне в рот какую-то сладкую мутную жидкость. Я захлебывался, но глотал. Язык мой немел, и глаза заволакивало туманом.

И тогда я ощутил, что словно отделяюсь от своего тела и, плавая над ним, наблюдая его со стороны, будто смотрю на дитя, играющее с куклой. Я ничего не чувствовал, а они налетели целым роем — их было много дюжин — и принялись щипать и тормошить эту куклу клешнями, зубками, длинными тонкими язычками, растворяя мои путы своей слюной. Я ничего не почувствовал, когда чья-то острая, как меч, передняя лапка вырезала дыру у меня под языком, а другая лапка сунула туда желтую восковую монетку. Я также ничего не почувствовал, когда они продели мне в ноздри розовые ленточки, а в дырочки, которые просверлили в моем черепе, вставили красные бусинки.

Они впихнули мне в рот еще меда, а потом двое наиболее крупных подняли меня и понесли в самую сердцевину скалы. Я ощутил тогда: чувства медленно ко мне возвращаются. Боли не было, но я почуял запах моей крови на полу.

Побудь часок со мной вдвоем,
Да не робей, вставай с колен,
Но не целуй меня, мой Том,
Иль попадешь надолго в плен.

Комната, в которую они меня принесли, была больше церкви Святого Джайлса. Она освещалась маленькими фейри, ростом с пальчик, сиявшими ярче светлячков. Они сидели на карнизах или летали вокруг. Стены, насколько хватало взгляда, были испещрены ямками-комнатка-ми, большими и малыми, многие из которых были заняты огромными кожаными мешками или похожими на личинки существами. Существа эти как бы пульсировали за своими восковыми стенками. А в некоторых ячейках содержалось нечто более странное: застывший фонтан из серебра, гриб высотой в двенадцать ладоней, череп единорога, большая клякса, похожая на телячий студень, которая, однако, пульсировала и двигалась. Я подивился, как это мне удается почуять их запах через всю комнату, и вдруг понял: вся комната полнится запахами, прежде мне незнакомыми, причем каждый из них говорит со мною, сообщая свою тайну.

Затем я увидел Королеву. Ростом она была чуть меньше меня. Она ехала мне навстречу на спине трех стражников. Оказавшись передо мной, они бережно опустили ее на пол.

Мех, покрывавший ее тело, был зеленым и своим оттенком напоминал солнце, каким видишь его из-под воды, купаясь ясным днем в глубоком пруду. От стройного торса отходило двенадцать тонких лапок, за спиной свернулась пара крылышек. Талия у нее была еще тоньше и совсем безволосая — просто полоска сморщенной коричневой кожицы, казавшейся странно голенькой среди пушка, которым она поросла. Низ ее тела, грузный, тяжелый, выглядел плотным, напоминая спелый плод. Перистые усики на голове реяли, словно бузинные веточки. Она источала аромат роз и меда… и когда я его ощутил, мне показалось, что я услышал слова, и слова эти означали: НЕ БОЙСЯ.

Крошечная плоская фейри подлетела к ней, и Королева схватила ее верхними лапками и поднесла ко рту. Поначалу я решил, что Королева собирается ее съесть. Но потом ее плоский ротик открылся, и я увидел: в нем не было зубов, а лишь мягкая мясистая трубочка, которая выдвигалась вперед, пока не коснулась спинки крошечной фейри. Трубочка то сужалась, то расширялась, и вдруг из нее показалась единственная золотая капелька, которая упала на спинку малютки. Та взлетела, потом приземлилась передо мной, и слово, которое было запахом этой капли, означало: «Съешь мою сладость». Я понимал, что уже прошел слишком много дверей, чтобы поворачивать назад, а потому подхватил кончиком пальца эту каплю и проглотил.

Как описать мне речь Королевы? Ее слова? Вообразите, что вы сидите на самом роскошном пиру, которым когда-либо угощали короля или папу, и вкушаете яства, приготовленные поварами, искуснее которых не найдешь от Ирландии до Индии. Причем повара эти изучили твое тело и знают, какие кушанья ты любишь, лучше тебя самого. А теперь вообразите, что с каждым проглоченным кусочком вы вкушаете все перемены блюда сразу, сохраняя при этом вкус и запах каждого из них в отдельности. Вроде как пять струн, соединенные в арфе, что вместе звучат слаще, чем если просто тронуть одну из них.

А теперь представьте себе: с каждым кусочком, проглоченным на этом пиру, вы еще получаете книгу. Она священна, как месса, и веселит, как озорная шутка, и печалит, как самая грустная баллада… Причем вы знаете, что каждое слово этой книги — правда. Написана она кем-то, кто знает и понимает вас — и любит вашу истинную сущность.

Этот смысл открыл мне двери всех комнат во все стороны — я мог бы исследовать их дни напролет, — но в глубине меня звучал вопрос: «Каким именем называть тебя, человек с этого острова?»

Я задумался, как же сумею ответить, но тут же ощутил вкус сладостной речи, рождавшейся под языком. Речь эта приняла форму, сообразную моим мыслям, и я выплюнул ее на спинку фейри, стоявшей предо мной. Слово мое не имело вкуса, и форма его была неуклюжа, как первый лепет ребенка. Но все же я сумел сказать: «Приветствую великую Королеву». Затем я задумался о своем имени. «Томас» перевести было невозможно, так что я подобрал некий образ, который у меня в голове связывался со звуком моего имени. Но ведь меня еще прозвали Рифмачом, так что я как-то слепил слово, означавшее: «Я тот, кто соединяет вместе подобные вещи и звуки». Получив оба эти слова, фейри вновь полетела к Королеве.

Так мы общались, и постепенно я все свободнее управлялся с ее языком, а она все подробнее расспрашивала меня о моем мире. Многие из вопросов касались отношений мужчин и женщин, но, вообще — то, ее интересовало все, что знал я о других существах Земли. Некоторые вещи ее просто завораживали. Например, разведение скота, спаривание, скрещивание и тому подобное… или то, как наши корабли путешествуют из страны в страну. Она проявила также большое любопытство к пчелам, о каковых я мало что мог ей рассказать. Я тоже задавал ей вопросы насчет фейри и о том, что станется со мной, но она отвечала лишь тем же словом, что и раньше: «Не бойся».

Мы проговорили, должно быть, несколько часов. Наконец она сказала: «Спасибо, Томас Соединитель. Сегодня ты сослужил великую службу делу Жизни, хотя твой мир, возможно, не узнает об этом еще много-много дюжин твоих лет. Теперь мы подадим тебе другой напиток, благодаря которому все, что произошло с тобой, покажется сном, который, проснувшись, помнишь смутно. Но перед тем как ты вернешься в свой мир, можешь попросить у меня один подарок, и если это в моих силах, я просьбу твою исполню. Я могу рассказать о том, где в окрестностях твоего городка спрятан богатый золотой клад. Или дам лекарство от любых болезней для тебя и твоих домочадцев. Или же наделю тебя бочонком меда, который прокормит твою семью и друзей до их смертного часа… Выбирай, Томас Соединитель».

«Леди, — сказал я ей в ответ, и слова золотыми каплями скатывались с моего языка. — Через две недели исполнится семнадцать лет с того часа, как я появился на свет. Моя возлюбленная покинула меня ради другого, а семье моей безразлично, жив я или умер. На всем белом свете, который я успел повидать, — а я побродил от Бервика до прекрасного города Данди, — я не видывал ничего красивее комнаты, где мы сейчас стоим, и не пробовал яства слаще ваших слов. Я прошу не давать мне напитка забвения, а дозволить остаться здесь, в стране Фейри, насыщаться вашими словами и узнать ваши обычаи».

«Хорошо сказано! — сообщил мне запах Королевы, и смех ее прозвенел, словно целое поле цветов. — Когда мне не с кем разговаривать, кроме детей моих, мне иногда кажется, что я говорю сама с собой. Если ты вправду хочешь путешествовать с нами, отдай свой нож управляющему моим двором. Мы скоро отправимся в путь, и тогда силы, что понесут нас вперед, вырвут твой нож из-за пояса твоего и отшвырнут прочь, так что он пронзит и плоть твою, и пол, на котором стоим, и фейри, что окажется на пути».

Я вытащил отцовский нож и протянул его фейри, который вдруг возник у моего локтя, и он взлетел вверх.

«Путешествие? — спросил я, глядя, как управляющий исчез в одном из отверстий потолка. — Я своего решения не изменю, но куда же мы отправимся? Разве мы и так не находимся в стране Фейри?»

«Тебе многое предстоит узнать, Томас Соединитель», — ответила она, и на этот раз у смеха ее был запах крепкого вина.

Королева называла скалу, в которой мы находились, словом, означавшим также Дом родной. Она уложила меня на мягкую лежанку, а потом я почувствовал, будто меня вдавливает в нее палец великана. Глубоко-глубоко.

Потом я вдруг ощутил, что лечу без крыльев. Я отчаянно попытался ухватиться за лежанку или что-либо надежное, но добился лишь того, что перевернулся в воздухе, в котором разливался запах смеха Королевы, пролетающей мимо меня на распахнутых крыльях. Затем ко мне подлетела некая фейри и принесла на спине слово Королевы:

«Держись и следуй», — сообщило мне это слово, и я вцепился в фейри и последовал по запаху ее речи в соседнюю комнату. Одна из стен (а может, то был потолок) была заполнена звездами и луной, а также большим зеленым кругом, переливавшимся синим, зеленым и белым.

Из-под языка у меня заструились вопросы, но она уже дала ответы, которые плыли ко мне по воздуху.

«Эта большая сфера, которую ты видишь, — твой мир», — объяснила она.

«В церкви Святого Джайлса в Эдинбурге я видел карту мира, — ответил я ей. — Там есть Шотландия и Англия, Франция и Бургундия, и Норвегия, и даже далекий Египет, и святой Иерусалим. Я не понимаю, что вы имеете в виду, говоря о том, что это мой мир».

«Вон остров, где ты родился, — указала она. — На него как раз наплывает облачко».

Глаза мои широко распахнулись, потому что в этот миг я осознал, что подобен муравью, никогда не покидавшему своего муравейника и считающему, что этот муравейник и есть весь мир.

Но вскоре сине-зеленая сфера исчезла с небес, а солнце стало лишь жалкой искоркой среди множества звезд, которые я не мог сосчитать.

Через потоки в темноте
Несется конь то вплавь, то вброд.
Ни звезд, ни солнца в высоте,
и только слышен рокот вод.

Многому научился я за годы, проведенные в Доме Королевы.

Я думал, что знаю, как устроена Вселенная, и полагал, что Королева заберет меня к звездной сфере. Я считал, что конечная цель путешествия — Небеса… или Ад. Но она рассказала мне правду о том, что наше солнце плавает в море звезд, что оно — как крошечный стежок на огромном вышитом ковре. А еще я узнал о великой задаче, которую поставил перед собой народ Королевы.

Чтобы понять ее, предположим, что каждой звезде в этом море звезд соответствует один человек на Земле.

А теперь предположим, что каждый человек на Земле, живущий за пределами Шотландии, соответствует звезде без миров. Речь этих звезд подобна пронзительному тонкому воплю, который будет длиться вечно, пока звезда не выгорит в пепел или не взорвется. На этих звездах жизни нет. Представьте себе, что все люди за пределами Шотландии умерли. Теперь возьмем всех людей нашего королевства и расселим их по всем пустым землям…

Теперь отбросим всех, кто живет не в графстве Бервик. На этот раз они будут представлять собой звезды, чьи миры — это просто мертвые скалы, говорящие сухим языком камней.

Теперь уберем всех, кроме жителей Эрсельдуна. Бервикширцы тогда будут представлять собой миры живые, но жизнь на них — всего лишь плесень на стенках заброшенного колодца. У каждого из этих миров есть свой язык, но состоит он всего из нескольких слов. И если признать жителей Эрсельдуна мирами, где есть жизнь, возможно, только ваша семья будет соответствовать мирам, где имеется жизнь, способная понять язык, ее создавший. Горстка людей, рассеянных по огромной пустынной Земле, горстка миров, рассеянных в бескрайней звездной пустыне. А между ними летает раса Королевы, сохраняя в своих ячейках Язык, прежде чем ночь его поглотит.

Место, называемое Домом, было очень древним. Старше некоторых звезд. Странствуя по звездной пустыне, Дом переносил в себе язык множества миров. Некоторые языки, вроде языка серебряного фонтана, сохранялись внутри существа, которому принадлежали. Некоторые были преображены старыми Королевами в чистые капли и помещены в глубокие хранилища. Я обследовал извилистые ходы Дома так далеко и глубоко, как мог, пока они не становились совсем узкими и не доступными мне. Но каждая комната, в которую я входил, содержала новые удивительные знания. Я держал в руках ценности, из-за которых воевали и погибали целые континенты. Я читал поэзию народов и рас, мудрость которых достигала необычайных высот, когда наш мир еще пребывал в хаосе и безмолвии. Я касался покатого черепа какого-то моего предка, жившего до Потопа.

Так, путешествуя меж звезд, проводили мы с Королевой многие месяцы, вкушая Слова друг друга. Она поведала мне, что была одинока, что немногие расы решались покинуть родину ради Дома. Я пел ей мои баллады, которые она смутно воспринимала своими перистыми усиками, и пытался передать их на ее Языке. Она показала мне, как происходит у них спаривание и как она растит своих детей, как скармливает им язык, который научит их разным работам.

Я же показал ей один-два приема, которыми земные женщины могут доставить удовольствие мужчине. Губы ее были жесткими, но полый язычок оказался теплым и нежным. Она сказала, что человечье семя бьет резче и сильнее, чем семя самцов ее рода, и на вкус оно жгучее, как жизнь. Она научила меня смеяться на своем языке, и Дом ее весь благоухал розами и медом.

Несется конь в кромешной мгле,
Густая кровь коню по грудь.
Вся кровь, что льется на земле,
В тот мрачный край находит путь.

Мои глаза не могли ничего разглядеть в том мире, где мы оказались, кроме грязи — серой грязи с желтыми проблесками — и темных туч, нависших над головой. Вонь там стояла такая мерзкая, что Королева велела особым фейри вдувать нам своими трубочками свежий воздух прямо в рот. И все же мир этот был для меня хорош и красив, потому что он пах двадцатью тремя запахами жизни и я там был с моей Королевой.

Ее крылья оказались слишком слабыми, чтобы она могла оторваться от поверхности, а потому она отпустила стражников и позволила мне нести ее на руках. Пальцы мои гладили ее мех и сморщенную коричневую кожицу ее талии, и крылышки ее трепетали, щекоча мою голую грудь…

Жизнь приникала к поверхности этой планеты, как вьюнок к склону утеса во время бури. Крохотные существа ютились кучкой вокруг ям с булькающей горячей грязью, а там, где грязь остывала, они гибли.

Мы дали им новый язык, из мира, чья звезда взорвалась много Королев тому назад. Здесь он возродится и научит этих существ растить внутри себя новые полости, где можно будет запасать пищу на время засухи. Может быть, когда Королева навестит их в следующий раз, ее встретят тысячи голосов жизни, вместо нынешних двадцати трех.

А потом я увидел нечто, похожее на падающую звезду. Она пробилась сквозь облака, и мир мой рухнул. Распался.

Это был другой Дом фейри, и шесть самцов явились к нам с посланием от их Королевы. Моя Королева поговорила с ними немного, а затем велела мне отнести ее обратно Домой, и они последовали за нами. Когда мы вновь оказались среди звезд, она удалилась вместе с ними в срединную комнату, а мне велела подождать где-нибудь. Я не мог ревновать ее к ее роду, но создавал слова и пережевывал их снова и снова. В молчании.

Наконец она послала за мной. Комната пахла чем-то новым, посеянным и взрастающим.

«Томас Соединитель, — сказала она. — Пришла пора тебе вернуться в свою собственную страну».

Но я к тому времени уже семь лет говорил ее языком и перечитал множество томов, хранившихся в каждом из ее миров. Я знал, что она собирается умирать, и рот мой пересох.

«Не бойся», — сказал мне ее запах умиротворяющим ароматом луга.

Я вновь и вновь вкушал мысленно ее слова и в конце концов понял их смысл. Для своего народа она была стара. Раньше мне это не приходило в голову. Самцы исполнили свой брачный полет, чтобы она смогла обменяться речью — с другой, себе подобной. Теперь где-то в глубоких подвалах, под бдительным присмотром рабочих фейри, зрело яйцо с новой Королевой.

«Когда она вползет в эту комнату, она меня съест, — промолвила моя Королева. — Меня и множество моих детей, а те, кого она не съест, умрут. Затем она создаст кокон и проспит дюжину твоих лет. Когда же затем она проснется, то будет владеть моей памятью, моими воспоминаниями и моим языком».

«Нет!» — сказала она, почуяв запах моего страха.

Я выхватил кристаллическое существо из его ячейки и порезал себе руку, так что моя кровь смешалась с моими словами и добавила к ним свой язык.

«Я не допущу этого… Я буду сражаться… Я не дам ей… Я…

«Ты отправишься теперь же», — сказал резкий запах Королевы. Но потом, пожалев меня, она одарила меня последним долгим словом прощания, роскошным, как сотня пиров, проникновенным, как тысяча песен.

«Когда новая Королева проснется в Доме среди звезд, она будет помнить тебя, Томас Соединитель, потому что из всех языков, которые отыскала я среди звезд, твой был сладчайшим».

Таково было ее слово, которое я унес с собой из Дома, когда Дом ее вновь полетел к звездам. Я отвернулся в тот миг, потому что не мог на это смотреть, но ее слово я ношу в бутылочке на шее… хотя оно чуть выдохлось от времени. В его ячейках хранятся все миры, которые мы посетили, все слова, которыми мы обменялись, и память о том, как льнули наши тела друг к другу.

После того, как Дом фейри поднялся ввысь, я отыскал в пожухлой траве ржавую рукоятку старого ножа и полусгнившие колки арфы. Стояла зима, и земля была твердой и холодной.

Но вот пред ними сад встает.
И фея, ветку наклонив,
Сказала: «Съешь румяный плод —
И будешь ты всегда правдив».

Королева говорила мне, что время искривляется, когда путешествуешь среди звезд, а я рассказал ей то, что знал: истории о феях и фейри. Для меня прошло семь лет, а в королевстве Шотландском — сто пятьдесят. Никого из тех, кто знал меня и кого знал я, не было в живых. Церковь Святого Джайлса в Эдинбурге снесли и выстроили заново, на этот раз со стройными колоннами и стрельчатыми арками вместо закругленных.

Но в Эрсельдуне почти все осталось прежним. Я вернулся к своим балладам, перевел старую историю о Тристане и Изольде, которые, выпив любовный напиток и полюбив друг друга, погубили свои юные жизни. С помощью своего языка я читал в сердцах мужчин и женщин и говорил правду. На языке Королевы лгать невозможно, и я позабыл, как это делается.

Некоторые благодарны мне за мои речи и платят, чтобы их услышать. А некоторые страшатся их и платят мне, чтобы я молчал. Так я и живу-выживаю. Я построил себе хижину, стал изучать жуков. Я постарел. Каждую ночь я гляжу на звезды.

…Этот Макдугал не унимается, вновь повторяет свой вопрос.

— Ну так что? — грубовато настаивает он. — Ради этого я два дня не слезал с коня! Родит мне жена сына или дочь?

Есть правда, в которой человек НУЖДАЕТСЯ, а есть правда, которую он ХОЧЕТ услышать.

— Жизнь, — говорю я, — самая драгоценная, самая дорогостоящая, самая большая редкость среди бескрайней звездной пустыни. Цветок, что у вас на куртке, равен стоимости многих миров; ваш загнанный конь в конюшне стоит тысячи тысяч бесплодных звезд. Жизнь, которая знает любовь, — драгоценность более редкая, чем алмаз, выброшенный морем к вашим ногам. Как можете вы назвать цену той или иной жизни, человек Земли?

Но он пришел не за этой правдой, и мускулы его напрягаются от гнева. Я вздыхаю и ставлю кубок на стол, из опасения, что расплещу его, когда лэрд меня ударит.

— Я не знаю, будет ли ваше дитя сыном или дочерью, — говорю я, — но для вашей жены оно станет последним. Если ляжет она в родильную постель, там и останется.

В следующий миг я почти тону в буре нахлынувших на него чувств: ужаса, отчаяния, гнева, обращенного к Богу, ярости, обращенной ко мне. Я смутно слышу, как он выкрикивает проклятия, и кулак его со всей силой ударяет меня в челюсть. Затем отец Оуэн и пьющие «по колышкам» оттаскивают его от меня и несут к двери, а он продолжает кричать: «Лгун! Ты лжешь, Томас из Эрсельдуна!» Затем дверь за ним захлопывается, и единственное, что от него остается, это соленый запах слез.

Несмотря на все выкрики вельможи, он мне верит. И теперь наконец-то я могу ощутить запах его любви к ней, сильный, как запах яблока, когда вы пронзаете его ножом. Какой бы выбор ни сделал Макдугал, он будет продиктован любовью.

Для меня же его слезы пахнут надеждой и любовью, которая все выдержит, которая ждет меня где-то там, среди звезд.

Пока отец Оуэн несет мне тряпицу, чтобы вытереть кровоточащую губу, я позволяю капельке крови пролиться на язык. Она сообщает мне, что знания, вложенные в меня моей Королевой, остались со мной, что я совершенно здоров и, если случайно не покалечусь или меня не убьют, проживу еще много дюжин лет в этом прекрасном зеленом мире. Я протягиваю руку к своему меду, отхлебываю глоток и ощущаю вкус памяти о далеких пчелах и далеком-далеком Доме.

Перевела с английского Елена ЛЕВИНА

ВЕРНИСАЖ

АРХИТЕКТОР ВООБРАЖАЕМОЙ РЕАЛЬНОСТИ

*********************************************************************************************

Часто ли вы ходите в картинные галереи или музеи? Часто ли раскрываете художественные альбомы? Если вы не специалист, то случается это довольно редко. И тем не менее авторов полюбившихся работ помните всю жизнь. Но многие из нас пользуются каким-то особо удачным и удобным предметом повседневного быта — и при этом понятия не имеют, что когда-то эта вещь тоже была художественным откровением. И уж конечно, не задумываются, что у него тоже есть автор.

*********************************************************************************************

Трудно сказать, долго ли проживут картины и обложки музыкальных альбомов, созданных английским художником Роджером Дином — во всяком случае они будут жить, покуда сохранится в памяти шумная и колоритная эпоха бунтарских 60-х, одним из художественных лидеров и символов которой стал Дин. Но то, что еще не одно поколение будет с благодарностью пользоваться удобными бесформенными креслами-кулями, свободно принимающими форму тела, бесспорно. А вот вспомнит ли кто, что революционную для своего времени идею мягкой, эластичной и изменчивой мебели — как и само упомянутое кресло — придумал он же, Роджер Дин?

Иногда выдумать гениальную вещь радикально изменяющую наш быт, наши представления о том, как организовать собственное проживание среди мира вещей, посложнее, чем нарисовать гениальную картину.

Но и картинами своими этот художник завоевал себе место в Зале Славы фантастического искусства. При том, что собственно обложек научно-фантастических книг на счету Дина не так много.

Он родился 31 августа 1944 года в городе Эшфорде (графство Кент). Вероятно, своими художественными генами Роджер Дин обязан матери, которая до замужества училась на модельера одежды. Ну а профессия отца — военный инженер — обеспечила его сыну обилие впечатлений и широкий взгляд на мир: отец часто работал за рубежом, гак что детство Роджера прошло не только в родной Англии, но и в Греции, на Кипре и даже в далеком Гонконге.

Когда в 1959 году семья вернулась в Англию, Дин закончил школу и поступил в Кентерберийское художественное училище, на отделение промышленного дизайна. После этого были еще три года учебы в Лондонском художественном училище — именно там всеобщее внимание привлекла сенсационная работа талантливого студента: то самое кресло «морской еж», о котором речь шла выше.

До этого мебель, даже мягкая, мыслилась прежде всего как устойчивая, жесткая, изначально заданная конструкция. А молодой Дин сделал «мебелью» покрытый кожей бесформенный, будто набитый ватой куль (именно так, кстати, выглядит настоящий представитель морской фауны класса беспозвоночных, только с иголками).

Один из друзей и постоянных соавторов Дина архитектор Дональд Лемкуль первым обратил внимание, что и в живописных работах художника можно отыскать какие-то значительные архитектурные идеи и откровения. Особенно, если относиться к архитектуре не как к узкофункциональному строительству домов и квартир, а как к своеобразной философии, в основе которой — принципы организации окружающей среды. Именно так, кстати, видели свое предназначение многие ведущие зодчие XX века — Ле Корбюзье, Фрэнк Ллойд Райт, Бакминстер Фуллер…

Действительно, какие бы сюжеты ни разрабатывал Роджер Дин, внимательный взгляд сразу же различит на картинах художника очертания домов и маяков, деревень и городов, пещер и замков. Пусть и непривычные, неземные, но все же особым образом организованные строения. А для нашумевшей выставки архитектурного дизайна, которую провела в городе Мэйплсе в 1970 году ведущая английская газета «The Dаily Telegraph», Дин вместе с братом Мартином создал целую концепцию так называемого «органического жилища», предвосхитив искания многих современных архитекторов, стремящихся к соединению жестких строительных конструкций с изменчивой и гибкой живой природой. Серия братьев включала в себя «дом-растение», «морской дом», даже «воздушный дом», и, глядя на эти проекты, можно было с уверенностью заключить: для авторов знакомство с научной фантастикой — не эпизодическое увлечение!

Роджер Дин много читал и любил эту литературу. Но его путь в «фантастической» живописи оказался непохож на путь многих его сверстников и коллег: те сразу же начинали осваивать самый бездонный и благодарный в финансовом отношении рынок — книжный; а Дин предпочел заняться оформлением музыкальных дисков.

Его первой значительной работой стал альбом группы «Gun» (1968), только что записавшей свой хит под названием «Гонки с дьяволом». «Картинка» Дина произвела впечатление на мир английского рока, хотя назвать ее полностью самостоятельной нельзя: в инфернальных видениях преисподней человек, знакомый с историей изобразительного искусства, сразу же разглядит образы великих предшественников сюрреализма — Иеронима Босха, Питера Брейгеля и Матиса Нитхардта (Грюневальда).

Затем последовали многочисленные альбомы для крупнейших фирм звукозаписи и ведущих британских групп, среди которых наиболее долгим и плодотворным оказался творческий союз с группой «Yes»[8] Среди других музыкальных коллективов, с которыми работал Роджер Дин, — «Uriah Неер», «Grenslades», «Nucleus», «Clear Blue Sky», «Osibisa», «Budgie», «Magna Carta», «Paladin», «Nitro Function», «SNAFU» и другие.

Музыкальные альбомы Дина быстро принесли ему известность в мире молодежной контркультуры. Что любопытно: среди привычного в ту пору и в той среде «сюра», галлюцинаторных «кислотных» ядовитых цветов (таковы, например, альбомы «Uriah Неер» — «The Magician's Birthday» (1972) и «Demons and Wizards» (1972), или альбомы группы «Gravy Train») или эзотерики (опять-таки с упором на специфическую «грибную» тематику, как на дисках «Greenslades»), в альбомах Дина все чаще проскальзывали сюжеты и образы совсем иного плана — научно-фантастические и фэнтезийные.

Они не были связаны с сюжетами каких-то конкретных книг — скорее, наоборот, разглядывание обложек этих музыкальных альбомов вполне могло подтолкнуть воображение какого-то писателя.

Так, образ стартующей космической ракеты впервые появился на обложке альбома «Space Hymns» группы «Ramases», эротичная фея-нимфетка со стрекозиными крылышками — на альбоме Кита Типпетта, а завораживающее инопланетное здание — на альбоме канадской группы «Lighthouse». А далее сплошным потоком последовали образ за образом, принесшие славу Роджеру Дину и потом широко растиражированные на книжных обложках, в альбомах и прочих печатных изданиях.

Летательный аппарат (так и хочется назвать его флаером), внешним видом напоминающий механического майского жука. Завораживающая своим лаконизмом картина: скелет хвостатого гоминида, восседающий на ледяной скале в океане. Агрессивные крылатые слоны — или другие слоны, с танковыми башнями вместо голов. Современный сверхзвуковой истребитель-перехватчик, нос которого заканчивается предельно реалистично выписанным ястребиным хищным клювом. Зловещие кибервсадники. несущиеся в ночи на не менее причудливых киберлошадях. Нетопыри-бомбардировщики на бреющем полете. Крысодракон, пожирающий солнце. Переливающийся всеми цветами радуги летающий ящер. Сказочный рыцарь, несущийся на драконе по дороге, ведущей в замок, который высечен в стволе гигантского дерева…

Можно добавить к этой впечатляющей коллекции образов целую серию картин, выполненную для альбома «Yessongs» (1973) группы «Yes» на которых осколки взорвавшегося небесного тела блуждают по Вселенной, как споры жизни, а найдя подходящую планету, оплодотворяют ее, давая жизни новый шанс. И другой альбом той же группы — «Tales of Topographic Oceans» (1973). где не только обложка, но и большинство музыкальных композиций явно будут по душе любителям фантастики. И отдельные иллюстрации к Толкину и Мервину Пику, Колину Гринленду и современным авторам фэнтези. Наконец, основанное им вместе с братом Мартином издательство «Dragon's Dream», специализировавшееся на альбомах фантастической живописи — преимущественно британской.

Все это свидетельствует в пользу предположения, которое можно было сделать еще на заре карьеры Дина: его роман с популярной литературой — не легкий флирт, это всерьез и надолго. Неслучайно фэндом наградил в 1977 году английского художника Всемирной премией фэнтези.

«После знакомства с работами Роджера Дина, — писал в предисловии к его альбому «Видения» Дональд Лемкуль, — не покидает ощущение того, что вам наконец-то рассказали правду. Возможно, правдоподобие — это и есть фирменная метка Дина, заменяющая его автограф на картине. Это как невидимые «отпечатки пальцев», позволяющие удостовериться, что эта картина написана именно им, и никем больше».

Что же за «правду» открыл нам Дин? Весьма странную… Эта правда мало связана с окружающей реальностью. Дин вовсе не собирается растолковывать своему зрителю то, что тот и так знает: посмотрите, мол, на эту консервную банку и признайтесь, что никогда ничего подобного не видели… Хотя он мог бы и простую консервную банку изобразить так, что любой согласится: да, это нечто невиданное! Мог бы, но не хочет! Напротив, Дин демонстрирует нам насекомых с ядерными двигателями, летающих рыб и водопады, которые низвергаются неведомо откуда. Он играючи соединяет каменные глыбы Стоунхенджа с технологичным образом звездолета, а слонам «пришивает» крылышки…

Короче, Роджер Дин уводит нас из этого, такого знакомого и подчас скучно-рутинного мира. Из так называемой «объективной реальности». Но и в его неведомом мире обнаруживается реальность не менее правдоподобная, хотя весьма непривычная.

Действительно, не всякий фантазер становится фантастом, для этого нужен еще определенный дар, развитию которого в случае с Роджером Дином немало поспособствовало профессиональное занятие промышленным дизайном и архитектурой. Этот дар можно было бы грубо (за неимением под рукой более точного термина) определить как «системность воображения». И пояснить на таком известном примере. Придумать фантастическую ситуацию — мир, в котором люди ходят на головах — может каждый. Писатель, называющий себя научным фантастом, в отличие от «просто» фантазера, неизбежно задумается над логическими следствиями такого посыла — например, что мозоли у обитателей подобного мира будут не на пятках, а на затылках…

Это же относится и к художникам, которых детали связывают еще более, чем писателей. Просто соединить несовместимые подробности — получится классический сюрреализм. А вот организовать, логически состыковать эти детали, чтобы в целом они давали вещный, абсолютно достоверный мир, который живет и развивается по каким-то своим законам, — это уже фантастика.

Именно такую творит английский художник, настаивая на том, что он «не копиист, не мистик и не глубокий философ». «Просто, — заявляет Роджер Дин, — я вижу вокруг многое, что в состоянии увидеть каждый. Было бы желание».

Вл. ГАКОВ

Роберт Янг

ДЕВУШКА, ОСТАНОВИВШАЯ ВРЕМЯ

Роджеру Томпсону, сидевшему в то июньское утро пятницы на парковой скамейке, не могло прийти в холостяцкую голову, что судьба его уже решена и что вот-вот его ожидает сюрприз. Возможно, он и не собирался ничего менять в своей жизни, когда несколько минут спустя увидел высокую брюнетку в облегающем красном платье, идущую по дорожке, но этот осторожный намек не мог, разумеется, предупредить его обо всех громадных витках времени и пространства, которые, являясь следствием его холостяцкого положения, уже давно пришли в движение.

Высокая брюнетка как раз поравнялась со скамейкой, и дело начало принимать оборот, хорошо знакомый нам по литературным произведениям и касающийся знакомства двух молодых людей: один из ее заостренных каблучков провалился в трещину, заставив женщину неожиданно остановиться. Наш герой с достоинством встретил столь благоприятную возможность познакомиться, особенно учитывая тот факт, что он находился в водовороте процесса изучения особо трудной и темной фазы поэтического анализа науки, над которым в данный момент работал, и был меньше обычного подготовлен к подобной неожиданности. Не прошло и миллисекунды, как он был уже рядом с девушкой; в следующую долю секунды его рука уже обхватила ее ногу. Он высвободил ступню прелестницы из туфли, заметив при этом три узкие золотые ленты, опоясывавшие ее ногу как раз чуть выше лодыжки, и помог потерпевшей сесть на скамейку.

— Я извлеку вашу туфлю в одно мгновение, — сказал он.

Дело не разошлось со словами, и через несколько секунд изящная ступня девушки оказалась там, где ей полагалось быть.

— О, благодарю вас, мистер… мистер… — начала она.

Ее голос оказался чуть хриплым, а лицо вписывалось в идеальный овал; губы были красными и полными. Глядя в кристально чистую перламутровую глубину ее глаз, он испытал ощущение обморочного падения, несмотря на полное сознание, и, пошатываясь, присел рядом с ней на скамейку.

— Томпсон, — произнес он. — Роджер Томпсон.

Перламутровая бездна глаз стала еще таинственнее и глубже.

— Рада познакомиться с вами, Роджер. Меня зовут Бекки Фишер.

— И я рад такой чести, Бекки.

Пока все шло хорошо. Парень встретил девушку. Он надлежащим образом поражен. Девушка благосклонна. Оба молоды. Стоит июнь.

По существу, завязывается роман. Тем не менее это был такой роман, который никогда не войдет в анналы времени.

Почему нет? — спросите вы.

А вот увидите.

Остаток дня они провели вместе. У Бекки в этот день выдался выходной, и она была свободна от работы в «Серебряной ложке», где обслуживала столики. Роджер, который с нетерпением ждал ответа уже на шестое резюме, посланное им с момента окончания Технологического института в Лейкпорте, был свободен почти каждый день. Этим вечером они пообедали в скромном кафе, а затем бросали монетки в музыкальный автомат и танцевали. Но самая необыкновенная и замечательная минута наступила в полночь на крыльце дома, где жила Бекки. Их первый поцелуй был столь сладостным и так долго хранил вкус на губах Роджера, что он, пока наконец не добрался до своей комнаты в отеле, даже не успел удивиться, каким это образом молодой человек, вот такой, как он, считавший любые отношения лишь помехой для научной карьеры, мог влюбиться столь сильно за такой короткий промежуток времени.

В его воображении обыкновенная скамейка в парке превратилась в некий священный символ, и на следующее утро его уже можно было видеть идущим по извилистой дорожке в надежде вновь узреть этот божественный предмет. И можно понять его огорчение, когда он, преодолев последний поворот, обнаружил, что святыня, можно сказать, осквернена. На том самом месте, где еще вчера царила его богиня, теперь с полной непринужденностью восседала какая-то девчонка в голубом платье.

Он уселся от нее как можно дальше и с неприязнью оглядел: как есть дурнушка — слишком худое лицо и слишком длинные ноги. По сравнению с красным платьем, которое носила Бекки, ее было просто тусклым тряпьем, а что касается небрежно подстриженных золотисто-каштановых волос, то они являли просто насмешку над парикмахерским искусством.

Девушка делала какие-то пометки в маленькой записной книжке красного цвета и, казалось, в первый момент даже не заметила его. Однако вскоре она взглянула на свои часики, а затем, как будто время суток каким-то образом сообщило ей о присутствии Роджера, посмотрела в его направлении.

Это был скорее спокойный, чем настороженный взгляд, и ни в малейшей степени не навязчивый. Прежде чем она торопливо вернулась к своей записной книжке, он успел заметить россыпь золотистых веснушек, пару голубых глаз и небольшой рот, напоминавший по цвету листья сумаха, тронутые первым морозом. Роджер неторопливо раздумывал над тем, а не стала бы его реакция на девушку иной, если бы он использовал в качестве критерия менее совершенное существо, нежели Бекки.

Внезапно он ощутил, что незнакомка вновь смотрит в его сторону.

— Как бы вы напиксали слово «супружество»? — спросила она.

Он вздрогнул:

— Супружество?

— Да. Как бы вы напиксали его?

— С-у-п-р-у-ж-е-с-т-в-о, — по буквам произнес Роджер.

— Спаксибо. — Она что-то исправила в книжке, а затем вновь повернулась к нему. — Мне очень плохо дается пиксьмо, особенно когда дело каксается иностранных слов.

— О, так значит вы из другой страны? — Это объясняло ее причудливый акцент.

— Да, я из Базенборга. Это совксем маленькая провинция на ксамом южном континенте шекстой планеты звезды, которую вы называете Альтаир. И я прибыла на Землю только ксегодня утром.

По тому, как прозаично она произнесла это, можно было бы подумать, что самый южный континент Альтаира-6 удален от Лейкпорта не дальше, чем самый южный континент Солнца-3, и что космические корабли — столь же обычное средство передвижения, как и автомобили. Не удивительно, что ученый внутри Роджера пришел в негодование. И не удивительно, что он тут же приготовился к бою.

Лучшим вариантом, решил он, должна стать методика «вопрос-ответ», построенная таким образом, чтобы выманивать ее на все более и более глубокую воду, пока она не утонет в ней.

— А как вас зовут? — начал он будто мимоходом.

— Элейн. А вакс?

Он ответил ей. Затем продолжил:

— А есть ли у вас фамилия?

— Нет. В Базенборге мы уже много веков, обходимкся без фамилий.

Это он оставил без внимания.

— Хорошо, а тогда где же ваш космический корабль?

— Я пристроила его рядом с каким-то амбаром на пустующей ферме в некскольких милях от города. Окруженный ксиловым полем, он выглядит как ксилосная башня. Люди никогда не заметят обычный предмет, даже ексли он будет торчать прямо у них под ноксом, при уксловии, что он ксливается с окружающей обкстановкой.

— Ксилосная башня?

— Да. К…силосная башня. Я вижу, что опять смешиваю свои «с» и «к». Понимаете, — продолжала она, стараясь как можно старательнее выговаривать каждое слово, — в алфавите Базенборга самым ближайшим звуком к «эс» будет «экс», так что если я не слежу за собой, то всякий раз, когда мне следует произносить «эс», у меня выходит «экс», если впереди или далее не следует буква, смягчающая этот звук.

Роджер внимательно посмотрел на девушку. Но голубизна ее глаз просто обезоруживала, и даже едва заметная улыбка не тронула спокойную линию губ. Тогда он решил подыграть лгунье.

— Значит, все, что вам надо, это хороший преподаватель дикции? — спросил он.

Она кивнула, не меняя серьезного выражения:

— Но как мне найти его?

— В телефонном справочнике их сколько угодно. Просто позвоните любому и условьтесь о встрече.

Вероятно, с долей цинизма подумал Роджер, если бы он встретил эту девушку раньше, чем на его горизонте появилась Бекки, он решил бы, что ее акцент в высшей степени очарователен, и наверняка не посоветовал бы ей пользоваться услугами преподавателя дикции.

— Но давайте вернемся к тому, о чем мы только что говорили, — продолжил он. — Вы утверждаете, что оставили свой корабль прямо на виду, потому что люди никогда не замечают обычный предмет, если он не выделяется из окружающей обстановки. Это свидетельствует о вашем желании скрыть факт своего пребывания на Земле. Верно?

— Да, это так.

— Тогда почему, — с радостью продолжал Роджер, — вы сидите вот здесь, в разгар дня, и преспокойно выбалтываете свой секрет мне?

— Потому что закон очевидности действует и среди людей. Самый надежный способ заставить кого-либо поверить, что я не с Альтаира-6, это продолжать уверять его, что я именно оттуда.

— Хорошо, давайте оставим это. — Роджер со всей страстью запустил вторую ступень своей операции. — Давайте лучше обсудим ваше путешествие.

Внутренне он ликовал. Он был уверен, что теперь фантазерка у него в руках. Однако постепенно выяснилось, что подловить ее невозможно. Ведь строя свои планы на том, чтобы выманивать ее на все более и более глубокую воду, он проглядел очень важную вещь — возможность того, что она умеет плавать. А она не только могла плавать, но и чувствовала себя в океане науки более уверенно, чем он сам.

Например, когда юный ученый указал ей на то, что вследствие имеющегося соотношения между массой и скоростью движущегося тела скорость света не может быть достигнута и что по этой причине для ее путешествия с Альтаира-6 к Земле должно было потребоваться более шестнадцати лет, необходимых для прохождения этого же расстояния светом, она парировала:

— Вы забыли о преобразовании Лоренца. Движущиеся часы замедляют свой ход по отношению к неподвижно закрепленным часам, так что если я передвигаюсь со скоростью света, мое путешествие не продлится более нескольких часов.

Или когда он заметил ей, что на Альтаире-6 пройдет куда более шестнадцати лет и что вся ее семья и ее друзья станут гораздо старше, она, не моргнув, ответила:

— Да, но лишь с допуском, что скорость света недостижима. Однако сама скорость света может быть удвоена, утроена и даже учетверена. Несомненно, масса движущегося тела возрастает пропорционально своей скорости, но только не в том случае, когда используется ослабитель, устройство для нейтрализации массы, изобретенное нашими учеными.

И, например, еще, когда он, допустив (условно) возможность двукратного превышения скорости света, указал на то, что путешественница не только двигалась назад во времени, но и должна была закончить свой вояж гораздо раньше, чем начала его, давая тем самым рождение новому парадоксу, она весомо возразила:

— Здесь не может быть никакого парадокса, потому что при возникновении малейшего отклонения оно будет погашено сдвигом космического времени. Но все равно мы не пользуемся средствами передвижения более быстрыми, чем скорость света. Они нам доступны, и наши корабли снабжены ими, но мы не прибегаем к их помощи, за исключением случаев необычайной срочности, потому что синхронные множественные временные сдвиги могут разрушить непрерывность пространственно-временного континуума.

А когда вслед за этим он настойчиво попросил ее рассказать, как все-таки инопланетянка совершила свой прыжок, она спокойно ответила:

— Я выбрала кратчайший путь, тот самый, который выбирает каждый из обитателей Альтаира-6, когда хочет путешествовать на большие расстояния. Пространство искривлено (это известно и землянам), а с новым, использующим подобную деформацию движителем, разработанным нашими учеными, вообще нет никакого труда, даже для любителя, попасть в любое желаемое место галактики всего лишь за несколько дней.

Это был классический обман, но установить его не представлялось возможным. Роджер поднялся. Он понимал, что потерпел поражение:

— Ну что ж, только не столкнитесь с каким-нибудь деревянным метеоритом, — язвительно заметил он.

— Куда… Куда же вы, Роджер?

— В один бар, за сандвичем и пивом, к тому же там есть телевизор и можно посмотреть игру Нью-Йорк — Чикаго.

— Но… но разве вы не собираетесь пригласить меня с собой?

— Конечно, нет. С какой стати?

Преобразованию Лоренца никогда и не снилось, что оно вдруг проявится в ее глазах, превращая их в затуманенный синий океан печали. Неожиданно она опустила их, устремив взгляд к своим часикам.

— Я… Я не понимаю… Мой датчик совместимости указывает… а ведь девяносто и даже восемьдесят процентов считается весьма высокой степенью взаимопонимания.

Слеза размером с большую росинку скатилась по щеке девушки и с бесшумным всплеском упала на голубой корсаж ее платья. Ученый внутри Роджера оставался безучастным, но зато в нем проснулся поэт.

— Ну, пойдемте вместе, если вам так хочется, — попытался он исправить свою оплошность.

Бар находился недалеко от Главной улицы. Позвонив преподавателю дикции и условившись, что Элейн с Альтаира придет на занятие в половине пятого, он выбрал кабину, которая позволяла свободно наблюдать за экраном телевизора, и заказал два сандвича и два стакана пива.

Сандвич у Элейн с Альтаира исчез так же быстро, как и у него.

— А как насчет еще одного? — спросил он.

— Нет, спасибо. Хотя говядина была действительно вкусной, учитывая низкое содержание хлорофилла в земной траве.

— Так значит, ваша трава сочнее, чем у нас? Я предполагаю, что у вас гораздо совершеннее и автомобили, и телевизоры!

— Нет, они почти такие же. За исключением необычайных достижений в области космических полетов, наша техника развивается практически параллельно земной.

— А как насчет бейсбола? У вас он тоже существует?

— Что это бейсбол? Глаза Элейн с Альтаира стали еще больше.

— Увидишь, — пообещал Роджер с Земли, не скрывая злорадства. Притворяться, что ты с Альтаира-6, — это одно, но прикидываться, что ты не слыхивала о бейсболе, — это уже совсем другое. Лгунья обязательно выдаст себя, хотя бы единственным движением кончика языка, прежде чем день покатится к закату.

Однако ничего подобного она не сделала.

— Почему они не перестают кричать: «Давай, давай, Эпарисио»? — спросила она примерно в половине четвертого.

— Потому что Эпарисио — прославленный игрок по части финиша. Понаблюдай за ним, теперь он наверняка попытается перехватить второй.

Эпарисио не только попытался, а сделал это.

— Поняла? — спросил Роджер.

По растерянному выражению лица Элейн с Альтаира было ясно, что она ничего не поняла.

— В этом нет никакого смысла, — заметила она. — Если он так хорош в прорывах к цели, то почему же не сделал этого с самого старта, вместо того, чтобы стоять там и раскачивать этот дурацкий шар?

Роджер в изумлении уставился на нее.

— Какая же ты бестолковая! Это невозможно — перехватить первый финиш.

— Но предположим, что кто-то сможет сделать это. Они так и позволят ему там стоять?

— Повторяю: нельзя перехватить первый финиш. Это просто невозможно!

— Ничего невозможного нет, — заявила Элейн с Альтаира.

Впервые сомнение закралось в душу Роджера, но он оставил все как есть и остальное время матча просто не обращал на спутницу внимания. К тому же он был страстным болельщиком, и когда его кумиры вышли вперед со счетом 5:4, недоверие Роджера рассеялось, как туман, а радость была столь велика, что он вызвался проводить Элейн в спальный район, где располагался класс преподавателя дикции. По дороге он рассказывал о своих попытках поэтического анализа науки и даже процитировал несколько строчек из сонета Петрарки, посвященных атому.

— Я надеюсь, ты провела чудесный день, — сказал он, когда они остановились перед домом, где размещался класс занятий дикцией.

— О, несомненно! Девушка возбужденно что-то написала в своей записной книжке, вырвала лист и протянула ему. — Мой адрес на Земле, — пояснила она. — В какое время ты собираешься зайти ко мне сегодня вечером, Род?

Его эйфория неожиданно улетучилась.

— С чего ты взяла, что у нас намечается вечернее свидание?

— Я… Я считала это само собой разумеющимся. Согласно моему датчику совместимости…

— Хватит! — рявкнул Роджер. — Хотя бы на сегодня… этих датчиков совместимости, ослабителей массы и ускорителей скорости света. Между прочим, на вечер у меня уже назначена встреча, причем с девушкой, которую я безуспешно искал всю свою жизнь и не мог найти до вчерашнего утра и…

Он остановился. Внезапная печаль замутила голубые глубины глаз Элейн с Альтаира, а ее рот съежился, как слегка тронутый морозом лист сумаха на ноябрьском ветру.

— Я… Теперь я понимаю, — сказала она. — Датчики совместимости реагируют лишь на совпадение эмоций и интеллектуальных наклонностей. Они недостаточно чувствительны, чтобы улавливать поверхностные эмоциональные связи. Я… Я полагаю, что опоздала на один день.

— Возможно… Ну что ж, передавайте мой поклон обитателям Базенборга.

— Ну… А вы придете в парк завтра утром?

Он открыл было рот, чтобы произнести категорическое «нет»… и увидел вторую слезу. Она была даже больше, чем первая, и поблескивала, как прозрачная жемчужина, в уголке ее левого глаза.

— Думаю, что да, — безвольно произнес он.

— Я буду ждать тебя на скамейке.

Он убил целых три часа в кинотеатре и в половине восьмого встретил Бекки у подъезда ее дома. На ней красовалось облегающее платье, которое выгодно подчеркивало ее формы, и туфли с заостренными металлическими мысками, под стать трем узким золотистым лентам на ее лодыжке. Он только раз взглянул в завораживающие серые глаза и тут же понял, что собирается сделать ей предложение, прежде чем этот вечер подойдет к концу.

Они обедали в том же самом кафе. В разгар трапезы в дверях появилась Элейн под руку с элегантно одетым молодым человеком. Роджер едва не упал со стула.

Новая знакомая заметила его уже издалека и повела свой эскорт прямо к их столу.

— Роджер, это Эшли Эймс, — взволнованно объявила она. — Он пригласил меня на обед, чтобы можно было продолжить урок дикции. После он собирался пригласить меня к себе и показать первое издание «Пигмалиона». — Затем она перевела свой взгляд на Бекки и вздрогнула. Неожиданно ее взгляд скользнул вдоль пола туда, где из-под скатерти виднелись аккуратные лодыжки Бекки, и когда она вновь подняла глаза, то они из синих превратились в зеленые. — Когда садятся трое, один уходит, — заявила она. — Я считаю, что это должен быть один из вас!

С глазами Бекки тоже произошла метаморфоза. Теперь вместо серых они стали желтыми.

— Я первая нашла его, таковы правила. Так что отстань!

— Идем, — высокомерно проговорила Элейн с Альтаира, обращаясь к Эшли Эймсу, который хищно кружил сзади. — Наверняка на Земле должен быть ресторан получше этого!

Озадаченный, Роджер смотрел им вслед.

— Так ты знаешь ее? — спросил он у Бекки.

— Самая настоящая сумасшедшая, с явно выраженным космическим комплексом. Иногда приходит к нам в «Серебряную ложку» и болтает всякую ерунду о жизни на других планетах. Давай сменим тему, а?

Роджер так и сделал. После обеда он повел Бекки на шоу, а после этого предложил прогуляться в парке. Красноречивым ответом послужило трепетное пожатие его руки. Священная скамья возвышалась, словно остров в озере из чистейшего лунного света; и они отправились вброд через серебристые отмели к его оправленным в железо берегам, и уселись на его отлогие холмы. Ее второй поцелуй заставил казаться первый более робким, и когда он оборвался, Роджер понял, что уже никогда не будет прежним.

— Так ты выйдешь за меня замуж, Бекки? — выпалил он.

Казалось, она вовсе не удивилась:

— Ты действительно этого хочешь?

— Конечно! Как только я получу работу и…

— Поцелуй меня, Роджер.

Он больше не возвращался к этой теме, пока они не остановились на крыльце ее дома.

— Разумеется, я согласна выйти за тебя, Роджер, — сказала она. Завтра мы поедем за город и все обсудим.

— Прекрасно! Я возьму на прокат машину, мы позавтракаем и…

— Лучше заезжай за мной в два. — Она поцеловала его с такой силой и страстью, что он едва не задохнулся. — Спокойной ночи, Роджер.

— Увидимся завтра в два, — сказал он, когда вновь обрел дыхание.

Он почти не чуял под собой ног, возвращаясь в отель. Но тут же, неприятно потрясенный, спустился на землю, когда прочитал письмо, врученное ему ночным портье. Формулировка отличалась от пяти других, полученных им в ответ на пять предложений своей кандидатуры, но сущность послания была все той же: «Не звоните нам, мы известим вас сами».

Опечаленный, он поднялся наверх, сразу разделся и лег в постель. После пяти неудач кряду он не придумал ничего лучшего, как сообщить шестому из проводивших с ним собеседование менеджеров о своих попытках поэтического анализа науки. Он знал, что современные промышленные компании предпочитали людей, хранивших в голове строгие факты, а не разочарованных поэтов, пытающихся найти симметрию в микромире. Однако, как обычно, энтузиазм увлек его в сторону.

Прошло много времени, прежде чем ему удалось заснуть. И когда наконец это произошло, Роджеру приснился длинный и запутанный сон о девушке в бледно-голубом платье и о сирене в облегающем туалете.

Верная своему слову, Элейн с Альтаира уже сидела на скамейке, когда следующим утром он отправился на прогулку.

— Привет, Род, — весело сказала она.

Хмурый, он сел рядом с ней.

— Ну и как ты нашла это первое издание у Эшли?

— Я все еще не видела его. Прошлым вечером, после того, как мы пообедали, я так устала, что попросила его сразу проводить меня. Но он собирается показать мне книгу сегодня вечером. Мы предполагаем устроить ужин при свечах у него дома. — Она чуть поколебалась, а затем поспешно, с видимым напряжением добавила: — Она не для тебя, Род. Я имею в виду Бекки.

Роджер выпрямился.

— Что заставляет тебя думать так?

— Я… Я проследила тебя прошлой ночью с помощью моего флеглиндера. Это такой маленький телеприемник, который можно настроить на любого, кого ты хочешь видеть и слышать. Прошлой… Прошлой ночью я настроила его на тебя и Бекки.

— Ты хочешь сказать, что шпионила за нами?!

— Пожалуйста, не сердись на меня, Роджер. Я просто беспокоилась за тебя. Ах, Роджер, ты попал в когти женщины-колдуньи из Магенворта!

Это было уже слишком. Он встал, чтобы уйти, но она схватила его за руку и потянула назад.

— А теперь послушай меня, Роджер, — продолжала она. — Это очень серьезно. Я не знаю, что она болтала обо мне, но в любом случае — это ложь. Девушки из Магенворта — подлые, жестокие и коварные, и они готовы на все ради достижения своих дьявольских планов. Они прибывают на Землю на космических кораблях, как и девушки из Базенборга, только их корабли достаточно велики, так что на борт каждого можно взять не двух человек, а целых пять. Они выбирают себе подходящие имена и устраиваются на работу в места, где возможно общение с мужчинами. Так они заполняют свободные места в кораблях, подбирая себе четверку мужей…

— Итак, ясным днем ты пытаешься доказать мне, что та самая девушка, на которой я собираюсь жениться, — колдунья из Магенворта, прибывшая на Землю, чтобы выбрать себе четверку мужей?

— Да, выбрать и увезти их с собой назад, в Магенворт. Понимаешь, Магенворт — это небольшая матриархальная провинция на Альтаире-6, вблизи самого экватора, и их брачные обычаи отличаются от наших, так же, как и от земных. Все женщины Магенворта должны иметь четырех мужей, чтобы быть принятыми в обществе, а поскольку на Магенворте уже давно не хватает мужчин, то они отправляются за ними на другие планеты. Но это еще не худшее. После того, как они находят их и привозят в Магенворт, то заставляют там работать на полях по двенадцати часов кряду, в то время как сами полеживают в оборудованных кондиционерами деревянных домиках, щелкают орехи и пялятся в телевизор!

Теперь Роджер был больше ошарашен, чем рассержен.

— А как же мужья? Я полагаю, что каждый смиренно тянет свою лямку и нисколько не возражает против того, чтобы делить жену с тремя другими мужчинами?

— Но ты не понимаешь! — Элейн с Альтаира буквально подскочила на месте. — Мужья не имеют выбора. Они околдованы, околдованы точно таким же образом, как Бекки обрабатывает тебя. Уж не думаешь ли ты, что это твоя инициатива — просить ее руки? Ну так вот, это была ее идея, вложенная в твое сознание с помощью гипноза. Разве ты не заметил эти поблескивающие серые глаза? Она колдунья, Роджер, и как только полностью заберет тебя в свои когти, ты станешь ее рабом на всю жизнь. Похоже, она уже не сомневается в победе, иначе не пригласила бы тебя сегодня днем на свой корабль!

— А как насчет трех других ее так называемых мужей? Они не собираются присоединиться к ндм во время загородной прогулки?

— Разумеется, нет. Они уже на корабле, безнадежно заколдованные и ожидающие ее. Разве ты не заметил на ее ноге три браслета? Так вот, каждый из них надевается в знак покорения мужчины. Это старый обычай Магенворта. Вероятно, сегодня на ней окажется уже четыре. Роджер, неужели ты никогда не задумывался, что случается с теми мужчинами, которые каждый год исчезают с Земли?

— Нет, никогда, — ответил он. — Но есть одна вещь, которую мне хотелось бы знать. А ты-то зачем явилась на Землю?

Взгляд голубых глаз Элейн с Альтаира опустился и теперь был направлен на его подбородок. — Я… Я явилась затем… — начала она. — Видишь ли, в Базенборге девушки сами выбирают себе парней, а не парни выбирают девушек.

— Похоже, это вполне нормально для Альтаира-6.

— Это оттого, что недостаток мужчин не ограничивается одним только Магенвортом, а касается всей планеты. Когда стали доступны космические корабли с кнопочным управлением, школьницы Базенборга, так же, как и Магенворта, начали изучать иностранные языки и обычаи. Информация была легко доступна, потому что мировое правительство Альтаира-6 много лет посылало тайные антропологические экспедиции на Землю и ей подобные планеты с тем, чтобы мы были готовы осуществить с вами контакт, когда вы наконец дорастете до космических путешествий и будете готовы к членству в Лиге Сверхпланет.

— А какова же квота на мужей в Базенборге? — язвительно спросил Роджер.

— Один. Вот почему девушки из Базенборга не расстаются с датчиками совместимости. Мы не похожи на злобных волшебниц из Магенворта. Их мало беспокоит, кого они выбирают, лишь бы была покрепче спина; а мы, девушки из Базенборга, заинтересованы в правильном выборе. Во всяком случае, когда мой датчик показал 90, я поняла, что ты и я идеально подходим друг другу, и вот почему я первая завела с тобой разговор. Я не знала в тот момент, что ты уже почти околдован.

— Допустим, твой датчик оказался прав. И что тогда?

— Разумеется, я позвала бы тебя с собой в Базенборг. Тебе понравилось бы там, Род, — торопливо добавила она. — Наши промышленные корпорации были бы без ума от твоего поэтического анализа науки, и ты получил бы превосходную работу, а наши сограждане построили бы нам дом, и мы могли бы устроиться в нем и… и… — Ее голос стал печальным. — Но я полагаю, мне придется выбирать Эшли. Он соответствует лишь уровню 60, но это все же лучше, чем Ничего.

— Неужели ты полагаешь, что, если явишься сегодня вечером в его квартиру, он женится на тебе и ты вернешься в Базенборг вместе с ним?

— Я должна попробовать. Денег у меня хватило только на недельную аренду корабля. Ты думаешь, я так же богата, как эта колдунья из Магенворта?

Она посмотрела ему прямо в глаза, а он безнадежно пытался найти в ее взгляде уловку или обман, которого там не было и следа. Но ведь есть же какой-то способ разоблачить ее. Она избежала его ловушки со временем и с бейсболом и…

Минутку! Может быть, она и не ускользала из его ловушки… Если она говорила правду, и действительно хотела вытеснить со своего горизонта Бекки, и при этом еще имела космический корабль, оборудованный ускорителем скорости света, то она упустила очень большой козырь.

— Не приходилось ли тебе слышать шуточное стихотворение про мисс Брайт? — спросил он.

В ответ она покачала головой.

— Оно звучит примерно так:

Жила-была Брайт, совсем юная мисс,
Носиться быстрее, нем свет, таков у нее был каприз;
Сегодня, путем релятивным, уйдя со двора,
Вернулась с прогулки назад, но уже во вчера.

Позволь мне попробовать разобраться, — продолжил Роджер. — Я увидел Бекки почти на двадцать четыре часа раньше, чем тебя, и встретил ее в том же месте — на той же самой скамейке. Однако если ты говоришь правду, то у тебя вообще нет никаких проблем. Все, что ты должна сделать, так это отправиться на Альтаир-6 и обратно с достаточным превышением скорости света, чтобы вернуться на Землю за двадцать четыре часа против своего реального появления здесь. Затем ты просто-напросто проходишь по дорожке туда, где на скамейке сижу я, и если твой датчик совместимости стоит хотя бы фальшивого пятицентовика, я буду чувствовать точно такое отношение к тебе, как и ты ко мне.

— Но эта ситуация содержит парадокс, и космос будет вынужден образовать временной сдвиг для его компенсации, — возразила Элейн с Альтаира. — Необходимой скорости я добьюсь всего лишь за миллисекунду, но степень парадокса станет предельно наглядной, время начнет меняться катастрофически! И ты, и я, и каждый из находящихся в космосе будут буквально катапультированы назад, к тому моменту, когда этот парадокс начал возникать, и мы забудем все, что происходило за последние несколько дней. Это будет похоже на то, как будто я никогда не встречала тебя и как будто ты никогда не встречал меня…

— И как будто я никогда не встречал Бекки. Чего же еще тебе желать?

Она не мигая уставилась на него.

— Ну… ну да, именно это может сработать. Это… это было бы похоже на то, как если бы Эпарисио перехватил финиш при стартовой подаче. Позволь мне теперь прикинуть: если я успею на автобус, то буду у корабля менее чем через час. Затем, если я устанавливаю опережение с учетом Отклонения два, а отставание на…

— О, ради Бога, — прервал ее Роджер, — замолчи, прошу тебя!

— Тсс! — произнесла Элейн с Альтаира. — Я соображаю.

Он встал:

— Ну, тогда соображай! Я собираюсь вернуться в свой отель и приготовиться к свиданию с Бекки!

Рассерженный, он удалился. У себя в комнате Роджер выложил на кровать лучший костюм. Побрился, принял душ, а потом потратил массу времени на одевание. Затем вышел из дома, взял на прокат автомобиль и отправился к дому Бекки. Было ровно два часа, когда он позвонил в ее дверь. Должно быть, она принимала душ, потому что когда она открыла ему, на ее плечи было наброшено махровое полотенце. Его взгляд скользнул к лодыжкам Бекки: на ноге по-прежнему красовалось три браслета. Нет, четыре.

— Привет, Роджер, — тепло проговорила девушка. — Входи.

Он с нетерпением шагнул через порог и сделал…

О-о-оп! Время ушло.

Роджеру Томпсону, сидевшему в то июньское утро пятницы на парковой скамейке, не могло прийти в холостяцкую голову, что судьба его уже решена и что вот-вот его ожидает сюрприз. Возможно, он и не собирался ничего менять в своей жизни, когда несколько минут спустя увидел привлекательную блондинку в голубом платье, идущую по дорожке, но этот осторожный намек не мог, разумеется, предупредить его обо всех громадных витках времени и пространства, которые, являясь следствием его холостяцкого положения, уже давно пришли в движение.

Миловидная блондинка уселась на другом конце скамейки, достала маленькую красную записную книжку и начала что-то писать в ней. Вскоре она взглянула на свои часики. Затем вздрогнула и посмотрела в его сторону.

Со всей страстью он вернул этот взгляд, заметив россыпь золотистых веснушек, пару голубых глаз и небольшой рот, напоминавший по цвету листья сумаха, тронутые первым сильным морозом.

На дорожке появилась высокая брюнетка в облегающем красном платье. Роджер едва заметил ее. Когда она поравнялась со скамейкой, один из ее заостренных каблучков провалился в трещину и заставил молодую особу неожиданно остановиться. Она высвободила ногу из туфли, присела, чтобы выдернуть каблук из щели. Затем надела ее, бросила в сторону Роджера взгляд, полный пренебрежения, и продолжила свой путь.

Миловидная блондинка вновь уставилась в записную книжку. Но вскоре опять взглянула на своего соседа. Сердце Роджера три раза подряд подскочило и сделало кульбит.

— Как бы вы напиксали слово «супружество»? — проговорила она.

Перевел с английского Олег КОЛЕСНИКОВ

Шейла Финч

ЛИНГСТЕР

1.

Кто-то пытался что-то ему сообщить.

Рис Данио лежал на скамейке, вглядываясь в затягивающий трактир густой туман. Перед глазами все плыло от большой дозы зита. Ситар, почему-то оказавшийся рядом с ним на скамейке, свалился на пол. От удара о каменный пол корпус инструмента треснул.

Кроме ситара по соседству находился стег мужского пола, что-то настойчиво ему говоривший почти безгубым ртом. Лоб и нос стега украшала причудливая татуировка, одна рука была замотана в драное тряпье. На глазах у Риса грязная ткань пропитывалась кровью. Абориген снова заговорил, и голос его заклубился, как дым. Рис не разобрал ни слова.

Иногда он даже сомневался, можно ли назвать звуки, издаваемые обитателями планеты, благородным словом «язык»; особенно невразумительно изъяснялись стеги-мужчины. Вообще-то люди, которым Рис продавал в этот раз свои услуги, не слишком рвались беседовать с местными жителями. Да ведь и он, по правде говоря, перестал быть тем лингстером, каким был еще лет пять назад.

От местной сивухи у него раскалывалась голова. Единственным снадобьем от недуга был сон. Но замотанная в тряпье конечность стега, похожая на клешню, схватила его за руку, чтобы привлечь внимание. Рис находился в полузабытьи. В голове тяжело ворочалась какая-то мешанина, из которой невозможно было извлечь ни одного зернышка, чтобы уловить смысл стегской речи, даже чтобы ответить наугад на родном индо-английском наречии. Все это напоминало состояние, которое лингстеры называли «контактным»; не хватало только фокусировки.

Потом по его барабанным перепонкам ударил шквал оглушительных звуков, сотрясших низкое помещение трактира. Он прищурился, чтобы хоть что-то разглядеть. Двое стегов-мужчин катались по полу, азартно молотя друг дружку. Он сделал попытку встать и был немедленно сбит с ног и загнан за баррикаду — перевернутый стол.

В переполненном трактире творилось светопреставление: глухие удары, истошный визг, невыносимо высокие голоса стегов. Все это сопровождал еще какой-то звук, неожиданно низкий и оттого зловещий, — у Риса волосы встали дыбом.

Он снова попытался привстать, но попытке воспрепятствовало само помещение, резко покосившееся, отчего Рис потерял опору под ногами. В ноздри ударил омерзительный запах — то ли разлагающейся плоти, то ли гниющих грибов. В мозгу возникла картина совокупления в аду. Он с трудом удержался, чтобы не расстаться со съеденным за вечер.

От удара в спину он рухнул на колени, потом плюхнулся на живот и завозился, чтобы избавиться от придавившей тяжести. Молодой рыхлый стег, совершенно бесформенный в нескольких слоях зловонных тряпок, заменявших этим созданиям одежду, бросил на него испуганный взгляд и поспешно отполз. Рис сел. Пустая голова раскалывалась от боли.

Потолок трактира уже лизали языки пламени. От едкого дыма, наполнившего легкие, Рис надолго закашлялся. Кашель перешел в неукротимую рвоту.

— Говорун… — Приставучий абориген коснулся его окровавленной клешней. — Говорун! Опасность!

Звуки стегского языка походили на птичий щебет. Разобраться в этих трелях и пощелкивании было трудно и на свежую голову, а сейчас — и вовсе невозможно. Хорошо, если он улавливал единственное словечко из целой очереди.

Он зажмурился от жгучего дыма. Визг вокруг был таким невыносимым, что хотелось заткнуть уши. «Наверное, я сейчас умру», — пронеслось в голове.

Если здесь и было преувеличение, то небольшое. Не сейчас, так завтра, самое позднее — через месяц… Он чувствовал, что все слабее сопротивляется подползающей смерти. Зит уже сжимал его сердце гибельной хваткой. Перед мысленным взором мелькнула на миг, чтобы тотчас исчезнуть, пленительная картина: изумрудные холмы, сапфировое озеро. Если он не избавится от пагубной привычки, то не доживет до встречи с Землей.

Потом раздался удар, предназначенный ему, скрежет, стук, звон — это его волокли через опрокинутые скамейки, по осколкам посуды. Он был слишком слаб, чтобы оказать сопротивление.

Прошлой ночью какой-то туземец пытался что-то ему сообщить.

Отстав на шаг от жены комиссара и ее спутниц, прочесывавших одежные ряды базара, он напряженно рылся в памяти. Стараясь, чтобы его занятие осталось незаметным, он открыл фляжку с зитом и сделал небольшой целебный глоток. Демон, обитавший во фляжке, промчался по его сосудам, как жидкое пламя, ускорив сердцебиение.

Опыт и трезвых дней, и хмельных подсказывал: язык стегов сложнее языка любых других разумных существ в пределах Плеча Ориона. Еще первые лингвисты во времена, предшествовавшие Гильдии, учили, что примитивных, достойных презрения языков не бывает. Истина, проверенная на Земле, лишний раз подтвердилась в Руке Ориона: все языки, обнаруженные когда-либо Гильдией Ксенолингвистов, оказывались изощренными ровно в той степени, в какой это бывало необходимо тем, кто на них говорил. С другой стороны, даже Гильдия на застрахована от ошибок: стегти, язык жителей планеты Кришна, мог оказаться исключением из правила.

У Риса раскалывалась голова, словно он неоднократно врезался лбом в стену, кожа была покрыта липким потом, в горле скребло, как будто туда насыпали песка. Он никак не мог припомнить, каким образом оказался дома, в кварталах Нью-Бомбея.

Еще не наступил полдень, а уже стояла убийственная жара. Каждый шаг поднимал клубы пыли, заставлявшей обильно слезиться глаза. Рис чихнул, отчего у его лица закружился рой насекомых. В ноздри уже проникал сложный, отдающий шоколадом дух реки, лениво несшей свои воды мимо жилищ местных обитателей. Со дня на день должен был прийти муссон со всеми сопутствующими «прелестями». Приятных времен года на Кришне не существовало.

Название планеты в переводе с местного означало «Не-Здесь». Когда Рис впервые поведал об этом курьезе жене комиссара, та воскликнула: «Как можно, дать своему дому такое название? Неудивительно, что эти существа ни на что не годны!» Если уж на то пошло, подумал Рис ей в тон, планета не заслуживала и наименования в честь милосердного бога Кришны. Кали — вот самое подходящее название!

Жена комиссара и ее пятнадцатилетняя дочь медленно переходили от одного прилавка с шелками к другому; за ними семенила жена мелкого чиновника из колонии людей. Женщины беспрерывно жестикулировали: то смахивали со лба пот, то отгоняли насекомых. Дамы не торопились, избалованная дочка комиссара капризно тянула мать за рукав. Рыжие волосы девчонки, уложенные башенкой, как у взрослой, теперь растрепались и свисали на худую шею мокрыми прядями.

На базаре кишели низкорослые рыхлые туземцы, похожие цветом на чищеный картофель. Мужские лица, в отличие от женских, были покрыты бесхитростными, как детские рисунки, светло-фиолетовыми татуировками. Подобно многим обитателям планет в Поясе Ориона, стеги были гуманоидами. Казалось, матушка-природа, раздобыв удачный рецепт, не рисковала от него отказаться. Ростом аборигены не превышали ребят-десятилеток. Рты их были практически безгубыми, глаза круглыми, почти без век, зато, по образцу птиц или рептилий, с мигающей мембраной, заволакивающей время от времени глазное яблоко; на руках у них красовалось по четыре пальца. Странно было слышать сладкозвучный птичий щебет, издаваемый этими отталкивающими существами.

Базар посещали в основном мужские особи. Они сидели на корточках по обеим сторонам узких проходов между прилавками, стояли, прислонившись к шестам, поддерживающим истрепанные шелковые навесы, толпились вокруг торговцев съестным. Двум третям мужского населения было, судя по всему, совершенно нечем заняться, и они предавались единственному развлечению прогулке на открытом воздухе в полуголом виде.

События прошлого вечера в таверне по-прежнему оставались для Риса загадкой. В молодости он быстро приходил в норму после подобных встрясок, но теперь поставки превратили его в столетнего старца, не способного обойтись без смертельного в конечном счете зелья. Он отхлебнул еще и, тараща глаза от жжения в горле, спрятал фляжку в карман и нагнал женщин.

Походы за покупками вызывали у него ненависть. Женщины отчаянно торговались и предлагали такие смехотворные цены, что ему бывало стыдно переводить. Потом они шили из этих сверкающих материй что-нибудь пышное. Им нравились тонкие ткани Кришны, однако они предпочитали прихотливую моду, привезенную некогда с Земли, хотя для местного климата она совершенно не годилась. Но недовольство Риса вызывало даже не это. Лингстеру, даже падшему так низко, как он, не пристало заниматься такой ерундой.

Драные навесы провисли в безветрии. От вездесущих базарных запахов — гниющих овощей, засиженного мухами мяса, нечистот, сливаемых в открытые канавы позади прилавков, потных лохмотьев самих торговцев — к горлу подкатывала тошнота. Чья-то пухлая, почти детская ручонка ухватила его за рукав. Он обернулся и увидел предложенную ему палочку с полусырым мясом. Мясник смотрел на него в упор.

О том, что это еще юнец, говорили уродливые отложения жира на шее. За спиной у молодого торговца лежали рядком ощипанные создания, мелкие и крылатые, которых аборигены ловили и жарили на углях. Здесь, как и на других подобных прилавках, мясо предлагалось с гарниром коричневато-красными печеными клубнями. Рис отрицательно покачал головой и тут же об этом пожалел — с похмелья виски отозвалось резким стуком. Юнец за прилавком ухмыльнулся. Все они выглядели недорослями, их лица никогда не покидало детское выражение. Взрослые оставались пухлыми, и единственное, что отличало их от подростков, исчезновение шейных жировых колец.

Пожилого стега Рис не встречал ни разу. Ни стариков, ни старух, ни даже туземцев преклонного возраста. Он не знал, как это объяснить: то ли все они умирали, едва достигнув зрелости, то ли прятали своих стариков, то ли убивали. Люди относились к аборигенам с подчеркнутым пренебрежением, не интересуясь ни их обычаями, ни языком; здесь никогда не высаживались ксеноантропологи, а ксенолингвисты, сначала отправленные сюда Гильдией, поторопились убраться восвояси.

Пойменную равнину, на которой раскинулся город стегов, обрамляли горы, именуемые Костями Создателя; из-за них уже выкатилось солнце Кришны, заставлявшее старые зазубренные горы блестеть, словно скелет доисторического мамонта. Рис вытер потную шею, мысленно кляня медлительных женщин. Они могли проводить у прилавков с мерцающей тканью по многу часов, щупая рулоны и возмущаясь высокими ценами.

Торговцы, не вставая с корточек, молча протягивали свой товар, без всякого любопытства взирали на землянок и лишь изредка рисовали на квадратиках сырой глины простые значки, ведя таким способом учет проданного. Письменности у стегов не существовало, их арифметика не отличалась изощренностью.

Под одним из прилавков лежал в подвешенной плетеной колыбели младенец-абориген, родитель которого не обращал на него ни малейшего внимания и ленился отгонять от его личика насекомых. Супруга комиссара поначалу пыталась научить жителей Кришны элементарной гигиене, но успеха на этом поприще не добилась.

— Данио! — Найяна Пател поманила Риса пальцем. Видишь этот рулон? Узнай, сколько за него просит косоглазый жулик.

Вот для каких презренных целей требовались жене комиссара услуги лингстера с лицензией Гильдии!

Найяна Пател, как и вся остальная человеческая колония, не потрудилась овладеть местным языком, ограничившись «кухонным стегти» — примитивным набором из нескольких местных словечек и собственного индо-английского, на котором она обращалась к служанкам из местных, работавшим в колонии.

— Данио! Смотри, какая парча!

Рядом с мужчиной-стегом стояла женская особь, готовая приступить к торгу. На ней было бесформенное коричневое одеяние и ожерелье из серых глиняных шариков — резкий контраст с кричащей синей татуировкой ее спутника. На Кришне в диалог вступали только женщины, словно мужчины считали ниже своего достоинства молоть языком.

Но прежде чем Рис успел приступить к своим обязанностям, ожила мини-рация, которую он по настоянию комиссара неизменно носил на запястье во время вылазок на базар. Он поднес крохотный приборчик к уху.

— Рис! Ты нужен мне здесь. Немедленно! — Голос комиссара Чандры Патела заухал у него в черепе и снова вызвал приступ похмельной головной боли. Рису показалось, что у него в голове ожила стая летучих мышей. Он впился взглядом в свою трясущуюся кисть.

— Сэр?..

— Только что пришло донесение. «Мулы» собираются на том берегу Межевой реки.

За два года с небольшим, что Рис провел в этом забытом Богом месте, это повторялось уже в третий раз. Банда «мулов» — так люди прозвали вторую расу Кришны за длинные лошадиные лица — врывалась в город и безобразничала там несколько дней, причем всякий раз перед приходом муссона. Ничем особенно страшным это не грозило — разве что небольшими стычками со стегами да двумя-тремя сгоревшими дотла лавчонками. Среди хобби комиссара был и сбор сведений о «мулах», по большей части анекдотических.

— Все дело в муссоне. Сами знаете, что это за дурацкое время года. — Рис лениво косился на женщин, оживленно щупающих радужные шелка. — До Нью-Бомбея «мулам» нет никакого дела.

— Возможно. Но я нашел запись о нападении на нашу новорожденную колонию пятнадцать лет назад. Тогда они почти что ее уничтожили.

Дочка комиссара оглянулась и, видя, что Рис смотрит на нее, показала ему язык. Он нахмурился, девчонка рассмеялась.

— Первые комиссары были очень неаккуратны с записями, — признал Пател. — Вряд ли им можно полностью доверять. Но я все равно не хочу рисковать.

— Со «Звездой Калькутты» никому не справиться.

— Вези женщин обратно в резиденцию, Рис. Немедленно!

Женщины были недовольны, но Рис остался глух к их возмущению. Выполнив приказ начальника, он заперся в своей каморке и налил в рюмочку зита. Напрасно в Академии думали, что он сломается. Да, ремесло лингстера полно трудностей, какие даже лучшему члену Гильдии не всегда по плечу. Но он пока еще держится…

Он присел перед компьютером и тронул клавишу, превратив экран монитора в зеркало. Давно уже он не использовал искусственный интеллект по прямому назначению; а ведь было время, когда он часами просматривал файлы, посвященные флоре и фауне Кришны. Но здесь и искусственный интеллект, и высококвалифицированный лингстер оказались лишними.

Он угрюмо разглядывал собственную отечную физиономию, завитки темных волос, еще не тронутых сединой, скулы, обтянутые воспаленной кожей, синие глаза с красными прожилками, похожими на следы раненой птицы на снегу. Потом отодвинулся, чтобы в очередной раз вознегодовать на лишние два килограмма, испортившие талию.

Он переоделся в свежий комбинезон тропической белизны, наскоро причесался, выключил зеркало и покинул свою комнату, чтобы почти в ту же секунду вернуться за фляжкой с местной горячительной жидкостью.

Дверь первого этажа была распахнута — небрежность слуги-стега, не ведающего, как действует система центрального кондиционирования. В холле было жарко и душно, зато ощущался аромат зацветших в далеком океане водорослей. Совсем скоро муссон превратит и улицы человеческого анклава, и город аборигенов в реки грязи, а воздух — в мокрое одеяло, пропитанное заразой. Рис со злостью захлопнул дверь.

Обернувшись, он увидел одного из слуг в ярких оранжево-красных одеждах, тихо семенящего по холлу. Прежде чем принять обычное для слуг услужливое выражение, глаза стега неприязненно сверкнули.

Рис вошел в сводчатый коридорчик и постучался в закрытую дверь.

— Войдите.

Чандра Пател восседал за внушительным столом, перед огромным экраном. Единственной роскошью в кабинете был старинный ковер с золотым рисунком, изображающим хижины с соломенными крышами и ленивых буйволов. Пател купил ковер у испытывавшего финансовые трудности индийского музея и сильно потратился на его перевозку, чтобы лечить с его помощью приступы ностальгии.

Нынче на столе у комиссара царил непривычный беспорядок, словно он, потеряв терпение, ударил по столу кулаком, раскидав в стороны бумаги, диски и информационные кристаллы. К тому же дипломат, обычно безупречный на вид, не соизволил побриться, а домашний халат был мятым, будто в нем спали.

— Вы что-то от меня утаили? — догадался Рис.

В углу кабинета грелся чайник, на маленьком столике красовались две изящные фарфоровые чашечки. Рис достал из коробочки щепотку ароматных черных чайных листьев, положил понемногу в каждую чашку, налил кипятку. Повернувшись к начальнику спиной, он плеснул себе еще и зита, после чего подал комиссару его чашку.

— «Калькутта» вылетела на учения. Сейчас она в чужом секторе. На возвращение ей понадобится слишком много времени.

Забыв про чай, Рис уставился на комиссара. Когда люди впервые прибыли на эту планету, стеги, обитавшие в основном в низине по берегам Межевой реки, почтительно взирали на технологическое превосходство гостей и предпочитали не оказывать сопротивления. Комиссар любил повторять, что теперь большинство стегов живет не в пример лучше, чем до появления людей-колонистов. Его жена неизменно добавляла к этому, что нужно еще учитывать, сколько они всего крадут у людей, на которых работают. У женщин колонии сложился целый ритуал — ежемесячная инвентаризация домашнего имущества.

«Мулы» были как будто существами иной породы, нежели стеги. Об их культуре и истории людям не было известно почти ничего, а представления о привычках исчерпывались уверенностью, что раз в год они обязательно наносят соседям беспокоящий визит. Сам Рис ни разу не видал ни одного «мула» вблизи.

Назначение небольшого космолета «Звезда Калькутты» заключалось в охране планеты от возможного нападения венатиксов — инопланетян, питавших ненависть к землянам и сеявших ужас в этом секторе Плеча Ориона. Кто-то здорово просчитался, отправив космолет подальше именно в этот тревожный момент.

— Но я позвал тебя по другой причине, Рис. Взгляни-ка… — смуглая рука комиссара взметнулась к экрану. — Знаю, ты интересуешься языком стегов. Кажется, я обнаружил кое-что любопытное.

Рис испытал воодушевление. Его служба была бы совсем невыносимой, если бы не дружеское расположение Патела. Именно он предложил Рису играть на принадлежавшем ему ситаре. Увы, воспоминание об участи инструмента, разбитого накануне в трактире, сразу испортило Рису настроение.

Прежде чем Пател успел объяснить суть своей находки, дверь распахнулась и в кабинет торопливо вошла его жена. Найяна Пател — низенькая, со следами былой красоты — успела переодеться в красное платье, расшитое серебром. Платье было индийское, но слишком кричащее; серебро на нем весило не меньше килограмма.

— Чан! — сварливо обратилась она к мужу. — Ты когда-нибудь приведешь в чувство слуг? Сегодня утром Амах загубила мой завтрак. Я столько усилий приложила, чтобы научить ее готовить наан. И что же я узнаю? Мерзавка сбежала!

Всех служанок в доме Найяна Пател называла «Амах», отказываясь заучивать их настоящие имена. Это была месть за отказ готовить вегетарианские блюда в соответствии с привычной диетой Пателов.

— Найди себе другую служанку, Найя.

Та подошла к столу мужа, мелодично звеня полудюжиной браслетов.

— Ты никогда не выслушиваешь меня до конца, Чан. Они все сбежали!

Пател молча смотрел на жену несколько секунд, потом резко обернулся и нажал на столе какую-то кнопку. Все трое застыли в безмолвном ожидании. Пател второй раз надавил на кнопку, но с тем же результатом.

— Видишь! — сказала Найяна Пател. — Мы остались в этом ужасном доме совсем одни.

Вспомнив странный взгляд слуги в холле, Рис задрожал от страха.

— Рис! — обратился к нему Пател. — Ты переправишь мою семью на базу «Калькутты». Воспользуйся флаером.

— Без тебя я не сдвинусь с места! — капризно заявила Найяна Пател.

— Сейчас не до споров, Найя. Поручаю тебя Рису. Я присоединюсь к вам, как только сумею.

Она вытаращила глаза.

— Но мне нужно собраться…

— Иди за детьми. Пател взял жену за руку и выпроводил за дверь. Снова оставшись наедине с Рисом, он произнес: — Я ведь могу доверить тебе своих близких?

— Сэр?..

— Ты славный человек, когда не пьян, — сказал Пател напрямик.

Рис сердито нахмурился.

— Можете на меня положиться.

— Одним словом, Рис, — заключил магистр Кай, — мы больше не можем на тебя полагаться.

Ректор Академии Гильдии Ксенолингвистов не отрывал взгляда от высокого окна своего кабинета, словно осенние дождевые тучи, медленно затягивающие альпийские вершины, полностью заняли его внимание. Рис был отозван в Академию для переподготовки; что регулярно происходило со всеми лингстерами. Правда, другие осваивали новые приборы и приемы, он же был удостоен лекции из уст нового ректора, менее снисходительного человека, чем его предшественник.

— Из твоего личного дела явствует: за истекшие три года Гильдия предоставила тебе несколько шансов продемонстрировать свои способности. — Магистр Кай отвлекся от вида за окном. — Сначала ты подавал большие надежды. Но твоя приверженность к местным крепким напиткам переросла в серьезную проблему.

— Теперь проблема под контролем, магистр, — заверил его Рис. На Земле он волей-неволей сохранял трезвость. Даже самая малая доза алкоголя, рискни он привезти ее с собой, неминуемо была бы найдена и конфискована еще в космопорту.

— Правда, Рис? Мне хочется тебе верить. Было бы куда лучше, если бы все эти годы Гильдия не тратила на тебя силы понапрасну. Я был бы очень рад, если бы мы могли отправить тебя работать, не тревожась о твоей репутации. Но, как выясняется, надеяться на это трудно.

Магистр был прав: последнюю командировку Рис провалил.

— Я болел. Подцепил какой-то инопланетный вирус…

— И усугубил его тамошним спиртным, — закончил за него магистр Кай. — Поставив под угрозу срыва Контакт! В следующий раз тебе и Гильдии может повезти меньше. Ты понимаешь сам, чем рискуешь?

Профессия лингстера была в большей степени искусством, нежели наукой, как ни пыталась Гильдия доказать обратное, и он, служитель искусств, обнаружил, что иногда местные горячительные жидкости повышают остроту восприятия. Правда, в последний раз дело едва не кончилось совсем худо: потребовалось много дней, чтобы избавиться от чертей, оккупировавших его черепную коробку…

Риск существовал всегда: было крайне опасно смешивать алкоголь или любое фармацевтическое средство, неважно, земное или инопланетное, с летучими и легко входящими в соединения снадобьями, способствующими Контакту. Гильдия давно наловчилась отсеивать кандидатов, чувствительных к земным опьяняющим, наркотическим, стимулирующим и галлюциногенным препаратам, даже не пытаясь их вылечить. Но кто же может знать заранее, к каким инопланетным веществам пристрастится человек, которому было бы под силу изготовить столько иммуногенных препаратов?

Падение Риса началось три года назад, со смертью молодой жены. Он клялся, что станет для женщины несокрушимой опорой, а вместо этого позволил ей умереть. Гильдия убеждала, что он все. равно ничем не сумел бы помочь Ив, даже если бы оказался с ней рядом. «Ей никто не помог бы», — слышал он со всех сторон. Но он не верил, ибо знал: Гильдия не одобряет браки лингстеров. В то утро он отключился, злоупотребив какой-то местной дрянью, и не помог ей, когда она нуждалась в поддержке, а потом стал пить, чтобы забыть зло, причиненное пьянством. Оказалось, что остановиться нет сил. Гильдия перебрасывала его с планеты на планету, и на каждой он находил, чем унять боль. Лицемерные речи шишек из Гильдии насчет необходимости покончить с этой пагубной привычкой были ему ни к чему — он и сам прекрасно это знал. Просто еще не пришло время…

— Теперь я трезвенник, — сказал он в свою защиту.

— Не исключено, что ты говоришь серьезно, — молвил магистр Кай, внимательно глядя на Риса. — Что ж, предоставлю тебе последний шанс. Колонии на Кришне двенадцать лет. Тамошнее мирное население говорит на простейшем языке. С ним справляется налаженный лингстерами искусственный интеллект.

— Зачем тогда нужен лингстер?

— Комиссар на Кришне, Чандра Пател, — мой старый друг, — сказал магистр Кай. — Его семья пожелала иметь личного переводчика.

«Правильнее назвать — «помощник при покупках», — в который раз подумал Рис, выходя из кабинета начальника. Для первоклассного переводчика работы на Кришне определенно не хватало, зато он сдержал слово, данное магистру Каю, и не отлынивал от своих скучных, а порою и унизительных обязанностей.

Он пересек холл. В высокие окна было видно, как Кости Создателя постепенно заволакиваются тучами. Если Пател прав и «мулы» собрались напасть на поселение людей, воспользовавшись отсутствием грозного сторожевого корабля, то это грозит серьезными неприятностями.

Он вернулся к себе. В каком же хаосе он обитает! Пока жена комиссара собирается, надо прихватить кое-что из собственных пожитков. Ему была дорога одна-единственная вещь — полевая аптечка со снадобьями для Контакта, неизменная принадлежность любого практикующего лингстера. За все два года на Кришне у него не появилось ни единого шанса прибегнуть к альфа- и бета-комплексам, но все равно лингстеру полагалось всегда иметь при себе аптечку.

Он никогда не забывал апокрифические истории о лингстерах, переживших катастрофы, но продолжавших прижимать к сердцу драгоценные аптечки. Это была, скорее, пропаганда, чем быль, но привычки формируются по-разному. Он закрепил аптечку на поясе, рядом с другой драгоценностью — фляжкой.

Самому себе он не мог не признаться, что когда-то, в молодости, находился под сильным влиянием Гильдии. Студенческие годы он по-прежнему вспоминал с нежностью. Погружение в загадку языка казалось тогда священнодействием, а Гильдия — едва ли не монашеское братство, во всяком случае, по первоначальному замыслу — не пыталась гасить в новообращенных религиозный пыл. Однако та же самая Гильдия, поэксплуатировав лингстера в самые продуктивные годы, потом выплевывала его — опустошенного и циничного.

Где-то в глубине безмолвного дома раздался глухой стук: видимо, Найяна Пател волокла чемодан с дорогими тряпками и побрякушками. Сейчас ему придется корячиться, затаскивая эту тяжесть на крышу.

Раздался новый удар — теперь у него за спиной. Потом затрещала опрокидываемая мебель. А потом он услышал крик.

Он так резко дернул головой, что испытал приступ головокружения и едва не полетел с лестницы. Схватившись за перила, он мало-помалу пришел в себя. По холлу он шел медленно, все еще боясь оступиться. Шум доносился из кабинета Патела.

К горлу подступила тошнота. Перед дверью он замялся, но новый крик заставил его рвануть дверь — и узреть кошмарную сцену, от которой выветрился последний хмель.

Комиссар лежал на своем древнем ковре рядом с письменным столом, запятнав пастушью идиллию своей растекающейся кровью. Падая, он потянул за собой на пол разбитую клавиатуру. Над ним стоял маленький нагой абориген с такой густой татуировкой на лице, что естественный цвет кожи уже нельзя было разглядеть. В окровавленной руке он сжимал орудие убийства — клинок в виде тонкой удлиненной пирамидки.

Прошло несколько секунд, прежде чем Рис сообразил, что именно предстало его взору. Убийцей оказался не «мул», а стег. Сердце пропустило удар.

Маленький пухлый туземец смотрел на Риса в упор. Двое других в одних набедренных повязках злодействовали в кабинете, переворачивая кресла и сбрасывая с полок книги.

— Мерзавцы! — крикнул Рис на «кухонном стегти». — Повиновение господину! — Даже он, лингстер, не мог придумать ничего более соответствующего моменту, так силен был шок.

Стег, сжимающий в руке трехгранный кинжал, алый от крови Патела, что-то взволнованно забормотал. Другие двое убийц повели себя так, как и подобает робким аборигенам: подталкивая друг дружку, вылезли в открытое окно, через которое попали в кабинет.

Рис, немея от ужаса, не сводил взгляд с безжизненного тела комиссара, плавающего в собственной крови. Потом он рухнул перед ним на колени. Пальцы Патела слабо шевельнулись.

Что-то покатилось по полу, но Рису было не до того. Он, дрожа, положил окровавленную голову начальника и друга себе на колени и ощутил слабый металлический запах крови.

— Рис… — зашептал Пател хрипло. — Я должен тебя предупредить… «Мулы»… Я только что узнал…

— Берегите силы, Чан. Я позову на помощь.

Слабые пальцы уцепились за его рукав.

— Это важно. Ты должен узнать… Стеги…

Голос Патела стих, голова запрокинулась, глаза уставились невидящим взглядом лингстеру в лицо. Потом бесцветные губы снова пришли в движение, и до слуха Риса донеслись последние слова комиссара:

— Спаси мою семью!

Еще какое-то время Рис смотрел на мертвеца, потом осторожно опустил его голову на индийский ковер и выпрямился.

Убийца все еще стоял, сжимая в руке кинжал и глупо глядя на результат своего коварства. Рис шагнул в его сторону, и туземец, опомнившись, поспешно вылез в окно.

Рис оглянулся напоследок на мертвое тело, чувствуя, как в душе закипает ярость. Рядом с трупом осталась лежать его разбитая фляжка, издающая масляный запах разлитого зита.

Квартира семьи находилась в конце длинного коридора на третьем этаже. Рис заскользил по деревянному паркету, который по утрам натирали до блеска улыбчивые слуги-стеги, те самые — либо их друзья или соседи, — на чьих руках осталась кровь Чандры Патела. За все пятнадцать лет существования на Кришне колонии землян стеги не доходили до подобной агрессивности.

Мучительное ощущение похмелья вернулось, в голове у Риса снова поплыл туман, не позволявший представить картину убийства Патела с прежней ясностью. Ему не повредил бы сейчас глоток спиртного, но он знал, что теперь обязан оставаться трезвым как стеклышко.

Дверь в спальню комиссара была распахнута настежь. Рис услышал скрежет, издаваемый тяжелыми чемоданами, когда их волочат по деревянному полу, и беспорядочные звуки, свидетельствующие о поспешных семейных сборах.

Он постучал для приличия, чтобы предупредить о своем появлении, и вошел, не дожидаясь приглашения.

Трехлетняя Джилан, позднее дитя Пателов, сидела на огромной кровати среди груды алых и бирюзовых подушек и молча тискала плюшевую игрушку. Рису всегда чудилось что-то неземное в этом ребенке, рожденном на Кришне. Старшая дочь пришла матери на помощь и села вместе с ней на крышку донельзя набитого дорожного сундука. Глаза у Литы были темно-карие, с золотыми проблесками; Рис чувствовал, что, выйдя из неуклюжей подростковой поры, она превратится в экзотическую красавицу-тигрицу. Пока же она оставалась девчонкой со скверным характером.

— Данио! — Найяна Пател просительно подняла глаза. — Кроме тебя, нам некому помочь. Слуг как ветром сдуло.

— При всем уважении, мэм, я вынужден посоветовать оставить эту тяжесть здесь. Пора уносить ноги.

Она уставилась на него, теребя пояс длинного нарядного платья.

— Не могу же я уехать без…

Ему пришлось схватить ее за локоть и подтащить к двери. Младшая дочь заголосила, старшая вцепилась ему в рукав длинными ярко-красными ногтями.

— Не трогайте мою мать! — приказала она.

Он сбросил ее руку.

— У нас нет времени.

Глаза Найяны Пател расширились: только сейчас она заметила у него на руках кровь.

— Чандра?.. — испуганно прошептала она, и ее смуглое лицо вмиг стало серым.

Он боялся, что, узнав от него правду, она упадет в обморок, исключив тем самым возможность спасения. Но она и сама догадалась, что произошло непоправимое: зажала себе рот унизанной кольцами рукой, чтобы подавить крик. Потом подошла, звеня браслетами, к кровати и взяла на руки младшую дочь. Та возмущенно залепетала, выронив любимую игрушку. Забыв о вещах, женщина сама устремилась к двери.

Лита насупила брови, поправила прядь медных волос, потом подхватила чемодан поменьше, стоявший у кровати. Рис почувствовал волну презрения. «Какой вы странный, Данио! — сказала она ему однажды. Вы что — монах, извращенец? Почему вы не обращаете внимания на женщин?» Сама того не зная, она затронула сокровенное: после смерти жены он ни разу не был близок с женщиной.

Мать уже стояла у двери, дочь шагнула следом за ней.

— Подождите! — Рис опередил их и первым опасливо выглянул за дверь.

Коридор был пуст. Дом погрузился в безмолвие, трагедии как не бывало. Но Рис всеми фибрами души чувствовал, что с прошлым покончено навсегда. Лестница, ведущая на крышу, находилась в противоположном конце коридора, где не было ни других дверей, ни балконов, ни даже окон. Это крыло представляло собой опасный тупик.

Но у беглецов не оставалось иного выхода. Со стен на них взирали голографические портреты прежних комиссаров и их жен — мужчин в белых облачениях и женщин в церемониальных сари, труднейшей задачей которых во время службы на Кришне было сохранение индуистских традиций перед лицом безразличия и слабой обучаемости стегов. Достаточно было поглядеть голограмме в глаза, чтобы услышать голос, декламирующий правила дипломатического протокола или отрывки из «Бхагавад Гиты». Но Рис не смотрел на портреты, потому что не ждал от них подсказок: ни один из прежних земных посланцев не пережил кошмара, какой выпал на их долю. В полном молчании они дошли до лестницы, ведущей на крышу. Осторожно открыв дверь, Рис напряг слух.

Внизу находился маленький садик, где Пателы предавались медитации. В нише стояла голографическая статуя Кришны, окруженная цветами. Это зрелище всегда наводило Риса на мысль о том, как мало Пателы заботились о постижении местных традиций. Впрочем, в этом они мало отличались от других жителей колонии, не зря названной Нью-Бомбеем.

Снаружи крепчал влажный ветер, сгибая вершины деревьев. Деревья были высокие, тонкие, дотягивавшиеся кронами до крыши резиденции. Стегское название этих прутиков означало в переводе «Ловушки душ» — еще одно свидетельство того, как плохо Рис в действительности понимал этот язык и самих стегов. Воздух уже был насыщен тяжелым духом надвигающегося муссона. Ноздри Риса тревожно затрепетали.

С крыши была видна другая, внешняя стена, отделявшая Нью-Бомбей от города, приземистого и неопрятного. К югу от города поблескивала Межевая река, на севере и на востоке высились величественные горы. На северо-западе горная гряда немного понижалась, где-то там находился перевал, ведущий в заросшую травой долину, на базу космолета. Единственная их надежда на спасение заключалась в попытке добраться до базы «Звезды Калькутты».

Посередине крыши на круглой площадке стоял серебристый флаер комиссара — комарик, готовый взмыть в небо. Он был так мал, что, захвати Найяна Пател свой багаж, не смог бы оторваться от поверхности планеты. Рису были ни к чему навыки пилотирования: эту задачу выполнял искусственный интеллект.

Промедление грозило смертельной опасностью. Рис сделал знак женщинам подняться на крышу. Но внезапно перед ним вырос стег в пышном оранжево-буром одеянии, почти полностью закрывающем ноги. Лицо стега было спрятано за белым шелковым шарфом — все аборигены закрывали лица в сезон летящих спор.

— Подожди, Говорун, — сказал абориген на стегти. — Не бойся.

Найяна Пател вскрикнула. Раз мать испугалась, старшая дочь решила, что пугаться ей не — к лицу.

— Прочь с дороги! — взвизгнула она на стегти. Рис не подозревал, что она владеет местным щебетом.

Стег сделал шаг назад и приспустил шарф, демонстрируя землистое лицо, украшенное витой татуировкой, начинавшейся на лбу и сбегавшей по левой щеке. Рис узнал мужчину, которого видел накануне в трактире. Этого стега звали Горбуном. И действительно, при взгляде на него казалось, что позвоночник у него скручен винтом; одно плечо задрано, другое опущено, голова постоянно клонилась набок. Один глаз у стега был мутно-янтарным, другой серым.

— Что тебе здесь надо? — обратился к нему Рис на стегти.

Изредка Горбун оказывал ему мелкие услуги, но у Риса не было привычки доверять стегам. Девочка на руках у матери уже возмущенно верещала, Найяна Пател требовала шепотом, чтобы она угомонилась.

Стег сделал наполовину услужливое, наполовину нетерпеливое движение головой.

— Здесь опасно.

Рис почувствовал дрожь в руках и сжал кулаки, чтобы не позориться.

— Чего ты от меня хочешь?

Безгубый рот растянулся в уродливой пародии на улыбку.

— Я окажу услугу. Потом — Говорун.

Рис так и не определил для себя, что означает прозвище, присвоенное ему аборигенами, — уважение или насмешку.

— Какая еще услуга?

Тут девочка издала громкий крик.

— Что такое, мое сокровище? — испуганно пролепетала Найяна Пател.

Горбун запустил руку под свое многослойное одеяние и что-то из-под него извлек.

— Вот, получи!

Рис инстинктивно замахнулся, чтобы отразить нападение, прежде чем увидел предмет, который ему протягивал стег. Это был ситар, забытый накануне в трактире. Треснувшая тыква, служившая инструменту резонатором, была заменена скорлупой крупного местного ореха.

— И это.

Рис уставился на второе подношение, уместившееся у аборигена на ладони. Больше всего оно походило на мелкую кость животного с нацарапанными на ней значками; на первый взгляд, это напоминало первобытную систему счета, которая была в ходу у торговцев. Но внутренний голос подсказывал, что все не так просто и здесь кроется какая-то загадка.

— Что это?

— Кость Души. Отдай ее Матерям.

Рису пришлось повысить голос, чтобы перекричать визг ребенка.

— Какие матери? Где?

— Под костями. Быстрее! Очень опасно.

Меньше всего Рису хотелось тащиться на здешнее кладбище с этой реликвией. Он спрятал косточку в карман и повесил ситар себе на плечо. Оглянувшись на Литу, он распорядился:

— Живо в флаер!

— Я не подчиняюсь приказам слуг.

— Лита! — прикрикнула Найяна Пател на дочь. — Твой отец велел нам бежать с Данио. Мы не можем ослушаться.

Девчонка скривилась, но повиновалась и поспешила к флаеру. Рис взял у матери раскричавшуюся до красноты малышку. Джилан принялась колотить его ручонками.

Внезапно Найяна Пател смекнула, в чем причина беспокойства ребенка.

— Где, милая? Скажи маме!

Джилан указала пальчиком на распахнутую дверь. У Риса побежали мурашки по коже. Ему почудилось, что с ведущей на крышу лестницы доносятся голоса, стук бегущих ног. Он навострил уши, но, к своему облегчению, ничего не услышал.

— Пора лететь, мэм! Быстрее!

Старшая дочь уже залезла в флаер и протягивала руки навстречу младшей сестричке. Рис поднял малышку и передал ее Лите, потом оглянулся, готовый помочь вдове комиссара. Но та бросилась к двери, где осталась лежать детская игрушка. Лита вскрикнула. Рис кинулся было за Найяной Пател, но Горбун схватил его за обе руки, продемонстрировав неожиданную при своей низкорослости силу.

— Говорун! — произнес он настойчиво. — Ты понимаешь, как делать слова.

В тот момент, когда Найяна Пател достигла двери, оттуда выскочил еще один туземец — голый, с белыми шрамами на физиономии. Рис заметил блеснувший у него в руке трехгранный клинок. Найяна Пател вскрикнула, потом крик перешел в хрип: из ее шеи забил фонтан ярко-красной крови. Женщина рухнула, как подкошенная.

— Мама! — ахнула Лита.

На крышу вывалились еще два стега, безразлично переступившие через неподвижное женское тело.

Рис, боясь, что сейчас лишится рассудка, опрокинул Горбуна, но тот не ослабил хватки, к тому же с силой лягнул его в живот. У Риса подкосились ноги, из легких разом вышел воздух. Калека проволок его по всей крыше и забросил, как мешок с овощами, внутрь флаера. Там его встретил оглушительный крик: трехлетняя девочка надрывалась так, что стальная скорлупа летательного аппарата грозила лопнуть. Рис больно проехался животом по ребристому полу. Лита вцепилась ему в руку острыми длинными ногтями, помогая забраться; ее рыжие волосы растрепались, длинные пряди закрыли лицо.

Рис напоследок выглянул из флаера и успел увидеть, как Горбун падает от удара сверкнувшего на солнце кинжала.

2.

Флаер летел над самыми верхушками Ловушек Душ. Порой гибким ветвям оставались считанные сантиметры, чтобы хлестнуть по хрупкому корпусу летательного аппарата. Лита Пател сидела в кресле пилота, не сводила взгляд с горизонта и напряженно хмурилась; горизонтом была полоса, где сходились серо-зеленые джунгли и стальное небо. Ей хватило присутствия духа, чтобы самостоятельно поднять флаер, когда она увидела плачевное состояние своего слуги.

— Слишком низко… — пробормотал Рис.

У него жгло глаза, живот казался распоротым. Он со страхом наблюдал, как внизу темной рекой проносятся густые заросли.

— Не знал, что ты знакома с управлением флаером.

— Уж получше, чем вы. — Она высокомерно заявила: — Слишком много пьете.

Он разглядел у нее под глазами синяки, а на щеках размазанные слезы. Рыжие волосы окончательно растрепались и рассыпались по плечам. В следующее мгновение он понял наконец, что его так всегда смущало в облике этой девчонки: такой же цвет волос, как у его погибшей жены! При виде юной ведьмы в нем оживали душераздирающие воспоминания о ненаглядной Ив. Чем быстрее они доберутся до базы космолета, чем быстрее он передаст обеих сестричек на попечение кому-нибудь другому, тем лучше.

Голова не держалась на плечах, звук собственного голоса отдавался внутри черепа оглушительным эхом. Сделав нечеловеческое усилие, он включил маршрутную карту. Местность между Нью-Бомбеем и базой была пересеченной и ненаселенной; им предстояло преодолеть хребет, покрытый девственными джунглями, красочными сверху, но таящими неисчислимые опасности.

— Данио, я хотела бы получить объяснения…

— Не сейчас.

— Тогда дайте совет. Я все время пытаюсь связаться с базой «Калькутты», но мне не отвечают.

Даже в отсутствие космолета на базе должна была оставаться небольшая бригада обслуживающего персонала.

— Попробуй еще.

Она послушно набрала на клавиатуре пароль, но ничего не добилась.

— Почему они не отвечают? Там тоже что-то стряслось?

Он мог представить себе много событий, по большей части зловещих, но решил не делиться своими фантазиями. Впереди черные тучи уже были раскроены длинными зигзагами молний.

Через минуту-другую она произнесла шепотом, не способным скрыть дрожь:

— Все-таки скажите мне правду, Данио. Мой отец тоже погиб?

Если им улыбнется судьба, и она останется в живых, то волей-неволей повзрослеет. Он не находил обтекаемых слов и потому сказал прямо:

— Его убили стеги.

Девочка зажмурилась и прикусила нижнюю губу. Оказалось, она унаследовала у матери умение беззвучно принимать самые страшные известия. Рис не помнил смерти собственных родителей, но знал, что они ушли из жизни не при таких ужасных обстоятельствах. Он мысленно подбирал слова утешения, но тщетно.

Какое-то время они молча неслись над пригибаемыми ветром деревьями. По лобовому стеклу уже хлестали дождевые струи. Беглецам повезет, если они доберутся до базы, прежде чем поднимется настоящая буря.

Когда умерла Ив, у него, как и у Литы, не было времени для горя. Но последствия оказались разрушительными: боль сопровождала его всю жизнь, и он пытался заглушить ее напитками забвения, которые умудрялся найти на любой планете. Вот только покой, который они несли, был иллюзорным.

Из задумчивости его вывел оглушительный скрежет. Крохотный флаер содрогнулся, словно по нему ударил исполинский кулак, перекувырнулся, сделав кульбит, и камнем рухнул в темно-зеленую бездну.

Когда он снова открыл глаза, то обнаружил, что висит вниз головой на привязных ремнях. Иллюминаторы были пробиты ветвями.

Прямо над шеей Риса опасно застыл зазубренный осколок того, что провозглашалось небьющимся пластиком. Он не сразу сообразил, что космолет застрял среди ветвей дерева, остановившего их гибельное падение.

Полнейшая тишина действовала на нервы. Повиснув на полозьях флаера, он долго и осторожно ерзал, пока не отодвинулся от зловещего осколка. Теперь ему было видно место пилота — оно пустовало.

Он много отдал бы сейчас за глоток зита. Увы, надежды на привычное лекарство не оставалось. Забыв об осторожности, он завертелся на ремнях, чтобы оглянуться назад.

Салон был пуст. Если их катапультировало…

— Вы в сознании? — спросила Лита: она беспечно, не боясь острых осколков, просунула голову в разбитое окно.

Он удивленно таращился на нее сверху.

— Я думал, ты погибла…

— Не надейтесь, Данио.

Даже ее кофейная кожа не могла скрыть бледности. Бравадой она пыталась замаскировать страх.

— Не иначе, нас шарахнуло молнией, — сказал Рис, опасаясь за сохранность искусственного интеллекта. Или в него заложена программа самовосстановления?

— Первым делом я вытащила Джилан — вдруг бы флаер вспыхнул?

Она указала на сестру. Та сидела под стройными деревьями и увлеченно сосала палец. С длинных изумрудных ветвей на нее лилась дождевая вода, но она не обращала внимания на этот душ.

Рис заметил, что Лита осталась без верхней юбки, которую всегда носила дома, и некстати вспомнил окровавленную одежду Найяны Пател. На Лите были удобные шорты, закрывающие стройные коричневые ножки только до середины бедер. Юбку она накинула себе на плечи как плащ. На ногах у нее красовались легкие плетеные сандалии, мало пригодные в джунглях.

Рис не сразу освободился из переплетения ремней. Лита помогала, поддерживая его и тем самым ослабляя натяжение.

— Какой вы тяжелый! — проворчала она.

Он скользнул подошвами по потолку, ставшему полом, и получил ситаром по голове. На кой черт сдался ему этот инструмент… Рис остановил кощунственную мысль. Теперь это была уже реликвия, память о Пателе, к тому же Горбун пожертвовал жизнью, чтобы передать ее землянину. Ремень инструмента запутался в ремнях безопасности, пришлось тратить время, чтобы его достать. Вместе с ситаром он освободил и свою легкую куртку.

Выкатившись наконец из флаера, он с трудом выпрямился и тут же болезненно сморщился: к зловонию джунглей было нелегко привыкнуть.

— Джилан голодна, — сообщила Лита. — Она не ела уже…

Рис почувствовал затылком жар и оглянулся. Остатки флаера пожирало пламя. В сырой чаще огонь был обречен на скорую смерть, но Рису не стало от этого легче: багаж на борту флаера был обречен.

— Видите? — сказала Лита. — Что дальше?

Заниматься на Кришне туризмом никому еще не приходило в голову. Об этих покрытых джунглями холмах Рис знал совсем немного: например, что на этих девственных пространствах изредка встречаются маленькие деревушки стегов. Он надеялся попасть на базу при помощи искусственного интеллекта и теперь понятия не имел, где именно они находятся. Одно не вызывало сомнений: Нью-Бомбей с его смертоносным хаосом был слишком близко, чтобы чувствовать себя в безопасности.

— Надо идти, — сказал он.

Лита пошевелила носком в густой мокрой траве.

— Что-то я не вижу тропы. А Джилан? Она просто утонет в этих зарослях.

Он посмотрел туда, куда указывала девушка, и увидел барахтающуюся в траве малышку. Зацепившись за что-то, она упала — и исчезла в зеленых волнах, тут же сомкнувшихся у нее над головой.

— Я ее понесу.

— Вы хоть знаете, в какую сторону идти?

Он был в полной растерянности, но не собирался в этом признаваться. Высоченные Ловушки Душ заслоняли вершины гор, тучи в небе не позволяли сориентироваться по светилу. Попробовать вскарабкаться на дерево, чтобы хоть что-то увидеть? Но нет, стволы деревьев слишком тонки. Оставалось гадать, сколько часов минуло с тех пор, как они удрали из Нью-Бомбея. Так или иначе, пора было на что-то решиться, иначе дневной свет померкнет и воцарится кромешная тьма…

Он схватил малышку и усадил себе на плечи. Она тут же вцепилась пальчиками ему в волосы и устало прильнула щекой к затылку. Она оказалась на удивление тяжелой, но по крайней мере, умостившись у него на плечах, прекратила свой невыносимый крик. Рис не привык к детям, а с этим ребенком и подавно почти не общался: Джилан все время проводила в детской, под присмотром нянек.

— Осторожнее с моей сестренкой! — предупредила Лита. — Она очень устала.

Он покосился на старшую. Уже не в первый раз та бралась интерпретировать настроение младшей.

— Она что, не умеет говорить сама?

— А зачем? Мать ее баловала. За нее все делали няньки. Она привыкла, что все ее желания понимают без слов.

Рис рассудил, что в этом возрасте ребенку уже положено владеть речью. Здоровые младенцы появляются на свет с большими лингвистическими способностями. Джилан уже давно следовало болтать самой, не доверяя эту честь окружающим.

Откуда-то из зарослей донеслось журчание воды. Как ни сильны были запахи влажной почвы и густой растительности, их перебивал чистый аромат воды. С лиан, оплетающих деревья, свисали огромные пурпурные и алые цветы, в траве мелькали цветочки помельче. В воздухе нудно жужжали насекомые: лишенные зрения и полагаясь только на обоняние, эти существа беспрерывно бились о лица людей.

Рис решительно раздвинул траву. Лита устремилась за ним следом.

— Сандалии натерли ноги, — пожаловалась она совсем скоро.

Если бы он не видел собственными глазами, что жестокую резню в резиденции устроили сами стеги, то ни за что в это не поверил бы. Случилось нечто из ряда вон выходящее, иначе смирные аборигены не подняли бы руку на господ-людей. Если все эти годы стеги скрывали жгучую ненависть к людям, то приходилось признать: все они без исключения наделены выдающимися актерскими способностями. Сколько Рис ни напрягал память, ему не удавалось припомнить ни одного случая неповиновения или неудовольствия. Все, что он мог вспомнить, — это полное безразличие на физиономиях.

«Ты понимаешь, как делать слова»…

Горбун ошибался: Рис ничего в этом не смыслил. Его знание стегти было далеко не совершенным. Как бы ему хотелось обсудить свои трудности с Гильдией, со своими старыми наставниками! Он стал мысленно перебирать их: магистр Эйлунед, которую он застал уже в преклонных летах, Дом Хьюстон, считавший, что всякий язык — средство притворства… Может быть, и в языке стегов скрыта какая-то тайна? Он представлял, как все эти мудрецы собираются на семинар, вдыхают теплый зеленый аромат лета, льющийся в распахнутые окна, слушают кукушку, облюбовавшую яблоню…

Испуганный выкрик вернул его к действительности. Лита зацепилась мокрой сандалией за тугой пучок травы и чуть не растянулась. Рис едва успел ее поддержать. Застегнув сандалию, Лита подняла на него глаза.

— Как вы думаете, почему они… Почему все это случилось?

Она с трудом выговаривала слова, но он чувствовал: она не покажет своего страха.

— Поговорим об этом позже, — сказал он.

Трагические события начали разворачиваться еще накануне, в трактире. Горбун пытался его предупредить: наверное, за это он и поплатился жизнью. Потом комиссар пожелал донести до него нечто важное, что сам узнал незадолго до трагедии. Рис чувствовал: в головоломке недостает ключевых звеньев, искал ответы на вопросы и не находил их.

Пройдя несколько сот метров, он уперся наконец в то, что искал: в старую Ловушку Душ с толстым узловатым стволом, вознесшуюся выше более молодых соседок. Со вздохом облегчения он опустил на землю Джилан и злополучный музыкальный инструмент. Джилан испуганно вцепилась в его штанину, расширив глазенки и не произнося ни звука. Молчание ребенка все больше настораживало его.

— Подожди немного, хорошо?

Джилан не ответила.

— Что вы задумали? — спросила Лита, хотя его действия не оставляли простора для интерпретаций.

Гладкий ствол был скользким от дождевой воды. Ближе к верхушке он расщеплялся на три части, так что Рис смог усесться, хоть и трясся от страха вместе с тонким деревцем.

Обзор оказался неплохим. Дождь перестал, выглянуло клонящееся к закату светило, первым делом озарившее скопление туч на горизонте. Слева, в просвете между облаками, уже можно было разглядеть звезды, образующие созвездие, которое стеги называли «Вором». Поблизости мерцал кончик звездного хвоста — родной вытянутой галактики, почему-то окрещенной стегами «Перекрестком печали». Где-то там вращалась вокруг своего Солнца маленькая голубая планета… Но даже не она — само Солнце было отсюда настолько далеко, что его не разглядеть невооруженным глазом.

Рис опустил глаза. Беглец не может себе позволить такую роскошь, как тоска по дому.

Они находились на склоне холма, настолько пологого, что не заметили подъема, когда брели в густой траве. За ущельями, чернеющими густой растительностью, вилась Межевая река — оловянная лента, петляющая по равнине.

Он вспомнил, какое впечатление произвела на него Кришна в первый раз, когда транспортный челнок, забравший его с космического корабля, вошел в атмосферу планеты: буйные джунгли, разбегающиеся во все стороны полноводные реки, редкие поселения, ставшие заметными только при снижении, — ни дать ни взять Земля в доисторическую эпоху…

Обнаружив пятачок с пригнувшимися к самой земле деревьями, Рис понял, что видит место падения их флаера.

Потом его внимание привлекло поселение землян на берегу реки. Ему показалось, что он видит рукотворный свет. Свет сменился огненной вспышкой. Нью-Бомбей погибал у него на глазах в бушующем пламени.

— Долго вы там собираетесь сидеть?

Внизу уже царила ночь. Рис никак не мог забыть зрелище пожара. Бедняга комиссар думал, что опасность исходит от дикарей «мулов», а взбунтовались безобидные стеги. Это было несравненно страшнее.

— Теперь вы знаете, в какую сторону нам идти?

— Думаю, да.

Он не собирался делиться с девочкой своими познаниями о плотоядных хищниках, которые водились на Кришне. Как будто чтобы усилить его волнение, крупная ночная птица пронеслась между стволов, едва не задев его кожистым крылом. Он услышал хлопанье не-оперенных крыльев.

Потом до его слуха донесся совсем другой звук — гораздо более опасный, чем любой неведомый шорох, даже рык дикого зверя.

— В чем дело? Почему вы меня толкаете, Данио?

— Туда! — Он указал подбородком на дерево, с которого только что слез. — Рассвета придется дожидаться наверху.

— Я вам не обезьяна, чтобы лазать по деревьям! Тем более Джилан…

Он подтолкнул упрямицу к дереву.

— Нащупала сучок? Поставь на него ногу. Потом на другой… Поняла?

Он перекинул через плечо ситар, подхватил младшую сестренку и принялся шарить в темноте, ища опоры. Девочка обвила его ногами.

Тем временем Лита, сообразив, видимо, насколько опасно промедление, быстро ползла вверх. Рис последовал за ней. При каждом движении инструмент больно врезался ему в спину. Напуганная малышка тянула своего спасителя за волосы. Ноги Литы дважды соскальзывали и били его по пальцам, так что он еле удержался на скользкой коре.

— Тихо! — прикрикнул он на суетливую Джилан.

Она протестующе залепетала, но все же перестала ему мешать. Лита уже добралась до места, где расщеплялся ствол, и Рис подал ей ребенка, чтобы налегке стремительно достигнуть спасительной вилки.

Лита ахнула — так ее поразила трагедия, все еще бушевавшая на берегу Межевой реки. Весь юго-восточный край неба был озарен зловещим пламенем. Листья вокруг угрожающе алели, словно обрызганные кровью.

Лес внизу внезапно огласили крики, треск, сопровождающий чье-то слепое бегство сквозь чащу, пронзительные причитания, от которых у Риса мороз побежал по коже. В чуткие ноздри ударила вонь, сопровождающая гниение плоти.

Милосердный Кришна! — воскликнула Лита, зажимая нос. Что это?

Теперь у подножия спасительного дерева виднелось голое колченогое создание, все в складках белой кожи, похожей на накидку большого размера, небрежно наброшенную на груду костей. Создание прижимало к земле пухлую женщину из породы стегов. Та визжала и отбивалась, но складчатый урод упорно добивался своего. Рис видел, как она колотит его по спине кулаками. Не было не малейших сомнений, что это сцена спаривания. Женщина оглушительно визжала и бранилась на своем птичьем языке, самец молчал.

Рис впервые видел вблизи «мула», и его поразили рост и худоба этого существа. Вонь, сопровождающая их спаривание, была настолько отвратительной, что Рис едва сдержал рвоту.

Когда все кончилось, «мул» поднялся, медленно повернул лошадиную голову, навострив огромные уши, словно был способен улавливать звуки, не доступные человеческому слуху. Еще мгновение — и он растаял среди деревьев, словно призрак. Чуть погодя стегская женщина тоже поднялась с земли, стряхнула с себя листья и грязь и удалилась, как ни в чем не бывало.

Рис ничего не мог понять. То, что стеги и «мулы» принадлежат к разным биологическим видам, не вызывало ни малейшего сомнения — достаточно было разок взглянуть на тех и других. Может быть, у него не было ключа к разгадке происшествия под деревом?

Лита плакала. От ее высокомерия не осталось и следа. Ее младшая сестра не сводила с Риса испуганно расширенных глаз, комкая свою кофточку.

— Она так похожа на одну из нянек Джилан! — сказала Лита дрожащим голосом. — Что вы собираетесь делать, Данио?

— Пока не рассветет — сидеть здесь, — ответил он. — Планы будем строить утром.

Одной рукой он обнял старшую, другой — младшую, прижал обеих к себе, чтобы поделиться с ними теплом, и погрузился в размышления. Найяна Пател хвасталась, что не различает стегов, но ее старшая дочь была гораздо наблюдательнее.

Багровое зарево в небе над Нью-Бомбеем постепенно померкло. Ветер стих, успев разогнать тучи и обнажить чужие созвездия и край «Перекрестка печали». Планета вращалась вокруг своего светила в одиночестве, без спутника, поэтому все без исключения ночи на Кришне были безлунны и темны. В мокрой траве отражались звезды.

К утру надо будет вспомнить все прочитанное о съедобных растениях и кореньях. Как-то раз он пробовал на базаре богатый белком красно-бурый корнеплод, который аборигены ели в печеном виде, подержав над раскаленными углями. Из кожуры этих корнеплодов стеги делали краски для своих одежд. Надо попытаться отыскать такие.

Прижимая к себе Джилан, он почувствовал укол в бок, вспомнил про кость, переданную ему Горбуном, вынул ее из внутреннего кармана и с любопытством осмотрел. Размером и толщиной кость была с его указательный палец; при свете звезд ее поверхность светилась, словно кость была прозрачной. Рис провел пальцем по нацарапанным на ней символам, не надеясь разгадать их секрет. Матери, неведомые и неизвестно где притаившиеся, знают, как с этим поступить, — так сказал перед смертью урод. Выживет ли Рис, найдет ли их?

Девочки уснули, но Рис еще долго бодрствовал, тревожно озираясь и внимая звукам погони и животного спаривания, несшимся со всех сторон; иногда ночь вспарывал жуткий звериный рык — в точности такой, какой он слышал, когда в полной безопасности изучал с помощью компьютера жизнь джунглей.

Спал он беспокойно. Перед рассветом ему приснилось, что Ив тонет в Межевой реке. На ней было небесно-голубое платье, как на их свадьбе, она протягивала к нему руки, моля о помощи, а он стоял на другом берегу и не мог ей помочь…

Его разбудило отвратительное липкое ощущение внутри черепа — зит требовал свое. Мышцы ныли и трепетали, все нервные окончания горели огнем, лоб, несмотря на утреннюю прохладу, был залит потом. Он встречал новый день разбитым, обессиленным, алчущим отваги, вселяемой коварным зитом, — пусть такой кратковременной.

Лес затянуло жемчужно-белым туманом, с листьев капала вода. Рис взглянул на Джилан, не отрывавшую затылка от его руки. Девочка уже проснулась и смотрела не него, посасывая большой палец. Ее личико распухло от слез. Клятва члена Гильдии такого не предусматривала. Но ради ребенка он был обязан взять себя в руки.

В предрассветной мгле он разглядел у подножия дерева Литу: она стояла на коленях и, словно из корзины, выкладывала что-то из подола юбки. Вокруг девочки вились клочья тумана. Подняв голову, она сообщила:

— Пока вы храпели, я нашла, чем позавтракать.

Ему было обидно выслушивать ее колкости, но он сдержался, чтобы не дать ей повода для торжества. Рис спустил на ремне ситар как можно ниже, чтобы она сумела его поймать, потом прижал к себе Джилан и слез вниз. Девочка поспешно высвободилась и вцепилась в руку старшей сестры. Лита усадила ее рядом с собой и указала на горку темно-красных ягод размером с ноготь.

— Слуги иногда приносили нам лесные ягоды, — объяснила она.

— Похожие на эти.

Он взял одну ягоду, осторожно поднес к носу, потом вскрыл ногтем и вгляделся в мякоть вокруг овальной косточки.

— Эта годится.

И потянулся за следующей ягодой.

— Вы собираетесь делать это с каждой? — недоверчиво спросила Лита. — Между прочим, они все с одного куста. Если годится одна, значит…

На одном и том же кусте растут ягоды трех разных сортов, внешне неотличимые. Та, что я тебе дал, женская, съедобная. В других содержатся мужские хромосомы — что-то вроде красной пыльцы, от которой нападает чих и боль в животе. Но это по крайней мере не смертельно. А вот ягоды третьего сорта бесполые. У них особая роль: убивать врагов растения.

Девочка зажала ладонью рот.

— Но я была так голодна, а они все похожи одна на другую… Данио, одну я уже проглотила!

— Живот не болит?

Она отрицательно помотала головой.

— Считай, что тебе повезло. В следующий раз дождись меня.

— Я просто хотела помочь… — пискнула она в свое оправдание.

Он уселся по-турецки на сырую землю и принялся сортировать ягоды, принюхиваясь и разламывая каждую. Большую часть пришлось забраковать; несколько раз у него начинало свербить в носу. Сестры наблюдали, как он священнодействует. Наконец он взял ягоду из меньшей горки и, желая успокоить Литу, картинно отправил себе в рот.

— Эти можешь есть спокойно.

— А вы ограничитесь одной-единственной ягодкой?

— Я не голоден.

Он утаил от маленькой спутницы один факт: именно из ядовитых ягод, подвергая из длительному брожению, делают зит. Трудно сказать, можно ли считать варварское пойло неядовитым. Все нутро Риса изнывало сейчас хотя бы по глоточку этого зелья, перекрывая чувство голода. Его даже посетила мысль сохранить опасные ягоды. Если положить одну под язык и сосать, не разжевывая, то…

Он резко встал и побрел прочь, подальше от соблазна.

Пока сестры ели свой скудный завтрак, солнце поднялось, туман растаял. Рис уселся на ствол упавшего дерева, снял с плеча ситар, положил его себе на колени и стал перебирать струны дрожащими пальцами. Местный орех, заменивший тыкву, изменил звучание. Для игры требовался проволочный медиатор, но теперь он был утерян.

На пальцах все еще оставалась запекшаяся кровь комиссара. Рис тщательно вытер пальцы и ладони о мокрую траву.

Когда он выпрямился, рядом с ним на стволе уже сидела Лита. Рыжие волосы рассыпались у нее по плечам, рот был испачкан розовым соком ягод. Джилан принялась рисовать сухой травинкой на сухом островке земли и, поглощенная своим занятием, перестала обращать внимание на все окружающее. Сестры были совершенно не похожи одна на другую. Лита, повзрослев, обретет роскошные формы матери, только будет повыше ростом, а Джилан, судя по крохотному личику, так и останется маленькой и хрупкой.

— Это ситар моего отца, — сказала Лита.

— Да.

— Сыграйте.

Он заиграл старую песню, которую выучил еще студентом. В ней оплакивались прежние времена, утраченная родина, — панихида, вроде тех, что пели из века в век на разных языках люди, которых всегда неудержимо тянуло скитаться и познавать неведомое.

— Грустно… Напоминает о Земле. — При этих ее словах он убрал инструмент с колен. — Я так и не научилась играть. А ведь отцу было бы приятно, если бы я постаралась. — Она провела пальцем по струне. — Я так давно не была не Земле, что мне трудно вспомнить Индию… Вы когда-нибудь были в Индии?

Он покачал головой и встал, растирая затекшую шею и плечи.

— Я помню только белый дом в горах, вблизи истоков Ганга. Мы жили там летом. В саду у нас были павлины и обезьяны…

Девочка горестно умолкла. Рис наблюдал, как она смотрит в пустоту. Поднимающееся солнце освещало ее темный профиль, рельефно выделяя острые скулы и превращая лицо в резной барельеф юной богини на стене древнего храма.

Через некоторое время он наклонился и поднял ситар, продев руку в петлю ремня.

— Пора двигаться.

— Представляю, сколько разных инопланетян вы повидали, — молвила она, не шевелясь.

— Немало, — подтвердил он. — И не все бывали рады встрече с хомо сапиенс.

Она встала, взяла сестру за руку. Троица снова зашагала по густой жесткой траве, скрывавшей малютку с головой. Рис сжалился и посадил ее себе на плечи. Джилан прижала деку ситара к его затылку; корпус-орех по-прежнему бил его по спине, ремень затянулся на горле, как удавка.

— Откуда вы знаете про эти ягоды? — поинтересовалась Лита, шагая рядом.

— В библиотеке об этом уйма сведений. Но твой отец был, кажется, единственным человеком в Нью-Бомбее, которого все это не оставляло равнодушным.

Она помолчала, а потом выпалила:

— Судя по всему, вы не очень хорошо ко мне относитесь?

— Я обязан вас спасти.

— Наверное, это у нас взаимное, — буркнула она и, замедлив шаг, засмотрелась на острые скалы, похожие на торчащие кости, припудренные кладбищенским туманом.

— Ненавижу эту планету! Особенно эти зловещие горы.

Рис посмотрел в ту же сторону, не сбавляя шаг.

— Кости Создателя?

Лита нагнала спутника.

— Почему они так называются? Разве стеги верят в бога по имени Создатель? Может, он похоронен где-то там, наверху?

— Я не обнаружил никаких свидетельств веры стегов.

— Как же так? У всех первобытных народов обязательно есть боги или богини.

Ответить на это Рис не успел: впереди раздался треск, среди стволов мелькнул неясный силуэт. Он схватил Литу за руку и потащил за собой в тень высокого куста. Джилан запищала и уткнулась личиком ему в грудь.

Шум приближался, теперь можно было различить храп, ворчание, визг…

— Что это? — спросила Лита горячим шепотом, дыша ему в ухо.

Из-за деревьев появились три мужские фигуры: высокий «мул» с ввалившимися глазами и два стега; один, замотанный в лохмотья, был, судя по юношеским жировым отложениям на шее, еще подростком. «Мул» вдруг схватил голого взрослого стега, повалил его на землю, и они покатились по траве. «Мул» хрипел, стег верещал, оба что было сил лупили друг друга. Они возились в двух шагах от куста, за которым прятались люди, так что Рису досталось сомнительное удовольствие вдохнуть и острый запах пота стега, и мерзкую вонь, издаваемую «мулом».

Последний пытался впиться в руку стега длинными клыками. Подросток на протяжении всей схватки стоял на одном месте, пронзительно визжа и отчаянно жестикулируя четырехпалыми руками. Для Риса стало сюрпризом, что «мул», истощенный на вид, настолько силен физически: он явно одолевал более крепкого, на первый взгляд, стега.

Драка прекратилась так же внезапно, как случка накануне вечером. Противники расцепились и, не глядя друг на друга, стали отряхиваться. Когда «мул» поднялся, обнаружилось, что руки у него такие же длинные, как ноги; сквозь кожу ничего не стоило разглядеть кости. Это существо было настоящим ходячим пособием, демонстрирующим особенности анатомии.

Стег уставился на куст, за которым прятались беглецы. В его взгляде вместо былой обреченности побежденного читалось, как ни странно, удовлетворение. Здесь существовала какая-то непостижимая связь, недостающее звено, способное объяснить странные отношения между двумя видами.

Подросток тем временем продолжал голосить. «Мул» внезапно обратил внимание на этот звук — кажется, впервые с тех пор, как странная троица очутилась в лесу. С оглушительным ревом — непонятно, как такая хилая грудь могла исторгать столь могучие звуки — он повернулся к подростку. В первый момент Рис решил, что тому грозит смерть, но, как тут же выяснилось, «мул» вознамерился всего лишь его прогнать. Подросток отступил, тараща от страха глаза и бессмысленно размахивая руками. «Мул» надвигался на него.

К изумлению Риса, к нему присоединился взрослый стег. Подросток не выдержал и бросился наутек. «Мул» и взрослый стег кинулись за ним. Шум погони постепенно стих, и в лесу снова воцарилась первобытная тишина. Рис облегченно перевел дух.

— Хочу домой! — заявила Лита, прижимая к себе сестренку.

— Этой ночью Нью-Бомбей сгорел. Ты сама видела пожар.

— He в Нью-Бомбей, а на Землю.

Он промолчал. Жалость не позволила ответить, что Земли им, вероятно, больше не видать.

Теплый дождь лил без конца, намокшие слепые жуки стукались о щеки и руки беглецов. Рис отдал свою легкую куртку Лите, временно посадившей сестру себе на плечи, чтобы обе укрылись от дождя. У обеих вымокли волосы, лица были забрызганы грязью. Легкие сандалии Литы окончательно развалились от воды, и она обулась в его сапоги, обвязав голенища лианами. Сам Рис шествовал теперь в одних носках, привязав к ступням куски древесной коры. Белый тропический комбинезон, в который он облачился накануне, был теперь просто грязной тряпкой.

Этим утром настроение у Литы было получше. Рис слышал, как она шепотом успокаивает сестру, убеждая ее, что совсем скоро они доберутся до базы «Калькутты». Возможно, и он в ее возрасте тоже пребывал бы в оптимистическом настроении, но опыт брал свое, поэтому он брел понуро, с омерзением ощущая, как по спине бежит вода. Пустой желудок напоминал о себе все яростнее, усталые мышцы болели сильнее. Нервы требовали зита, и он не мог отделаться от мысли о целебной влаге.

Насколько проще было бы перестать сопротивляться, просто лечь и закрыть глаза…

«Я — канал… Сквозь меня льется смысл Вселенной…» В голове сами по себе зазвучали слова мантры всех лингстеров, ставшие страховкой, не позволившей ему рухнуть в пропасть. «Сначала было Слово, и я — его носитель».

Он не мог сдаться. Выбора не существовало: Гильдия постаралась, чтобы было так и никак иначе. Гильдия припечатала его душу клеймом, которое он не был способен отскрести. Инопланетное спиртное было попыткой порвать эти узы, но попытка не удалась. Точно так же это средство доказало свою непригодность, когда он попытался стереть с его помощью память об Ив.

Хлопая на лице насекомых, он тяжело тащился вперед. Хорошо хоть, что не приходится больше подставлять шею девчонке! Дело было даже не в ее весе, а в бессловесности, все больше действовавшей ему на нервы. Что бы он ей ни говорил, она упорно отмалчивалась. Он уже начинал терять остатки терпения.

Согласилась бы Ив завести детей, если бы осталась жива? Если да, то одному из супругов пришлось бы расстаться с Гильдией, ибо Гильдия поощряла бездетность среди своих лингстеров. Ушла бы Ив или избрала бездетность? Согласился бы он с ее решением, каково бы оно ни было? Он вспомнил, как они впервые лежали вместе в роще гигантских поющих папоротников на экзотической планете; распущенные рыжие волосы закрывали ей грудь, глаза были одного цвета со мхом, нос усеивали розовые веснушки. Ему было больно сознавать: кое-что в душе молодой жены так и осталось для него загадкой.

О чем бы он ни думал, жажда зита не покидала его, как колдовское заклинание. Напрасно он пренебрег ягодами! Можно было и вернуться подумаешь, небольшой крюк… Потребовалось колоссальное напряжение воли, чтобы не броситься назад.

«Сначала было Слово…

Сила зависимости от зита вселяла в него ужас. Он понимал, что с этим кошмаром надо разделаться, пока не поздно, что это — единственный способ обрести свободу.

Постепенно джунгли сменились более редкой растительностью на вершине холма. Деревья здесь уже не выглядели снизу голыми башнями — листья начинали расти гораздо ниже. Трава тоже была не такой высокой. Лита со вздохом облегчения опустила сестру на землю.

Первым сигналом стал звук — рокот, похожий на шум идущего вдалеке густого транспортного потока, переросший скоро в слоновий рев. Потом начался спуск — и внезапно они вышли из леса и оказались на высоком берегу реки. Внизу была вода — изумрудный водопад, низвергающийся с высокой скалы. Им преградил путь один из многочисленных горных притоков Межевой реки, слишком широкий и быстрый, чтобы рискнуть через него переправиться.

Рис, одурманенный усталостью, не сводил взгляд с бурных струй и напряженно восстанавливал в памяти электронную карту, которую рассматривал перед аварией флаера. Он не помнил, чтобы не карте была изображена такая крупная река. Это означало, что он избрал неверный путь.

— Что нам делать теперь? — спросила Лита охрипшим голосом.

Интересный вопрос… Нью-Бомбей прекратил существование, база «Калькутты» наверняка опустела. Хорошо, если он сумеет сориентироваться на местности, но на это надежды почти не было.

Вдруг его осенило.

— Ты ведь говоришь на стегти?

Лита на мгновение покраснела.

— Чуть-чуть.

Рис счел это излишней скромностью.

— Помнишь, какими словами напутствовал нас Горбун?

Она нахмурилась.

— Что-то насчет его мамаши?

— Не мамаши, а Матерей. Возможно, это вожди или жрицы.

— Где же нам их искать?

Обреченный на смерть стег советовал вести поиск «под костями», отчего Рис сразу представил себе кладбище. Только сейчас он догадался: речь шла о Костях Создателя, то есть об острых, как клыки, горах, что высятся на севере! Их флаер летел на северо-запад, к базе. Значит, необходимо изменить направление движения.

— На северо-востоке, в горах, — ответил он на вопрос Литы.

— Там?.. — недоверчиво протянула она.

— А кто еще нам сумеет помочь?

— Откуда нам знать, что Матери окажутся дружелюбными? Остальные готовы нас растерзать.

— У нас все равно нет выбора.

Лита тяжело вздохнула, соглашаясь с неизбежностью.

— Это далеко?

— Не близко.

Он вгляделся в горные вершины. Пешее путешествие займет как минимум два дня, а то и больше, учитывая, что с ними трехлетняя малышка. Пока они могут хоть как-то укрыться от дождя под тощими кронами деревьев. На хребте беглецы будут открыты всем ветрам; к тому же появится опасность высокогорного ночного холода. Надо собрать все силы, чтобы пережить это испытание, — но разве у него остались хоть какие-то силы?

Лита справедливо сомневалась, что их приютят неведомые Матери. Однако другого выхода все равно не было. Больше ни от кого вокруг не приходилось ждать помощи — не от «мулов» же… При одной мысли об этих мерзких существах Риса чуть не стошнило.

Он выбрал на роль ориентира вершину в форме сломанного клыка чудовища и снял Джилан со спины Литы.

— В путь! — скомандовал он.

3.

Два дня подряд они медленно ковыляли среди валунов, не сводя глаз с облюбованной горы. Подъем становился все круче, валуны все больше, скалы все острее. Высокая тропическая растительность постепенно сменилась низкими деревцами с иголками вместо листьев.

Холодный дождь лил не переставая, почва под ногами превратилась в грязь, еще большее замедляя движение.

— Устроим привал. — Рис указал на рощицу Ловушек Душ, таких же лишних здесь, на горном склоне, как трое беглецов.

Они сбились в кучку под ненадежным лиственным навесом, обреченно глядя на дождевые струи. Лита прислонилась к узловатому стволу и закрыла глаза. Вскоре Рис определил по ее ровному дыханию, что она уснула. Ему также был необходим сон, но жажда зита не давала сомкнуть глаз.

Джилан тоже бодрствовала. Рис присмотрелся к девочке. Взгляд ее был очень смышленым. Почему же она не говорит, как положено нормальному трехлетнему ребенку? Раньше Рис неоднократно слышал, как она, подобно всякому младенцу, экспериментирует со звуками, предшествующими осмысленной речи, пробуя самые диковинные их сочетания. Казалось, еще немного — и она, как все ее сверстники, освоит родной язык, отказавшись от лепета. Но с ней этого почему-то не произошло.

— Детка, — произнес он тихо, чтобы не разбудить Литу. — Давай поговорим. Скажи: «Рис», «привет», «Лита».

Он был смешон сам себе. Одновременно он испытывал уважение ко всем матерям мира, чью речь копируют младенцы, овладевающие азами человеческого общения. Девочка сидела, потупив глазки.

— Ну, попробуй. «Привет», «Лита».

Никакого отклика. Он поразмыслил и решил зайти с другого конца.

— «Так-на». — На стегти это означало «еда».

Ее черные глазки коротко сверкнули. Все-таки реакция — не то что на индо-английский.

— «Яти». Как тебе это? «Яти». Мама.

Ее взгляд стал паническим. Рис испугался, что она расплачется. Вот дуралей! Зачем будить в ней дурные воспоминания? Но малышке, как видно, уже стало скучно, и она принялась ковырять пальчиком в грязи. Ничего удивительного, что она реагирует на звучание стегти. Наверное, с няньками-аборигенками она проводила гораздо больше времени, чем с родителями.

В следующую секунду Рис расчихался. От спор в воздухе у него постоянно щипало в носу. Дочерей комиссара эти проклятые споры беспокоили гораздо меньше: Лита иногда чихала и терла глаза, у Джилан текло из носу, но обе не обращали на это внимания. Его иммунная система страдала гораздо сильнее, искусственный интеллект предупреждал о побочных эффектах местного зелья, но Рис не обратил на это внимания, пребывая в высокомерной уверенности, что к нему это не относится. А потом ему уже не было до этого дела.

Лита скоро проснулась, и они побрели дальше. Он постоянно глядел себе под ноги, надеясь наткнуться на съедобные клубни и решить хотя бы одну из насущнейших проблем — питания. Сходить с маршрута он боялся, чтобы не потеряться.

Но клубни ему не встречались.

Со вторым ночлегом им повезло больше: он высмотрел спокойное местечко — пещерку, защищенную сомкнувшимися валунами, где можно было даже разжечь небольшой костер и высушить одежду. Нашлись и съедобные ягоды на ужин, однако на троих оказалось маловато. Он отдал свою долю малышке, но она все равно плакала от голода.

По телу Риса тоже пробегали судороги, но не от голода. «Всего одну ягодку, какой от этого вред? Зато как полегчает!» — прельщал внутренний голос.

Руки ходили ходуном. Когда он отдавал Лите ее порцию ягод, девочка все поняла.

— Это из-за зита, да? Вы без него не можете.

Он уселся у костра, напротив нее.

— Кто тебе это сказал?

— Мама называла вас неисправимым пьяницей. «Безобразие, что Гильдия подсунула нам такого пропащего забулдыгу», — она все время это повторяла.

— Твоя мать понимала далеко не все.

— Еще она радовалась, что вы обходитесь нам дешево, потому что вы все пропивали в местных кабаках.

— Какое ей дело, как я поступаю со своими деньгами?

— В этих спорах отец всегда вставал на вашу защиту. Вы хоть знаете об этом?

Ему было слишком дурно, чтобы сердиться.

— Ничего больше не хочу слышать. Спи!

— Надеюсь, эту ночь вы еще протянете.

Она улеглась, укрывшись вместе с сестрой его курткой, и быстро уснула. Он сидел, уставившись в огонь, пока от костра не остались одни угли. Прошло немало времени, прежде чем улеглась злость, а с ней и потребность в зелье. Наконец он сумел забыться.

На третьи сутки везение изменило им. День выдался особенно изматывающим. Иногда Рису казалось, что они будут вечно кружить вокруг огромных валунов в поисках нужной расщелины, а если проход и обнаружится, Рис все равно сойдет с ума от голодного детского плача. Заночевать пришлось на голых камнях, исхлестанных ветром, где не могла укорениться даже былинка. После заката дождь прекратился, но холод пронизывал до костей, а пищи для костра не находилось.

Дети заснули в слезах, но к Рису сон и не думал приходить. Пора было признать страшную правду. Эти горы оказались ему не по плечу. Он не мог как следует позаботиться даже о самом себе, где ему уберечь от голодной смерти еще и двоих детей? Только круглый идиот способен отнестись серьезно к местным суевериям, всем этим «душам» и «матерям»; скорее всего, ничего этого нет в реальности! Он изначально принял неверное решение. Надо было попытаться переправиться через реку и добраться до базы. Теперешний переход грозил всем троим гибелью. Мало ему вины за смерть Ив — теперь на его совесть ляжет еще и ужасная участь обеих дочерей комиссара!

Он нашарил в кармане кость, полученную от Горбуна, и в который раз уставился на покрывающие ее значки, а потом, не выдержав, отшвырнул предмет в темноту.

Он очнулся перед самым рассветом, почувствовав, что над ним кто-то наклонился. Рис лежал неподвижно, стараясь не шелохнуться и показать: он отдает себе отчет в том, что стал объектом безмолвного изучения. Незнакомец, кем бы он ни был, мог убить его во сне, но почему-то этого не сделал. Рядом спала малышка Джилан, успокоенная теплом Риса и спящей сестры.

Незнакомец тяжело задышал. Рис осторожно приоткрыл один глаз. Над ним склонился взрослый пухлый стег в традиционном оранжево-буром длинном одеянии. Сейчас стег повернул голову, как будто прислушиваясь к доступным одному ему звукам, доносящимся со стороны зазубренных вершин, белеющих в этот предрассветный час, словно их укрыли снега.

В следующее мгновение абориген почувствовал, что человек проснулся, и тревожно дернул головой. Рис уже смотрел на него во все глаза. Половину лица — от лба до подбородка — искажала уродливая бородавка, нос был свернут на сторону, один глаз находился гораздо ниже другого, и мембрана, заменяющая веко, доходила на этом глазу только до середины глазного яблока.

Стег выпрямился, тревожно вереща. Его пальцы разжались, что-то выронив. Рис сел. За спиной у стега-мужчины обнаружилась женская особь. Спутница отчаянно жестикулировала.

— Чего вам надо? — спросил Рис на стегти.

От звука его голоса очнулась Лита. Одного взгляда на стегов ей хватило, чтобы истошно завизжать. Стег в испуге отшатнулся. Его подруга пустилась наутек вместе с ним, то ли повиснув на его руке, то ли увлекая его за собой.

— Никогда не видела такого урода! — призналась Лита.

Сам Рис видел стега с физическими дефектами всего второй раз в жизни. Первым был Горбун.

Джилан тоже проснулась и запищала. Лита взяла сестру на руки.

— Мы дадим им просто так уйти?

Стеги неуклюже карабкались вверх по крутому склону в направлении ближайшей вершины. Понаблюдав за ними, Рис понял, что они придерживаются заданного маршрута. И уж раз парочка уродцев в состоянии осилить подъем, то людям это тем более по плечу.

— Нет, мы последуем за ними.

— Джилан обязательно должна поесть, — предупредила Лита.

Нагнувшись за ситаром, Рис увидел кость, которую он в сердцах выбросил накануне, а сегодня утром подобрал стег. Непонятную надпись пересекала трещина. Рис поднял кость и сунул в карман.

Лита сделала два неуверенных шажка, с трудом удерживая на руках сестру. По ее осанке и выражению лица было видно, как она утомлена. Рис нагнал ее и забрал Джилан.

— Тогда я понесу отцовский ситар, — сказала Лита.

Они медленно двинулись вперед, чувствуя, что расходуют на подъем последние силы. Солнце взошло, но не смогло их согреть, а всего лишь ослепило, отражаясь от выветренной скалы. Хорошо хоть, что прекратился дождь, а у Риса уже не так сильно щипало в носу. Лита жмурилась от бьющего в глаза света и переставляла ноги вслепую, держась за руку Риса. Он тоже поневоле сощурился, ощущая себя сомнамбулой и боясь оступиться. Свободной рукой он поправил на поясе походную аптечку и убедился, что испытания, помимо очевидного вреда, приносят хоть какую-то пользу: ремень, несколько дней назад врезавшийся ему в живот, теперь болтался на бедрах.

Более того, несмотря на изнеможение и мучительный голод, он окреп духом, чего с ним не бывало уже очень давно. Сознание каким-то чудом очистилось, стало прозрачным, словно ключевая вода, которой он умылся, прежде чем двинуться в путь этим утром. Ненависть к самому себе, евшая его поедом еще накануне, улетучилась; новые возможности сверкали в воздухе, как бабочки в яблоневом саду Академии. Заглядывая в себя, он не находил даже следа демона, одолевавшего его столько лет. Да, у него еще не было пригодного плана спасения, но впервые после гибели Чандры Патела появилась надежда на успех.

Это были настолько неожиданные и неуместные чувства, что он громко рассмеялся. В разреженном воздухе высокогорья смех быстро сменился кашлем.

— Не подходи ближе!

Звук стегской речи вернул его к реальности. Прикрыв ладонью глаза от солнца, он уставился на согбенную фигурку стегской старухи, возникшей у него на пути. Поняв, что это именно старуха, он перестал дышать от изумления.

На ней было длинное бесформенное одеяние из грубой коричневой материи, капюшон откинут, открывая морщины на лице и седеющую шерсть на голове. В руке старуха решительно сжимала трехгранный стегский кинжал, сразу напомнивший Рису обстоятельства гибели Патела. Он медленно спустил Джилан на землю и загородил собой сестер.

Назови себя! — потребовала старуха. — Скажи, что ты здесь ищешь.

— Я Рис Данио. Я ищу Матерей.

— Ты нашел искомое. Меня зовут Первой-Среди-Матерей.

Она использовала слово «на-стег-м-йа», и он разобрал в нем знакомый корень, однако она не дала ему времени на размышление. По короткому жесту ее клешневидной руки рядом с ними выросли еще три фигуры в капюшонах, раньше незаметные из-за ослепительных солнечных лучей. Все три были вооружены зловещими трехгранными кинжалами.

В следующее мгновение у него отняли Джилан. Видя, как некто в капюшоне отрывает от земли ее сестру, Лита вскрикнула и принялась лягать похитителей. Риса проворно связали; он стоял теперь, как истукан, ощущая запах тлена, который инстинктивно ассоциировал с преклонным возрастом, и другой, запах сырости, исходивший от одежд стегов, словно вынесенный из подземелья.

Все, кто их пленил, оказались сгорбленными, морщинистыми, седыми, тонкошеими женщинами. При других обстоятельствах он бы только посмеялся: быть схваченным бандой дряхлых старух.

Первая-Среди-Матерей подняла руку, вынудив Литу замолчать.

— Маленькой здесь безопаснее, чем Данио.

— Почему Данио опасно с Матерями? — спросил Рис.

Она так резко преградила ему путь, что он едва удержался на ногах. Одна из женщин дернула его за рукав, заставив выпрямиться. Первая-Среди-Матерей стояла так близко, что он мог бы до нее дотронуться. Как ни тревожно ему было, от увиденного он разинул рот.

В ней не было и следа безразличия и вялости, присущих всем стегам, которых он видел до сих пор, как не было и следа физического уродства. В круглых янтарных глазах, превращенных возрастом в белесые опалы, читался глубокий ум, а также любопытство и ирония, словно ее забавляла роль, которую она вынуждена была играть. Что-то в выражении ее лица наводило на мысль: все происходящее здесь не более чем шутка. Все вместе производило настолько человеческое впечатление, что Рис успокоился, решив, что эта аборигенка не вынашивает в отношении их никаких дурных намерений. Он, инстинктивно очеловечивая ее, думал о ней просто как о пожилой женщине.

Это было, разумеется, непозволительной наивностью. За долгие годы он позабыл одни постулаты Гильдии, другие привык игнорировать, но одного забывать не следовало: чем более похожим на человека кажется инопланетянин, тем труднее человеку распознать его намерения.

— Данио — мужчина, — объяснила Первая-Среди-Матерей.

— Но Данио не стег, — возразил он.

Она немного подумала и ответила:

— Здесь ему нет доверия.

Восхождение было продолжено. Стегские старухи подгоняли людей шлепками, пинками, даже уколами кинжалов, хотя Рис заметил, Что с Литой они обращаются бережнее, чем с ним.

Он чувствовал себя Гулливером в плену у лилипутов.

После полудня они остановились в тени зазубренного пика, который Рис избрал ориентиром.

— Внутрь! — скомандовала Первая-Среди-Матерей.

Туземки, сопровождавшие Литу и Джилан, исчезли в пещере. Он внял понуканиям и, последовав за старухами, оказался на выбитой в скале лестнице. Стены пещеры озарял свет факелов.

— Вниз!

Он опять повиновался. Лестница привела в просторный подземный зал; колонны с грубой резьбой поддерживали балкончики, под которыми тянулись темные боковые проходы. Каменный пол был устлан тростником, шерстяные коврики без орнамента, свисающие с балконов, создавали кое-где укромные уголки. Здесь, как и снаружи, было прохладно, но все-таки на несколько градусов теплее. Больше всего Риса поразило сходство этого помещения с аскетической трапезной в Академии Гильдии. Не хватало разве что современного освещения да окон, выходящих в горы. Сходство усугублял длинный деревянный стол посередине.

На каменных скамьях вокруг стола сидели группками по две-три старухи в одинаковых домотканых платьях. От этой сцены веяло каким-то домашним спокойствием, даже уютом; только заметив на поясе у одной из старых ведьм кинжал, Рис спохватился и насупился.

На людей все взирали с нескрываемым любопытством, однако, в отличие от стегов, с которыми Рису доводилось сталкиваться раньше, эти не улыбались. Странное ощущение — осознавать себя человеком в присутствии инопланетян, на их планете; сколько раз он уже через это проходил — и никак не мог привыкнуть. В самый неожиданный момент акценты смещались, и человек сам становился инопланетянином.

Откуда-то потянуло запахом пищи. От этого запаха у Риса заходили ходуном колени — так силен оказался проснувшийся голод.

Его подтолкнули к одной из колонн. Он оказал сопротивление, получил удар по губам и почувствовал вкус крови. Оказалось, что его усаживают на узкую каменную скамью; стоило ему на нее опуститься, как его руки оказались привязанными к колонне.

Тут до него дошло, до чего он грязен, какое отталкивающее впечатление должен производить — настоящий дикарь, а не ухоженный колонист из Нью-Бомбея, помешанный на гигиене. Он чувствовал запах собственного пота. Несколько дней без ванны давали о себе знать.

Лита и Джилан, в отличие от него, сели вместе с Первой-Среди-Матерей за длинный деревянный стол. С девочками туземки вели себя совсем не угрожающе. Он попробовал, крепко ли привязан, и убедился: веревки слабые и при желании он может освободиться. Однако что толку пытаться, если единственный известный ему выход пролегает по той же лестнице, по которой он спускался вниз?

А потом желание бежать и вовсе пропало: появились старухи с большими сосудами из ореховой скорлупы, подобной той, что Горбун использовал для починки ситара, и принялись раскладывать еду в глиняные миски, причем начали с девочек. Увы, кормить Риса никто как будто не собирался.

Лита, словно уловив его мысли, оглянулась и сказала на чистом стегти:

— Данио тоже голоден.

Первая-Среди-Матерей покосилась на Литу.

— Мужчины здесь не едят, только кипики.

Последнее слово Рис услышал впервые и воодушевился, несмотря на болезненные протесты голодного желудка и явную опасность. От предвкушения скорого разрешения загадки у него забурлила кровь. Фразы, произносимые Первой-Среди-Матерей, были сложнее, чем примитивные восклицания мужчин на базаре. Ни один лингстер не усомнился бы: перед ним находится индивидуум с более высоким коэффициентом интеллекта. Ему было нелегко понимать речь старухи — ведь он привык к языку мужчин. Теперь он догадывался о происхождении ошибки, допущенной на этой планете первыми лингстерами: они установили контакт не с теми, с кем следовало!

— Данио… — Не найдя подходящего стегского слова, Лита закончила по-английски:…лингстер.

У Риса кружилась от голода голова.

Первая-Среди-Матерей взглянула на него.

— Врагимы с Перекрестка Печали говорили нашими словами.

— Я тоже врагим, — заявила Лита, упрямо вздернув подбородок.

Рис не ожидал, что она будет так настойчиво защищать слугу. Она вообще часто его поражала. Удивительным было, к примеру, ее владение стегти: дочь комиссара использовала новое слово так уверенно, словно знала его значение.

Первая-Среди-Матерей встала и приблизилась к нему.

— Врагим. Лингстер, — сказала она.

Будь она человеком, он не сомневался бы, что слышит в ее тоне презрение; но кодекс запрещал делать подобные умозаключения слишком велика вероятность ошибиться.

— Ты знаешь, как делать слова?

В памяти зазвучал голос Горбуна: «Ты понимаешь, как делать слова… Мгновение — и его интуиция совершила скачок между известным и скрытым. Любого лингстера посещало рано или поздно подобное прозрение, счастливая догадка — один из главных инструментов человечества в познании чужих языков.

— Я доставил Матерям душу кипика, чтобы делать слова, — произнес он.

Фраза произвела в каменной пещере ошеломляющий эффект. Матери отложили еду и все до одной уставились на Риса. К туземкам, находившимся в зале, присоединились другие, скрывавшиеся за занавесками, так что всего у Риса набралось не меньше четырех десятков зрительниц с круглыми, как у сов, глазами. Повисла тишина, нарушаемая только стуком детской миски: Джилан была единственной в пещере, кому не было дела до признания Риса.

Он на секунду закрыл глаза, стараясь преодолеть изнеможение и попытаться одержать победу в битве, которая, как он чувствовал, должна была вот-вот разгореться.

Первая-Среди-Матерей вытянула руку ладонью кверху. Рис был поражен выражением отчаянной мольбы у нее на лице.

— Дай!

— Нет.

Она обдумала его ответ, потом повернулась и щелкнула пальцами. Согбенная фигура, вынырнувшая из тени, развязала ему руки. Еще одна аборигенка поднесла ему миску с едой.

Желудок ликовал: идея оказалась удачной.

Первая-Среди-Матерей дождалась, пока он жадно проглотит пищу. Появилась вторая миска — он мгновенно съел и вторую порцию, уже обратив внимание, что блюдо сытное и пряное. Третью порцию он вкушал, памятуя о приличиях, каким их учили в трапезной Академии.

Повинуясь жесту Первой-Среди-Матерей, остальные молча разошлись. Одна из старух унесла Джилан, Лита последовала за ней.

— Время складывать слова, — объявила Первая-Среди-Матерей.

Он вышел за ней в низкую арку на другом конце зала и оказался в пещере поменьше. Здесь было не так светло, поэтому потребовалось какое-то время, чтобы глаза привыкли к полутьме, — и тогда он увидел Матерей, образовавших круг. От изумления он перестал дышать.

Старухи сбросили с себя бесформенные одеяния. В колеблющемся свете восковых свечей Рис взирал на голые бока, тощие бедра, седую шерсть на черепах, костлявые плечи, впалые груди. Одна истощенная аборигенка стояла к нему спиной, так что он смог различить позвонки и торчащие ребра — примерно такое же строение, как у человека, только собрано по несколько другой схеме. Жительницы Кришны никогда не наносили татуировок на лица, зато их тела и конечности оказались густо изукрашенными извилистыми рисунками, среди которых можно было различить изображения листьев и ветвей. По стандартам высоких цивилизаций эта нательная живопись была примитивной, зато в ней ощущалась манящая энергия. Татуировки были темно-лиловыми, как ягоды зит.

Никогда еще Рис не видывал такого количества голых женщин, тем более старых; сейчас они воспринимались именно как женщины. Нагота их очеловечивала, еще раз подтверждая, что наличие души важнее видовой принадлежности, однако, глядя на них, Рис не испытывал неловкости. Они с достоинством несли груз прожитых лет и даже обладали некоей спокойной красотой. Обнаженных аборигенок преклонных лет хотелось сравнить с мудрыми старыми богинями.

Первая-Среди-Матерей тоже сбросила на пол одежду и нетерпеливо отшвырнула ее к стене. Нагой она казалась выше остальных, ибо имела более прямую осанку, хотя и на ее теле хватало старческих складок; голова старухи еще не полностью поседела. Как и другие, она была с ног до головы покрыта лиловым орнаментом. Кольцо аборигенок разомкнулось, чтобы впустить ее внутрь.

Оказавшись в кольце, она медленно заскользила, потом закружилась. На земле внутри кольца был некий центр, вокруг которого она вращалась — рисунок, сложенный из мелких косточек, все примерно такой же толщины и длины, как кость, которую Рису доверил Горбун. Рядом лежали несколько небольших кучек костей. Всего в композиции участвовало сотни две косточек, но она все равно выглядела незаконченной, в ней зияли разрывы.

Рис догадался, что присутствует на религиозной церемонии. Первая-Среди-Матерей продолжала свое медленное кружение, отбивая босыми ногами сложный ритм. Потом она остановилась, подняла с каменного пола одну кость, воздела руки и взмахнула ими, описывая над головой широкую дугу. Казалось, она занимается воздушной каллиграфией. При этом старуха раскрывала рот, издавая однообразный монотонный звук. Ее примеру последовали все Матери: они тоже замахали руками и завыли.

Первая-Среди-Матерей повторила то же самое с каждой косточкой по очереди, меняя только тональность звука. Прошло немало времени, прежде чем все утихли, круг разомкнулся, и в него ввалился тот самый стег-уродец, кипик, который разбудил Риса на скале. Он тоже был наг, держался крайне приниженно, передвигался на коленях, вздымая одну руку над головой. В руке у него Рис различил косточку — такую же, какая лежала у него в кармане.

Аборигенки встретили кипика низким звериным гулом, быстро набравшим силу. Под этот аккомпанемент, ставший оглушительным в замкнутом пространстве небольшой пещеры, туземец достиг центра круга. Воцарилась тишина. Кипик долго примерялся, где бы положить принесенную кость. Первая-Среди-Матерей присела на корточки, чтобы лучше видеть этот захватывающий процесс. Кипик по-прежнему не вставал с колен и не поднимал головы.

Первая-Среди-Матерей пришла ему на помощь: она подносила косточку к глазам, крутила, клала то так, то эдак, перекладывала, передумывала и снова забирала кость, перемещала другие. Рис чувствовал, что каждое ее движение, каждое решение имеет для собравшихся стегов огромное значение. Наконец она положила руку кипику на плечо, и Матери дружно издали облегченный вздох.

Первая-Среди-Матерей обернулась, и Рис увидел, как горят в свете ближайшей свечи ее круглые совиные глаза. Она снова подняла кость кипика. Только сейчас он заметил на ней такие же насечки, как на своей. Описав рукой волнообразный жест над головой, она пропела целый отчетливый слог. Матери повторили ее движения и звуки, подобно детям на уроке грамоты. Это внезапно напомнило ему, как китайцы много столетий назад учились, чертя в воздухе свои иероглифы.

Только сейчас он понял, свидетелем чему стал. Первая-Среди-Матерей читала кости. Понимание сразу превратилось в лавину: он догадался, что это не могут быть ни целые слова, ни даже морфемы. У стегов еще не было письменности. Жрица делала только самый первый шаг — изобретала систему кодификации фонем, единиц звучания. Из костей у себя под ногами она выбирала наилучшие символы, чтобы с их помощью можно было создать для своего языка письменность.

Для этих целей годилась далеко на любая кость с рисунком. Создание письменности было священнодействием, не терпящим торопливости. «Сквозь меня льется смысл Вселенной»… Первая-Среди-Матерей сумела бы понять философию Гильдии.

Руны, иероглифы, логограммы, пиктограммы, алфавиты — чего только ни испробовали люди за тысячелетия неустанных экспериментов! Гильдия за считанные годы обучала лингстеров тому, на постижение чего у человечества уходили века, — тайнам разных графических систем. Но одна тайна так и осталась нераскрытой: как все они появлялись на свет. Рис часто ломал голову над тем, какое редкостное совпадение случайности и прозрения должно было понадобиться предкам, чтобы сделать первый шаг — связать звуки с символами, а потом отразить символы графически. Дальнейшее было уже не в пример проще: составить законы, сочинить поэмы, накрапать прейскуранты, сформулировать уравнения, чтобы космические корабли смогли устремиться во тьму Вселенной, к планете, оказавшейся как раз на пороге этого редкостного совпадения…

Сама Гильдия упорно билась над решением этой загадки, но так и не нашла его ни по одному земному языку, не говоря уж об инопланетных.

Рис сиял от воодушевления. Ведь он стал живым свидетелем того, как в этот таинственный путь пускается инопланетная раса. При этом он отдавал себе отчет, что Первой-Среди-Матерей еще предстоит проделать долгий путь, прежде чем собранные ею символы станут письменностью.

Через некоторое время она умолкла. Кипик выполз из круга и скрылся в тени у стены пещеры. Рис чувствовал, что теперь все взгляды устремились на него.

Пришел его черед. Кость с начертанным символом, столь важным, что Горбун называл его своей «душой», должна была войти в коллекцию у ног Первой-Среди-Матерей. Старухи не спускали с него глаз и терпеливо ждали. Но при всем возбуждении он не терял присущей человеку гордости. Он не собирался раздеваться, тем более вползать в старушечий круг на коленях. Если Матерям требуется «душа» Горбуна, то пусть учитывают его человеческое достоинство — либо остаются с пустыми руками.

Сознавая всю тяжесть совместной человеческой и стегской судьбы, он торжественно выступил вперед и в гробовой тишине положил косточку на пустующее место.

Первая-Среди-Матерей присела на корточки и вгляделась в косточку, как делала раньше. Щурясь в мигающем свете свечей, она протянула руку. Казалось, она будет изучать значки на кости целую вечность. Потом она медленно уронила руку, выпрямилась и повернулась к Рису. Лицо ее было непроницаемым.

— Сломана, — сказала она. — Душа ушла.

Старухи подняли дружный вой.

4.

— Вы только представьте, какой трагедией это кажется Матерям! — назидательно втолковывала Лита.

Девочка была единственной, кто навестил несчастного с тех пор, как старухи затолкали его в тесную нишу рядом с главной пещерой и забаррикадировали ее решеткой из ветвей, туго переплетенных лианами. Раньше в нише, судя по запаху, был склад овощей.

Лита просунула в отверстие между лианами чашку с водой. Он сделал маленький глоток. От свечки, которую она держала в руке, по камере метались уродливые тени. Он чувствовал крайнее утомление: ни капли прежней энергии, ни крупицы чувства.

В полной темноте затруднительно вести отсчет времени, тем не менее Рис догадывался, что после церемонии минул уже целый день. Пока он здесь томился, раскаиваясь, что так необдуманно отшвырнул кость, Лита вела, наверное, задушевные беседы с Первой-Среди-Матерей.

Ее способности не должны были удивлять Риса. Когда семья прибыла на Кришну, девочке было лет восемь-девять — возраст, когда ребенок легко овладевает любым языком; она слышала сложные речевые конструкции от прислуги в доме, состоявшей, в основном, из женщин. Странно только, что она все это время скрывала от лингстера свои познания…

— Стеги-мужчины в этом не участвуют. Кроме кипиков, конечно, но те часто не доживают до зрелого возраста.

— Могу себе представить! — Он вспомнил, как, прогуливаясь по базару с комиссаром, впервые повстречал Горбуна. Опыт изучения разных культур в этом углу галактики подсказывал, что индивидуум, появившийся на свет с такими уродствами, обречен на раннюю смерть.

— Вы понимаете, насколько это серьезно, Данио? — У девочки был такой вид, словно она готова развернуться и оставить его одного. — Этот народ пользуется языком не так, как земляне. Стеги-мужчины обходятся примитивным вариантом — все равно что «кухонный стегти», только без наших англо-индийских словечек, конечно.

— Такие разные способности у полов — очень необычное явление, — согласился он.

— Разные способности — это слишком мягко сказано. Женщины гораздо талантливей! А главное, здесь, в горах, Матери уже много лет трудятся над созданием письменности.

— Когда ты успела так много узнать?

— Вообще-то, — молвила она, немного смягчившись, — кое-что я могла и упустить. Я не так уж хорошо владею стегти. В общем, любая Мать, которой удается сюда добраться, привносит что-то свое. Та, которую величают Первой-Среди-Матерей, сводит все это воедино.

— Почему так важны символы, получаемые от разных уродцев?

— От кипиков, — поправила она его. — Они мужчины. По словам Первой-Среди-Матерей, язык должен быть уравновешен между женщинами и мужчинами, иначе раса сама себя уничтожит. Но нормальные мужчины говорят плохо, а кипики обычно умирают, не достигая зрелости. Поэтому у них дефицит мужских символов. Она помолчала и осторожно добавила: — Теперь понятно, почему они так огорчились, когда ваша кость оказалась сломанной?

Ему показалось, что устами девочки к нему обращается сама Первая-Среди-Матерей; появилось ощущение, что в этих речах кроется глубинный, пока еще не доступный ему смысл.

— Матери верят, что, создав письменность для своего языка, они сумеют предотвратить какое-то страшное событие, — сказала девочка. — Вы понимаете, Данио? Вы не потеряли нить?

— Она утверждает, что здесь нет стариков, одни старухи?

— Она говорит, что это… Этого слова я не понимаю. Что-то вроде «сем-яй»…

— Сем яйа нюк, — поправила Первая-Среди-Матерей, выросшая у Литы за спиной.

— Произнеси другие слова, чтобы я мог понять! — взмолился он, переходя на стегти.

— Сем яйа нюк, — повторила она. — Тебя зовет маленькая, — ласково обратилась старуха к Лите.

Лита поспешно удалилась, унося свечу. О присутствии Первой-Среди-Матерей свидетельствовал теперь только звук ее дыхания.

— Здесь не бывает мужчин, кроме кипиков с костями души, — сообщила она. — Я должна тебя убить.

Он почувствовал, что с него хватит загадок.

Объясни смерть отца этих детей и я, возможно, помогу свершить ваш труд.

— Ты торгуешься со мной?

— Да, торгуюсь.

Она заколебалась, обдумывая его слова.

— Он узнал про сем-яйа-нюк.

— Я не понимаю этих слов. Скажи другие.

— У меня нет твоих слов.

— Ты ведь согласилась на сделку.

Она сердито повысила голос:

— Он знал про Тех-Кто-Перешел. Вы называете их «мулами», но это ваше слово, а не наше.

Он вглядывался в темноту, жалея, что не может разглядеть выражение ее лица. Лингстеры пользовались не только звуковыми, но и зрительными ключами, расшифровывая значение слов. Пател действительно успел сказать ему перед смертью, что обнаружил нечто такое…

— Это настолько важно, что узнавший об этом человек обречен на смерть?

— Ты получил ответ, которого хотел. Теперь твой черед!

Получить-то получил, но ничего не понял. Увы, сейчас не было надежды на новые прозрения.

— Я повидал много обитаемых планет, Первая-Среди-Матерей, говорил на многих языках. Вы не первые, кто пытается решить эту задачу.

Она молчала долго, и он испугался, что она ушла. Наконец она произнесла:

— На базаре тебя называют «Говорун». Но ты нам не помощник.

— Вы ничего не потеряете, если позволите мне попробовать.

У него было ощущение, что она читает его мысли по лицу, как будто ее старческие глаза умели видеть в темноте. Потом она вздохнула:

— У нас есть поговорка: «Кость побеждает кость, но камень их переживет». Может, ты и есть камень.

— Разреши мне взглянуть на кости, Первая-Среди-Матерей.

Он услышал, как она разрезает в темноте лианы, удерживающие прутья решетки.

Рис сидел на каменном полу, изучая композицию из костей, а Первая-Среди-Матерей держала свечку, чтобы ему было лучше видно. Воздух был напитан свечным духом, от которого тяжелели веки. Рис жмурился, стараясь сосредоточиться. Откуда-то из главной пещеры доносились звуки ситара: Лита перебирала струны, надеясь успокоить сестренку.

Он внимательно разглядывал символы на костях. В борозды были втерты темные чернила — а может статься, и кровь. Он чувствовал, что момент исполнен почти религиозного напряжения. Перед ним на каменном полу первобытной пещеры были разложены элементы зарождающейся письменности, системы, способной зафиксировать устный язык и представление говорящих на нем о мироздании. Ни одному современному человеку еще не доводилось при этом присутствовать.

Вспомнив замотанную окровавленными тряпками руку Горбуна, он еще внимательнее вгляделся в косточки. Все они были примерно одинаковой длины и формы. Лингстер не сомневался: все они раньше были фалангами пальцев. Символика задачи, которую поставили перед собой Матери, начиналась уже с материала, на который наносились возможные зачатки языка. Мистическое почтение, близкое к ужасу, внушало сознание, что аборигены, зачисленные людьми-колонистами в недоразвитые существа, поглощены проектом, недоступным пониманию многих из новоявленных господ. Он вопросительно глянул на Первую-Среди-Матерей.

— Каждая дает по одной, — объяснила та. — Все, кроме Первой. Первая отдает все, пока не умрет. Одну за другой.

Она вытянула перед собой руки, растопырив пальцы. У четырехпалых стегов тоже был один гибкий палец, исполнявший роль большого. Оказалось, что у Первой уже отсутствуют три пальца из восьми — два с левой руки и один с правой. Стеги замешивали свой грядущий алфавит на крови. То был не менее торжественный ритуал, чем Контакт лингстеров, но гораздо более опасный, учитывая варварское состояние медицины на планете. Рис подумал, что лично у него вряд ли хватило бы отваги расставаться с пальцами ради общего дела.

— Работа длится уже много-много лет, — сказала Первая-Среди-Матерей. — Надо, чтобы знаки точно передавали звуки нашего языка. Не каждая косточка оказывается годной. Выбор делает Первая.

Она сделала свечкой жест, побуждающий его продолжить начатое. Немного погодя она присела с ним рядом, изучая кости так, словно впервые их видела.

Некоторые символы были вырезаны аккуратно, даже любовно, некоторые походили на детские каракули. У Шампольона, впервые увидевшего египетский картуш, тоже, наверное, кружилась голова; Нибур, копировавший клинопись, также боялся дышать, чтобы не спугнуть счастливую догадку. Рис Данио, пьяница и неудачник, позор Гильдии лингстеров, изучал самую необычную письменность в обитаемой галактике.

На многих пальцах-костях были изображены настоящие пиктограммы — маленькие изящные картинки, передававшие облик предмета, хотя Рис был далек от того, чтобы так просто трактовать их значение: примером расхождения могли служить хотя бы египетские иероглифы. На других костях он обнаружил семантические символы, абстракции, призванные выразить звуки стегтского языка; эти последние, тонкие логограммы, были сдержанны и красивы.

Прецеденты смешанных систем существовали, на Земле их насчитывалось несколько, самые известные — письменность египтян и индейцев майя, так что Рис не слишком удивился, когда усмотрел нечто похожее и здесь. Первой задачей было отделить символы, предназначенные для обозначения звуков, от тех, что означали слова; второй — отсеять многие варианты как лишние.

Первая-Среди-Матерей дотронулась до его плеча.

— Я скажу, как какой звучит.

Она стала повторять церемонию, свидетелем которой он уже был: подбирала по одной кости и издавала ассоциируемые с ними звуки. Но была и разница: в прошлый раз она пела фонемы для других Матерей, а теперь ограничивалась короткими восклицаниями.

Рис почти сразу понял, что так дело не пойдет: с тем же успехом можно было попытаться отловить одну каплю в потоке воды. Требовалось установить жесткий порядок.

В первый раз после бегства из Нью-Бомбея он с сожалением вспомнил о тамошнем искусственном интеллекте. Без него сортировка и идентификация звуков стегти казалась непосильной задачей. С другой стороны, письменные и устные переводчики трудились задолго до появления компьютеров, не говоря о лингстерах; то были пионеры, работавшие в первозданных условиях и надеявшиеся только на себя.

Мне нужна влажная глина и что-то, чем делать пометки, как торговец на рынке.

Первая-Среди-Матерей сначала не отреагировала на его просьбу. Возможно, мысль о сведении ее возвышенного труда к презренной глине была для нее равносильна святотатству. Что ж, пускай привыкает, иного пути нет: все величайшие законы человечества были начертаны на глине.

Поставив свечку на пол, она хлопнула в ладоши. Спустя мгновение под низкой аркой показалась фигура. Первая что-то быстро проговорила по-стегтски, и другая Мать удалилась. Они молча ждали.

Мать принесла кусок глины величиной с его кулак. Он размял глину и превратил в дощечку, чтобы записывать на ней знаки — будущие символы письменности на стегти.

Работа продвигалась медленно. Минуло несколько часов — Рис не знал точно, сколько именно. Дважды Первая-Среди-Матерей посылала за свежими свечами и водой. Он утолял жажду и споласкивал лицо, чтобы прогнать сон; голод его пока не мучил. Постепенно он познакомился со всеми символами и стал замечать сходства и повторы. С помощью Первой он отсеивал лишнее. Она снова и снова, не теряя выдержки, повторяла соответствующие звуки. Занятие было изматывающим.

— Слишком медленно! — не выдержала Первая-Среди-Матерей.

Она была права. Задача была настолько колоссальной, что при таких темпах на ее решение должны были уйти дни, а то и недели. Впрочем, древним мудрецам на Земле требовались годы на разгадывание тайны клинописи. Чтобы не уподобиться им и не состариться в стегских пещерах, он должен был придумать способ, как ускорить процесс.

Подсказка нашлась в его полевой аптечке. Он нащупал ее и порадовался, что так и не решился от нее избавиться. Там находились два комплекса снадобий, с помощью которых лингстеры устанавливали контакт с инопланетянами. Комплекс альфа состоял, в основном, из хитроумных нейромедиаторов, повышавших внимание и ускорявших работу лингстера, особенно при решении рутинных задач — анализе, систематизации, запоминании. Он неоднократно прибегал к этому комплексу на других планетах, используя искусственный интеллект для контроля дозировки, и знал, насколько он эффективен.

Но все это происходило давно, до того, как он начал травить себя зитом. Оставалось гадать, произойдет ли реакция химикатов и к каким последствиям это приведет.

— Можно ускорить дело, — сказал Рис.

Он достал несколько пластиковых пузырьков. Первая-Среди-Матерей не сводила с землянина круглых глаз. С того момента, когда он приступил к изучению костей, она не задала ни одного вопроса, даже когда он нарушил созданную ею сложную композицию. Она поняла, что он в любом случае придаст процессу поиска новый импульс, а он не хотел обманывать ее доверие.

Вытряхнув на ладонь два маленьких коричневых овала и поспешно их проглотив, он уже спустя несколько секунд почувствовал их действие. Мысли сменялись так быстро, что он не успевал подыскивать для них слова; зрение до того обострилось, что стали видны, несмотря на полутьму, мельчайшие детали окружающего — например, крохотные волоски на голове у Первой-Среди-Матерей; морщины на ее лице превратились в глубокие русла давно пересохших рек.

Возникло и кое-что посущественнее, совершенно неожиданное, только лингстеру никак не удавалось на этом сосредоточиться. Скоро это «что-то» исчезло в потоке эндорфинов, швыряющем его, как щепку.

Работа пошла быстрее. Связи бросались в глаза, Первая-Среди-Матерей делала свой выбор, он мгновенно его фиксировал. На глине стал вырисовываться сносный стегтский алфавит.

— Не хватает одного звука.

Он вздрогнул, услышав ее голос. Погрузившись в работу, он утратил представление об окружающем и снова поймал себя на том, что не знает, сколько времени прошло. Судя по очередному огарку, немало. Пламя свечки колебалось: Первая-Среди-Матерей резко выпрямилась. Он смотрел, щуря глаза, на аккуратную таблицу, появившуюся на глиняной поверхности: шестьдесят семь символов, лучших изображений для всех согласных, гласных и дифтонгов в языке Первой-Среди-Матерей, какие только можно было найти на костях.

— Маленький звук, — продолжила она каким-то сонным голосом.

— Редкий. Самый высокий. Я долго ждала символа для него.

— Что это за звук, Первая-Среди-Матерей?

В ответ она округлила рот и выдохнула воздух: язык затрепетал, оформляя звук. Получился дифтонг с губным началом, нечто музыкальное, словно извлеченное из флейты. Она повторила звук еще раз.

Шуршание за спиной отвлекло Первую-Среди-Матерей, и она умолкла.

Прости, Первая-Среди-Матерей, — взволнованно произнесла на стегти Лита. — Сестра потерялась. Я только сейчас ее нашла. Позволь мне забрать ее.

— Забирай.

Впервые Рису стало любопытно, как жила Первая до того, как поселилась под Костями Создателя. Работала в лавке, помогая партнеру-торговцу тканями, стряпала и прибиралась в человеческом жилище? Производила ли на свет детей, были ли среди них мальчики, думает ли она об их судьбе?

Первая-Среди-Матерей дождалась, пока стихнут детские голоса, а потом указала кивком на кучку костей, оставшуюся на полу, побуждая Риса продолжить работу.

Но он видел на этих костях всего лишь повторение символов, уже пущенных в дело, либо неудачные и отбракованные рисунки. Ни один не соответствовал только что услышанному причудливому звуку.

Она подняла двупалую руку.

Это священный звук. Говорун не слыхал его на рынке. Это «Виу», Белая Птица. Знака для него не найти среди обычных рисунков. Это мужской звук, форму для него должен создать кипик. Говорун с Перекрестка Печали должен заменить душу кипика, которую он потерял.

Интеллектуальный подъем, вызванный приемом альфа-комплекса, покинул его в одно мгновение. Разбор символов с помощью представительницы инопланетной расы был сродни рутинным обязанностям лингстеров. Но вряд ли от них когда-нибудь требовали сознательно внести человеческий элемент в зарождающийся инопланетный алфавит.

Выполнить требование было проще простого: один-единственный значок из неисчислимого множества, рожденного историей человечества и других миров галактики! Но даже этот скромный дар стал бы вмешательством совершенно чуждой культуры, что строжайше запрещалось. Нарушение этого закона всегда приводило к бедам, даже если дети менее развитых культур умоляли землян о помощи. Как и все лингстеры, Рис клялся никогда не пренебрегать этим запретом.

— He могу, — сказал он. — Прости.

— Почему не можешь?

— Я не могу отдать тебе знак, корни которого по другую сторону Перекрестка Печали. Это слишком опасно.

— Я хочу, чтобы этот труд был завершен, прежде чем я умру, — произнесла она очень спокойно, словно называя цену рулона ткани.

— У меня мало времени. Ты сделаешь это или умрешь. Даю тебе один день на размышление.

Две Матери выросли из-под земли, словно дожидались ее команды, и отвели Риса в его камеру.

Снова оказавшись в темноте, он почувствовал страшную усталость и неспособность связно мыслить. Первая-Среди-Матерей предложила ему страшный выбор. Если он пойдет ей навстречу, то нарушит клятву. Ни разу в жизни он еще не совершал даже мельчайшего поступка, который повлиял бы на судьбу инопланетной расы. С другой стороны, погибнуть ради клятвы значило нарушить обещание, которое он дал умирающему Чандре Пателу, — защитить его семью. Если он погибнет, девочки навсегда расстанутся с надеждой попасть на базу «Калькутты».

Словом, ему предстояло выбрать между вмешательством в развитие чужой культуры — крохотным прикосновением к ней, даром в виде пустякового символа — и страданием, а то и смертью детей комиссара. Что по этому поводу сказала бы Гильдия?

— Данио!

Он вздрогнул. Оказалось, что он уснул. На сей раз Лита явилась без свечки и воды.

— Данио, я боюсь за Джилан. Она вся горит!

— Как видишь, меня держат взаперти.

— О, боги! Разве трудно просто открыть дверь и выйти?

И он услышал, как отворяется дверь из ветвей.

— Каким глупым вы иногда бываете, Данио! Мне стоило лишь дотронуться до этой створки, чтобы понять: на этот раз ее не заперли.

Если Первая-Среди-Матерей предоставила ему возможность сбежать, то только потому, что знала: ему все равно некуда деваться — хоть одному, хоть с дочерьми комиссара. Эта мысль повергла его в уныние.

— Так вы взглянете на Джилан?

Лита нетерпеливо схватила его за руку и вытянула из клетки, потом повела в кромешной тьме, пока в коридоре не забрезжил свет, просачивающийся из главной пещеры.

— Не знаю, чем ей помочь. Я не врач.

— На всякий случай прижмитесь к стене. Лучше им не знать, что вы на свободе.

«Я бы не назвал это свободой», — подумал он и сказал вслух:

— Может быть, она отравилась здешней пищей?

— Она всю жизнь ела пищу стегов. Няньки кормили ее с грудного возраста. К тому, что ели мы с матерью, она даже не притрагивалась. Скорее!

Джилан сидела, скрестив ноги, на широкой каменной скамье, покрытой ярким шелком. У нее над головой в подсвечнике на стене горело несколько свечей. Рис увидел разноцветные глиняные бусы на нитке, грубую деревянную куклу в шкурах — такие же игрушки, какими забавлялись стегские дети под базарными прилавками. Совсем как местный торговец, она что-то царапала тростинкой на кусочке глины. Ее щечки покрывал лихорадочный румянец. Дотронувшись до лба малютки, Рис ощутил жар.

Однако, на его взгляд, девочка не выглядела больной. До Риса дошло, что она что-то бормочет — тихо, почти беззвучно повторяя одно и то же. Он бы назвал это пением, хотя и это было неточно… Рис похолодел. От догадок, одна невероятнее другой, у него зашевелились волосы. Он упал перед ребенком на колени. Звуки тотчас стихли.

— Детка, повтори еще раз, для меня, — попросил он. — Пожалуйста!

— Что это? — удивилась Лита.

Джилан засунула в рот большой палец и уставилась на него широко раскрытыми глазами.

— Где ситар? Неси его сюда!

Лита тут же принесла инструмент. Рис стал перебирать все пять струн, подыскивая верные ноты для тональностей стегти: соль-диез, ля, си-бемоль, си. Казалось, Джилан внимательно слушает. Он принялся с воодушевлением извлекать из ситара эти четыре звука; получилось подобие мелодии.

— Что вы делаете, Данио?

Джилан открыла рот и пропела ноту. Он понял, что слышит не си, а что-то между си и до. Корпус-орех изменял тональность инструмента, и звуки теперь лучше соответствовали мелодии стегти. Он быстро подстроил инструмент. Звуки обрели объем. У него затряслись руки, когда он понял, что слышит дифтонг, названный Первой-Среди-Матерей буквой «Виу».

— Данио?..

— Беги за Первой-Среди-Матерей! Встретимся в пещере.

Он перебросил ситар через плечо, схватил одной рукой комок глины и пишущий «прибор», другой прижал к себе малышку. Пока он бежал, ее щека, елозившая по его лицу, едва не обожгла его.

В маленькой пещере горели свечи, освещающие причудливую конфигурацию из костей, оставшуюся на полу. Он спустил Джилан с рук. Девочка молча смотрела на него, громко и прерывисто дыша.

— Это ненадолго, детка.

«Язык изобретают дети», — учила Гильдия. Раз так, почему бы не алфавит, по крайней мере, маленький его кусочек? Ребенок был тем самым необходимым ему чистым источником. Пусть ее родители прилетели с Земли, зато она сама родилась на Не-Здесь — теперь местное название планеты казалось ему более пригодным, чем придуманное колонистами; за свою короткую жизнь она еще не произнесла ни одного англо-индийского словечка. То был изящный компромисс, близкий к идеалу. Главное, чтобы на него согласилась Первая-Среди-Матерей.

— Ты передумал, Говорун?

Ее затуманенные глаза блестели в полумраке, как перламутр. Она выпрямилась и была сейчас почти с Литу ростом.

Он аккуратно подбирал слова.

— Мы можем договориться, Первая-Среди-Матерей.

— Хватит торговли. Решение одно: дай мне знак для последнего, самого священного звука.

— Я не могу тебе его дать. Для этого у меня не хватает дара, и это навлекло бы на вас беду. Вместо меня это сделает ребенок с Перекрестка Печали, рожденный на Не-Здесь. Врагим по крови, вскормленная стегским молоком. Позволь ей попробовать.

Первая-Среди-Матерей смотрела не него с молчаливым недоверием.

— Символ, которого ты ждешь от меня, — продолжил он убедительным тоном, — был бы чуждым твоему миру, пойми!

Ждать пришлось долго. Мать ничего не отвечала, но и не накладывала на попытку абсолютный запрет. Он взял на изготовку ситар и тронул струну ногтем правого указательного пальца. Получилось до, сниженное на полтона. Девочка таращила на него глаза, сосала палец и пускала слюни.

— Ну же, детка! — поторопил он ее. — Спой мне!

Он извлек из ситара ту же ноту. Тогда Джилан вынула изо рта палец и повторила звук голосом.

Первая-Среди-Матерей вскрикнула от удивления. Когда звук затих, он сыграл его еще раз. Девочка снова озвучила дифтонг. Теперь к ее голоску присоединился сильный голос старухи.

Рис прижал струны ладонью, прекратив вибрацию. Девочка вопросительно посмотрела на него. Он поставил ситар и протянул ей глиняную дощечку.

— Нарисуй звук, Джилан. Нарисуй «Виу» вот здесь, на глине.

Она взяла у него дощечку и палочку, чтобы, немного помедлив, приступить к работе. Единственным звуком, нарушавшим тишину в пещере, было в эти минуты дыхание старательного ребенка. Несколько раз она стирала изображение и бралась за дело снова. Наконец девочка придирчиво уставилась на свой рисунок, наклонив голову. Потом дощечка была отдана взрослым — но не Рису, а Первой-Среди-Матерей.

Старшая сестра испуганно смотрела на него поверх головки Джилан. Первая-Среди-Матерей присела в реверансе и почтительно приняла дощечку, как реликвию, чтобы надолго впиться в нее взглядом.

— Я принимаю последний знак, — торжественно провозгласила она, когда люди уже были готовы расстаться с надеждой.

Рис тоже прирос взглядом к детскому рисунку. На глине красовался примитивный силуэт птички. Только что его бил озноб, теперь прошиб пот.

Первая-Среди-Матерей положила дощечку на землю и взяла детскую ладошку обеими руками.

— Это должно быть написано на кости.

Лита первой проникла в зловещий смысл этих слов.

— Не смей резать моей сестре палец! Не позволю!

И она прыгнула на Первую-Среди-Матерей, едва не опрокинув ее вместе с сестрой. Но Мать эта выходка не оскорбила: Рис увидел ее снисходительную улыбку — уродливую щель, в которую превратился прочти безгубый рот. Завладев рукой ребенка, она демонстрировала, кому принадлежит власть.

— Знак ребенка, кость мужчины — в этом есть смысл. — Она выпустила Джилан и грозно выпрямилась, в руке блеснул трехгранный кинжал.

Взор Риса был затуманен: сверкающий нож превратился в огненную радугу, от которой стало больно глазам. Гильдия учила, что Вселенная полна чудес и красот, но при этом таит много боли и жестокости. Земным астронавтам, впервые выходившим в космос, еще сотни лет назад был преподан урок: путешествия сулят не только славу, но и страдания. «Слабым духом лучше оставаться дома», — наставляла Гильдия своих начинающих учеников.

Жрица требовала от него не слишком большой жертвы; лучше уж пострадает он, чем невинное дитя.

— Взамен ты обеспечишь нам безопасный переход через горы, на базу космолета, — заявил Рис.

— Мы отведем вас к вашим братьям, Говорун.

— Убери Джилан! — приказал он Лите.

— Нет, Данио, мы останемся с тобой.

Первая-Среди-Матерей кивнула, как будто считала допустимым их присутствие во время ритуала. Она протянула руку, Рис подал ей свою. Впервые за последние несколько дней он подумал, что сейчас пришелся бы кстати глоток зита — в качестве наркоза.

Она заставила его встать на колени и сама опустилась с ним рядом в круге золотого света. Прижав кисть пленника к плоскому камню, она взмахнула ножом.

В последнее мгновение он сумел собрать волю и даже не моргнул, когда нож опустился.

Вершины Костей Создателя они достигли в холодную и ясную погоду. До рассвета оставалось еще два часа, на безлунном небе горели чужие созвездия. Рис остановился, чтобы полюбоваться рекой яркого света — своей родной галактикой, именуемой здесь Перекрестком Печали. Темное небо и разреженный воздух высокогорья образовывали сильную линзу. Нельзя было не затрепетать от зрелища бесчисленных звезд, усеивавших черное пространство. Рис почти убедил себя, что различает крохотную точку — Солнце, дарующее жизнь его Земле.

Лита прикоснулась к его руке, и он снова зашагал. Первая-Среди-Матерей дала им в дорогу провизию и отправила с ними двух женщин, хорошо знающих горы. Они упорно шли вперед, не тратя силы на разговоры. Время от времени с невидимого гнезда снималось крылатое создание, потревоженное шагами и решившее спросонья, что уже утро.

Сверкающее великолепие небес постепенно померкло, подул ветерок, предшествующий восходу звезды, служившей на Не-Здесь солнцем. Минул час — и лучи светила стали жаркими, так что Рис покрылся испариной. В воздухе плыл чистый запах нагретых солнцем камней, в нем, к счастью, уже не было спор, но дышать на этой высоте было трудно, и Рис часто спотыкался от утомления.

По одну сторону от хребта, далеко внизу, раскинулась долина Межевой реки и равнина, где существовала прежде колония людей. С другой стороны пропасть не была столь головокружительной; где-то там, внизу, среди зеленых лугов, располагалась база космолета. Здесь планета производила совсем другое, совершенно новое впечатление; даже в день своего прибытия сюда у Риса не возникало такого сильного ощущения экзотики. Проникнув в некоторые секреты планеты, он не приблизился к ней, а еще больше отдалился.

Первая-Среди-Матерей сама перевязала ему рану шелком, остановив кровотечение клочком мха.

«Я довольна сделанным», — сказала она.

«Но загадки остаются, — возразил он. — Объясни, почему язык принадлежит у вас женщинам, а не мужчинам».

«Ты забыл, что значит «стег»?» — Она подняла один из своих уцелевших пальцев. Он, и вправду, ни разу не вспоминал о буквальном смысле слова, которое произносил ежеминутно на протяжении двух лет.

«Один? Первый? — Потом его осенило: — Пришедшие первыми!»

…Воспоминания померкли, и он врезался в спину одной из Мате-рей-проводниц. Она схватила его за руку, не дав упасть, ее старые глаза заглянули ему в душу, словно определяя способность человека идти дальше. Обе старухи высоко подоткнули юбки, так что торчали костлявые колени; обуты они были в сапоги из кожи неведомого зверя, подвязанные на лодыжках бечевками. Его впечатляла их энергия: дряхлые на вид, они по очереди несли на спине Джилан, перепрыгивая с этой ношей с камня на камень.

Впрочем, в данный момент девочка передвигалась самостоятельно, собирая по пути камешки и цветы и болтая на стегти, как обычное трехлетнее дитя, появившееся на свет на этой планете. Произнеся первый певучий звук над грудой костей, она уже болтала на языке Первой-Среди-Матерей не переставая. Это походило на прорыв плотины. Рис с удовольствием позволял девочке выразить все, что в ней накопилось за месяцы молчания. Ирония пребывания человека на чужой планете проявилась еще раз: ребенок обрел язык — и сразу покинул общество тех, с кем мог перекинуться словечком…

— Как вы себя чувствуете, Данио? — спросила Лита, подходя к нему. — Сделаем короткую остановку?

Но он отказывался отдыхать, пока не выполнит обещание и не доставит детей комиссара на базу космолета, в безопасное место.

Лита дотронулась холодной рукой до его лба.