/ / Language: Русский / Genre:prose_counter / Series: Альтернатива

ЦАРСТВО СТРАХА

Хантер Томпсон

Хантер С. Томпсон, крестный отец Гонзо и главный летописей Американско­го кошмара, берется разобраться в теме, взяться за которую побоялся бы любой — в теме самого себя. В «Царстве Страха», его долгожданных мемуарах. Добряк Доктор окидывает взглядом прошедшие несколько десятилетий существования «на полную катуш­ку». Это безумная история о гигантских дикобразах, девушках, оружии, взрыв­чатке и мотоциклах. Воспоминания о беспутном детстве в Луисвилле, о битве за пост шерифа в Аспене и о случайной попытке убить Джека Николсона. Злобная, яростная и захватывающая — впервые перед вами полная история этого «дитя Американского века», рассказанная своими словами.

Пред песнопевцем взор склоните,

И этой грёзы слыша звон,

Сомкнёмся тесным хороводом

Затем, что он воскормлен мёдом

И млеком рая напоён!

Самуэль Тейлор Кольридж. (Перевод К. Бальмонта).

Хантер С. Томпсон

ЦАРСТВО СТРАХА

Омерзительные тайны звездно-полосатого дитя в последние дни Американского века

                                                                                                                                                                 Посвящается Аните

ПРЕДИСЛОВИЕ ТИМОТИ ФЕРРИСА

Поль Валери однажды сказал, что «настоящий поэт - это тот, кто вдохновляет». В таком случае, Хантер Томпсон - на­стоящий поэт. Его сочинения пробудили к жизни целую толпу подражателей (все как один провалились - никто не пишет так, как Хантер), они проложили дорогу в журналистику сияющим потоком дикарской мудрости и беспардонного напора, которыми теперь может воспользоваться любой журналист, у которого хватит ума учиться на опыте Томпсона, а не пытаться в точности воспроизвести его стиль. Насыщенный, скажем так, образ жизни Томпсона, описанный как в его собственных произведениях, так и в свидетельствах очевидцев, также породил своего рода имитаторов, и опять-таки очень немногие осмеливались залетать так глубоко и высоко, как он. Все, кто хотя бы немного знаком с Хантером, полностью очарованы им, и сложно сказать, что же больше способствовало его славе - его работы или его невероятная личность. К настоящему моменту продается уже пять его биографий, в Голливуде про Томпсона сняли два фильма, его имя упоминается на миллионах интернет-сайтов чаще, чем имена Уильяма Берроуза, Аллена Гинзберга, Джека Керуака, Нормана Мейлера и Тома Вулфа вместе взятых.

У внимательного читателя неизбежно возникнет вопрос: кто же в результате прославился - Хантер-писатель или Хантер-книжный герой? Этот вопрос и призвана разрешить эта книга. «Царство Страха» - это не просто мемуары, книга иллюстрирует противоборство и взаимодействие двух вышеуказанных Хантеров. Конечно, ответ не больно-то ясен: подобно «Автобиографическим Заметкам» Эйнштейна, «Царство страха» легко перескакивает с исповедальных слов автора на забористые «истории из жизни». Что ж, толь­ко так и можно создать близкую к реальности картинку. Каждый человек — это целая толпа, как утверждал Уитмен, говоря о множественности своей личности, и тем более труд­но выразить плоской схемой личность писателя и творца, тем более что этот самый писатель в качестве предмета исследования может предложить гораздо больше, чем мгновенный фотоснимок реальности. И все же противоборство Хантера-писателя и Хантера-лирического героя отчасти проливает дрожащий свет факела на тьму в пещере, откуда хлещут прекрасные потоки его сочинений.

Заметки Хантера, прежде всего, безумно смешны; он способен потягаться с любым современным американским сатириком. Подобно любому настоящему юмористу, он совершенно серьезен. Любой невероятный кураж, описанный в его работах, вполне достоверен. Хантер - репортер, щепетильный до мелочности, настоящий профессионал; и он во­все не шутил, когда во время лекции в Стрэнде на Редондо Бич сказал аудитории: «Я - самый точный журналист, о ко­тором вы когда-либо слышали». За те тридцать лет, что мы дружим, он гораздо чаще исправлял мой стиль и грамматические ошибки, чем я его - причем вовсе не потому, что он повсюду носит свой, скажем, Магнум. 454, тот самый, которым он как-то расстрелял одну из своих многочисленных и многострадальных пишущих машинок IBM Selectric. «Та­кой пистолет — это, конечно, слишком, если ты не собираешься разнести Бьюик с расстояния в двести метров», - сказал он мне потом, комментируя инцидент с пишущей машинкой. «Пуля пронзила машинку насквозь, прошла через нее, как луч сквозь стекло. Место, где вошла пуля, оказалось нелегко отыскать. Пришлось сходить за ружьем калибром поменьше, вот тогда дело пошло». Кто, кроме него, мог в хо­де безостановочных круглосуточных пьянок, когда с ног валились и не такие зубры, глубоко и аналитически освещать Съезд Демократической Партии в 1972-м году, разоблачив между делом главный слух-сенсацию - дескать, Джордж Макговерн уступит свое место Президенту Профсоюза Транспортных Рабочих Леонарду Вудкоку (Хантер тогда не поверил в это и, как обычно, оказался прав); параллельно он исследовал словарные коннотации слова «сила» - насилие, могущество, страсть, оцепенение, лютость, горячность, по­трясение, суровость, дикость, извержение - «Просто страшно, - сказал Хантер, - это почти что мой портрет».

Его работы отличает одно удивительное качество: они как будто написано в другом пространстве, откуда истинная подоплека любого события выглядит столь же ясно, как движение циклона для космонавтов на орбите. Хантер смотрит в корень и не обманывается. В таком случае, у читателей возникает логичный вопрос: насколько преувеличены описания бесчисленных эскапад Хантера: быстрые машины, бешеные мотоциклы, стрельба и взрывчатка, красотки и сносящие крышу наркотики, его беспечные заигрывания с ужасающими катастрофами, благодаря которым выражение «страх и отвращение» стало идиомой, да не в одном языке?

Не настолько уж и преувеличены, чтобы мы могли и дальше чувствовать себя спокойно.

Хантер всю жизнь числится студентом школы Страха; преподавателем, впрочем, тоже. Недавно вместе с Уорреном Зевоном он написал песню «Ты - совсем другой человек, когда испытываешь страх», и он не считает, что достаточно знает вас, пока не познакомится с тем самым человеком, а не с обычной благопристойной маской. Всякое бывало: он наставлял на меня лошадиные шприцы с чем-то страшным внутри, целился из заряженного ружья, оглушал выстрела­ми, не говоря уже о газовых баллончиках «Мейс», брал с со­бой на дико скоростные ночные рейды по местам серийных убийств - правда, сомневаюсь, что его сильно развлекли мои реакции на все эти страсти, поскольку я безоговорочно доверяю этому парню всю свою жизнь. Хотя массе других людей Хантер не раз устраивал вечера из тех, что запоминаются навсегда.

Таков он и есть: воющий агрессивный фрик, нередко накачанный чем-то психоактивным, эгоманьяк уровня Бетховена, трудолюбивый и задумчивый, сутяжный и аккуратный, уважительный при любых обстоятельствах, любящий спокойствие в своем собственном понимании и великодушный. Во времена молодости и бедности, когда меня вышвырнули с последней работы, узнав об этом, Хантер первым делом предложил мне четыре сотни долларов - все деньги, которые у не­го на тот момент оставались на счету в банке (я узнал об этом обстоятельстве намного позже). Его вежливость и предупредительность отчасти объясняют, почему он вышел живым и невредимым из стольких переделок. Как-то раз я видел, как он, потянувшись за зазвонившим телефоном, случайно сшиб рукой чужой коктейль, стоявший на столе, и затем поймал его той же рукой, не пролив при этом ни капли. Когда мы, пораженные, стали аплодировать такой его прыти, он сказал: «Ну, да, вы восхищаетесь моей способностью спасти ситуацию в самый последний момент, но не забывайте при этом, кто тут у нас - причина всех заварушек». На самом деле, я не видел никого из тех, кто близко знал бы Хантера и не любил бы его при этом.

Что же - перед нами человек действия, роскошный, яростный и непредсказуемый, как удар молнии, который описывает автор, скромный и незаметный, подобный сове, подчас сам до глубины души пораженный выходками своего героя; сразу и не подумаешь, что у автора и героя - одна шкура на двоих. В «Царстве Страха» полно приключений этой стран­ной парочки - чего стоит хотя бы тот случай, когда Хантер в два часа ночи приехал к дому своего старого друга Джека Николсона на джипе, доверху набитом фейерверками, шути­хами и прочей атрибутикой розыгрыша, намереваясь очаровать сердца его детей: «помимо кровоточащего лосиного сердца, в машине лежал огромный динамик, магнитофонная пленка с записью визга поросенка, заживо поедаемого медведями, фонарь мощностью 1 000 000 ватт, полуавтоматический девятимиллиметровый пистолет «Смит & Вессон» с рукояткой из тикового дерева. Кроме того, в машине лежала парашютная сигнальная ракета мощностью 40 миллионов свечей, способная на 40 секунд осветить всю долину, да так, что зарево видели бы и за 40 километров». Когда оказалось, что дети Николсона вовсе не рады припасенным для них гостинцам, да еще в два часа ночи, Хантер, по собственному признанию, «почувствовал, что им пренебрегают». Но все-таки прислонил огромное кровоточащее лосиное сердце к двери, хотя ему и не открывали на звонки. «К чему впадать в негатив?» - говорит он обычно в таких ситуациях.

А ведь если убавить цвет и приглушить звук, именно негатив - наше обычное состояние. Мы что-то делаем, сами толком не зная почему, и подчас только и можем, что удивляться последствиям: мы идем из ниоткуда в никуда. Роберт Фрост как-то написал, что мы танцуем по замкнутому кругу, предполагая себе что-то там, в то время как разгадка ждет нас в самом центре. Хантер танцует с нами, но вместо того, чтобы что-то там предполагать, он просто не делает вида, что знает отгадку, ту самую, что в центре. Джозеф Конрад написал в предисловии к «Черному Нарциссу», книге, сильно повлияв­шей на молодого Хантера («Книга что надо, - говорил он. - На ее героя мне долгое время хотелось быть похожим, он высоко поднял планку») буквально следующее: «Моя цель - при помощи печатного слова заставить вас слышать, заставить вас чувствовать... заставить вас видеть», подарить «отвагу, утешение, страх, шарм - все, что потребуете, и, возможно, даже показать отблеск истины, о которой вы совсем забыли спросить». Думаю, Хантер вполне мог бы подписаться под этими словами.

За это мы его и любим.

ПРИМЕЧАНИЕ

ОТ СПОРТИВНОГО ОТДЕЛА

Прошлой ночью я смотрел футбольный матч между Денвером и Оклендом, как вдруг трансляция прервалась спецвыпуском новостей, в котором говорилось, что по информации ФБР группа террористов собирается поразить ряд важнейших целей на территории США, возможно, в ближайшие же 24 часа. ФБР стало известно об этом из самых достоверных источников, как сообщал голос, звучавший за кадром. Американцам предлагалось сохранять предельную бдительность и готовиться к эвакуации в любой момент... Информацию о любых подозрительно выглядящих или странно ведущих себя людях необходимо немедленно сообщить ближайшим представителям сил правопорядка. В стране объявлялась «Красная Готовность».

-     Вот черт! Ну только не все это по новой! - стенала мой адвокат. - Мне завтра в Бостон лететь. Что за хуйня происходит в этой стране?

-     Никогда не задавай подобный вопрос, - предупредил я ее, - пока тебе уже не известен точный ответ.

-     Так известен, как же! - вскричала она. - Мы в жопе! В полной жопе!

* * *

Предисловие Автора - если уж они и прилагаются к рома­ну - это, без всяких вариантов, самая жалкая и неинтересная часть любой книги, включая, конечно, и мою собственную. Так получается потому, что издатели, остававшиеся до самого ответственного момента слепыми и глухими, отчаянно считают необходимым, чтобы в последнюю минуту, когда книга уже уходит в печать, автор написал какую-то хренотень, иначе все произведение, все два года работы до изнеможения, отправятся к чертям, будут обязательно обречены на провал, если только автор не сочинит несчастную приписку/отмазку.

Так вот, обратите внимание. Четыре нацарапанные на колене бессодержательные страницы, что идут дальше — на­против, важнейшая часть книги, они о самом важном, о том, Почему неважно все остальное.

Мне вот совершенно не интересно вымучивать эти строки, это Предисловие Автора. С таким же успехом я мог бы поступить на курсы, где учат правильно писать коммерческие рекламные тексты.

Я отказался от этой мастурбации еще лет 40 назад, потому что она меня бесила, и точно так же бесят все те типы, что настаивают на ней. И что же? Мы вернулись в исходную точку... Это великая страна, или как?

* * *

Благонадежным ответом будет: «Да, и спасибо Вам за то, что спросили». В случае любого другого ответа вы попадаете на лист ожидания в отель с видом на залив Гаунтанамо.

Неплохо для великой страны, а, чуваки? Теперь все ваше, и удачи вам теперь в тюрьме. Куба - прекрасный остров, воз­можно, прекраснейший из всех, что я видел. Не зря же его называют жемчужиной Антильских островов. Пляжи из белого песка там повсюду, и каждое дуновение мягкого карибского бриза расскажет тебе что-нибудь о любви, радости и атавистичной романтике.

В самом деле, перспективы Кубы выглядят блестящими, особенно если дело дойдет до долларовой экономики, которая настанет, когда США, наконец, превратят всю страну в свой концентрационный лагерь. В самом деле, думал ли Президент Теодор Рузвельт, оккупировавший Кубу в 1906 году, что захваченные им земли превратятся в самую большую исправительную колонию во всем мире.

Старый добрый Тедди. Все, чего он касался, обречено стать прекрасным. Старик не мог ошибаться.

* * *

Вернемся тем временем к голубым экранам: «Райдерс» отодрали «Бронкос», на которых все ставили, и которым теперь самим пора объявлять «Красную Готовность». Их хваленая защита трещала по швам, их просто драли во все щели.

-     Джордж Буш намного круче Рузвельта, - говорит мой адвокат. - Если бы только мы могли быть с ним сейчас.

-     Да ну ты гонишь, дура, - фыркнул я. - Если бы Тедди Рузвельт дожил бы до наших дней, он со стыда бы от этой страны удавился своими руками.

-     Ну и что? В Бостон мне завтра надо по любому, - про­бормотала она. - Будут завтра самолеты-то летать?

Как раз в этот момент футбол снова прервали - на этот раз для коммерческой соцрекламы по поводу ужасов, связанных с потреблением марихуаны.

-      Боже ж ты мой, - сказала она, - теперь они скажут, что скурив этот косяк, я совершаю особо тяжкое преступление, убийство федерального судьи, черт его возьми, и оно карается высшей мерой наказания - электрическим стулом!

-     Ты права, - отозвался я. - А если ты попробуешь предложить эту маленькую гадость мне, то меня обвинят в заговоре на покушение на федерального судью.

-      Ну что же, видать, придется нам бросать курить эту дрянь, - сказала она, протягивая мне косяк. - Ну а как еще я могу расслабиться после этого жуткого дня в суде?

-     Никак, - сказал я. - Уж во всяком случае, не при помощи ксанакса[1].

Губернатор Флориды только-только приговорил свою дочь к тюремному заключению за то, что она попыталась ку­пить ксанакс.

Хватит уже о наркотиках, а? Теперь-то ведь и за разговорчики такие посадить могут. Времена меняются, и еще как, да все не к лучшему.

* * *

Мне нравится эта книга, особенно нравится название, которое отлично суммирует всю гнойную суть жизни в США в эти проклятые первые годы постамериканского века. Только с блядей и идиотов станется не признать этого.

Можно, конечно, сказать, что всем этим калом мы обязаны семейке Буш из Техаса, но сказать так - значит слишком все упростить. Буши - всего лишь подставные фигуры растленного, кровожадного картеля богомазов и безумных богатых магнатов, которые правят этой страной вот уже лет 20 и собираются еще лет 200 продолжать в том же духе. Они умеют отдавать приказы, и они не задают слишком много вопросов.

Реальная власть в Америке принадлежит шайке олигархов, состоящей из сутенеров от политики и бизнеса и священников, которым решительно не нужна никакая Демократия, не говоря уже о честности или хотя бы деревьях - хотя, возможно, следует сделать исключение для тех, что растут в их собственных дворах. Они поклоняются деньгам, могуществу и смерти. Идеальное решение всех проблем нации для них - это новая Столетняя война.

Грядущее фашистское полицейское государство никому не покажется фунтом изюма, и меньше всего - людям типа меня, которые не испытывают ничего, кроме презрения к трусливым любителям облизывать флаг по поводу и без, которые будут рады отдать навязшую им в зубах свободу, что­бы жить со своей порцией жратвы в опутавшей всю страну паутине лжи и «свободы от страха».

Хо-хо-хо. Тут, давайте, остановимся подробнее. Свобода - устаревшее понятие в этой стране, вчерашний день. Вышла, вишь, из моды. Единственная свобода, на которую мы можем претендовать сегодня - это свобода от Идиотизма. Остальное неважно.

* * *

Моя жизнь - полная противоположность буржуазному покою и безопасности, я горжусь этим, и мой сын гордится этим, и мне этого вполне достаточно. Я собираюсь продолжать в том же духе, не сбрасывая оборотов; но я никогда не порекомендовал бы то же самое остальным. Это было бы жестоко, безответственно и неправильно, совсем не в моем духе, короче.

Уупс, все, ребята. Время вышло. Извините. Счастливо.

                                                                                                                                                                                                        ХСТ

P.S. «Разница между почти верным словом и правильным словом - как между светлячком и молнией».

                                                                                                                                                                                              Марк Твен

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

КОГДА БЫТИЕ СТАНОВИТСЯ СТРАННЫМ, СТРАННОСТЬ СТАНОВИТСЯ СИСТЕМОЙ

Нет никаких шуток.

Правда - самая смешная шутка на свете.

Мохаммед Али.

Почтовый ящик: Луисвилль, лето 1946 года

Я рос в приличной семье и, как все мои друзья, искренне полагал: полицейские - наши друзья и защитники. Человек с полицейским значком служил для нас символом непрелож­ного авторитета. Никто и не пытался спросить: почему, соб­ственно? Это же один из тех неуместных вопросов, которые лучше оставить при себе. Его мог задать лишь Подозревае­мый в черт знает чем или, что еще того хуже, тот, кто давно уже сидит за решеткой. Так что спорить тут особо не прихо­дилось.

Мое первое столкновение с ФБР произошло, когда мне исполнилось 9 лет. Двое агентов с мрачными рожами явились к нам домой и до оторопи напугали родителей, заявив, что я являюсь «главным подозреваемым» в деле о вышвыривании ящика Федеральной Почты под колеса мчащегося на полной скорости автобуса. Это ни что иное, как Государственное Преступление, твердили они, оно влечет за собой тюремное заключение сроком на пять лет.

- Нет, нет! - взвыла тогда моя матушка. - Только не в тюрьму! Это безумие! Он же всего лишь ребенок, он не знал, что делал.

-     Предупреждение совершенно ясно напечатано на ящике, - сказал агент в сером костюме. - Он достаточно взрослый, что­бы уметь читать.

-     Совершенно необязательно, - резко возразил мой отец, - откуда вы знаете, что он не слепой или не слабоумный?

-     Ты слабоумный, сынок? - спросил меня агент. - Или ты слепой? Может ты только притворялся, что читал газету? - он указал на Louisville CourierJournal, валявшийся на кровати.

-      Только спортивную страницу, - объяснил я ему. - Ос­тальное читать невозможно.

-     Ну, вот видите, - сказал отец. - Я же говорил, что он сла­боумный.

-     Незнание законов не освобождает от ответственности, - парировал агент, щеголявший в коричневом костюме. - Порча имущества почты Соединенных Штатов - это преступление, попадающее под действие уголовного кодекса. Почтовому ящику нанесен серьезный ущерб.

Почтовые ящики, помнится, были здоровенными. Тяже­лые железные сейфы, крашенные в зеленый цвет, они выси­лись как верстовые камни римлян на обочинах дороги. Их очень редко передвигали, если такое вообще когда-то случа­лось. Я вырос достаточно, чтобы самостоятельно дотянуться до щели для писем, но едва ли мне было под силу повалить эти ублюдочные ящики прямо под автобус. Понятно, что в оди­ночку я никак не мог провернуть это грязное злодейство, и именно поэтому они и приперлись: чистосердечное призна­ние, а также имена и адреса. Они уже знали, что я виновен, по­скольку остальные подозреваемые меня уже застучали. Отец схватился за голову, и я увидел, что мама заплакала.

Конечно, я это сделал, и не без посторонней помощи. Опе­рация была тщательно спланирована и продумана со всей взвешенностью и предусмотрительностью, на которую только способны умненькие девятилетние мальчики, располагающие массой свободного времени и неутоленной жаждой мести. Мстить мы собирались тупому и наглому водителю, который захлопывал двери, едва завидев нас на близлежащем холме, так что приходилось слезно умолять его открыть их нам... Он работал недавно, должно быть, взяли какого-то дебила на за­мену обычному водителю - доброму и отзывчивому, у которо­го всегда находилось несколько секунд, чтобы дождаться де­тей, спешащих в школу. Все окрестные ребята считали, что но­вый водитель - свинья и садист, заслуживающий примерного наказания. Мы, учащиеся Хоукс, выполняли свой долг, а не за­нимались пустым баловством.

Чтобы сделать все, как положено, нам были нужны веревки и шкивы и совсем не нужны свидетели. Мы наклонили желез­ную махину так, чтобы она зависла, накренившись, и в нужный момент грохнулась прямо под колеса этому болвану, когда, как обычно, он принесется на остановку с недопустимо высокой скоростью. Вся система приводилась в действие при помощи 15-метровой «невидимой» лески, на другом конце которой мы и притаились в кустах, ожидая условленного сигнала.

Все сработало идеально. Ублюдок прибыл точно по распи­санию, и, уж конечно, так несся, что не успел затормозить, ког­да эта железная хреновина рухнула ему под колеса... Раздался невообразимый грохот, будто партизаны пустили под откос эшелон с фашистами. По крайней мере, так оно мне запомни­лось. Самый стремный шум, который мне когда-либо доводи­лось слышать. Люди с воплями повыскакивали из домов, как перепуганные куры. Они орали друг на друга, а водитель тем временем выполз из кабины и рухнул на ближайшем газоне... Автобус шел пустой, все-таки самый конец линии. Водитель не пострадал, но осатанел от ярости, увидев, как мы сползаем с холма и мчимся по близлежащей аллее. Так что он отлично знал, кто над ним так подшутил, да и жившие по соседству лю­ди, пожалуй, тоже хорошо все это знали.

- К чему запираться, Хантер? - спросил меня один из аген­тов ФБР. - Мы отлично знаем, что в субботу происходило на этом углу. Твои дружки уже во всем признались, сынок. Они донесли на тебя. Мы знаем, что ты сделал это, так что не стоит врать нам и пуще прежнего ухудшать свою участь. Ведь при­личным деткам, вроде тебя, нечего делать в тюрьме нашего штата, - он снова улыбнулся и подмигнул моему отцу.

Тот немедленно зарычал:

-     Скажи же Правду, черт побери! Не лги этим людям. У них есть свидетели!

Агенты ФБР мрачно кивнули и чуть двинулись вперед, как будто уже изготовились тащить меня в темницу.

Так пришел один из волшебных моментов моей жизни, определивший многое из того, что случилось позже. Как и любой 9-летний мальчик, выросший в 40-е годы после Второй Миро­вой Войны, я, как сейчас помню, подумал: «Да, ну вот теперь и все. Они из ФБР и...»

ШВАХ! Словно недалекая молния ярко разрезает небо и все вокруг, проходит несколько секунд, прежде чем до вас до­катится раскат грома... Однако, когда тебе 9 лет, и перед тобой стоят двое взрослых вооруженных агентов ФБР, собирающихся тащить тебя в Федеральную тюрьму, несколько секунд могут показаться всей оставшейся жизнью. Именно таким теперь я вспоминаю то мгновение - как миг между молнией и раскатом грома. Они держали меня прямо за яйца. Я был Виновен. К чему отрицать это? Сознаться Прямо Сейчас, отдаться на их милость, или...

А если? А если я не признаюсь? Интересный ведь какой вопрос. Я был любопытным мальчиком и решил извернуться ужом и опробовать и эту возможность.

-     Кто конкретно? - спросил я. - Кто показал на меня?

Достаточно обычный вопрос, при таких-то обстоятельствах. В самом деле, интересно же, кто из моих лучших друзей и кровных братьев в этом вшивом Хоуксе не выдержал давления и выдал меня? Отдал на растерзание этим помпезным громи­лам-козлам, этим жабам с их значками и пластиковыми кар­точками в бумажниках, на которых написано, что они работа­ют на Дж. Эдгара Гувера, представляют тут Закон, и, стало быть, обязаны утащить меня в кутузку, просто полагаясь на «слухи, гулявшие среди соседей». Чтобы мои парни обделались и донесли? Нет. Это невозможно.

Во всяком случае, это не слишком вероятно. Да черт побери, никто в Хоуксе не станет доносить мусорам. Тем более на Президента. На Меня, то есть. Так что я спросил еще разок:

-     Свидетели? Какие конкретно у вас есть свидетели?

* * *

Насколько я помню, этим все и закончилось. Мы обозрели мгновенье тишины, как выражался мой старый друг Эдвард Беннетт Уильяме. Никто не издавал ни звука - особенно я - пока, наконец, мой отец не нарушил напряженную тишину, и теперь в его голосе слышалось изрядное сомнение:

-     Думается, мой сын прав, офицер. С кем именно вы говорили? Я и сам собирался об этом осведомиться.

-     Не Дьюк же! - вскричал я меж тем. - Он с батей уехал в Лексингтон! И не Чинг! И не Джей!

-     Заткнись! - шикнул на меня отец. - Сиди тихо и дай мне спокойно со всем этим разобраться.

Так все и кончилось, пацаны. Мы больше никогда уже не видели этих агентов ФБР. Никогда. Тогда я получил отличный урок: никогда не верить первым словам, с которыми мусора подкатили к тебе, особенно если речь идет о том, что ты вино­вен в преступлении. Возможно, все не так очевидно, как они говорят. Возможно, они просто блефуют. Возможно, ты просто невиновен. Возможно. Закон ведь - до того туманная штука... Так что никогда не верьте легавым.

Так или иначе, никого тогда не арестовали. Агенты убрались восвояси, ящик водрузили на его крепкие железные ноги, и мы уже никогда больше не видели ту пьяную свинью, что подменяла нашего прежнего водителя.

Вы сделаете это снова?

В этой истории не содержалось никакой морали - во вся­ком случае для умных людей, - однако она научила меня ряду вещей, не раз сгодившихся впоследствии. Одна из них - это разница между Моралью и Мудростью. Мораль - преходяща. Мудрость - вечна. Хо-хо... Обдумайте это сегодня перед сном.

После этой истории с почтовым ящиком, к примеру, я узнал, что ФБР не непобедимо, а это уже совсем неплохо для девятилетнего парня в Америке. Не случись этого, я вырос бы другим человеком, повзрослевшим и сформировавшимся при совершенно других обстоятельствах. Я бы не толковал с вами в таком тоне, не сидел бы сейчас перед этой чертовой пишущей машинкой в 4:23 утра, с пустым стаканом под боком, не прикуренной сигаретой во рту и голой бабой, горланящей «Порги и Бесс» в телеке на другом конце комнаты.

На одной стене я вижу двухметровую двуручную пилу с двумя сотнями острейших зубьев и надписью «ОТКРОВЕНИЯ ЛУЧШЕЙ В МИРЕ ЖОПЫ С РУЧКОЙ», начертанной размашистыми золотыми буквами прямо по ржавому полотну пилы... На одном конце пилы висит мумифицированное копыто лося, а также чудным образом раскрашенная деревянная птичка, привезенная из России, которая якобы приносит мир, счастье и процветание для всех, кто под нею ходит.

Эта странная птичка провисела тут 15 весьма экстремально насыщенных лет; без сомнения, из сентиментальных соображений, но сегодня я первый раз решил задуматься над ее ролью в моей жизни. Приносила ли счастье эта древняя деревянная поделка из России? Или, напротив, несчастье приносила? Должен ли я оставить ее своему сыну, своему внуку? Или лучше отволочь ее во двор и казнить как шлюху-предательницу?

Вот это Настоящий вопрос. Должна ли эта птичка остаться и служить объектом поклонения для последующих поколений? Или заслуживает жестокой смерти за то, что принесла мне несчастье?

Один из аспектов этого вопроса серьезен аж до жути. Не подоспела ли пора проверить Счет? А что, если окажется, что я - Лузер? Э, давайте станем тут поосторожнее. Мы вступили в опасные края.

Ну да ладно. На самом-то деле я не ищу судей. В конце концов, каким же надо быть дремучим туземцем, чтобы верить во все эти дерьмовые талисманы.

* * *

Вдруг я услышал, как в кабинете завизжала Анита, да так, будто бы загорелось полдома разом. Отлично, подумал я. Вот и нашлось, чем заняться. Я потянулся за 8-килограммовым огнетушителем, стоявшим у двери, надеясь наконец-то раз­влечься по-настоящему.

Оказалось, ничего подобного. Анита вылетела из-за угла с компьютерной распечаткой в руках.

-      Президент пригрозил захватить нефтяные поля в Саудовской Аравии, если они не помогут нам в борьбе со Злом Терроризма - захватить поля при помощи войск!

Она выглядела так, будто объявили о начале Четвертой Мировой войны.

-      Это безумие! - вскричала она. - Мы же не можем так просто вторгнуться в Саудовскую Аравию!

Я обнял ее и переключил телек на CNN. Министр обороны Дональд Рамсфельд, размахивая руками перед камерой, обличал эти слухи, как «полную чушь», и через слово обещал «обнаружить и обезвредить» всех, кто допускает эти «безответственные утечки» из недр Пентагона. Он явно хотел Наказать хоть кого-нибудь прямо сейчас. Конечно же, США не собираются объявлять войну Саудовской Аравии, своему близкому и верному арабскому союзнику. Это же безумие.

-      Не обязательно, - заметил я, - во всяком случае до тех пор, пока эти полудурки не напортачат чего похуже и Буша не сожгут на столбе у Белого Дома. «Разумно» - это когда есть богатство и власть, «безумие» - это бедность и слабость. «Разум­но» богатых гуляет на свободе, «безумие» бедных сидит за решеткой. Res Ipsa Loquitur («Дело говорит само за себя» - лат.), Аминь, Счастливо...

* * *

Ну ладно, что-то мы отвлеклись, верно? Хватит уже про этих угашенных гашишем безумцев. А вот что будет, если птица скажет, что я ошибаюсь и ошибался всю свою жизнь?

Знаете что, это ведь не так уж и приятно - сидеть тут одному и в очередной раз готовиться окончательно определиться с Президентом Соединенных Штатов Америки, поставившим нас на грань войны со всем исламским миром... Нет. Я же ста­ну изменником, опасной Угрозой Безопасности, того и гляди Террористом, чудовищем и преступником в глазах Закона.

Ладно, ближе к делу. Что могу сказать: мы в этой стране до­брались до чертовски важной развилки, очередного противостояния правильного и неправильного, очередной необходимости решить - «на чьей ты стороне?» Что-то типа наклейки на бампере: «ТЫ РАЗУМЕН ИЛИ БЕЗУМЕН?»

Этот вопрос приходит мне на ум едва ли не ежедневно, как некий пункт в анкете. Обычно я ставлю галочку в разделе «разумен», и как раз поэтому я до сих пор жив, на свободе, и сравнительно неплохо обеспечен.

* * *

В этой стране несусветная чушь задерживается в школьных классах и судах надолго. Странные мифы и дурацкие истории - вот те монеты, которые ходят в королевстве нашей культуры, они же - пароли и ключи, необходимые для выживания. Ведь даже самым последним мерзавцам стоит задуматься, прежде чем отправлять свое дитя в школу, если оно исполнено ненавистью к Санте-Клаусу, Иисусу и Регулярной Чистке Зубов. Это нечестно и несправедливо по отношению к ребенку. Очень скоро его (или ее) начнут избегать и остерегаться, как прокаженного, причем не только ученики, но и учителя, и он никогда не придет домой с хорошими оценками. Очень скоро дитятко начнет носить длинный черный плащ и отпускать зловещие шутки по поводу оружия массового поражения.

Странное поведение естественно для умных детей, совершенно как любопытство - для котят. Для меня это не являлось секретом, пока я подрастал в Кентукки. Жажда приключений обуревала меня и вскоре привела в лабиринт экспериментов над поведением, которые не на шутку озадачили моих родите­лей. Ребята меня уважали, неплохие оценки, казалось бы, су­лили пристойное будущее, и в то же время мой мрачный юмор уже в те годы пугал некоторых взрослых так, что они стара­лись меня избегать.

Я рос малолетним правонарушителем. Я был Билли Кидом Луисвилля: мне нравилось воровать, крушить, пить алко­голь. Все это необходимо, если уж ты решил стать преступни­ком. В шестом классе меня избрали начальником Патруля Бе­зопасности - тех самых ребят с бэджиками, которые присмат­ривают за порядком в школе во время перемен и после заня­тий. Считалось, что это очень почетный пост, и наша классная разъярилась, узнав о моем избрании.

- Это ужасно, - сказала она. - Этому Хантеру ничего нель­зя доверять. Он же просто маленький Гитлер.

Я не очень-то понял, что она имела в виду, но рассудил, что речь шла о том авторитете, которым я пользуюсь у остальных школьников. И что для блага общества, возможно, придется сделать мне лоботомию.

Уже в детстве я не сомневался, что мне предстоит жить сре­ди изгоев, людей вне закона. Я вечно оказывался против, про­тив любого большинства. Считается, что жить таким образом не очень-то легко, и это чистая правда. Я честно всех преду­преждаю: далеко не все приспособлены к Жизни Вне Закона.

Меня арестовывали, да, но только за те вещи, которые я ни­когда не совершал. Да и то - все эти «преступления» произошли совершенно случайно. Я оказывался в неправильном месте в неправильное время, да еще и проявлял излишний энтузиазм. Это та самая черта характера, с которой мне особенно трудно совладать.

* * *

Наверняка каждой культуре необходим некий Бог Непослушания, и, сдается, в настоящий момент я выполняю схожие функции. Кто знает, отчего бы и нет. Я никогда не изучал специально подобные материи, но эта мысль пришла мне в голову, когда я читал статью Питера Уитмера в номере «Saturday Review» за январь-февраль 1984-го.

На ум сразу пришли Лоно, Робин Гуд, Бахус, греки со всеми их пухлыми молоденькими мальчиками, ирландцы и их фанатичное пьяное поклонение проклятым, отверженным героям... Господи, кажется, даже у шведов было нечто вроде такого Бога.

Однако Библия не упоминает о хороших отступниках, стоявших Вне Закона, так мне думается - во всяком случае Церковь и ее прихвостни продолжают твердить о неотвратимом наказании для всех грешников. Библия не делает исключения даже для благородных социальных отщепенцев. Они тоже будут брошены в Озеро Огня. Наказание неизбежно. На хуй по­шли все эти козлы.

(ВЫНУЖДЕННАЯ ПАУЗА)

Простите, мне тут позвонили из Нью-Йорка, журнал «Newsweek». Хотели знать, что я думаю о «шокирующей сделке Мутомбо-Ван Хорн», которая состоялась сегодня и теперь полностью изменит баланс сил на Востоке в НБА - а я обо всем об этом имею самое отдаленное представление. Что за фигня, думаю. Они что, решили, я знаменитый спортивный обозреватель?

- Сделка совершенно бессмысленная, - сказал я в труб­ку. - Это то же самое, что выкладывать 300 баксов за старый матрас.

Ну а потом парня, который звонил мне, кто-то куда-то ото­звал, и он бросил трубку. Ну и что с того? Не очень-то и хоте­лось с ним беседовать. В конце концов, я тут серьезным делом занимаюсь, да и Анита проголодалась. Самое время прокатиться. 

* * *

На великом американском западе есть девять по-настоящему экзотических городов, но Томасвилль, Колорадо, определенно не относится к их числу. На город легло мощное и неотвратимое проклятье Ричарда Никсона, подписавшего в 1970-м закон о защите окружающей среды. Оба местных неф­теперерабатывающих завода под эту сурдинку моментально закрыли, потому что их нефтехранилища, которым давно пе­ревалило за 50 лет, напрочь проржавели и пропускали целые тонны бензина в величавые волны реки Фрайинг Пэн, некогда известной как отличное место для рыбалки.

30 миль крутого подъема на Томасвилль мы одолели примерно за пять часов. Я вел свою Красную Акулу - мо­дернизированный «Чеви Кэпрайс» 454, 1973-го года, с ук­репленными окнами, сиденьями с подогревом и максималь­ной скоростью 135 миль - но только не по извилистой двух­полосной проселочной дороге, которая все время идет кру­то вверх. Это маршрут не для слабонервных - начинаясь в летней жаре посреди персиковых деревьев, он ведет через редкую поросль высокогорья, к снежным вершинам, где бродят дикие звери, а человек может выжить лишь с боль­шим трудом. Это маршрут к леденящему кровь Хагерман Пасс.

Но об этом чуть позже. Мы ведь едва не ломанулись вперед собственной истории, а так поступают одни только засранцы...

* * *

Мы уже почти приехали в Томасвилль, как вдруг я увидел скопище полицейских мигалок, а также копа, стоящего посреди дороги и размахивающего красным флажком.

- Господи Иисусе, - пробормотал я. - Это еще что за нахухоль?

Анита закопошилась, пытаясь спрятать бутыль вина объемом в полгаллона, а это не так уж просто в огромной красной машине с открытым верхом и полуголой девушкой на заднем сиденье. Люди-то смотрят.

Так или иначе, вскоре мы узнали о «новой директиве, прямо из Вашингтона пришла», согласно которой предписывается держать бродяг, иностранцев и прочую шваль подальше от всех Национальных Парков нашей нации, поскольку они раз­водят там костры, распространяют чуму и чего еще этим грязным террористам придет в голову. Они - Зло в чистом виде, дикие люди, и их необходимо арестовать, пока они не спалили всю эту чертову страну.

Я никогда не испытывал предубеждений по отношению к иностранцам, а вот среди моих сограждан эта психическая болезнь, сродни нервному срыву, давно уже приобрела характер повальной эпидемии. В начале это выглядело ОТВРАТИТЕЛЬНО, потом ОСТОЕБЕНИЛО И ЗАХОТЕЛОСЬ СБЛЕВАТЬ.

* * *

Большинство людей бывают счастливы по пятницам, но вчера мне было не до смеха. Это оттого, что как раз вчера я поехал в горы, чтобы выяснить ситуацию с противопожарной техникой в жалкой горной деревушке Томасвилль, затерянной в глубине Национального Парка, охваченного пожарами, проносящимися от холма к холму и уничтожающими все на своем пути.

* * *

Красный Петух - страшная вещь, особенно при близком рассмотрении. Однажды с ней столкнувшись, вы уже никогда не забудете эту панику, этот жар, этот оглушительный рев пламени в вышине. Мне становится не по себе всякий раз, как по­думаю об этом. Если замерзнуть до смерти - самый элегантный способ смерти, то сгореть в лесном пожаре - определенно самый страшный и неприятный. Будьте настороже. Огонь подобен молнии: они оба убивают, хотя молния делает это быстрее. Это такой бесповоротный ШВАХ без малейшего предупреждения, - и все, нет тебя как не было, затраты на похороны минимальные.

Пережить удар молнии - это даже хуже, чем погибнуть от нее, если верить выжившим (вернувшимся из мертвых, точнее говоря). 8 000 000 000 вольт - слишком круто для хрупких тканей человеческого организма. Такой заряд поджаривает каждый орган на своем пути, начиная с кровеносных каналов и заканчивая мочеполовой системой, не исключая клеток мозга, поджаривает до состояния подгоревшего бекона.

Моего друга Текса как-то шибанула молния, в один мрачный полдень, на парковке, что недалеко от таверны «Вуди Крик».

- Она выбила из меня все дерьмо, - рассказывал он потом. - Меня отшвырнуло на пятнадцать метров, через дорогу и через забор. На сорок минут я отрубился, а когда очнулся, от меня воняло жареным мясом.

Я был там в тот день, и подумал, что прямо перед моим но­сом взорвалась бомба. Я отрубился тогда на какое-то время, не очень надолго. Очнулся уже в сверкающей темно-синего цвета «скорой» в компании двух медиков, практикующих под руководством местного шерифа.

- О кей, ребята, - сказал я им спокойно. - Шутка удалась. Давайте не будем теперь нервничать. Ну-ка, выпустите меня отсюда, джентльмены, - прохрипел я. - Меня немного мутит, но, думаю, это сейчас пройдет. Руки прочь от меня, свиноебы!

Без сомнения, для стороннего уха прозвучало грубовато, но на самом деле я не стремился никого обидеть. Эти люди хорошо меня знали.

* * *

Обычно вечер пятницы в этих краях - расслабленное и счастливое время, но только не сегодня. Я живу в горах, на вы­соте 8000 футов, то есть на высоте в полторы мили. Там, где «целебный горный воздух», как вякают рекламные брошюрки. Здесь легкие становятся больше, а кровь - жиже, и недвижи­мость делается подозрительно дорогой. Жизнь тут никогда не была конфеткой, но теперь, когда этот новый век выплеснулся на нас, будто где баллон с гноем прорвало, наши горы превра­тились в нечто вроде безжалостного ада.

Согласно сообщениям «The New York Post», весь штат Коло­радо охвачен огнем, а местный губернатор-республиканец во­ет, точно баньши, о гибели штата таким, как мы его знали, при­чем еще до конца этого лета.

Этот момент наступил через 90 дней, где-то недалеко от 11 сентября 2002-го года, всего один ужасный год после того, как эти глупые мудаки снесли с лица земли ВТЦ... к этому моменту мы уже ввяжемся в войну, а если кто-то будет против, ему придется несладко.

* * *

Настоящая молния порой может шарахнуть при действительно странных обстоятельствах. Много лет назад 19 (девятнадцать) членов семьи Стрэндж в Северной Каролине по­пали под удар в один момент - все они стояли, опершись на хорошо проводящий железный забор, и созерцали фейерверк в честь 4-го июля. Все они выжили, хотя и сильно пострадали. Смахивает на случай из Ветхого Завета или на пример экстремально плохой кармы для тех миллионов нехристиан, к которым я отношу и себя. Признаться, я стараюсь избегать всех сект и ритуалов, всего, что связано с Христианской Церковью.

Я видел, как тысячи священников, епископов и даже сам папа превращаются в охватившую весь мир сеть воров, извращенцев и содомитов, которые безжалостно трахают детей обоих полов, приговаривая, что это им святое воздаяние за первородный грех.

Я видел, как иудеи несутся, как безумные, по Палестине, подобно жаждущим крови зверям, и как шесть миллионов безмозглых баптистов требуют смертной казни без суда и следствия для всех язычников, и иностранцев, и людей вроде меня, которые не молятся с ними в тех гнусных маленьких грязных сараях, которые они зовут церквями. Они напоминают мне орду пищащих крыс, бегущих из подвала горящего дома, и мне не хотелось бы оказаться в их числе. В самом деле, у меня есть своя вера и собственные боги для поклонения, и я преданно служу им уже десять тысяч лет, как самые лучшие атомные часы на вечной батарейке.

Эй-эй! Сдается, я встрял в некие мстительные дрязги, а ведь это совсем не то, что нам сейчас надо, верно? Так что давайте оставим мудрость на потом.

* * *

Итак, мы с Анитой ехали вверх, в горы, чтобы сверху лично обозреть тот огненный шторм, который должен уничтожить половину жителей штата к концу лета... Официально весь Колорадо охвачен огнем, во всяком случае, так полагает Губернатор и те сердобольные люди в Вашингтоне, что дали ему 35 миллионов долларов на Восстановительные Работы и Оборудование для Борьбы с Огнем, которая обещала стать бесконечной.

В пятницу утром шериф позвонил мне и попросил исследовать этот вопрос.

-      Ты должен будешь поехать в Томасвилль, - сказал он мне. - Куда нам эвакуировать людей, когда огонь доберется до нас? Езжай наверх и разберись, что там происходит. Загляни заодно на Водохранилище. Боюсь, как бы нам без воды в этой долине не остаться.

«Почему бы и нет?» - подумал я. Берем наш красный кадиллак с открытым верхом и побольше хорошего джина. Все, за что берешься, следует делать правильно.

* * *

Прошло уже несколько дней с тех пор, как я в первый раз услышал историю о «бандах вооруженных до зубов евреев, которые  рыщут по окрестностям и мудохают каждого, кто хоть немного похож на араба».

-     Боже, боже, - бормотал я тогда себе под нос. - Евреи не водятся на такой высоте. В эту историю вкралась какая-то ошибка.

Так что мы решили направиться в Томасвилль в первую очередь. Мне хотелось посмотреть, что там происходит, Анита тоже... а тут еще и шериф все о том же, так что дело пошло. Ему не потребовалось выдавать мне какие-нибудь верительные грамоты, поскольку я избирался Коронером этого округа в течение 20 (двадцати) лет... а ведь в Колорадо Окружной Коронер - единственное официальное лицо, обладающее полномочиями арестовать шерифа.

Таково одно из ключевых положений моей пресловутой мудрости: Политика - это искусство контролировать свое окружение. Разумеется. Никогда не забывайте об этом, чтобы однажды не пасть жертвой своего окружения. Богатые ублюдки и подонки-адвокаты способны отравить жизнь хуже любого араба, и ваша участь окажется сходной с участью восьмого шара в одной из провинциальных бильярдных недалеко от Атланты: оп, укатился - и нет его. Так что шутки в сторону.

И так уже заболтались. Ведь евреи не играют в пул, равно, как и арабы. Это же люди племен, мыслят они примитивно. Их генетический императив приказывает им убивать друг друга, и остается только ему следовать. А может, источником всех этих диких импульсов служит не что иное, как Библия. Ведь Библия не прощает. Во всей книге нет и щепоти милосердия или юмора. Ни единой.

Подумайте об этом, ребята. Покажите мне хоть один смешок, хоть одну чертову шутку в этом сочинении.

Люди часто спрашивают меня, верю ли я в Бога, или последнюю инстанцию справедливости, или четко очерченный индикатор, который определяет мои «за» и «против» в этом мире. Хо-хо. Это слишком глупо, чтобы даже задумываться - глупо примерно в той же мере, что и знак «ВХОД ТОЛЬКО ДЛЯ БЕЛЫХ» на жемчужистых вратах Рая.

Хотя и не вполне так. Не поймите меня неправильно, парни. Это просто разнузданная «фигура речи», неудачная метафора. Мы ведь Искусством тут занимаемся, а не Законом. Если бы тот фрик, что написал Книгу Откровения, однажды попался и его отправили бы в темницу за все те угрозы, которые он бросал человечеству, то Военный Трибунал не оставил бы от него и мокрого места. Туда тебе и дорога, Джонни, то есть Иоанн, ты все равно никогда нам не нравился. Счастливо.

Свидетельница

Далеко не все понимают подлинное значение слов «по­пасть в Систему». Это юридическое понятие, которое зачастую можно услышать в кулуарах полицейских конгрессов или на судебных слушаниях, в воняющих потом судах больших городов. Что-то типа: «Пришло время, судья, лишить этого переполненного скверной преступника свободы и предоставить его Системе».

Мы говорим тут об Уголовной Системе, и если вам довелось иметь с ней дело хотя бы однажды, то какая-то часть вашего мозга будет думать о ней постоянно, всю оставшуюся жизнь. Это что-то вроде пиявки, незаметно присосавшейся к вашей спине... Да спросите хотя бы Билла Клинтона.

Некоторые называют это реабилитацией, но...

* * *

Убийство полицейского — это всегда громкая новость, за исключением тех случаев, когда полицейские убили своего же, но такие сообщения доходят до прессы изредка и лишним шумом не сопровождаются. Братство блюстителей порядка становится очень строгим, если речь заходит о шумихе вокруг них в прессе. Среди адвокатов, занимающихся уголовным правом, есть неписаное и основополагающее правило: «Прежде всего, адвоката нельзя упрятать за решетку». Это правило не так-то легко заметить, ведь по правилам адвокат сам является офицером суда.

Некогда не упускайте из вида этот факт, если вас формаль­но обвиняют — в чем угодно, от воровства в магазине до убий­ства. Теперь вас собираются Приговорить и Наказать в любом случае, за какое-либо нарушение любой из статей уголовного кодекса. Закон уже не на вашей стороне, если вы сидите на скамье подсудимых. Они тут, чтобы сцапать вас, и сделают это быстро, если только вы не будете наготове.

«Тот, кто предстает перед Законом, держит за уши волка», — сказал некогда Роберт Бертон, и я привел тут эту цитату, как весьма насущное предупреждение для наших приближенных к военным условиям. Сейчас 2002-й год. Американский Век за­кончился в 2001-м. Они были очень Пунктуальны, ведь Фашистский менталитет не способен выжить без брутальной пунктуальности. Никогда не опаздывать, из страха быть обвиненным в Нестандартном Поведении и быть Преданным Системе. БУМС! БАМС! ... Зиг Хайль! Кто тут Бог? Босс — это Бог, а вот ты — нет... Эй, скотина, да ты же Никто! Ты Виновен! Ты хуже дерьма последнего из животных!

Тааак точно, Босс! Я сделаю все, что вы скажете, только не сажайте меня в тюрьму. Я виновен. Я сделаю все, что вы скажете.

* * *

Стояла холодная и темная зимняя ночь, когда свидетельница впервые постучалась в мой дом. Крупная женщина, около 35 лет — темные волосы, длинные ноги, со вкусом созданные силиконовые груди. Некогда она работала в Южной Калифорнии, снимала порнуху. Не самая худшая работа из тех, что доступны в Л.A., особенно если у вас есть природный талант и предрасположенность, как раз, как у этой дамы. Я сразу же ее узнал.

Я знаком с Секс-Бизнесом. Некогда даже работал Ночным Менеджером в знаменитом кинотеатре «О'Фаррелл» в Сан- Франциско, два года кряду, и до сих пор у меня наметанный глаз на такого рода девчонок. Проплясав 2000 ночей голой у всех на виду, они приобретают какую-то особую радиацию. Люди секс-бизнеса сразу узнают друг друга. На них будто бы стоит логотип брэнда «XXX».

Не такой уж отталкивающий и недружелюбный брэнд. По­лучше шрама на щеке или татуировки на заднице, гласящей: «СОБСТВЕННОСТЬ АНГЕЛОВ АДА». Задница с такой накол­кой никогда не пошла бы в стрип-барах Нэшвилла или Толедо. Посетители почувствовали бы себя уязвленными. Известно к тому же, что именно те, кто оставляет в подобных местах большие деньги, с большим подозрением относятся к девицам, которые катались вместе с «Ангелами Ада». Метка бизнеса XXX — это больше показатель отношения, чем брэнд или отталкивающая татуировка.

«О'Фаррелл» когда-то назвали «Карнеги Холл публично­го секса в Америке». Вполне подходящее место работы в эти обезумевшие от сребролюбия годы, последовавшие после Рейгановской Революции. Мы всегда держали наготове сот­ню девочек, и еще больше их значилось в нашем «листе ожидания». Голые бабы шли в те годы на ура. Теперь эту эпоху называют «Золотым веком порнографии»: фильмы снимали при ярком свете софитов на обычную целлулоид­ную пленку.

«Глубокая глотка» и «За зеленой дверью» по-прежнему со­бирали толпы мужчин и женщин в респектабельных кинотеат­рах по всей стране. Оральный Секс стал мейнстримом, его об­ложили налогом. Бабло полилось рекой, и секс царил повсеме­стно, 24 часа в сутки. Порошковый кокаин стал самым употре­бительным наркотиком, впрочем, ЛСД-25 все еще пользовался успехом среди безтормозных граждан, пользующихся средним достатком.

20 свихнувшихся на сексе лет, что пролегли между изобре­тением противозачаточных таблеток и эпидемией СПИДа — ди­кая и оргиастическая пора, и мне она нравилась.

Эх, это все случилось так много лет назад, по крайней мере, теперь так кажется. Отличное время для тех, кто молод и без­заботен, когда ты все еще мог повести свою девушку в кино, не опасаясь быть избитым незнакомцами, которые затем потребу­ют у них отсосать. Эти штуки начались с приходом демократов, которые быстро сообразили, что попасться на содомии в Ва­шингтоне — верный способ переизбраться в таких штатах, как Арканзас и Калифорния. Когда бы не закон, запрещающий од­ному президенту оставаться более, чем на два срока, Билл Клинтон по-прежнему сидел бы в Белом Доме, а над нами не довлел бы страх.

Хотя, может, и нет. Есть и другая школа критической мысли, которая утверждает, что Билла просто убрали бы, рыпнись он по поводу третьего срока. «Техасская мафия ни­когда бы этого не допустила, — считает мой приятель Кертис. — Его бы просто удалили, как гнилой зуб». Возможно, надо вырасти в Техасе, чтобы вполне понимать подобный ход мысли, но кто его знает. Техас ведь — не единственный штат, где живет много богатых мерзавцев, одержимых ду­рацкими идеями. С некоторыми из них я накоротке знаком, но даже если человек приятен за парой коктейлей, это вовсе не удержит его от отвратительных поступков. Жестокость и извращение — самое обычное дело в нефтяном и порнобизнесе.

На самом деле, эти истории давайте отложим на потом, а пока что вернемся к женщине, которую я начал было описы­вать. Ее зовут Гейл, но, по ряду соображений, мы лучше будем звать ее Джейн. Еще бы — ведь назови я ее Гейл, геморроя от адвокатов потом не оберешься.

Мы будем называть ее Свидетельницей, тем более, что это имя очень подходит ей по сюжету развернувшейся драмы. Не­которые называли ее Жертвой, но не очень-то долго.

Я не знал Свидетельницу лично, а вот она, по-видимому, знала меня совсем неплохо. Она доставала меня по почте четы­ре или пять месяцев, настаивая, что я и не подозреваю, как много теряю, так до сих пор и не встретившись с ней для ненапряжного разговора о славных деньках в Порнобизнесе. Нам было бы веселее, чем обезьянкам в жару, уверяла она. Хо-хо. Она даже собиралась прибыть в Колорадо, чтобы встретиться со мною в моем собственном диком краю. Она уже прислала мне толстую пачку листов дешевой бурой бумаги, на которых излагались ее приключения — всеми уважаемой ученицы кол­леджа, чирлидера, благодаря случайности угодившей в Порно Бизнес и ставшей в нем звездой.

— Думаю, мне просто повезло, — скромно сказала она. — Но однажды, поняв, как много таланта мне дано, я перестала ог­лядываться на прошлое. Удивительно, не правда ли.

Джейн излагала мне свои дела с порнухой предельно откро­венно, мне, совершенно незнакомому человеку. Она гордилась своей деятельностью. Ее послужной список говорит сам за себя: девять успешных ХХХ-фильмов, включая такую классику беспредельной непристойности, как «Горячие губы», «Конфет­ка отправляется в Голливуд», «Съешь меня, пока я горяча», а также воистину разлагающая сага о насилии и деградации «Нацистское порево», действие которой происходило в японской секс-тюрьме где-то на южных островах Тихого Океана. Там в роли берсерка-наци снимался Длинный Джои Холмс и пять беспомощных белых женщин с огромными сиськами.

«Нацистское порево» долгое время оставался моим любимым фильмом в этом жанре. Это история о кораблекрушении, садизме и лишенных малейшей надежды женщинах-жертвах, заключенных на маленьком тропическом острове в компании нацистского военного преступника и двух жестоких японцев, помешанных на сексе. Обнаженных белых девушек некогда взяли в плен на какой-то давно забытой войне, которую почти не упоминают в кадре — если не считать военной формы, которую носят безжалостные слабоумные мерзавцы — и то они носили обычно только верх. Они также таскали с собой блестящие Люгеры, из которых даже и не собирались палить в своих Секс-Рабынь, когда те пытались сбежать и скрыться в джунглях: все равно их возвращали, безжалостно насиловали и пытали в свое удовольствие. Они выполняли тут роль лузеров, и никто не мог помочь им — даже добряк Холмс, который также насиловал их со всей безжалостностью.

Я привел тут эту дегенеративную ужасную историю, чтобы напомнить исторический контекст и заодно что-то рассказать о Свидетельнице. Будь Джейн в тот момент Свидетельницей Иегоовы, у моей истории вполне мог бы оказаться и другой конец. Но нет, она была просто очередной удолбанной, перетраханной Порно Королевой старых добрых времен, из тех, что постоянно ищут, кому бы еще продемонстрировать свои таланты в области безвредного коммерческого секса. Я таких хорошо знаю и отношусь к ним по-доброму. Это те самые девчушки, подавшиеся в Голливуд в 17 лет, чтобы осуществить свою заветную меч­ту — стать кинозвездой.

Успеха удалось добиться очень немногим, а остальные свернули на боковую дорожку — в Секс-Бизнес, где всегда недостаток рабочих рук. «Моя дырка — это мой билет в жизнь, — признавалась мне однажды стриптизерша по имени Бэмби. — Мужчины хотят смотреть на нее, хотят смотреть, как я трахаюсь. Поэтому они мне платят; поэтому-то я и делаю то, что де­лаю».

Бэмби была очаровательной девчушкой из Сакраменто, из семьи среднего достатка, с элегантным стройным телом и патологически мрачным чувством юмора. Я симпатизировал ей и помог ей стать звездой в «О'Фаррелл», где она, как правило, получала не менее тысячи долларов за ночь. Мне всегда хотелось ее трахнуть, но я этого так и не сделал. В то время я был по уши влюблен в Марию, мою тогдашнюю подругу. Мария была настоящим сокровищем, как друг и любовница, а при желании могла поспорить по привлекательности с любой из местных знаменитостей.

В мои обязанности Ночного Менеджера входил близкий и непосредственный контакт с дюжинами призывно обнаженных женщин; и так каждую ночь — неудивительно, что я постоянно находился в возбужденном состоянии. Впрочем, при помощи Марии я вскоре научился чувствовать себя легко и комфортно среди соблазнов. А многие ли могут это выдержать: непрерывно находиться среди разгоряченных, прекрасных, однозначно доступных дам. Это напоминало Эдемский Сад, где сладкие яблоки свисают с каждой ветви, и у тебя есть власть вышвырнуть всех змиев, которые находятся Повсюду, и корчатся, и воркуют со страстью, граничащей с безумием.

Только настоящий фрик-романтик способен выдержать это невероятное искушение, и выпадали ночи, когда я едва не ли­шился этого почетного статуса.

—Да ты болван, парень, — говорил мне тогда Арти Митчелл. — Они все любят тебя и готовы трахаться, как зверушки. Никог­да не видел, чтобы вот так вот отказывались от раззявленных, ко всему готовых дырок. Тошнит, право слово.

— Да ладно, — отвечал я ему, — ты просто осклизлый суте­нер, ни фига не понимаешь. Херб Каэн вообще говорит, что у тебя сифилис.

—  Что?! — вскричал он. — Да ты подонок просто больной! А Херба Каэна я завалю в натуре, если он такое напишет. Херб Каэн вообще хер сосет!

Джин и Арти Митчелл были самой странной парочкой род­ных братьев, каких я только видел в жизни. Я любил их обоих, хотя нельзя не признать: от всего этого Секс Бизнеса оба они сбрендили. Они наваривали миллионы на сексе, но так и не на­учились делать это аккуратно. Ни один из них не пытался до­биться высокого общественного статуса, они только дрались, как волки, лишь бы сохранить в тайне свои деликатные делиш­ки. Братья были крепко завязаны с разными сан-францисскими политиками и постоянно нуждались в верных советах ком­петентного специалиста.

В этом и состояла моя работа. Должность только называлась «Ночной Менеджер», в действительности же в мои обязанности входило оберегать Митчеллов от Тюрьмы, что давалось нелегко. Задворки городской политики представляли собой змеиное гнез­до, где переплетались предательство, неимоверная коррупция и такие извращения, что у лучших умов взятого наугад поколения волосы бы дыбом стали. Все политические силы исходят из раз­ного рода дыр: дул ружей, женских влагалищ, либо опиумных трубок, похоже, людям просто так нравится. Ведь легендарная слава Сан-Франциско такова, что ему поклоняются во всем мире, исключая, может, Кабула, Нового Орлеана и Бангкока.

* * *

Той холодной февральской ночью, когда Свидетельница по­стучалась в мой дом, на ней был синий деловой костюм, который ее чуть полнил, а также туфли на высоком каблуке, делавшие ее излишне высокой — мои гости, не вымахавшие выше шести футов, не были особо счастливы видеть ее рядом с собой. Ее голова казалась даже большей, чем моя, а тело выглядело слишком мускулистым — как у тех женщин-культуристок, любительниц спида и летальных стероидов, которые слишком дол­го торчали в качалках дурных районов Голливуда. Одним словом, тип атлетки — «большой девочки». Она говорила со мной так доверительно, что я даже занервничал. Моя мама наверняка назвала бы ее «прилипчивой», но я вовсе не так вежлив. По мне, она выглядела натуральным слизняком. В ней чувствовалось что-то испорченное, что-то настолько грязное и лживое, что стоило бы вызвать полицейских, если бы я в самом деле воспринял ее всерьез.

Я не стал этого делать. Она ничего для меня тогда не значила. Кого мы только не принимали в этом доме: начиная от обычных головорезов и извращенцев до тупорылых воров с сердцами, полными ненависти, не говоря уже об американских сенаторах с шикарными шлюхами под ручку. Одни прилетали на личных вертолетах, другие приезжали на угнанных машинах, под завязку набитых наркотиками и оружием. Иногда мне казалось, что это слишком уж стремное сборище, но пришлось научиться мириться с ними, раз уж я профессиональный журналист и писатель, занимающийся скрытыми, потаенными сторонами жизни, которые могут быть «интересны» в китайском смысле этого слова, но вовсе не обязательно вызывают воодушевление.

В то же время, не подумайте, что у меня тут притон, помесь зоопарка с отделением для буйных. Может, оно так и выглядит со стороны, но сам-то я считаю свою жизнь возвышенно-разум­ной, и большинство моих друзей согласны с этим. Разумный — очень опасное слово. Оно подразумевает некое четкое деление, конкретную грань между Разумным и Безумным, которая понятна нам всем и воспринимается как данность.

Но на самом-то деле все совсем не так, нет. Единственная разница между Разумным и Безумным состоит в том, что у Разумного достаточно власти, чтобы запереть Безумное. Вот где вся разница. КЛАЦ! В тюрьму, немедленно. Ты - сумасшедший ублюдок, тебя давно уже надо было посадить. Ты — опасный выродок и дегенерат, а я богат, и я желаю, чтобы тебя теперь оп! — и кастрировали.                                                                                    

Ой-ей, я так и сказал? Да, именно так и сказал, однако мы не станем развивать эту тему, иначе придется серьезно задуматься над тем, как это: быть запертым в тесную клетку? В этой стране, в XXI-м веке — у нас и так достаточно поводов для беспокойства. У вас сибирская язва, оспа, перспектива превратиться в желе прямо внутри наших частных домов, когда невидимым бойцам придет в голову снова взорвать свои неведомые бомбы; есть у нас перспектива отравиться нервнопаралитическим газом, который могут добавить в водопровод, в конце концов, даже соседские ротвейлеры могут разорвать вас на куски безо всяких предупреждений. Все эти фокусы происходили недавно, и они вполне могут повториться.

Мы живем в опасные времена. Наше оружие мощнее год от года, мы тратим миллиарды долларов на строительство новых тюрем, и, тем не менее, над нашими жизнями владычествует страх. Мы подобны пигмеям, заплутавшим в лабиринте. Войны нет, но у нас нервный срыв.

* * *

Да, так все и есть. Но довольно уже причитать. Мы, помимо прочего, чемпионы, так что вернемся снова к нашей истории. Мы говорили о Свидетельнице, большой и осклизлой женщине, которая вломилась в мою жизнь, подобно морскому гаду, источающему яд, и едва не порушила ее.

В ту ночь у меня на кухне сидело еще два человека, плюс девчонка, которая то заходила, то опять уходила. Таким образом, в доме находилось пять человек, включая Свидетельницу. Она была счастлива оказаться здесь, по ее словам во всяком случае, поскольку ей не терпелось задать мне один вопрос.

— Не сейчас, — сказал я. — Баскетбол же смотрим, — добавил я более резко, тоном скорее раздраженного начальника, нежели гостеприимного хозяина. Обычно я не разговариваю с гостями в таком тоне, но эта женщина была определенно не из тex, кто обращает внимание на просьбы, высказанные тихо и вежливо. Я был не груб, но тверд. Так я поступаю всегда, когда подступает опасность никому не нужного кипежа. Всякие такие штучки тут не проходят. У вас есть определенные Правила: цивилизованные, в некотором роде даже благородные; и некоторые люди, в силу своей эксцентричности, могут найти их строгими. Так что частенько возникают трения, а иногда и более жесткие моменты, когда даже приходиться кое-ко­го припугнуть, а это порой совсем нелишне. Страх — здоровый инстинкт, а вовсе не признак слабости. Это природный защитный механизм, свойственный кошачьим, волкам, гиенам и большинству людей. Даже летучим мышам знаком страх, и я приветствую их за это. Так что если вам кажется, что мы живем в ужасном мире, попытайтесь представить себе, на что бы он стал похож, если бы дикие звери не испытывали страха.

Так эта женщина и вела себя, когда появилась в моем доме той примечательной февральской ночью. Гоголем расхаживала из комнаты в комнату, заставляя меня нервничать. Типичная беженка из секс-индустрии — теоретически, будущая организаторша оргий VIP и незаконной трансплантации органов. Та­кой-то бизнес-план она и вознамерилась тут обсуждать, да только никто не собирался ее слушать.

 — Заткнись, ты! — не выдержал тогда Симмс. — Не видишь что ли, что мы смотрим долбаный баскетбол?

Она не обратила на него внимания и продолжала бормотать.

— Как тебе нравится заниматься сексом? — обратилась она ко мне. — Почему не расскажешь?

Я не Преступник по профессии, нет. Но за долгие годы жизни у меня развились и чисто криминальные инстинкты. Кто-то назовет это паранойей, но я прожил достаточно, чтобы уяснить — такой вещи, как паранойя, просто не существует. Только не в XXI веке, о нет. Паранойя - просто еще одно слово для обозначения невежества.

ПАРАНОЙИ НЕ СУЩЕСТВУЕТ

Мухи могут сидеть на мне или на вас,

но только не на Иисусе.

Хантер С. Томпсон.

Странные желания и пугающие воспоминания

Отец имел обыкновение мрачно горбиться над радио, если в тот день передавали плохие новости. Известия о первом налете на Перл Харбор мы слушали вместе. Я тогда не понял, в чем дело, но твердо знал, что стряслось что-то нехорошее - сгорбившись, отец просидел над радио, как паук в паутине, битых два или три дня.

- Разрази гром Божий мерзких япошек, - бурчал он время от времени.

Затем он отхлебывал виски и стучал по подлокотнику кушетки. Никто из нашей семьи не хотел находиться рядом с отцом, когда тот слушал новости о войне. Дело было не в виски, просто радио уже прочно ассоциировалось с гневом и страхом.

Я думал иначе. Слушать радио с потягивающим виски отцом представлялось мне самой насыщенной частью дня, и вскоре я по-настоящему пристрастился к этим моментам. Они не приносили какого-то особенного счастья, но всегда сильно будоражили. В них определенно присутствовала какая-то первобытная дикость, адреналиновый микс вины, загадки и неуловимая тайная радость, природу которой я и сейчас затруднился бы объяснить; но уже в нежном возрасте четырех лет я отличал эту особую вибрацию, которую я мог разделить только с моим отцом.

Это не повод для долгого рассусоливания, не повод для мрачных признаний. Ничего подобного. Мне до сих пор приятно вспоминать, как мы сидели вместе у радио, с нашим виски, нашей войной и страхом, что злые япошки того гляди доберутся и до нас...

Страх - мой друг, но не без оговорок. Так, к Страху нельзя поворачиваться спиной. Он должен всегда находиться пе­ред вами, как нечто, что вы собираетесь прикончить. Этому меня научил отец, наряду с некоторыми другими вещами, которые сделали мою жизнь более интересной. Вспоминая его, я думаю о неудержимых лошадях, жестоких японцах и лживых агентах ФБР.

- Никакой паранойи не существует, - сказал он мне однажды. - Даже самые Худшие твои страхи однажды реализуются, если ты будешь гоняться за ними достаточно долго. Будь начеку, сынок. В глубине темноты скрываются Проблемы, сомнений в этом нет. Дикие звери и жестокие люди, и некоторые из них схватят тебя за шею и постараются за­ставить тебя склонить голову, если только ты не будешь на­чеку.

Возможно, многовато мудрости для 10-летнего мальчика, однако жизнь подтвердила: слова отца были чистой правдой, сказанной в нужный момент. В жизни мне случалось встревать в очень и очень мутные ситуации в этой самой тьме, и я мог бы вывалить тут целую охапку историй про таких отъявленных тварей, которых 10-летний мальчик и вообразить-то неспособен в своем самом страшном кошмаре. Даже 20- и 30- летние мальчики тоже не факт, что способны. Это даже лежит за пределами воображения девочки-подростка из Ден­вера, которую уволокла из семьи стая бешеных волков. С этим ничто не сравнится. Ужас момента подобен тому, как тебя несет в потоке горячего дерьма в канализационной трубе.

* * *

Эту историю я написал для журнала «Atheneum Literary Association». Также я попытался пропихнуть ее в «The Spectato», когда Портер Бибб работал там редактором - да, он сбрендивший болван, но что с того? Мы ведь любили друг друга, и, к тому же, я числился там арт-директором.

Мы издавали вполне качественный журнал, печатали все, что считали нужным, и оба обладали правом вето - опасный расклад, что и говорить.

Особенно опасным оказался он для этой истории. Ее так и не опубликовали вплоть до нынешнего момента. Да пребудет с вами Господь, свиньи, что можете прочесть ее.

РЕСПЕКТАБЕЛЬНАЯ ДОМОХОЗЯЙКА ПРИЗНАНА

ВИНОВНОЙ В РАСТЛЕНИИ ДЕТЕЙ;

КРОВАВЫЕ ПОДРОБНОСТИ ШОКИРОВАЛИ ВЕСЬ

БЛАГОПОЛУЧНЫЙ ПРИГОРОД ИСТ-ЭНДА.

Мне никогда не хватало свободного времени, чтобы как следует поразмыслить о любви в XXI веке, о ее природе и свойствах; но это не означает, что этот вопрос меня вовсе не волнует. Напротив, мысли на эту тему вертятся у меня в го­лове непрерывно, подобно обломкам кораблекрушения. Все- таки я дитя Американского Века, и на генетическом уровне чувствую необходимость разобраться в сути вопроса, выяс­нить, отчего это он так мне небезразличен.

Позвольте привести один пример: как-то летом, когда мне шел 15-й год, жена одного друга нашей семьи изранила мне все лицо, выдрав при этом несколько кровавых лоскутов ко­жи и мяса. Раны оказались глубокими, так что кожа уже не регенерировала - как и предупреждали врачи, шрамы оста­лись на всю жизнь. Заживали же раны наилучшим образом. Мне посчастливилось попасть к Лучшим Специалистам на девять окрестных штатов, от Балтимора до Сент-Луиса, с Чи­каго на севере и Карибским островом Гренада тремя тысяча­ми миль южнее. И все-таки я не оправился полностью от то­го инцидента, равно как так никогда и не понял, что же по­служило его причиной. Женщина, которая напала на меня, отказалась обсуждать это - во всяком случае, со мной, - и, насколько мне известно, с другими она своими грязными се­кретами также не делилась.

Тогда разразился неимоверный скандал, на долгие годы ставший предметом толков в нашем тихом пригороде. О нем говорили повсюду в Ист-Энде Луисвилля, от самых богатых районов до самых бедных, и только местные газеты хранили гробовое молчание. Это только подогревало ажиотаж - вы­ходило, речь шла о воистину неописуемых вещах. Мутный поток сплетен и домыслов был Недопустимым и Нестерпимым одновременно.

Хо-хо. Эй, очнитесь, желторотые птенчики! У меня имеются собственные определения слов «Недопустимый» и «Нестерпимый». Я хорошо помню ее упругую грудь и привычку никогда не носить трусов. Помню, как она пахла и как смеялась, когда я облизывал ее соски. Она использовала меня, как прыщавую секс-игрушку, я же считал ее любовью всей своей жизни. Я насыщал ее неутомимый рот и молился в святилище ее ненасытной пизды. С чего ей взбрело в голову вцепиться мне зубами в лицо, я так и не понял. Возможно, на то была воля Бога, а может, наущение какого-то гнусного Дьявола.

Изнасилование в парке Чероки

Сам я с теплым чувством вспоминаю свои юношеские годы, однако не стал бы рекомендовать другим следовать моему примеру. Мне-то удалось все это пережить. Как-никак все старшие классы меня лично преследовал жестокий и полу­безумный извращенец-полицейский, напрочь отравивший мне всю общественную жизнь в те годы и в самом деле засадивший меня в тюрьму на выпускном вечере.

С тех пор, как мистер Дотсон появился в моей жизни, я был заклеймен как преступник. Это был настоящий официозный выродок, с полным набором скрытых - и явных - маний и комплексов; и именно он доканывал меня все старшие классы напролет. На редкость отвратная ситуация - неудивительно, что я настроился против существующей системы задолго до того, как впервые попробовал марихуану. Этот человек находился не в своем уме, а такие типы, раз ощутив свою власть, уже никогда не перестают ею пользоваться.

Кстати, никакого преступления я в действительности не совершал. Мы просто собирались стрельнуть сигарет.

Сигареты кончились, когда мы ехали на машине по парку Чероки. Я лежал, засыпая, на заднем сиденье и, помню, все думал: «Сигареты. Сигареты. Сигареты».

Макс и Эрик (в общем, так я и буду их звать) сидели спереди. Эрик вел, и, думается, это Макс сказал: «Давай спросим, может у кого в парке есть?»

Я и сам мог бы догадаться - ну конечно, в парке полно обжимающихся парочек, просто люди гуляют - отчего бы не стрельнуть сигарету? В любом случае, эта идея пришла в го­лову Максу.

Мы приехали к уголку, где уже припарковалось несколько машин с парочками, чем, возможно, доставили им некоторое неудобство. Макс остановился возле одной, в которой сидело двое парней и двое девчонок. Он открыл окно и попросил сигарет. Парень за рулем сказал, что сигарет у них нет.

Наверняка он говорил правду, хотя кто его знает. Их машина стояла в семи футах от нас, а Макс был здоровенным лбом с явной склонностью к насилию. Следующее, что я помню, это его вопль:

-     Эй, козел! Гони сигареты, или пиздец тебе пришел!

С этими словами он вылез из машины и добавил:

-      Ща я тя оттуда вытащу, отмудохаю, а баб ваших трах­нем потом.

Так все и произошло.

Эрик сидел за рулем, так что мне пришлось вылезти с зад­него сиденья, схватить Макса и потянуть его обратно, приговаривая: «Да на хрен эти сигареты», - имея в виду, конечно, «на хрен нам эти драки». Я затащил его обратно в машину, и мы уехали. Этим бы все и закончилось, если бы те ребята не записали наш номер и не сообщили куда следует. Ну а теперь - вы же знаете копов - Попытка Изнасилования.

Бог, может, простит тебя, но я – никогда

Инспектор, занимавшийся условно освобожденными и в том числе мной, с самого начала знал, что дело против нас затеяли лажовое. Он рассказал это моей матери как-то поздно вечером, когда она уже работала главным библиотекарем Публичной Библиотеки Луисвилля и расставляла мои книги у себя на полках. Мой успех стал для нее радостным сюрпризом, однако она опасалась, что на моего старинного врага, мистера Дотсона, это произведет совершенно обратный эффект. Он часто заходил к нам домой выпить кофе и каждый раз умолял мать простить его за те неприятности, которые он ей причинил.

Она простила его через некоторое время, но я - нет. Так бы и плюнул на его могилу. Последнее из многочисленных писем, что я получил от него, было снабжено маркой со штемпелем государственной тюрьмы Кентукки, что в Эдди- вилле. Мне и в голову не пришло вскрыть и прочитать его, чтобы выяснить, охранником он там служил или все-таки был заключенным. В то время я учил уже совсем другие уроки. Мое знакомство с Карательной Машиной Государства шло на все ускоряющихся оборотах.

Помню, как занимавшийся малолетками судья Джалл промолвил:

- Ну что же, Хантер. Ты превратил последние четыре го­да моей жизни в сущий кошмар. Ты издевался над судом все это время. И вот теперь ты собираешься уехать от меня. Стало быть, это мой последний шанс. Итак, я приговариваю тебя к шестидесяти дням тюрьмы.

Это был их последний удар.

И все-таки имел место совершенно возмутительный случай. Я потом подружился с нашими «жертвами», и они придерживались в точности того же мнения. Однако мистер Дотсон и судья Джалл не собирались отпускать меня просто так, даже невзирая на широкую волну поддержки за моей спиной. И все-таки я никогда не оказался бы за решеткой, если бы в те годы в Кентукки несовершеннолетних отпуска­ли под залог.

Так что я отсидел тридцать дней в тюрьме только потому, что через месяц после ареста мне исполнилось 18. Дальше они держать меня не могли - я освободился под залог. Они не пытались меня удержать - и так уже натешились. Последний выстрел. Не стоит сбрасывать со счетов группу авторитетных и значительных граждан нашего городка, добивавшуюся моего освобождения. За время нахождения в тюрьме я превратился в местного героя - там меня решили звать «Президентом», а в мой день рождения окрестили «Сокрушителем Болванов», так прямо и сказали: «Поздравляем, Сокрушитель Болванов», - и долгое время я оставался в этом качестве.

* * *

Множество диких и безумных лет минуло с того первого и единственного раза, когда мне довелось побыть сертифицированной Жертвой Карательной Системы. За те тридцать дней в тюрьме я понял одну важную вещь - никогда больше я не должен туда попасть. Какой бы ни был срок. В этом нет Необходимости. Сокамерники называли меня «Президентом», как и одноклассники, а прекрасные юные девушки приходили навещать меня в четверг после обеда, однако меня вовсе не распирало от гордости по этому поводу.

Покойный Пабло Эскобар, бывший лидер влиятельного Медельинского колумбийского кокаинового картеля, как-то молвил, что «разница между обыкновенным преступником и благородным разбойником в том, что у благородного разбойника есть последователи». Известно же, что он делился своими немыслимыми доходами с нищими рабочими свое­го города. Он был свой парень, друг всех обиженных. Все его преступление состояло в том, что продукт, служивший предметом его бизнеса, казался опасной угрозой Полицейской и Военной верхушке США, а также нескольким другим странам, известным, как рабы и холуи экономических интересов Соединенных Штатов.

Выйдя из тюрьмы, остаток лета я проработал у Элмонда Кука, торговавшего в нашем городе «Шевроле». Никаких определенных планов на осень я не строил - в Англию, может, двинуть? Меньше всего хотелось затевать какую-ни­будь стандартную рутину. Мистер Кук был батюшкой одной из моих давних подруг, и он поставил меня водителем новенького грузовика «Шевроле», на котором я рассекал по всему городу. Отличная работа, надо сказать: ничего не дела­ешь, только колесишь весь день по городу, развозя товар; не­что вроде велосипедных курьеров в Нью-Йорке, только вместо велосипеда у тебя - здоровенный, новехонький охуительный грузовик V-8.

Я прямо влюбился в свою машину. Все равно как на раке­те летал. Все шло по накатанной, но вот однажды... произошла изрядная заморочка. Как-то воскресным утром - стоял ясный, солнечный день - я ехал по аллее позади рынка автозапчастей, что работал на выходные на Второй Улице. Я проезжал тут уже сто раз и не сомневался, что научился проскакивать это огненное кольцо без всякого ущерба для себя - на скорости шестьдесят-семьдесят миль в час.

Помню, в тот день стояла ясная погода. Каждый кирпичик на здании четко прорисовывался, как вдруг передо мной появился грузовик тонны на полторы, типа тех, что использует фирма «Ryder», только голубого (или зеленого?) цвета. Его задний откидной борт, болтавшийся на железных цепях, отставал на несколько сантиметров. Приладь водила его на место, я бы точно проехал. Потом, вместо того, чтобы стоять параллельно тротуару, машина была припаркована под небольшим углом, и, помню, тогда я подумал: «Черт. Ладно, я смогу проехать». Но я чувствовал, что места в обрез.

Я вдавил педаль газа в пол и помчался по улице на скорости примерно шестьдесят миль в час - так, что даже не по­чувствовал удара. Скорее громкий щелчок.

Я сразу же понял, что произошло, и остановился. Если бы мне оставили хоть сантиметр, я бы проехал. Ну, пару сантиметров... Но именно их и не хватило: отстающий бортик снес мне всю бочину. Хромированная полоса на моем грузовике шла через весь борт от самых передних фар, и теперь прямо над ней по всей длине красовался темный рубец. Я смотрел на него и думал: «Ну и что стряслось? Вроде ничего страшного». Больше я ничего не разбил. Никто не пострадал. Я посмотрел на темный рубец еще раз и только тут понял, что этот долбанный бортик пропорол мой грузовик по всей длине, как консервный нож банку сардин: разрез шириной в шесть сантиметров, с идеально ровными краями. Теперь оставалось сделать такой же на другом борту, и люди бы точно думали, что грузовики «Шевроле» только так и выглядят.

Я подумал: вот фигня-то! Но никто ничего не заметил. Ни шума, ни аварии. Подумаешь, царапина. Ну, урок жизни. Царапина казалась такой ровной, что на какое-то время я свято поверил, что все сойдет мне с рук. Однако в глубине души я знал, что дело обстоит много хуже.

Я зашел в забегаловку через дорогу, взял кофе и пиво, сел и задумался. Ну и что мне теперь делать..? Сказать кому-ни­будь? Свой грузовик я припарковал подальше, ободранной стороной к забору, так что имелось время поразмыслить над ситуацией.

В конторе я подозвал менеджера по запчастям.

-     Хэнк, пойди сюда. Покажу кое-что.

Хэнк был моим хорошим другом, помимо прочего. Мы вышли на палящее полуденное солнце, и я добавил:

-      Ты только не волнуйся. Покажу тебе одну вещь, не знаю сам, что с ней делать - мне нужен твой совет.

Мы обошли грузовик со стороны забора. Хэнк вроде как ничего и не заметил.

-     Ну и что теперь делать? - спросил я.

И он ответил:

-     Надо сказать мистеру Куку.

Что ж, так оно по совести, подумал я. Как раз подходило время ланча. Хэнк позвонил и попросил мистера Кука, но то­го не оказалось на месте, слава тебе Господи, таким образом мне выпадал еще час или около того. У меня прямо крыша ехала по поводу этого грузовика. Что-то должно было обязательно произойти.

Мы стояли как раз напротив главного почтамта Луисвилля, и я подумал - ага, вот оно! Только бы вербовочный пункт еще не закрылся! Всего-то и надо, что зайти и записаться добровольцем в армию, как многие мои приятели дав­но уже сделали. Но оказалось, что записаться-то можно, но потом придется еще ждать шесть месяцев. Проклятье, время уходит, ничего не остается, кроме как ровно в 13:10 пред­стать перед Элмондом Куком.

Тогда я рванулся к соседней двери, за которой располагался офис ВВС. Так получилось, что он располагался прямо за соседней дверью. Я заполнил тест, предлагаемый будущим пилотам. Результат составлял 97%. На самом деле я во­все не собирался туда идти, но сказал, что мечтаю управлять реактивными самолетами; и мне ответили, что это вполне реально с таким-то результатом теста. И я спросил:

-     И когда же... когда ехать?

Сидевший за столом офицер произнес:

-     Очень хорошо. Обычно процедура занимает несколько дней, но ты можешь трогаться в путь уже в понедельник утром.

Трогаться предлагалось в летную школу, расположенную на военно-воздушной базе Локлэнд, что в Сан-Антонио, Техас.

Помню, тогда я подумал: «Ну вот оно. Вырвался».

Вернувшись, я извинился перед Элмондом Куком, прилюдно признавшись, что оказался не в состоянии водить грузовик.

* * *

И где только мой старый друг Пол Хорнунг, где он теперь, когда он так нам нужен? Пол был лучшим квотербеком своего времени: он входил в число лучших игроков в американский футбол штата в школе «Флагетт» в Луисвилле, в число лучших игроков Америки, когда выступал за «Нотр-Дам», в число лучших профессиональных футболистов, когда играл в «Грин Бэй Пэкерс». Он был здоровенным, привлекательным парнем из Вест-Энда Луисвилля, известной родины спортивных талантов. Так, именно тут вырос задиристый юный боксер с удивительно быстрыми руками по имени Кассиус Клей, который стал даже еще более знаменитым, чем Хорнунг.

Это он, мой старый друг Мохаммед Али, Чемпион Мира в Тяжелом Весе. Как-то раз он и меня отколошматил, без особых на то причин. Домой меня тогда подвозил Пол Хорнунг, просто потому что тащить мое тело кроме него было некому. Да, сэр, такие вот ребята топтали эту землю в свое время. Отпускали они шуточки и похлеще, время от времени. Они были...

Ох, мать вашу, что-то мне совсем хреново стало. Убери от меня свои грабли, Харольд! Что это на тебя нашло? Ну ладно. Ты - начальник. Делай все, что угодно, но только не трогай моих животных! Это единственное, о чем я прошу.

Да, о, да! Ради Христа, не прикасайся к ним. Они - божьи создания, совсем как ты и я. О Боже, какая боль повсюду...

- Нагнись хорошенько, сладкий ты мой, - сказал он. - Я собираюсь запустить этого Угря тебе в задницу, так что лучше расслабься.

Хо-хо, фига же себе! Да, мы в самом деле не шутили, когда собирались запускать морских угрей в отверстия человеческого тела. А ведь некоторые из них достигают трех метров в длину! Все делалось помимо их воли, так что можно расценить происходящее как своего рода изнасилование.

Ууух! Ребята, как насчет небольшого перерыва? Как насчет Музыки? Отлично. На ней стоим, так что послушайте немного про Музыку:

Я - непризнанный Музыкант, который так крепко застрял в этом проклятущем писательском ремесле, что уже ни­когда не вернется обратно - хотя, кто знает, может, однажды я окажусь на удивление в одиночестве, в потайной комнате, корпящим над пишущей машинкой и пытающимся сочинить песню. Отчего, кто знает? Может, просто спеть чего за­хотелось - так что жму на клавиши.

Эти быстрые электрические клавиши - мой Инструмент, моя губная гармошка, мой студийный микрофон RCA, мой прекрасный сопрано-саксофон, в конце-то концов. Это - моя музыка, и, хорошо это или плохо, но иногда, ночами, она заставляет меня чувствовать себя богом. Veni, Vidi, Vici... Вот, где начинается веселье... Да, Кеннет, это и есть твоя частота. Здесь живут снежные леопарды.

«Гении по всему миру держутся друг друга, и как только добивается признания один, за ним уже подтягивается вся орава...»

Так однажды сказал Герман Мелвилл, и мне сразу пришло в голову, что это чистая правда. Однако, я и не догадывался, на что это похоже по ощущениям, пока не испытал нечто подобное на собственной шкуре, и мне это всегда придавало наглости...

Так что можно смело сказать, что некоторые из моих работ (а то и все подряд) появились на свет именно из-за той фрустрации, что мне не удалось стать музыкантом. Мои неотъемлемые музыкальные инстинкты всеподавляющим образом сублимировались в прозе, неотступно преследуя меня, что легко объясняет некоторые особенности моего стиля.

Новые Тупые

Что-то тут творится.

Но не поймешь, что именно.

Может, знает мистер Джонс?

Боб Дилан

Нет, сэр, даже и не думайте об этом. Мистер Джонс даже и не претендует на понимание происходящего прямо сейчас в Америке. Не претендуют и другие.

Мы повидали Странные Времена на своем веку, но то, что началось в этой стране после 2000 года, можно назвать только суперстранным. Вот уже и на самолетах никто не летает... Мы теперь живем в опасно-странные времена. Умным людям только и остается, что пожать плечами и признать, что они ни хрена не понимают.

Единственные, кто сохраняет уверенность и спокойствие - это Новые Тупые. Это начала конца того мира, к которому мы привыкли. Обреченность - вот наш действующий моральный кодекс. 

* * *

Осенние месяцы в Америке никогда не кажутся скучны­ми. Начало Работы, начало Учебы, начало Футбольного Чемпионата... Осень - время Традиций и могущественных устоявшихся Ритуалов, время страннейших праздников - Хеллоуин с его Сатанизмом, зловещий Праздник Урожая, который самым пагубным образом отражается на мозгах не­которых людей.

Осень - время Страха, Жадности и Накоплений на грядущую зиму. Из стариков выколачивают долги, у больных и беспомощных отбирают последнее. Сборщики долгов хотят хорошенько подготовиться к ужасам января и февраля. Именно в это время, в самые футбольные месяцы, особенно активно похищают маленьких детей и школьников. Малютки обоих полов традиционно умыкаются прямо с улиц организованными бандами Извращенцев, которые затем, согласно обычаю, дарят детей друг другу на Рождество в качестве персональных Секс-Рабов и предметов для развлечения.

Большинство таких вещей - Омерзительны, Неправедны, Злобны, но, по крайней мере, Традиционны. Они про­изойдут в любом случае. Твое лобовое стекло обязательно заледенеет, глушитель взорвется, а в пробке вас протаранит незастрахованный водитель на ворованной машине.

Но какого черта? Как раз оттого-то мы и покупаем Страховку, правильно? Как раз Неизбежность этих кошмаров де­лает их такими домашними и привычными. Жизнь продолжится, хорошо это или плохо. Конструкция может чуть По­коситься, но фундамент, основание - останется Прочным и Непоколебимым.

Ну-ну. А теперь подумайте еще раз. Оглянитесь вокруг. Разъедающее ощущение Паники повисло в воздухе, и за ним тихо следуют Страх и Неопределенность, которые появляются всякий раз, как только старые установки и точные Инструкции вдруг оказываются пустым звуком... Вот, грядут президентские выборы, но только нет никакого Президента. Избрали новый Конгресс, как водится, но только это уже не Конгресс, во всяком случае, не тот Конгресс, к которому мы привыкли; и что бы с этим Конгрессом не случилось, все будет беспомощным и жалким, как и тот, кто будет избран «Новым Президентом».

Если рассматривать мир, как спортивную арену, то можно сказать, что идет игра за Суперкубок, дополнительное время назначают 19-й раз, но счет по-прежнему Не Открыт. Или, другими словами, четверо ведущих звезд L.A. Lakers убиты в разных местах и при разных обстоятельствах, но в один и тот же день. Страх и Отвращение гарантированы. Оставьте всякую надежду. Приготовьтесь к Странностям. По­знакомьтесь с Каннибализмом поближе.

Всего хорошего,

Док.

                                                                                                                                                                            19 ноября 2000 года

ВО ЧРЕВЕ ЗВЕРЯ

- Не то, чтобы мне прямо свербит выложить тут все, что я думаю об индивидуализме, но все-таки мне уже ясно, что остаток жизни я проведу, выражая свою позицию на этот счет, тем способом или иным, и я думаю, что клавиши пишущей машинки подойдут мне больше, чем внезапные вспышки насилия из-за всяких там фрустраций. Я не говорю, что на этой странице полностью изложено мое жизненное кредо, но тут я впервые, кажется, в жизни, говорю о человеке в своем понимании, как о независимой, самоопределяющейся единице. Конечно, тут имеется в виду не «независимость» в обычном смысле этого слова, а та спонтанность действия и свобода мысли, которых достигают лишь немногие смельчаки.

Из письма Джо Беллу, 24 октября 1957-го год

База ВВС «Эглин», Форт Уолтон Бич, Флорида.

Салли любила футболистов

Я уже прошел половину курса обучения в Военно-Воздушных Силах, когда стал свидетелем первой авиакатастрофы. Это случилось во Флориде, на базе «Эглин», во время приготовлений к ежегодной официальной «Демонстрации Огневой Мощи». Там присутствовал Артур Годфри, и, насколько я припоминаю, ему там сделалось малость Нехорошо. Больше он уже никогда не писал о доблестных ВВС.

Помогите! Вдруг нахлынули воспоминания о лучшем фотографе, с которым я работал, о том, как он отправился снимать некогда знаменитую 24-часовую гонку на Гран-При Формулы Один в Себринге, и никогда уже больше не вернулся на работу. Его звали Джордж Томпсон, очень одаренный был парень. Когда он уже пробирался к выходу, его вместе с камерой расплющило гоночным автомобилем, как гамбургер. О Боже! Той ночью мне пришлось писать Некролог для Спортивного Раздела... Это случилось через две недели после той ужасной катастрофы на «Демонстрации Огневой Мощи». Меня эта история тогда здорово подкосила. Едва с катушек не съехал - два месяца пил беспробудно, находясь в самовольной отлучке, мотаясь между Толлахэсси, Мобайлом и Новым Орлеаном. Я растерял форму, и из бравого летчика превратился в готового кадра для пребывания в психушке - почти со Скоростью Света.

Грустная история, правда? Но тогда я был Молод. Все удары отлетали от меня, как каучуковый мяч. Девушки дарили мне свою любовь, а «квиры» в Новом Орлеане подогревали амфетаминами. В своей спортивной машине MG/A, что носилась подобно молнии, я отвозил офицерских жен на пляж в Дестин, и там мы купались голышом. Прекрасная дочь полковника Хьюго предоставила мне свой шикарный особнячок в Мобайле на те две недели, когда военная полиция разыскивала меня повсюду. Во дворе у нее располагался бассейн в форме футбольного мяча, и соседи донесли на нас, что мы бегаем вокруг него голыми и занимаемся любовью на трамплине для прыжков в воду, словно морские котики... Салли любила футболистов. Ей казалось, что она навечно останется Молодой, высасывая сок Вечной Жизни из юных и крепких тел. Она называла его «Райским молоком», и каждую ночь мазала указанным молоком лицо.

Салли исполнилось двадцать пять, и она выглядела, как одна из тех стройных бразильянок, что играют в волейбол на пляже воскресным утром. Ее отец служил полковником на базе ВВС, а мать была Южанкой-Дебютанткой. Ее маленький сын, смеялся, как сумасшедший, всякий раз, когда я хватал его за икры и раскручивал, словно пращу... Уже не вспомню, как его звали, но он меня очень любил и думал, что меня зовут Бравый Летчик. Его мамаша таскала меня тем временем на вечера в модных барах и яхт-клубах в Мобайле. Она водила небесно-голубой Кадиллак, любила раздеться догола и нестись на дикой скорости по шоссе Пенсакола - на своей машине или на моей. Ее машина оказалась слишком большой и тяжелой, чтобы ездить на ней на пляж и парковаться среди песчаных дюн. Ночами мы плавали в Мексиканском Заливе, при свете полной Луны.

Днем Салли работала где-то в деловой части Мобайла, но она всегда могла отпроситься, если я приезжал. Обычно она говорила, что повредила спину, когда «прыгала в воду с трамплина», и теперь из-за боли она с трудом может передвигаться. Когда я приезжал, ее работа задвигалась на 5-6 дней, но она никогда не переживала по этому поводу. Она говорила, что несколько дней без нее там прекрасно обойдутся, и к тому же на работе все знали, что у нее проблемы со спиной. Тем более, что проблемы и впрямь случались, хотя и довольно специфического толка.

Во всем виновато дурацкое шершавое покрытие трамплина в ее бассейне. Он расцарапал ей всю спину, когда как- то раз, напившись в хлам, мы занимались любовью на этой доске два или три часа кряду. Наутро, уже в цивильной по­стели, мы обнаружили, что все простыни в крови, а Салли просто рыдала от боли. Я и сам еле мог ходить от боли в расцарапанных локтях и коленях. Ссадины на моих коленях продолжали кровоточить весь остаток того лета, и когда я наконец появился на работе, это создало своего рода проблемы. Если простые редактора просто посмеивались, глядя на меня, то мой непосредственный начальник, полковник Ивэнс, серьезный Вояка, никак не мог потерпеть в своем офисе хромающего человека, у которого сквозь брюки на коленях проступает кровь.

- Черт побери, Хантер! - заорал он тогда. - Что за Дерьмо с тобой приключилось? Весь пол в сортире залит кровью. Я пошел поссать, поскользнулся и едва не упал!

Я сказал ему, что ободрался, когда играл в футбол на выходные. Типа, футбольное поле базы в таком состоянии, что я упал несколько раз, когда бежал, уворачиваясь от сшибок, ожидая паса от Зека Братковски или Макса МакГи.

-     О мой Бог! - вопил он. - Ты, черт возьми, идиот, что ли, полный?! Какого ляда пытаться играть в футбол в это время года? У тебя, поди, Дерьмо вместо мозгов?... Сейчас сезон чертова бейсбола... Или ты настолько глуп, что не в курсе? Ты же просто какой-то МУДОТАВР!

-      Нет, - ответил я. - Я всего лишь Спортивный Редактор.

И это было чистой правдой. Полковник бесился, но сделать ничего не мог. «Орлы Эглина» выиграли в прошлом году чемпионат среди военных команд, и мы собирались провернуть этот номер и в нынешнем году тоже. С футболом на базе ВВС «Эглин» считались, да еще как. Наша футбольная команда была многолетней кузницей талантов, и ее знали во всем мире - по крайней мере, везде, где располагались американские военные базы, а это, почитай, весь мир и есть.

Играть за «Эглин» - примерно то же самое, что играть за «Грин Бэй Пэкерс», и над военными футболистами у нас тряслись ничуть не меньше. В те годы прохождение военный кафедры - так называемой ROTC (Службы Подготовки Офицеров Резерва) - являлось обязательным для всех студентов-спортсменов в университетах, существующих на деньги налогоплательщиков, даже для звезд американского футбола, входивших в число самых лучших игроков всей страны и игравших за сильные команды Университетов Алабамы или Огайо. После прохождения военной кафедры студенты-спортсмены должны были отслужить по меньшей мере два (2) года в Вооруженных Силах США. Им не оставляли Выбора - если только они не признавались Негодными к Строевой по Моральным или Медицинским причинам. Но так как это означало клеймо на всю жизнь, которое здорово вредило карьере, то большинство из них соглашались оттрубить два года «в форме», а затем обретали себя в Реальном Мире.

Paris Review №156

Джордж Плимптон: когда я читал вашу «Автостраду Гордости», мне показалось, что вы всегда хотели стать писателем.

Хантер С. Томпсон: Ну, хотеть и быть - это две разные вещи. Первоначально я не думал о писательстве, как о реше­нии моих проблем. Но увлекаться литературой я начал еще в школе. Вместо школьных занятий мы сидели в кафе на Бардстаун Роуд, пили пиво, читали и обсуждали притчу Платона о пещере. У нас в городе имелось литературное об­щество, «Атенеум»; мы встречались в субботу вечером, все в рубашках и галстуках. Я не был примерным членом общест­ва - с выпускного вечера меня упекли прямиком в тюрьму, но я уже в 15 лет понял, что совершенно необходимо отыс­кать такую вещь, которую ты делаешь лучше остальных, просто чтобы жить дальше. Во всяком случае, у меня дела обстояли именно так. Такую вещь я нашел довольно скоро. Это оказался писательский труд. Вот он, мой золотой клю­чик. Куда легче, чем алгебра. Я мог писать в любой момент, и это мне всегда нравилось. Видеть свои работы напечатан­ными - особенный кайф для меня, и с годами он не приту­пился.

Когда я попал в ВВС, писательство уберегло меня от массы неприятностей. Сначала я записался на курсы пилотов на базе ВВС «Эглин», что недалеко от Пенсаколы, на северо-западе Флориды. Но оттуда я перевелся на отделение электроники... дополнительный, сверхинтенсивный восьмимесячный курс для самых умных парней. Учиться мне нравилось, но не очень-то хотелось потом оказаться где-нибудь на од­ной из станций DEW - станций «Дальнего Радиолокационного Обнаружения» - где-нибудь за Полярным Кругом. К тому же, я побаиваюсь электричества. Так что однажды я зашел в кабинет базового образования и записался на ряд курсов в Государственном Университете Флориды. Мы занимались с одним парнем по имени Эд, и как-то раз я спросил его, не надо ли чего-нибудь куда-нибудь написать. Он спросил, не разбираюсь ли я, часом, в спорте, на что я ответил, что в школе был редактором газеты. Он сказал тогда: «Ну что же, нам, кажется, повезло». Потом выяснилось, что сержант, редактировавший спортивный раздел «Command Courier», нашей местной газеты, недавно загремел в тюрьму в Пенсаколе - за то, что нажравшись в дрова прилюдно мочился на угол дома. Так как это случилось уже в третий раз, с рук ему это не сошло.

Я отправился в библиотеку базы и взял там три книги по журналистике. Читал их до самого закрытия. Я выяснил все, что требовалось, о заголовках и врезах - кто, когда, где, чего, ну и так далее. Заснуть в ту ночь мне едва ли удалось. Это же мой шанс, возможность вырваться из этого долбанного мес­та. Так я стал редактором. Я писал длинные статьи в духе Грантлэнда Райса. На спортивной странице «Louisville Courier-Journal», выходящего в моем родном городе, в левой части располагалась ежедневная колонка - у себя я завел та­кую же.

На вторую неделю все завертелось, как положено. Я мог работать по ночам. Я носил гражданскую одежду, работал за пределами базы, без всякой обязаловки - хотя работать все равно приходилось круглые сутки. Писал не только для газе­ты, выходящей на базе, но и для местной прессы, The Playground News. Что не шло в газету базы - запросто печаталось в местном издании. Все это дерьмо по-настоящему возбуждало. Писал что-то для профессионального издания борцов. Начальство ВВС изрядно разъярилось по этому по­воду. Я всегда находил способ грубо нарушить правила. Я написал критическую заметку о том, как Артур Годфри, которого приглашали на нашу ежегодную демонстрацию огневой мощи в качестве ведущего, попался на отстреле редких животных Аляски. Командир базы сказал мне тогда: «Дьявол тебя раздери, сынок, ты чего это вздумал писать об Артуре Годфри в таком тоне?»

Покинув ВВС, я твердо знал, что смогу заработать на хлеб журналистикой. Для начала я попросился на работу в «Sports Illustrated». Принес свои газетные вырезки, журнальные публикации и военный билет, на который возлагались особые надежды. Кадровик только посмеялся. Я сказал: «Постойте, но я работал спортивным редактором в двух газетах!». Он сказал мне, что важна вовсе не работа, а название твоей конторы. Он сказал: «Наши авторы - сплошь обладатели Пулитцеровской премии из «The New-York Times». Слишком жирно тебе будет для начала, парень.

Дж.П.: В конце концов вы оказались в Сан-Франциско. А с публикацией «Ангелов Ада» в 1967-м году ваша жизнь круто изменилась, получив резкий толчок вверх.

ХСТ: Совершенно внезапно я оказался автором опубликованной книги. Мне тогда было двадцать девять лет, в Сан- Франциско мне не удавалось подработать даже водителем такси, о писательстве речь не шла. Конечно, я написал не­сколько заметных статей в «The Nation» и «The Observer», но тогда лишь несколько хороших журналистов заприметили мою фамилию. Книга позволила мне купить новехонький мотоцикл BSA G50 «Молния» - это с лихвой оправдало все прежние труды. Если бы не подвернулся случай написать «Ангелов Ада», я никогда не написал бы ни «Страха и от­вращения в Лас-Вегасе», ни других моих книг. Заработать на жизнь в качестве внештатного автора в этой стране чертовски сложно, очень немногим это удается. «Ангелы Ада» вдруг показали мне, что, Господи Боже, кажется, я могу стать одним из них. Я знал, чего стою в качестве журналиста. Знал, что я - хороший писатель. И все-таки проскочил в закрывающуюся дверь, и никак иначе.

Дж.П.: В Сан-Франциско в то время творились и в самом деле странные вещи - между собой сходились совершенно разные и, казалось, нестыкуемые люди. Как, на­пример, вы смогли тогда подружиться с Алленом Гинзбергом?

ХСТ: С Алленом я познакомился у одного дилера, продававшего траву небольшими порциями. Помню, когда я толь­ко начал захаживать на эту квартиру, трава стоила 10 баксов, довольно скоро цена взлетела до 15. Я захаживал туда все чаще и чаще, и Гинзберг тоже постоянно мутил там ганджу. Дело происходило в Хэйт-Эшбери. Как-то мы разговорились. Я рассказал о книге, которую тогда писал, и спросил, не может ли он чем-нибудь помочь. Он и в самом деле здорово помогал мне в последующие несколько месяцев; вот как он и познакомился с Ангелами Ада. Еще мы вместе ездили в Ла Хонду к Кену Кизи.

Однажды в субботу мы поехали туда по прибрежному шоссе, что уходит из Сан-Франциско. Я взял с собой моего двухлетнего сына, Хуана. В то время и вправду возникали самые чумовые комбинации и пересечения людей. Вместе со мной ехал Аллен Гинзберг, нас сопровождали Ангелы Ада. И копы, чтобы своевременно предотвратить бесчинства Ангелов. Семь или восемь полицейских машин. Дом Кизи, отделенный от дороги небольшим ручьем, производил очень странное впечатление. Например, на каждом дереве надрывался установленный там мощный динамик, они висели повсеместно, даже на проводах вдоль шоссе. Уже на подъезде к дому вы оказывались в вихре чудовищного грохота - рок-н-ролла в самом диком своем проявлении. В тот день, еще до того, как подъехали Ангелы, копы принялись арестовывать каждого, кто покидал владения Кизи. Я уже подъезжал к дому. Хуан мирно посапывал на заднем сиденье. Намечалась заварушка - копы хватали людей и тащили проверять их данные в свои тачки. До легавых оставалась сотня метров, и мы виде­ли, как они весьма жестоко издевались над одним задержанным. Аллен сказал: «Слушай, мы ведь этого так не оставим». Так вот, с Алленом на пассажирском сиденье и Хуаном на заднем, я подъехал прямо к копам, которые как раз схватили одного нашего знакомого. Он направлялся в расположенный за углом ресторан. Когда копы только приблизились к нам, Аллен завел свою шарманку - начал тихонько гудеть мантру «ом», надеясь так замурлыкать им мозги. Я же заговорил с ними на журналистский манер: «Что происходит, офицер?» Тем временем плохие вибрации от копов нарастали, и Аллен пел мантру все громче и громче, надеясь своим гудением создать против них Буддистский за­слон, при этом он игнорировал их вопросы, отвечая только: «Ом! Ом! Ом!» Мне пришлось объяснить копам, кто он такой и почему так странно себя ведет. Тогда они наконец загляну­ли на заднее сиденье и спросили: «Кто это у тебя там сзади? Ребенок, что ли?» И я ответил: «Да, это мой сын». Аллен все еще пел свой «Ом», когда нас отпустили с миром. Полагаю, нам попался вполне разумный коп, решивший не связываться с журналистом, поэтом и ребенком. Интересно, что он тог­да подумал о гудящем, как пчела, Гинзберге. Так выглядела одна из самых престранных ситуаций, в которые я когда-ли­бо попадал, впрочем, почти любая ситуация с участием Алле­на получалась странной в той или иной степени.

Дж.П.: Повлияли ли на вас другие авторы Разбитого Поколения?

ХСТ: Джек Керуак немного повлиял на меня как на писа­теля... Этими своими арабскими распонятками, типа, враг моего врага - мой друг. Керуак показал мне, что совершенно реально писать о наркотиках и при этом публиковаться. Это оказалось возможно, и я ожидал, чисто символически, что и он появится в Хэйт-Эшбери. Гинзберг тусовался здесь, и, ка­залось бы, Керуаку тоже тут самое место. Но вот нет: он вер­нулся к своей матери и в 1964-м году голосовал за Барри Голдуотера. Тут наши дорожки и разошлись. Я не пытался писать, как он, но есть что-то общее в том, как мы добива­лись публикации своих книг, как пробивались сквозь лед из­дательского истеблишмента Восточного побережья. Подоб­ную связь я чувствую и с Хэмингуэем. Когда я впервые уз­нал о нем и его работах, то подумал - ну ни фига же себе, как некоторые люди писать могут. Ну и, разумеется, Лоуренс Ферлингетти оказал на меня изрядное влияние - и как вели­колепный поэт, и как хозяин невероятного книжного магази­на «City Lights» на Норт Бич.

Дж.П.: Что означает «писатель вне закона» в вашем понимании и на вашем примере?

ХСТ: Я просто всегда оставался верен себе и своему вку­су. Если мне нравится нечто, и оказывается, что это запреще­но законом - что же, у меня могут возникнуть проблемы. Обратите внимание - жизнь вне закона не обязательно озна­чает жизнь против закона. В древности об этом хорошо зна­ли. Возьмем историю Скандинавии. Община могла объя­вить, что человек находится вне закона, и тогда он отправ­лялся в ссылку в другие земли. Такие люди сами сбивались в общины, которые стояли строго вне закона. Такие общины жили по всей Гренландии и Исландии, куда бы не пристава­ли их корабли. Я не думаю, что попав вне закона в своих род­ных странах, они принципиально стремились к этому... Я ни­когда не стремился к конфликту с уголовным кодексом, или стать «внезаконником». Просто однажды оказалось, что именно так дела и обстоят. К тому моменту, когда я принял­ся за историю «Ангелов Ада», я уже гонял по дорогам вместе с ними, и было совершенно ясно, что возврата назад, к пра­вильной жизни в рамках закона, нет и не будет. Если взять Вьетнам и траву, то получится, что все поколение напропа­лую совершало уголовные преступления. Все жили с ощу­щением того, что однажды они могут влететь по-крупному. Огромное количество людей сформировалось и выросло с этим отношением. Найдется масса «внезаконников» много махровей меня. Я же просто писатель. И никогда не стре­мился быть писателем вне закона. Даже и не слышал такого термина; его придумал кто-то другой. Но мы все стояли вне закона - Керуак, Миллер, Берроуз, Гинзберг. Мне неинте­ресно судачить, кто из них нарушил больше пунктов кодек­са или кто был самым отъявленным «внезаконником». Я про­сто признаю союзников, моих людей.

                                                                                                                                                                                           Осень 2000

* * *

В бурные и жестокие 60-е я обнаружил, что все глубже и глубже погружаюсь в опасную трясину криминального образа жизни, и вместе со мною в нем вязнут едва ли не все мои друзья и знакомые. В какой-то момент я был невероят­но загруженным профессиональным журналистом с женой, сыном, невероятно образованными друзьями и новейшим мотоциклом марки BSA, который журнал «Hot Rod» как раз тогда объявил «быстрейшим в истории». Моя комфорта­бельная квартира в доме, что стоял на холме, над парком «Золотые Ворота», не пустовала ни ночью, ни днем - в ней толпились художники, музыканты, писатели, адвокаты, ди­кие байкеры и звезды рок-н-ролла, имена которых вот-вот узнает весь свет... В те годы Сан-Франциско был столицей мира, а мы - новой аристократией. Казалось, мы живем в Волшебном Царстве.

И все-таки кое-что меня беспокоило. И очень даже серь­езно. Невозможно было не обратить внимание, что все боль­ше и больше моих друзей арестовывали и сажали в тюрьму. Мы делали все то же, что и прежде, но вдруг оказалось, что мы виновны в тяжких преступлениях, которые влекли за со­бой суровые наказания... За косяк, скуренный на скамейке в парке, полагалось пять лет, десять лет получали те, кто отка­зывался идти в армию, то есть, отправляться умирать во Вьетнам.

Это оказалось только началом Криминализации целого поколения, и с каждым днем я ощущал это все острее. Даже Джоан Баэз оказалась за решеткой. По новым законам выхо­дило, что хранение ЛСД - особо тяжкое преступление «Класса А», и полиция может и даже должна выломать вашу дверь, если есть основания полагать, что у вас дома лежит кислота. Как-то раз, на одном дне рожденья в Беркли, я огля­нулся и понял, что все мы сейчас совершаем уголовное пре­ступление, просто в силу того, что тут находимся. Вчерашнее Веселье официально превратилось в завтрашний безумный кошмар. Страх тогда сподвигнул меня на решение нанять на­дежного адвоката, специалиста по уголовному праву. Он со­гласился при одном условии - никогда не заговаривать с по­лицейским прежде, чем он примчится ко мне на помощь.

Какая такая марихуана?

В самом деле, среди моих лучших друзей немало адвока­тов. Среди моих других хороших друзей найдутся и профес­сионалы из силовых структур, но вот их уже немного. Мне кажется, что в моем бизнесе это не очень мудро - держать вокруг себя слишком много копов, ровно как и постоянно находиться в компании адвокатов - пока, разумеется, про­тив тебя не соберутся затеять процесс в суде, и даже тогда ты должен держать ухо востро. Ваша жизнь и ваша свобода, сама ваша судьба зависит от того, насколько удачно вы вы­брали адвоката; и если ваш выбор был неудачен, вы дорого заплатите за это. Если ваш защитник - дурак или мямля, вы обречены. Суд будет вас презирать, обвинители - глумить­ся над вами, ваши друзья предадут вас, а ваши враги востор­жествуют. Без всякого сожаления и пощады вас зашвырнут в жернова Системы Уголовного Права.

А это то самое место, где надеяться можно лишь на то, что вас признают безнадежно невменяемым. Безумие, в конце концов, можно лечить, под присмотром, конечно, закона; а вот Доказанная Вина и Судимость останутся с вами навсег­да - или же, в самом лучшем случае, придется внести в раз­личные фонды огромные денежные средства, чтобы подма­зать дружественного Президента, избранного на второй срок, которому нечего терять и которому ничего не стоит вы­давить из себя в самую последнюю минуту принародно не­сколько Извинений за необоснованное задержание. Вот тут- то он вам и понадобится - баснословно дорогой Адвокат. Правосудие никогда не ценилось в Америке дешево, даже для невиновных.

* * *

Нет-нет. Сразу забудьте про все эти «пусть клиент помучается». Адвокат, типа, помучается Позднее, один как перст посреди своих шикарных апартаментов, мучимый демонами нечистой совести.

Нет. Ничего подобного. Хочу, чтобы он мучился прямо сейчас, совсем как я. Он же поручился за меня! Мы же теперь Братья, любящие друг друга до Глубины Души. Мы страдаем вместе, или нечего и начинать.

Нас объединяет священная Клятва, сакральный коктейль из Крови, Правды и Чести. Мы будем драться, спина к спине на гребне высочайшего из холмов, защищая наше непобедимое Братство, благородное знамя Правды, Закона и Справедливости.

Нас немного, но мы говорим от имени миллионов. Мы свирепы, как одинокие быки, и имя нам - легион. Наши манеры кротки и сдержаны, но наша справедливость - неотвратима. Иногда она приходит не сразу, но в другие дни налетает Быстро, перегрызая шеи Виновных, подобно стае Карликовых Крокодилов, коих выпустили на прогулку в долину реки Мапуто в Трансваале, где Виновные могут бежать, но им нипочем не Спрятаться.

Их души никогда не умрут, никогда не умрут и наши. Единственная разница между нами в том, что, когда на одном из эксклюзивных пляжей Будущей Жизни приступят к Большой Готовке, их души превратятся в длинные острые шампуры, помещенные в самое пекло, в то время как наши станут руками на брызгалках с водой...

* * *

Я поручил своему адвокату достать на следующий день досье, которое ФБР собрало на меня, но он только поднял меня на смех и назвал дураком.

-     От этих свиней ты никогда не получишь и дранного листика, - сказал он, - можно просить, умолять, требовать и подавать в суд - но они никогда не скажут, что у них есть на тебя. А уж в твоем случае, Док, эта дерьмовая папка будет такой толстой и столь устрашающей, что, может, нам лучше и не видеть ее никогда. Цена, в любом случае, выйдет астрономическая.

-     Ну ладно, - сказал я быстро, - спасибо, что предупредил. Должно быть, я умом повредился с досье этим несчастным.

-     Вот-вот, - продолжил он, - речь пойдет как минимум о миллионе - да за такие бабки можно в Новом Орлеане прекрасный дом купить или два раунда в гольф с Тайгером Вудсом.

-    Да к черту все это, и покласть на ФБР, - сказал я. - Кто там еще по мою душу?

-     Как ни странно, никто, - ответил он. - Не пойму, отче­го. Сейчас настали совсем опасные времена - замести могут любого. Остается только стучать по дереву и наслаждаться каждым мгновением жизни.

-     Да, точно, - подтвердил я. - Как раз поэтому мы и отправляемся в Африку через месяц. Надо сматываться из этой страны, пока еще есть такая возможность!

-     Мы? - спросил адвокат. - Ты о чем это, Док? Как твой адвокат, я не знаю никаких «мы».

-     Ах ты злобный ублюдок, - отозвался я. - Но не беспокойся, я-то знаю, каким быть отношениям адвоката и клиента. Тебя никогда еще не обвиняли в Терроризме? Боюсь, когда этот момент настанет, множество подонков вроде тебя окажутся за решеткой. Вот что означает «мы» в моем понимании.

Он умолк. Это никогда не помешает - держать своего адвоката в ежовых рукавицах - так можно рассчитывать, что в сложной ситуации он не бросит вас выкручиваться в одиночку.

Суд Линча в Денвере

Сначала они пришли за евреями,
И я смолчал,
Потому что я не еврей.
Потом они пришли за коммунистами,
И я смолчал,
Потому что я не коммунист.
Затем они пришли за профсоюзными лидерами,
И я смолчал,
Потому что я не входил в профсоюз.
Когда они пришли за мной,
Уже некому было говорить 

Пастор Нимеллер (жертва нацистов)

ВИНА В ПОНИМАНИИ АССОЦИАЦИИ. В САМОМ СЕРДЦЕ ДЕЛА ОМАН.

Карен Эббот, репортер Службы Новостей

Rocky Mountain News, 29 апреля 2002 года.

Лисл Оман из Колорадо и «20-го налетчика 11-го сентября», как называют его федеральные агенты, сближает одно: они находятся за решеткой, а истинные виновники умопомрачительных преступлений, которые им приписали, разгуливают на свободе.

Наручники щелкнули за спиной Оман после того, как человек, которого она знала меньше одного дня, застрелил в 1997 году в Денвере полицейского офицера Брюса ВандерЯгта. Она не совершала никакого преступления, но ее признали виновной в убийстве и приговорили к пожизненному заключению.

Закариас Муссауи, французский подданный марокканского происхождения, сидел в тюрьме за нарушение иммиграционных законов, когда случился теракт 11-го сентября, но государственные обвинители полагают, что ему следует воздать сполна за это преступление.

Он по-прежнему находится в тюрьме, ожидая решения суда Виргинии, который обвиняет его в организации теракта, убившего тысячи людей.

26-летняя Оман также пребывает за решеткой, и ее протест против несправедливого решения суда тоже оказался в центре внимания всей страны. Апелляционный Суд Колорадо должен вынести решение по ее делу в этот втор­ник.

Муссауи едва ли вызовет сочувствие у американцев, но у Оман есть такой шанс.

— Инстинктивная реакция людей надело Оман всегда одина­ковая: «Это несправедливо!», — говорит Дэвид Лэйн, адвокат из Денвера.

Адвокаты заключенных настаивают, что и Оман, и Муссауи пали жертвой полицейских властей, которым не терпелось най­ти и наказать хоть кого-нибудь, и, раз уж настоящие преступни­ки оказались вне их досягаемости, они схватили тех, кто попал­ся под руку.

19 террористов погибли, когда те четыре самолета, которые они угнали, поразили свои цели — небоскребы Всемирного Тор­гового Центра, Пентагон и безвестное поле в Пенсильвании.

Убийца офицера ВандерЯгта, Маттеус Йениг, немедленно застрелился сам из пистолета своей жертвы.

Судьбы Оман и Муссауи наглядно иллюстрируют давний и основополагающий принцип американского правосудия: не обязательно нажимать курок, угонять самолет, не обязательно даже болтаться рядом или строить преступные планы, чтобы испытать на себе всю тяжесть карательных мер судебной системы.

Судья Денвера признал Оман виновной в «убийстве с отягчающими обстоятельствами» — убийстве, совершенном в ходе другого серьезного преступления или сразу после него; получается, она виновна в смерти ВандерЯгта, поскольку незадолго до убийства участвовала в ограблении.

Оман попросила Иенига помочь ей обчистить квартиру ее бывшего парня в Пайне. Когда показалась полиция, они вдвоем удрали на машине. Полиция настигла их в Денвере, где Оман взяли под стражу. Йенинг попытался бежать и застрелил ВандерЯгта, в то время как Оман сидела в полицейской машине, закованная в наручники.

Адвокаты, работающие с уголовными делами, видят в деле Оман шанс пересмотреть систему осуждения за особо тяжкие преступления — благодаря существующей системе люди, не собиравшиеся никого убивать и даже не присутствовавшие на месте преступления, неоднократно приговаривались к смерти.

—  Доктрина наказания за особо тяжкие преступления предельно жестока и часто служит поводом для злоупотреблений, — говорит Дэвид Лэйн.

Национальная Ассоциация Адвокатов опубликовала заявление в защиту Оман. Совет Адвокатов Колорадо выступил на стороне государства.

— Практику наказаний за особо тяжкие преступления следует распространить по всей стране, таково наше твердое убеждение, — говорит Питер Вейр, председатель Совета.

Он подтвердил, что в Колорадо подсудимый «несет ответственность за все последствия всех действий, совершенных при его участии» — это является общепринятой практикой.

 — Однажды заварив кашу, ты принимаешь на себя ответственность за все, что произойдет дальше, — говорит Вейр.

Дело Омак многих не оставило равнодушными: в ее защиту высказались самые разные люди — начиная с «гонзо»-журналис­та Хантера Томпсона до известного своим консерватизмом сена­тора Рика Стенли и одного из присяжных, вынесших Оман суровый приговор.

* * *

Ночь павлины обычно проводят на одном месте. Для но­чевки они находят какое-нибудь место повыше, и находят его обычно до заката. Они-то знают, сколько зверья рыщет вокруг в поисках пищи: лисы, койоты, дикие кошки, беше­ные собаки, жаждущие крови. Единственное животное, ко­торое им угрожает на высоте - это огромные плотоядные со­вы, способные видеть в темноте и пикирующие на любую движущуюся цель, будь то водяная крыса или питательный маленький ягненок.

Мои собственные павлины днем свободно разгуливают, где хотят, а ночью возвращаются в свою теплую клетку. Из­редка они не успевают в клетку до заката, и тогда проводят ночь на дереве или на вершине телефонного столба - как это, например, случилось на прошлой неделе.

Это не молния обесточила мой дом, а павлин-самец, кото­рый взлетел на столб и замкнул провода. В результате он пре­вратился в пепел, а половина моего электрооборудования на­крылась. Ток восстановили, птицу - нет. Она зажарилась, точно ломоть бекона. Есть даже было нечего. Эта трагедия случилась под самый конец рабочего дня, если быть точным. Так что извините.

Я разговаривал со многими адвокатами, занимавшимися делом Лисл Оман, и с каждым разом дело это представля­лось мне все более возмутительным. Так нечасто случается - Никогда, чтобы быть точным, но дело Оман привело меня в ярость, преследовавшую меня днем и мешавшую спать по ночам. Я не Криминальный Адвокат, но располагаю так называемым «очень сильным окружением» в Системе Уго­ловного Права, к тому же многие мои друзья и приятели из­вестны, как лучшие умы-законники этого жестокого и смер­тоносного бизнеса.

Здесь не место любителям, но даже закаленный профес­сионал способен наделать ошибок, которые вполне могут оказаться фатальными. Система способна заграбастать Не­виновного и превратить его в Преступника, как это произо­шло с 20-летней Лисл Оман, которую несправедливо обви­нили в убийстве и приговорили к Пожизненному Заключе­нию Без Права Пересмотра.

Из всего моего обширного опыта общения с судами, пре­ступниками и иногда со злобными полицейскими, этот слу­чай среди примеров самого паскудного толкования слова «Закон» - самый чудовищный, самый несправедливый. Это самое гнусное извращение понятия «Правосудия» на моей памяти - а моя память насчитывает немало таких вот гни­лых извращений, некоторые из которых имели ко мне самое непосредственное отношение. И когда бы на моей стороне не оказалось нескольких пробивных зубодробительных адво­катов, не бросивших меня в ужасной беде, кто знает, чем бы все кончилось.

В такие моменты многое понимаешь о законе Кармы, а самым веским словом является следующая цитата из Эдмунда Берка: «ЕДИНСТВЕННОЕ, ЧТО НЕОБХОДИМО ДЛЯ ТОРЖЕСТВА ЗЛА - ЭТО БЕЗДЕЙСТВИЕ ХОРО­ШИХ ЛЮДЕЙ».

Именно поэтому я ввязался в дело Лисл Оман, и именно поэтому я не брошу его, покуда эта Кривда не будет исПРАВлена. Именно поэтому первый взнос в Фонд Защиты Лисл Оман сделал Джеральд Лефкорт из Нью-Йорка, президент Национальной Ассоциации Адвокатов. «Это будет непросто, - сказал он с кривой улыбкой. - Но какого черта - записывайте меня».

В самом деле. Задача не из легких - вытащить из тюрьмы «Осужденную Убийцу Полицейского», но она отчасти облегча­ется тем, что Лисл никого не убивала, во всяком случае не боль­ше, чем я сам. Она сидела в наручниках в полицейской машине в Денвере, когда этот отмороженный порочный скинхэд снача­ла завалил полицейского, а затем снес себе выстрелом башку, и полицейским оказалось не с кого спрашивать за убийство - кроме Лисл.

                                                                                                                                                                             5 Февраля 2001 года

Закон о соучастии в особо тяжких

преступлениях - это не должно случиться с вами.

Думаю, едва ли мой читатель сможет сочувствовать Лисл также, как он - с Божьей помощью - мог бы сочувствовать мне. Но, поверьте, я и в самом деле частенько думаю, что де­ло Лисл - самый безобразный случай из тех, в которые я ре­шил ввязаться. Человек осужден несправедливо - Помоги. Неважно, кто она и чем занималась.

Множество реальных фактов в этой истории говорят са­ми за себя - и это аргумент посильнее, чем истеричная про­паганда ненависти к преступникам и кампания «Скинхэды - вон», развернувшаяся в прессе после оглашения приговора. В ходе следствия и судебного процесса допущены грубые и явные нарушения; фактически, весь материал, предостав­ленный полицейскими, сводится к фразе «Человека убили. Мы точно это знаем».Да, двое в этом деле мертвы. Помимо грязных политических игр, окружающих этот процесс, мы имеем также паскудного скина, Маттеуса Йенига, и поли­цейского, Брюса ВандерЯгта, и Лисл, которой пришлось за все это отвечать.

Этот случай показателен не только для Денвера. Он ха­рактеризует всю нашу судебную систему. Те пункты закона, на которые обвинение ссылалось во время осуждения, и на­верняка сошлется во время апелляции, если таковая случит­ся - и, будем надеяться, во время повторного судебного про­цесса - настоящий триумф мерзости и несправедливости. Дело велось с какой-то дикой небрежностью, что подводит нас к ведьмовскому скарбу странных проблем внутри нашей законодательной системы. Права Лисл нарушены самым возмутительным образом - но не копы в этом виновны. Ее права нарушены всей Системой, каждой ее частью. Осужде­ние Лисл имеет ряд весьма очевидных объяснений - в то время президент Клинтон много говорил о бескомпромисс­ном преследовании убийц полицейских; затем его законо­проект о «Ненавистных Преступлениях» прошел в конгресс, так что полиция Денвера действовала в полном соответст­вии с внутренней политикой государства, мстя за смерть своего сотрудника.

Давайте не забывать, что двое человек погибли в ходе этой истории. Во время слушаний по делу Лисл никто не потрудился воссоздать реальную картину произошедше­го. Хорошо бы выяснить это в конце концов. Ведь до сих пор не известно наверняка, кто убил офицера ВандерЯгта, и кто прикончил Маттеуса, этого слетевшего с нарезок го­ловореза; я далеко не уверен, что он застрелился самосто­ятельно. Возникает масса вопросов, главный из которых - «Кто сделал это?» Масса вопросов по поводу этого стран­ного инцидента, который, по-хорошему, и не должен был произойти: за Маттеусом числится такой список преступ­лений и злодеяний, что непонятно, как это его не застре­лили раньше. «Я должен был убить тебя давным-давно», - неужели так обстоит дело? Если бы копы побольше сле­дили за порядком на улицах, а не занимались бы подлым крючкотворством, сварганенным неизвестно в каких сор­тирах, Лисл, может, избежала бы тюрьмы. Чем конкретно занимались во время этого припадочно-дикого инцидента сорок или пятьдесят полицейских, присутствовавших там, так никто никогда и не проверял. Фактически, карти­на преступления так и не восстановлена. По крайней ме­ре, она никогда не всплывала на судебных слушаниях, по­скольку признание Лисл в менее значимом преступлении словно сняло все остальные вопросы. Именно так: дело прошло через все положенные инстанции, но никто тол­ком и не выяснил, что, собственно, происходило. Я не го­ворю о новом расследовании, хотя на это есть все основа­ния. Я призываю к проведению повторного судебного процесса.

Исправное функционирование системы уголовного пре­следования, судебной системы, юридической системы, сис­темы, определяющей правильное и преступное, системы, распределяющей ответственность, - ведь каждому интуи­тивно ясно, что означает «исправное» в данном случае; так вот, исправность этой системы существенна для каждого из нас. Обычная вспышка камеры, сфотографировавшая, как вы проезжаете на красный свет - и вот вы уже вовлечены в эту систему, систему, которая порой работает совсем не так, как положено... и тогда всем не поздоровится - включая Маттеуса и ВандерЯгта. Достанется даже мне, даже издате­лю Denver Post Дину Синглетону - он и его семья также со­вершенно беззащитны перед сбоем американской юридичес­кой системы, как и любые другие люди. Эти жернова способ­ны сломать тебе хребет. Если ситуация продолжит разви­ваться в том же духе - дело плохо, у нас серьезные неприят­ности.

Дело Лисл, окруженное соответствующей общественной и политической атмосферой, на которой зиждется поддерж­ка Закона Патриота США - идеальный пример того, как че­ловек, не успев и не сумев вовремя подсуетиться, провалива­ется сквозь зияющие дыры в судебной системе прямиком на дно ада. Это дело студентки колледжа, которая связалась с дурными людьми, приличной девушки из среднего класса, превратившийся в безликую единицу в месте отбытия нака­зания. Вопрос о ее вине или невиновности по-прежнему по­ражает. Она помещена в государственную тюрьму до конца жизни, без права досрочного освобождения, за преступле­ние, произошедшее, пока она сидела в наручниках внутри полицейской машины.

Смотрите, что получается. Эта женщина совершенно оче­видно не совершала преступления, в котором ее обвиняют. Вы не совершали, и она не совершала. Представьте, что вы едете в супермаркет «7-11», и вот сидящий рядом с вами - друг, жена, любовница, незнакомец - выходит из машины со словами: «Ну чего, я сгоняю, что ли. Блин, ночка выдалась та еще, да и день не лучший, сколько же заморочек с этим дерь­мом... Я, блин, закипаю уже просто, так что деранем пивка сейчас. И еще, чувак, я надеюсь, у них там джин найдется, джин тоже будет самое оно».

Ничего особенного, правда: кто-то вышел из вашей ма­шины, сказал что-то там, да и направился к магазину «7-11». На часах - 11:30, и вам еще предстоит сложная ночь, полная нерешенных проблем - допустим, замутить что надо, неваж­но. Главное - придется поморочиться, и вы видели, что ваш друг - скажем, Кертис, - в дороге явно о чем-то беспокоил­ся, может, и обо всем сразу; дела шли не так, как вы или он задумывали, но в общем он просто вышел из машины, а вы протянули ему деньги. «Да ладно, у меня есть,» - только и сказал он, забирая вашу двадцатку, и направился к «7-11», как самый обычный американский гражданин, отправляю­щийся в магазин на рождественскую распродажу, исправная деталь огромной американской системы потребления. Он скрылся внутри, и тут самое время огласить некоторые факты из жизни Кертиса - дело в том, что его сестра много лет назад вышла замуж за корейца, и с тех пор у Кертиса развились разные комплексы - мы бы не упоминали эту историю без причины, поэтому скажем просто, что у сестры Кертиса и того корейского джентльмена не все сложилось ладно и гладко, и если по честному, то с тех пор Кертис корейцев на дух не переносит. (Парень, за которого вышла его сестра, однажды врезал ему прямо в ухо).

Итак, Кертис вышел, а вы расслабленно почитываете га­зету; этот парень - ваш старый приятель-журналист, у которого, как все знают, есть такой небольшой безобидный бзик по поводу корейцев. Он заходит в «7-11», а там за прилавком - кореец. Кертису всего-то и надо, что пива, но вот оказывается, что самое тут крепкое - 3,2%, не пиво даже, а непонятно что; так что Кертис смотрит дальше. Он думает, ну может хоть что-то с алкоголем тут есть, а, может у них джин имеется? Так что он спрашивает корейца: «У вас есть джин ка­кой-нибудь?! «Спорт»? «Бубба»?» Тот отвечает: «Джин? Че, полицию вызвать? Ты о чем вообще? Конечно, нет джина никакого. Проваливай».

А так получилось, что буквально за две недели до этого Кертис наконец-то получил разрешение от местного шерифа, и в кармане у него лежит 10-миллиметровый «Глок», очень неслабая машинка. Покруче, чем 9-миллиметровый: выглядит также, а пули больше. Кертис чувствовал себя очень неплохо с пушкой. Возможно, как-то раз он даже на­правил пистолет на одного араба, который подозрительно долго пялился на его машину в подземном гараже; того как ветром сдуло, а Кертис исполнился уверенности в себе. И вот этот кореец за прилавком ни с того ни с сего обложил Кертиса с головы до пят, и его мысли самопроизвольно пере­кинулись на сестру...

Как-то раз вы поделились с Кертисом одним случаем из вашего детства, историей, когда вы спросили папу: «А в чем разница между корейцами, японцами и китайцами?» Тогда шла Корейская война, и вы никак не могли разобраться, с кем и из-за чего корейцы там сражаются. И ваш отец сказал тогда: «Сынок, я так тебе скажу: японцы - чистые снаружи и грязные изнутри; китайцы - грязные снаружи, но чистые изнутри. А что касается корейцев, то я бы охотно не говорил этого, но корейцы грязны со всех сторон». Вы обсуждали это с Кертисом - история привела его в восторг - так что вполне способны вообразить, что может произойти после того, как Кертис зайдет внутрь и поцапается с визгливым, наглым, возможно, что и обхреначенным спидом корейцем... А тот еще вдобавок отказывается принять его кредитную карточку; говорит, что не срабатывает. Ты же знаешь, это еще не повод материться; звонок еще не прозвенел. Пива он, во всяком случае, точно не получит.

Вы знаете характер Кертиса, эту взрывную спираль его гневного темперамента, по которой он уже дошел до седьмого этажа, пока вы водили с ним разговоры, пребывая не выше второго, совершенно упустив из виду, что он-то уже на седьмом. Тем временем Кертис уже позабыл о деньгах, которые вы ему дали. «Сссука!» - стучит у него в голове, и он уже больше ничего не соображает. Этот парень неосторожно вытолкнул Кертиса на какую-то незнакомую территорию, где тот уже не в состоянии ориентироваться и контролировать хоть что-то. Ярость взвивается в нем огненным протуберанцем. Предположим, кореец так и не врубился в происходящее и брякнул что-то вроде «Ну чего застыл, Толстяк?» (Однажды со мной такую штуку проделал один коп в Мобайле: «Отвали и сядь, Старик». А мне-то и было всего сорок лет.) В голове Кертиса - уже только лягушачьи зенки корейца, того самого, что бил его сестру, бил ее непрерывно, пору­шил ей всю ее прекрасную жизнь, а Кертис отчаянно ее лю­бил, и тут он битые сутки просидел в душном ящике, всю субботу на этом долбанном солнце... И ХУЯК! Он уже не по­мнит себя - с каждым из нас это случается время от времени, чего там - теперь у руля оказывается мускульная память, он тренировался достаточно, так что достает «Глок» из кармана и направляет на этого корейца, и в этот момент чувствует какое-то угрожающее копошение за своей спиной. Кто-то еще - огромный громила, брат корейца, его кузен - заходит в магазин, и кореец орет: «Давай сюда, поможешь скрутить этого ублюдка!»

Кертис вдруг соображает, что на него того гляди набросятся еще два или три человека, а может, и всего один, одно несомненно - начинается какая-то невнятная колготня, а его инстинкт самосохранения говорит совершенно ясно - он окружен этими зажравшимися ублюдками. Так что Кертис па­лит в парня напротив, с целью преподать нападающим урок, а те, что сзади, можете не сомневаться, немедленно исчезают. Кореец протягивает к нему руку, и тогда Кертис стреляет еще два раза. Не лучшее решение, правда? Так как пиво, за которое Кертис собирался расплатиться кредиткой, стоит прямо перед ним, предположим, что Кертис хватает пиво и забывает кредитку в кассе - не удивляйтесь, такие вещи вполне возможны в кругах профессиональных журналистов.

Звук выстрелов долетел до вашего слуха, но вы не обратили на них особого внимания - слушали радио. Вы вообще были отрешены от внешнего мира; предположим, полицейская машина затормозила на дальнем конце паркинга, но вы все-таки ее увидели. Вы подумали что-то вроде «Хммм, мусора, а где же шляется Кертис?» как раз в тот момент, когда он выскочил из магазина, не то, чтобы галопом или сломя голову, просто быстро вышел и направился к машине, с упаковкой из шести бутылок пива в руке. Он торопливо усаживается и говорит:

-      Поехали отсюда.

Вы спрашиваете:

-      Эй, чего случилось, что за фигня?

Он отвечает:

-      Ничего особенного, погнали, погнали отсюда!

Вы видите копов на дальнем конце паркинга, и становит­ся понятно, что именно они заставляют Кертиса так нервни­чать. Следующий раз вы возвращаетесь к этой мысли уже в трех-четырех кварталах от магазина. Кертиса всего трясет, и довольно скоро начинает трясти и вас, поскольку первым де­лом он сообщает: «Кажется, я застрелил этого парня, я заст­релил его. Будь он проклят! Эти козлы набросились на меня, и пришлось защищаться».

Вы только и можете, что подумать: «Ничего себе. О-хо-хо. Ну ни фига себе. Как?! О Боже!» Ведь теперь вы виновны в убийстве Первой Степени. В штате Колорадо, в штате Ка­лифорния, во многих других штатах соучастие в тяжких преступлениях приравнивается к преступлению. Вы - по­собник, и преступление вашего друга ложится на вас, вы по­могаете ему скрыться - за это по закону положена либо смерть, любо пожизненное заключение. Убийство Первой Степени! Кажется, этот случай дает некое понятие о ситуа­ции, о которой идет речь?

(продолжение следует)

Иисус ненавидит убогих мудаков

Давайте признаем это: так называемый президент США ничего не понимает и не контролирует. Он просто болван. Он делает то, что ему скажут; он говорит то, как его научили; он принимает решения, только согласовав их с кем надо. Он - Дурак.

Осознать этот факт для избирателей нашей страны нелегко.

Нет. Чушь. Президент никак не может оказаться Дураком. Только не сейчас, в момент, когда последние ошметки Американской Мечты болтаются на всеобщем обозрении. Именно сейчас в Белом Доме меньше всего нужен не нюхавший жизни барчук.

Ведь это и наш Дом тоже. Это наш штаб - место, где бьется подлинное сердце Америки. Нынешний президент лжет в лицо; ему плевать на жизни других людей - он глупо и безответственно планирует и осуществляет массовые убийства, лишь бы мы остались Номером Один в мире. По всему выходит, что он - Позорный Осел, шумливое и бессмысленное животное, без мозгов и чести.

Сказать, что этот милашка-президент, напоминающий лишенного мозгов Гуфи из мультфильма, все больше и больше походит на Ричарда Никсона летом 1974-го - значит грубо и незаслуженно оскорбить Никсона.

А чего? Я правда сказал так? Неужели такое возможно? Республиканец Новой Эры, эта похабная насмешка над словом «президент», вернее шлюха в обличье зверя под маской липового президента, действует так, что сам Ричард Никсон кажется теперь отъявленным Либералом.

Эти порочные твари-говнюки, которых мы выбрали себе на четыре года, способны принести своей алчностью нашим жизням, нашим душам и нашим любимым куда больше вреда, чем это в свое время удалось Никсону. Дерьмо-то какое! Никсон как-никак создал многое из того, что эти безмозглые ублюдки разносят сейчас вдребезги: Закон о Чистом Воздухе 1970-го года, Закон об Исчезающих Видах, Финансовая Реформа; он начал политический диалог с Китаем, и так да­лее, и так далее.

При Никсоне Америка жила куда более свободно, как в политическом аспекте, так и во всех других, чем в нынешний злой год Господа Нашего, 2002. Любое социологическое исследование покажет это, раз уж вы сами себе не доверяете.

Босс Никсон являлся сертифицированным чудовищем, заслуживающим немедленного импичмента и изгнания. Его создал бывший руководитель ЦРУ Дж. Эдгар Гувер - настоящий символ и покровитель коррупции и бесправия, не имеющий себе равных среди американских политиков за всю историю страны. Однако Никсону хватило мозгов, чтобы разобраться, отчего же славные патриоты-американцы терпеть его не могут. Он был Лжецом. Правда была создана не для него.

Никсон верил - и сам не раз говорил об этом - что президенту США негоже заниматься противозаконной деятельностью. Но Никсон так и не понял истины более высокого порядка, которая сформулирована в строчке Боба Дилана: «Должен быть чист и честен тот, кто живет вне закона».

Разница между отрицанием законов и военными преступлениями - это разница между педофилом и Педерастом: педофил только мечтает о разврате с детишками, Педераст же реально ему предается. Он накладывает свои грязные лапы на невинных детей, дерет их во все дыры и меняет их жизнь навсегда.

Стать объектом осторожных обхаживаний педофила - привычная составляющая американского детства, оказаться жертвой безумной страсти Педераста - погибель. Невинность не вернешь. Однажды изнасилованный, ребенок на­всегда становится Квиром (Фруктом) в собственных глазах, и это вполне равносильно убийству.

Ричард Никсон пересек эту грань, когда принялся убивать иностранцев в интересах «семейных ценностей». Джордж Буш с этого начал, когда пробрался в офис и начал убивать темнокожих детей во имя Иисуса и Американского народа.

Когда Мохаммед Али отказался вставать в колонну и отправляться убивать «узкоглазых» во Вьетнаме, он сказал так:

- Я ничего не имею против них, этих вьетконговцев. Ни один вьетнамец ни разу не назвал меня «ниггером».

На основании моих собственных убеждений и ценностей я согласен с ним. Он был Прав.

Когда бы каждому из нас досталось хотя бы по клочку величественной отваги Мохаммеда Али, эта страна и мир в целом выглядели бы куда лучше, чем сейчас.

Такие вот дела. Читай и плачь... Увидимся завтра, ребята. Вы обо мне еще услышите. Я - человек, говорящий от имени духа свободы и нравственности, который жив в каждом из вас. Черт! Кто-то же должен заниматься этим.

В глазах остального мира наша страна превратилась в нацистского монстра - нацию тупых и агрессивных ублюдков, которые предпочитают убивать невинных, а не жить в мире. Мы не просто Мрази, которые перегрызут горло за власть и нефть, мы мрази-убийцы, в сердце которых не осталось ничего, кроме страха и ненависти. Мы - отребье рода человеческого, и суд истории еще впереди. Социальное положение не имеет значения. Мрази - и все тут. Прочь с дороги, не то убьем.

Уродство изрядное. Джордж Буш не может говорить от моего имени, или от имени моего сына, или от имени моей матери, от имени всех людей, которых я уважаю на этом свете. Мы не голосовали за этих дешевок, трусливых и жадных убийц, которые говорят сегодня за всю Америку. Мы не будем голосовать за них ни в 2002, ни в 2004 - ни­когда.

Кто может отдать свой голос за этих нечистых на руку и лживых негодяев? Кто из нас горд и счастлив со всей этой невинной кровью на руках? Кто эти скоты? Полоумные говнюки, обожающие чуть что целовать флаг, облапошенные богатенькими мерзавцами вроде Джорджа Буша?

Это они хотели посадить Мохаммеда Али в тюрьму за то, что он отказался убивать «узкоглазых». Они полагают, что жестокость, тупость и растленность - неотъемлемые части американского характера. Это расисты, разносчики ненависти среди нас - это настоящий Ку-Клукс-Клан. И я мочусь в глотку этим Нацистам.

И я уже слишком стар, чтобы выяснять, нравится это им или нет. Пусть катятся к дьяволу.

                                                                                                                                                                                           ХСТ (2002)

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПОЛИТИКА - ЭТО ИСКУССТВО КОНТРОЛИРОВАТЬ СВОЕ ОКРУЖЕНИЕ.

Я лучше других знаю мой народ. Оттого-то я его так и ненави­жу.

Оттого так сильно люблю. Я патриот. Опасный человек.

Эдвард Эбби.

Предвыборная гонка за пост Шерифа:

Эспен, 1970.

В среду вечером, за семь дней до выборов шерифа, мы за­сели на ферме «Сова» и перекрыли все доступы к этому ме­сту. С дороги дом казался темным, пустым и нежилым. Подъезд к ферме наглухо блокировали с одного конца здо­ровый джип, а с другой - голубой чеви, судя по номерам - из Висконсина. Так что попасть на ферму представлялось воз­можным лишь при помощи ног: бросить машину на дороге, подняться на невысокий холм и пересечь довольно-таки не­маленький двор, залитый ярким светом прожектора... либо подкрасться к дому сзади, по одной из двух меж, что отделя­ли дом от Национального Парка «Белый лес».

Впрочем, только ненормальный или круглый идиот мог надеяться приблизиться к дому незамеченным, что сзади, что спереди. Поскольку дом являлся настоящей крепостью, которую охраняли вооруженные психи. Где-то слева, в пере­сохшей канаве в двухстах метрах за волейбольной площад­кой сидел Большой Эд Бастиан, звезда баскетбольной ко­манды Университета Айовы... незаметный в ледяной темно­те, с 12-зарядным помповым ружьем, карманным фонарем и револьвером 38 «Special», засунутым за пояс; Большой Эд, наш многострадальный координатор избирательной кампа­нии... Новая макробиотическая диета, которой он придер­живался в последнее время, явно не пошла ему на пользу. Вдобавок ко всему, недавно он заработал трещину в одной из костей левой голени, когда попытался по всем понятиям сесть в позу лотоса, и теперь носил шину. К полуночи тем­пература упала до -12 и продолжала снижаться. Луны не было видно.

С другой стороны дома - Майк Солхайм, главный ме­неджер моей кампании, патрулировавший западные под­ступы с двуствольной 12-зарядной Береттой и Питоном Кольта, Магнумом 357. Мы побаивались, как бы Майк не вообразил в каком-нибудь очередном приходе, что он сно­ва во Вьетнаме, не впал бы в ветеранское безумие и не снес бы башку Бастиану, если они случайно столкнутся в тем­ноте.

Впрочем, они почти не двигались, невзирая на собачий холод. Ребята выбрали позиции правильно, каждый безу­пречно контролировал свой сектор. Они могли отбить на­падение не только сзади, слева или справа, но и открыть пе­рекрестный огонь картечью по любому человеку, который осмелится подойти к дому спереди. Кроме того, любой под­лец, подходя к дому с дороги, попадал прямо под дуло 30-го калибра Тедди Юера.

Тедди, дикий юный байкер с волосами до пояса, при­ехал к нам из Мэдисона в расчете повеселиться на предвы­борной кампании кандидата от Власти Фриков на пост ше­рифа. Однако угодил он к нам на совсем невеселую, да при­том еще и круглосуточную службу телохранителя. Теперь, когда из-за угрозы кровопролития первоначальный план кампании забыли и похерили, наш друг из Мэдисона ока­зался на ответственном посту - сидя с ружьем наперевес на кресле от «Кэтберд» у огромного затемненного окна в гос­тиной, с прекрасным видом на все происходящее в 30-ти метрах от террасы дома. Он не видел Солхейма или Бастиана, но знал, что они тоже несут вахту, и что все они откро­ют огонь, если вдруг произойдет то, о чем нас столько пре­дупреждали.

Во второй половине дня мы получили известия от Бюро Расследований Колорадо (БРК) - известия самые безрадо­стные. Нам сообщали, что сегодня ночью, между закатом в среду и рассветом в четверг, может произойти покушение на жизнь мистера Томпсона, кандидата на пост шерифа от Вла­сти Фриков. Информация была получена от сотрудника БРК, которого нам характеризовали как «в высшей степе­ни надежного осведомителя», человека, которому нет ника­ких причин не верить, потому что он (или, может быть - она, таких подробностей нам не сообщали) «раньше никог­да не ошибался». БРК сообщило нам, что осведомителю не удалось выяснить личности убийц. Также не удалось выяс­нить, каким образом и при помощи каких средств будет совершено убийство. Осведомитель предположил, что логич­нее всего ожидать использования огнестрельного оружия. Например, подкараулят Томпсона в каком-нибудь уединенном местечке вдоль дороги между Эспеном и Вуди Кри­ком и...  А если там его ликвидировать не получится, то... все отлично знали, что кандидат жил в изолированном до­ме, в весьма удаленной местности, а это по идее весьма опасно. Может быть, его достанут там, застрелят ... или ис­пользуют динамит.

Ну, конечно. Динамит, типа RDX, 90 процентов нитроглицерина. Как раз несколько дней назад со склада Лыжной Корпорации Эспена на горе Аякс украли 210 брикетов этой взрывчатки, и, по сообщению Лыжной Корпорации, воры оставили записку, в которой говорилось: «Украденный динамит пустят в дело только в случае избрания Хантера Томпсона шерифом Эспена». Подпись: «СДС».

Вот так. Какое-то чмо расписалось в записке аббревиату­рой «СДС». Человек из БРК даже не улыбнулся, когда мы смеялись над этой историей: Он проворно развернул другую бумажку и сообщил нам, что «надежный осведомитель» так­же узнал, что динамитом собираются взорвать полгорода: здание окружного суда (имелся в виду офис шерифа), мэ­рию (управление полиции), отель «Джером» (наш предвы­борный штаб) и «Вилер-Оперу» (там располагалась контора наших адвокатов, Джо Эдвардса и Дуайта Шелмана).

Только в мозгах мусорни могла зародиться такая глупая хренотень ... и хотя мы понимали, что все это - полнейшая ерунда, нам, с другой стороны, было ясно, что извращенное мышление обитателей Эспена вполне могло привести к не шибко логичному, безумному и жестокому выводу: «Их на­до убрать». В конце концов, казалось разумным предполо­жить, что если оказался кто-то настолько глуп, чтобы рас­пространять все эти идиотские слухи, то он попробует и подтвердить их, и, того гляди, действительно взорвет что- нибудь.

В то время избирательная кампания все еще велась меж­ду тремя кандидатами: мной, тогдашним шерифом (от Демо­кратов) и его бывшим заместителем, долго проработавшим на этом посту и успевшим вовремя подать в отставку, чтобы выдвинуть свою кандидатуру на пост шерифа на внутрипар­тийных выборах Республиканской Партии, победить в них и бросить вызов своему бывшему боссу - Кэрролу Вайтмайру, местечковому глуповатому тугодуму-копу, у которого кон­чился первый срок на посту шерифа. За этот срок его прези­рали и ненавидели все те несчастные, что имели с ним дело: Городская Коллегия Адвокатов, Окружная Прокуратура, его собственный заместитель и все его помощники, а также все полицейские города Эспена.

В начале избирательной кампании Вайтмайра от него от­казались люди, которые знали его лучше всех: окружной ко­миссар, бывший мэр, директор городской администрации, бывший окружной прокурор и бывшие подчиненные. В пер­вые две недели конфликта он затрахал БРК и ФБР, чтобы они выкопали хотя бы одну мою судимость... когда эта затея провалилась - у меня же нет судимостей - этот злобный по­донок задействовал тайных агентов ФБР, которые должны были спровоцировать меня и моих соратников на соверше­ние разных глупостей, которые скомпрометировали бы меня перед выборами.

Затем он нанял какого-то мошенника, который два го­да работал на спецслужбы, липового байкера-внезаконника из Денвера - Джима Бромли. Он ввалился в город на безмазовом чоппере и сразу начал угрожать взорвать мой дом, если я незамедлительно не откажусь от участия в вы­борах... потом извинился за угрозы, а когда и из этого ни­чего не вышло - попытался наняться к нам в качестве мо­его охранника... позже стал распространять слухи о том, что мои сотрудники связаны с Кэти Пауэрс и бандой «Везерменов» и собираются взорвать все мосты города... по­том попытался продать нам автоматическое оружие... по­том предложил нам измудохать любого, кого мы захотим... потом сам погорел на том, что городская полиция совер­шенно случайно нашла в его машине, стоявшей в зоне за­прета на парковку, незарегистрированный и запрещенный обрез 20-го калибра.

Шериф впал в панику и сам «спалил» Бромли, проинст­руктировав городскую полицию возвратить байкеру его не­легальный обрез, так как он является «агентом ФБР». Ска­зано-сделано, обрез возвратили. Но Бромли не уехал из го­рода, а пришел в нашу штаб-квартиру, не подозревая, что один сочувствующий полицейский уже успел рассказать нам о Бромли все. Бромли завис у нас и начал предлагать свои услуги: работать оператором мимеографа или еще как- нибудь пособлять. Тем временем, мы уже предложили по­мощнику окружного прокурора арестовать мерзавца по об­винению в организации покушения на кандидата и ношении запрещенного оружия, не говоря уже об угрозах применить силу к невинным людям. Но помощник окружного прокуро­ра отказывался предпринимать какие-либо действия, ут­верждая, что ему неизвестен ни сам Бромли, ни его мотивы, пока вдруг шериф неожиданно не признал, что Бромли дей­ствительно работает на него.

Между тем, Бромли в очередной раз лишился своего об­реза - на этот раз его отобрал полицейский, который при­ехал в мотель «Эпплджек-Инн» специально, чтобы второй раз за последние 36 часов конфисковать ружье. Это произо­шло после того, как портье, которого мы попросили сделать фотографию Бромли, перезвонил нам и рассказал, что убор­щица нашла в его комнате «ружье зловещего вида»... Но и в этом случае окружная прокуратура отказывалась делать хоть что-то, даже просто отобрать обрез. Нам пришлось про­сить о помощи нашего знакомого полицейского - Рика Крабтри, недоучившегося студента английской филологии Колумбийского Университета. Даже после того, как Крабтри конфисковал оружие, окружная прокуратура продолжала выражать свое недовольство по поводу наших требований арестовать Бромли. «Он возвратился в мотель «Эпплджек» в сопровождении девушки, - сообщили нам из прокуратуры, - и мы не хотим мешать ему до утра».

Собравшаяся команда левацких байкеров, Черных Поясов, Белых Пантер[2] и избранных местных громил, которая уже давно, с самого его появления, призывала открыть се­зон охоты на Бромли, не могла снести такого поведения прокуратуры. Они хотели опрыскать Бромли «Мейсом» и при помощи бейсбольных бит сделать из него вкусненькую отбивную котлету... и им было совершенно по барабану, со­стоял он агентом ФБР или нет. Я все еще разговаривал по телефону с помощником окружного прокурора, когда заме­тил, что комната опустела. «Мы едем в «Эппплджек», - прокричал мне кто-то из-за двери. - Можешь сказать этой безмазовой свинье из окружной прокуратуры, что мы ре­шили взять инициативу в свои руки... через полчаса мы пе­редадим их ссаного стукача в тюрьму, а чтобы они поняли кто это, передай им, что он будет упакован в пластиковый мешок».

Я передал это в окружную прокуратуру... через 15 минут Бромли утекал по шоссе на арендованной машине. Он так быстро смылся, что мы даже не успели сделать хороший снимок, поэтому на следующее утро мы обратились в «Фото-агенство Белых Пантер» в Денвере, и они поручили мо­лодому, невинно выглядящему Черному Поясу поехать, во­оружившись фотокамерой, к дому Бромли в одном из ден­верских пригородов. Пол Дэвидсон постучал в дверь сексота и сказал, что он восхищен припаркованным во дворе рас­чудесным мотоциклом и хотел бы сфотографировать его - вместе с гордым владельцем. Бдительный Бромли с боль­шим удовольствием сел на мотоцикл и с гордостью смот­рел, как из камеры вылетает птичка, а на следующий день «Aspen Times» опубликовала фото Бромли вместе с по­дробным описанием его короткой, но весьма активной «поддержки» движения Власть Фриков. Мы послали Бромли эту вырезку из газеты с его фото... и он почти сра­зу же написал мне ответ с угрозами и фотографией, кото­рую он посчитал намного лучшей, чем та, которую наш «смешной маленький фотограф» сделал обманным путем. Даже сотрудник БРК очень удивился, увидев свидетельст­во полного безумия этого опытного стукача. «В это невоз­можно поверить, - повторял он все время. - Неужели он действительно поставил свою подпись на письме, неужели он действительно расписался на фотографии! Как можно было взять на работу такого человека?»

Действительно, как?

* * *

Эта история началась в 1968-м, когда в издательстве «Random House» мне выдали $5000, и мой редактор сказал: «Иди-ка ты, да напиши про гибель Американской Мечты». Я согласился без лишних раздумий - деньги были очень нужны. Ведь помимо пяти штук аванса, речь шла о $7500 «до­полнительных расходов», правда о гонораре речь уже не шла, но я не сильно расстроился. Не говоря уже о том, что «Random House» оплачивал таким образом в той или иной степени мое обучение. Мне предстояло отправиться туда, не знаю куда, и написать то, не знаю что - лишь бы это имело отношение к «Смерти Американской Мечты».

Задача казалась ерундовой, и долгое время я пребывал в этом счастливом заблуждении. Казалось, мне выдали кредитку, все покупки по которой надлежало оплатить, но не сейчас. Помню, тогда я еще подумал, что Джим Сильберман, редактор «Random House», не просто сумасшедший человек, но еще и полностью при этом безответственный. Иначе с чего бы он сделал мне такое предложение?

Я съездил тогда в несколько мест, сам уже не помню зачем, и вот в августе 1968-го года я отправился в Чикаго освещать работу Съезда Демократической Партии с пачкой свежеотпечатанных голубеньких удостоверений для прессы и дополнительным бэджиком от своего издательства.

На самом деле меня никто не отправлял на съезд, я даже не стал брать аккредитацию от какого-нибудь журнала; мне просто хотелось оказаться там и оценить обстановку. Город настолько кишел журналистами, что я почувствовал себя туристом. Не говоря уж о том, что работающим там официально писателям и репортерам не достались более внушительные командировочные, чем они явно озадачивались при встрече со мной; хотя, если бы попросили, я написал бы эту историю и забесплатно.

Даже теперь, спустя все эти годы, мне становится не по себе, когда я вспоминаю про Чикаго. Эта неделя на Съезде существенно изменила мои представления о том, что про­исходит в этой стране, и определила мое место в ней. В понедельник я пришел в состояние Паралитического Шока, во вторник меня обуял Страх, потом Ярость и, наконец, - Истерия, длившаяся затем минимум месяц. Каждый раз, пытаясь рассказать друзьям, что же все-таки произошло в Чикаго, я начинал рыдать, и только спустя годы я понял причину.

Меня не били, не тащили в тюрьму. Все обстояло намного хуже. Потребуется настоящий специалист - или несколько специалистов - чтобы избить человека и не привести его при этом в состояние шока, в котором весь эффект от избиения пропадает... затем, оказаться в тюрьме вместе с закадычными друзьями - это скорее экзотичное развлечение, чем травматическая ситуация; в самом деле, это совершенно беспонтово - жить в шестидесятые годы и ни разу не оказаться за решеткой.

И все же тогда в Чикаго для меня навсегда закончились шестидесятые. Помню, как я добрел до своей комнаты в «Блэкстоуне», стоявшим через дорогу от «Хилтона», сел на кровать, скрестив ноги, и просидел так несколько часов. Меня била дрожь, ни о каких заметках я и думать не мог - только смотреть в экран телевизора расфокусированным взглядом и тихо офигевать от того, что происходит вокруг. В телевизоре творилось примерно то же самое - я видел себя самого, в ужа­се убегающего от копов по Мичиган Драйв, всего в двух шагах впереди от размахивающей дубинкой свиньи, каждую секунду ждущего пули в легкое, которая поразит меня прежде, чем я даже услышу звук выстрела.

Я стоял на углу Мичигана и Бальбоа вечером в ту среду, когда копы атаковали. Помню, я тогда еще думал: «Нет. Это невозможно». Вжавшись в стену отеля, я достал из моей излюбленной голубой L.L. Bean сумки мотоциклетный шлем и желтые горнолыжные очки, полагая, что все обойдется «Мейсом», в крайнем случае - газом. Однако именно в этот раз копы не использовали ни того, ни другого.

В этот вечер они пустили в ход дубинки, и разверзся натуральный ад, не имеющий аналогов в этой сучьей истории. Я стоял у стены, пытаясь нацепить шлем, а люди неслись мимо, как зверье во время лесного пожара. Люди или кричали, или истекали кровью, копы хватали их на ходу и запихивали в свои машины. Я никогда не попадал в землетрясение, но, сдается, атмосфера там примерно та же. Тотальная паника и потерянность, и притом никакого выхода. Первая волна копов ворвалась на Бальбоа, построившись клином, сметая всех на своем пути, как огонь в муравейнике. Бежать было бесполезно - со всех сторон появлялись все новые и новые копы. Вторая волна ломанулась со стороны Грант Парка, подобно огромной перемалывающей машине, ощетинившейся длинными черными дубинками, крушившими истерически кричавших людей, отчаянно пытавшихся выбраться из этого переплета.

Некоторые пытались бежать по Бальбоа, к улице Стейт, но выхода не было и там - копы перегородили улицу, выстроившись «клещами», и быстро надвигались, избивая до полусмерти каждого, кто попадался им под руки. Иные демонстранты пытались сбиться в кучу, держа свои транспаранты и скандируя: «Держимся вместе! Держимся вместе!»

В какой-то момент я оказался в самом пекле - копы на­двигались со всех сторон, и ничего не оставалось делать, кроме, как искать спасения в отеле. Однако, у дверей стояли два копа и отказывались пропустить меня внутрь. Они сжимали дубинки обоими руками, держа их перед собой, и отгоняли всех от входа.

К этому моменту людей уже мудохали в паре метров от меня. Мне оставались считанные секунды, когда я наконец прорвался через этих церберов с криком «я тут живу, мать вашу! Плачу пятьдесят долларов в день!» Я оказался внутри, ад остался позади, и я уже не видел, что происходило на тротуаре. По какому-то невероятному везению в этот день я взял с собой ключ от номера, хотя обычно оставлял его у портье. Меня спас этот ключ, да еще и безумная непоколебимая уверенность, звучавшая, должно быть, как вопль распятого Иисуса. Ведь я в самом деле жил тут! Платил наличными за этот долбанный номер! И я никак не мог представить себе, что эти козлы в синей униформе имеют малейшее ПРАВО не пустить меня в мои оплаченные апартаменты.

Я верил в это беззаветно, и этой веры хватило на то, чтобы удержать их дубинки на ту секунду, в которую я прошмыгнул в холл отеля... Однако эта вера погибла, когда через несколько дней или даже недель я, наконец, понял, что эти копы и в самом деле собирались меня отмудохать. Не меня персонально, но некоего анонимного «Врага», одного из толпы «негодяев», явившихся в Чикаго с намерениями, вызывавшими у мусорни только страх и ненависть.

Именно поэтому меня так трясло, когда я, наконец, оказался в своем номере, быстро запер дверь и накинул цепочку. Не то, чтобы я испугался тюрьмы и избиений. Таким об­разом меня охватывал медленно подкатывающий шок, шок от понимания того, что я больше не стою в изящной позе и не Разъясняю Свои Взгляды. Эти ублюдки все знали о моих взглядах, и все-таки они намеревались вышибить мне мозги. Им было глубоко плевать на то, что Национальный Комитет Демократической партии выдал мне специальную пресс-карту, гарантирующую неприкосновенность; их не волновало, что я прибыл в Чикаго как гость, с намерением поселиться в отеле, аккуратно уплатив все сборы и налоги, и что я не собирался причинять никому ни малейших неприятностей.

В том-то все и дело. Моя невиновность свидетельствовала против меня, делала меня потенциально опасным в глазах этих гнилых вороватых мразей, что рулили этим Конгрессом - Мэром Чикаго Ричардом Дж. Дэйли и Линдоном Бэйнсом Джонсоном, тогдашним президентом США. Эти свиньи плевать хотели на какие-то там Права. Они просто знали, чего хотят, и располагали достаточной силой, чтобы смести с земли любого, кто встанет на их пути.

Пока не забыл, скажу одну важную, на мой взгляд, вещь насчет всего движения протеста шестидесятых годов. В то время казалось, что между гражданами и государством (или «системой», или «истеблишментом») шел некий диалог. Если вы боролись за свое Право, существовали шансы, что к вам прислушаются, неважно, признавалось это официально или нет. Норман Мейлер сказал давным-давно по тому же поводу, что он впервые ощутил, что между ним и Белым Домом существует реальная связь только после избрания Кеннеди президентом. Даже, когда к власти пришли такие люди, как Джонсон и Макс Банди - и даже такие, как Пэт Браун и Булл Коннор - шум, который мы поднимали, явно достигал ушей власть имущих и не раз заставлял их менять свою по­литику... даже если формально эти люди отказывались гово­рить с нами. Так что сам акт протеста, пусть даже сопровож­даемый насилием, в конечном итоге можно было рассматри­вать как демонстрацию исполненной оптимизма веры (по большей части подсознательной, я думаю) в благоразумных «старших», тех, кто способен изменить положение - мы про­сто указывали им на не очевидные для них вещи и даже оп­ределяли политические реалии.

Эти ублюдки так никогда и не поняли самого главного - «Движение» выражало глубокую, беззаветную веру в Аме­риканскую Мечту. Люди, которые «боролись» в те годы, не были жестокими и циничными чудовищами, которыми их делал официоз. На самом деле в демонстрациях участвовали среднестатистические отцы семейств, которых лишь немно­го встряхнули, ненадолго оторвали от вредных привычек, от их ленивой, косной, повернутой на деньгах жизни... и уже однажды осознав свою внутреннюю уверенность, они несомненно поступали правильно.

Само Стремление Спорить, пусть и с применением насилия, подразумевает готовность оппонента прислушаться к вашим аргументам и доводам или хотя бы к производимому вами грохоту под видом политического протеста. В шестидесятые много раз случалось, когда облеченные властью люди резко меняли курс под давлением сложных обстоятельств: Джон Кеннеди по поводу Кубы и Залива Свиней, Мартин Лютер Кинг младший и война во Вьетнаме, Джин Маккарти и «закулисные перестановки в Сенате»; Роберт Ф. Кеннеди и его отношение к марихуане, и длинным волосам, и тому, что в конце концов стало Властью Фриков; Тед Кеннеди и ситуация с Фрэнсисом К. Моррисси, не говоря уже о сенаторе Сэме Эрвине, поменявшему свои убеждения по поводу прослушивания телефонных разговоров и «превентивных арестов».

В любом случае, в политике шестидесятых преобладало убеждение, что Хорошие Парни медленно и верно, порой неуклюже, но берут верх над Плохими Парнями. Самым ярким примером стало невероятное отречение Джонсона 1 апреля 1968-го года, в День Дураков. Так что никто всерьез не ожидал изменений, наступивших тем летом: сначала Чикаго, где Джонсон устроил на Конгрессе нечто вроде второго поджога Рейхстага, затем - появление во власти Эгню, Никсона и Митчелла, исполненных такой враждебности к переменам, такой глухоты ко всему, о чем говорили предыдущие десять лет, что потребовалось некоторое время просто для того, что­бы понять: орать на этих придурков совершенно бесполезно. Они рождены глухими и тупыми, изменить это невозможно.

Таков был урок, который я вынес из Чикаго. Выборы ше­рифа, в которых я участвовал два года спустя, оказались лишь повторением уже пройденного, как и в тот момент, ког­да в Грант Парке меня пнул дубинкой в живот один коп, ко­торому я показал пресс-карточку. В Чикаго я, наконец, уяс­нил: полиция США принимает в свои ряды мстительных убийц, которые занимаются тем, что нарушают те самые за­коны, которые должны охранять. Не далее как в четверг ве­чером на заседании Национального Комитета Демократиче­ской партии уже было недостаточно иметь журналистскую проходку; меня выставили из ложи прессы специально наня­тые на этот случай отставные копы, а когда я заартачился, то меня поставили к стене лицом и обыскали на предмет ору­жия. Тут я понял: если достаточно долго выражать свое недо­вольство, в этой стране тебя ждет тюрьма, будь ты хоть трижды прав.

Жаловаться было некому - вокруг сидели те самые лю­ди, которые платили унижавшим меня свиньям. Незваным гостем я явился на территорию вечеринки Линдона Джонсона, и меня с трудом терпели, пока я молчал. Если же мне не удастся держать рот на замке, меня немедленно попотчуют тем же, что и других непонятливых на Мичиган Авеню, или Уэллс Стрит, или в Линкольн Парке... именно - газом, ду­бинками толпы обезумевших копов, получивших от Дэйли-Джонсона карт-бланш на любые зверства, пока Хьюберт Хамфри рыдал от паров слезоточивой «радости» в своем но­мере на двадцать пятом этаже Хилтона.

После Чикаго многим стало не по себе. Что до меня, то это был шок от внезапного понимания реальной ситуации, от спуска с небес на землю. Я приехал туда как журналист, мой кандидат был убит в Лос-Анджелесе двумя месяцами ранее. Из Чикаго я уезжал в состоянии неконтролируемой ярости, выяснив вдруг, что все мы на самом деле находимся в глубокой заднице. Казалось, во всей этой обреченной стра­не не найдется силы, способной бросить вызов прогнившей, алчной и продажной машине Дэйли и Джонсона. Стоя у тра­па самолета, я отчаянно пытался найти выход, и одна дель­ная мысль меня тогда посетила. Жизнь показала, что даже нечаянная мечта дилетанта способна воплотиться в реаль­ность, если приложить к этому достаточно усилий.

Так все и началось. А закончилось все тем, что в первые недели октября 1970-го я выдвинул свою кандидатуру на пост шерифа Эспена. Эта предвыборная кампания стала полноцветным и отрепетированным повторением прошло­годней вакханалии «Джо Эдвардса в мэры!». Мы едва не по­бедили тогда, поскольку местным властям не сразу пришло в голову отнестись к нам серьезно. Они смекнули, что тво­рится у них в округе, когда уже почти проиграли. Только со­вершенная в последнюю минуту подмена бюллетеней позво­лила им остаться у власти - и то лишь оттого, что у нас не набралось $2000, необходимых для оспаривания этого нару­шения в суде. 29-летнего фрика-байкера остановили бук­вально в метре от кресла мэра Эспена. Несмотря на то, что Эдвардс проиграл, мы предложили нечто новое американ­ской политической игре. Этакую забористую комбинацию вибраций Вудстока и активности «новых левых», замешан­ную на ценностях демократии Джефферсона, и отдающую сильным эхом этики Бостонского Чаепития. Теперь мы зна­ли, как бросить вызов мерзавцам большой политики с мен­талитетом Эгню, играя по их же правилам. Голоса вместо бомб, захват и использование их машины власти вместо ее разрушения.

Национальная пресса вдоволь отплясалась на этих выбо­рах - в основном, на разные лады передирая статью о выбо­рах 1969-го года, которую я написал для «Роллинг Стоун» (Rolling Stone-67, 1 октября 1970). Статья досконально опи­сывала процесс, шаг за шагом, в мельчайших деталях - я на­деялся, что наш концепт «власть фрикам» будет применять­ся повсеместно для массового распространения и станет именно тем волшебным ключом, который откроет двери для странной политической активности в других местах.

* * *

Так что было нелегко вообразить, что за хуйня могла приключиться в эту беспокойную ночь перед выборами шерифа. Не вызывало сомнений, что местные силовые структуры пришли в состояние глубокого невменоза.

Мы, безусловно, как следует укрепили ферму «Сова». Описанный выше «внешний огневой треугольник» пред­ставлял лишь первую линию обороны той безлунной про­мозглой ночью. Неосвещенный дом был полон вооружен­ных до зубов фриков, готовых драться до последнего. Сна­ружи светил один только фонарь, все окна дома надежно затемнили. Внутри вооруженные люди прохаживались взад-вперед, пытаясь унять нервозность за каждодневны­ми занятиями: пили, ели, обсуждали недавние события, планировали ближайшие действия... все мы были воору­жены, никто не собирался спать, и ни один из нас не был уверен, что мы действительно поступаем разумно. Все ка­залось безумно странным, необычным до нереальности, как будто мы снимались в фильме по сценарию, написан­ному под кислотой в момент скверного прихода в Шато Мармоне. Какая-то выполненная безумцем халтура о Большой Политике.

Однако все происходило в самой что ни на есть реальной реальности. И никто из нас в этом, на самом деле, не сомне­вался. Будьте уверены - никто не накуривался, не закиды­вался и не пил той ночью. И когда за несколько часов до за­ката стало ясно, что за дикая и опасная ночка нам предстоит, мы неторопливо и осознанно выбрали полдюжины человек, способных иметь дело с тем безумием, что посулило нам ко­лорадское отделение ФБР.

Атмосфера царила мрачная. Было ясно, что мы все об­речены. Половина не переживет этих выборов, а другая бу­дет безжалостно вырезана в неизбежном холокосте за ночь до голосования. Когда NBC-TV появились здесь, где-то на середине предвыборной гонки, я посоветовал им остаться: «Здесь будет кровавая баня, если меня выберут, а если я проиграю, тут все равно будет кровавая баня. В любом слу­чае, незабываемая резня гарантирована, держитесь побли­же, если не хотите упустить момент для прекрасного ре­портажа».

Это происходило в те времена, когда мы еще находили возможным стебаться над таким вот невероятным вызовом, брошенным истеблишменту «Властью Фриков». Теперь все смешки закончились. Они закончились в тот момент, когда власти Эспена вдруг сообразили, что я реально иду на побе­ду. Округ Питкин в штате Колорадо находился на пути к то­му, чтобы выбрать первого в истории нашей нации Мескалинового Шерифа... шумливого бритоголового фрика, который отказывался идти на компромисс с кем-либо по любому во­просу, включая его собственные склонности к психотроп­ным наркотикам; которому ничего не стоило во всеуслыша­ние заявить, что он намерен искалечить и изуродовать всех этих жирных и жадных тварей во властных структурах Эспена, вместе с их идиотскими надеждами и похотливыми фа­шистскими чаяниями.

* * *

Утром в День Выборов корреспондент «Life» зашел к нам в штаб, располагавшийся в отеле «Джером», и с ухмылкой сообщил, что мы четко идем на победу.

-     Я вышел на улицу, - сказал он, - и провел там свой соб­ственный опрос. Я поговорил с двумя сотнями самых разных людей, и все, кроме пары дюжин, собираются голосовать за тебя.

Он потряс головой, все еще ошеломленно улыбаясь.

-     Это невероятно, совершенно невероятно, - продолжил он, - но речь идет не просто о победе, а о победе с большим отрывом.

Он открыл пиво, отхлебнул и принялся помогать своему фотографу, который укреплял лампы на потолке, дабы заснять победителя как положено, в цвете.

История наклевывалась что надо, и «Life» повезло в этот раз больше других. Они находились в городе всего 24 часа, но, едва прибыв в наш штаб в понедельник утром, немедлен­но застали воистину умопомрачительную сцену. Тут нахо­дился кандидат, будущий шериф Эспена и всего округа Питкин, штат Колорадо; он истерично вопил что-то про Армагеддон и колотил по столу кулаком в кожаной перчатке. Всю ночь мы разруливали непростые проблемы, обрушившиеся на наш дружный лагерь и угрожавшие похоронить всю кам­панию, если только мы с ними не совладаем. Так что к утру понедельника царило настроение полуистерики, отягощен­ной усталостью, похмельем и сдобренное всепоглощающим чувством того, что, наконец, все дела улажены. Хотя, если подумать, облегчение касалось только меня одного: Вил Нунан все еще печатал бюллетени, Солхайма ждало несколько радиоэфиров в понедельник и вторник, а на Эде Бастиане висело еще обеспечение штаба телефонной связью, чтобы продолжать долбать избирателей.

Так или иначе, этот понедельник стал первым за месяц днем, когда я мог расслабиться и поговорить от души - так что команде «Life» повезло. Им достались мои хохмы о дви­жении «Власть Фрикам» и о том фантастическом ударе, ко­торый мы наносим либералам в самое сердце.

-     Начиная со среды, мы потащим этих мерзавцев в суд! - хорохорился я. - Пол, у тебя готов список? Быть может, уже сегодня мы зачтем его по радио.

Пол Дэвидсон улыбнулся.

-      На самом деле, мы начнем гонять ублюдков завтра же вечером. Правда, сейчас нам понадобятся деньги на «Мейс», может, вы как раз подкинете?

-     Да не волнуйтесь так, - подхватил я. - Денег у нас хва­тит, а если нет - то всегда полно мескалина на продажу, этот товар не залеживается. Давайте сюда «Мейс», несколько галлонов и немного картечи, чтобы отстрелять двурушни­ков!

* * *

Через два часа после закрытия избирательных участков Битва за Эспен была завершена... по крайней мере так это выглядело тогда под дерьмовый аккомпанемент внезапно пошедшего дождя. В нашем лагере воцарилось уныние, и да­же не требовался RCA 1060, чтобы спрогнозировать финал - даже несмотря на то, что предварительные результаты сви­детельствовали о нашей победе. К несчастью, предваритель­ных результатов недостаточно. Наши самые преданные сто­ронники, хардкор-фрики, пришли на избирательные участ­ки первыми, и мы и в самом деле уверенно победили в цент­ральной и восточной части города. Мы играючи обставили конкурентов в избирательных участках под номерами Один, Два и Три, однако этих голосов не хватило - исход выборов решили Эгнювильские жители пригородов и обитатели сто­явших на окраине трейлеров. Уже в середине дня радостное возбуждение спало. Никто из нас не озвучивал худшие ожи­дания, но, думаю, все знали, к чему дело идет.

Так что ближе к закату мы уже порядочно налегли на мескалин, текилу, гашиш, пиво и все остальное, что только по­палось под руки... после этого оставалось лишь перетирать какую-то хуйню с представителями национальной прессы и ждать, когда секира истеблишмента оттяпает наши головы. Наш штаб в некогда элегантном отеле «Джером» мало-пома­лу превратился в дурдом. Казалось, каждый присутствую­щий держит в руках черный микрофон размером с бейсболь­ную биту, а те, кому микрофона не хватило, сжимают в руках камеры - Никоны, Нагры, Эклэйрсы, Кодаки, Полароиды, а ребята из Калифорнийского Института Искусств и вовсе притащили с собой видеокамеру.

На полу не осталось свободного места от сваленных в беспорядке кабелей, к потолку присобачили лампы со стробосветом. Фотограф из «Life» препирался с двумя громи­лами из Лос-Анджелесского отделения CBS; главный оператор «Вудстока» собачился с режиссером команды бри­танского телевидения... в самом разгаре была непрерывная жестокая схватка за место для камер вокруг стола с телефо­ном, и все взгляды были устремлены на Элисон и Вики Колвардов, подводивших итоги голосования. Билл Кеннеди, пи­савший для Harper's, коварно и с тактическим знанием дела использовал локти в борьбе за место под солнцем и занял- таки самое выгодное место, ведомый своим инстинктом - еще бы, ведь это тот самый парень, что вел прямые репорта­жи во время беспорядков в Олбани и Сан-Хуане.

Авторы Life, Look, Scanlan's, Ski, The Village Voice, Fusion, Rat - тут терся даже корреспондент из голландского издания под названием Suck - беспорядочно толпились в комнате, переругиваясь между собой. Телефон разрывался от междугородних звонков из крупнейших новостных агентств, типа АР и UPI, от телевизионных каналов, не гово­ря уже о простых любопытных, звонивших из Виргинии, Мичигана и Орегона, чтобы узнать результаты. Одно из луч­ших описаний того хаоса вышло из-под пера Стива Левина, молодого ведущего колонки в Denver Post, проведшего с на­ми минимум полдня.

«Безумие и печаль, алкоголь и трава, слезы и ярость, вы­мученные глумливые улыбки, - писал он. - Отель «Джером» содрогался в тот день от потолка до фундамента, стены неумолимо покрывались надписями, как приличными, так и не очень. Журналисты, съехавшиеся отовсюду, начиная с Лондона и заканчивая Лос-Анджелесом, мешались с зевака­ми и сочувствующими, многие были обдолбаны по самое нехочу и излучали оптимизм, и лишь избранные лучше знали, как обстоят дела...»

Действительно... Те, кто быстрее других смекнул, как об­стоят дела, скапливались в прокуренной напрочь комнате Номер Один, всего в двухстах футах от водоворота безумия в переполненном холле гостиницы. В этой комнате проживал Оскар Акоста. Две недели кряду он не выходил из номера, не­устанно разруливая один кризис за другим, едва успевая не­много поспать, выполняя одновременно три роли: старого друга, телохранителя и юридического консультанта «самой странной политической кампании, которую только видели в Америке», как писали в New York Times. Однако ребята в га­зете не знали и половины правды; ведь Оскар прибыл в город в начале октября, задолго до того, как избирательная кампа­ния превратилась во фрик-шоу такого размаха, что и сам «New York Times» не сумел описать его правдиво.

В тот момент, когда Акоста прибыл в Эспен, политичес­кая жизнь тут здорово напоминала удолбанную пародию на гангстерские войны из «Крестного Отца». И за неделю до выборов мы действительно сели в осаду. Оскар, видный ад­вокат мексиканского происхождения, работал в Лос-Анд­желесе, и оказался в Эспене, возвращаясь из Денвера, где наносил визит своему клиенту Корки Гонзалесу - ответу Чиканос на Хьюи Ньютона или, возможно, на Г. Рэп Брауна добрых старых дней. В середине ноября Корки предстояло держать ответ перед судом по обвинению в незаконном хранении оружия, с которым его поймали во время авгус­товских беспорядков в восточном Лос-Анджелесе. Напом­ню, та буча закончилась убийством Рубена Салазара ок­ружным помощником лос-анджелесского шерифа. Оскар взялся защищать Гонзалеса, так что в середине октября ему было нечем особенно заняться, и, заехав в Колорадо, он ре­шил ненадолго остановиться в своем старом доме в Эспене и посмотреть, что творят тут Хонки/Габачос. Тот беспредел, который он застал тут, окончательно убедил его в том, что белому среднему классу Америки нет ни оправдания, ни искупления.

* * *

В ночь выборов в маленьком номере Оскара в «Джероме» быстро набился народ - как местные, так и со стороны - полностью разделяющий его уверенность в том, что исход выборов в Эспене серьезно повлияет на внутреннюю поли­тику США. Эта история с самого начала шла странно и не­предсказуемо, но под конец, когда казалось уже, что Ради­кально-Наркотический кандидат и в самом деле может побе­дить в головкружительном противостоянии с людьми Эгню, избирательная кампания шерифа Эспена действительно привлекла внимание нации, как своего рода нарыв - и если его прорвет, то это будет событие небывалого значения. Не остались в стороне и сердитые легионы Новых Левых Ради­калов, которые громогласно кляли нас за то, что мы пошли на сделку с системой, приняли ее правила игры. Согласно их заявлениям, «внутри системы» больше ничего уже добиться нельзя.

Но скажем прямо - если уж такой насквозь консерватив­ный город Республиканцев, как Эспен, мог выбрать шерифа, основой предвыборной программы которого была радикаль­ная платформа «Власти Фриков», то Демократия и в самом деле превращалась в эффективный инструмент. Появлялся шанс спасти эту страну от пучины фашизма и не спалить ее дотла в процессе спасения. На эту соблазнительную возмож­ность и клюнул Дэйв Меггайси из Сан-Франциско. Меггайси, бывший защитник «St. Louis Cardinals», тогда недавно забросил свою успешную футбольную карьеру в пользу ра­дикальной политики и стал своего рода знаменитостью. Первая публикация его книги «Только не с ними» в те самые дни активно обсуждалась на первых полосах LOOK, также он планировал выступить в популярном шоу Дика Каветта в Нью-Йорке. Впрочем, LOOK писал слишком заумно для тех, кто собирался голосовать против нас в Эспене; для них Меггайси был одним из тех «грязных коммунистов-аутсай­деров, которых Томпсон понатаскал в наш город».

Трудно общаться, когда не говоришь с нами на одном языке, так что Меггайси забил на все и подрядился помогать нам в качестве телохранителя, присоединившись к команде, в которую уже вошли некоторые из слетевшихся на подня­тый нами шум: Тедди Юер, дикий молодой байкер из Мэдисона; Пол Дэвидсон из Денвера, обладатель «черного пояса» и член Белых Пантер; и Джин Джонсон, полубезумный арт- дилер из Ньюпорт Бич... все как один - коммунисты, ежене­дельно получающие содержание из Пекина.

Эти прекрасные чудаки - а также многие другие - среди прочих толпились в комнате Акосты в ночь выборов, ночь, когда первая избирательная кампания «Власти Фриков» в Америке потерпела крах.

* * *

Не так-то просто изложить тут причины, по которым мы проиграли. Некоторые из них столь очевидны, что даже нет смысла лишний раз говорить о них - разве что для истории. Впрочем, истории надлежит сохранить тот факт, что, несмо­тря на все невероятные препятствия и подножки, которые нам ставили на каждом шагу, мы все-таки набрали 44 про­цента голосов по округу. Вот это явилось настоящим шоком. Не проигрыш наш, а тот факт, что мы подошли к победе вплотную.

История также зафиксирует, что мы хорошо учли уроки предыдущей кампании, когда Джо Эдвардсу не хватило ше­сти голосов для победы в 1969. Нашей ошибкой - моей, на самом деле, ошибкой - оказалась публикация сделанных из той кампании выводов в общенациональном журнале, кото­рый едва появившись на прилавках сразу же стал для нас камнем на шее. Вышедший 1 октября 1970 года номер Rolling Stone подложил нам изрядную свинью сразу по не­скольким причинам: 1. Статья напугала наших оппонентов до полусмерти. 2. Она появилась на неделю позже, чем мы задумывали - к тому времени регистрация кандидата-фрика уже состоялась. 3. Она открывала противнику всю нашу стратегию, в мельчайших деталях - чем вражьи морды и пользовались с чудовищной эффективностью с самого нача­ла до самого конца.

Помимо этих неуместных откровений, статья некоторым образом поясняла, по каким причинам мы никак не смогли бы победить тогда в 1970-м, когда демократы и республикан­цы успешно объединятся против нас, расколов и без того ко­леблющийся лагерь избирателей центристского толка. Ниже приводится дословная цитата из статьи «Битвы за Эспен», напечатанной в «Rolling Stone-67» ( 1 октября 1970 г.):

Главный урок избирательной кампании состоит в следую­щем: политическая ситуация в Эспене настолько нестабиль­на, что после Джо Эдвардса отныне каждый кандидат от «Власти Фриков» - это потенциальный победитель.

В моем случае, к примеру, мне пришлось вкалывать по пол­ной программе - и выблевать из себя в ходе кампании неко­торые действительно ужасные идеи - чтобы получить более чем 30 процентов голосов при наличии еще двух конкурентов от основных политических партий. Кандидат от андеграунда, который и в самом деле хочет выиграть, должен запом­нить с самого начала, что не менее 40% процентов только и ждут, чтобы выразить свой протест против власти, и его шансы заработать эти голоса зависят напрямую от его вы­зывающего поведения. Чем больше страха и отвращения вы­зовет он среди обывателей, тем с большей охотой за него проголосуют остальные.

* * *

Так что чего уж удивляться: как только стало очевидно, что «Власть Фриков» наберет не менее 40 процентов голосов, мозговой трест нашего отделения Великой Старой Партии[3] решил в последнюю минуту пойти на компромисс со своими «заклятыми врагами» из другой существующей в нашей стране партии. Разница между ними в Эспене ничем не отличалась от разницы между Никсоном и Линдоном Б. Джонсоном на национальном уровне: то есть кроме личных склок и лоббистских передряг между ними не было никаких отличий. Сущность политических проблем их не интересовала.

К середине избирательной кампании обе партии истеблишмента поняли, что им противостоит местный вариант «Черных Пантер»[4], проповедующий «теорию великого страха». Как бы сильно они не были отвратительны друг другу лично, «Власть Фриков» они ненавидели ещё больше - и ре­шили, что ее надо остановить чего бы это ни стоило.

Менее чем за 48 часов до выборов они заключили зловещее гнусное соглашение, согласно которому каждая партия жертвует в пользу другой своего кандидата, дабы избежать ситуации, при которой кандидат от Партии Фриков наберет больше голосов (на выборах шерифа и окружного комиссара), чем Республиканцы или Демократы. Таким образом, они сумели объединить сторонников обоих партий и оба переизбиравшихся чиновника - шериф от Демократической Партии Кэррол Вайтмайр и комиссар Дж. Стерлинг Бакстер - смогли сохранить свои посты.

Договорились путем своего рода циркулярных звонков в канун выборов - перезвон оказался настолько рьяным и лихорадочным, что одному республиканцу позвонили 18 раз за вечер и каждый звонящий считал своим долгом сообщить, что в штаб-квартирах партий решено голосовать «по договоренности» - «мы отказываемся от (республиканского кандидата в шерифы) Рикса, а Демократы приносят в жертву своего Коудхилла».

* * *

Вот еще один урок, преподанный нам в Эспене: если вы решили «работать в рамках системы», то проигрывать никак уже нельзя: «система» снабжена специальным механизмом, разминающим в лепешку проигравших, осмелившихся бросить ей вызов.

Если мозговой фонд «Власти Фриков» чему и научился за эти выборы, так это тому, что «работать в рамках системы» означает в точности то же, что и «играть по их правилам».Вы попробовали, вы проиграли, и теперь - особенно если речь идет о маленьком городке, где проживает менее 2500 избирателей - и теперь пожалуйте поваляться в дерьме и получите изрядное число плевков, как настоящий джентльмен/политик. Таковы неизбежные последствия со­рвавшегося вызова глубоко коррумпированным Властным Структурам.

Законы Политики в Америке чем-то напоминают законы физики: любое действие вызывает эквивалентное противодействие. Наша странная избирательная кампания мобилизовала множество местных фриков, которые, как они сами уверяли, в противном случае нипочем не пошли бы на выборы, и никогда больше не пойдут. Все они утверждали, что оказались у избирательных урн единствен­но потому, что ненавидели «политику» и особенно «политиканов».

Платформа «Власти Фриков», да и вся её предвыборная кампания, была предельно далека от общепринятой концепции «политики», мы черпали нашу силу среди людей, гордящихся тем, что они никогда не ходят на выборы. В городке, в котором ни один кандидат на выборную должность никогда не набирал больше 250 голосов, полностью лысый и высшей степени радикальный кандидат от «Власти Фриков» набрал на выборах шерифа в 1970 году 1065 голосов - и, тем не менее, проиграл сопернику, набравшему на 400 голосов больше.

«Власть Фриков» настолько поляризовала Эспен, что мы напугали и настроили против себя слишком многих избирателей и, таким образом, не сумели использовать голоса «фриков», впервые пришедших на выборы. Но так напугали этих мерзавцев, что они притащили на выборы людей в инвалидных колясках и даже на носилках, чтобы они проголосовали против нас. Они привели на выборы молодых и старых людей, которые были уверены в том, что «Айки» Эйзенхауэр все ещё является президентом США. «Я никогда, черт возьми, не видел ничего подобного, - сказал один из наблюдателей. - Я находился на первом участке, где, как мы полагали, все будет клево, но вдруг, откуда ни возьмись, на нас обрушилась волна калек и инвалидов. Я ни разу в жизни не видел такого количества грузовиков-пикапов».

Да, пикапы все ещё стоят у нас перед глазами. И любой человек, который попытается перейти им дорогу, должен готовиться к смерти. Именно это мне все время говорили, когда я баллотировался на пост шерифа: Даже если вы победите, вы никогда не войдете живым в офис. А если вы проиграете, то они позаботятся о том, чтобы больше никто из вас больше и не мечтал о том, чтобы стать шерифом.

Воскресный вечер в Фонтенбло

Воскресный вечер в Фонтенбло: жаркий ветер на авеню Коллинз. Прямо перед отелем, у самого океана, группы вооруженных охранников с «полицейскими собаками» патрулируют побережье, район пляжей, чтобы никто не просочился пощупать водичку, никто, включая гостей отеля. Пользоваться океаном по ночам на Майами Бич запрещено. Пляж теоретически является общественной собственностью, но устроители этого скотского «комплекса отелей», с местной администрацией заодно, обозвали это место «Золотым Берегом», да и застроили его отелями так, что они закрыли общественный пляж не хуже Берлинской Стены.

Путь к воде надежно преграждали высокие заборы и острые скалы, и оставались одни лишь маленькие замусоренные полоски берега, не более 40-50 метров в длину, которые отцы города спокойно именовали «общественными», а дальше начинались надежно укрепленные пляжи, принадлежащие отелям. На самом-то деле в общественной собственности находилось куда как больше земли, закон запрещал отелям отгораживать прибрежную территорию в принципе. Это считалось деликатным вопросом в Майами - поскольку отели захватывали земли направо и налево не только под пляжи, но и под бассейны; больше всего отели боялись, что кто-то наконец подаст в суд, чтобы прекра­тить это безобразие.

Так, например, отель «Дорал» - где в 1972-м году, в это убогое «Лето Съездов», по очереди гнездились предвыбор­ные штабы Ричарда Никсона и Джорджа Макговерна - был построен так близко к воде, что минимум половина относя­щегося к отелю пляжа и весь так называемый «Олимпий­ский бассейн» удобно устроились на принадлежащей госу­дарству земле. Небольшое судебное расследование по этому вопросу обернулось бы для «Дорала» финансовой катастро­фой адских масштабов, однако владельцы отеля не сильно переживали по этому поводу. Четыре ночи подряд во время «Съезда Демократов» меня арестовывали за «плавание в бассейне в неположенные часы».Часа в три-четыре утра обычно.

После первых двух эпизодов это превратилось в ритуал. Я появлялся в патио перед бассейном, залитым лунным све­том, здоровался с черным копом-охранником, раздевался и складывал одежду на пластиковый стул, стоявший у трамп­лина. Разговор, состоявшийся между нами в первую ночь, повторялся потом почти без изменений.

-      Вам тут не положено, - говорил наемный коп. - Эта территория по ночам закрыта.

-     Отчего же? - спрашивал я, снимая ботинки.

-     Это против закона.

-     Какого такого закона?

-     Того самого, за выполнением которого я слежу, черт по­бери. Того самого, который говорит, что плавать по ночам за­прещено.

-      Ну... - говорил я, снимая часы и укладывая их в мою жесткую белую кроссовку, - а что произойдет, если я сейчас все-таки прыгну в бассейн и поплаваю там, несмотря ни на что?

-     Вы, правда, собираетесь так сделать?

-      Ага, - отвечал я. - Мне неудобно тебя беспокоить, но поверь, выхода просто нет. У меня нервы на пределе, единст­венный способ расслабиться - это прийти сюда и поплавать всласть.

Он горестно качал головой.

-     Ну что же, выходит, ты собираешься нарушить закон.

-     Сомневаюсь.

-     В смысле?

-      Насколько я понимаю, - отвечал я, - примерно 6 мет­ров бассейна с той стороны, что ближе к океану, находятся в собственности государства.

Он пожимал плечами.

-      Об этом мы спорить не будем. Но законом запрещено плавать тут по ночам.

-      И все-таки я попробую. Что тогда произойдет?

-     Я вызову полицейских. Иначе меня просто уволят. И я несомненно полезу туда за вами, черт вас возьми.

-     Еще вы можете застрелить меня, - отвечал я, подходя к краю бассейна. - Выбьешь мне мозги прямо в воде. Потом скажешь, что принял меня за акулу.

Он улыбался, когда я нырял в воду... но 15-20 гребков спустя у воды уже стояло двое городских копов, святящих прямо в меня своими фонариками.

-    Давай, чувак, - говорил один из них, - вылезай. Ты аре­стован.

-     За что?

-    Сам знаешь, - говорил другой, - вылезай.

Они отводили меня в холл к дежурному администратору, который, узнав, что я отстегиваю $85 за комнату и кроме то­го зарегистрирован как «пресса», снимал с меня всякие об­винения. Я подобру-поздорову уходил в свой номер, и на этом инцидент исчерпывался.

Эта церемония повторилась 24 часа спустя, потом на третью ночь, на четвертую... но пятой ночью охранник уже по каким-то причинам не заговаривал со мною. Я поздоро­вался и стал раздеваться, ожидая, что он, как обычно, по­звонит по телефону и вызовет подмогу, как это происходи­ло в предыдущие ночи... но вместо этого он просто стоял и смотрел, как я ныряю, не двигаясь. Следующие 45 минут он меня подчеркнуто игнорировал. Но когда, ближе к рассвету, какие-то типы попытались заснять на видео, как я плаваю, он их выгнал. На резонный вопрос, почему я могу плавать по ночам, а им нельзя даже близко к бассейну подойти, он не стал вступать в пререкания, а только указал им дубин­кой на дверь.

Я так и не выяснил, в чем дело. Наплававшись вдоволь, я выбрался из бассейна, крикнул ему «спасибо!» и помахал рукой на прощанье. Он махнул в ответ, бесцельно прохажи­ваясь взад-вперед по патио. Несколько минут спустя из своего номера на седьмом этаже с видом на океан я увидел, как он, перегнувшись через перила, встречает восход. Его дубинка беззаботно болталась на правом запястье, фураж­ка заломлена назад. Хотел бы я знать, что у него было на уме в тот момент: молодой черный наемный полицейский, 25-30 лет, неделю напролет проводит каждую ночь - с 8 ве­чера до 8 утра - следя за выполнением дурацкого закона, который, если его читать повнимательнее, даже и не запре­щает купаться по ночам в большом безлюдном бассейне, незаконно выстроенном на государственной земле жадны­ми белыми негодяями, владельцами отеля на Майами Бич. В ходе моих дискуссий с ночным менеджером «Дорала» он узнал, что правило, запрещающее плавать по ночам, обус­ловлено скорее соображениями безопасности отеля, неже­ли государственными законами.

Я еще немного посмотрел на копа, задумавшись, а не смотрит ли на него в эту самую секунду Джордж Макговерн из своего пентхауса... но нет, пришло мне в голову в сле­дующий момент: Макговерн может и стоит сейчас у окна, но скорее уж он смотрит на океан, косясь на свой большой Магнум калибра 358, которым ему не терпится застрелить аку­лу-другую. Странное, в самом деле, зрелище: кандидат от демократов выбрался на рассвете на балкон своего пентхауса в Майами и стоит, осматривая бурные воды океана в поиске серых плавников молот-рыбы, с заряженным ружь­ем наизготовку. Стакан Кровавой Мэри примостился на столике, и он убивает акул, чтобы прочистить себе мозги в это утро триумфа.

Нет, в самом деле. Макговерна выдвинули Кандидатом в Президенты, и, как серьезному сотруднику прессы, мне представлялось совершенно необходимым знать о каждом его движении, каждой мысли в этот час. Что бы он сказал, например, если бы сейчас я позвонил на NBC-TV и рассказал всему свету о том, что с утра пораньше Макговерн палит в акул из своего пентхауса в отеле «Дорал»?

Меня так и подмывало позвонить, просто для того, чтобы Макговерн вскочил пораньше и растолкал Фрэнка Манкевича, чтобы тот ни свет ни заря сел сочинять опровержение для пресс-конференции, которая без сомнения последует за моими скандальными разоблачениями... но, подумав, я от­клонил эту идею; мне надо было выспаться хорошенько, а после подобных звонков спать обычно не приходится. Разразился бы дикий скандал, в результате которого меня ославили бы как Опасного Законченного Торчка, человека, пере­шедшего все пределы экстрима в своих галлюцинациях и других формах агрессивного, общественно опасного слабоумия. Манкевич, заместитель губернатора Южной Дакоты и протеже Макговерна, Билл Дауэрти, они выставят все в та­ком свете, что я не только окажусь дискредитированным, но того гляди меня просто посадят за счет благодарного государства, подвергнут принудительному лечению и шоковой терапии.

ЧТОООО? Даже не упоминайте тут это слово!

Шоковая терапия? Расстрел акул? Знаете что... мы, кажется, тут немного зарвались, не пора ли сменить тему?

                                                                                                                                                                                    Июль 1972

Записка от шерифа

Хантер многого требует от своих друзей, но и дает немало.

Аноним

Одним холодным зимним утром я выглянул в окно и увидел, как Хантер подходит к моей двери. Никогда прежде я не видел Хантера раньше 10 часов утра, ну, кроме как в суде. Он зашел узнать, не собираюсь ли я составить ему компанию до Луисвилля, где ему собирались в торжественной обстановке вручать ключи от города. Я моментально согласился.

В 7.30 следующего утра мы уже готовились к выходу. Самолет улетал в 8.30. В восемь он спросил, сколько у нас остается времени.

-     Сейчас восемь, - отвечал я.

-     О-ба, а на моих 7.30! Это антиаэропортное время.

Я понял, что он имеет в виду. По дороге к самолету мы обогнали двадцать машин, и это на заснеженной двухколейке. Хантер похвалил мои водительские таланты. У меня все-таки было предчувствие, что в этой поездке придется изрядно постараться.

До Луисвилля мы добирались весь день. Там нас ждал Уэйн Эвинг, подготовивший церемонию как следует. В отеле мы зарегистрировались под псевдонимами: А. Линкольн и Д. Бун. В номере Хантера была гостиная, где уже стояли сорок или пятьдесят креветочных коктейлей.

На следующий день оставалось только проверить звук в зале. Уоррен Зевон, Джонни Депп, сын Хантера Хуан, а также еще множество друзей Хантера, включая меня, веселились на этой вечеринке.

Хантер был счастлив. Он стрельнул Зевону в спину из огромного огнетушителя, пока Уоррен наигрывал на фортепиано. Напугал его до полусмерти.

Нам доставили «Седан де Вилле», чтобы Хантер мог распоряжаться им по своему усмотрению, как бывало. Еще он хотел купить большой кнут, чтобы периодически щелкать им во время торжества. Две студентки из местного университета, назначенные нам в помощницы, отвели его в большой магазин товаров из кожи.

Ни один из кнутов Хантеру не понравился, но он купил студенткам ботинки и куртки. Остаток дня мы колесили по Баскетбольной Аллее, парку Чероки и другим памятным местам детства Хантера. Все шло гладко - пока что.

Прямо перед началом торжества Хантер попросил меня сообщить организаторам, что он не появится на сцене до тех пор, пока ему не выдадут пакет из оберточной бумаги, набитый наличными долларами. Свой разговор с организаторами я начал со слов «Вообще-то я не привык к подобным просьбам, и все-таки...».Через две минуты перед самым выходом на сцену я вручал Хантеру искомый пакет. Хантер требует многого от своих друзей.

Воцарилась чудесная атмосфера любви и доверия. Одна поэтесса прочитала оду, посвященную Хантеру, невероятно его растрогав. В четыре утра он лично сел за руль и отвез женщину домой.

По дороге он то и дело заезжал на тротуары, порой проскакивая в доле сантиметра от росших вдоль дороги деревьев. Давно уже я не видел столь возмутительной езды.

-     Хантер, езжай-ка ты по мостовой! Сейчас каждый яппи из этих довоенных особняков хором названивает в полицию. Что ты скажешь копам?

Хантер ответил, что я слишком много переживаю по пустому поводу. Мы доставили поэтессу домой и вернулись в отель. Никаких проблем. Никаких арестов.

В последний день Хантер навестил Виргинию, свою маму. Она жила теперь в доме престарелых за пределами города. Хуан, я и стриптизерша по имени Бэмби составили ему компанию. Бэмби хотела, чтобы Хантер расписался у нее на заднице, и она смогла бы сделать по этому эскизу татуировку.

Я привез Хантера и Хуана в Епископальный Центр Ухода, и сказал, что мы с Бэмби скоротаем час в баре. Весь час ушел на поиски бара, безуспешные в этом «сухом» округе. Жизнь постепенно развеивает любые иллюзии.

Когда мы вернулись в дом престарелых, я проводил Бэмби в туалетную комнату, путь к которой шел через довольно большой холл. Ее микро-платье, высокие ботинки и обильный макияж вызвали сильное оживление у старых ловеласов.

Виргиния пригласила большинство своих родственников на встречу с Хантером. Так что уже скоро он был не прочь поскорее унести оттуда ноги. Мы вернулись в отель. Бэмби исчезла без автографа, а мы поужинали с Зевоном. Никаких проблем. Никаких арестов.

Наше возвращение домой началось довольно странно: когда самолет устремился к солнцу под углом в сорок пять градусов, Хантер встал со своего кресла и направился к мес­там первого класса. Хотя там оставалось немного свободных мест, никто не попытался призвать его к порядку. Может, так произошло из-за того, что предварительно он издал 30-секундный сумасшедший душераздирающий дикарский вопль диапазоном в две октавы.

-     Это как раз то, что люди хотят услышать во время взлета, - объяснил он.

Когда самолет набрал высоту, в туалет выстроилась небольшая очередь. Стюардесса подошла ко мне и сказала:

-      Не знаете случайно, что ваш друг там делает все это время?

-      Несет его весь день, диарея, вот что, - не раздумывая солгал я.

-     О, никаких проблем, - сказала она и прошептала стоя­щим в очереди что-то успокаивающее.

Полчаса спустя дверь открылась, оттуда появился Хантер и сел слева от меня.

-     Что ты делал там так долго? - спросил я его.

-       Ну, помылся немного, побрился, переоделся. А что, проблемы какие?

Нет. Никаких проблем. Никаких арестов.

Хантер говорил потом, что путешествовать со мной - то же самое, что путешествовать с Суперменом. А Оливер все­гда говорил, что если у Хантера крыша поедет в его собст­венном доме, лучше просто уйти. Я не мог бросить его в Луисвилле. И никогда бы не смог. Крыша у него так и не по­ехала.

                                                                                                                                           Боб Браудис, шериф округа Питкин.

Расклады с Окружным прокурором:

до и после

(КОЛОНКА РЕДАКТОРА)

Доктор Томпсон вторично арестован по политическим соображениям в 1995-м году. Причиной послужил безупречно им организованный «Бунт Избирателей», демонстрация против действий всевластной Лыжной Компании Эспена, которая собиралась модернизировать и расширить местный аэропорт так, чтобы он смог бы принимать огромные новые лайнеры, что подключило бы город к «индустрии туризма». Лыжная Компания загодя сговорилась с United Airlines и местными землевладельцами, в сделке бы­ли также заинтересованы такие компании, как General Dynamics и Enron.

Имея у себя в тылу таких Голиафов мировой промышленности, Лыжная Компания совсем не ожидала никакого сопротивления и чудесный новый аэропорт, оплаченный из кармана налогоплательщика, должен был заработать еще до 2000-го года после голосования в Ноябре... Никакого сопротивления действительно не возникало, пока вдруг вечно чем-то недовольный Комитет Вуди Крика не изменил свою позицию и не объявил войну аэропорту и всему, что с ним было связано. И если раньше считалось само собой разумеющимся, что Лыжная Компания и ее корпоративные кредиторы получат концессию на строительство и эксплуатацию гигантских лыжных комплексов в нашей долине, о которых в кризисном лыжном бизнесе раньше никто и мечтать не мог, то теперь всё оказалась под вопросом. Инвесторы предупреждали, что Эспен обречен на прозябание, если не нач­нет резко расширять и модернизировать лыжную инфраструктуру, не встанет на путь «новой эры коммерциализации». Одним словом, в экономическом плане расширение аэропорта означало выбор между «жизнью и смертью».

Проведенная Томпсоном 11-часовая акция против расширения аэропорта является классическим примером организации политической борьбы в двадцатом веке. И если первого октября против расширения аэропорта высказывалось ноль процентов избирателей, то в ночь перед выборами 7 ноября цифра взлетела до 50 процентов. В эту ночь доктора Томпсона арестовали и посадили в следственный изолятор, прямо после того, как он выступил на шумном предвыборном митинге в центре Эспена, проходившим под лозунгом «Убирайтесь Вон», и в котором также участвовали мэр города, шериф и голая женщина из Малибу, продававшая поцелуи.

Новость об аресте Томпсона быстро распространилась, и в результате 2/3 избирателей проголосовали «против» строительства аэропорта. Лыжная Компания потерпела сокрушительное поражение и так никогда уже не оправилась от этой катастрофы. Лыжный бизнес в Эспене по-прежнему не процветает.

Следующие три (3) документа излагают историю безжалостного противостояния, которое продлилось более двух лет и завершилось подписанием беспрецедентного с Соглашения Строгого Ошейника», навсегда ограничившего права местной полиции - по крайней мере до тех пор, пока Генеральный Прокурор не восстановил прежнее положение в рамках борьбы с терроризмом.

Традиционно агрессивный стиль поведения доктора Томпсона в суде цитируется здесь по протоколу заседания, и мы ни в коей мере не пытаемся пропагандировать подобное поведение. Бросить вызов превосходящим силам полиции - это всегда риск, но порой не бросить этот вызов еще опаснее, даже фатально. Это решение не следует принимать под воздействием импульса. Закон может оказаться жестоким и немилосердным, особенно по отношению к беззаботности и глупости. Будьте бдительны и ведите себя тихо. Вы Невиновны, пока не доказано обратное, так что поступайте соответственно. И не забывайте Закон о Соучастии в Убийстве. Вы можете находиться в Чикаго, когда эту бедную женщину изнасилует обдолбанный спидом беглый раб, но это вам не поможет. Будьте готовы оказаться в тюрьме. Распрощайтесь со всякой надеждой, даже если вы невиновны... Это странный и жестокий закон, придуманный обвинителями для обвинителей, поскольку он отвергает необходимость Доказательства и даже отмахивается от Очевидности.

Томпсон и полицейские заключают

«Соглашение Строгого Ошейника»

Не я начал эту драку. Она навалилась на меня на пустынной дороге в конце дикой ночи политических реалий и продолжилась как пародия и позорище. С самого своего ужасного начала дело тут не столько в человеке, которого обвиняют в преступлении, сколько во всей сути полицейского департамента Эспена.

Я ненавижу пьяных водителей не меньше, чем нечистых на руку полицейских. Я опасаюсь любых людей, вышедших на до­роге из-под контроля по тем или иным причинам. И в это число следует включить тех слуг общества, которые пользуются своим значком и своей властью в собственных грязных интересах — идет ли речь о мести или о политике.

Соглашение, которое мы подписываем сегодня, послужит Строгим Ошейником зарвавшимся полицейским, равно как и опасным пьянчугам за рулем, и положит конец дешевому, жалкому и издевательскому потоку помоев, которым это дело являлось с самого начала и до самого конца.

                                                                                                                                                                 X. С. Томпсон, апрель 1997

* * *

12 декабря 1995 года

Лоусону Уиллсу

Заместителю Окружного Прокурора

Городской суд округа Питкин

Уважаемый мистер Уиллс,

Как я понял, вы хотели бы, чтобы я лично явился в суд и официально сдался бы вам перед лицом многочисленных свидетелей. Так вы сможете вторично формально арестовать меня по тому же полностью вымышленному обвинению, сварганенному офицером Шортом в ночь с 7 на 8 ноября 1995 года в ходе нашей странной встречи на Семетри Лэйн, когда я аккуратно ехал домой по совершенно пустой дороге. Не секрет, что прямо перед этим я прочитал речь на митинге людей, собиравшихся на следующий день пойти на избирательные участки и выбить всю дурь из Лыжной Компании.

Верна ли моя информация? Получается, этот безмозглый кровожадный кусок дерьма не сумел составить обыкновенную, стандартную повестку в суд? Получается, той ночью он прошляпил все, что можно? Получается, он настолько безумен, что даже арестовать меня толком не мог? А теперь я должен на всех парах нестись в город, чтобы вы могли наутро увидеть свою фотографию в газетах? Заковав меня в наручники и раздуться от гордости, как жаба, перед камерами?

Лоусон, у вас что, совсем стыда нет? Вы - Наци, наверное? Или свихнулись, предвкушая свои 15 минут славы? Неужели и в самом деле дошло до того, что вы умоляете, лжете и льстите, чтобы заставить своих жертв отказаться от всех надежд, смириться с тюрьмой и унижением?

Доколе, Боже, доколе? Вам следует устыдиться до глубины души. Я говорил недавно с одним журналистом, и он сказал мне, что вы напоминаете ему Уильяма Дженингса Брайана в «обезьяньем деле» в Скоупс 1925-го года. Ужасно даже слышать такие вещи. (Брайан, как вы помните, додавил Дэрроу до той стадии, когда он под присягой показал, что кит не является млекопитающим, равно как и он сам).

Впрочем, не поймите меня превратно, Лоусон, я на Вашей стороне. По крайней мере, так было, пока в день голосования этот недоделанный полудурок не прицепился ко мне и не выставил себя полным ослом в тюрьме. Ушло три с половиной часа, прежде чем он понял, что я не пьян, и все его модные датчики и последние достижения техники отказываются показывать необходимые цифры. Он напоминал обезьяну, запутавшуюся в сетке. Своих знакомых офицеров он достал до полусмерти, и меня примерно так же. Удивительно, как многолетние традиции безупречного делопроизводства в Эспене в один момент оказались растоптаны, когда все узнали, что в полиции служат подлецы и лжецы, «тупые водохлебы с шестизарядниками», надутые, как Джон Уэйн и столь же умные, как Марк Фурман. Может, на первый взгляд дело не кажется таким уж важным, но все мы знаем, что от одного гнилого яблока пропадет мешок. Именно поэтому я чувствую симпатию к вам: я знаю людей, на которых вы работаете, знаю, насколько они больны.

Но не переживайте, Лоусон: свиньи скоро снова ринутся в бой. О да, сэр. Масло уже разлито. Сегодняшняя свинья - завтрашний бекон.

Так-то. Не серчайте уж. Приду, приду я. Может, уже сего­дня, приду и сдамся вам. Со мной придут и другие несправедливо обвиненные в пьянстве за рулем. И все они ненавидят Марка Фурмана. Но только не я, Лоусон. Нет, я не испытываю ненависти ни к кому. Я - дитя Господа и убежденный буддист нового образца, и мне доставляет удовольствие ходить по судам. Ведь в суде обитает Справедливость, а не мне вам рассказывать, какие чувства я питаю к Справедливости.

Да. Ваше время грядет, время отъявленных шлюх. Когда я увижу вашу блеклую морду в суде, вы сразу пожалеете, что в шестилетнем возрасте вас не сбила машина. Мы выставим всех ваших скотов на посмешище по центральному телевидению, а потом мы засадим их в тюрьму за самоуправство. В долине они больше не появятся.

Вы - презренное, пованивающее животное. Слышали что-нибудь об Ответственности за Заключение в Тюрьму по Сфабрикованному Обвинению? А о Преступном Заговоре по Очернению Правосудия? Готовы ли вы принять все те ужасные наказания, которые ждут Главную Свинью вроде вас?

Короче. Так и быть. Я сдамся в полдень в среду.

Соглашение Строгого Ошейника

Стороны, заинтересованные в данном деле, пришли к соглашению по следующим пунктам:

Вождение в состоянии алкогольного опьянения представляет опасность для здоровья и жизни людей, и его следует пресекать любой ценой.

Лживые и недобросовестные свидетельства полицейских представляют значительную опасность для правосудия, и их следует пресекать любой ценой.

Следить за неукоснительным соблюдением закона, запрещающего вождение в нетрезвом виде, является важнейшей обязанностью полиции, и несоблюдение этого закона необратимо подрывает доверие к ней и портит репутацию правосудия.

Одной из важнейших норм поведения полицейских является свободное от враждебности отношение к любому индивидууму или группе индивидуумов в сообществе, которому полицейские призваны служить; проявляемая к индивидуумам или группам индивидуумов враждебность является серьезным злоупотреблением и необратимо подрывает доверие к полиции.

Хотя вождение после приема умеренных доз алкоголя не запрещено законом Колорадо, очевидно, что благоразумно не садиться за руль, выпив алкоголя, даже если его содержание в крови не превышает разрешенных 8 промилле.

Благонравие, безопасность и свобода в равной степени требуют того, чтобы государственные служащие следовали тем же нормам поведения, что и обычные граждане. В правовом государстве правительство подвергает себя опасности, если оно не следит за самым тщательным исполнением закона. Наше правительство является могущественным, вездесущим учителем. Как бы то ни было, государство является примером для всех его граждан. Совершенное преступление влечет за собой новое. Если государство нарушает закон, то такой закон все граждане начинают презирать, а если они не следуют законам, воцаряется анархия. Заявлять, что задача уголовной полиции оправдывает любые средства означает, что государство может идти на любые преступления, чтобы доказать вину отдельно взятого преступника; это повлечет за собой ужасные последствия.

Стороны признают ошибки и нарушения, совершенные обеими сторонами; обе стороны будут стремиться избежать этих ошибок и нарушений в будущем; в интересах правосудия, чтобы стороны достигли компромиссного соглашения.

Подписано:

Хантер С. Томпсон

X. Лоусон Уиллс,

Главный Заместитель Окружного Прокурора.

Субботний вечер в Эспене

Субботний вечер в Эспене, и ни единой машины на шоссе, проходящем через город. На Главной улице никого, кроме меня и полицейской машины, движущейся подчерк­нуто медленно. Ни людей, ни машин не видать. Проезжая мимо, я помахал полицейскому, как я обычно делаю, одна­ко он меня проигнорировал и только прибавил громкости на радио, наверное, чтобы пробить втихоря мой номер и по возможности устроить что-нибудь эдакое. Я видел его в зеркало заднего обзора, инстинктивно повернул вправо и нажал на газ, схватившись за баранку обеими руками и прислушиваясь к доносящейся музыке. Играла «Walk On the Wild Side».Уxxx:

Candy came from out on the Island
In the back room she was everybody's darlin,
But she never lost her head
Even when she was givin head
She says, Hey babe, take a walk on the wild side
Said, Hey babe, take a walk on the wild side
And the colored girls go -
Doo, do doo, do doo, do do do...

Во-во. Спасибо тебе, Лу Рид, за эту песню. Да, ты мо­жешь. Не очень часто, но все-таки: можешь вот так вот сесть и написать песню, от которой у людей до конца жизни будут мурашки по телу бегать и волосы вставать дыбом. Я прямо вижу, как слова выкатываются из твоих пальцев, мгновение балансируют на них, точно малень­кие жемчужины, а затем катятся дальше и выстраива­ются в идеальную рифму, в точности так, как ты и хо­тел... О-го-го! Ну не фига же! И кто только сочинил та­кой кайф?

Что? Я? О, черт! Ну тогда давай дальше и не тормози, что бы ни происходило, не останавливайся! Давай, давай! Немного повеселимся!

Иногда даже обычная писанина подобна веселью, когда ты ловишь это удивительное чувство. Ты чувствуешь себя чистым, незамутненным чадом природы - да, сэр, сегодня ве­чером величайте меня Единородным Сыном Природы. И только так. Плевать на остальных. Сегодня мы гуляем с Королем... Вот так я развлекаюсь, и мне нравится распрост­ранять это ощущение. Веселье нельзя запасти - этот про­дукт не подлежит хранению.

Заболтался, ага? Начал писать про Эспен, но увлекся оп­ределением Веселья, а это занятие всегда опасно. Ладно, черт с ним, с Весельем. Плевать я хотел на него, если хоти­те знать. Только посмотрите, что оно сотворило с Чарль­зом Мэнсоном. Он хлебнул Слишком Много веселья - в этом можно не сомневаться - и его безвозвратно выкинули из жизни. Он был Чудовищем, и является им поныне. Долой Мэнсона. Сбросьте его с Моста с проволокой вокруг шеи и с шарами для игры в боулинг на ногах. Утопите ублюдка, в конце-то концов. Что, если бы ему под руку попалась ваша дочь?

В самом деле, что тогда? Хвала Всевышнему, у меня нет дочерей, мне не надо беспокоиться на этот счет. Я всегда лю­бил всех женщин, любого возраста, но всякий раз это Чьи-То Еще дочери. Будь у меня дочь, и притащи она в дом кого-ни­будь типа Мэнсона, и мое сердце наполнилось бы жгучей Не­навистью. Я, наверное, не прикончил бы его тут же, но навер­няка задумался бы об этом - типа, как обстряпать это дело и не оказаться потом в тюрьме за Убийство?

Первым делом надо будет избавиться от Свидетельницы. Отправить ее тихо сидеть в своей комнате наверху, убедиться, что никто больше не ошивается вокруг. Таково основное Правило подобных дел... Затем срываете со стены заряженное ружье и выманиваете мерзавца на кухню, при этом оглушительно топая по полу, издавая дикие вопли и набирая параллельно 911. Таким образом ваша милая сценка будет Зафиксирована.

Продолжаешь вопить: «Отвали отсюда, Чарли! Не подхо­ди ближе!», - пока он не рванет в гостиную, сверкая своими дикими очами, и ты не сможешь выстрелить ему в грудь из обоих стволов... Ничего не перепутайте в спешке, иначе нач­нется полная хуйня. Убедитесь, что он мертв, когда упадет, другого случая может и не представиться. Особенно если он уже схватил мясницкий нож... Зато если вы сделаете все Правильно, вас будут чествовать как Героя, а ваша дочь на­долго задумается, прежде чем тащить в дом грязь вроде это­го Мэнсона.

СВИДЕТЕЛЬНИЦА II 

Вуди Крик, Август 2002 года

Я не религиозен в обычном смысле этого слова, но в то же время я более теологически сознателен, чем кто-либо из моих знакомых - возможно, за исключением соседа, этой грубой обезьяны Эда Бастиана, который проводит время от времени спиритуальные семинары на горе Эспен, а также обладает большим черным мотоциклом BMW, который од­нажды благословил сам Далай-Лама. Он же, кстати, подарил мне шарф из белого прозрачного шелка, который висит на почетном месте в моей гостиной.

Это я и называю «теологической сознательностью», но что ж с того? Периодически я с удовольствием общаюсь с ре­лигиозными подвижниками и даже ярыми христианами. Особенно если они обладают достаточным чувством юмора и запасом доброго виски, которое служит маслом для всей этой загадочной машинерии рассуждений о Значении Бога в Современной Америке или о Растлении Детей: почему оно в таком ходу среди католических священников, а в пригоро­дах Сан-Диего карается СМЕРТЬЮ...

Умные мальчики из Тибета или Общества Иисуса - от­личный объект для такого рода добродушного подшучивания, и я никогда не прочь поболтать с такими людьми, но словес­ной пикировкой наше общение обычно и ограничивается. В са­мом деле, мало кого так тянет подколоть, как зажравшихся коррумпированных Иезуитов или высокомерных надутых буддистов. Иные из них совсем не глупы на свой лад.

Процветающие адвокаты и судьи, работающие в Апелля­ционном Суде, также способны привнести немного горького веселья в минуты тягостных раздумий и личной тьмы. У ме­ня много друзей среди этих слуг закона, и общение с ними до­ставило мне в свое время немало мрачноватого удовольствия. Они могут немало рассказать о том, что возможно в рамках закона, а также о том, что все-таки Невозможно... В этом, собственно, весь смысл существования адвокатов. Они прове­ли в Школе Закона достаточно времени, чтобы получить хо­тя бы рудиментарное представление об основных принципах функционирования юридической системы.

Вот одно из них: Никогда не Опаздывай в Суд, Если Ты Подсудимый. Полицейские Никогда не Играют Честно - дру­гой пример.

Правосудие - это Прихоть Судьи, такова базовая аксио­ма, которую я давным-давно усвоил в Колумбийской Школе Права в Нью-Йорке. Там я также узнал, как заначивать боль­шие суммы денег и как курить марихуану в приличной компа­нии, не привлекая к себе внимания и не выглядя при этом как джанки.

ДОКТОР ХАНТЕР С. ТОМПСОН И ПОСЛЕДНЯЯ БИТВА ЗА ЭСПЕН

Лоурен Дженкинс, журнал «Smart»,

номер за январь/февраль 1990 год.

(интервью записано в сентябре 1989-го,

 за три с половиной месяца до визита Гейл Палмер)

Ночь в Скалистых Горах холодна. Тишина прерывается только редкими вскриками павлинов, бродящих в темноте прямо у деревянного стола, за которым Хантер Томпсон потягивает из бокала, удобно устроившись под стальной скульптурой, изображающей летучую мышь. Всего неделю назад его задержали поздно ночью, когда он очередями палил над домом соседа, и ему чудом удалось избежать суда за незаконное хранение оружия. Теперь, когда небо уже дышит осенью, он пытается разъяснить в юридических терминах природу страха и отвращения, которые проникли в благодатную, спокойную долину Вуди Крик, где Хантер живет последние 20 лет.

— Много лет назад я баллотировался на пост шерифав Эспене, — начинает он в своей обычной внезапной и маловразумительной манере, — пытаясь не допустить к власти этих алчных гадов. Теперь... хххмм... они... собираются наехать на меня прямо здесь, где я живу.

В самом деле, строительные магнаты, эти известные губители райских местечек, к настоящему моменту полностью подмяли под себя некогда тихий городок в горах. Теперь им уже мало города, они проникли и в долину, вплотную подобравшись к пасторальному жилищу Томпсона. Они разрушили все очарование спокойной деревенской жизни писателя, бросив его в самый центр донкихотского противостояния со строительными компаниями, которое склонные к громким словам местные жители уже окрестили «Последней битвой в проигранной войне за душу Эспена».

Так Томпсон оказался втянут в жестокий конфликт, если не сказать войну, с одним из новых жителей города, Флойдом Уоткинсом, который, если верить Томпсону, ответственен за все зло, что обрушилось сейчас на Эспен. Богач с сомнительным прошлым и устоявшейся привычкой всегда добиваться своего, Уоткинс появился на горизонте Томпсона четыре года назад, словно дурной сон. Долине Вуди Крик уже никогда не бывать такой, как прежде. Еще несколько лет назад тут располагался выпавший из времени рай, долина, где жили лишь тихие госслужащие, рабочие, пара старых хиппи и один знаменитый писатель. Местные искренне гордились своим сельским индивидуализмом, своей изоляцией от подверженного недугам цивилизации Эспена, своими немощеными дорогами и старорежимными бревенчатыми домами.

Двумя центрами местного общества служили почтовое отделение в деревянной избушке и примостившаяся неподалеку «Таверна Вуди Крик», прокуренный бар, где ковбои и рабочие играли в пул, делали ставки на спортивные матчи и время от времени устраивали шумные потасовки. Томпсон пользовался таверной, как своим рабочим кабинетом, а также сценой, на которой он демонстрировал свои эксцентричные эскапады. Отсюда он делал деловые звонки, здесь принимал людей, которые иногда прилетали из других стран, чтобы увидеться с ним. С появлением Томпсона тут воцарилась раскованная, драйвовая атмосфера вне закона, которая сразу же полюбилась завсегдатаям. Хантера давно признали своим в доску, невзирая на то, что иногда он повышал голос, а мог и шашку дымовую взорвать для смеха. Местная жизнь напоминала увлекательный вестерн.

В долине, где личная свобода и индивидуализм являются официальной идеологией, Флойд Уоткинс, казалось бы, должен был найти себе множество друзей. Ведь он принадлежал именно к тому типу людей, которые сделали Запад тем, чем он является ныне... Начав с нуля, он заработал миллионы во Флориде и Калифорнии на крупных рекламных проектах (его компания, проданная за многие миллионы в 1985-м, называлась Transworld Systems). Уоткинс появился здесь, рассчитывая на то же уважительное отношение, которым он пользовался у себя дома в Майами. Все-таки он решил вложить в Эспен несколько миллионов долларов, которые должны будут превратить Эспен в процветающий горнолыжный курорт, так сказать горные Палм Спрингс, в ближайшие десять лет.

... (но) на самом деле, невосприимчивость Уоткинса к традициям Старого Запада в общем, и особенно к этикету долины Вуди Крик в частности сыграли с ним злую шутку. Он укрылся за устрашающим блочным забором, сразу напоминающим о крупных городах, построил массивные помпезные ворота, зацементировал подъезды к ним и стал добиваться асфальтирования местных дорог, чтобы к нему в окна не залетало так много пыли. Хуже того, в местности, где вода ценится наравне с золотом, он распахал бульдозерами ручьи, которые питали поля и скотину его соседей, живущих ниже, и направил русло к газону перед своим домом. Он решил также, невзирая на официальный протрет властей округа, создать искусственные пруды для разведения форели, а затем и построить там базу коммерческой рыбалки.

Позже Томпсон описывал эти и другие перипетии в своей еженедельной колонке для «San Francisco Examiner», предрекая, что в долине вскорости развер­нется настоящая война, длительная междоусобица на уровне Хэтфилда-Маккоя...

Все началось с обычного подросткового вандализма. Как позже рассказывал Флойд Уоткинс, его рабочие как раз заканчивали заливать бетоном новый подъезд к его ранчо Бивер Ран, когда на свежеуложенном, свер­кающем черном покрытии кто-то выдавил надпись: «Пиздуй отсюда, грязный хуй», — а затем раздался ано­нимный телефонный звонок, предупредивший: «Больше никакого бетона в Вуди Крик».Уоткинс сказал, что это стало последней каплей в серии подобных инцидентов. Ранее неизвестные пытались отравить его собаку, стре­ляли по фонарям в его дворе, сносили дорожный знак, указывающий дорогу на Бивис Ран, а также малевали на его воротах надписи вроде «Ферма Форели жирного Флойда».

«Я позвонил в офис шерифа, но там мне сказали, что у них всего двое человек, да и те сейчас заняты, так что они не могут никого прислать, — сказал мне Уоткинс, когда я пришёл справиться о мнении противопо­ложной стороны в этом конфликте. — Тогда я сказал шерифу, что мне ничего не остается, кроме как позабо­титься о своей безопасности самостоятельно».

То, что Уоткинс не шутит, стало ясно в тот вечер, когда Гэйлорд Гении, добродушный бывший журналист, ныне владелец «Таверны Вуди Крик», ехал домой по дороге, проходящей двумя милями выше ранчо Бивис Ран. На своей машине Уоткинс догнал его пикап и вынудил остановиться.

— Он был весь такой гневный и агрессивный, как только дым из ушей не валил от ярости, — вспоминает Гении. — Говорил все о том, что дома у него лежит Узи с инфракрасным прицелом, и он «в состоянии со всеми тут разобраться», а потом оказаться за три тысячи миль отсюда. Очевидно предполагалось, что я донесу это по­слание до остальных.

Генина еще трясло, когда он добрался до дома, позвонил в Таверну и оповестил всех, что Уоткинс слетел с катушек. Никто еще не знал, что Уоткинс собирается провести всю ночь в машине, припаркованной недалеко от его дома, вооруженный до зубов.

Уоткинс вспоминает, что той ночью пятнадцать- двадцать непрерывно сигналящих машин, из которых доносился «злобный смех и улюлюканье», пронеслись мимо его скрытого в кустах джипа с четырехколесным приводом. Около 4-х утра он заснул. Затем, «в 4.30 ме­ня разбудил звук выстрела. Затем раздалось еще четыре выстрела. Сначала я подумал, что это Роберто, парень, который у меня работает, застрелил енота, пробравше­гося в курятник, так что я сразу поехал к дому. По до­роге я слышал еще выстрелов двадцать, явно из авто­матического оружия, и потом еще шесть выстрелов из пистолета. Я понял, что стреляют как раз там, куда я еду. Вдали показались огни джипа Чероки, а может, это был Вагонир. Я погнался за ним, и началась насто­ящая автомобильная погоня в полной темноте». Спустя три мили гонимая Уоткинсом машина чуть сбавила ско­рость и свернула на боковую дорогу, ведущую к ранчо Флаин Дог. Ранчо принадлежало Джорджу Странахану, всеми уважаемому физику, на старости лет переквали­фицировавшемуся в заводчика крупного рогатого ско­та. Он — также совладелец Таверны, самый влиятель­ный житель долины и старый друг Томпсона.

В машине, если верить Уоткинсу, сидело двое чело­век. Девушка сразу побежала к дому Странахана; мужчина-водитель начал выбираться из машины чуть позже.

—    Я включил фары и увидел Хантера Томпсона. Я сказал: «Ты чего вообще творишь, Хантер?» В ответ он подошел ко мне, схватил за грудки и сказал: «Мы предупредили тебя: нам тут в Вуди Крик не нужны ни пруды с форелью, ни твой бетон».

Официальная версия, которую Томпсон надиктовывал в «Aspen Times Daily» с моей кухни, несколько отличалась от рассказа Уоткинса. Томпсон отрицал, что стрелял в Уоткинса или в его дом, либо выступал с угрозами в его адрес. Вместо этого он рассказал, что по дороге на ранчо Уоткинса лицом к лицу столкнулся с гигантским дикобразом.

—   Вы не смейтесь, — сказал Томпсон репортеру газе­ты Дэйву Прайсу, — вспомните лучше Джимми Карте­ра. Его атаковал дикий болотный кролик-убийца, и Джимми еле-еле отбился веслом. На меня же напал этот огромный дикобраз. Только я перестал смотреть на него, как он тут же напал. Ничего не оставалось, кроме как палить прямо в него.

Дикобраз, между тем, так и не был найден.

Томпсон даже не упоминает о стычке между ним и Уоткинсом у ворот ранчо Флаин Дог. Напротив, он утверждает, что является мастером дипломатии, и повел в этой ситуации, как единственный возможный друг Уоткинса.

—   Я даже предложил ему допить мою последнюю банку пива и пригласил в тот же день зайти ко мне по­смотреть по телеку футбол, — говорит он.

Однако Уоткинс предпочел отправиться домой, позвонить шерифу Бобу Браудису, и потребовать ареста Томпсона за «все на свете, начиная с убийств семейки Мэнсона и заканчивая стрельбой в его мулов», как выразился сам «обвиняемый».

Это было явным преувеличением. Однако Мак Майерс, помощник окружного прокурора, чей офис начал расследование этого инцидента, едва-едва не аресто­вал Томпсона по обвинению в стрельбе из автоматиче­ского оружия. Все закончилось благополучно только потому, что он не смог доказать, из какого именно оружия велась стрельба. У Томпсона оказалось разре­шения на неисправный автомат, а когда его попросили предъявить оружие для экспертизы, он достал совер­шенно непригодное ружье, завернутое в тряпку с кус­ками какой-то отвратительной ядовитой массы. Его состояние не позволило провести баллистическую экс­пертизу.

Спустя три дня после стрельбы, когда в офисе ок­ружного прокурора спорили, выдвигать обвинения про­тив Томпсона или нет, на Уоткинса посыпались напас­ти. Садки, в которых он три года выращивал отборную форель, стали серебрянными от животов всплывших рыб. Более чем шесть сотен рыбин, некоторых из кото­рых весили но восемь килограмм, отправились на тот свет. Воду отравили под покровом ночи, и Уоткинс не­медленно обвинил своих соседей в потраве и примене­нии против него «террористической тактики». Он сказал также, что даже если местным не по душе его вкусы и стиль жизни, он не позволит себя запугать. Главный дом его огромного поместья, в строительство которого вложено много миллионов долларов, добавил Уоткинс, будет достраиваться еще два года, но будь он проклят, если позволит себя запугать до того, что его сгонят с собственной земли. «Ничего, меня это только раззадо­рило, — сказал он репортерам и предупредил, что соби­рается нанять вооруженных охранников. — Если потре­буется, — добавил он, — я выставлю охранников вдоль всей дороги. Я могу себе это позволить».

... Уравновешенный Странахан разделял обеспоко­енность шерифа непрерывно накаляющейся обстанов­кой. Вместе они выпустили заявление, в котором при­зывали всех остановить конфронтацию, пока никто не пострадал. В Таверне, где проблемы Уоткинса ком­ментировались обычно хриплыми шутками, сильно со­мневались, что кто-то из долины в самом деле мог бы отравить воду в ручьях Вуди Крика. Уоткинс или не Уоткинс, это Запад, и здесь с водой не шутят. Новые, настроения в Таверне иллюстрировал большой стакан, установленный теперь на барной стойке. Надпись на нем гласила: «Мы скорбим по погибшей форели. Ваши пожертвования помогут вернуть форель в пруды Флойда. Жители Вуди Крик хотят, чтобы все знали: мы не считаем, что потрава рыбы может решить проблемы. Давайте вернем форель на место, а потом обсудим все остальное».Томпсон, возмущенный туманными намека­ми на то, что он мог оказаться замешанным в историю с отравлением рыбы, назначил награду в $500 тому, кто сумеет пролить свет на ситуацию. Также он сказал, что теперь ему, возможно, придется отравить некото­рых из своих павлинов.

Копилка только начала наполняться чеками, как история с рыбой Уоткинса прояснилась. Один рабочий ранчо Бивер Ран, недовольный недавним увольнением, показал под присягой, что видел, как ночью, предшествующей отравлению, двадцатитрехлетний сын Уоткинса Лэнс и Роберто, мексиканский мастеровой, вылили в пруды от четырех до пять галлонов вещества иод названием Кутрина Плюс. Это отравляющее средство используется для контроля за ростом водорослей.

— Химики утверждают, что концентрация меди в во­де, взятой из прудов, превышает летальный уровень для рыб в миллион раз, — сообщил шериф Броудис на состоявшемся в Таверне заседании Круга Вуди Крик — неформального сообщества землевладельцев и влия­тельных жителей долины, в который входили и Уоткинс и Томпсон.

Расследование шерифа показало, что форель отра­вили не по злому умыслу, а по чистой случайности — это сделал сын хозяина и его мексиканский помощник.

—  У нас тут разные мнения на этот счет, — враждеб­но бросил Уоткинс своим соседям, вызвав взрыв изде­вательского смеха.

Отказавшись признать вердикт шерифа, Уоткинс сам нанял биолога. Доктор Харольд Хаген установил, что уровень Кутрина Плюс в воде недостаточен для массовой гибели рыбы. Это известие встретили новые взрывы хохота.

—  Мое ранчо отличается от ранчо Джорджа Страна- хана или ваших, ну и что с того? — вырвалось наконец у Уоткинса. — Скажете, я не имею права покрасить свой дом в розовый цвет? А вы свой в синий — имеете?

В ответ на слова Томпсона о том, что только «вампир или оборотень» смог бы жить в его доме, Уоткинс сказал:

—   Я не вампир и не оборотень, но скажу вам кое-что: уж я-то вот точно не хотел бы жить в доме Томпсона. Но мне совершенно наплевать, что он живет по соседству.

По таверне пронесся смешок, и постепенно установилась доброжелательная атмосфера, которая царила до конца заседания. Томпсон даже согласился взять назад свои слова о доме Уоткинса.

— Приношу извинения за вампира, — сказал он. — Я был в странном каком-то настроении. Но мы говорим не о том, нравится твой дом кому-то или нет. Никто не навязывает своего мнения другим. Дело тут не в индивидуальных правах. Просто мы все живем в этой доли­не — это община с односторонним движением. Все мы живем тут, включая тебя, и иногда у нас случаются раздоры. Но куда важнее, что мы не хотели бы отра­вить всю жизнь в долине — это не менее скверно, чем отравленная рыба.

—  Дело все в том, что Вуди Крик сильно урбанизировался за последние двадцать лет, — печально признает шериф Броудис. — Я говорил об этом Хантеру, как го­ворил ему и о том, что не следует палить на дорогах на­право п налево, как он привык. Его соседи все больше и больше жалуются на шум, производимый его павли­нами, на выстрелы посреди ночи. Вуди Крик изменил­ся, что есть, то есть. Сейчас такое время, что миллиар­деры теснят миллионеров.

Томпсон не спорит: он говорит, что если сможет позволить себе переехать, и найдет подходящее место, то непременно так и поступит. Но он не может и не хочет. Похоже, он уже устал от этой конфронтации.

—  Не очень-то хочется, чтобы каждая залетная шмакодявка диктовала тут свои условия. И дело не в том, что ты не можешь их победить — просто мне не хотелось бы всю дорогу только и делать, что бороться с ними. Я разобрался бы с этим Флойдом, но это не моя работа. Если мы оба собираемся и дальше жить в этой долине, он поймет, что ему важнее ужиться с нами, нежели нам — с ним.

Когда эта статья дописывалась, стало известно, что Уоткинс завез двух бенгальских тигров, чтобы поселить их в вольерах у своего дома.

—   Все затаили дыхание, прикидывая, что последует дальше, — говорит Гении. — Похоже, мы дошли до руч­ки в этом маразматическом противостоянии.

Тем временем поговаривают, что Хантер Томпсон раздумывает о приобретении пары-тройки слонов.

* * *

Такова знаменитая история о Флойде и Гигантском Дикобразе, рассказанная моим хорошим другом Лоуреном Дженкинсом, военным корреспондентом «Newsweek» и «Washington Post», лауреатом Пулитцеровской пре­мии, а в настоящий момент редактора зарубежных но­востей NPR. В то время, в 1990-м, он являлся владель­цем и редактором почтенного издания Aspen Times, а я — основным акционером нового журнала «SMART», кото­рый он выпускал в Нью-Йорке.

В действительности, я, наверное, был младшим ак­ционером журнала, однако испытывал к нему острый личный интерес, во многом подогреваемый инвестиция­ми. Влияние и связи этого журнала здорово мне приго­дились, когда передо мной вдруг замаячила перспекти­ва отправиться в федеральную тюрьму по ЛОЖНОМУ обвинению в покушении на убийство, незаконному хра­нению оружия, пальбу из автоматов в полночь и целому списку других дегенератских обвинений — начиная с распространения Опасных Наркотиков и Жестокого Обращения с Животными до Тяжкого Сексуальною До­могательства.

Наступил и в самом деле тяжкий момент, и многие тогда решили, что со мной покончено.

— На этот раз он зашел слишком далеко, — погова­ривали они. — Это каким социально опасным манья­ком надо быть, чтобы среди ночи палить но дому, где человек живет, а на следующий день отравить всю его рыбу?

* * *

Чего тут скажешь. Надо быть полным уторчанным отморозком, так я думаю, оборванцем с дерьмом вместо мозгов, которому нечего терять. Тюрьмы переполнены как раз такими типами. Убейте их всех при случае.

В этих обстоятельствах оказалось совсем не легким делом нанять хорошего адвоката. Никто не хотел иметь дело с таким тяжелым случаем.

Над Фермой «Сова» повисла черная безнадега. Моя подруга уехала в Принстон, и мне ничего не оставалось, кроме как забаррикадироваться в своем углу и ждать атаки, а я не сомневался, что она последует. Что ни день, я получал ультиматумы от Министерства юстиции и окружного прокурора. Они хотели, чтобы я немедленно сдал все свое оружие, а в противном случае грозили прислать группу спецназа и изъять его насильно. Масло так и лилось в огонь.

* * *

Мое настроение сделалось до опасного агрессивным в те дни. Меня переполняли ярость и одиночество, целыми днями и ночами я налил по мишеням. Мои друзья опасались, что от постоянного давления и угроз мне может начисто снести крышу, и все закончится внезапной насильственной смертью. Я был вечно угрюм и при этом вооружен, и жил от одного момента к другому, на чистом адреналине, который выдаивал всеми возможными способами. Я рассматриваю фото Деборы, сделанные в то беспокойное время и думаю — да, о блядские боги, вот удружили. Этот человек наверняка безумный преступник. Они выглядят, как какой-то ужасный флэшбэк от «Сойти с ума от одной затяжки», «Креев», «Лица со Шрамом» и «Ночей Буги» в одном флаконе. От этих фото по мне до сих пор мурашки бегают.

Черт побери. Снова прикусил кончик языка! Почему? Что я такое съел вчера, что сегодня кровь хлещет из моего собственного языка? Где Перкодан? Где Анита? Что это там за шум такой в кустах? Отчего мне рвет крышу с утра до вечера?

Какое-то время эти вопросы всерьез меня занимали, но однажды все кончилось. Есть такие вопросы, по по­воду которых морочишься только до тех пор, пока не увидишь их бессмысленность... и опасно приписывать это своей разумности и рассудительности. В наши дни просто быть свободным и счастливым посреди улицы — это доказательство верха разумности.

Отчего у столь многих съехала крыша но завершении Американского Века, когда кошмарная семейка Бушей снова дорвалась до власти? Почему подскочило число самоубийств среди подростков? Может, президент — это клон? Моя машина, так случайно, не взорвется? И откуда у моей лапочки взялись все эти рас­путные татуировки по всему телу?

ПОМЕТКА РЕДАКТОРА

Минуту подождите. Перерывчик! Отчего я строчу все это на примитивной электрической пишущей машинке, вместо того, чтобы скопировать их в этом проклятом удолбанном интернете — достаточно мышью кликнуть или клавишу нажать? Я — Дебил, да? Альцгеймер все-таки добрался до меня, выходит? Что это все значит, скажи мне, Гомер?

* * *

Нуда ладно. Вернемся к нашим баранам. История Гигант­ского Дикобраза не получила продолжения. В конце концов, во избежание смертоубийства и очередных пяти лет в тюряге, я был вынужден принести в жертву мой несравненный Шмайсер Наци — я раскурочил его мощным прессом, и передал си­лам закона и порядка в большом белом пакете, наполненном ядовитой кислотой, разъедающей плоть всякого, кто к ней прикоснется.

Так все и закончилось, насколько я помню. Никто больше не вспоминал ни об автомате, ни о Дикобразе. Мой новый ассис­тент прибыл ближе к Рождеству — отрабатывать грант от Колле­джа Журналистики и Пиара при Университете Флориды. Я на­конец смог вернуться к «Песням Обреченного», книге, с которой я возился уже давно, но так и не довел даже до середины. А дэдлайн меж тем давно уже минул — настоящая агония. С ними все­гда одна и та же болезненная история...

* * *

Рождество пришло и ушло, а я все работал, как проклятый. Выпало много снега, а температура упала до 10-15 градусов ни­же нуля. Демократы проиграли очередные выборы, новым пре­зидентом снова стал Буш. Все это мы уже видели в восьмидеся­тые — тогда расхищение Казны также шло ударными темпами, а военная отрасль нарадоваться не могла на новые заказы и инве­стиции. Куда ни глянь — везде рулят недоноски, которым только дан флаг послюнявить.

Мы вторглись в ряд маленьких беззащитных стран — в Ли­ван, Гренаду и Панаму, просто для порядка, и примерно в то же время я заступил на работу в качестве ведущего колонки в San- Francisco Examiner, газете, принадлежащей Херсту; открыл для себя феминистскую порнографию и переехал в Сосалито вместе с Марией.

Дикое, безбашенное время, друзья. Прорвало все силы ада как говорит идиома... Спускаться с горных вершин всегда опас­но для меня, прямо таки Космическая проблема, однако в 80-е Сан-Франциско был самым подходящим местом для взрослых мальчиков.

Шок. В 1981-м мне исполнилось 44 года. Когда я смотрел на себя в зеркало, то видел закаленного, потрепанного ветерана не­скольких войн, прошедшего через несказанные передряги и дра­ки, не считая восьми или девяти тюрем по всему свету. Я про­скакал на диком звере Страсти через такие джунгли, кошмары и изнуряющие личные катастрофы, что чувствовал себя минимум лет на 200. Мое сердце оставалось сильным и непреклонным, но тело уже было изранено, поломано и покорежено в бесчислен­ных стычках и конфронтациях... Пережив слишком много все­го, я приобрел любопытную привычку выживать в любых ситу­ациях. Так повелось с самого начала, сколько я себя помню, и надо сказать, выживание стало моим коньком.

Так я пережил даже работу Ночным Менеджером в таком притоне разврата как Театр «О'Фаррелл» и сопряженные с ней семь арестов по обвинениям, от которых так просто не отвертишься, когда полиция следит за тобой 24 часа в сутки и всегда готова загрести тебя за такие обыденные вещи, как появление с бутылкой в общественном месте, проезд на желтый свет и нахождение в парке Золотые Ворота в голом виде без особой на то причины.

Хо-хо. Причина была, конечно. Причины, они всегда най­дутся. Даже у кровожадной семейки Мэнсона имелись свои вес­кие соображения. Они были тупыми свиньями-убийцами, с од­ной стороны, а с другой у них в распоряжении оказалось слиш­ком уж много свободного Времени, которое было некуда девать.

Моя ситуация выглядела строго противоположной. На мою долю выпало слишком уж много Действий. Меня знали как по­пулярного автора странных и брутальных сочинений, а также ведущего газетных колонок на разные, часто не соприкасающи­еся друг с другом темы, которого многие побаивались, и не без могущественных друзей в правительственных, силовых и социо-политических кругах.

Большую часть времени я был пьян, безумен и до зубов во­оружен. Люди дрожали и трепетали, когда я врывался в прилич­ное собрание и начинал что-то вопить по-немецки. Это действо­вало им на нервы... Я и Мария все больше времени проводили, укрывшись ото всех на пляже Стинсон или в парке Хардинг под покровом тумана, не брезгуя при необходимости и одиозным в отношении совершенных преступлений Муниципальным Гара­жом Сан-Бруно.

Что ни говори, то были превосходные денечки. Да, вы можете назвать их безрассудным и пугающим приключением в исполненной мрака стороне жизни, когда большую часть времени ты чувствуешь, будто тобой выстрелили из пушки, точно как в популярном фильме про Питера Нэпа. Но я не отказался бы пройти через все это снова, стопудово...

* * *

Привет, ребята! Меня зовут Марвин, и я здесь, чтобы про­дать вам эту удивительную, замечательную пишущую машинку, которая гарантированно будет служить вам так же верно, как она служила мне. Это настоящий монстр, чуваки. Писать на ней книгу — это все равно как плавать в бассейне под ЛСД-25 и вдруг почувствовать, что твои яйца в огне. Да, сэр, гарантия пожиз­ненная. Подумайте об этом, в самом деле...

Теперь позвольте задать вам небольшой вопросик, друзья, и я от всего сердца прошу вас обдумать его хорошенько, прежде чем отвечать. Это СЕРЬЕЗНО. Помните, этот вопрос вам зада­дут однажды еще раз — когда вы окажетесь лицом к лицу с ВСЕ­МОГУЩИМ БОГОМ!

Он спросит вас: «Что я могу сделать для тебя, парень? По­проси же, потребуй что-нибудь одно, но прямо сейчас. Что же это? НУ?? Говори! НЕМЕДЛЕННО! Или я отправляю тебя пря­миком в пекло...»

И что же ты скажешь, братуха? Какой ответ ты дашь ВСЕ­МОГУЩЕМУ БОГУ, когда получишь этот последний шанс? И запомни — он будет судить тебя по ответу твоему. Будет СУДИТЬ тебя! И если ты промямлишь что-то лажовое, то поплатишься за это. Будешь жрать дерьмо и сдохнешь.

(Длинная пауза, заполненная всхлипываниями, невнятным бормотанием и скрипом отодвигаемых стульев...)

ОКЕЙ! ОКЕЙ, братец, расслабься, тебе повезло. Ничего не бойся, я с тобой и скажу тебе правильный ответ. Аллилуйя! Ты спасен.

ОТВЕТ, КОТОРЫЙ ТЫ ДАШЬ ВСЕМОГУЩЕМУ БОГУ, КОГДА ОН ПРИДЕТ СУДИТЬ ТЕБЯ ТАКОВ: да, да, да, ваша честь. Просто вы не спрашивали раньше... Что мне нужно, так это же совершенно ясно - НОВЕХОНЬКАЯ И КРУТАЯ ТАКАЯ ПИШУЩАЯ МАШИНКА, МОДЕЛЬ 22 IBM «КРАСНЫЙ МАГНУМ СЕЛЕКТРИК», прямо как вот эта. ПРЯМО КАК МОЯ... Именно так и говорите в этот величественный момент высшей справедливости.

* * *

Помоги мне, Господи, кажется я снова смотрю фильмы с участием Гейл Палмер. Это пагубная привычка, которую я при­обрел однажды несколько лет назад, когда мне предстояло явиться в суд. Это весьма затруднительный момент для любого соображающего человека. Ты вдруг оказываешься перед лицом конца света — того света, который ты знал прежде. Вот и я по­нимал, что стою перед главной Развилкой — останусь ли свобод­ным, как речная выдра, или сгину, как глупый молодой шмель, запутавшийся в паутине государственной судебной системы. Третьего не дано. Выбора нет. Пан или пропал.

Таких магических моментов не так уж много в жизни — крас­ные точки на карте цвета морской волны — и я дорожу ими. Это высшие точки моей жизни, мгновения, когда я полностью Вклю­чаюсь, и чувствую себя как снежный леопард, дерущийся не на жизнь, а на смерть у своего логова.

Э-эх. Кончай размазывать сопли, Док. Не нагружай народ своим пьяным пафосом хилбилли. Шутки закончилась. На этот раз они придут за твоим сердцем, так что веди себя соответствующе. На вершине горы мы все — снежные леопарды.

* * *

Что же, давайте теперь вернемся назад к Свидетельнице, которая явилась ко мне домой тем памятным вечером и едва не засадила меня в тюрьму.

За версту становилось ясно, что она — отработанный продукт, исторгнутый из недр секс-индустрии — бизнеса, который я обозревал некогда как журналист, имевший несчастье привлечь ее внимание.

В 1985-м году в Сан-Франциско я искал приключений себе на задницу, подрядившись написать для Playboy статью о «феминистской порнографии».Никто толком не соображал, что это та­кое, но я заверил людей в журнале, что такое явление несомненно существует, и они заказали мне материал. Феминистское порно — это всего лишь семейное порно, снятое в расчете на уже сложившиеся пары.

Это был совершенно новый жанр, и я впервые услышал о нем, когда обозревал съезд Демократической партии здесь же, в Сан-Франциско, в 1984-м году. Итак, я познакомился с девуш­ками, снимавшимися в этих фильмах. Выразимся так, они меня усыновили. Большинство из них являлись как минимум бисексуалками, и мне нравилось проводить с ними время. Многие из них стали потом звездами народившегося жанра кинематогра­фа. Джульет Андерсон, позже известная как Тетя Пег — одна из них, другая — Вероника Харт, которая по-прежнему трудится в порноиндустрии и преуспевает.

Теперь мы приступаем к сложной части нашего повествования.

Я хорошо разбираюсь в ситуациях вроде той, о которой соби­раюсь вам поведать, знаю, какими странными они порой стано­вятся. Я ведь провел в брюхе этого зверя куда больше времени, чем готов признать, тем паче на бумаге. Мне никогда не прихо­дило в голову рассказывать подобные истории на публике или даже кому-нибудь наедине. Ну, может быть, только иногда, без­лунными ночами, когда я чувствую себя одиноким, сентимен­тальным, находит элегическое настроение, и я думаю только о драках, влагалищах или фобиях, прямо как наш старый друг из Арканзаса.

Впрочем, как раз сегодня такая ночка и намечается, так что чего уж там?

* * *

Я никогда даже не слышал о Гейл Палмер. Совершенно в ней, короче, не нуждался, но в один прекрасный день я получил от неё письмо, где говорилось, что я облажался и совершенно не в теме.

В свое время я написал, что новая феминистская порногра­фия уверенно берет верх над старой; она написала в ответ, что я ничего не понимаю в секс-бизнесе, но она могла бы объяснить, что да как. А я-то плевать на самом деле хотел.

Я получил еще несколько писем от нее, в том числе одну при­мечательную открытку (которую мой защитник позже предъя­вил в суде в качестве вещдока), густо исписанную похотливыми непристойностями. Надпись на лицевой стороне открытки гла­сила: «Секс — это грязный бизнес». Открыв ее, вы читали: «Но кто-то же должен им заниматься». Оставшуюся площадь она мелко-мелко исписала от руки — речь шла о всех тех развлечени­ях, которым мы могли бы предаться, совсем как пара обезьянок в жару, а также заверениями в том, что только она расскажет мне всю правду о порнобизнесе.

Она прислала также пачку вырезок из газет и пару фильмов. В одном из них она появлялась в костюме Евы, скачущей через скакалку на крыше высотного офисного здания, обозревая сверху вроде бы Лонг Бич Харбор. Подпрыгивая, она напевала песенку, где повторялся следующий припев:

Порно справа, порно слева

А я - порнокоролева

Думаешь, это смешно?

Все равно, тащи бабло!

Тошнотворно. Может, она, но ее мнению, и в самом деле быала очень сексуальной штучкой, совершенно неотразимой, но мне этот номер совсем не понравился.

Вскоре я получил от нее еще одно письмо, в котором говори­лось, что в феврале она приедет в город, остановится в гостини­це Стоунбридж Инн, и там бы она хотела встретиться со мною. Ее предложение звучало не менее откровенно, чем все предыду­щие. В то время вокруг меня крутилось достаточно девчонок, за­нятых в порнухе. Многие наверняка заметили, что я здорово по­мог некоторым из них — Бэмби и Джо Энн, тем, кто работал в «О'Фаррелле». Меня там все любили — как никак народный Ночной Менеджер.

Я как-то не особо задумывался о грядущем визите Гейл Палмер. Но Дебора, мой мажордом, внесла его в наш рабочий ка­лендарь, в смысле, отметила дату карандашом — наверное, она считала, что мне тут недостаточно весело приходится. Может, именно так дела и обстояли, но Гейл Палмер вряд ли могла по­править ситуацию — меня совсем не привлекали такие крупные мясистые шалавы и истории их жизни.

* * *

Однажды вечером, когда как раз сражались баскетболь­ные команды Сикаруз и Джорджтауна, Тим Чарльз, мой ста­рый друг, яро болевший за Джорджтаун, зашел посмотреть игру и заодно починить мой макинтошевский усилитель. На задней стене усилителя находились два внешних предохра­нителя, и я каким-то образом знал или, скорее, чувствовал, что внутри находится еще один предохранитель, чему Тим не мог поверить. Он был настолько уверен в собственной правоте, что разобрал усилитель на полу в кухне на состав­ные части, как какие-то дешевые наручные часы. У нас так­же тусовался Симмс Лакетт, внук великого конфедератского адмирала Рафаэля Симмса — он вообще торчал у нас все время.

У меня шла самая запарка с так и не законченными «Песня­ми обреченного», работа над которыми как раз недавно прерва­лась из-за Флойда Уоткинса и гигантского дикобраза. Кэт, моя ассистентка из Университета Флориды, тоже находилась здесь. Рукописи книги в беспорядке валялись по всему столу. Кэт зани­малась тем, что следила, чтобы все три копии манускрипта оста­вались идентичными — один экземпляр я постоянно правил, она вносила правку в остальные два. У меня не было намерений ла­пать ее, но я подумывал, что позже мы сможем вместе отпра­виться в горячую ванну и немного повеселиться. Я только что за­кончил статью для какого-то женского журнала, нечто вроде Еllе, и испытывал по этому поводу огромное облегчение. Теперь оставалось убраться дома — и вся ночь впереди.

Хотелось бы обратить ваше внимание на некоторые мелкие, но необходимые детали, чтобы вы поняли, что произошло. Я со­бирался посмотреть игру «Джорджтауна», посмотрел бы ее в лю­бом случае, даже если бы со мной осталась одна только Кэт. Мне нравилось смотреть с ней спортивные игры — она охотно заклю­чала пари. Затем Тим или Симмс выяснили, что вслед за игрой буду показывать присуждение премий «Грэмми», там обещали Джимми Баффетта, и они очень хотели увидеть его. Что до ме­ня, то глаза бы мои не видели долбанных «Грэмми» — никогда не смотрел и не собирался.

Тем временем, усилитель все еще валялся в разобранном виде на полу. Тим пока что не понял, где же находиться пере­горевший предохранитель — понятно только, что в самой глу­бине устройства. Я знал об этом, Тим, похоже, нет, Симмс во­обще плевать на все это хотел. Он накачивался пивом — соби­рался потом пойти в город потанцевать. Планы Тима были по­проще — после игры он возвращался домой, обедать со своей женой, Кэрол Энн.

Матч удался. «Джорджтаун» победил с разрывом в два очка. Я ждал, когда же они, наконец, смоются. Думается, мы покурили травы. Мне уже не терпелось повести себя очень и очень... раскрепощенно, но это было исключено в их присутствии. Возможно, Кэт знала, о чем я думал; хотя мы ничего конкретного на тот вечер не планировали, она понимала меня без слов.

Злобная техника отчаянно сопротивлялась Тиму, который никак не мог ее одолеть, а Симмс, уже порядочно набравшись, понемногу оседал в своем кресле. Напиваться с Симмсом — удо­вольствие сомнительное, рано или поздно он начинал бубнить о своем испытательном сроке. В довершение всего к моему отчая­нию я бросил взгляд на календарь (может, в самом деле вспом­нил про планировавшийся визит), и увидел пометку Деборы: «Гейл Палмер». Всего на минуту эта надпись попала мне на гла­за, и тут же внутри меня что-то КЛИКНУЛО. Я вспомнил, как Симмс жаловался на женщин в Эспене — мол, потанцевать вооб­ще не с кем, все они дерьмо глотают вовсю — орава шлюх. Лю­бил танцевать, засранец.

Это показалось подходящим решением проблемы и, не успев даже подумать как следует, я сказал:

— Симмс, по-моему, я понял, как облегчить тебе жизнь, твою мать.

Он уже, кажется, не больно-то переживал — но какому угод­но поводу — и не втыкал в ситуацию. Я попытался расшевелить его, завести и сподвигнуть на подвиги.

Он отчаянно тормозил, но я не унимался.

— Есть отличный вариант на вечер! Горячая, страстная жен­щина!

Я показал ему фотографии. Показал вырезки из газет. Я старался для нее изо всех сил:

— Ты ей просто позвони, и вы сразу встретитесь. Она уже го­товенькая, точно говорю. Я оплачу вам всю выпивку!

Я уговорил его пойти в соседнюю комнату и позвонить Свидетельнице. Я мог остаться и послушать, о чем они говорят, но оно мне было надо? Главное, чтобы Симмс ушел к ней.

Симмс тем временем зашел на кухню и объявил:

— Она хочет встретиться с тобой. Хочет увидеть тебя прежде, чем мы пойдем танцевать.

Чтобы разрулить ситуацию, потребовалось три звонка и, со­ответственно, три захода Симмса на кухню. Свидетельница хоте­ла встретиться со мной, а я вот как-то не очень. Наконец, я не выдержал и сказал: «Ладно, ох, блядь, Симмс, пусть она берет машину и едет сюда, но пусть водитель не уезжает и ждет ее здесь».

Она отказывалась встречаться с Симмсом без меня, и мне это здорово не нравилось. Явившись на кухню в третий раз, Симмс сказал:

— Она спрашивает, можно ли ей взять с собой мужа.

— Нет, черт побери! Ни в коем случае. Даже в качестве води­теля.

Мы потеряли еще полчаса, обсусоливая то и се, прежде чем она согласилась на эти условия.

Симмса, понятно, не сильно обрадовало появление в кад­ре какого-то мужа. Она хотела поговорить со мной, погово­рить о секс-бизнесе. Она воображала себя Ральфом Надером секс-бизнеса и собиралась запустить линию секс-игрушек, причем не так просто, а в партнерстве со мной. Я не собирал­ся иметь к этому ни малейшего отношения, разумеется; ни­какого интереса это предложение не вызывало, а весь мой опыт общения с ней характеризовал ее как опасного и нече­стного человека. Сейчас, когда я рассказываю эту историю, хорошо видно, как мало-помалу я терял контроль за ситуа­цией.

* * *

Минут двадцать спустя раздался стук в дверь. Я договорился с Симмсом — надеюсь, не лень стала тому причиной — что он про­водит ее на кухню, мы пожмем друг другу руки, и они уматыва­ют танцевать. Я даже дал ему деньги... Тут-то мы и просчита­лись по-крупному.

Я встал и сказал Свидетельнице «Привет», а она немедленно стала бормотать все те вопросы, которыми одолевала меня ранее в письмах: «Как с твоей личной жизнью? Что ты думаешь о сексуальном белье?» Грязь и мерзость, к которым я не собирался иметь ни малейшего отношения.

— Тихо. Тихо. Ведите себя ПОТИШЕ!

Зачем-то я обратился к Симмсу:

— Ей придется вести себя тут поспокойней.

Симмс тем временем продолжил смотреть присуждение «Грэмми», и как-то так незаметно получилось, что Свидетельни­ца тоже устроилась в кресле по соседству — тоже, типа, «Грэмми» посмотреть.

На какое-то время мне и вправду удалось ее угомонить. Если она опять начинала что-то бубнить, я резко гавкал: «Затк­нись!».Во время рекламы она снова начала что-то лепетать и до­ставать меня. Когда она продолжила расспросы о моей сексуаль­ной жизни, я всучил ей свой рассказ «Ходок».

— Ладно. Тебе любопытно? Тогда читай вслух, тут все напи­сано.

Она не стала дочитывать «Ходока» и, вообще, заметно напряглась.

— Что это с тобой? — спросил я ее. — Продолжай. Читать, что ли, не умеешь?

Дойдя в лучшем случае до середины, она сказала:

— Вааау... что это за дерьмо такое? Что за извращенец...

Ее проняло конкретно, но я заставил ее продолжить чтение. Я знал, что она сможет вынести кое-что из этого рассказа на ос­нове собственного опыта, так оно и вышло. Закончив, она уже больше не шумела. Тем временем мы ожидали выхода Баффета, и я становился все более раздраженным.

Вечер протекал довольно скучно, согласен; я, во всяком слу­чае, точно скучал. К тому моменту у меня дома успели побывать многие разновидности извергов, нимфоманок и торчков с невме­няемым количеством дури. Да чего там, заходили и реальные по­донки высшей категории, вплоть до сенаторов. Я бы мог соста­вить рейтинг посетителей-ублюдков... и если бы составил, Гейл определенно не возглавила бы его. Шушера есть шушера, даже на уровне порно-индустрии.

Мы прикипели к «Грэмми», а Гейл прицепилась ко мне. Симмс потихоньку отключался, а меня переполняла досада — как переполняла бы любого, к кому на кухню притащили бы шумливую незнакомку. Свидетельницу оказалось нелегко за­деть; во-первых, тупая, во-вторых, за годы в секс-бизнесе по­привыкла ко всякому, и ей было плевать, что окружающие на самом деле думают или чувствуют. Брэнд XXX делает вас абсо­лютно нечувствительным, а скорее похожим на броненосца. По­жалуй, мне это но нраву.

Загадка, почему это тогда обеспокоило меня, но у этой жен­щины также не было чувства юмора. Она являлась незваным и нежеланным гостем, это был ее официальный статус. Я не ска­зал ей и десятка слов — и это считая «веди себя потише». Я при­ложил массу усилий, только бы держаться от нее подальше. По­ложим, я пожал ей руку, но и только. Помню, я говорил потом «Aspen Times», что даже не пытался представить нас вместе в ванной (на что она так надеялась), потому что она со своими га­баритами расплескала бы всю воду.

Баскетбол был интересный, «Грэмми» — ни фига. Напряже­ние росло, но я оставался джентльменом с Юга, как и положено. У меня имелись определенные планы на этот вечер, но в них не значилась эта женщина. Вопрос был только в том, как скоро я ее выставлю.

Мне не очень нравилось, что она постоянно бегала в кабинет поговорить с мужем «о личном».Я велел Симмсу присмотреть за ней, но Симмс не справился — никогда ему этого не прощу. Он провалился полностью — и как призванный на подмогу в труд­ную минуту, и просто как друг. Я не виню Тима, но вся эта странная дерьмовая заваруха заваривалась у него на глазах, а он просто наблюдал за ней, как за развитием музыкальной темы.

* * *

Мои нервы начали сдавать, когда эта скотина Симмс объявил, что уходит, оставляя меня наедине со Свидетельницей. Когда он поднялся, я сказал:

— Мать за ногу, это же твоя стрелка, ты чего творишь? Как это — уходишь?

Однако он просто встал и вышел. Тим, так и не починивший усилитель, тоже засобирался.

— Тим, забери куда-нибудь эту бабу. Возьми ее...

— Нет, нет, нет, — сказал он. — Ты хочешь, чтобы Кэрол Энн меня прикончила?

Это-то как раз понятно, я думал, что он отвезет ее хотя бы до Таверны. Я никуда не мог ее вести. Она вела себя очень навяз­чиво, вмешивалась в чужие разговоры, полагая, видимо, что ее бредятина кого-то способна заинтересовать. Уж в этом-то она преуспела как следует. Казалось, что она практиковалась в на­вязчивости прежде. Чем-то она напоминала копа.

Позже она говорила, дескать, сразу поняла, что мы торчки, потому что мы непрерывно спрашивали ее: «А ты так случайно не из полиции?» На самом-то деле, я даже не думал об этом тог­да. Такой вот дурак я. Решил, что это очередная мокрощелка, еще одна группи, с которой на удивление все ясно.

* * *

Я смешал текилу с клюквенным соком, чтобы это отчасти на­поминало коктейль «маргарита». Такое у меня было настроение — типа «а не выпить бы нам всем по «маргарите?». Эта пьянчуга, конечно, не преминула заложить за воротник. Создалась дурац­кая видимость, будто мы отмечает какое-то радостное событие. Мы выпили уже три графина, а может, четыре, а то и все пять, потому что в конце концов перешли на чистый клюквенный сок. Она расходилась все больше, сделавшись совсем уж крикливой и распутной. Она позволила себе несколько хамских пассажей в адрес Кэт: «Кто ты Хантеру?» Потом она вцепилась в меня и за­голосила: «Кто эта девушка? Почему у тебя другая дома? Она нам тут не нужна».

Вскоре после того, как Тим ушел, я подошел к телефону и сказал Свидетельнице:

— Давай-ка вызовем тебе долбанное такси.

И не успел я нажать на кнопку «Т» — номер 925-TAXI — как она подлетела, вырвала у меня телефон и разъединила. Она дви­галась удивительно проворно для такой носорожихи, если учиты­вать расстояние на котором от меня находилась.

—О нет, давайте не расходится вот так, — взмолилась она. — Вы всегда были моим героем!

Я с ней не церемонился — ее тут никто не ждал. И я по-лю­бому не сделал ни намека на какое-то заигрывание.

Когда я попытался вызвать такси второй раз, она моменталь­но метнулась снова, ухватив меня за руку своим цепким щупаль­цем. Я просто опешил от подобной наглости. Я крикнул ей: «Ру­ки свои убери отсюда!» — и подумал, что присутствие Кэт, долж­но быть, еще как-то ее сдерживает.

Двух рая ей оказалось недостаточно. Я попытался связаться с такси в третий раз. Когда я только взялся за трубку, то увидел, как она подымается со своего места, чтобы помешать мне, и тоже привстал заранее. Вставая, она задела бедром столик и свернула с него бутылку с клюквенным соком, которая покатилась по полу. Я крикнул ей:

— Идиотка чертова, ты чего творишь тут?

Она подскочила ко мне, пылая непритворной на этот раз яростью — видать, больно ударилась о столик.

Тут я вспомнил о «фронтальном подъеме» — моем самом на­дежном приеме закончить спор, используемом в том случае, ког­да человек быстро бросается на тебя. Этот ударил по обоим пле­чам ребрами ладоней, движение направлено вверх. Она неслась ко мне с приличной скоростью, так что я вложил некоторую си­лу в удар... Это движение у меня отработано до автоматизма. Обычно атакующий сам помогает тебе, двигаясь вперед. В про­тивном случае прием бесполезен и выглядит, как обжимания гомиков.

«Фронтальный подъем» остановил ее, хотя она продолжала перебирать ногами, но уже в следующую секунду шлепнулась с порядочным грохотом. И вот она уже сидит на своей огромной жопе на полу перед холодильником. Я почувствовал некоторое облегчение. Она доставала меня больше часа. Что бы она ни сказала и ни сделала — все была отборная мерзкая гниль и глупость.

—Я хочу, чтобы ты выметалась отсюда, — сказал я. Предельно ясное описание ситуации.

Эта круглая дурища нагло вломилась в мой дом, надоедала и приставала. Более того, я так и не понял, в чем состояли ее действительные цели.

* * *

Пять дней спустя, около десяти утра через окно кухни я вдруг увидел соседа. Он казался очень возбужденным и выглядел так, будто бежал сюда со всей возможной скоростью. Я вышел наружу и сказал:

—Эй, привет. Пиво будешь?

Он ответил:

— Нет. Не сейчас.

Тут я заметил, что он смотрит на меня почти с ужасом, а припарковался гораздо дальше, чем обычно, да еще и спрятал машину в кустах.

—  Они скоро будут здесь, и они обыщут твой дом, — сказал он. Заинтересовавшись, я подошел поближе.

—Эти ублюдки... они сейчас будут тут, они собираются взять тебя с ордером на обыск.

Я ничего не понимал.

—За что, за какое преступление? Ты о чем говоришь-то?

ЛОВИ МОМЕНТ В НОЧИ

Ночь не принадлежит Мишелобу - ночь принадлежит Хантеру

Стоктону Томпсону.

Кертис Уилки, The Boston Globe.

Ночной Менеджер

Полуденный рейс в Денвер сегодня припозднился, в аэропорту «Стейплтон Интернейшнл» очередной сеанс безмозглой паники - но шут с ней. Большинство из пассажиров - замороченные, загнанные коммерсанты и служащие, в своих синих костюмах и белых галстуках, судорожно изучающие ксерокопии квартальных отчетов.

Через проход от меня - помятый мужичок с портфелем, похожий на Вилли Ломэна, осевший в своем кресле, как два мешка каменной соли, и посасывающий диетическую колу. Читает экономический раздел «USA Today».

Передо мною - двое вертлявых подростков с уокмэнами. К плеерам прилагаются встроенные микрофоны, так что они могут общаться друг с другом при помощи наушников. Они подняли разделяющий их подлокотник, бесстыдно обнимаются и что-то высказывают стюардессе по поводу опоздания рейса... Аэропорт Сан-Франциско закрыт из-за нелетной погоды, так что нам предстоит долгое ожидание, во время которого они продинамят все свои важные деловые встречи.

Что же теперь? Нынче мы все стали бизнесменами. Рэй Стивенс говорил об этом еще двадцать лет назад: «Позаботься о своих делах, мистер Бизнесмен».

* * *

Звонок прозвенел для меня прошлой ночью, 13 часов назад, чтобы быть точным, и вот я уже развалился на двух местах бизнес-класса, как потерянный белый медведь на солнышке. Рейс UAL 70 несет меня из Денвера в Сан-Франциско, и мой бизнес существенно отличается от общеамериканского бесстыдного надувательства, которым, как мне кажется, одержимы большинство здесь присутствую­щих, включая моего славного бизнесмена, который сидит через проход.

В бескрайних дружелюбных небесах Америки нет места грубому сексу, амил-нитриту и двухсторонним греческим дилдо.

Некоторые люди продают автозапчасти, другие торгуют мясом, третьи занимаются элитным персоналом. У меня нет ничего общего с этими людьми.

Я - делец секс-бизнеса, который приносит $10 миллио­нов в год, и я лечу в Сан-Франциско, чтобы бросить вызов всей верхушке города - мэру, прокурору и главе полицей­ского департамента.

(И снова оказаться в СФ - стране прекрасных зеленых холмов и просоленных белых домиков за холмом Беркли...)

Братья Митчелл, Джим и Арти, встретят меня у выхода, с ними ждет мой личной дорожный менеджер, Джефф Армстронг, он же - исполнительный вице-президент Киноком­пании Братьев Митчелл.

Эти люди ездят на больших Мерседесах с открытым верхом, тех самых машинах, которые так любили Йозеф Менгеле и Эд Миз.

Это езда на большой скорости, парни... и некоторым это нравится.

* * *

О-ба. У нас кончается топливо, и мы того гляди камнем рухнем на Фресно - начинается паника, кто-то уже нало­жил в штаны, и мы, пованивая, плавно планируем над го­родом.

Пилот что-то бормочет в интерком, виня во всем силь­ный ветер в аэропорту Сан-Франциско. Ерунда. Опять что- то в наземных службах наврали, рутинное обеспечение контроля за воздушным транспортом. Бесплатная демонст­рация того, что войдет в обыкновение в ближайшие четыре года.

Пассажиры стонут и ноют, но никто не ожидает, что я выйду во Фресно позвонить по делу. Сержанту пришлось лично открывать мне дверь.

Когда я вернулся на борт с Chronicle, на меня смотрели уже по-другому - с каким-то овечьим уважением. А некото­рые избегали встретиться со мною взглядом.                                              

Наконец бизнесмен по соседству робко осведомился - не мог бы и он переползти в бизнес-секцию.

Почему бы и нет? Мы ведь все теперь бизнесмены. Я на пути в СФ, где собираюсь пристроить на рынок один редкий порнофильм, и уже на три часа опоздал на его показ, который должен состояться в штабе братьев Митчеллов на улице «О'Фаррелл». В аэропорту меня ждет водитель, бронированная машина и две жирные шлюхи из Кореи.

* * *

Мы ехали по одной из центральных улиц Сан-Франциско, направляясь к океану, когда заметили эту женщину, пере­ходившую дорогу прямо перед нашей машиной. У меня язык присох к гортани, и из паралича меня вывела Мария, схватившая меня за колено и быстро зашептавшая: «Боже, Хантер, ты посмотри, какая спина!»

Я смотрел. Мы стояли на светофоре, женщина также двигалась в сторону набережной. Мы оба смотрели на нее, даже не моргая, не трогаясь с места, пока какой-то ублюдок сзади не засигналил и не заорал, обозвав меня «говнюком». Я про­сигналил в ответ, изобразив жестами, что у меня поломка, и ему придется объезжать нас по соседней полосе.

Как раз в этот момент девушка с прекрасной спиной остановилась, чтобы изучить меню ресторана «Ванесси», а может для того, чтобы рассмотреть большой стеклянный аквариум, в котором плавали несчастные на вид лобстеры. Превосходно, подумал я. «Ванесси» я знал хорошо, и если эта обладательница лучшей спины в мире собирается вечером ужинать там, то мы составим ей компанию. Тем временем вокруг нас образовался порядочный затор, я просигналил снова, жестом показывая водителям, что не могу двинуться с места.

-      Ты, сраный пидор! - прокричал мне хорошо одетый мужчина, проезжая мимо. - Сожри дерьмо и сдохни!

Он поднял стекло и умчался дальше. Остальные водители, посообразительней, быстро разобрались, в чем дело, и бесстрастно объезжали меня, будто кучу строительного мусора, предоставив нам в полном покое рассматривать прекрасную незнакомку. Вот что называется хорошая карма, я так прямо и сказал Марии. Приятное тепло так и разливалось по моему телу.

-     Козел ты, - ответила она. - Двигайся уже с места! Она уходит. Переходит Бродвей, все быстрее и быстрее, бежит практически. Боже, боже, ну и спина!

-     Не переживай, - сказал я, наклонившись, чтобы обнять ее покрепче. - Проклятье, крошка, ты чего же это хочешь от этой красотки?

-      Пока ничего, - прошипела она. - Я просто хочу смотреть на нее.

Разумеется. Это случилось в среду, прямо перед закатом. Солнце все еще ярко сияло, по заливу гуляли невысокие волны. Мы по милости небес оказались свободны от встреч, ранее достигнутых договоренностей и профессиональных обязанностей. Впереди расстилалось время, подобное нетронутому холсту. Саrре diem.

* * *

Инцидент с Голдстейном развивался очень быстро, в се­рый апрельский полдень, всего за несколько дней до нача­ла процесса, и все случилось совершенно внезапно, как раз, когда мы ланчевали на Пирсе 23. До этого мы спокойно пе­ренесли истерию, сопровождавшую «мировую премьеру» «Точки Графенберга» - в самом деле, ничего страшного не произошло. Никаких тебе скандалов, никаких арестов, ни личных трагедий, ни профессиональных. Пару раз я поте­рял терпение на публике, пару раз нагрубил местной прес­се, но это же такая ерунда. Это не моя работа - нравиться всем и каждому. Моя работа - это работа Ночного Менед­жера в самом одиозном порнокинотеатре Америки, и моя обязанность - проследить, чтобы он продолжал работать. Возможно, кому-то обязанности, которые я взял на себя, покажутся странными, но я их все-таки взял, и теперь их надо выполнять, а иначе как бы нам всем не оказаться в тюрьме.

Братья Митчеллы, без сомнения, отправились бы туда прямиком, кинотеатр опечатали бы и распродали бы все обо­рудование, чтобы рассчитаться со штрафами и оплатить судебные издержки. Адвокаты нарисовали нам безрадостную картину, полную тотального позора и отчаяния, включающую, помимо прочего, увольнение всех сотрудников, не исключая и меня. Нас прижали к стене, утверждали они; Мэр Дайана Файнштейн, теперь сенатор, разъярилась не на шут­ку и не собиралась идти на компромисс. Она предпринимала попытки закрыть «О'Фаррелл» все десять лет, что крутилась в политике, и теперь, наконец, все, начиная с Эда Миза и Бога, и заканчивая «Вооруженными Феминистками» с президентом США, встали на ее сторону. Дело швах, говори­ли нам. Больше никаких танцев-обжиманцев в Сан-Франциско, и даже думать нечего об автобусах, набитых японцами под завязку.

Примерно в это время, за неделю где-то до суда, Эл Голдстейн приехал в город на просмотр фильма, организованный специально для него. Время выбрал он не самое лучшее, но тут уж ничего не поделаешь. Эл - один из тех немногих людей в секс-бизнесе, чей авторитет не вызывает сомнений ни у кого. Он - издатель «Screw», кинокритик «Penthouse», и, возможно, единственный человек в Америке, чье слово может решить судьбу порнофильма. «Penthouse» продается тиражом в 4 миллиона экземпляров каждый месяц, $2,95 за но­мер, а видеокассета с фильмом для взрослых обычно оценивалась в $69,95.

Чистая прибыль при продаже оптом составляет при­мерно половину этой суммы, то есть $3,5 миллиона с первых 100000 копий в первый год, а это не такой уж великий тираж, особенно если удалось добиться одобрения «Screw», «Penthouse» и Эла Голдстейна лично. Так что если всего один процент читателей Penthouse купит видеокассету, которую ему горячо рекомендует любимый журнал, прибыль от продажи такой кассеты составит $1,5 миллиона, и это не учитывая доходы от проката. Прибыль от торговли в розницу может быть в два раза больше, и это - при общих затратах 100000 долларов или около того на производство и еще та­кой же суммы на раскрутку.

Не так уж и плохо для фильма, который без проблем мог­ли бы снять три бармена откуда-нибудь из Сент-Луиса, запершись со своими подружками в любом из придорожных мотелей вдоль реки Мемфис. Никакого таланта не требовалось, а появляться в голом виде перед камерой становилось все более и более респектабельным занятием. Граница между Джоан Коллинз и Мэрилин Чэмберс окончательно раз­мылась. Уже никто не мог объяснить на улице, в чем разница между Джейн Фондой в трико и Ванессой Уильямс в цепях.

Я-то мог. Но это потребовало бы немало времени. В данном случае мы имели дело с совершенно замечательной заминкой в работе социальной фабрики. Ведь в то время, когда не только новый генеральный прокурор Соединенных Штатов, но также и президент Соединенных Штатов, жена президента, любимый министр президента, Моральное Большинство, «Вооруженные феминистки», TV Guide и да­же угрюмый жирный ублюдок, менеджер магазина в Вернале, штат Юта, который отказался продавать мне номер «Playboy» за любые деньги и пообещал вызвать полицию, когда я попытался выяснить, чего это он...

... в то время, когда все эти могущественные люди и ведомые ими крупнейшие социальные институты, а также орды обезумевших козлов, которые спали и видели, только бы разделаться с последними остатками Сексуальной Револю­ции, пронесшейся по стране в 60-е и 70-е... в то самое время, когда они вершили свой триумфальный крестовый поход...

В то же самое время секс-индустрия Америки пережива­ла невероятный взлет. Бизнес шел, как никогда прежде. Один чувак из Техаса сделал состояние на изобретенных им шариках «попперс»; теперь он миллионер, и его упоминают крупнейшие журналы, составляющие списки самых богатых людей страны. Он избегает прессы и живет один в пустыне. Женщины пишут ему письма, но без большого успеха. У не­го нет детей и наследников, но он богат и становится богаче день ото дня. Один из его агентов, посещавших его недавно, сказал, что этот парень «еще постраннее Говарда Хьюза будет».

Большинство подобных историй вообще не получают ог­ласки. Никто не знает, например, кто же это запатентовал пластиковый вибратор, который теперь продается едва ли не в каждой аптеке по всему миру за $9,95. Некоторые магази­ны в Сан-Франциско продают сотни таких штуковин каж­дый день. Когда я поинтересовался у одного ночного клерка в «Френчиз», кто обладает концессией на дилдо, и кто заби­рает деньги, он ответил, что это пожилой черный джентль­мен из Лос-Анджелеса.

- Мы знаем его уже много лет, - сказал клерк, - но он ни разу ничего не сказал про патент. Он приезжает раз в не­делю на зеленом Мерседесе и отгружает пять или шесть ящиков дилдо - иногда девять или десять. Он хороший де­ловой партнер. По правде сказать, мы почти ничего о нем не знаем.

Вот как работает секс-бизнес, оборот которого только в Америке оценивается где-то между восемью и десятью мил­лиардами долларов - безотносительно моральных качеств тех, кто в нем задействован. Реальные цифры, возможно, и того больше, но об этом беспокоится разве что налоговая служба. Десять миллиардов долларов ежегодно - это боль­ше, чем Кока-Кола, Херши и Макдоналдсы, вместе взятые.

* * *

Обычно ночь - это не время для политики, но только той ночью, когда мы выпороли Эла Голдстейна на мокром ковре нашего Ультра-Зала, вышло иначе. Быстрая и жестокая си­туация, требующая оперативного реагирования - первая на­стоящая проверка для Ночного Менеджера, и я разрулил ее в своем стиле.

Первые результаты - на уровне «хуже не бывает». На следующий день даже уличные слухи не ходили. Обычно разные свары с ВИП-персонами в Театре «О'Фаррелл» удостаивались цветистой заметки от Херба Каэна, на худой конец - нескольких звонков из офиса окружного прокуро­ра. Но в этот раз стояла мертвая тишина. Никто не стре­мился иметь хоть малейшее отношение к происходящему, включая меня.

Однако это меня винили на следующее утро, причем во всем сразу - от стыда за порку перед лицом невинных оче­видцев до миллионных потерь, что понесли братья Митчелл со своей Кинокомпанией.

Моя безупречная репутация «крупного» политического консультанта оказалась под большим вопросом, и я едва не потерял работу.

Но только ненадолго. Как водится, потребовалось 44 дня, чтобы выяснилась правда, а тем временем события развива­лись самым странным образом. За шесть недель меня аресто­вывали семь раз, или предъявляли обвинения, или задержи­вали, в общем так или иначе таскали в полицию и суд, кото­рые стали уже чем-то вроде второго дома.

В самом деле, это казалось почти нормальным. Посеще­ние суда превратилось в обыденную ежедневную рутину. Как-то раз я оказался на скамье подсудимых дважды за 72 часа, а также подвергся злобной обструкции всей нацио­нальной прессы, и все просто потому, что Судья в какой-то момент изменил свое мнение.

- Это невозможно, - говорил я своему адвокату Майклу Степаняну. - Судья не может менять свое мнение. Его переиграют на кассационной жалобе.

Так и вышло.

Неделей позже полицейские сперли мои ракетки для на­стольного тенниса, из-за чего я так и не смог принять учас­тие в чемпионате Западного Побережья. Потом они еще раз дернули меня в суд, чтобы я опознал ракетки и дал показа­ния против несуществующего взломщика, которому якобы шили эту кражу.

Это дело все еще находилось в суде, также как и кляузы соседей на «шум и драки» у меня в доме.

Полиция Сосолито помимо прочего до сих пор удержи­вает у себя мой спортивный пистолет, модель Feinwerkbau, специально разработанная для Олимпийских Игр - самое точное оружие, которое я когда-либо держал в руках. Это был один из тех Редких пистолетов, которые стреляли точно туда, куда ты их направишь. Женщины и дети, сроду не дер­жавшие оружия в руках, могли взять Feinwerkbau и без тру­да попасть в десятицентовик с пяти метров. На большем рас­стоянии или в ветреную погоду, потребовались бы цели по­крупнее, вроде двадцатипятицентовых монет, плакатиков, на которых мэр Сан-Франциско Дайана Файнштейн изобра­жена с восемью грудями, подобно волчице - матери Рима.

Братья Митчелл напечатали десять тысяч таких листо­вок (я так и не понял, затем они это сделали) в месяцы зло­бы, страха и отчаянной официальной травли, которые пред­шествовали суду. У меня по сей день хранится тысяча эк­земпляров, и еще две тысячи валяются где-то в кустах и на крыше дома Нунцио Алиото, что на въезде в Сосолито. Нунцио, близкий родственник бывшего мэра Сан-Франциско Джо Алиото, жил в Сосолито недалеко от меня, в одной трамвайной остановке. Мы жили на краю отвесной скалы, с которой открывался вид на Залив Сан-Франциско.

Я давно уже покинул этот дом, так что мы можем гово­рить о нем совершенно свободно. Его никогда больше не сда­дут кому-нибудь снова. Причины этого весьма сложны для восприятия, и не похоже, что когда-нибудь они будут обна­родованы, однако мне нравится думать, что я жил здесь в стиле, который полностью соответствовал истинному духу этого места. Уверен, что если бы этим балкам из красного де­рева, этим волнистым стеклянным стенам и моему Тики-бару позволили бы выбрать президента, они голосовали бы за меня.

Может, и нет, конечно, но я лично в этом не сомневаюсь. Каждый раз, когда ты оказываешься в настоящем доме, построенным под определенный настрой, сами стены подсказывают тебе, как теперь действовать.

Да, там случались пожары и ломалась мебель. Прямо перед баром располагался рукотворный водопад посреди дубов, и большую часть времени мы бродили вокруг него голышом, пили зеленый шартрез и курили смертоносные сигареты Кракатоа. На балконе я повесил профессиональную мишень, укрепленную на семиметровом шесте. Прямо за ней виднелся Остров Ангелов и Алкатраз.

Мой адвокат называл это место «лучшей комнатой в мире».

Александр, 16

31 июля, 1985

Ферма «Сова»

Майклу Степаняну, эсквайру

ул.Эдди, 819

Сан-Франциско, С А 94109

Дорогой Майкл!

Прилагаю письма от Джудит вашему новому клиенту, мисс Ларис (Салливан Александр, 16 в Сосалито), где мы жи­ли с Марией. Эти письма позволяют нам выдвинуть 33-миллионный иск против Джудит и ее склочного муженька Норвина, пока еще не проявившего себя подстрекателя во всей этой ситуации, а также компьютерной фирмы, которая вы­звала их из Орандж Каунти и заставила жить в условиях (то есть в доме на Александр, 16), с которыми они не сумели должным образом справиться и поэтому подали иск против мисс Салливан, где выставляют меня в несомненно фальши­вом, ложном, непристойном для меня лично (и в финансо­вом плане) оскорбительном свете - то есть жалуются на «из­биения и крики».

Какие Избиения? Ты был там - ты столкнулся с этим Джейком (якобы «мужем») в коридоре, когда он пытался высадить мою дверь.

В любом случае, обвинения, которые Джудит и Норвин выдвинули против меня, повторяю «выдвинули», бросают уродливую тень на мою новую книгу - «Ночной Менеджер».

Мало того, что они украли у меня газовый пистолет, би­нокль, подтяжки и теннисные ракетки, специально сделанные для меня по заказу фирмой SORBА, а также видеокассеты с рабочими материалами, не считая двух-трех пачек сигарет «Данхилл» в каком-то дешевом Нацистском угаре, в который никто не может поверить - теперь эта сволочь пытается зата­щить меня еще и в гражданский суд (и опозорить публично) по обвинению, будто я избивал Марию ночь за ночью, в то время как все соседи трепетали от ужаса и страха.

Прошу прощения, небольшой выброс творческой энергии. Не мог удержаться. Небольшая вонь, связанная с этим заголовком. Ничего, умный писатель может себе позволить позабавиться по такому поводу.

И почему бы ни я?

Итак, вернемся к делу. Я должен всем и каждому - тебе, Джо, Тане, Патти и всем остальным, кто накликал приклю­чений с бессонными ночами себе на задницу, прошли про­верку на прочность, связавшись со мною в тот момент, когда я наконец-то решил начать тихую, спокойную жизнь, как и положено человеку среднего возраста, среднего достатка, без криминальных всяких историй, с достойной работой (ну и с несколькими безвредными привычками. Детали узнаешь у Нэнси...).

Разразилась катастрофа. Мы (ты и я) не посещали людских сборищ, официальных или других, уже много лет (несомненно, по причине лени и глупости, но...).

Да. И речь не шла даже о каком-то преступлении или действительно серьезной проблеме. Если не считать, конеч­но, того, что по ряду личных причин я заступил на пост Ноч­ного Менеджера в этом странном и скандально известном месте - Театре «О'Фаррелл» - который, ну надо же, нахо­дился за углом от твоего офиса. Помимо прочего, в эту оча­ровательную штаб-квартиру, довольно подходящую для де­ловых встреч, я мог приглашать моих лучших и самых дове­ренных друзей - выпить время от времени.

(Тут надо упомянуть одну существенную вещь: братья Митчеллы не имели ни малейшего понятия, чем я в действительности занимался на своем почетном посту. Они прекрасные парни. И я вытащил их из тюрьмы. Добрый Господь не устраивал качели бытия за здорово живешь.)

Первый раз я оказался тут, чтобы проинтервьюировать братьев в процессе подготовки материала о «феминистском порно» для «Playboy». Все сроки, отпущенные мне на эту ра­боту, давным-давно вышли, и это мало-помалу начинало ме­ня всерьез беспокоить. На самом деле, я отправился к Митчеллам, надеясь лишь, что они окажутся достаточно инте­ресными, чтобы набрать шесть-семь тысяч слов, которых мне не хватало, чтобы закончить статью.

Господи Иисусе! Так все и началось. Эта статья задолбала меня до крайности - мне приходилось смотреть по пять или шесть ХХХ-фильмов в день, и это в разгар футбольного сезона. Я стал не просто порнокритиком, но чуть ли не веду­щим специалистом в этой области. Я составил свой «Тор 10». Продукция братьев Митчелл туда не вошла - как раз об этом я сообщил старшему, Джиму, когда позвонил ему одним осенним вечером.

- Желаешь пообщаться? - спросил он. - Отлично. Будем говорить 48 часов подряд. Прилетай, гостем будешь. Просто сядь на самолет.

Дааа... Неплохо ведь совсем. Не каждый день получаешь такое предложение - 48 часов кряду, и для начинающего, с глазу на глаз с великими и ужасными братьями Митчелл.

- Мы знаем, кто ты такой, Док, - добавил он. - Обычно мы не даем никаких интервью, но с тобой готовы трепаться 48 часов подряд, потому что слышали, что ты - настоящий игрок.

Я сохранил запись этого разговора. У меня вообще все за­писано - начиная с этой мужицкой телефонной договорен­ности и нашей отвязной встречи в аэропорту Сан-Францис­ко до переломанных костей, сумасшествия и лимузинов, на­битых голыми красотками, и безудержных оргий в отеле Мияко, когда меня катили по холлу на багажной тележке, а кричащие сзади люди разбегались во все стороны; а в моем номере, куда меня, собственно, везли, посреди бамбуковых стен стояла глубокая зеленая ванна, в которой странного ви­да женщины красили себе соски губной помадой...

Ууупс, опять накатило.

Но и что с того? Я все равно выложу эти воспоминания рано или поздно - так почему бы и не Тебе?

Разумеется почему? Ужасная полоса - сразу шесть бе­зумно запутанных судебных дела: пьянство в обществен­ном месте (связано с работой), проезд на Красный Свет (тоже), Мария расколотила два казенных автомобиля в аэ­ропорту Оклэнда, ХСТ сцепился с полицией Сосолито, ХСТ отмахал трех черных, пытавшихся ограбить его не­вдалеке от Дворца Правосудия... какие-то стремные фи­нансовые неурядицы... apres moi le deluge, после меня хоть потоп... Знакомство с мистером Ренчем, Бозом Скаггзом и Дайаной Додж... Бумаги из страховой компании и водительской школы, Опасность повсюду. СУДЬЯ ИЗМЕНИЛ СВОЕ МНЕНИЕ.

Сотни часов, тысячи долларов, световые годы исступленного восприятия...

Я консультировался с самим Бондоком: глупые причуды безответственной юстиции занимали лучшие умы нашего поколения.

Я так объяснил это Джо Фритасу:

- Когда-то вы были прокурором в этом городе, - сказал я. - Больше мне и знать ничего не надо.

Если бы Джо все еще занимал свой пост, я бы отделался 30-ю днями принудительных исправительных работ, а он за­ходил бы ко мне поболтать с бутылкой абсента и выспрашивал бы в своем офисе телефон Марии в Фениксе.

Я же предупреждал тебя насчет этих либералов...

То было странное время. Не так много людей смогли бы пережить эту череду шоков и ударов и потом думать: «Да, ребята, мы чемпионы». Когда Великий Счетовод задумается, что ему вписать напротив твоего имени, он попросит у меня совета...

И я много чего ему порасскажу, не упуская ни единой детали. Я должен тебе...

Я расскажу ему про Леонарда Луи, и как ты рвал на себе исподнее, чтобы удержать меня от удара прямо между глаз Андре, той ночью перед первым судом, и о том охватившем нас несказанном бешенстве, когда это выблядок овечий изменил свое решение...

... и о том, как я получил назад свой чек на $86 у судебного клерка в Сосолито, уже после того, как мой секретарь взял всю вину на себя... и о том ужасе, который начался после того, как мы проехали на красный свет со скоростью 20 км/ч посреди очередного пьяного угара...

И о том, как копы украли мой замечательный пистолет, после того доноса моего соседа Эла Грина.

Так-то. Я припомню тебе это и многое другое - и если в то время я действительно буду говорить с Великим Счетоводом - что я и делаю время от времени - тебе надо будет вы­плакать все твои три глаза, чтобы только я рассказал ему и о том, как однажды утром ты растормошил и вытащил меня - и бедную, ни в чем не повинную Марию - из нашей теплой, счастливой постельки на Александр 16, и отправил в серый холодный туман к северу от островов Фараллон на 15-футовом «Бостонском Ките», посреди кишащего акулами океана, без радио, без сигнальных ракет, с одной-единственной исправной удочкой и замечательным 50-сантиметровым багром. И это после того как я не без твоей помощи замертво свалился (или поднялся, кто теперь разберет) в дикий срач из пустых бутылок у моего бара.

И как мы восторжествовали посреди моря, когда наконец поймали отличную рыбу. А остальные парились без улова в тот день, отправившись на юг в океане. И как мы тогда пришли к необыкновенно осмысленному решению отправиться прямо через эти маниакальные волны и буруны прямо в гавань Болинас, потому что мы испытывали жажду, усталость, и у нас был изящный шестнадцатифунтовый лосось, а кроме того я знал одного человека, торговавшего планом и жившего в маленьком деревянном домике, который мы почти могли разглядеть примерно за милю из океана.

Великому Счетоводу наверняка понравится эта история - когда он подошьет ее ко всем прочим, то поймет, что имеет дело с воином.

Ладно, я не собираюсь впадать тут в сантименты. Все, что я сделал в самом начале, так это пригласил тебя в мой новый странный офис в этом Театре, который, как я знал, тебе по­нравится, и также потому что основная часть моих обязанностей Ночного Менеджера - не дать этим двум тупоголовым бритым слизнякам оказаться в тюрьме. Лучший способ их выполнить - сделать ребятам такой пиар, что все газеты на­перебой станут писать о них, да так, что ни один судья в Сан- Франциско, будь то последний наци, не решится посадить таких популярных и уважаемых людей, находящихся под недремлющим оком прессы.

Эта стратегия сработала на все сто. Если бы я предъявил Митчеллам счет за свои услуги консультанта в области политики и масс-медиа, то счетец потянул бы на $400000, как минимум. Я справился со своей работой хорошо, и я горжусь этим.

Да - история изобилует примерами подобного ужаса - эти чудовища разврата, братья Митчелл, будут разгуливать на свободе, как парочка очаровательных соседских енотов, в то время как я, их Ночной Менеджер, окажусь на волосок от тюрьмы и буду оплеван и затравлен в тысячах газет и журналов, и все за то, что врезался на машине кам­пании в еле ползущий Понтиак, вильнувший внезапно влево на Бейшор Фривэй. Я тогда возвращался из аэро­порта после того, как устроил сутенерский просмотр их нового фильма магнатам порнобизнеса в Лос-Анджелесе из Театра «Киска»...

... нет, никто не мог представить все эти страсти, когда я спустился с гор, чтобы найти работу в городе и жить среди так называемых цивилизованных людей. Мне и в голову не приходило, что у меня нарисуются такие проблемы с зако­ном, никак не связанные с моим странным постом Ночного Менеджера, а тут - шесть арестов за три месяца.

Несмотря на то, что я вожу стремительные машины в не­вменяемом состоянии вот уже 34 года, от Кентукки до Гон­конга, в суде за это я оказывался лишь трижды, из них два раза подряд - в течение трех дней, в суде у Леонарда Луи.

Узасно, Узасно, как сказал бы Ральф, и шрамы еще не за­рубцевались. Судья отнесся ко мне еще не худшим образом, учитывая мое соседство с этими ничтожными мальчиками- мазохистами: если я сделаю хоть одну ошибку на дороге в те­чение последующих трех лет, то следующие полгода скоро­таю в государственной тюрьме Сан-Франциско.

Фиговая перспектива. Но если бы существовала хоть малейшая возможность избегнуть этой угрозы «испытательного срока», мы бы ее не упустили. И у нас, и у Леонарда Луи жизнь сложилась бы значительно проще, когда бы не эта дурацкая история. НИКТО не стремился засадить меня за решетку. Я хорошенько запомнил: водить следует предельно аккуратно, иначе те люди, которые меня, ой как, недолюбливают, непременно воспользуются своим шансом, если этот шанс я предоставлю им сам... и они поимеют меня. Эх, случались у меня куда более зрелищные и благородные конфронтации, и лучшие войны, в которых приходилось пролить кровь на публике.

В любом случае - для твоего сведения - Джим Митчелл заявил, что его страховая компания «первой» стребует все с этих мальчиков, любителей кнутов.

Я согласился. И в результате принял удар на себя и про­вел всю ночь в тюрьме с парой нацистских копов, которые называли меня «большим парнем» - я ведь и не знал тогда, что ты смотался в Вашингтон.     

Это случилось, когда я находился при исполнении служебных обязанностей - и у «О'Фаррелла», и в «Playboy».

Так что давай разберемся с этим страховым иском, и избавь меня от участия в этой тошнотворной тягомотине о «возмещении ущерба». Джим Митчелл все равно с этих парней ничего не получит, это же совершенно ясно. Справедливость прежде всего. Я был Ночным Менеджером, и вез их из аэропорта в машине, официально положенной Ночному Менеджеру. Наши страховки все равно накрылись, так что стоит ли дальше разводить болтовню на эту тему? Устроит ли это Леонарда, который собирается рассматривать иск о «возмещении убытков» 18 октября?...

...Похоже, весь свет решил стребовать с меня денег, так что сейчас явно не лучшее время, чтобы просить кого-то ма­лознакомого о незначительной ссуде.

                                                                                                                                                                                        ХАНТЕР

Где вы были, когда кончилась веселуха?

В ту ночь никто не смеялся, и тишину нарушали лишь звуки мрака, гибели и разрушения - безжалостные сигналы подступающей смерти: наезды шерифа, плохие новости по почте и по телефону, ужас на кухне и в самом воздухе, но больше всех меня огорчала Мария. Она сказала, что все чув­ствует и понимает, каково мне, но изменить ничего не может. Ей бы кто помог. Такова смерть веселья и радости, развора­чивающаяся прямо перед нами, иссушающая, необъяснимая, неодолимая, исчезающая в темноте, подобно краденой рту­ти. Весь серебряный блеск без предупреждения исчез, оста­вив только тонкий слой яда на коже.

11 сентября 2001-го года

В Вуди Крик, Колорадо, только-только рассвело, когда первый из самолетов врезался в здание Всемирного Торгово­го Центра в Нью-Йорке. Как всегда утром во вторник я пи­сал спортивную колонку. Так и не дописал. Футбол оказался совсем не из той оперы по сравнению с теми жуткими карти­нами смерти и чудовищного разрушения, которые телевиде­ние транслировало из Нью-Йорка.

Все каналы передавали военные новости, даже ESPN. Американская история не знала катастроф, подобных этой - даже Перл Харбор и землетрясение в Сан-Франциско не шли ни в какое сравнение с атакой на Нью-Йорк, и даже Битва за Антиетам в 1862-м году, когда в один день полегли 23000 человек.

Битва за Всемирный Торговый Центр длилась всего 99 минут и унесла 20000 жизней (согласно неофициальным подсчетам к полуночи вторника). Уточненные данные, включая те, что поступят из предположительно неуязвимого Пентагона, через реку Потомак из Вашингтона, скорее всего окажутся того больше. Катастрофа, погубившая 300 высоко­классных пожарных - это бедствие мирового значения.

Такой ущерб нанесен даже не Бомбами. Вражеские бомбардировщики с атомными зарядами на борту не вторглись в мирное небо Соединенных Штатов, чтобы посеять смерть среди невинных американцев. Нет. Хватило четырех обычных пассажирских самолетов.

Обычные первые утренние рейсы United Airlines, само­леты, пилотируемые опытными профессионалами и благо­надежными американскими гражданами. Ничто не предве­щало беды и не наводило на подозрения, когда они вылетали из Ньюарка, Нью-Джерси, Даллеса в Вашингтоне и Логана в Бостоне, вылетали по самым обычным маршрутам на За­падное Побережье, с полными баками топлива, которое вскоре взорвется при врезании лайнеров во всемирно изве­стные «близнецы» в даунтауне Манхэттена. Бах! Бабах! Именно так.

Башен больше нет, они превратились в кучу кровавого дымящегося мусора, а вместе с ними в мусор обратились и все надежды на Мир в Наше Время, что в Соединенных Штатах, что в любой другой стране. Не ошибусь насчет этого: мы все находимся в Состоянии Войны, причем неизвестно, с кем именно, и мы будем воевать с этим загадочным Врагом всю оставшуюся жизнь.

Это будет Религиозная Война, нечто вроде Христианского Джихада, подогреваемого лозунгами религиозной ненависти и предводимого безжалостными фанатиками с обеих сторон. Бойня, непрерывная партизанская война, которая будет вестись повсеместно, без линии фронта и конкретного противника. Усама бен Ладен - мертвый он или живой мы не знаем - выбран в качестве временно исполняющего обязанности примитивного пугала, но кто бы ни направил самолеты, в которых сидели американцы, на ВТЦ и Пентагон, где находились американцы, он сделал это с леденящей точнос­тью и аккуратностью. Чего стоит только второй самолет, этот завершающий удар, направленный прямо в середину небоскреба.

Ничто на свете - включая стоившую $350 миллионов противоракетную программу Джорджа Буша - не смог пре­дотвратить эту атаку во вторник. Менее чем 20 невооружен­ных камикадзе из некой, предположительно неразвитой страны с другого конца света, смели с лица земли ВТЦ и пол-Пентагона, проведя три быстрые, стоившие гроши операции. Эффективность прямо ужасающая.

Мы намерены покарать кого-нибудь за это злодеяние, но вот кого именно мы будем раздирать на клочки? Может Афганистан, может Ирак, может Пакистан, а может и все три страны сразу. Кто знает? Можно спорить, что этого не знают и те Генералы, сидящие в том, что осталось от Пентагона, и Нью-Йоркские газеты, призывающие сейчас к ВОЙНЕ. Кажется никто не знает, кто это сделал и где их искать.

Это будет очень дорогостоящая война, и Победа в ней от­нюдь не гарантирована - а тут мы еще имеем дело с таким предводителем, как Джордж В. Буш. Он знает лишь, что его папенька начал войну много лет назад, и теперь он, неуклю­жий сынишка-Президент, избран Судьбой, а также глобаль­ной Нефтяной индустрией, чтобы завершить ее, Сейчас Же. Он станет говорить об Угрозе Национальной Безопасности, он будет угрожать всем и каждому, неважно, где они живут или почему. Если виновные не выйдут с поднятыми руками и не сознаются во всем сразу, он и его Генералы принудят их сделать это силой.

Что же, успеха. Он взялся за неимоверно трудную работу - с его оснащенностью, с полным отсутствием грамотных стратегов и дипломатов и бледным призраком Бен Ладена в качестве единственного виновника этой трагедии.

Прошло уже 24 часа, а никакой дополнительной информации так и не видать.

Официальные лица из Пентагона мямлят что-то на­столько невразумительное, будто военная цензура уже сви­репствует во всю мощь и заткнула рот средствам массовой информации. Зловещий сигнал. Все теленовости сводятся к плачу жертв и бесстыдным спекуляциям равнодушных по­донков.

Началось. Держите теперь рот на замке. Не говорите ничего, что Противник может использовать в своих целях.

                                                                                                                                                                12 сентября 2001-го года

* * *

Джонни Депп позвонил мне из Франции и спросил, что я знаю про Усаму бен Ладена.

- Ничего, - ответил я. - Совершенно ничего. Он при­зрак, вот все, что известно. А почему ты спрашиваешь?

-      Потому что напуган, - сказал он. - Всю Францию на­пугали этим бен Ладеном... я уж засуетился, помчался в аэ­ропорт и тут узнал, что мой рейс отменили. Все рейсы в США отменили. Люди с ума от страха посходили.

-     Добро пожаловать в клуб, - отвечал я ему. - У нас то­же почти все того.

-       Ну да ладно, - продолжил он. - Как «Джетс» и «Кольтс» сыграли?

-      Никто не играл. Все спортивные мероприятия в этой стране отменены - даже Футбол Вечером В Понедельник!

-     Нет! - вскричал он. - Это нереально! Не помню ни еди­ного вечера в понедельник, чтобы не показывали футбола! А что там с фондовым рынком?

-     Ничего. Закрыт на шесть дней.

-     Ну да... - пробормотал он. - Ни Футбола, ни Фондово­го Рынка - это Серьезно.

Только тут я услышал, как гремит замок на моем баке с бензином, выскочил с ружьем наружу и выпалил в темноту из обоих стволов. «Браконьеры!» - подумал я. Они охренели! Вышибить им мозги! Это же Война! Я стрельнул еще раз примерно в направлении бака и пошел внутрь перезарядить оружие.

-     Ты чего там стреляешь? - прокричала из окна Анита, мой ассистент. - По кому?

-     Во врага, - ответил я хрипло. - Бензин кто-то повадил­ся у нас красть.

-      Ерунда, - сказала она. - Этот бак пустой с июня. Ты, наверное, павлина грохнул.

На рассвете я обнаружил у бака расклеванный птицами шланг и двух мертвых павлинов.

Ну и что с того, подумал я. Что сейчас важнее - жизнь ка­ких-то глупых птиц или мой драгоценный бензин?

Нью-Йоркская Фондовая Биржа заработала в понедель­ник, и я приготовился к чему-то стоящему: сейчас начнется. Одна Нога перешагивала через край и собиралась Топнуть как следует. Интересное время настало. Масло льется в огонь. Кто знает, что теперь произойдет?

У меня не спрашивайте. Вот почему я живу в горах с фла­гом на крыльце и оглушительным Вагнером, звучащим в ко­лонках. Я чувствую себя удачливым, и у меня тут много че­го припасено. На все Божья воля, говорят они, и потому-то я и стреляю в темноту по всему, что движется. Рано или позд­но я пристрелю какое-нибудь Зло и не почувствую никакой Вины. Может, это окажется Усама бен Ладен. Кто знает? И где же Адольф Гитлер, теперь, когда он, наконец, так ну­жен нам? Война против неизвестно кого - плохой бизнес.

В эти времена, когда гремят барабаны войны и трубы во­ют, требуя крови, я думаю о Винсе Ломбарди, и мне интерес­но, как бы он справился со всем этим... Добрый старый Винс. Он был фанатиком Победы по всем расценкам, и его жажда ее была кристально чистой - или так он говорил, или же так говорит нам его легенда, но стоит заметить, что он даже не попадает в «Топ 20» за все победы в ходе карьеры.

«Америка в состоянии войны», - сказал Президент Буш. И я склонен на этот раз поверить ему на слово. Еще он ска­зал, что Война может затянутся «на очень долгий срок».

Генералы и слушатели военных академий укажут вам, что 8 или 10 лет в действительности не очень долгий срок в историческом контексте, и они без сомнения правы, но история также напомнит, что 10 лет военного положения и экономии покажутся очень долгими тем, кому сейчас 20. Бедные ублюдки навечно останутся в истории как Поколение Z, первое поколение в Америке, обреченное жить хуже, чем их родители.

Это предельно плохие новости, и понадобится время, что­бы как следует распробовать их. 22 младенца родились в Нью- Йорке, пока Всемирный Торговый Центр пылал и рушился, и они уже никогда не узнают, что пропустили. Последняя поло­вина XX века покажется теперь дикой вечеринкой богатень­ких подростков по сравнению с тем, что сейчас начнется. Ко­нец гулянке, ребята. Для сознательных Американцев пришло время Пожертвовать... Пожертвовать... Пожертвовать. Это слово входит в моду в Вашингтоне. Но его значение по-прежнему не ясно до конца.

Уинстон Черчилль сказал однажды: «Первые потери Войны - это всегда Правда». Ему принадлежат и такие сло­ва: «В военное время Правда настолько драгоценна, что ее всегда должна охранять Ложь».

Эта мудрость не так уж и понравится детям, что родились за последнюю неделю. Первыми новостями, которые они увидят в этом мире, будут новости, прошедшие Военную Цензуру. Так принято в военное время, также, как и масштабные кампании в прессе и на телевидении, которые потом называют Дезинформацией.

Это самое обычное дело во время войны, обязательное для всех стран и для всех сторон конфликта, и это весьма за­трудняет жизнь тем, кто ценит реальные новости. Ручаюсь за это. Вот что имел в виду Черчилль, когда говорил, что первые потери Войны - это Правда.

В таком случае, следующей потерей окажется Футбол. На прошлой неделе отменили все игры. А ведь за всю исто­рию НФЛ такого не случалось Никогда. Никогда. И это со­бытие - намек на Значительность этой Войны. Террористы не носят униформу, они играют по непостижимым законам, Законам Третьей Мировой Войны, которая уже началась.

Так что готовьтесь, друзья. Застегнитесь на все пуговицы и оглядывайтесь почаще. Недаром это называется «Терроризм».

19 сентября 2001 года

СКОРОСТНАЯ БОЛЕЗНЬ

«Приветствую вас, мистер Томпсон. Меня зовут Венди ____________, я представляю фирму Судзуки, и больше всего на свете мне хочется предложить вам совершенно новый Судзуки ______________, развивающий скорость до 320 км/ч (смешок). Надеюсь, это предложение заинтересует вас (хихиканье). Позвоните мне в любое время по __.»

Сколько, господи, сколько же? Некоторые люди дожидаются всю свою жизнь звонка вроде этого. Но только я получаю такие предло­жения постоянно, и иногда уже начинаешь задумываться - а почему же, в конце концов?

Правила быстрого вождения

Скоростная болезнь - одно из недавно описанных забо­леваний, поразивших Современного Человека. Вчерашние безбашенные убийцы-лихачи сегодня считаются беспомощ­ными жертвами скоростной болезни. Это Большой Шаг в понимании сущности вопроса, и его осуществление потребо­вало времени. Это настоящее открытие в области медицины, и немало Неизвестных героев принесли себя в жертву ради него, в их числе Сид Вишес и актёр Ричард Прайор, который произвел самосожжение в процессе исследования вируса скоростной болезни.

Это - просто чудесные новости. Целое поколение кока­инистов может теперь спать спокойно: как выяснилось, они - не какие-нибудь обычные наркоманы и преступни­ки. Нет. Они - невинные Жертвы в высшей степени зараз­ного Вируса скоростной болезни, Speedata Viruuseum. Это неизлечимое заболевание ослабляет организм больных и деморализует их до такой степени, что на 6-9 месяцев они становятся полностью беспомощными и страдают от страшных болей.

Если больной скоростной болезнью к тому же злоупо­требляет быстрыми автомобилями и виски, летальный ис­ход вполне вероятен. Подобное поведение правильным не является, и я его осуждаю, но несомненно найдутся какие- нибудь психи, которые все равно будут поступать по-свое­му... И не все из них останутся в живых, ну и что с того?

Для других, тех, кто хочет жить, приведу несколько основных правил выживания:

Правило № 1: Позаботьтесь о том, чтобы все механическое и электрическое оборудование Вашей машины находилось в рабочем состоянии. Не пытайтесь НИКУДА выезжать для действительно БЫСТРОЙ езды, если у Вас не все фары исправны.

Если вы попытаетесь ехать БЫСТРО с неисправными задними фарами или только одной исправной передней фа­рой, то ваша поездка очень скоро закончится самым плачев­ным результатом, и вы угодите в тюрьму. Ведь неисправные фары так и приглашают копов автоматически сделать стой­ку, остановить вашу тачку и устроить в ней реальный шмон. А ведь как раз этого вы и хотите избежать всеми возможны­ми и невозможными средствами. Поэтому перед тем, как вы выезжаете куда-либо, проверьте фары, указатель уровня бензина в баке и давление в шинах.

№ 2: Прежде чем Вы поедете быстрее, чем 15 км/ч разберитесь с тем, как работают тормоза в вашей тачке. Если, например, тормозной барабан срабатывает, как только вы жмете на педаль тормоза, то при Быстрой езде вашу машину скорее всего просто вынесет с шоссе, и вы попадете в крайне неприятную переделку, которая закончится СУДОМ. Поэтому относитесь к тормозам очень серьезно.

№ 3: Мелочевка Вам не нужна! Если уж врезаться - то по-крупному. Забудьте о глупостях из школьного курса физики о неодолимой силе и несокрушимом препятствии. Главный закон физики на шоссе гласит, что некоторые пре­пятствия покрушимее других. Этот закон действует, когда вы на большой скорости врезаетесь в рекламный щит из фа­неры, но он, конечно, не действует, если перед вами оказыва­ется нехилая бетонная стена. Как правило, более быстрой машине достается меньше, чем более медленной.

А вот мелочевка почти всегда обойдется вам дорого и нервы потреплет как надо! Как раз сегодня вечером я разго­варивал с одним парнем, который рассказал мне, что его понизили с должности главного официанта до резчика салатов из-за того, что он совсем чуть-чуть задел другую машину на ресторанной парковке и полностью потерял уважение кол­лег. «Ребята подняли меня на смех и стали считать меня ло­хом. Блин, надо было вмазаться в того козла на скорости 100 км/ч, а не 10, - скулил он. - Это мне теперь в 6800 баксов вылетит. А ведь не будь я таким малодушным идиотом, я бы врезался как следует в того чувака, и меня бы сделали метродотелем. А теперь эти мразюги смешали меня с дерьмом».

№ 4: (Это одно из самых сложных правил. Но надо при­вести его здесь, раз уж есть место). Ни при каких обстоя­тельствах не употребляйте перед поездкой наркотики или алкоголь. Не крадите машины от чрезмерной самоуверенно­сти или скуки, чтобы испытать адреналин от шуршания рас­крывающихся воздушных подушек при врезании в бетон­ную стенку. Эта фишка стала в последнее время популярной в среде богатеньких тинэйджеров в Лос-Анджелесе. Но имейте в виду, это - очень сложный трюк, он предназначен чисто для Любителей, и второй раз его повторять НЕ стоит. Поверьте мне.

№ 5: Перед поездкой соблюдайте особую диету:

Горячий свежий шпинат, качественные массачусетские устрицы из Веллфлита, толстые кусищи чесночных тостов с солью и черным перцем. Всё это следует поглотить за два часа до поездки в желаемом количестве. Пить следует зеленое пиво марки «Гролш», сухое белое вино с ароматом дуба, высокий бокал с кубиками льда и шотландским виски «Ройял Салют» для куражу.

К еде подается черный кофе, а на десерт - шоколадный торт, пропитанный ликёром «Гран Марнье». При желании, можно и покурить маслянистого гашиша, однако я не стал бы рекомендовать курить его перед Такой поездкой на скорости 230 км/ч по спальным районам города. С курением сильного гашиша следует повременить до возвращения, когда ваша нервная система придет в идеально подобающее состояние от безумной гонки.

Песнь сосисочного создания

На этом свете существуют никому ненужные предметы, и в их число несомненно входит ярко-красный горбатый сверх-скоростной мотоцикл с двигателем в 900 кубиков. Но мне все равно хочется иметь такой мотоцикл, иногда даже кажется, что он мне необходим. Тут-то и таится их опас­ность.

В наши дни у всех есть мощные мотоциклы. Некоторые люди ездят на скорости 230 км/ч по узким двухрядкам, хотя это случается не очень часто. Слишком уж много на дорогах грузовиков, глупых животных и полиции с радарами. Чтобы ездить на этих монструозных ракетах с невообразимым скоростным ощущением в промежности где-то ещё, кроме как на мототреке, нужно хоть немного сойти с ума, но на мотоцикле вроде красного горбатого может вполне хватить и мототрека... Действительно, какая на хрен разница, куда врезаться на полной скорости - во встречный грузовик «Питербилт» или жесткие бетонные трибуны мототрека. Иногда ты получаешь, что ты хочешь, иногда - что тебе нужно.

Когда мне позвонили из журнала «Cycle World» и спросили, хочу ли я опробовать новый Харли Роуд Кинг, для начала я спесиво осведомился, не лучше ли предложить мне на испытания супермотоцикл Дукати. В те годы Дукати считался самой классной машиной на белом свете, и мои друзья из байкерских кругов пришли в невероятное возбуждение.

-      Клёво, - говорили они. - Мы теперь на треке всех пидарасов в два счета уделаем.

-     Чего зассали, парни? - отозвался я. - Трек для лохов. Мы - Люди Дороги. Мы - Настоящие, Кофейные гонщики.

Кофейные гонщики - это отдельная порода мотоциклистов, и ездят они по-особому. Одно дело, когда перед вами два километра прямой хорошей дороги, и вы мчитесь на ошеломляющей скорости на шестой передаче. Но совсем другой разговор, когда вы на такой же скорости несётесь на третьей передаче вниз с холма по покрытой гравием изогнутой до­рожке.

Но так уж нам нравится. Заядлый кофейный гонщик будет пилить всю ночь по шоссе, сквозь туман и бурю, чтобы доехать до того места, о котором ходили слухи, что там расположена самая охренительная по своей мерзости узкая петля с сокращающимся радиусом, сильно напоминающая открывалку, изобретенную Чингизханом.

Кофейные гонки, конечно, дело вкуса. Это отжившая ментальность: странная смесь наглости, равнодушия к опасности, безумных скоростей и самонадеянной приверженности к Кофейной Жизни и всем её сомнительным удовольствиям... Я сам Кофейный Гонщик, и в иные дни и ночи езда на мотоцикле ощущается, как самая приятная наркотическая зависимость.

На теле и на голове у меня появилось немало шрамов, которые не особо мне мешают. Но вот когда я смотрю на фотографии мотоцикла Винсент Блэк Шэдоу или, заходя в общественный туалет, слышу разговоры инвалидов в колясках, обсуждающих последнюю модель потрясающего Кавасаки Трипл, то неприятный холодок проходит по всему моему телу... У меня сразу возникают перед глазами множественные переломы бедра и огромные негры в белых больничных халатах, которые надежно фиксируют меня на топчане, пока медсестра из травмопункта, по имени Бесс, хирургической иглой пришивает к черепу лоскуты моей кожи.

Хо-хо. Господи, спасибо тебе за эти флэшбэки. Мозг - это чудеснейшее приспособление (пока Бог не вгрызся в него). Некоторые люди слышат в момент своего конца, как поет своим знаменитым фальцетом Тайни Тим, а некоторым другим слышится песнь Сосичного Создания.

Когда у меня во дворе появился Дукати, никто не знал, что с ним делать. В то время я освещал в Нью-Йорке турнир по поло и меня угрожали убить. Мой адвокат советовал мне отдаться на милость властям и пойти под крышу Федеральной Программы Защиты Свидетелей. Другие говорили, что меня сильно недолюбливают ребята, играющие в поло, или, возможно, Рон Зиглер.

Мотоциклы оказались последней каплей, переполнив­шей мою чашу терпения. Это все, без сомнения, затеяли мои злые враги или люди, хотевшие нанести мне вред. Мотоциклы - самая страшная приманка, и они знали, что я на неё куплюсь.

Конечно, всё обстояло именно так. Хочешь сделать ублюдка инвалидом - пошли ему мотоцикл с максимальной скоростью 250 км/ч. И пришли ему пару номерных знаков, чтобы он подумал, что это самый заурядный дорожный мотоцикл. Этот гад ведь так падок на быстрые машины.

Да-да. Я всю жизнь обожал скоростные мотоциклы. Я ку­пил себе сверкающий новенький 650 BSA «Молния», когда он считался самым быстрым мотоциклом, «который когда- либо испытывался журналом «Hot Rod». Я мчался по Вентура-Фривэй на 500-фунтовом «Винсенте» в транспортном потоке, и масло горело у меня на ногах. Обожравшись кисло­ты, я гнал ночью на «Кавасаки 750 Трипл» по Беверли- Хиллс... Я тусовал с Сонни Баргером и курил траву в байкерских барах с Джеком Николсоном, Грейс Слик и моим старым другом Кеном Кизи, легендарным и пользующимся дурной славой Кофейным Гонщиком.

Конечно, иногда действительно нужно руководствоваться девизом «тише едешь - дальше будешь», но я пишу эти строки в твердом убеждении, что скорость - лучше. Я всегда верил в это, несмотря на то, что скорость доставляет немало забот. Стрелять из пушки всегда лучше, чем выдавливать из тюбика. Вот, парень, зачем Бог создал скоростные мотоцик­лы...

Когда я вернулся из Нью-Йорка с Открытого Чемпиона­та США по поло и увидел у себя в гараже огненно-красный мотоцикл-ракету, я понял, что испытывать машины - моё призвание.

Всякий раз, когда я смотрел на новёхонький суперспортивный и мощный кофейный гонщик Дукати 900 Campione del Mundo Desmodue, меня охватывало настоящее вожделе­ние. Все остальные разделяли мои чувства. Мой гараж быст­ро стал магнитом для болтливых байкеров-фриков. Они не­сли чепуху, спорили и ругались с друг другом из-за того, кто первым поможет мне оценить мою новую игрушку... Ну и мне, конечно, не помешало бы узнать мнение других людей, чтобы правильно судить о мотоцикле. Испытательный Центр в Вуди Крике весьма удален от Дейтоны или даже от мототреков, расположенных вдоль Тихоокеанского Шоссе, на которых стаи крупных «Кавасаки» и «Ямах» играют в кошки-мышки со смертью и врезаются друг в друга на скорости 160 км/ч.

Нет, далеко не все люди, покупающие дорогие скоростные зверюги, стремятся сгинуть в факеле огня на одной из улиц Лос-Анджелеса. Некоторые из нас - вполне приличные люди, которым не хочется попадать в отделения реанимации; всего-то и надо им, что плевать с высокой колокольни на пробки и носиться на бешеной скорости по жилым районам Лос-Анджелеса, когда им заблагорассудиться... Для этого и существует совершенная Техника.

А она у нас была - сомневаться в этом не приходилось. Люди из Дукати по каким-то своим соображениям прислали мне на испытания 900SP вместо их 916-ой модели - до безумия скоростного, суперсовременного гоночного супер-бай­ка. Они написали, что он слишком скоростной и невероятно дорогой, чтобы посылать его на испытания сборищу полусумасшедших ковбоев из Колорадо, решивших, что они Кофейные Гонщики мирового класса.

Дукати 900 - безупречно сконструирован. Соседи сказали, что мотоцикл очень красивый и восторгались тем, что у него дизайн реального гоночного мотоцикла. Даже когда этот маленький пакостник стоял у меня в гараже, он выглядел так, как будто он уже несется на скорости 150 км/ч.

Настоящий кошмар начался, когда я впервые выехал на нем на трассу. Пока я не ускорился до 150 км/ч и не увидел прямо перед собой (на повороте и на мокрой дороге) целую группу пикапов, я вообще не ощущал скорости. Я резко на­жал по тормозам, но работал только один из них, и я едва не перелетел через руль. Я потерял контроль над мотоциклом и летел прямо на выхлопную трубу грузовика Американской Почты. Я все ещё лихорадочно нащупывал заднюю педаль тормоза, но никак не мог её найти... Я чересчур высокий для этих современных гоночных байков - они не предназначены для водителей выше метра семьдесят, и задний тормоз находился совсем не там, где я ожидал его найти. Низкорослые итальянские шпанята-коротышки, которые, наклонив мотоцикл почти параллельно земле мчатся по бульварам от одно­го римского кафе к другому, может быть, сразу нащупывают педаль, но я-то повыше их буду.

Я склонился над баком мотоцикла, как человек, ныряющий в бассейн, из которого вчера вылили всю воду. Ба-бах! Вот сейчас я врежусь в бетонное покрытие, разлечусь на куски, стану Сосичным Созданием без зубов, и всю оставшуюся жизнь проведу по уши в говне.

Мы все любим Крутящий Момент, некоторые из нас время от время вкладывают в него чересчур много чувства - после все тело страшно болит... Но зато как же это Весело, а без веселья никак, и крутизна ощущается уже когда ты заводишь двигатель этого монстра. БУМ! Машина прямо-таки срывается с места; нет ни визга, ни скрежета, от которого твои зубы впиваются в язык, и твоя голова полностью свободна от всего, кроме животного страха.

А как иначе? Эта скотина несет тебя прямо вперед и выстреливает тобой прямо в адреналиновую трубу.

Когда я в первый раз сел на «Дукати», я уже на второй передаче превысил разрешенную скорость на сельской двухполосной дороге. Когда я перешел на третью, я ехал уже 120 км/ч и количество оборотов было под 4000...

А потом у мотоцикла появилось второе дыхание. За две секунду обороты взлетели с 4000 до 6000, и байк ускорился со 120 до 150 км/ч. А ведь после этого, приятель, у тебя ещё есть четвертая, пятая и шестая передача. Хо-хо.

До шестой передачи я так и не добрался, даже на пятой долго не проехал. Стыдно признаваться в этом такому заядлому Кофейному Гонщику, как я, но всё же разрешите заметить: эта машинка слишком резвая для обычных дорог, если ты, конечно, не стремишься оказаться посреди разделительной полосы с горящими яйцами и застывшим в горле криком.

Если же нестись на байке в правильном направлении, то он проявит свои самые лучшие качества. Я нечаянно обнаружил это его свойство, когда вдруг увидел перед собой крутой поворот и железнодорожные пути. Я оценил ситуацию и понял, что еду слишком быстро, и мой единственным шанс выжить - это резко уйти вправо и попытаться перемахнуть через рельсы, пролетев в воздухе нехилое расстояние.

План смелый и безрассудный, но иного выхода не оставалось. План, что интересно, сработал: я чувствовал себя Ивелом Книвелом[5], пока я летел над рельсами: зубы клацают от страха, дождь заливает глаза. В полете я хотел было плюнуть на рельсы, но во рту пересохло... Я жестко приземлился на краю дороги, и на долю секунды потерял контроль над «Дукати», когда встраивался в движение. На две или три секунды я оказался лицом к лицу с Сосисочным Созданием.

Каким-то образом мотоцикл всё же встроился в движение. Я обогнал справа автобус и настолько уверенно сидел в седле, что смог перейти на более низкую передачу, остановиться у края дороги и выключить двигатель. Мои руки превратились в костяные крючки, а все тело онемело. 30 или 40 секунд я находился в трансе, потом, наконец, смог прикурить сигарету и немного успокоиться, прежде чем ехать до­мой. От шока я оказался не в состоянии переключать пере­дачи и всю дорогу проехал на первой передаче, на скорости 60 км/ч.

Оп-па! Что я тут болтаю? Лапшу вам на уши вешаю, хо-хо. Мы - мотоциклисты: мы гордо шагаем по белу свету и смеемся над всем, что смешно. Мы плюём на грудь Странных...

Но когда мы едем на скоростных мотоциклах, мы безупречно разумны. Может быть, мы время от времени злоупотребляем определенными веществами, но только в самые подходящие моменты. Способности любого байкера определяются на основании соотношения скорости, которую он предпочитает, и количества шрамов у него на теле. Всё очень просто: если вы быстро едете и попадаете в аварию - вы плохой водитель. Если вы медленно едете и попадаете в аварию - вы плохой водитель. А если вы плохой водитель, то хрен ли вам вообще ездить на мотоциклах?

Появление мотоцикла только подтвердило правильность этого уравнения. Технология производства мотоциклов сделала огромный прыжок вперед. Возьмём, к примеру, «Дукати». Хотите знать, какая оптимальная скорость для этой машинки? Езжайте на скорости 140 км/ч и 5 500 оборотах в минуту - вот вы разогнались, и тут же перед вами появляется огромный лось, прямо посреди дороги. БАМ. Встречайте Сосичное Создание.

А может, всё обойдётся: «Дукати 900» настолько высококачественная машина, и у него такие отличные ходовые качества, что вы можете проехать на пятой передаче на скорости 140 км/ч по улице, где максимальная разрешенная скорость составляет 50 км/ч, и вас никто даже не заметит. Мотоцикл этот не просто скоростной, он невероятно быстрый и отзывчивый, на нём возможны самые потрясающие вещи... Как будто вы едете на подлинном «Винсент Блэк Шэдоу», который в состоянии обогнать на взлётно- посадочной полосе истребитель Ф-86. В конце концов, истребитель взлетит в воздух, а «Винсент» не взлетит, и тут ничего не изменишь. БУМ-БУМ! Сосисочное Создание опять нападает.

Но, конечно, между старым Винсентом и современны­ми супербайками существует огромная разница. Если да­же совсем немного проехать на «Блэк Шэдоу» на максимальной скорости, вы обязательно погибнете. Вот почему в живых осталось так мало членов «Общества Винсент Блэк Шэдоу». «Винсент» - это пуля, которая летит прямо в цель. «Дукати» - это магическая пуля в Далласе, которая одновременно попала и в Джона Ф. Кеннеди, и в губернатора Техаса.

Такого не бывает. Но ведь не бывает и таких потрясных прыжков через рельсы, каковой удался мне на 900SP. Было что: мотоцикл элегантно, с лёгкостью, с грацией убегающей кошки, перенес меня по воздуху через рельсы. Посадка оказалась настолько лёгкой, что я подумал: «Черт, надо было еще немного пролететь».

Может быть, так и мыслят современные мачо Кофей­ных Гонок. Мой байк едет настолько быстрее твоего, но ты можешь попробовать на нем прокатиться, ты, маленький хромой придурок. Ну что, обосрался? Или всё-таки прокатишься на этой БЕЗДОННОЙ КЛАДЕЗИ ОБОРОТОВ?

Таково отношение современных фриков супербайков, и я - один из них. В иные дни нет ничего лучше мотоциклов, от них получаешь больше удовольствия, чем от чего-либо ещё, что можно делать, не снимая штанов. «Винсент» убивает мо­тоциклиста гораздо быстрее современного мотоцикла. Иди­от не смог бы прокатиться на «Винсент Блэк Шэдоу» боль­ше, чем один раз, а вот на «Дукати 900» идиот может ездить много раз и ничего не произойдет - просто испытает острые ощущения. Вот в чем заключается Проклятье Скорости, ко­торое преследует меня всю жизнь. На моём надгробии высе­кут: СКОРОСТИ ВСЕГДА БЫЛО ДЛЯ МЕНЯ НЕДО­СТАТОЧНО.

Лев и Кадиллак

Страх? Знать не знаю никакого страха. Бывают моменты замешательства, но и только. Некоторые из них запоминаются надолго, а иные - так и навсегда.

Один из таких стремных эпизодов приключился, когда я ехал на замызганном Кадиллаке от Коуст Хайвея к Биг Суру, а огромный горный лев сиганул в машину прямо на ходу.

Я ненадолго остановился тогда, чтобы сжечь газеты, скопившиеся на заднем сиденье, и тут огромный котяра спрыгнул со скалы, приземлившись на гравий в шаге от меня. Я как раз заливал костерок пивом из банки, перегнувшись через сиденье, когда это произошло.

Уже вечерело, и я был тогда один. Когда зверюга приземлилась на землю, я полностью обалдел. Лев, кажется, тоже. Мгновенно прыгнув на водительское сиденье, я двинулся вперед на первой передаче, надеясь так уйти от верной смерти или, как минимум, тяжелого увечья.

Кошак попытался закогтить меня сразу же, но промахнулся на мгновенье - машина уже ехала. Но еще секундой позже, перейдя на вторую передачу, я услышал ужасающее рычание прямо за собой, и понял, что лев бросился в погоню и почти достал меня... (Вот тогда я действительно был Напуган...) Помню, тогда я еще подумал, что теперь от страха впору и сдвинуться, как тут лев влетел сквозь открытое окно как бомба, прямо на пассажирское сиденье.

Он задел приборную доску, и каким-то образом умудрился включить радио на полную громкость. Затем его зубы впились мне в руку и ногу. Так что не удивляйтесь, что я вздрагиваю всякий раз, когда слышу песню Чака Берри.

Как сейчас помню запах зверя. Слышу, как ору, пытаясь не потерять управление. Вижу кровь, залившую сиденье. Музыка оглушала, а лев продолжал рычать и вцепляться в меня. Затем он перемахнул на заднее сиденье, прямо в кипу все еще горевших газет. Я услышал вой от боли и увидел, как кошак пытается протиснуться сквозь заднее окно.

Мы продолжали ехать со скоростью 50 км/ч, как вдруг я заметил внушительных размеров молоток, вывалившийся из бардачка.

Я немедленно схватил его правой рукой и, не выпуская руля левой, врезал со всей мочи прямо ему по башке.

Шмяк! Я почувствовал, как он вошел во что-то мягкое, типа коробки с яйцами. Затем наступила тишина. С заднего сиденья не доносилось ни движения, ни звука. Ничего.

Я нажал на тормоза и остановился. Моя рука все еще сжимала молоток, когда я увидел, что там вышло: я засадил тварюге молотком прямо в лоб, раскроил череп и расплескал мозги. Он беспомощно валялся на заднем сиденье, заливая все своей кровью.

Замешательство как рукой сняло.

Гирлингс и сын министра обороны

Ночью на авениде Копакабана всегда полно народа, поч­ти как в Майами-Бич. Вообще, внешне Копакабана напоми­нает Майами, но в силу духовной недоразвитости последней атмосфера там, конечно, на порядок круче.

Копакабана - это пляжный центр Рио-де-Жанейро, тог­дашней столицы Бразилии, где я жил как раз в то время, ког­да разразился ужасный «кубинский кризис» 1962 года. Это было время, когда американцы по всему миру, будь то в Вар­шаве, Гонконге или Триполи, поняли, что мир вокруг них стоит на пороге чудовищных событий и что еще до конца не­дели все страны к северу от Экватора будут стерты с лица земли атомными бомбами. Вот так! Супердержавы наверня­ка нажмут эту долбанную «кнопку» в знаменитом ядерном чемоданчике, когда оба вражеских флота столкнулись бы около двух по полудни где-то к западу от Бермудских остро­вов по пути к Кубе. Это столкновение и означало бы конец света, как мы его понимаем. И никто не сомневался - это вполне реальный вариант развития событий.

Простите, если мое маленькое заграничное приключение покажется вам неправдоподобным или чересчур сентимен­тальным. Для того времени оно было совершенно заурядно. Я находился в краях, где насилие считалось порядком ве­щей. Я провел целый год в очень неспокойном регионе, в ос­новном в странах, расположенных вдоль гряды южно-амери­канских Кордильер. Я работал в совершенно чуждых мне странах от Панамского канала до пустынных и холодных ар­гентинских пампасов, в странах, парализованных кровавы­ми революциями и контрреволюциями, которыми пестрели новостные ленты. Южная Америка в начале 60-ых годов бы­ла местом, где погибнуть было проще, чем купить булочки к завтраку. И это место казалось еще сравнительно безопас­ным - во всяком случае, никто не собирался сбрасывать сю­да атомные бомбы.

В то время Рио-де-Жанейро служил мне центром Все­ленной. Жизнь в Рио протекала на редкость приятно, при всех сложившихся обстоятельствах. Если бы остальной Мир вылетел бы таки в тартарары, Рио стал бы вовсе идеальным местом для бытия, во всяком случае, я бы точно там завис.

* * *

Гирлингс был 33-летним красавцем-голландцем с тело­сложением монстроузного культуриста, которым он стал совсем не глотая анаболиков. Из-под рукавов дешевых маек этого агрессивного грубияна с характером росомахи всегда топорщились устрашающие бицепсы, а мозг его постоянно находился в состоянии нездорового возбуждения. Он изобрел метод полной покраски стеклянных стен размером с хороший бассейн.

Гирлингс бежал из Голландии, потому что находился в розыске за убийство - он кокнул каких-то фашиков из коль­та 45-го калибра, который украл у убитого американца. Гирлингс вырос во время Второй Мировой войны в оккупированной Голландии и ненавидел немцев, как своих кровников. Каждую ночь он выходил на охоту на «фрицев», чтобы за­дать им хорошей трепки.

Однажды ночью мы наткнулись на стильно одетых молодых людей, мучающих собаку. Они крепко ее держали и пытались оторвать ей ноги. Бедный пёс жалобно визжал. Мы как раз вышли из ночного клуба и увидели этих гадких подонков, пытавшихся прикончить несчастного пса посреди ярко освещенной улицы, в каких-нибудь двухстах метрах от шумной и широкой авениды Копакабана. И тут мы кинулись на них на дикой скорости, улюлюкая в полную глотку. По­мню, как я сказал: «Ну-ка, давай разберёмся с этими ублюдками». Гирлингс моментально среагировал - такова ментальность профессионального киллера, прямо как у Оскара.

Дело происходило в районе Южного Пляжа, там, где широкие гранитные тротуары. Когда мы накинулись на них, они бросили собаку и припустились бежать вдоль тротуара, подскакивая, как мишки Гамми. Я заорал:

- Че, собаку решили помучить, козлы?! Ну так мы вас помучаем!

Вне всякого сомнения, мы среагировали излишне резко, учитывая обстоятельства. Однако когда сталкиваешься с такой мерзостью посреди белого дня, недолго потерять контроль над собой. Может, мы были На Взводе. В Рио это обычное дело, особенно на пляже Копакабана, где вас настигают бесчеловечные галлюцинации, от которых личность мгновенно деградирует, а выход из тела происходит в самый неожиданный момент без предупреждения.

* * *

Мучители пса сломя голову неслись в направлении Авениды Копакабана. Они, видать, решили, что главное - до­браться до Пятой Авеню; там - люди, свет и спасение. Мы уже и так их отметелили, и в принципе, можно было отпустить мерзавцев на все четыре стороны, но вместо этого мы погнались за ними. Мы бросились в погоню, как только они стали удирать от нас, за этими двумя здоровенными бразильцами двадцати пяти - тридцати лет, за этими отвратными, зазнавшимися уличными хулиганами.

Я не сомневался, что мы их догоним. Вдали виднелся яр­ко освещенный проспект, и не приходилось сомневаться, что они побегут именно туда. Парни в отчаянии даже пытались застопить автобус «Лотокао» - он похож на обычный школьный, но без крыши и окон, они ездят по городу 24 часа в сутки. Парни улепетывали отчаянно, одурев от страха, крича о помощи, и последнее, чего бы мне хотелось - это упустить их.

И вот вообразите такую сцену: мы выносимся из темно­ты, шлепая по бетону кроссовками фирмы Converse, перед нами - два туземца, отчаянно орущих в надежде остановить автобус. Это выглядело примерно также, как если бы по Со­рок Второй улице два человека ломились бы через толпу, пытаясь поймать такси с таким рвением, будто от этого зависела сама их жизнь. Вместо того, чтобы просто забить на этих дурачков, я догнал одного из парней, того самого, который потом оказался сыном действующего министра обороны. Мы поравнялись в тот момент, когда он уже нагнал авто­бус. История заваривалась что надо. Воздух дрожал от воплей «Спасите! Помогите! Остановите!» Еще шаг, и он за­прыгнул бы на нижнюю ступеньку автобуса.

Мне не оставалось выбора - я двигался быстрее него, и в тот момент, когда он притормозил, чтобы запрыгнуть в автобус, я ударил его, налетев сзади. Я ударил его так, что он врезался в автобус. Я не знал, что и делать. Он и в самом деле врезался в автобус. Люди в автобусе уже тянули к нему руки, пытаясь спасти от расправы. Выходила совсем некрасивая история. Мы, двое одичавших иностранцев, гнались за двумя местными ребятами без всякой видимой причины, с явным намерением разорвать их, как старые грелки.

Итак, я нокаутировал этого несчастного ублюдка. ХРЯСЬ! Он ударился о стенку «Лотакао», я навалился сзади. Все замерло, когда раздался этот ужасный звук. Люди высыпали из магазинов с криками «Полиция! Полиция!» Уже не помню точно, что происходило дальше - на­верное, я еще раз ему как следует сунул. В результате он оказался на тротуаре, сидя, прислонившись спиной к зад­нему колесу автобуса. Я ничего не помню, поскольку находился в полном замутнении. Помню, как голова парня ударилась о муфту оси автобуса. Помню, как говорил сам себе: «Осторожно, мудак ты эдакий, не попади кулаком по этой блядской муфте!»

Тем времен Гирлингс учил второго парня уму-разуму. Неприглядное, брутальное зрелище. Гирлингс выгнул поганца так, что его пятки прижались к затылку, ни дать ни взять - калач. Он давил все сильнее. Тем временем собралась приличная толпа. Мы били, и мучили беззащитных парней, и орали при этом на английском. Автобус остановился посередине перекрестка, происходило ужасающее избиение, никто ни во что не врубался. Я был в шортах, как и Гирлингс, стремного виду голландец, находящийся в международном розыске за убийство. Все воплем исходило: пора сматываться.

После того, как полудурки наконец попали в свой автобус, мы решили передохнуть в кафезиньо на ближайшем углу, и тут увидели, что вокруг нас собирается толпа. Я очень хорошо запомнил, как эти два парня сели в автобус, как медленно он тронулся на первой передаче, как зашумел потрепанный двигатель, и как наши жертвы, покрикивая, грозили нам кулачками из окна: «Вы, ублюдки! Мы убьем вас! СУКИ!». Они кричали по-бразильски... мы только хохотали в ответ. Ума не приложу, зачем мы пошли в это кафе, зачем встали за барную стойку. Это было открытое кафе, выходящее на улицу, из тех, где кофе стоит два цента за чашку. Не понимаю, какого черта мы стали объяснять всем: «Это были плохие мальчики. Они мучили собаку». Нелегко было обосновать наше поведение.

И тут улица стала заполняться кричащими людьми. «Что происходит-то, - подумал я. - Беспорядки, еще какая фигня?» В кафе сидело не более десятка человек, а на улице со­бралась гигантская толпа. Они шумели, как порядочная политическая демонстрация. Я спросил Гирлингса:

- Что за херня творится?

Люди орали и показывали на нас пальцами, в толпе замелькали полицейские. И тут до меня дошло: Дерьмо Собачье, Они же Пришли За Нами! Эти маленькие чудовища вышли на первой же остановке и настучали копам.

* * *

Минувшей ночью я видел ягуара за окном бара на Авениде Копакабана. Бары в Рио похожи на нью-йоркские кафетерии с длинной барной стойкой и сиденьями вдоль нее, толь­ко в отличие от Нью-Йорка в Рио-де-Жанейро подают так­же пиво и еду. Пока Гирлингс метелил очередных немцев, я отошел в туалет. Нужду тут справляли в деревянной будке. Стоит заметить, что сразу за Авенидой Копакабана расположены холмы, favelas, за ними - джунгли. Холмы просто потрясающие, четыреста или пятьсот футов в вышину, и они торчали как указующие персты. Итак, я направился к этой будке с маленьким окошком. Окно выходило на мусорную свалку, на которой росли деревья и кусты. Отливая, я раздумывал, что там осталось от этих немцев, которыми занимался Гирлингс. Я не собирался спасать фашистов, просто хоте­лось, чтобы он соблюдал осторожность. Глупо же погореть на такой ерунде.

За окном царила непроглядная темень, скрывающая мусорные баки. И вдруг не далее чем в метре от себя я увидел гигантского, пятнистого, желтоглазого ягуара, длиной пол­тора-два метра - и это без хвоста. Кошечка, что надо!

Я подумал - ну ни фига же себе! Никогда в жизни не видал ничего подобного. Чтобы оказаться с такой киской на расстоянии вытянутой руки, обычно приходится тащиться никак не ближе национального парка Маригозо. Застыв от удивления, я вытаращился на него. Ягуар без лишнего шума и видимой цели прогуливался по двору. Даже не представляю, что бы началось, если бы кто-то из кафе вышел во двор выкинуть мусор. Ну и кошара! Я, блин, вообще не представлял чего теперь делать. Прошел обратно в бар, где оставил Гирлингса. Он как раз наносил очередному нацисту мощный хук в солнечное сплетение. Немец впечатался в телефонную будку с отвалившейся челюстью. Ситуация складывалась та самая, когда уже пора сваливать. Я сказал Гирлингсу:

-     Твою мать. Ты не поверишь. Пока ты здесь немчуру мутузишь, я вышел в туалет, и там стоял ягуар! Прямо за ок­ном.

-     Да гонишь, такого не бывает, - ответил Гирлингс.

* * *

На следующий вечер я прихватил с собой маленький ре­вольвер, дешевенький, 25-го калибра. В Южной Америке я брал его с собой повсюду и всегда заряженным. А чего тас­кать с собой незаряженное оружие, право слово? Револьвер я повесил на шею, на прочном шнурке - самое безопасное место. К тому же он был слишком горячим, чтобы носить его где-нибудь еще.

-     Слушай, Гирлингс, - сказал я. - Сейчас я покажу тебе ягуара. Пойдем в бар, там ты сам во всем убедишься.

Я перезарядил револьвер, и мы отправились в тот самый бар, где я видел кошака. Гирлингс быстро нашел себе немцев, которых можно было хорошенько проучить за их природ­ный фашизм, но вот ягуаров в баре совсем не оказалось. Сколько раз за тот вечер я ходил в злополучный деревянный туалет - не перечесть. Наконец мы решили плюнуть на не­счастного ягуара и просто продолжили экскурсию от бара до бара. Мы настолько обломались от несостоявшегося свида­ния с хищником, что как раз дозрели до инцидента с собач­кой, который не замедлил последовать. Нам не хватало драйва, и мы его получили. Все напряжение вечера разряди­лось в безумном взрыве адреналина. Короче говоря, если бы ягуар появился, у тех ребят волоса с головы не упало бы. Все произошло по чистой случайности.

Ну и дела! Мало того, что разъяренная толпа собиралась нас то ли арестовать, то ли линчевать, у меня на груди бол­тался заряженный револьвер 25-го калибра, и ни малейшего разрешения на него.

Парень, которого я пару раз стукнул о колесную ось, при­влекал к себе особенно много внимания. Как выяснилось, его папаша - ни кто иной, как министр обороны Бразилии. Тут я понял, что у нас проблемы, и серьезные. Гирлингса не трогали - он стоял перед толпой и отвечал на вопросы поли­цейских.

-     Я хочу вам помочь, - говорил он.

-     Кто вы? - спросили его.

-     Ну я, типа, друг, соотечественник. А в чем дело, что тут случилось? Я-то ни при делах, в общем.

Гирлингс пытался помочь мне как мог, что не очень про­сто посреди взведенной толпы. Я в это время пытался свя­заться с пресс-атташе американского посольства. Меня аре­стовали и повели через строй разъяренных Кариоков, вопив­ших: «Повесить ублюдка! Сдохни, сука! Долой США! Америкосы, вон! Долой!»

Если бы нашли револьвер, я бы мгновенно оказался бы в дерьме по самые уши. К счастью, я успел сунуть его в кар­ман. Когда меня вели через толпу, я снова увидел Гирлингса, который на этот раз стоял в самой гуще бразильцев. Все равно, как Руби, который застрелил Освальда. Гирлингс вел себя, как обычный зевака - очень умно с его стороны, да и выглядело убедительно. Пока меня допрашивали, Гирлингс разговаривал с другим полицейским, задавая вопросы стро­гим и официальным тоном. При первой возможности я ото­шел от мусоров, сжимая в руке пистолет - посреди сотен людей.

Подойдя к Гирлингсу - настало время действовать очень быстро - я незаметно сунул ему револьвер и сказал одно слово:

-     Беги!

Через секунду он уже ломился через толпу, как дикий бык. Был револьвер - и нету его.

Вчера странно, завтра - в самый раз

Уильям Маккин: То, что вы употребляете наркотики - один из самых сложных и спорных моментов в оценке ва­шего творчества. Не кажется ли вам, что ваши отношения с наркотиками просто стали излюбленной темой для прес­сы и несколько ею преувеличены? Как наркотики повлия­ли на ваше восприятие? То, что газеты порой описывают вас как сумасшедшего торчка, веселит вас или уже скуку нагоняет?

Хантер С. Томпсон: Разумеется, масштаб моих наркотических опытов преувеличен, иначе я давно бы помер. Я уже пережил одного из самых отчаянных наркозлоупотребителей нашего времени, Нила Кэссиди. Теперь только мы с Уильямом Берроузом и остались. Единственные в своем роде, последние нераскаявшиеся торчки среди публичных персон. Берроузу уже семьдесят, и он уверяет, что отказался от наркотиков. Но он не участвует в антинаркотической пропаганде, как этот лживый, предательский, продажный панк Тимоти Лири.

Некоторые наркотики обостряют восприятие и усиливают реакции - как в хорошем, так и в плохом смысле. Нар­котики подарили мне способность к регенерации, научили отличать правду от кривды, позволили мне не обращать внимания на незначительную ерунду - несправедливые обвинения, клевету, ложь. Без наркотиков жестокая реальность современной политики, должно быть, оказалась бы полностью невыносимой. Это наркотики дали мне силу противостоять шокирующей мерзости реальности, сохранить надежду на лучшее, веру в идеалы. Любому, кто вкалывает двадцать лет кряду также, как я - а все эти годы я бессменно служу летописцем Смерти Американской Меч­ты - просто необходим каждый кропаль, какой только под­вернется под руку.

Кроме того, мне нравятся наркотики. Единственное неудобство, которое они мне доставили - это толпы людей, которые мешают спокойно их употреблять. Res Ipsa Loquitur. Дело говорит само за себя. В прошлом году, в конце концов, именно мне вручили приз «Льва Литера­туры».

В газетах обо мне писали всякое. Ну и что с того? Работая журналистом, я нарушил все существующие правила и все-таки добился успеха. Современным наемным писакам это понять нелегко - нету в них куража. Однако самые умные меня сразу поняли. Есть люди в журналистике, с которыми у меня никогда не возникало ни малейших трений. Я сам журналист и никогда не встречал другого племени, к которому мне хотелось бы прибиться или во всяком случае веселиться с ним от души. Что, конечно, вовсе не означает, что среди моих коллег не встречаются законченные уроды, подхалимы и лизоблюды.

Мне не больно-то помогла репутация безумца из книги комиксов, которой пользуюсь последние лет пятнадцать, слава сумасшедшего торчка, которого давно уже пора кастрировать. Хорошо еще, умные люди в прессе всегда знали, что все эти слухи и домыслы - не более чем странное преувеличение. А безмозглые болваны-журналисты приняли всю бредятину за чистую монету и заклинали своих читателей и детей не приближаться ко мне на пушечный выстрел. Есть и самые умные: они догадались, что мои заметки - приглаженная детсадовская версия происходящего в действительности.

Сейчас мы вступает в 90-е годы, и, кажется, во власть приходит настоящее поколение свиней, полицейские без чувства юмора. Десятилетие мертвых героев, без надежд на будущее, которое войдет в историю как Серое Время. К концу 90-х у людей не останется уверенности ни в чем, зато все будут знать, что надо выполнять законы, что секс убивает, полицейские всегда только лгут, дождь - это яд, а миром правят проститутки. Ужасно осознавать, что это так, как бы богат ты ни был.

Такой образ мысли не просто вошел в моду, он стал доминирующим в прессе, бизнесе и политике: «Я сдам тебя копам, сынок, не только потому, что это пойдет тебе на пользу, но и потому, что ты - тот самый ублюдок, который сдал меня в прошлом году».

То, что разные нацисты из прессы пытаются очернить меня, не может ни радовать, ни ободрять. Я совсем одинок тут, на баррикадах, посреди опускающейся тьмы. Демонизация также превратила мое творчество в своего рода подпольные, подрывные записки, а меня самого сделала неожиданно богатым. Всю свою жизнь я воюю с мстительными ретро-фашистами из истеблишмента, которые постоянно преследовали меня. Эта война сделала меня мудрым, проницательным и вконец сумасшедшим. Меня поймет только тот, кто сам по­знал такую борьбу.

У.М.: Некоторые библиотеки классифицируют «Страх и Отвращение в Лас-Вегасе» как приключенческую историю о путешествиях, кто-то - как нехудожественную литературу, другие - просто как роман. Насколько эта книга документальна? Как бы вы сами охарактеризовали ее? Однажды вы назвали ее «неудачным экспериментом в гонзо- журналистике», хотя многие критики признают ее шедевром. Как бы вы ее сейчас оценили?

Х.С.Т.: «Страх и Отвращение в Лас-Вегасе» - шедевр. Но настоящая гонзо-журналистика, как я ее понимаю, не терпит редактуры - все должно быть записано один раз, сразу, на месте.

Я классифицировал бы эту книгу, воспользовавшись словами Трумена Капоте: «Это документальный роман, почти все события которого действительно имели место».

Я выдумал пару деталей, в остальном же роман прав­див. «Страх и Отвращение в Лас-Вегасе» - скорее невероятно ловкий трюк для поддержания равновесия, нежели литература, потому-то я и назвал его «Страх и Отвращение». Это довольно чистый реальный опыт, немедленно конвертированный в литературу. Он не уступает «Великому Гетсби» и лучше Хемингуэевского «И восходит Солнце».

У.М.: Уже который год ваши читатели слышат о книге «Ромовый дневник». Вы все еще работаете над ней или уже приступили к другим проектам? Собираетесь ли вы и дальше заниматься художественной литературой? Вы состоялись как газетный колумнист, есть ли у вас другие интересы в журналистике?

Х.С.Т.: Я всегда хотел писать художественную литературу и хочу по-прежнему. В сущности, я никогда не собирался становиться журналистом, но события, судьба и мое чувство веселья заставляют меня работать в этой сфере. Это не упоминая денег, политических причин, а также того факта, что я - воин. Я до сих пор не нашел наркотика, который позволял мне достичь той степени блаженства, когда я сижу за столом и сочиняю истории, какими бы странными они ни выходили. Нет ничего прекрасней, чем постигать бесконечную странность этого мира и время от времени ненадолго заруливать на Шоссе Гордости.

                                                                                                                                                                                        Март 1990

Письмо Джону Уолшу

Джону Уолшу/ESPN

21 июня 2002 года

ДЖОН.

Дела тут творятся дикие, но я частенько вспоминаю тебя и хотел бы выразить тебе благодарность за ту элегантную оценку, которую ты дал Джен и тому отвратительному миру, в котором мы живем.

Не убоюсь я зла, ибо Господь близко. И хотя я иду в тени смерти, не убоюсь я зла, ибо Господь близко.

Спорить же можно. Он - наш туз в рукаве... А может, и нет. Кто знает, может Джон Эшкрофт круче, чем Господь. Кто знает. Эшкрофт - новый перспективный кадр в Корпорации Бушей, но он же глуп, как валенок. Его действия на­поминают какие-то атавистичные потуги под спидом, это стандартное тупое уебище, вся разница в том, что ему поручили должность генерального прокурора США, этому мсти­тельному ослу с ай-кью в 66 пунктов.

Доколе, Господи, доколе? Эти Свиньи все лезут и лезут. Они выплескиваются на нас, как тухлое мясо, что медленно сползает с прилавка в магазине... И они становятся все подлее и все глупее.

Да-да. Поверь мне, дружочек, уж я-то в этом разбираюсь. Я знавал Эда Миза в самом зените его карьеры, и я не раз проклинал его, называя свиньей и убийцей, низшей формой жизни, что прилепилась к шее нашего народа, как ядовитый нарост. Он был последним отребьем, настоящим Монстром.

Но что он по сравнению с Джоном Митчеллом? Ничто! Этот анально фиксированный пьяница служил генеральным прокурором в администрации Никсона в ужасную пору Уотергейтского скандала. Он выставил себя на посмешище перед всей страной.

Джона Митчелла прежде знали как преуспевающего корпоративного юриста, работающего преимущественно с крупными клиентами. Женат был на неизлечимой алкоголичке из Арканзаса. По чистой случайности она стукнула на него и таким образом уничтожила федеральное правительство... Это было просто волшебно. Эти звери устремлялись в туннель, один за другим, и там их уничтожали, как требуху и мразь.

Такова сущность политики, когда ею занимаются профессионально. Многие пытают счастья в политике, но не всем удается пережить час расплаты. И кажется, именно к этому моменту сейчас уверенно движется наш Бедный Дурачок, президент-сынуля... Но ведь так всегда происходит, не так ли? Миром вечно правит отъявленное ворье. Такова на­ша доля. Мы - словно свиньи в пустыне.

                                                                                                                                                                                               Хантер.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

КОРРЕСПОНДЕНТ ЗА РУБЕЖОМ

Мое неприятие войны не основано на принципах пацифизма или непротивления насилию. Вполне вероятно, что нынешнее состоя­ние цивилизации таково, что определенные международные вопро­сы нельзя разрешить в ходе дискуссии, для этого, возможно, потре­буется сражение. Нам не следует забывать, что войны - это искусственно созданное зло, и зло это создается при помощи осо­бых технологий. Войны пиарят точно также, как развертывают любую другую кампанию. Сначала манипулируют людьми. При помощи хитрых подтасовок у людей вызывают недоверие и подо­зрительность к стране, с которой планируют воевать. Нужно воз­будить подозрения, нужно, чтобы другую страну в чем-то по­дозревали. Для этого потребуется всего-то навсего несколько пронырливых и бессовестных агентов, ну и пресса, чьи интересы совпадают с интересами устроителей войны. Нужной провокации долго ждать не придется. Чтобы заполучить ее, никаких усилий не потребуется, если два народа дошли до надлежащего градуса не­нависти друг к другу.

Генри Форд

Что б вам жить в интересное время

Существует древнее китайское проклятье: «Что б вам жить в интересное время», которое я услышал от одного старого торчка дождливой ночью в Гонконге незадолго до окончания войны во Вьетнаме. Со стороны он казался обычным хлипким старикашкой на последнем издыхании, но я знал, и он знал, что я знал: он, как легендарный Колдун - повелитель раскинувшегося по всей Юго-Восточной Азии Королевства Опиума, которого боялись и уважали по всему континенту. Я зашел в его магазин в Коулуне[6], чтобы получить консультацию по одному вопросу и запастись куском черного лекарства для моих друзей, застрявших в Сайгоне, и вокруг которых неотвратимо смыкались окружавшие их силы Северного Вьетнама. Они не хотели бежать из Сайгона, но чтобы выжить в этом обреченном и осажденном городе, им требовалось две вещи: наличные и высококачественный опиум.

Я мог достать и то, и другое в то время - как-никак был в Гонконге. Для того, чтобы портфель, полный зеленых денег и чистого опиума, доставили в офис «Newsweek», мне требовалось всего лишь сделать несколько телефонных звонков. Мои завязшие в Сайгоне друзья были Журналистами, а у нас сильно чувство локтя. Мы, Журналисты, связаны прочными узами цеховой солидарности, и это особенно заметно в местах военных конфликтов.

Последние дни Сайгона

So bye bye, Miss American Pie
Drove my Chevy to the levee, But the levee was dry
Them good ole boys were drinkin' whiskey and rye
Singin' this ll be the day that I die
This'll be the day that I die...

Я никогда не обращал ни малейшего внимания на эту песню, пока не услышал ее, сидя в ресторане на крыше ново­го отеля «Пэлэс». Глядя на оранжевые крыши переполненного вулкана под названием Сайгон, за джином и лаймом я обсуждал военную стратегию с корреспондентом лондонской «Sunday Times» Мюрреем Сейлом. Мы приехали сюда на рикше, обладавшего мощностью мотоцикла «Харлей Дэвидсон», с еженедельной пресс-конференции Вьет Конга, что проходила в обтянутом колючей проволокой лагере в сайгонском аэропорту Там Сон Нхут. Сейл разложил на столе карту Индокитая и при помощи красной шариковой ручки с войлочным наконечником показывал мне, как и почему правительство Южного Вьетнама под руководством тогдашнего президента Нгуена Ван Тхо ухитрилось потерять полстраны и сгубить американского оружия на миллиард долларов - и все это за три недели.

Я старался сконцентрироваться на его объяснениях, которые казались вполне логичными на карте. Но последствия странного калейдоскопа событий того дня, впоследствии оказавшегося предпоследней субботой вьетнамской войны, здорово затрудняли концентрацию. Для начала, я никогда не забирался западнее Сан-Франциско до того момента, как прилетел в Сайгон десять дней назад, сразу после того, как армию Южного Вьетнама наголову разбили на глазах теле­зрителей всего мира в «битвах» за Хюэ и Дананг.

Шло широко разрекламированное «массированное наступление сил Ханоя», которое неожиданно свело войну к блокаде Сайгона, судорожно сжимающемуся кольцу диаметром не более 75 километров. За последние дни, когда более чем миллион беженцев из Хюэ и Дананга устремились в Сайгон, стало до боли ясно и очевидно: ханойское правительство в действительности не начинало никакого «массированного наступления». Все намного хуже: цвет армии Южного Вьетнама, обученный американскими инструкторами и вооруженный США до зубов, несся в панике, теряя по дороге последние штаны. Репортажи о целых дивизиях армии Южного Вьетнама, которые сломя голову шпарили по улицам Дананга, похоже, впечатлили генералов армии НОА столь же сильно, что и того мальчика на побегушках, которого Никсон усадил в Белый Дом в обмен на амнистию, пронесшую его мимо тюрьмы[7].

Джеральд Форд до сих пор отвергает эти обвинения, ну да какого черта? Все это вообще не важно, поскольку даже такому махровому уголовнику как Никсон, никогда не пришло бы голову транслировать в прямом эфире пресс-конференцию после такой катастрофы, как Дананг, на которой Форд во стократ усилил ужас американских телезрителей, даже не став спорить с тем, что 58 тысяч американцев погибли совершенно напрасно. Тут уж и архиконсервативные комментаторы, такие как Джеймс Ресто и Эрик Сиварит, пришли в ужас: натуральное политическое самоубийство в прямом эфире. Ведь Форд обращался не только к родителям, сыновьям, дочерям, женам и друзьям 58 тысяч американских солдат. Его слушали и ветераны, 150 тысяч с гаком человек - раненых, контуженных, ставших инвалидами во Вьетнаме. Суть слов Форда хорошо выражают слова Хемингуэя, сказанные про солдат, погибших на другой войне много лет назад: «Их расстреливали и убивали, как собак - без причины и повода».

Очень хорошо помню этот день: тогда я, впервые с момента прибытия в Сайгон, с полной очевидностью понял, что это конец, понял также, что конец этот страшен. Пока зловещий хор «Бай-бай, мисс Американ Пай» выл у нас над головой в ресторане, где мы ели крабов, я с ненавистью разглядывал противоположный замусоренный берег реки Сайгон. Там, за горизонтом, земля дрожала от взрывов вьетконговских бомб, и рисовые делянки разлетались на длинные чистые лоскутья, словно на рукаве рубашки разошелся шов. Ковровые бомбардировки, артобстрелы, последнее обреченное рычание империи белого человека в Азии.

-      Ну, Мюррей, чего теперь будем делать, мать твою? - спросил я.

Мюррей долил остатки дорогого французского рислинга в хрустальный бокал и неторопливо заказал еще бутылку. Несмотря на обеденное время, зал ресторана с превосходным видом на город пустовал, если не считать нас, а мы никуда не спешили.

-     Нас окружили 16 дивизий армии Северного Вьетнама, - сказал он с улыбкой. - Армия неприятеля стоит на противоположном берегу реки, где-то там за дымовухой. И она жаждет мести. Мы обречены.

Я спокойно кивнул и затянулся из трубки, наполненной лепестками цветов, что выращивали красные кхмеры, склонился над картой и обвел жирным красным кружком наше местонахождение в центре Сайгона. Мюррей бросил взгляд на карту.

-     Да, - сказал он. - Вьетконговцы - людоеды. Они поймают нас и съедят заживо.

-     Ерунда, - отвечал я. - Полковник Во Дон Джанг - мой хороший друг. Нас просто посадят в клетку ненадолго, а потом отпустят. 

Хлопок одной ладони

Однажды я познакомился с одним Буддистом и после общения с ним просто возненавидел себя. История не задалась с самого начала.

Он был каким-то священнослужителем, сказочно богатым при этом. Его называли монахом, и он носил шафранового цвета одеяния. Я терпеть его не мог за высокомерие - он, видите ли, знал все на свете. Как-то я просил его сдать мне дом в центре города, но он только смеялся в ответ.

-     Вы - глупец, - сказал он. - Если будете заниматься не­движимостью, быстро обанкротитесь. С такими глупцами, как вы, никто церемониться не станет.

-     Я понимаю, - ответил я. - Ничего, кроме провала и позора мне не светит. И все-таки я знаю кое-что, что вам неизвестно.

Он рассмеялся мне в лицо.

-     Ерунда, - сказал он. - Вы ничего не знаете.

Я с пониманием кивнул и наклонился поближе, чтобы прошептать секрет ему на ухо.

-     Я знаю ответ на самую сложную загадку в мире.

Он захихикал.

-      И каков же он, по-вашему? И скажите, пожалуйста, что-нибудь умное сейчас, иначе придется вас убить.

-     Я выяснил, как звучит хлопок одной ладони. Ответ на­конец найден.

Несколько других Буддистов, оказавшихся в комнате, загоготали. Я знал, что им не терпится унизить меня, они не сомневались, что я попался, ведь именно на этот вопрос ответа не существует. Недаром же эти козлы в желтом тряпье все время предлагали нам эту загадку и радовались, когда не получали ответа.

- Хо-хо, - я присел, занося левую руку за спину, - наклонитесь ближе. Я хочу ответить на ваш несравненный вопрос без ответа.                

Когда он придвинул ко мне свой бликующий лысый череп, я неожиданно разогнулся и шлепнул его по уху раскрытой ладонью. Я сложил ладонь чашечкой, чтобы удар вышел посильней. Когда сильный поток воздуха устремляется в евстахиеву трубу, жертва одновременно чувствует страх и панику, не говоря уже о боли от удара.

Монах заметался из стороны в сторону, сжав голову обоими руками. Затем он упал на пол и начал проклинать меня.

- Свинья! - заорал он. - Зачем ты меня ударил и порвал мне барабанную перепонку?

- Это-то и есть звук хлопка одной ладони, - сказал я. - Я ответил на ваш вопрос, а вы оглохли.

- В самом деле, я оглох, но стал мудрее в другом, - он ухмыльнулся с отсутствующим видом и протянул мне руку.

- Всегда пожалуйста, - отвечал я. - В конце концов, я - доктор.

Вторжение на Гренаду

ПРОБНЫЙ ТЕСТ ПЕРЕЦ ПАНАМОЙ И АФГАНИСТА-

НОМ... ПЛАЦДАРМ ДЛЯ ВТОРЖЕНИЯ В ИРАК И

КОРЕЮ - НОВЫЙ МИРОВОЙ ПОРЯДОК В ДЕЙСТ-

ВИИ... А ПО ЧЕМУ БЫ И НЕТ? У ГИТЛЕРА БЫЛА

ИСПАНИЯ - У НАС ГРЕНАДА...

- Я уверена, что лгать своему народу - не просто право, но и обязанность правительства.

Джоди Пауэлл, передача «Ночная линия» канала ABC News, 20 октября 1983 года.

В наше время на улице можно услышать массу интересного, и не обязательно от незнакомцев. Друзья звонят мне из Нассау, Нью-Йорка и Бангкока, с негодованием сообщая о терактах камикадзе в Ливане. Они звонят мне из яхт-клуба «Голубая Лагуна» на острове Сент-Винсент и предлагают взять в аренду большие моторные лодки, чтобы обойти кордоны, окружающие зону военных действий на Гренаде примерно в ста милях в стороне. Мне звонят (за мой счет) из Майами и из американских тюрем и спрашивают, за ко­го голосовать на выборах. Вышибала Таверны «Вуди Крик» предлагает мне присоединиться к американской морской пехоте и зарабатывать на жизнь, убивая иностранных граждан.

-     У них система напарников, - уговаривал он. - Мы мог­ли бы записаться вместе и поехать на Карибские острова.

-      Или в Ливан, - отозвался я. - Куда угодно, были бы там пляжи.

Вышибала пожал плечами. Разницу между Ливаном и Гренадой он едва ли улавливал. Единственное, чего ему хотелось - какого-нибудь действия. Он увлекался наркотика­ми и страдал от скуки. Пять лет в трейлерном лагере на задворках поселка для миллионеров не пошли ему на пользу. Его зубы сгнили, глаза слезились, да и по возрасту он уже не годился в десантники. Зато в его голосе звучал неподдельный энтузиазм. Что ни вечер, он стоял у барной стойки вместе с ковбоями и смотрел военные новости по частным телеканалам, рыдая в голос и сжимая кулаки, когда репортер Ден Ратер рассказывал о ходе войны на Гренаде, о морских пехотинцах, высаживающихся на пляжах, о взрывающихся пальмах, о туземцах, несущихся в укрытие, о вертолетах, приземляющихся на склонах холмов в тропических зарослях.

* * *

Вчера я позвонил в яхт-клуб «Голубая лагуна», что на южном побережье Сент-Винсента, и попросил соединить меня с менеджером, мистером Киддом. Однако к телефону подошел кто-то другой и сказал, что мистер Кидд временно отбыл на Барбадос с какими-то людьми из ЦРУ. Ну, что же теперь, - подумал я. - Все мы рано или поздно будем на них работать.

-      Ничего страшного, - сказал я. - Дело в том, что мне нужна лодка. Кто этим у вас занимается?

-     Я, - ответил человек на другом конце телефонной линии, - но нет ни лодок, ни мистера Кидда.

-     Лодка нужна мне завтра, - сказал я. - Еду на Гренаду, на семь дней.

-     На Гренаду? - переспросил он. - На войну?

-     Точно, - ответил я. - Мне нужна лодка побыстрей, с ра­даром и тройной обшивкой. Денег у меня куры не клюют, мистер Кидд хорошо меня знает.

-     Это не имеет никакого значения, - безразлично сказал он. - Мистера Кидда все равно нет.

-     А когда он вернется?

-     Кто знает, может, и никогда.

-     Что-о-о? - спросил я. - Что с ним случилось?

-      Не знаю. Он ушел на войну. Может, его убили, - чело­век на другом конце линии замолк, ожидая моей реплики, но я тоже молчал, раздумывая. Наконец он продолжил:

-      Здесь творится что-то невообразимое. Не знаете, что ли?

-     Да знаю, знаю... - сказал я. - Все знаю.

-     Тут серьезные дела проворачиваются. Мистер Кидд да­же свою яхту продал. У него чемоданы от стодолларовых ку­пюр трещали. Никогда не видел так много денег.

-     Ладно, - сказал я. - Самолеты вы сдаете в аренду?

На том конце провода воцарилось долгое молчание, наконец раздался громкий смех.

-     Ну так и быть. Давайте ваш номер телефона, я свяжусь с вами, если что.

Так-то, подумал я, алкаш ты, продажный, хренов.

В голосе мужчины я почувствовал что-то странное. Я сказал ему, что у моего рейса пересадка в Далласе, и я сам ему перезвоню.

-     А кто вы? - спросил он. - Может, я еще переговорю с мистером Киддом.

-     Передайте ему, что звонил доктор Уилсон из Техаса.

Он опять рассмеялся и пожелал мне успеха. Я повесил трубку. Неприятное ощущение не покидало меня. Следующим пунктом я позвонил в турагенство.

Через 40 часов я сидел на борту самолета, летящего с Барбадоса в аэропорт Перлз, что на Гренаде. Лодка вообще не требовалась. Выяснилось, что авиакомпания LIAT возобновила свои полеты на Гренаду и четыре раза в день летала в зону военных действий, причем ни одно кресло не пустовало. Такого понятия, как страхования жизни пассажиров здесь не существовало со дня установления блокады.

Перелет оказался пренеприятным, поскольку самолет садился еще и в Сент-Винсенте, где от дикой жары все пассажиры как следует пропотели и перепсиховали. Сводки новостей с Гренады гласили, что интервенция завершена, и кубинские свиньи сдались. И все же в холмах вокруг аэропорта и вдоль дороги до Сент-Джорджа по-прежнему сидели снайперы.

Морские пехотинцы еще не оправились от шока, который они испытали неделей раньше в Бейруте, когда одна-единственная бомба унесла жизни 289 их товарищей, и спалось им на этом острове неважно.

НЕПРАВЫЙ ВСЕГДА НЕПРАВ

«Grenadian Voice», 26 ноября 1983 года.

В чем смысл этой «Бомбардировки Психов»? (так эту операцию прозвали между собой политики и военные) - таков был лишь один вопрос, возникший после вторжения на Гренаду Интервенция явилась показательной демонстрацией американской военной мощи. Однако события, предшествовавшие ей, представляли из себя сложный и противоречивый клубок. Иные утверждали, что это была гуманитарная миссия, призванная спасти жизни 400 американских студен­тов-медиков, которых еле выхватили из лап смерти и деградации кровожадных кубинцев; и ради них-то 2000 морских пехотинцев и парашютистов высадились на этом крохотном клочке суши. Другие говорили, что причина интервенции - займ в 9 миллионов долларов, который Кастро предоставил своему другу Морису Бишопу, чтобы построить на острове новый аэропорт с трехкилометровой посадочной полосой, который заодно стал бы кубинской военной базой, контролирующей южный сектор Карибского моря. Третьи считали эту интервенцию прозорливой и тщательно спланированной операцией, которую пришлось провести, поскольку соседние острова официально попросили американцев о военной помощи. Один высокопоставленный функционер Демократической Партии так сказал мне по телефону перед моим от­летом на Гренаду: «Мы совершили правильный поступок, руководствуясь неправильными соображениями. Вы прекрасно знаете, что я никогда не был согласен с Рейганом, но в данном случае невозможно не признать его правоту».

Что ж, подумал я. Может, так оно и есть. Но на расстоя­нии 6,5 тысяч километров трудно быть в чем-то по-настояще­му уверенным. Поэтому я решил лично во всем разобраться. Поездка от Вуди Крика с пересадками в Денвере, Атланте, Майами и Барбадосе до аэропорта «Перлз» на северном по­бережье Гренады заняла два дня. Приземлившись на этом ми­кроскопическом островке, я уже прочел достаточное количе­ство газет, чтобы более-менее разобраться в ситуации, или, как минимум, в американской точке зрения на нее.

Кучка местных Сталинистов устроила на Гренаде какой- то стремный паноптикум. Они расстреливали каждого, кто стоял у них на пути, и так превратили остров в царство тер­роризма, мародерства и анархии. Эти подонки-убийцы грох­нули даже Мориса Бишопа, гренадского Джона Ф. Кеннеди, а затем собирались убить, захватить в заложники и, уж как инимум, изувечить несколько сот ни в чем неповинных американских студентов-медиков, которые застряли на ос­трове, как крысы в мышеловке. Батальон американских морпехов, направленный в Ливан в ответ на катастрофу, произошедшую двумя днями раньше в бейрутском аэро­порту, вместо Бейрута оказался на Гренаде, равно как и не­сколько кораблей американского ВМФ и 82-я воздушная эскадрилья. Им надлежало подавить коммунистический мя­теж и спасти американских граждан.

Задание исполнили молниеносно. Гражданскую прессу на остров не допустили, и единственным подлинным доку­ментом, зафиксировавшим интервенцию, стала пленка, от­снятая Министерством Обороны - на ней американские солдаты показаны благородными героями, вступившими в рукопашную с противником и захватившими 600 кубинских солдат в плен. Подобающий ответ на резню, устроенную на американской военной базе в Ливане. Правда, все происхо­дило в 7000 милях от Ливана, и арабам только и оставалось, что громко смеяться. «Это просто очередной фильм про ков­боев», - заявил мне несколькими неделями позже в холле ООНовского отеля «Плаза» один сирийский дипломат. «Интервенция доказала только одно: американцы сначала стреляют, а потом думают», - добавил он.

По поводу интервенции на Гренаду чего только не гово­рили. Ее называли как угодно: от «припадочной дипломатии канонерок» до «давно уже назревшего возвращения к докт­рине Монро, жесткого и недвусмысленного предупреждения всем так называемым революционерам Американского полу­шария». «Мы преподали этим подонкам отличный урок», - сказал один американский бизнесмен в клубе «Ионосфера», что в международном аэропорту Майами. - Фидель Кастро и сандинисты теперь хорошенько подумают, прежде чем вы­кидывать свои фокусы».

* * *

В барах аэропортов и дорогих отелях третьего мира муд­рость порой обретаешь за сущий бесценок. Если находиться там достаточно долго, то наверняка узнаете все, что угодно. Однако по мере приближения к театру военных действий го­ворить о чем-либо, помимо погоды, становится по-настоящему сложно. В очереди к регистрационной стойки рейса LIAT, с Барбадоса на Гренаду (там час лету), ни один из моих попутчиков ни словом не обмолвился ни об интервенции, ни о том, что они собираются делать на острове. Да и в самом самолете преобладало гробовое молчание. Примерно поло­вину пассажиров самолета, жалкого и жаркого DC-4, составляли белые мужчины неопределенного рода занятий. Некоторые везли с собой накрепко закрытые чемоданы с дороги­ми камерами. Они носили выцветшие майки с эмблемами отелей, затерянных где-то на Востоке. Я узнал Эла Ракова из Сайгона, но он сделал вид, что мы впервые видимся, и я не стал настаивать.

Ситуация несколько усложнилась, когда самолет приземлился. Маленький грязный аэропорт оказался сумасшедшим домом, где царил бардак и гвалт, потные эмигранты и американские солдаты с М-16 наперевес так и снова­ли туда-сюда. Пассажиров с подозрительными паспортами отводили в сторонку и тщательно обыскивали. Над голо­вой мелькали вертолеты «Кобра», которые приземлялись и взлетали, похожие на огромных жужжащих пчел. Аэропорт жил по законам военного времени, любое нарушение законов и правил каралось жестоко и незамедлительно. К кар­тонной стене прибили напечатанный на пишущей машинке лист с информацией для прессы. Всем командированным журналистам рекомендовалось зарегистрироваться в военном пресс-центре в Сент-Джордже, на противоположном конце острова.

Когда я закончил возню с таможней, уже стемнело. Человек по имени Рэндольф помог загрузить мои чемоданы в багажник старого такси «Шевроле», и мы отправились в отель, в Сент-Джордж. Дорога все время забирала вверх. Она шла непрерывным серпантином, с резким обрывом по одной обочине и мокрыми черными скалами по другой.

Дорога заняла не меньше часа, при этом каждые три-четыре метра попадались глубокие выбоины, от которых клацали зубы. Расслабиться не было возможности, и я подумал, что неплохо было бы спросить Рэндольфа его мнение об интервенции. За всю дорогу он словом не обмолвился, и, раз уж он достался мне в водители на время командировки, я ре­шил предложить ему остановиться и выпить холодного пивка. Я предложил это по старому журналистскому обыкновению, не рассчитывая ни на какую дополнительную информацию, но Рэндольф меня удивил.

- Вы обратились по адресу, - сказал он с горечью. - Вы говорите с человеком, у которого Революция отняла жену.

Ну и дела, подумал я. Что-то в тоне его голоса заставило меня потянуться за миниатюрным диктофоном. Рэндольф говорил охотно, и ему нашлось, что рассказать. Мне только и оставалось, что подкидывать ему время от времени вопросы, направляя поток его красноречия, пока мы тащились на первой передаче в темноте.

Мы ехали по узкой проселочной дороге - главному шоссе этого острова. Проехали Гринвилл и Большую Бухту, протряслись по застывшей лаве у горы Ливан и горы Синай, миновали лес Гранд-э-Танг. Вдоль дороги виднелись маленькие домики, напоминавшие сельские пейзажи Новой Англии. Я откинулся на спинку сиденья, вслушиваясь в рассказ Рэндольфа. Поначалу я принял его за осведомителя ЦРУ - очередного разговорчивого таксиста-туземца, который совершенно случайно подворачивается под руку журналистам, когда они выходят из ангара таможни и потерянно озираются, не разбирая перед собой ничего, кроме нагромождения деревянных хижин в пальмовой роще на берегу моря.

Аэропорт «Перлз» напоминает типовые аэропорты, которые американцы строили на Филиппинах 50 лет назад, с грунтовой дорогой вдоль посадочной полосы и десятком служащих-местных, весь рабочий день напролет проводящих в баре за разговорами.

Всего на острове 110000 человек, то есть примерно столько же, сколько живет в Лексингтоне, штат Кентукки.

Таким образом, плотность населения на Гренаде составляет один человек на квадратный километр - сравните с тремя людьми на квадратный метр в Гонконге. Гренада, совершен­но очевидно, остров слаборазвитый, не идущий ни в какое сравнение с Барбадосом, Ямайкой или Тринидадом. Трудно вообразить, что здесь стряслось что-то, попавшее на передовицы газет по всему миру и спровоцировавшее интервенцию американской морской пехоты.

Но Рэндольф объяснил мне, что на другой стороне острова, где, собственно, и произошло столкновение, творятся совсем другие дела. Он откровенно радовался тому, что американцы наконец высадились на Гренаде. Американская интервенция освободила его от того кошмара, в который они с женой угодили, присоединившись, как альбатросы, к революции пять лет назад. Ни он, ни его жена не были коммунистами, а слово «марксизм» они слышали если только в школе, вместе с Морисом Бишопом, и Бернардом Коардом, и другими соседскими детьми. О США они знали только, что это такая большая экономически развитая держава, где солдаты и ковбои перебили всех индейцев. Они ничего не знали о России, Кубе или оружии.

На Гренаде многое изменилось после независимости. Не­сколько мальчиков уехали учиться в Англию и вернулись, одержимые странными идеями и амбициями. Они утверждали, что новое правительство независимой Гренады коррумпировано, премьер-министр - псих, а их остров безнадежно отстал от жизни. Бишоп и его друзья решили основать собственную политическую партию, которую назвали Движение «Новая Жемчужина». Они утверждали, что их партия - партия народа. «Жемчужина» объединила молодых людей с туманно-социалистической платформой. На демонстрациях звучал реггей. К ним на энтузиазме, сдобренным травой, присоединились сотни людей, составивших костяк партии. Им удалось отстранить от власти Эрика Гейри и привести к ней Мориса Бишопа.

Рэндольф одним из первых вступил в партию, искренне надеясь, что «Жемчужина» способна устроить лучшую жизнь для гренадского народа. Будучи бизнесменом, он лично знал всех лидеров движения. Пока Бишоп учился в Лондонской Школе Экономики, а Коард - в Дублинском Университете, Рэндолф поднимал свой бизнес - частную транспортную компанию - и откладывал на покупку собственного дома. Когда «Новая Жемчужина» пришла к власти, у него оказалось немало высокопоставленных друзей. В их число входил Хендрик Радикс, новый генеральный прокурор, и Хадсон Остин, которого вскорости назначили руководить генштабом Народной Революционной Армии. У Рэндольфа настали жирные времена - жизнь шла, что в твоем кино. Он построил дом на холме с видом на Сент- Джордж, получил коммерческую лицензию на грузовые перевозки. Он обладал достаточным влиянием, чтобы за­получить для своей жены пост в Центральном Комитете партии.

Затем все полетело под откос. Сначала генерал Остин кинул его на внушительную сумму. Затем Филлис Коард, жена вице-премьера, заманила жену Рэндольфа на Кубу, откуда та уже не вернулась. Тогда-то жизнь Рэндольфа и рухнула в тартарары.

* * *

Мой диктофон работал, пока мы не припарковались у отеля. По дороге мы несколько раз остановились у еле освещенных придорожных хижин, где брали охлажденное пиво, которое Рэндольф оплачивал из своего кармана, поскольку я еще не обменял гренадские деньги.

- О чем ты, - говорил он. - Мне только приятно заплатить.

Так все и было. Мы оба получали удовольствие от разговоров. Что может быть приятней, чем приехать в страну, где идет война и у каждой харчевни выпивать с приличными людьми. Лишь однажды пришлось понервничать: огромный негр в майке с короткими рукавами обозвал меня «глупым русским подонком», но Рэндольф без лишних слов отогнал его.

- Он совсем сумасшедший, - сказал он мне. - Один из тех психов, которые сбежали из больницы, когда началась бомбардировка.

* * *

Из моей комнаты в отеле «Сент-Джордж», расположенном на склоне крутого холма, открывался вид на порт и центр города. Я наблюдал, как город понемногу пробуждается жарким воскресным утром. В шесть начинают кукарекать петухи, в семь уже бьют веселые церковные колокола, а когда я просыпаюсь в девять, на полу, между моей кроватью и душем, лежат наполовину обглоданные грозди сине­го винограда - ночью меня навестила летучая мышь. Саму мышь я не видел, но виноград она оставляла еженощно. Каждую ночь она залетала через окно в комнату и грызла виноград, свешиваясь с потолка вверх ногами. Ни революция, ни вторжение американских солдат и кучи иностранных журналистов-сплетников никак не изменили этого ее обыкновения.

Моя летучая мышь - крупный экземпляр. Иногда в тем­ноте я слышу, как хлопают ее крылья, и этот звук позволяет предположить, что она размеров, как минимум, с большую ворону. Некоторые виды летучих мышей разносят бешенство, но трудно сказать, относится ли моя мышь к одному из таких видов.

* * *

Обычно воскресным утром холл отеля «Сент-Джордж» пустует. Местные вместе с несколькими британскими под­данными уже в церкви, а журналисты спят. Даже Мейтленд, молодой бармен с высоким черным лбом и умными карими глазами парня, которому место на престижном юридическом факультете, и тот оставил свой пост.

Пуст и ресторан. Одни только полусонные таксисты сидят на бетонном полу, разглядывают порт и большие корабли, пришвартованные у набережной. На десять назначен брифинг для журналистов в Мэришо-хаус, где недавно оборудовали пресс-центр, так что некоторым корреспондентам вскоре придется встать, чтобы успеть на пресс-конференцию.

Я живу в номере 15. В отеле отсутствует портье, у горничной нет второго ключа от комнаты, а ближайшая металломастерская расположена в Бриджтауне, в часе лета на Барбадосе. Так что, когда вчера вечером я посеял ключ от комнаты, наступил полный бардак. Мейтленду пришлось покинуть свой пост в баре и провести следующие 45 минут под дождем на прогнившей сломанной лестнице, которую мы пытались приставить к стене под моим окном. Я держал лестницу, пока он выламывал оконные шпингалеты и жалюзи и заползал в окно, чтобы открыть дверь изнутри.

«Сент-Джордж» - отель мирового уровня. Он входит в число моих любимых наряду с «Континенталем» в Сайгоне и печально известным отелем «Лан-Санг» в Лаосе. Сразу после интервенции в отеле разместили 600 репортеров, на которых приходилось 19 комнат, 9 из которых - с горячей водой. Девушки в отеле не работали, в коктейли не клали лед, кредитные карточки не принимались, ни телефонов, ни телевидения. На завтрак подавали заветренную ветчину с со­усом... Но управление отеля оказалось на высоте. Три достойные пожилые дамы умудрялись сладить с ситуацией, которая в момент свела бы с ума лучших портье «Хилтона» и «Холидей Инн».

После того, как я провел четыре недели на загадочной гренадской войне, в Сент-Джордже меня более ничего не удивляло. Когда одной прекрасной ночью я вернулся в свою комнату в отель, то обнаружил, что к стене коридора, аккурат у моей двери, прислонены два деревянных креста. Один - метра три в длину, другой - на треть меньше. Мейтленд рассказал мне, что они принадлежат людям, которые заселились в номер 16, соседний со мною. А жили там теперь американский проповедник-протестант и его сын-подросток. Они пронесли эти кресты через 68 стран за последние 6 лет. Никому и в голову не приходило спросить: зачем?

Интервенция на Гренаду никогда бы не произошла, если бы окружающие островные государства не перепугались до такой степени. Чтобы сместить некоторые из этих ост­ровных правительств, всего-то и надо, что двенадцать солдат и небольшой катер. 

Генеральный Секретарь Британского Содружества, сэр Шридат Рамфаль. Барбадос, 29 ноября 1983 года.

В барах на набережной гренадской столицы болтают разное. Люди рассказывают друг другу истории о мести и насилии, прикидывают вероятность новой интервенции. Отдел армейской пропаганды - это специальное подразделение американской армии, призванное обеспечить психологическую победу над противником, а также ответственный за запугивание и подавление, распространял слухи, будто бы Фидель Кастро обещал гренадцам «рождественский сюрприз».

Гренадцы все еще не могут оправиться от шока прошлой интервенции, этой полномасштабной атаки морских пехотинцев, рейнджеров, «Котиков», авиации и военных кораблей; тысячи парашютистов высадились на маленьком островке, день и ночь гремели ужасающие взрывы. Премьер-министра Гренады убили, гренадских женщин похитили дикие кубинцы. У гренадцев угнали автомобили, двери их домов высаживали, их близких друзей и родственников разнесли на куски автоматные очереди. По всему острову полыхали пожары, зажженные ракетами и бомбами. На пляжах зияли воронки, все равно как на комиксах. Наша доблестная авиация расправилась с Гренадой, как с Иво Джимо[8].

Интервенция на Гренаду стала одной из тех беспроигрышных, высокоэффективных и оправдывающих средства операций, о которых мечтает каждый выпускник Вест-Пойнта. Обрушите всю мощь американской военной машины на маленький остров Карибского архипелага - и впечатляющая победа у вас в кармане. Мочи, гаси этих мразей! Пусть сдохнут! Действуй жестко, говори грубо и бей всех по яйцам. Так все и произошло на Гренаде.

Вся подноготная не всплыла, но это вопрос времени. В коридоре гостинцы «Сент-Джордж» ходят слухи, будто бы Тон Рашфорд, новый генеральный прокурор Гренады и представитель Британской Короны, собирается судить Бернарда Коарда за убийства, причем в самом скором времени.

«Эти подонки горько пожалеют, что попытались вы­молвить слово «революция», перед тем как мы окончательно зачистим это местечко, - сказал стратег ЦРУ, работавший в американском посольстве и прикидывающийся невинным исследователем Карибского архипелага. - Все эти россказни о нацистах, военных игрищах и преследовании негров скоро раз и навсегда прекратятся. Все тут считают, что подонков надо судить. Ну чего же, устроим этот чертов суд. Мы засудим Берни Коарда, повесим Хадсона Остина. Мы повесим Лайэма Джеймса, Абдуллу, Редхэда и всех остальных коммунистических говнюков. Только и успеют, что подергаться. От их «Новой Жемчужины» не останется ни хрена. Нам даже не понадобится труп Мориса Бишопа. Свидетелей достаточно, и всех мы держим за яйца».

Меня поразил тон его голоса.

Он упомянул всех руководителей так называемого военного переворота, который сверг неомарксистское, изоляционистское правительство Мориса Бишопа, правившее Гренадой четыре с половиной года до тех пор, пока в октябре не грянула оргия разнузданного насилия, превратившая остров в концлагерь, напоминавший Уганду в самые черные дни правления режима Иди Амина... Бернард Коард был вице- премьером Гренады, некогда - уважаемым теоретиком марксизма и личным другом Бишопа. Хадсон Остин - генералом, руководившим Народной Революционной Армией. Рядовых Абдуллу и Джеймса, а также сержанта Лестера Редхэда по прозвищу Козел обвиняли в убийствах. Не только Бишоп, но и четыре министра его правительства, его любовница, не говоря уже о десятках мирных жителей, погибли под пулями, когда многотысячный митинг попытался вернуть Бишопа к власти.

Доказательств вины наличествовало более, чем достаточно, оставалось лишь соблюсти некоторые юридические тонкости. Трупы убитых сожгли, а согласно законодательству Британского Содружества, судебное разбирательство по обвинению в убийстве не может проводиться при отсутствии трупа. Обвиняемым можно было бы инкриминировать предательство, но немногие свидетели находились в тюрьме Ричмонд Хилл под неусыпным контролем ЦРУ, либо также отправились на тот свет. Первые слушания по этому делу назначили на февраль, но без трупов и без свидетелей обвинение оказалось, как выразился Тони Рашфорд, «в щекотливом положении».

-      Наша ошибка состояла в том, что мы не кокнули их сразу, - сказал полковник американской армии, - быстренько не расстреляли всех при попытке к бегству.

Полковник горько рассмеялся, потягивая пиво в «Красном крабе», шикарном трактире на выезде из города. Мэр города Форт Лодердэйл[9], сидевший за противоположным концом барной стойки, сцепился с бизнесменом из Нью- Джерси, который до того слюнявил шею чернокожей проститутки.

-     Да вы стыд последний потеряли, - сказал я ему.

-     Мы воины, - угрюмо ответил он, набивая свою трубку «Смесью 79».

-    Тысячелетний Рейх продлился двенадцать лет и восемь месяцев.

-      Не так мало. Через два года я уже выйду в отставку, пенсию буду получать.

* * *

Некоторые шедевры должны оставаться неподписанными.

Отдел армейской пропаганды.

Субботняя ночь прошла на Гренаде спокойно. Впервые за последние три недели шоссе Гранд-Энс не патрулировали солдаты. Ни отрядов 82-й десантной дивизии, ни блокпостов, ощерившихся автоматами М-16 и увешанных тусклыми красными фонарями, ни вертолетов «Кобра», ревевших над головой. Если у вас хорошее настроение, вы можете проехаться по острову на маленьком и быстром джипе с открытым верхом. Единственное, что могло помешать путешествию - это дикие собаки и выбоины.

Эта ночь ничем не отличалась от любой ночи за последние 300 лет на Гренаде, с тех пор, как пьяные иностранцы оставили остров в покое. Первыми на остров на своих боевых каноэ приплывали злобные карибские индейцы, затем их сменили испанцы и пираты, большие любители грога. Потом на острове появились французы, по­строившие тюрьмы. Дальше островом овладели, лет так на 200, потные и вялые англичане. Наконец, в 1974-м году Гренада получила независимость, и к власти пришел рехнувшийся на почве вуду премьер-министр, который, вы­ступая на Генассамблее ООН, рассказывал всем о летающих тарелках. Сэр Эрик Гейри, который порой вел себя страннее Папы Дока[10], продержался у власти пять лет. В 1979-м году его сместила клика местных марксистов и зарубежных троцкистов. А еще через четыре года пришла очередь американских морпехов.

Эта война сильно отличалась от Вьетнама. Это не Индокитай - Америка не потерпит поражения.

Ребята, которые заправляют Белым Домом, то есть Пентагон и ЦРУ, наконец сделали то, за что мы платим им зарплату. И сделали очень ладно. Если предположить, что управление Америкой - самая обычная работа, как это и утверждал мистер Кулидж, то немало людей могут рассчитывать на рождественские бонусы за то, что они провернули в этом диком 1983-м году нашего Господа. Мы видели, что американские интересы в Карибском бассейне находятся под угрозой, и мы уничтожили эту угрозу, как отвратительную жабу. Наконец-то Пентагон выиграл войну в открытую, и победители ликуют над добычей.

Вот и славно. Многие воины сражались и погибли здесь: кубинцы, гренадцы и восемнадцать американских солдат. Интервенцию на Гренаду не назовешь игрушечной войной. Операция прошла быстро и без лишней огласки, правды ни­кто так и не узнал, а будущее по-прежнему весьма неопределенно.

Ну и ничего страшного. Это все мелочи. Таковы побочные эффекты той эйфории, в которой мы купаемся в эти дни здесь, на южном побережье Гренады.

Сегодня вечером у меня случилось несколько нервных разговоров с солдатами из 21-й роты военной полиции, на лужайке перед бывшим отелем «Калабаш», на пляже за Гранд-Энс. Они превратили отель в военную базу, обложив его мешками с песком и соорудив доты, в которых засели автоматчики. По всему периметру лужайки перед домиком фотографа журнала «Time» солдаты разложили кольца колючей проволоки - они-то и стали камнем преткновения. Проволоку развалил тут некий «капитан Калабаш», командир взвода военной полиции, человек с совершенно дикими глазами, постоянно устраивавший своему взводу учебную тревогу и заставлявший их перелопачивать землю по периметру отеля, гоняя, будто обезумевших бездомных псов, закапывающих свои экскременты. Его взвод обычно или патрулировал освещенный луной пляж, обвешавшись приборами ночного виденья и таким количеством оружия, что его хватило бы, чтобы пристрелить каждую рыбу от Гренады до южного берега Барбадоса, или надрывался на тренировках, упражняясь со штык-ножами и пудовыми шарами, или рыл по всему пляжу доты, устанавливая в них мешки с песком... Даже бесстрастные, обычно, ЦРУшники чувствовали себя неудобно.

ОБЕДЕННОЕ ВРЕМЯ НА ГРЕНАДЕ...

МОРГАН ИГРАЕТ НА ПИАНИНО В БАРЕ

КРАСНЫЙ КРАБ... БОМБЕЖКА ДУРДОМА.

ДЕЛО БЕРНАРДА КОАРДА ВЫЗЫВАЕТ

ВСЕ БОЛЬШЕ КРИВОТОЛКОВ... ЧТО ДЕЛАТЬ

С БЕРНИ?

Некоторые утверждают, что американская армия уже не так дубова, как прежде, и готовы предъявить доказательства. Они покажут вам майки с войны, цветные слайды с пляжа Прикли-Бэй, на которых вы увидите голую девушку, танцующую с часовыми поста капитана Хенигана. А может, предъявят вам пленку, на которой засняты пикирующие бомбардировщики F-14, бомбящие больницу для душевно­больных, находящуюся на холме напротив отеля «Сент-Джордж».

Поговаривали, что его зовут Морган. Вечерами он играл на фортепиано в «Красном Крабе», карибском придорожном ресторане, укрывшимся в роще пальмовых деревьев невдалеке от отеля «Калабаш». Однажды, вскоре после интервенции, он пришел в ресторан и начал наигрывать известные мелодии типа «Фандаго» и «Way Down Upon the Swanee River». Он мгновенно превратился в любимца публики, и если в ресторан набивалось много народу, он играл ночь напролет. Особенно охотно он откликался на заявки сотрудников ГосДепа и военной полиции.

Вся эта военная публика собиралась вокруг фортепиано, поднимала свои пивные кружки и в голос подпевала, точнее рычала, как молодые львы. Иногда заходил полковник Риджвэй из ГосДепа, приводивший с собой целую ораву женщин. Время от времени он выходил с официантами во двор, чтобы выкурить пару гигантских косяков на ригорке за мусорными ведрами. Туда заходил B.C. Найпол[11], а также Холдинг Картер и генерал Джек - «Раскрученный» Фаррис. Заходила девушка, позировавшая для разворота австралийского «Playboy». Заботясь об имидже вооруженных сил США, генерал Фаррис избегал заходить внутрь ресторана - он оставался сидеть в своем джипе и наблюдал за весельем издали. Так что он никогда не видел своего заместителя Риджвея, тусовавшегося с растаманами.

Такова война по-американски. Когда кто-то наконец догадался спросить Моргана откуда он, тот заявил, что весь прошлый год, а может, чуть больше, он провел в психиатрической больнице, там, на холме рядом с Фортом Фредерик. Посетители ресторана громко рассмеялись и заказали еще выпивки. «Старый добрый Морган, - говорили они. - Он же совсем сумасшедший».

Чистая, кстати, правда, причем документально подтвержденная. Впрочем, на Гренаде стояло такое время, когда не очень тянет разбираться, кто тут сумасшедший, а кто - нет. Здесь это никого не волнует. Вся гренадская кампания с самого начала шла очень странно. Люди сражались и умирали на этом острове непонятно за что. Некоторую ясность мог внести процесс Бернарда Коарда.

А он начнется только весной 1988 года, когда пресса уже найдет себе другие развлечения. Его адвокатом станет Рэм- си Кларк, бывший генеральный прокурор США. Прокуратура будет действовать от имени королевы Англии. В числе получивших повестку в суд окажутся Фидель Кастро, директор ЦРУ, тогдашний русский посол на Гренаде, не­сколько членов Семьи Вигоризе из Марселя и целая куча вооруженных болванов, начиная с международных троцкистов и заканчивая отвязными шлюхами из Тринидада и продавцами машин из Парижа, не считая гнусных громил, носящих униформу и револьверы 45-го калибра с блестя­щей рукояткой.

Процесс Бернарда Коарда, человека, который погубил революцию, с целью ее спасти, привлек интерес определенных кругов. Официальное обвинение пока не выдвинуто, но, по слухам, Коарду инкриминируется все подряд: начиная от убийства и государственной измены, заканчивая организацией заговора и преступлений против Короны Ее Величества. Единственное, в чем можно не сомневаться, так это в том, что бывший вице-премьер Гренады Бернард Коард - ключевая фигура тех страшных и загадочных событий, что произошли тут осенью 1983 года.

Тут творились странные дела. Произошла интервенция морских пехотинцев; бархатная и поначалу чрезвычайно популярная марксистская карибская революция уничтожила саму себя в припадке исступленного насилия. На крошечный остров, с которым без труда управилась бы средних размеров тусовка «Ангелов Ада», высадились рейнджеры, морпехи, десантная дивизия и военная полиция, в дело пошли вертолеты, ВМФ и люди из Отдела Военной Пропаганды. На острове стало не продохнуть от приборов ночного видения, колючей проволоки и голых женщин с автоматами наперевес. С утра до вечера гремели взрывы и очереди.

Мы покорили Гренаду. Морган - и тот понял это. Он сидел в своей палате в отделении «Б», когда упали первые бомбы. Он - мулат, выглядевший приблизительно на 40 лет. У него длинные волосы и красная бандана на голове. Чем-то он напоминает хиппи из Вудстока. Морган выглядел так, будто он родился летом 67-го года в Хэйт-Эшбери[12].

Он тихо сидел в своей палате, слушая бормотания и завывания других психов, смешивавшихся с воем низко летящих самолетов, когда «все вокруг вдруг взорвалось», как он сам рассказывал. После этого он сразу убежал.

* * *

Я собирался уехать с острова после похорон Мориса Бишопа, которые назначили на субботу, но так как к среде тело все еще не нашли, я изменил свои планы и решил двигать раньше. Когда утром мы пересекали горный пере­вал по дороге в аэропорт Перлз, пошел сильный дождь. На дорогах Гренады нет ограничений скорости. Можно гнать с любой скоростью, позволяла бы машина. Выбоины понемногу начали заделывать, но некоторые из них по-прежнему насчитывали два метра в глубину, а самые маленькие все еще представляли серьезную опасность для машины.

Известно три способа езды по подобным дорогам. Новый «Мицубиси» стоит на Гренаде $22000, и если вы его купите, то всю дорогу вам придется ехать на второй передаче, ползя между выбоинами, как улитка на минном поле.

Если вы возьмете машину напрокат, то можно будет, наплевав на последствия, ломиться вперед на третьей передаче до тех пор, пока от тряски у вас не откроется внутреннее кровотечение. Когда машина развалится на две части, вы вернете ее компании обратно, и вам выдадут новую. На дорогах тут и там виднеются остовы машин, начиная с лимузинов «Дацун» и заканчивая советскими военными грузовиками. Их все разобрали на запчасти, оставались лишь голые скелеты. На Гренаде машины убиваются следующим образом: сначала из строя выходит радио. Затем - коробка передач, колеса, и все остальное. Наконец, испускает дух сам двигатель. Он еще по­служит верой и правдой, но уже в качестве якоря для рыбачьих посудин. Зеркала заднего вида можно привинтить к стене в ванной, и пользоваться им во время бритья. Сиденья от новой «Тойоты» - прекрасная мягкая мебель для всей семьи.

«У меня нюх на перемену власти», 

Ричард Дж. Дэйли, мэр Чикаю. 1968г.

Интервенция на Гренаду - типичное приключение американцев за границей. Смесь шоу-бизнеса, выверенной системы сдержек и противовесов, политического сговора и стремительность, которая восхитила бы и самого Эйба Линкольна. Ведь интервенция пришлась на год выборов, когда избирали не только президента, но и многих других политиков. Переизбирали весь конгресс и треть мест в сенате. Политиканам не пришлось критиковать мудрость своего президента, осуществившего первую удачную интервенцию с 1950 года, когда американские войска успешно высадились в Инчоне.

В мой последний вечер в отеле Сент-Джордж меня вы­звали в холл гостиницы - звонили из Чикаго. На другом конце провода оказался высокопоставленный сотрудник чикагской торговой палаты.

- Вы, главное, даже не думайте вернуться сюда и раз­водить все это леволиберальное дерьмо о страданиях третьего мира, - сказал он. - Вы достаточно путались у нас под ногами, вы, пьяные болваны. Говорите, наконец, правду.

Миссия на Кубу

Только что мне пришло приглашение в Гавану - от ку­бинской Кинематографической Комиссии - и мое сердце наполнил ужас. Поначалу-то я обрадовался, конечно, но потом навел кое-какие справки, и стало сильно не по се­бе. Страх и волнение все больше охватывали меня, про­сто парализовали Angst en Walging, как говорят голланд­цы. Чем больше вопросов я задавал, тем отвратительнее и ужасней становились ответы. Что поначалу выглядело сладчайшей идиллией, на глазах превращалось в гаранти­рованный кошмарный опыт в самом темном брюхе жизни в тропиках. По всему выходило, что по возвращении до­мой меня поймают, арестуют и упрячут в тюрьму за изме­ну Родине.

ПИСЬМО С КУБЫ

30 МАРТА 1999-ГО ГОДА

Дорогая Джен!

Самолет назначили на 9:30, и я немного волновался. Надеюсь, ты обрадуешься, узнав, что на будущие две недели я перетаскиваю на Кубу весь свой рабочий стол, и все это бесплатно. Все четко организовано, и я собираюсь работать, как буйвол. Луна вошла в знак Венеры и Мескалито прирастает ежедневно. Ночи стали угольно-черными, луны вообще нет, и виден только свет звезд. А когда идет дождь - то и вовсе полная темень. (Прошу срочно выслать мне в гостиницу «Националь» несколько карманных фонариков на литиевых батарейках в упаковке Rolling Stone. Скажи Майку Гаю.)

Синоптики обещают на Кубе ясное утро, ливни во второй половине дня, а также очень темные ночи и сильный ветер. Самая погодка для тех, у кого найдутся литиевые фонарики, те самые, что способны выхватить из тьмы человека, находящегося на расстоянии в триста метров. Не каждый может похвастаться таким преимуществом. За этими немногими счастливцами - будущее. Sic semper Tyrannus[13], верно? Конечно. Это простой секрет, который победители передают из поколения в поколение, и мы вычислили его еще тридцать лет назад, и он (почти) никогда не подводил нас.

Bay! Кто еще в Журналистике может сделать такое заявление? Подумай об этом. Нам следует учредить ежегодную премию лучшему журналисту года и вручать ее на помпезной церемонии. Жюри будет состоять из таких блестящих экспертов, как Том, Хальберстам, я и Эд Брэдли.

Короче, ты поняла. Теперь вернемся на Кубу. Я улетаю через несколько часов, еще надо упаковать снаряжение для моего Переносного Озона, оно-то не запрещено, но видеть его таможенникам совершенно ни к чему... Именно так. Кажется, забыл сказать тебе, но я отныне начинаю заниматься Озоновым бизнесом, который на Кубе не очень-то развит. Я еще напишу об этом поподробней.

Кстати, я узнал тут, что Хемингуэй очень увлекался культом вуду, и благодаря Озону Кастро проживет еще пятьдесят лет... и что нынешний министр обороны Кубы Рамирес - тоже на Озоне, и вообще большой его поклонник. Ой, да все они тут на Озоне.

Бобу Лаву

Rolling Stone

29 января 1999

от Хантера С. Томпсона

Бобби,

Люди, недавно посещавшие Кубу, посоветовали мне получить Журналистскую Визу, которая на острове очень и очень пригодится. Она - твой статус VIР. С ней ты допущен к кубинским политикам, она же дает тебе иммунитет против треклятого акта Хельмса-Бертона[14].

Иммунитет получают также те, кто привозит на Кубу «лекарства» под крышей фонда медицинской помощи «США - Латинская Америка» (members.aol.com/uslamaf).

Журналистская виза также легализует (и сильно упрощает) любые денежные трансакции с Кубой. Она дает право ездить на машине с Черными номерами, что весьма немаловажно. Или, может, это Желтые номера, но главное, чтобы тебя не тормозили на блокпостах, чтобы не приставали воры, сутенеры и дорожная полиция.

В любом случае, я очень рассчитываю на твою помощь в получении всех необходимых документов, виз и необходимых справок, всего этого сора, без которого на Кубе не обойтись. Как рассказывает Майкл, кубинцы боятся даже заговаривать с иностранцами, из-за которых у них могут быть проблемы. Именно поэтому множество кубинцев сдают иностранцев в полицию, чуть что не так.

Ты уж не обижайся. Тем не менее, я очень надеюсь, что ты все выяснишь и дашь мне знать при первой возможности. Ведь мы же профессионалы.

Спасибо,

Хантер.

ЗАПИСКА ИЗ НАЦИОНАЛЬНОГО ПИСЬ-

МЕННОГО СТОЛА.

20 ЯНВАРЯ 1999 ГОДА.

ОТ ХАНТЕРА С. ТОМПСОНА, ПРОЖИВАЮЩЕГО

В ОТЕЛЕ «НАЦИОНАЛЬ», ГАВАНА, КУБА 60606.

ДЖЕН, НЬЮ-ЙОРК СИТИ.

Итак. Есть основания предполагать, что вскорости я стану жить но адресу, указанному выше. Скорее всего, можно будет писать мне на адрес швейцарского посольства, а может, и в тюрьму острова Пиней, куда Кастро бросил бедных негодяев из Залива Свиней[15].

Кто знает, чем это все кончится. Ведь Куба - это такая политическая Дыра во времени, которая переполнена блядьми, дьяволами и полицейскими. Дыру, в которой нет Закона, и все, что ты делаешь, законно в лучшем случае наполовину.

Что-то типа Вашингтона, короче. Именно так. Кстати, изображения американских президентов очень популярны на Кубе в последнее время. Без них и колбасы не купишь. Мистер Билл особенно популярен среди жителей. Он - Доллар Билл, Мистер Денежный Мешок, и он собирается сделать многих людей богатыми.

Довольно об этом. Сейчас я хочу поведать тебе о своем задании в Гаване и о престранных и рискованных вещах, с которыми мне тут приходится иметь дело. (Ой, а вот это лучше бы вычеркнуть. На Кубе небезопасно употреблять слова «приходится» и «иметь дело».Стукнуть могут.)

«Бомба» - еще одно слово из запрещенных на Кубе. Рав­но как и «проститутки», «пистолеты» и «дурь».

ВОСКРЕСНЫЙ ВЕЧЕР ПОСЛЕ СУПЕРКУБКА, 31

ЯНВАРЯ 1999 ГОДА. ФЕРМА «СОВА».