/ Language: Русский / Genre:love_contemporary / Series: Мужской взгляд. Проза И. Гольмана

Авдотья и Пифагор

Иосиф Гольман

Что делать, если любишь чужую жену? Или даже не так — если твоя любимая женщина по несправедливости принадлежит другому? «Смириться», — скажут одни. «Бороться», — скажут другие. Молодой врач Дмитрий Светлов, Пифагор, решил бороться — потому что не мог спокойно думать о том, что его Дуню обнимает другой мужчина. В сказке, чтобы завоевать красавицу принцессу, герою надо пройти через множество испытаний. Испытания, которые предстоят Пифагору, сказочным богатырям и не снились — жизнь не сказка, здесь все гораздо жестче. Но Пифагору есть во имя чего рисковать — он точно знает, что Авдотья должна во что бы то ни стало быть с ним.

Иосиф Гольман

Авдотья и Пифагор

1

Бангкок Пифагора не потряс.

Слишком тревожили мысли о московском бытии Дуняши. Да и текущие дела не способствовали проявлениям туристских инстинктов.

Хотя ничего подобного он, конечно, раньше не видел. Ни гигантского Будду позолоченного, встретившего их прямо в аэропорту. Тоже, кстати, гигантском — Александр Федорович сказал, что самом большом в Юго-Восточной Азии.

Ни отеля пятизвездочного с таким бассейном, что в нем свободно мог бы резвиться средних размеров кит. Да еще на такой высоте, что многие птицы постоянно проживали гораздо ниже.

А когда Пиф зашел в свою комнату (она примыкала к люксу Богдановых), то вообще удивился: ну зачем ему одному две кровати, да еще и диван?

А вот что понравилось — это вид из окна. Внизу все было пестрым и в основном зеленым. И это самое все, насколько хватало глаз, рассекалось прямыми линиями каналов с мутной, тоже зеленой, но с коричневатым оттенком водой. Каналы казались неширокими, хотя, возможно, сказывался эффект тридцать второго этажа, а вот движение по ним было более чем оживленным.

Катера совсем не походили на привычные, «Москвичи», что пыхтят на главной — и единственной, не считая Яузы, — судоходной реке российской столицы. Здесь они были приземистые, широченные — чуть не на весь канал. Благо встречных не наблюдалось: то ли движение одностороннее, то ли предусмотрены разъезды, как у железнодорожных составов, на одной колее.

Передвигались необычные плавсредства плавно, но шустро. Пристань располагалась прямо перед гостиницей — и за несколько минут, что Пифагор простоял у окна, причалило три штуки. График как в московском метро.

Не успевал катер ошвартоваться, как народ валом валил на берег. Причем не через вход-выход, а вдоль всего борта, поскольку сплошных стен конструкция не предусматривала. Как только «приливная» пассажироволна иссякала, с пристани на борт той же методой заливалась волна «отливная» — и немыслимое количество быстро скапливавшихся тайцев и туристов моментально исчезало в емком чреве суденышка.

Все это проделывалось столь ловко и регулярно, что Пифагор, завороженный зрелищем, впервые за последние месяцы забыл про свою главную думу, из-за которой и заграница не радовала, и фантастический Бангкок не потрясал.

Вернула его к действительности Ольга Николаевна.

– Дима, будь добр, помоги.

Он метнулся в открытую ею дверь между номерами и сразу оказался в их люксе. Ожидал увидеть что угодно — за время путешествия Александр Федорович дважды терял сознание, — но требовалась всего лишь несложная житейская помощь.

Пиф ловко, какими-то по-особому мягкими движениями раздел Богданова донага и, взяв, как ребенка, на руки, отнес в ванную комнату.

Да, если бассейн в этом отеле был похож на море, то ванная явно тянула на приличный бассейн.

Ольга Николаевна уже набрала в нее воды. Пифагору не надо было проверять температуру, он давно убедился, что она все делала быстро и точно.

Александр Федорович вытянулся в ванне во весь свой рост, и на фоне ее белизны еще сильнее выделилась болезненная худоба и нездоровая желтизна кожи. Ему явно было приятно и, как обычно, во время таких процедур — немного неловко.

– Напрягаю я всех, — пробормотал он.

– Перестань, — буркнула Ольга. — Никого ты не напрягаешь. Дима — на работе, а я — твоя жена.

Больной прикрыл глаза и тихо вкушал нечастое в последние месяцы физическое удовольствие. Отсутствие боли уже было радостью. И как этого не понимают люди, у которых пока ничего не болит!

Пифагор с привычным сочувствием оглядел своего пациента.

При приличном росте масса тела — максимум килограммов пятьдесят. Умные глаза без очков кажутся растерянными. Но хоть не такими, какими они были при их первой встрече.

Богданов тогда впервые услышал о своем диагнозе, и глаза его были полны боли и ужаса. Хотя выглядел он в тот день много лучше, чем сегодня.

«Вообще, он молодец», — подумал о больном Пиф. С паникой справился быстро. Взял себя в руки, начал приводить в порядок дела. Ему помогало то, что были на свете люди, о которых он беспокоился больше, чем о себе. Старшая дочь жила с мужем за границей, Пифагор ее не видел, хотя несколько раз отвечал ей по телефону. И младший сын, Вовка, совсем пацан, только в школу пошел — его сейчас оставили с бабушкой, мамой Александра Федоровича.

Ну и, конечно, Ольга Николаевна.

Она любила своего мужа какой-то скрытой, непоказной любовью.

Как львица, что ли. Все взяла в свои руки и сама потихоньку сохла вместе с больным, не в силах смириться с неизбежным будущим. Удивительно: Александр Федорович смириться со своим будущим постепенно сумел, а его жена — нет. Именно она стала инициатором этого странного предприятия: поездки с безнадежно больным мужем к какому-то крутому знахарю-хилеру в бесконечно далекие Филиппины.

После водных процедур больной почувствовал себя гораздо лучше. У него вообще была очевидная ремиссия, особенно неожиданная после трех недель сплошных болевых атак.

Рак часто ведет себя непредсказуемо, но в этом случае крутой вираж болезни мог только радовать. Потому что совсем недавно, в Москве, глядя, как мучается пациент, Пифагор был готов согласиться с апологетами эвтаназии. Теперь уже нет.

Ведь если б Богданов выпросил тогда у Пифа избавительно-смертельную инъекцию — а он просил! — то никогда бы не увидел Бангкока. А так, глядишь, еще и Филиппины повидает.

На случай возвращения чудовищных болей Пифагор выклянчил у своего кумира-руководителя, доктора Балтера, особые запретные таблетки, которые позволялось давать лишь тогда, когда боль станет невыносимой. Это лекарство было не только безумно редким, но еще и опасным для врача: не сертифицированный в России наркотик Балтер привез из-за рубежа, с одной из научных конференций, куда его без конца приглашали разные звезды международной медицины. Леонид Михайлович Балтер и сам был светилом, причем всемирного масштаба. Тем не менее даже ему пришлось бы несладко, докопайся кто до этих самых фиолетовых таблеток. У нас ведь испокон веков так: умереть от боли — пожалуйста, а вот снять боль, нарушив требования какой-нибудь доморощенной бумаженции, — только под риском тюрьмы.

«Кстати, — запоздало испугался Пиф, — а что думают по поводу фиолетовых таблеток здешние полицейские? А то найдут пузырек — и привет. Лет двадцать в местной тюрьме гарантировано, несмотря на вид сопровождаемого больного».

Хорошо, что он не подумал об этом на таможенном контроле, а то б его быстро вычислили по трясущимся рукам.

Он порылся в сумке и достал пузырек. Открыл, высыпав на ладонь семь овальных таблеток. Очень захотелось тут же спустить их в унитаз, а потом тщательно вымыть руки. Но это стало бы предательством пациента. А грош цена доктору, пусть и будущему, который способен предать своего пациента.

Пифагор вздохнул, ссыпал таблетки обратно в пузырек, а пузырек спрятал в походную аптечку.

Будь что будет. В конце концов, не звери же, должны разобраться, тем более что больной рядом с ними.

– Дима, — снова постучала в дверь между номерами Ольга Николаевна, — мы готовы.

– Хорошо, — отозвался Пиф.

Он уже разложил в рабочее положение небольшую и очень удобную коляску на широких дутых колесах. Коляска легко приводилась в движение и еще легче управлялась.

Это им очень пригодилось внизу, потому что народу на улице стало как на первомайской демонстрации в советские времена.

Не сразу, но обнаружились и объединявшие разношерстный народ цели.

Точнее, единственная цель: вкусно и сытно поесть.

Они прошли-то всего ничего, как незаметно для себя оказались в центре гигантского уличного рынка. Здесь продавалось все, что можно было съесть или выпить.

Продавалось по-разному: тоннами и контейнерами, килограммами и сетками. А также штучно и в розлив. Кроме того, вокруг одновременно в сотнях, а может, тысячах мест что-то съестное чистилось, резалось, фаршировалось, варилось, тушилось и жарилось. О, еще коптилось.

Это мог быть ресторан, ресторанище или ресторанчик. Но чаще всего это был таец, так сказать, повар-солист, перед одно— или двухконфорочной газовой плиткой, питавшейся от баллона. На плитке стояла сковорода, а в сковороде что-то фырчало, стреляло брызгами и пахло, иногда — отвратительно для европейского носа, однако в большинстве случаев — очень даже аппетитно.

Троица старалась держаться относительно широкой улицы, где легче было увертываться от снующих людей.

И не только от людей: Пифагор едва не врезался во что-то серое, что в сгущавшихся сумерках принял поначалу за брезентовый борт грузовичка. По сути, так оно и было, только в роли транспортного средства выступал небольшой слон, тащивший на спине несколько мешков с чем-то круглым, из этих самых мешков выпиравшим.

Они благоразумно свернули на более узкую дорожку, по которой слоны ходить были не должны. Идти пришлось медленнее, но торопиться было некуда — их самолет вылетал лишь утром. Длинную пересадку сделали специально, чтобы дать отдохнуть Александру Федоровичу.

Теперь они шли фруктовыми рядами. Чего здесь только не продавали! Ананасы маленькие и большие, зеленые и коричневатые. Арбузы маленькие и большие, ярко-красные и… ярко-желтые! Персики, дыни, яблоки, апельсины. А также десятки фруктов, которые Пиф не только ни разу в жизни не пробовал, но даже ни разу в жизни не видел.

– Я хочу есть, — неожиданно заявил Богданов.

Сопровождающие обрадовались: давненько не предъявлял он подобных желаний.

– Поехали в отель, Санечка, — сказала жена. — Там закажем все, что захочешь.

– Я хочу здесь, — ответил тот. — Прямо на улице.

По тону было ясно, что спорить нежелательно.

Ольга растерялась. Конечно, вокруг — сотни мечтающих их накормить. Но что будет с мужем? А вылет — с утра.

Она как-то жалобно посмотрела на Пифагора. Будущий врач подумал и принял решение.

– Хорошо, — сказал он. — Только кормильца выберу я.

– Окей, — согласился Александр Федорович.

На улице совсем стемнело, однако разом затрещали маленькие бензиновые электрогенераторы, и базар теперь освещался десятками тысяч лампочек. Света добавляло и пламя от бесчисленных плиток и жаровен.

Пиф подошел к пожилому тайцу, заговорил по-английски. Тот вполне сносно ответил.

– Мне надо накормить очень больного человека, — тихо сказал будущий доктор.

– Что болит? — спокойно спросил таец.

– Желудок, кишечник, печень, легкие, — начал было перечислять Пифагор, но замолк, потому что тот увидел Богданова и понимающе качнул головой.

– Мясо или рыба? — спросил он у больного, которого уже подкатила Ольга Николаевна.

– Мясо, — ответил Александр Федорович. — И рыбу, — добавил он. — И овощи.

– Хорошо, — невозмутимо ответил таец.

Он достал небольшую чистую сковородку, поставил ее на огонь, а из маленького холодильника вытащил уже нарезанные кусочки чего-то непонятного.

Через минуту все шипело, булькало и пыхтело паром, так же как и на сотнях других импровизированных кухонь. Вторая конфорка тоже была занята: там готовились овощи в каком-то замысловатом соусе.

Готовка оказалась недолгой, видно, все продукты были заранее замаринованы или еще как-то обработаны.

Таец достал одноразовые картонные тарелки и пластиковые вилки. Потом подумал и вытащил откуда-то из-под плиты красивую, с виду фарфоровую, тарелку и изящные мельхиоровые вилку и нож.

– Только одна, — извинился он.

– Все отлично, — успокоила его Ольга Николаевна, накладывая мужу понемногу из обеих сковородок. — Ешь, Санечка.

На колени Богданову поставили чистую выданную тайцем картонку. Поверх нее — фарфоровую тарелку с затейливым золотым узором и вкусно пахнущей едой. Сопровождающие ели из одноразовых.

Неожиданно к ним присоединился и таец, устроивший себе ужин. Может, решил подтвердить качество еды?

Все оказалось чертовски горячим и чертовски вкусным. Пифагор боялся острых специй — богдановская печень была никакая, — но ни перца, ни уксуса не чувствовалось. Пища ни в коем случае не ощущалась пресной. Однако приправы оказались удивительно мягкими и — какими-то не резкими, что ли.

Первым доел свою порцию Богданов и… попросил добавки. Ольга Николаевна вопросительно посмотрела на будущего эскулапа. Пиф же был в легком замешательстве.

– Пусть ест, — сказал таец.

– Вы очень вкусно готовите, — благодарно отозвался Александр Федорович. Его английский был несравнимо лучше, чем у повара и Пифагора. Настоящий английский.

– Спасибо, — ответил тот.

Добавку Богданов поглощал гораздо медленнее.

Было видно, что он устал. А еще было видно, что ему очень вкусно.

Наконец он закончил, вытер губы и пальцы поданной женой салфеткой.

Пифагор взялся за ручки коляски и, поблагодарив тайца, потихоньку направился вперед.

Ольга Николаевна чуть задержалась, чтобы рассчитаться.

– Сколько мы вам должны? — спросила она.

Таец назвал сумму. В Москве за эти деньги пирожков на вокзале не купишь.

Богданова дала много больше запрашиваемого, но повар, аккуратно отделив часть денег, вернул остальное ей.

– Вы знаете, это просто чудо, что он так хорошо поел, — по-английски поблагодарила она.

– Чудеса случаются, — улыбнулся тот.

– Большое вам спасибо, — попрощалась Богданова.

– На здоровье, — на ломаном русском откликнулся пожилой повар.

Они возвращались в отель по неожиданно пустой улице — шумный рынок остался позади. На мосту через неширокий канал Александр Федорович попросил остановиться.

Богдановы отпустили Пифа, тот быстрым шагом направился в отель. Ему еще предстояло важное дело — дозвониться до Дуняши. Он не мог звонить со своего мобильного, так что следовало добраться до номера. А еще он не мог звонить на ее мобильный. Нужно было дозваниваться на домашний телефон ее мамы, Валентины Викторовны. И чтобы Дуняша была там.

Как же не вовремя оказалась эта поездка!

Но отказать в помощи Богдановым Пифагор не мог. Да и деньги могут скоро понадобиться.

Он быстро разобрался с кодами и набрал номер. Выслушал длинные гудки, положил трубку, повторил набор. С тем же результатом.

Расстроенный и беспокойный, лег спать.

Почему-то подумал о Богдановых. Вот они всего добились в этой жизни: любви, детей, достатка. Ну а смерть — она по-любому когда-нибудь приходит. К тому же, чем черт не шутит, пока медицина спит — хилера нашли не просто так, а по наводке каких-то могущественных богдановских друзей. А вот у них с Дуняшей пока все очень тухло.

Он еще раз набрал номер. Послушал гудки.

Наконец, включив кондиционер посильнее, положил голову на удобную подушку — завтра тоже предстоял тяжелый день.

Богдановы же так и стояли в одиночестве на мосту.

Катера уже не ходили. Даже немногочисленные прохожие постепенно исчезли. Нужно было идти в номер, но Александр Федорович явно этого не хотел, а Ольга Николаевна не решалась его торопить.

Под светом желтых фонарей вода в канале теперь казалась черной. Неспешное течение несло мелкие прутья и опавшую листву.

– Может, пойдем, Санечка? — наконец спросила она. — Завтра рано вставать.

– Пойдем, — выдохнул он.

Она нагнулась к нему, поцеловала в лысину. Когда-то у Саньки была роскошная вьющаяся, соломенного цвета шевелюра. Потом подушечками указательных пальцев мягко вытерла Санечкины глаза.

Пальцы стали мокрыми.

– Все будет хорошо, Санечка, — сказала она. — Я обещаю.

– Да, — вздохнул он.

Она покатила коляску к отелю, а в голове крутилась только одна мысль. О чудесах, которые случаются. Так ведь сказал пожилой таец?

Но верилось в чудеса слабо.

2

– Кураева есть?

Дуняша никак не отреагировала. За без малого три года замужества к своей новой фамилии она так и не привыкла.

– Авдотья Кураева здесь есть?

Она бы и на Авдотью не откликнулась. Сколько себя помнит, все и всегда звали ее Дуняшей.

Однако, почувствовав на себе сердитый взгляд медсестры, встрепенулась и вернулась в реальный мир.

– Я, — отозвалась Дуняша.

– Что же молчите? — укоризненно, но уже без раздражения сказала медичка. — У вас все неплохо. — Она протянула Дуняше небольшую пачку бумаг с результатами анализов. — Подробнее вам доктор расскажет.

– Спасибо, — поблагодарила Дуняша.

Вышла из приемной лаборатории с каким-то странным, смешанным чувством.

Конечно, хорошо, что анализы нормальные. Это значит, отсутствие беременности — простая случайность. Так бывает. Даже лечиться не надо. Вопрос только во времени. А что же тогда нехорошо? И почему хорошие анализы вызывают в ее душе… замешательство, что ли?

Не потому ли, что она не очень хочет ребенка?

Или, точнее, ребенка-то хочет. Но — абстрактно. И не от мужа.

Она снова понурила голову, спустилась в гардероб, оделась и по шумной Дорогомиловской улице двинулась в сторону Киевского вокзала.

Погода была не лучшей, хотя весна жила на календаре уже чуть ли не месяц. Пока только на календаре: сыпал мелкий, секущий лицо снег, он же, только превратившийся в серую кашу, неприятно хлюпал под ногами. Правда, идти долго не пришлось: большой черный «Мерседес», скрипнув тормозами, притормозил прямо перед ней.

Из-за руля выскочил Иван Озеров, водитель Марата. Вежливо поздоровался, услужливо открыл дверь.

Она поблагодарила, села на удобное кожаное сиденье.

Иван круто взял с места, развернулся на ближайшем перекрестке и, как всегда лихо, направился по Дорогомиловской в сторону области, на дачу.

«Даже не спросил, куда ехать», — без каких-либо чувств подумала Дуняша. Ее вообще никто ни о чем не спрашивает.

За окном быстро пролетали помпезные сталинские дома Кутузовского проспекта. Вот проехали Бородинскую панораму. Почему-то вспомнилось, как всем классом сюда приезжали на экскурсию. Было ли интересно? В общем-то, да. Особенно мальчишкам, изучавшим батальные сцены. А тогдашней Дуняше было хорошо и без лицезрения столь важных для отечественной истории моментов. Ей тогда было хорошо вообще. Не применительно к чему-то конкретному — и от яркого солнца, и от того, что в автобусе хором пели про «Ой, цветет калина», и от явного, пусть пока скромно-завуалированного мальчишеского внимания.

Чего-чего, а мальчишеского внимания ей хватало с самого детского сада, с самой младшей группы, чуть не ясельной, куда ее отдала мама, чтобы иметь возможность работать и, соответственно, кормить свою нежданно появившуюся дочурку. Короче, с того возраста, когда дети начинают осознавать, что они не все одинаковые и что кто-то из них — мальчик, а кто-то — девочка.

Дуняша тяжело вздохнула.

Вот же странная штука — жизнь.

Молодая, красивая. Слегка потухшие глаза — не в счет при наличии дорогой косметики. Одета по парижско-рублевской моде. И «Мерседес» с водителем в придачу. Вот только едет она на этом «Мерседесе» не в ту сторону.

Хотелось-то — ровно в обратную, не на запад, а на восток, к станции метро «Электрозаводская». Там, в чудом уцелевшей панельной пятиэтажке, живет ее мама. Там же прожила семнадцать счастливых лет и Дуняша.

А еще в их однушке-«распашонке» есть телефон, который в свое время они с мамой прождали в очереди десять лет: еще немного — и он бы не понадобился из-за взрывного роста мобильной связи. Однако именно по нему, немодному, с круглой трубкой, светло-зеленому и так похожему на сплющенную лягушку, ей сейчас вполне могли звонить. Потому что звонить ей на домашний, никому не ведомый и практически не используемый, можно, а на ее украшенный стразами от Сваровски «Верту» — нет.

«А может, Марат уже и мамин телефон прослушивает?» — вдруг ужаснулась Дуняша. И судорожно начала вспоминать, не было ли сказано что-то, что могло стать непростительной ошибкой?

Вроде бы нет. Испуг медленно проходил, а тяжкое ощущение гнета, жизни под колпаком, сохранялось. Как у разведчика на задании.

Но разведчика после возвращения ожидает очередное звание и награда. А что ждет ее?

– Иван, притормози, пожалуйста! — Они уже проскочили пол-Москвы, видно, народ побоялся в снегопад выезжать на дороги, и пробок не было. Обычно-то бывает наоборот.

– Где всегда? У супермаркета? — спросил водитель.

– Ага, — подтвердила Дуняша.

В этом магазине все было процентов на двадцать дороже, чем в центре Москвы. Но Дуняша и не собиралась делать серьезных покупок.

Она вышла из машины и, зайдя за угол, прибавила ход. Добежала до салона-парикмахерской. Наташка была на смене.

– Что ж не предупредила? У меня клиентка, — расстроилась подруга.

– Я на минутку. Мне только позвонить, — отдышавшись, сказала Дуняша.

– Он что, уже и телефоны прослушивает? — зло сжала губы Наташка.

Дуняша, не желая терять времени, только кивнула в ответ.

Наталья молча дала ей мобильный и деликатно отошла к клиентке.

После набора номера телефон долго и безрезультатно гудел. Значит, мама еще на работе.

Она уже собиралась дать отбой, как услышала мамин голос.

– Мамуль, привет, — быстро проговорила Дуняша. — Пиф не звонил?

– Нет, — ответила мама. — Я сама только вошла, через дверь услышала гудки. Как ты там, доченька?

– Хорошо, мамуль.

– Да разве ты скажешь… — расстроилась мама.

Она ж не маленькая. Наверное, если бы было хорошо, общалась бы с кем хочет не через посредника и не была бы такой печальной.

Вот уж действительно золотая клетка.

Всю жизнь Дуняша была самой веселой среди сверстниц, самой заводной, самой доброй и отзывчивой. А теперь вот — глаза угрюмые да встречи — даже с мамой — чуть не тайком.

– Хоть скажи, чем ты там занимаешься? — спросила мама.

– Размышляю, — невесело усмехнулась дочка.

– О чем?

– О смысле жизни.

– А чувствуешь себя как?

– Хорошо, мам, я себя чувствую, — вздохнула Дуняша. — Анализы вот сегодня забрала. Все в норме. Могу рожать.

– Так, может, и родить? — после паузы тихо сказала мама. — Он же тебя любит.

– Кот мышек тоже любит, — подвела итог дочка. — Мам, ты извини, мне нужно бежать.

– Хорошо, милая, — сказала мама, — давай беги по своим делам.

Дуняша точно знала, что мама в этот момент сделала: представила перед собой свою девочку и рукой трижды быстро ее перекрестила.

Дуняша отдала Наташке телефон и торопливо двинулась обратно. По пути забежала в магазин, купила «Мишек на Севере». К машине подбежала, жуя конфету. Села, предложила Ивану. Тот улыбнулся и отказался. Неважно. Важно, что видел конфеты, купленные в магазине.

Пробка началась у самого выезда из города.

Видно, ждали проезда какого-то начальника — неизбежная российская плата за жизнь на самом престижном шоссе столицы.

Дуняше спешить было некуда. Она расслабилась, облокотилась на удобную и широкую спинку «мерседесовского» сиденья и даже смежила веки. Сон не пришел, а вот картинки, не очень связные и непонятно сцепленные между собой, появились.

Вот Пиф стоит у доски. Какой же это класс? Наверное, второй. Он еще Пифом не был. Маленький, ушастый. Долговязым он стал лишь классе в восьмом, буквально за одно лето.

Пиф стоит у доски и что-то пишет мелом. Буквы корявые, Дуняша всегда писала куда лучше и чище.

Зато Пиф умный. Любую задачку решит, и за себя, и за подружку. Он же не зря Пифагором стал. Его так Петр Андреевич назвал, когда тот какую-то олимпиадную задачку походя расщелкал.

Хотя с Пифагором все-таки ошибочка вышла, правильнее было бы «Авиценна». Или, на худой конец, «Пирогов» со «Склифосовским». Потому что Дима Светлов надежд Петра Андреевича никак не оправдал, точные науки хотя и ценил, но лишь как игру ума. Для души и сердца Пифу всегда требовалось что-то живое и теплое. Да, еще очень желательно — больное. Если ворона — то с переломанным крылом, если собака — то запаршивевшая и слегка лишайная. Вот уж счастлива была его бабушка, Лия Александровна, когда Пиф притаскивал в их малогабаритку очередное малахольное чудо!

Но не ругала, даже помогала убирать следы жизнедеятельности пациентов, типа — санитарка при профессоре. Потому что лечить больных была только его прерогатива. Он прочищал перекисью водорода грязные ранки, аккуратно выстригал кошачью и собачью шерсть вокруг обрабатываемых мест, терпеливо выстругивал из веточек тонкие шинки для сломанной вороньей лапы.

Не все его пациенты выживали. Тогда, слегка всплакнув, но без истерик, ведь у каждого врача есть свое кладбище, Пиф предавал бренные останки очередного бедолаги земле. Для этого он специально шел в Лефортовский парк, причем поздно вечером, потому что похоронные ритуалы в парке вообще-то не одобряли.

Выжившие — а таких все же было большинство — улетали или убегали на волю. Это про птиц и кошек. Собаки убегать не хотели. Две вылеченные дворняги на постоянной основе жили у Пифа, но он, как мужчина рассудительный, понимал, что этот путь порочен: не может же профессиональный доктор прописывать на своей жилплощади всех излеченных пациентов? Поэтому псов пристраивали по знакомым, а если не получалось — отдавали в собачью благотворительную организацию. Там Пифа уже знали, их доктор — настоящий ветеринар — даже преподал мальчишке несколько уроков по неотложной травматологической и токсикологической помощи.

Дуняша не очень одобряла подвижническую миссию друга. Не то чтобы она не любила животных (кот Матвей появился у них с мамой тогда, когда еще и сами сытно не каждый день ели), просто считала, что профессиональная деятельность и повседневная жизнь должны быть как-то разделены. Ну не оперируют же знаменитые хирурги у себя дома в гостиной, на обеденном столе! Для этого есть другие, гораздо более подходящие места.

И еще было одно соображение, правда, появилось оно у Дуняши гораздо позже. Пожалуй, уже тогда, когда славная девочка плавно преобразовалась в не менее славную девушку.

Конечно, она не раз думала о взрослом продолжении их детских отношений. В Пифе, кроме доброты и более чем нежного отношения к Дуняше, были еще и ум, и настойчивость, и большое терпение. Как ей казалось, этого было более чем достаточно, чтобы добиться успеха во взрослой жизни.

Хотя кое-что всерьез смущало.

Например, Пиф, несомненно, был одарен математически, Петр Андреевич не зря делал на него ставку — а однажды даже попросил Дуняшу воздействовать на друга, дабы тот серьезнее относился к предоставленным ему богом возможностям. Прямо сказал: Пиф — самый талантливый из всех его учеников (надо думать, за двадцать лет преподавательской деятельности у Петра Андреевича учеников было достаточно).

Дуняша, как и обещала, поговорила с Пифом. Ответ ее удивил. Оказывается, Пиф не любил математику! Ни одной четверки за всю школу, все ловил на лету. Представлял школу на городских олимпиадах — и не любил математику!

«Как это может быть? — недоумевала Дуняша. — Впереди ж такая карьера открывается!»

Петр Андреевич много чего ей сулил, понимая, что девушке это небезразлично.

– А вот ты посуду мыть любишь? — вопросом ответил Пиф.

– Не очень, — созналась она.

– Но ведь у тебя получается, — не унимался Пиф. — Никаких интеллектуальных препятствий нет. Тебе все понятно в мытье посуды?

– Все. — Дуняша уже поняла, к чему он клонит.

– Так, может, займешься этим вопросом профессионально? Впереди целая жизнь. Станешь супермастером по мытью посуды.

– Сравнил, — вяло отбивалась она. — Науку и мытье посуды.

Но отбивалась действительно вяло, потому что главную мысль усвоила. Не все, что легко дается и хорошо оплачивается, увлекает.

Эту глубокую философскую мысль она в будущем не раз прочувствует, причем на собственной шкуре. И ей не понравится.

История бесследно не прошла, хотя и не привела к каким-то конкретным решениям.

Потом на нее наложилась еще одна история.

…Дуняша не успела додумать, как машина подъехала к закрытым воротам их поселка. Она, махом вырванная из собственных мыслей, как в первый раз, удивилась, увидев гигантскую высоту их поселкового забора. Сколько обычно высота в заборе? Полтора метра, два, у рачительных и осторожных хозяев может быть три. Здесь же верных пять, причем солидного, покрытого темно-коричневым пластиком профилированного металла. Сверху — спираль из блестящей колючей проволоки с веселеньким названием «Егоза», шипы на солнце посверкивают. Надежно защищает обитателей поселка от всех внешних воздействий.

А заодно не менее надежно отделяет некоторых его жителей от прежней жизни, прежних друзей, прежних привязанностей.

То есть прежнее ушло. А вот настоящего пока не появилось.

Машина плавно проехала КПП и неспешно двинулась по обсаженным елями внутренним дорожкам-аллеям.

А Дуняша вернулась к волновавшей ее мысли.

Пифа не только не интересовала математика, казалось, его вообще наука не интересовала. Да и карьера тоже.

Вот ранки обрабатывать ему нравилось, и шинки накладывать, и даже клизму ежику ставить.

Она не спорит: поставить ежику клизму не каждый сможет. Но не всю же жизнь возиться с клизмами и перевязками! Неужели она собирается связать свою судьбу с вечным медбратом?

А еще ей очень хотелось выбиться из нищеты.

В том, что они с мамой живут в нищете, она убедилась только в старших классах — до этого ее абсолютно все устраивало. Но вот прийти на выпускной в перешитом мамином платье — не устраивало. Девчонки дни напролет болтали о том, где, как и какое платье они к выпускному ищут. Она по понятным причинам в этих беседах не участвовала.

И если бы дело было только в платьях!

Пифа же все это, казалось, вообще не интересовало. Его будущее было предопределено. Его жизнь с бабушкой — родители Пифа погибли в автоаварии еще до того, как он пошел в школу, — была размеренна и уютна. Его отношение к Дуняше было таким же размеренным, понятным и предсказуемым.

Вот на таком фоне и высветился Марат. Второе, так сказать, пришествие. Первое было еще в четвертом классе, и он тогда звался Маратиком. Сейчас вряд ли кто так его назовет…

Машина остановилась около кованых ворот особняка. Водитель нажал кнопку инфракрасного брелока, и огромные створки мягко раскрылись.

«Мерс» въехал во внутренний двор.

– Все. Мы дома, — сказал Иван. И ухмыльнулся.

Дуняша вздохнула. Иван — умный, только недобрый. Интересно, почему он ее не любит? А еще интересно, кто ее здесь вообще любит. По крайней мере, в том смысле, в каком она это слово понимает…

Она вышла из авто и направилась к дому.

3

Ночь прошла без происшествий.

Александр Федорович спал спокойно, позавтракал с аппетитом, так что утром Ольга Николаевна казалась веселой и оживленной.

Насчет чудес она, конечно, все понимала правильно, но они оба с мужем, по наблюдениям Пифа, старались не заглядывать в будущее. Будущего у них, по большому счету, не было, в связи с чем Богдановых абсолютно удовлетворяло настоящее. Особенно когда в указанном настоящем не было ни боли, ни физических страданий. Любовь же — присутствовала постоянно.

Наблюдая за ними, Пиф часто ловил себя на мысли, что завидует.

Казалось бы, глупо и нелогично завидовать влюбленным, обреченным в самом скором времени на бессрочную разлуку. Но Пиф испытывал именно это чувство!

Ольга Николаевна не упускала ни единой возможности, чтобы словом или ладонью приголубить своего несчастного Санечку. А тот, какой-то уже внутренне успокоенный, больше переживал за нее, чем за себя. И тоже старался если не физически, то хотя бы взглядом приласкать свою женщину.

Пиф часто размышлял по этому поводу.

Богдановы, похоже, прожили в таком блаженном состоянии почти четверть века. А большая часть человечества этого состояния вообще не испытала, прожив и дважды по столько. Так кому повезло сильнее?

Пиф пока не готов был, даже в уме, обменять свою нынешнюю жизнь на заведомо укороченное счастье с Дуняшей. Но не потому, что старался выгадать срок подольше, а скорее потому, что вообще плохо относился к подобным сделкам, пусть и умозрительным. Каждый должен пройти своей дорогой.

Подумал о Дуняше — и больше уже ни о чем не смог думать.

Когда он ее впервые увидел? Да в первом классе и увидел. Она была с двумя огромными белыми бантами, розовым ранцем на спине и с большими гладиолусами в руках, едва ли не больше ее самой. Рядом стояла ее мама, Пиф почему-то запомнил, что принял ее за девочкину бабушку. Теперь знает почему — жизнь у Валентины Викторовны получилась не самая легкая. Прямо скажем, напугала ее жизнь, до сих пор испуганная живет. И те гладиолусы наверняка ей было непросто купить первого сентября, когда бессовестные торговцы безбожно вздувают цены. Но ей так хотелось, чтоб все было как у людей. Это и сейчас ее главное движущее чувство. Видимо, так она представляет себе счастье.

Почему маленький Дима запомнил то утро — тоже понятно. Ведь девочка с белыми бантами — у нее еще и колготки были ярко-белыми — поразила будущего Пифа в самое сердце. Вся она была такая ладненькая, крепко сбитая, со светлыми волосами. И такая веселая!

Дима жил с бабушкой, которую очень любил, но особого веселья дома не было. Девчонка же прямо искрилась удовольствием от самого факта своего существования. Пиф и сейчас не понимает, как у такой мамы выросла такая дочурка.

Додумал Пиф свою мысль — и осекся: сейчас-то Дуняшу уже никак нельзя назвать хохотушкой, безоговорочно влюбленной в жизнь. Дорого заплатила та веселая девчонка за желание жить как все.

Впрочем, Пиф не склонен осуждать людей за их естественные поступки. Тем более — Дуняшу. Он будет за нее до конца и при любом раскладе. Лишь бы она согласилась принять все его жертвы…

…Снизу позвонили — пришло такси в аэропорт. Портье поднялся за чемоданами, а Пиф взялся за коляску.

Он уже привык, что здесь, в отличие от Москвы, у него, как у обслуживающего персонала, физических проблем было намного меньше. То же такси наверняка оборудовано подъемником. И с самолета больного спускали на специальном лифте, в то время как в Домодедово они вдвоем с парнем из аэропортовской обслуги тащили коляску с Александром Федоровичем по скользким ступеням обычного трапа.

Парень объяснил, что лифт вообще-то есть, только сломан. А почему с починкой не торопятся — тоже понятно. Зачем торопиться, если есть кому таскать коляски с больными?

До аэропорта доехали быстро, по отличному шоссе, вдоль скоростной монорельсовой дороги. За все недолгое пребывание в тайской столице они так и не увидели следов бушевавших здесь общественных страстей. На Востоке — как в муравейнике: развороши его — через короткое время все будет так же зализано и причесано, как и раньше.

В самолет, как и ожидал Пиф, их провели первыми и Богданова подняли на борт подъемником. Лайнер был довольно вместительный, но не такой большой, как тот, на котором они прилетели из Москвы, — кресла стояли в шесть, а не в девять рядов.

И еще одно отличие. Самолет был заполнен плотно, однако, похоже, на этом рейсе, кроме них, не было не только русских, но даже вообще европейцев. А что удивляться: внутренний, азиатский рейс. Бангкок — Манила. Две с лишним тысячи километров, в основном над морем. Азия — она большая.

После взлета Александр Федорович сразу задремал. Ольга некоторое время смотрела в окно, потом тоже закрыла глаза.

Пиф собирался последовать их примеру, как вдруг проснувшийся Богданов задал ему неожиданный вопрос:

– Ты — такой толковый парень, а сиделкой работаешь. Так плохо с деньгами?

– А разве я плохая сиделка? — не нашел что ответить растерявшийся Пиф.

– Ты отличная сиделка, — согласился-поблагодарил Богданов. — Просто масштаб не твой.

– Что вы имеете в виду? — спросил Дима, хотя уже и так понимал, что тот имеет в виду.

– Ну, ты же врач.

– Диплом пока не получил, — уточнил сторонник правды Пиф. — Только летом.

– Неважно, — отмахнулся Александр Федорович. — Готов поспорить, у тебя все пятерки в нем будут.

– Одна четверка, — все же вставил свое слово правдолюбец.

– И, скорее всего, ты в каком-нибудь студенческом научном обществе крутишься. Так, нет?

– Так, — вынужден был уже без добавок согласиться Пиф. — Я работаю с Леонидом Михайловичем Балтером.

– А кто такой Балтер?

– Ну, в российской хирургии это как… Скрябин в музыке.

– Странное сравнение, — улыбнулся Богданов. — Почему музыка? Почему не Менделеев в химии?

– Попробую объяснить, — задумался Пиф. — Менделеев — системный ученый. Он и таблицу придумал именно как систему, объединяющую ранее имевшиеся знания и дающую возможность без эксперимента получать новые.

– А твой Балтер что, отвергает системные знания?

– Нет, конечно. — Дима чуть задумался, но его непросто было запутать, тем более что размышления на эту тему были не сиюминутные, самолетные, а долгие домашние. — Просто он — поэт от хирургии. Есть хирурги, идущие от ума, а есть — от вдохновения. Хотя ум, конечно, тоже присутствует, — добавил Пиф, вспомнив прищур мудрых и жестких балтеровских глаз.

– А что дает вдохновение в хирургии? — не понял Александр Федорович.

– Многое. Например, сложные комбинированные операции, которые задумываются и производятся прямо на месте. Понимаете, даже лучшая диагностика не покажет всего того, что хирург видит на открытом операционном поле. Вы в курсе, что большинство серьезных хирургов — узкие специалисты? На Западе даже сертификаты особые на каждый вид вмешательств, и комбинированные вмешательства могут производить два, иногда — три хирурга, сменяя друг друга в одной операционной. Балтер, кстати, докторскую защитил не одну, а две. И является действительным членом аж четырех разных профессиональных ассоциаций.

– Зачем?

– Я думаю, из спортивного интереса — раз. Из скрябинского отношения к музыке — два. И из чисто прагматических соображений — три. Он — великий импровизатор и у операционного стола может себе позволить, в том числе по бюрократическим показателям, почти любое вмешательство. Если, конечно, считает его жизненно необходимым для пациента.

– Так, может, он все-таки Луи Армстронг от хирургии? — улыбнулся Богданов. — Или Элла Фитцджеральд?

– Нет, — отрицательно замотал головой Пиф. — У джазменов часто и консерваторского образования нет. А у Балтера, кроме медицинского, еще физтех.

– Ладно, понял, — не стал больше спорить собеседник. — Так ты что, тоже поэт скальпеля?

– Чего нет, того нет, — улыбнулся Пиф.

– А за что тебя тогда Балтер любит? Ведь, я так понимаю, он кого попало к себе не возьмет?

– Это точно, — с затаенной гордостью согласился будущий обладатель медицинского диплома. — Если б он объявил открытый конкурс — человек сто на место бы получилось, я думаю.

– И как же ты прошел конкурс? — Богданов был настойчивым человеком.

– Может, именно потому, что не фанатею от скальпеля. — Пиф замолчал. Вообще-то он не собирался в своих откровениях заходить так далеко, но, наткнувшись на вопрошающий взгляд пациента, все же закончил мысль: — Мне не нравится оперировать. Мне нравится выхаживать.

И, предупреждая недопонимание собеседника, вынужден был описать проблему шире.

– Понимаете, хирургическое вмешательство, даже блестящее, — лишь полдела. После него больному еще надо выжить.

Сказал — и виновато замолк.

Может, и не следовало втягивать Богданова в подобные обсуждения с учетом его личного положения. Но Александр Федорович одобрительно улыбнулся и попросил продолжить.

– Мне интересно, — сказал он.

Пришлось продолжать.

– У нас в России много блестящих хирургов. С руками, с головой — все в порядке. А потом уникально прооперированного больного везут в палату, где на него могут часами не обращать внимания. А это ж не просто — перележать сутки-двое, в этот момент пациент ввергнут в сложнейшие биохимические, да и психические, процессы, которые и определят, жить ему после операции или нет. Вот в этих процессах я и хочу участвовать. И как ученый, и как врач, и как человек.

– Теперь понял, — удовлетворенно сказал Богданов. — Примерно так я о тебе и думал. Приятно, что не ошибся.

– Вы думали о моем профессиональном предназначении? — удивился Пиф.

– Я бы хотел его изменить, — вдруг быстро и четко сказал Александр Федорович. — О личных деньгах сможешь больше вообще не заботиться, причем с сегодняшнего дня. Но дело, конечно, не в личных деньгах.

Теперь это был совсем другой Богданов. Даже глаза заблестели ярче. Еще более удивленный Светлов молчал, ожидая разъяснений.

– Ты в курсе, чем я занимался до болезни? — спросил больной.

– Не очень, — сознался Пиф.

– Примерно тем же, что и ты, — непонятно начал Богданов. — Только в бизнесе.

В ответ на немое удивление молодого эскулапа развил мысль дальше:

– Я не организовываю предприятия, не ищу нефть, не разрабатываю компьютеры. Это — дело «докторов Балтеров» от экономики. Мое же дело — организация финансовой жизнеспособности созданного бизнеса. Организация безопасных финансовых потоков и перетоков, аккумулирование средств, распределение активов по «хранилищам».

– Вывод капиталов? — улыбнулся Пиф.

– Почему же только вывод? — Александр Федорович тоже улыбался. — Иногда и ввод. Примерно с той же частотой.

– А почему вы решили, что из меня получится финансист? — Пифа все же сильно огорошило свалившееся предложение, в серьезности которого он был вполне уверен — достаточно было взглянуть на глаза Богданова.

– Во-первых, потому что ты умный, — улыбаясь, Александр Федорович начал загибать пальцы на правой руке. — Во-вторых, работоспособный, в-третьих, добрый.

– А в финансисты недобрых не берут? — рассмеялся Пиф.

– Мне не нужен недобрый, — серьезно ответил Богданов. — Я Олю на него оставляю.

Вот так.

У Пифа перехватило горло. На миг даже захотелось согласиться. Впрочем, только на миг.

– Спасибо, Александр Федорович, — сказал он. — Но у меня другая дорога. А разве у вас нет помощников? — попытался перевести разговор в другую плоскость Пиф.

– Есть. Костя, мой племянник. Хороший малый. Уже многое знает. Но…

– В чем же «но»?

Пифу жутко не хотелось просто так отказывать смертельно больному человеку. Другое дело — если его тыл прикрыт хорошим парнем, к тому же родственником.

– Стержня в нем нет, — наконец сформулировал Богданов. — Он будет хорошим вторым номером. А ты — первым. Сынуля мой подрастет — возьмешь его в дело.

– А почему вы решили, что у меня получится? Я даже, как банковский счет завести, не знаю.

– Ты пока мне просто поверь. Я людей всегда хорошо чувствовал. А сейчас вообще все обострилось.

Пока Пиф раздумывал, как ему выкрутиться из щекотливой ситуации, не обижая Богданова, тот предложил идеальное решение сам.

– Не говори ни да ни нет, — сказал он. — Просто потерпи, пока я буду вводить тебя в курс дела, ты ведь все равно не сильно занят. А я, не требуя никаких обязательств, утраиваю твою ставку. Идет?

– Идет, — согласился Пиф. — Слушать буду, мне интересно. Но без всяких утроений, иначе отказываюсь.

– Как скажешь, — не стал спорить пациент. — Деньги тебя все равно догонят. А начнем прямо сейчас.

И, не слушая возражений Пифа — он считал, что Богданову уже пора отдохнуть, — опытный финансист прочел юному эскулапу первую лекцию.

Закончил перед посадкой, и впрямь устав. Зато много успел. И про офшоры, и про международный банкинг, и про финансовые прачечные, и про ценные бумаги, и про многое-многое другое.

Самое забавное, что Пиф почти все понял, а кое-что даже записал.

Уже потом, поразмыслив, он осознал, на чем основана столь удивительная простота и доходчивость подобных лекций, — ведь речь-то шла отнюдь не об очевидных вещах.

Разобраться помог все тот же Балтер, точнее, анализ его лекций и подсказок. Основа дела — в глубочайшем знании предмета. А если к этому добавить страстное желание передать знания необходимому тебе человеку — то в итоге и получается такая вот «самолетная» во всех смыслах беседа.

А «Боинг» тем временем заходил на посадку.

Немножко заложило в ушах. Проснулась Ольга Николаевна, первым делом посмотрела на Санечку. Осталась довольна. Не видом, конечно, а блеском глаз — в его положении и такое нечасто бывало.

– Я что-то важное пропустила? — спросила она, подчиняясь кошачьей женской интуиции.

– Все в порядке, — улыбнулся Богданов, окончательно ее успокоив.

На землю Филиппин путешественники вступили примерно через полчаса.

Здесь прием был не столь организован, как в столице Таиланда. Да и сам аэропорт был не в пример проще. Однако грех жаловаться: коляска, ведомая опытной рукой Пифа, бодро выехала из кондиционированной прохлады аэропорта в горячее пекло манильского полдня.

Поражало все.

И шумная, бедновато, но ярко одетая толпа. И снующие во всех направлениях такси в виде неимоверно трескучего мотоцикла с коляской на двух пассажиров. И, конечно, джипни — выходцы из тех времен, когда Филиппины считались одним из главных непотопляемых авианосцев Соединенных Штатов Америки.

Джипни, пожалуй, заслуживают отдельного рассказа.

Основу этого средства коллективного передвижения составляет, как понятно из названия, старый армейский джип, только сильно растянутый в длину и с автобусным корпусом на вездеходном шасси.

А вот все остальное — плод безудержной фантазии множества конструкторов и самодеятельных дизайнеров. Из тысяч джипни, снующих по всем бесчисленным островам Филиппин, вряд ли удастся найти два одинаковых.

Хотя общие приметы тоже имелись, причем на всех джипни сразу.

Это обилие хрома — в виде решеток, бамперов, оконных рам и даже гигантских сигнальных дуделок. А все, что не было покрыто хромом, было покрыто чем-нибудь другим: веселенькой красочкой максимально кислотных цветов, бахромой из тряпочек, куклами и даже статуями, что весьма роднило эти нынешние корабли филиппинских дорог с прежними кораблями дорог морских.

Впрочем, дизайнерские прибабахи не главное, прежде всего джипни — средство всеобщего передвижения. Внутри имелись лавки, расположенные вдоль полуоткрытого кузова, а для входа-выхода пассажиров существовали проемы в стенках. Двери на многих машинах предусмотрены не были, что, несомненно, облегчало посадку и высадку пассажиров.

Пиф сразу вспомнил катер с тайского канала. Похоже, такой подход являлся стандартным для всей Юго-Восточной Азии.

Ольгу Николаевну же вид веселеньких джипни весьма встревожил. Великий хилер ожидал их вовсе не в Маниле, а в Багио, горной столице Лусона, главного острова Филиппин. До него еще надо было ехать и ехать. И делать это с тяжелобольным на борту в открытом рессорном полугрузовике было страшновато.

К счастью, все оказалось проще, безопаснее и приятнее. Хилер прислал за ними персональный экипаж. Дополнительная честь — за рулем престарелого голубого микроавтобуса «Мицубиси» сидел родной сын доктора, Августин.

Пиф на руках — здесь подъемником и не пахло — перенес пациента в салон и, как мог, комфортно его устроил. Обложил подушками, окна поставил в такое положение, чтобы свежий воздух шел, но без сквозняка: кондиционеры, похоже, в год выпуска этого авточуда еще не изобрели.

Удивительно, но заметно уставший Богданов также заметно и повеселел. А может, и неудивительно. В такой экзотической стране, полной джипни, джунглей и хилеров, оставалось гораздо больше пространства для чудес, чем, скажем, в прозрачной и рациональной Европе.

Наконец водитель — смуглый молодой парень, с бугрившимися на открытых руках мышцами — включил стартер. Не сразу, но дизель заработал, из выхлопной трубы вырвалась осязаемая струя темной копоти, и голубенький ветеран японского автопрома неожиданно набрал приличную скорость.

Ветер засвистел на выступающих частях, автобусик загремел и затрясся всеми своими членами.

К счастью, Пиф потрудился не зря: мягкие подушки вокруг Александра Федоровича и под Александром Федоровичем делали путешествие вполне переносимым.

Большие дома быстро исчезли. Замелькали деревни, грязноватые, но с обилием зелени. И с обязательным присутствием как минимум одного костела; эта часть страны была практически целиком католической — привет от колонизаторов-испанцев.

Потом исчезла и широкая дорога.

А потом народ как-то втянулся в монотонное путешествие — и через пару часов дремали все, кроме юного Августина.

Проснулись уже в горах.

Во-первых, стало гораздо прохладнее — Пифу пришлось закрыть большую часть форточек и окон. Во-вторых, начался серпантин. Но, слава богу, Богданов все пока переносил нормально.

Дважды останавливались по санитарным нуждам, один раз — чтобы поесть.

Доехали до окраин Багио — уже темнело.

Сам город расположен некомпактно, то появляясь, то исчезая на склонах поросших большими деревьями гор.

Хилер жил в одном из особнячков, прилепившихся к очередному склону. Но сейчас он ждал гостей в номере отельчика, где они должны будут провести первые два-три дня. После краткого периода знакомства с больным целитель планировал вывезти их на океанский берег, с другой стороны гор, если смотреть от Манилы, и там уже продолжить свои чудесные манипуляции.

Наконец приехали.

Ольга Николаевна вышла из машины первой, размяла затекшие от долгого сидения ноги. Потом Пиф с помощью Августина вынес Богданова. Его посадили на деревянный стул прямо в гостиничном дворике, а двое босоногих мальчишек поволокли их чемоданы в номер.

Тут к ним и подошел целитель.

Среднего роста смуглый человек с короткими, аккуратно постриженными черными волосами. Европейские брюки, светлая майка, оставляющая руки открытыми. Как и у сына — рельефные мышцы плеч. И пронзительные черные глаза, смотрящие прямо сквозь тебя.

– С приездом, — сказал хилер на приличном английском. — Меня зовут Николас. Я буду пытаться вам помочь.

Имя оказалось, как потом выяснилось, достаточно типичным для этой части страны. Сына хилер назвал Августином — тоже след долгого испанского владения этими территориями.

Николас пожал руку Ольге Николаевне, Пифу и Александру Федоровичу. Его ладонь была сухой и горячей. Глаза — внимательными и даже как будто сверлящими. Пожимая руку, он останавливался напротив человека. И взгляд свой останавливал на его глазах.

Даже у Пифа, представителя, так сказать, официальной медицины, появилось ощущение, что хилер сканирует его внутренние органы. А заодно и мозг вместе с мыслями. Этакий филиппинский вариант продвинутой компьютерной томографии.

– Ну, что, теперь вам надо отдохнуть. А завтра приступим к работе, — наконец сказал Николас.

Он сел в голубой автобусик, и они с сыном, на минутку подкоптив солярным дымком сладкий воздух, унеслись в сгустившуюся темноту, а путешественники остались во внутреннем дворике — хозяин гостинички предложил им поужинать прямо там.

Поскольку к вечеру здорово похолодало (сказывалась высота), слуга принес гостям тонкие, но очень теплые шерстяные пледы.

Потом пили чай из красивых фарфоровых чашек. Заедали неизвестного происхождения медом и непонятными, но очень вкусными сушеными фруктами.

Из темноты время от времени вылетали неведомые и невесомые существа, перелетали освещенный электрическим фонарем круг дворика и вновь исчезали в лесном мраке. Ощутимо пахло какими-то, опять-таки неведомыми, пряными и сладковатыми цветами, причем аромат их становился все сильнее по мере того, как свежел воздух.

Никто не хотел ничего говорить. Никто не хотел уходить в номер. Этот вечер в горах, в таинственной стране, наполненный таинственными шумами, тенями и ароматами, нес в себе не только экзотические впечатления. Он нес надежду.

А надежда, как известно, умирает последней.

4

Дуняша бы еще подремала, но пропиликал будильник, и она пулей выскочила из кровати — опаздывать не хотелось больше, чем вставать.

Предстоящее мероприятие было вроде как не протокольное — обычный семейный завтрак. Однако все, к чему прикасалась организующая длань свекра, Станислава Маратовича, тут же становилось ритуально-твердокаменным, с полной невозможностью даже незначительных отклонений. Сказано, «завтрак в восемь», значит, в восемь ноль одну — минута все-таки нерадивым давалась — горничная внесет поднос в столовую.

Особенно обидно, что есть с утра не хотелось. Полночи не могла заснуть от безрадостных мыслей, и теперь чувство голода было напрочь забито ощущением недосыпа. Однако Кураев-старший повелел в восемь завтракать, а не досыпать — значит, так тому и быть.

Дуняша быстро приняла душ, привела себя в порядок и вышла в столовую, она же гостиная, зальчик этак метров на семьдесят, с высоченными заостренными кверху окнами, лепниной на потолке и авторской работы изразцовым камином. Приятнее и удобнее было бы завтракать на кухне, тоже не маленькой, но это не соответствовало установлениям Станислава Маратовича, а стало быть, идея не имела права на существование.

– Здравствуйте, Станислав Маратович, доброе утро, Оксана Григорьевна. — Дуняша подошла к огромному, персон на пятнадцать, дубовому столу и заняла отведенное ей место.

– Доброе утро, Дуняша, — это Оксана Григорьевна.

– Здравствуй, Авдотья, — это свекор, Станислав Маратович.

Интересно, что внешне он выглядит как университетский профессор из середины прошлого, а то и позапрошлого века: тонкие золотые очки, длинноватые пегие волосы и бородка клинышком. Дуняша всегда чувствовала себя при Станиславе Маратовиче неуютно, хотя ничего плохого свекор лично ей не сделал. Более того, в ее ссорах с Маратом нередко принимал сторону невестки. И все равно с Оксаной Григорьевной Дуняше было проще и спокойнее. А прожив в семье Кураевых без малого три года, она все чаще подозревала, что и сама Оксана Григорьевна в присутствии мужа испытывала похожие чувства. Так что они даже стали немного ближе друг другу.

– Как спалось? — осведомился свекор. Вопрос был не праздный: его действительно интересовало все, что происходило в семье.

– Хорошо, — соврала Дуняша.

Станислав Маратович бросил на нее быстрый недоверчивый взгляд и сообщил новость:

– Марат задерживается во Владивостоке. Будет только через неделю. — И теперь уже открыто пристально уставился на невестку.

Ей удалось сохранить равнодушный вид.

Это плохо, родственники, конечно, ожидали от нее огорчения. Но стало бы совсем плохо, если бы проницательный Станислав Маратович заметил на ее лице радость.

– Ты опять неважно себя чувствуешь? — пришла на помощь невестке Оксана Григорьевна.

– Гораздо лучше, чем раньше, — честно ответила Дуняша.

Врать не пришлось, потому что простуда, душившая ее всю неделю, фактически прошла. А то, что ее обрадовала еще неделя без мужа, должно остаться тайной для всех членов семьи. Дуняше было немного неловко перед Оксаной Григорьевной — Марат ее любимый и единственный сынок, — но сердцу не прикажешь.

Хотя и своей вины за создавшееся положение Дуняша с себя не снимает. Да, что-то происходило и помимо ее воли, причем ужасное. Но в конце концов она сама в один прекрасный день сказала «да». Впрочем, тот день и тогда не казался ей слишком уж прекрасным…

– Оксана Григорьевна, вы в город не поедете? — спросила она.

– Вообще собиралась, — ответила свекровь. — В медицинский центр, кардиограмму повторить.

– Меня прихватите? До первого метро, к маме хочу подъехать.

– Зачем до метро? Я пока у врачей буду, ты и съездишь.

Другими словами, добросердечная свекровь отвела ей на встречу с мамой максимум двадцать минут. Да заодно выказала теплое отношение к невестке, не дав ей тащиться на метро.

Станислав Маратович одобрительно хмыкнул: он не хотел бы, чтоб юная жена его сына путешествовала по большому городу вне поля зрения семейного ока. Ладно, пусть так и будет.

– Спасибо, — поблагодарила Дуняша. — А то мама что-то на ноги стала жаловаться.

– Так покажи ее в нашем медцентре, — снова пошел навстречу Кураев-старший. — Все лучше, чем она в районную поликлинику пойдет. Чек потом мне принесешь, после курса лечения.

Ничего не скажешь, заботливые у нее родственники. Иногда даже неловко становится: они к ней — со всей душой. А ее душа отдана не им. И уж точно — не их сыну.

Стало вдруг так горько, что плакать захотелось.

Ну кто ее заставлял тогда? То есть, конечно, заставляли. А Марат — так прямо угрожал убить Пифа. Нет, прямо он все-таки не говорил. Звучало иначе: если не мне — так никому. А на ее прямой вопрос: что ж ты, мол, убьешь меня? — последовал прямой ответ: «Ты жить будешь, но хотеть тебя уже будет некому».

Станислав Маратович при том разговоре тоже присутствовал и будущую невестку на этот раз не поддержал. Впрочем, он и поведение своего сына не одобрил, типа излишне эмоциональное. Но потом, оставшись наедине с Дуняшей, лаконично объяснил свою жизненную позицию. Да так четко сформулировал, что девушка на всю оставшуюся жизнь, наверное, запомнила.

Позиция была несложная. А если еще упростить — то в две фразы можно уместиться. Есть баре, и есть холопы. Иногда холопам везет, и они тоже становятся барами. Холопкам везет даже чаще: мужицкие инстинкты работают без классовых различий. И если вдруг холопке так сказочно повезло — то не фига выкобениваться.

А еще Станислав Маратович сказал, что барин — навсегда барин. Хозяин жизни. Независимо от чина и толщины кошелька в конкретный момент времени.

Вот его прапрадеды были большие бояре. А прадеды — царские генералы. Дед — советский генерал, чекист. Отец — секретарь партийной организации мощного министерства. Тоже, по сути дела, генерал. Сам он, Станислав Маратович, — банкир. Большой банкир. Вроде как вышел из государственной шинели, но не перестал быть генералом.

– Ты пойми, Авдотья, — безо всякой злости втолковывал он будущей родственнице. — Мы сидели в штабах и в тюрьмах. Мы расстреливали, и нас расстреливали. Но мы никогда не были серой массой, быдлом. Понимаешь?

– Да, — кивала Дуняша. Она реально побаивалась вежливого и корректного Станислава Маратовича, даже больше, чем вспыльчивого и гневливого Марата.

– И мы всегда добивались своего, — вроде закончил он свою классовую лекцию.

Ан нет, не закончил.

– Я не одобряю выбор Марата, — прозвучало довольно неожиданно. — Есть девушки и покрасивее тебя, и с более привлекательным… бэкграундом, — подыскал он наконец подходящий термин. — Но раз Марат так решил — значит, так оно и будет.

— А мое мнение и в самом деле никого не интересует? — тихо спросила Дуняша.

Станислав Маратович ненадолго задумался.

– Боюсь, что нет, — наконец сказал он. — По крайней мере, до тех пор, пока ты — не в нашем кругу.

– А потом? — грустно улыбнулась Дуняша. — Когда стану в вашем?

– Барином ты не станешь никогда, — тоже улыбнулся Станислав Маратович. — Но и из холопок навсегда выйдешь. Такой ответ тебя устроит?

– Не знаю, — покачала головой девушка.

Она на тот момент и в самом деле не знала.

Слишком много причин влияло на принятие столь важного решения.

Первая — угрозы Марата реально пугали: она боялась за Пифа. Не как за любимого мужчину (они со Светловым за столько лет дружбы дальше поцелуев и обниманий так и не продвинулись), а как за единственного друга, за самого близкого и надежного, после мамы, человека в ее жизни. Вторая, как она теперь понимает, причина: бешеная любовь Марата, конечно, льстила ее самолюбию — многие Дуняшины одноклассницы за счастье бы сочли. И, наконец, если честно, войти в семью банкира — не худший вариант начала взрослой жизни для девушки из малообеспеченной семьи. К тому же маму так хотелось вытянуть из ее нищеты и хронического испуга!

Ни одна причина из названных, возможно, не была решающей, но вместе они подействовали так, как… подействовали. И что теперь думать и гадать, когда дело сделано?

…В этот раз они ехали на внедорожнике «Гелендвагене». Тоже «Мерседесе» — Кураевы, единожды выбрав, далее своих пристрастий не меняли. Водитель другой, Михаил Никандрович, пожилой дядечка с простым добрым лицом многократного дедушки.

Рублевка была почти свободная: трудящиеся давно доехали до своих офисов, девушки отсыпаются после вечернего отдыха или работы, а фуры здесь никогда сильно не досаждали.

За окном быстро мелькали деревья, магазины и коттеджи. Хотя гораздо чаше встречались глухие заборы противоестественной высоты.

Дуняша почему-то вспомнила, когда впервые обратила внимание на Пифа. То есть знала-то она его всегда, с самого первого класса, и бабулю его много раз видела, и даже прекрасно была осведомлена об огромной любви этого молодого человека.

Да и как в такую не влюбиться? Дуняша обожала крутиться перед зеркалом: она была такой ладненькой, такой ловкой! Ничего в ней не было от болезненных тургеневских девушек, наоборот, кровь с молоком. Всегда всего хватало, во всех местах, и никогда, ни в одном месте, не было лишнего. А если добавить большие розовые банты в длинных, белокурых от рождения, волосах да розовое пышное платье, да золотые туфельки, стоившие гораздо больше, чем взрослые мамины туфли… — нет, эта девочка была неотразима!

Мама, помнится, три месяца работала в полторы смены, чтобы купить ненаглядной детке такой наряд. Потому что их танцевальный ансамбль в конце года впервые отправлялся на гастроли, и Дуняше нестерпимо хотелось на эти гастроли попасть. Конечно, одежду для гастрольных выступлений заказывала руководительница ансамбля. Однако для того, чтобы тебя отобрали в первый, гастрольный, состав, требовалось не только отлично танцевать, но и достойно одеваться.

Да, еще должен был быть постоянный партнер!

С мальчиками же в ансамбле было плоховато. Они пачками шли записываться в школу восточных единоборств, в секции хоккея и бокса. На бальные танцы оставались единицы, и этот неестественный отбор явно не приводил к улучшению мужской танцевальной популяции.

И вот тогда Пиф впервые показал, на что способен влюбленный мужчина, даже совсем еще маленький. Он приперся в танцзал, где его сразу приняли, несмотря на невзрачный прикид, — его бабуля, Лия Александровна, тоже вынуждена была считать каждую копейку.

Проблема оказалась не только в прикиде — способностей к танцам у Пифа тоже имелось немного. Однако недоданное от природы он мучительно, но неукротимо добирал репетициями. Там, где Дуняше хватало часа, ему требовалось впятеро больше — и маленький Светлов Дуняшу не мучил, репетировал в одиночку или с хореографом. Та, поначалу с порога отвергнув новичка за нескладность и немузыкальность, постепенно просто влюбилась в парнишку, чувствуя, как под ее руками из смешного танц-недоразумения постепенно получается танц-мастер.

К концу начальной школы на полупрофессиональную пару засматривались не только родители и зрители многочисленных конкурсов, но и тренеры из ведущих обществ. И если талантливых девочек хватало, то такой парнишка был просто нарасхват.

Пиф мог начать понемногу зарабатывать с десяти лет, если бы согласился на лестное предложение очередного тренера чемпионов. И если согласился бы расстаться с Дуняшей.

Нелепо даже представить себе такой расклад.

Поэтому, хотя некая карьера у них все-таки состоялась, случилось это на пять лет позже, чем могло бы.

А «мерс» тем временем въехал в город и без пробок промчал до центра.

Там, притормозив у большого серого здания, высадили Оксану Григорьевну.

– У меня уйдет где-то часа полтора, — сказала свекровь. — Если будете опаздывать — не беда, посижу в кафе, попью кофе.

Обычная схема. Все делается для любимой невестки. Но минимум полчаса — до «Электрозаводской», и столько же — обратно. Это если с пробками будет везти по-прежнему.

Если же трафик станет более похож на обычный, то успеешь только сказать маме «здравствуй». И даже позвонить Пифу нельзя — это значит, что Марат опять обратит на своего старого дружка-соперника пристальное внимание. Пристальное и недоброе.

Михаил Никандрыч сочувственно посмотрел на свою пассажирку в зеркальце заднего обзора.

– Не грусти, дочка, — неожиданно сказал он. — Все само собой как-нибудь наладится.

– Надеюсь, — тихо ответила Дуняша. От нежданного сочувствия глаза повлажнели. И тут же появилось опасение: если водитель легко читает ее чувства, как она будет прятать их от всепроникающего взгляда свекра?

– У меня самого дочка, — продолжил Никандрыч. — Постарше тебя на пару лет. Такая любовь была, не поверишь — и по водосточной трубе ее парень лазал, и клумбы в парке обрывал… Она его два года ждала из армии. Мальчишке, соседу нашему бывшему, отказала. Теперь тот — программист в Англии. Свой дом с садиком. С женой уехал, женился совсем недавно.

– А дочка ваша? — зачем-то спросила Дуняша.

Не надо было спрашивать.

– С дочкой сложнее, — нахмурился Никандрыч. — Поженились с Игорем, первый ребеночек сразу народился. Потом Игорь стал выпивать, потом — ширяться.

– Он и сейчас на игле? — ужаснулась пассажирка.

– Нет, сейчас нет, — ответил водитель. — Дочка полжизни, наверное, потеряла, но его из омута выдернула. Даже второго родила, тоже пацана.

– Значит, все в порядке, — успокоилась Дуняша.

Рано успокоилась.

– Игорь ее бросил, — сказка у Никандрыча явно оказалась без хорошего конца. — Женился на медсестре из больницы, куда его дочка устроила. На его лекарства все деньги истратила, даже обручальное кольцо продала. Ну да теперь оно ей и не нужно, — мрачно закончил шофер.

– Ты поняла, к чему я? — после паузы спросил Никандрыч.

– Нет, — честно ответила Дуняша.

— Надюха сейчас тоже могла бы в Лондоне жить, в своем доме с садиком, а не куковать в нашей халупе. У меня зарплата неплохая, но на пятерых роскошно не получается. Так что радуйся тому, что имеешь. Теперь поняла?

– Теперь поняла, — вздохнула она.

А вот и приехали.

Белая панельная пятиэтажка с темно-красными торцами одиноко стояла в большом дворе, окруженная уже современными панельками — высокими, довольно симпатичными, отделанными плиткой под желтый кирпич.

– Я скоро приду, — сказала Дуняша Никандрычу.

– Не торопись, — буркнул тот. — Дороги пустые, долетим мигом.

– Спасибо, — поблагодарила девушка.

Родной подъезд не поменял внешнего вида. Обшарпанные, небрежно покрашенные синей краской стены, щербатые бетонные ступеньки и раньше-то ремонтом не баловали, а кто же теперь, перед грядущим сносом, будет ремонтировать?

Запахи тоже остались прежние. У входной двери тянуло сыростью из подвала. Большой висячий замок преграждал туда дорогу бомжам, однако не являлся препятствием для запаривания от худых систем отопления и для специфического кошачьего запаха.

В детстве они с Пифом не раз проникали в запретное темное пространство и даже однажды набрели на только что родившихся котят. Пиф, разумеется, сразу захотел оказать им первую помощь, но мамаша, дворовая трехцветная кошка, была против. Она так яростно шипела и поднимала лапу с выпущенными когтями, а глаза так страшно сверкали в свете их фонариков, что Дуняша сумела уговорить Пифа отказаться от затеи. Так и выросли тогда котята, не познав добрых рук местного Айболита. Выросли, кстати, вполне здоровыми.

Странно — подъезд и раньше не казался Дуняше роскошным помещением, но ведь и убогим не казался! Сейчас же все это постсоветское «великолепие», сдобренное не только ароматом сырости и кошек, но и запахом человеческой мочи (дом стоял недалеко от гастронома), сильно действовало на нервы. Особенно в сравнении с благолепием кураевских интерьеров.

Да уж, не на пустом месте строит свои теории Никандрыч: любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда. И не только кушать, но и красиво одеваться, в хороших местах отдыхать, на приличных машинах ездить. Эх, еще бы не с Маратом и его родителями…

Вот и знакомый звонок: обычная круглая кнопка на коричневом косяке.

Мама открыла дверь, и снова захотелось плакать — у нее было такое усталое лицо и такие испуганные родные глаза.

– Ты что, доченька? — Она обнимала Дуняшу двумя руками, а ее лицо было на уровне дочкиных плеч — девушка была еще и на каблуках. — Что случилось?

– Ничего не случилось, — всхлипывая, попыталась успокоить маму.

В итоге ревели обе, только теперь сидя на стареньком диване и по-прежнему обнявшись.

Дуняша успокоилась первой. Она ни на секунду не забывала, что ей еще возвращаться к проницательным родственникам.

Умылась, подкрасилась. Плакать больше не хотелось.

– Так что же случилось, доченька? — как-то безнадежно переспросила мама.

– Честное слово, ничего, — поспешила ответить Дуняша, физически ощущая давящую мамину тревогу.

– А почему же плачешь?

– По тебе соскучилась. А еще я мужа не люблю, — неожиданно вырвалось у нее.

– А он тебя любит, — тихо сказала мама.

– Он меня любит, — согласилась Дуняша.

Помолчали.

– Я своего как любила, — сказала мама. — А ты и лица его не видела. Я бы за Марата как за каменную стену держалась бы. От любой бури.

– Это точно, — не стала спорить дочка. — От любой бури. А если бурь нету? Так и просадить жизнь под ненужной стеной?

– Жизнь без бурь не бывает, — у мамы имелась своя нерушимая логика. — Это сейчас нет. А потом будет.

– Но я его совсем не люблю, — пожаловалась Дуняша.

– И не уважаешь?

Дочь задумалась:

– За что-то уважаю, за что-то — нет. А еще я его боюсь. И Станислава Маратовича тоже.

– Но ведь они тебя ни с того ни с сего не обидят.

– Ни с того ни с сего — нет, — согласилась Дуняша, — если выполнять их правила.

– Ну так выполняй, — попросила мама. — Не любишь его — привыкнешь. А ребенка точно полюбишь. Не сможешь не полюбить. Бог даст, будет двое, трое. Не до романтики будет. Как я с тобой мыкалась…

Разговор явно шел по кругу.

К тому же кончалось любезно отведенное свекровью время.

– Мамуль, ты на ноги жаловалась. Я тебе дам телефон, ты договоришься о приеме и подъедешь.

– Это куда ты ездишь? — снова испугалась мама.

– О деньгах не думай, — сразу сказала Дуняша.

– Я не могу о них не думать, — сказала мама. — Я когда первые твои анализы забирала, уже страшно было, сколько там чихнуть стоит. Сплошной мрамор и золото.

– Зато лечат хорошо, — закончила дочка. — Так что договаривайся — и вперед. А хочешь, я договорюсь, потом скажу, когда и в какой кабинет приехать. Там только опаздывать нельзя.

– Нет, дочка, — вздохнула мама. — Я лучше в нашу районную пойду. Там мне спокойнее.

– Ну что ж ты у меня такая? — рассердилась Дуняша, и в этот момент зазвонил телефон.

Она подскочила к старенькому аппарату, стоявшему на подоконнике, и сняла трубку.

– Алло!

– Господи, Дунька! — раздалось в трескучей мембране. — Господи, как здорово! Вот ведь повезло!

– Пиф, привет! Когда вернешься? Что нового?

– Много нового. — Голос у Пифа был радостный. — Скоро вернусь и выкраду тебя!

– Прямо так и выкрадешь? — Слушать Пифа было нестерпимо приятно. Нестерпимо — потому что точно разговор не будет длинным и потому что жизнь от этого разговора точно не изменится.

– Так и выкраду. Ты уж потерпи чуть-чуть.

– А потом куда денемся? Успеем добежать до канадской границы?

– Нам канадская без надобности. — Пиф, конечно, помнил рассказ О’Генри, но не готов был отвлечься от основной темы. — У меня другие идеи. Главное, чтобы ты решилась.

Они поговорили ни о чем еще минуту, и Дуняша первой положила трубку — время поджимало. Но вместо того, чтобы бежать вниз, к поджидавшему в «Гелендвагене» Никандрычу, устало опустилась на диван.

Мама стояла рядом и молча смотрела на дочь.

– О-хо-хо! — по-старушечьи вздохнула Дуняша.

Конечно, она была безумно рада звонку Пифа. На него и надеялась, когда сюда ехала. Но любит ли она его по-настоящему? Может, это просто из-за многолетней дружбы и нелюбви к Марату? Не зря же они, еще до второго появления Марата, так и не переступили черту? И где они будут с Пифом жить? Даже если благополучно исчезнут с бешеных глаз нынешнего мужа. В какой-нибудь такой же пятиэтажке? Только не в Москве, а где-нибудь за Уралом, подальше от барской семьи.

Нет, не хочется ей в холопки. Но хочется — с Пифом. Вот ведь дилемма…

– Я поехала, мамуль, — наконец сказала она.

– Давай, доченька.

У двери еще раз обнялись.

– Только не делай глупостей, ладно? — осторожно попросила мама.

– Постараюсь, — честно пообещала Дуняша.

Теперь оставалось лишь понять, что в ее положении будет большей глупостью — остаться с Маратом или, подвергая Пифа, единственного друга, серьезной опасности, пуститься в какую-то придуманную им авантюру…

5

На следующее утро проснулись рано.

Ни Александр Федорович, ни Ольга Николаевна, по трезвому рассуждению, не питали особых надежд на чудодейственного знахаря. Но поскольку более надеяться было вообще не на что, трезвые рассуждения как-то временно отменились, и визит к Николасу волновал до дрожи.

Пиф, как почти профессиональный медик, и вовсе на чудеса не рассчитывал, однако считал трудную поездку в далекую страну оправданной. Во-первых, если есть хоть одна сотая процента — в их ситуации уместно хвататься и за нее. Во-вторых, Ольге Николаевне было куда легче присутствовать при угасании мужа, зная, что она делает для него все возможное и невозможное.

В итоге в восемь утра они уже были около «клиники» знахаря.

Привезли их все на том же коптящем микроавтобусе. Солнце светило вовсю, расцвечивая богатую растительность, вымытую щедрым ночным дождем. Дышать было вкусно.

Сам хилер приехал чуть позже, на серебристом «Патроле» — причем в весьма богатой комплектации, даже с мониторами в спинках передних сидений. Видать, выданный ему в верхнем мире дар неплохо окупался в мире нижнем.

Клиника же была выдержана, в отличие от джипа, вполне в духе филиппинской деревни. Прилепилась она к боку поросшей деревьями горы и состояла из трех комнат: темной прихожей без окон, большой светлой «операционной» и крошечной, тоже с окошком, то ли кухоньки, то ли лаборатории. Кроме раковины и газовой плиты, работавшей от красного большого баллона, там стоял шкаф с химической посудой и какими-то реактивами и легкие бамбуковые стеллажи со стеклянными банками, заполненными неведомыми растительными и минеральными смесями.

В операционной же, залитой светом из трех больших окон, не было ничего, кроме большого массажного стола, хромированного столика с баночками и тюбиками, а также двух пластиковых кислотно-желтых стульев и такого же цвета дешевой пляжной кушетки. Да, еще на светло-салатовой, неровно покрашенной стене весело тикали часы-ходики, наподобие тех, что украшали комнаты наших бабушек.

– Давайте начнем, — предложил Николас, и, видя волнение пациента, бережно взял его за исхудавшую кисть. — Снимите рубашку и брюки, мы поможем вам лечь на стол.

Богданов как-то разом перестал волноваться и неожиданно сам, без посторонней помощи, сумел снять сандалии, брюки и рубаху. Теперь, когда он остался в одних трусах, был явственно виден урон, нанесенный ему злой болезнью. Залезть на стол он сам не смог, да ему и не дали: Августин и Пиф бережно подняли Александра Федоровича и аккуратно уложили на спину.

– Нам можно остаться? — спросила Ольга Николаевна.

– Конечно, — разрешил хилер. — Если хотите фотографировать — пожалуйста. Только не разговаривайте.

Пиф подумал, что было бы здорово заснять происходящее, но ему казалось неудобным в присутствии больного заниматься чем-либо необязательным.

Августин отошел от стола, а Николас, наоборот, к нему придвинулся.

Пока еще ничего не происходило, но было видно, что хилер напряжен. Лицо его покраснело, глаза закрылись. Обнаженные до плеч руки сначала неподвижно висели вдоль туловища, потом он их поднял, растопырил пальцы и начал водить ладонями над распростертым телом пациента, впрочем, не дотрагиваясь до него.

– Рентгеновские снимки нужны? — шепотом спросила Ольга Николаевна.

Хилер на вопрос никак не отреагировал, а Августин испуганно расширил глаза и приложил палец к губам — международный жест, призывающий к полному молчанию.

На лице Николаса появились капельки пота, хотя в помещении по утреннему времени было еще свежо. Постепенно они собрались в тонкие струйки. Августин ватным тампоном осторожно промокнул ему лицо. «Точь-в-точь как операционная сестра доктору Балтеру», — подумал Пиф.

Наконец хилер открыл глаза и заметно расслабился.

– Все, сейчас начнем, — весело сказал он.

«А что же было до этого?» — не понял Светлов.

Теперь Николас был гораздо спокойнее, лицо приобрело обычный смуглый оттенок, без ненормальной красноты. Он поднял обе руки, как пианист перед выступлением, и что-то сказал сыну на местном наречии — пилипино.

Августин молча повернулся и вышел в прихожую, а из кухоньки в операционную зашел другой мужчина, лет тридцати с небольшим, невысокий и щуплый. Когда он успел туда попасть? Наверное, в клинике имелась другая дверь.

– Мой ученик, — объяснил хилер, не опуская поднятых рук. — Луис.

– А Августин? — не понял Пиф.

– Он просто помощник, — улыбнулся Николас. — Ему не дано. Поэтому он закончил обычный мединститут в Маниле.

Отлично. Кому не дано — тот идет в медицинский. Ну да ладно, лишь бы Богданову помогли.

Луис быстро и ловко протер какой-то остро пахнущей жидкостью впалый живот Богданова, а Николас сложил вместе пальцы правой руки и… ввел их больному прямо в тело, в область печени! Левая рука хилера так и осталась над животом пациента.

Пиф аж вздрогнул. Даже если это обман, мистификация, то Александр Федорович должен был сейчас испытывать сильнейшую боль. Но тот лежал с закрытыми глазами и явно от боли не страдал.

Лицо хилера вновь стало напряженным и красным. Он совершил какие-то движения пальцами внутри живота и выдернул их обратно. Теперь — с изрядным куском красно-бурой, обильно кровившей плоти.

Пиф с тревогой взглянул на Ольгу Николаевну. Ему самому, прошедшему анатомический театр и настоящие хирургические манипуляции, стало сильно не по себе. Однако она держалась молодцом. Пиф понял почему: наблюдение одного реального чуда делало теоретически возможным и другие чудеса.

Луис тут же протер место страшной экзекуции своей тряпочкой, и Николас медленно провел по животу сначала правой, потом левой ладонью. Помощник вытер все насухо, и — о чудо! — дыры в животе, которую только что видел своими глазами Пиф, больше не было.

Эх, много бы он дал, лишь бы всезнающий и всеведающий Леонид Михайлович Балтер это увидел! На что сменилась бы его холодная ухмылка?

Николас же продолжил операцию. Раз за разом он погружал пальцы сначала в живот, потом — в грудную клетку Богданова. А на закуску проник в его голову прямо через лобную кость.

Алгоритм был тем же. Пальцы влезают, что-то делают внутри, наружу извлекается кусочек внутренней ткани и шмякается в заблаговременно подставленный тазик. Там уже было кусочков пять таких. Богданова ни разу на тазик не взглянула, а Пиф смотрел во все глаза.

Он не сомневался, что здесь кроется какое-то надувательство. Но какое? Николас орудовал голыми руками. Ни рукавов, ни карманов на легкой майке. Ничего нигде не спрятать.

Честно говоря, материалист и почти доктор Светлов был близок к панике. Потом успокоил себя тем, что фокусник в цирке тоже проделывает невероятные вещи, однако земные объяснения в последующем все-таки находятся.

Когда хилер закончил, Пифу показалось, что прошло не меньше часа этого волшебства, и сильно удивился, сверив собственные ощущения с показаниями ходиков: получалось, что Николас орудовал меньше десяти минут. Точнее, ровно семь с половиной, считая с момента, когда в первый раз погрузил пальцы в живот пациента.

– Дольше он не выдержит, — ответил хилер на незаданный вопрос.

А Пиф взглянул на Богданова. Тот спал, даже носом посапывал слегка.

Из приемной появился Августин. Вместе с Луисом они переложили прооперированного пациента на кушетку. Александр Федорович не проснулся ни во время переноски, ни после, когда сын хилера померил тому пульс и давление, ни даже когда тот присел на корточки у ног Богданова и стал втирать ему в пятки мазь из двух маленьких баночек.

– Ну, что, займемся вами? — улыбнулся Николас.

– Нами? — Ольга Николаевна растерялась. — Но я вроде здорова.

Она ожидала совсем другого: услышать о перспективах. Однако, похоже, хилер не собирался торопиться.

Пиф решил вмешаться:

– А ваша спина, Ольга Николаевна? — спросил он, уже отметив ловкие и четкие движения не только Николаса, но и его помощников. Уж всеми видами лечебного массажа эти ребята владели наверняка.

– У меня межпозвонковая грыжа, — неуверенно сказала Богданова.

Пиф пару раз видел, как ее прихватывало: в первый — еще в Москве, второй — в аэропорту, в Бангкоке, где она неловко нагнулась, чтобы взять тяжелую сумку.

– Давайте, показывайте свою грыжу. — Улыбка вообще не покидала напряженное до этого лицо хилера.

– А как же…

Ольга Николаевна явно стеснялась Пифа. Потом, видно, вспомнив, что у докторов пола не бывает, решительно скинула легкую блузку. Под блузкой ничего не было, да грудь и не особо нуждалась в дополнительной поддержке — плотная, красиво очерченная, размером между вторым и третьим.

Пиф поймал себя на мысли, что наблюдает за женщиной не как врач. Сразу стало стыдно.

Богданова легла на живот, оставшись в длинной, полупрозрачной, из легчайшей материи, юбке. Под ней виднелся купальник: моря в Багио не было, а вот большие открытые бассейны имелись, и после процедур компания — в зависимости от состояния больного — собиралась на природу.

Николас чуть сдвинул вниз ее плавки. «Чтоб начать с копчика», — сообразил Пиф. Потом внимательно — снизу вверх — исследовал ее позвоночник. Сначала — вновь не касаясь тела, потом — пробегая сильными пальцами вдоль спины, останавливаясь и манипулируя ими у каждого позвонка. Примерно так же работали отечественные мануальные терапевты.

Хотя нет, не так. Потому что Луис вновь протер коричневатой вонючей жидкостью участок белой кожи в поясничной области, а хилер ввернул туда, внутрь, свои сильные стальные пальцы.

Особо обильного кровотечения не было. Ольга, которая не видела, что проделывают с ее спиной, лежала спокойно.

Николас тем временем вытащил пальцы из ее плоти. И не только пальцы — еще кусочек серо-розовой и, очевидно, твердой ткани, она не шмякнулась в тазик, как раньше, а звонко стукнулась о металлический край.

Далее — как и прежде: помощник протирает кожу, хилер проводит ладонью — и вот вам полное отсутствие каких-либо следов! Правда, на этот раз Ольга Николаевна охнула — рука хилера показалась ей обжигающе горячей.

– Ну, как вы себя чувствуете? — спросил Николас, помогая ей подняться.

Та осторожно пошевелила спиной, привычно ожидая затаившейся боли.

И радостно заулыбалась:

– Да вы просто волшебник, Николас!

– Не торопитесь, — унял хилер восторг пациентки. — Нам еще придется с вами поработать. Два-три сеанса со мной и минимум десять сеансов массажа. Кроме того, придется постоянно пить травы и делать гимнастику, чтоб не было рецидива. Я вам все потом подробно распишу.

– Спасибо, — искренне поблагодарила Богданова.

Конечно, она радовалась и за себя — боль в спине достает даже самых терпеливых. Но гораздо больше Ольгу Николаевну грела мысль, что если можно вот так, запросто, устранить старое заскорузлое недомогание, то, может, и с мужем произойдет что-то похожее?

Именно этот невысказанный вопрос и читался в ее взгляде.

Николас посмотрел на спящего Александра Федоровича:

– Вы хотите знать сейчас?

– Да, — побледнев, сказала Ольга Николаевна.

– Он скоро умрет. Когда точно — не скажу. Но если все получится, как я надеюсь, он уйдет без боли. И успев, пусть недолго, нормально пожить. Теперь можно я спрошу вас?

– Да, конечно, — медленно ответила та.

Она еще тонула в шокирующей новости — конечно, глупо было на что-то надеяться, но уж слишком все сказочно выглядело. Хотя разве не об этом мечтали миллионы людей, попавших в положение Богданова? Уйти по-человечески тоже, к несчастью, далеко не всем удается. Всевышний, так здорово придумав с началом жизни, привнес слишком много трагизма и боли в ее конец.

– Сколько у вас есть времени?

– На что? — не поняла Богданова.

– На Филиппины, — уточнил Николас.

– Сколько нужно, — поняв, ответила Ольга Николаевна.

– Хорошо, — спокойно сказал хилер. — Тогда еще день проведем в Багио, потом уедем на океан. А там посмотрим, как пойдет.

– Делайте как лучше для Саши, — тихо ответила она.

А потом настал черед Пифа.

– Вы ведь врач? — улыбнулся Николас.

– Пока без диплома, — уточнил, почуяв подвох, Пиф. — Летом должен защищаться.

– Все равно вам должно быть интересно. — Николас показал на стол: — Ложитесь.

– Я? — делано изумился будущий медик. Он что-то такое и предполагал.

Даже Ольга Николаевна отвлеклась от своих печальных мыслей и с интересом смотрела на Пифа.

– Ну да, — улыбнулся хилер. — Вам не надоело испытывать боли после еды?

Черт! Это была правда. Он даже успел привыкнуть к гадким ощущениям в правом подреберье. Когда его кормили по часам — то дома бабуля, то в школьной столовой сомнительного происхождения — все было в порядке. Но шесть лет института и ночных дежурств приучили к шаурме и прочему фастфуду. Бабушка говорила, что добром не кончится, однако будущий врач, как это водится, понадеялся на авось.

Недавно ночью заболело совсем сурово, как раз во время дежурства в клинике. Пиф попытался перетерпеть, но шефа не обманешь. Балтер лично отвел его на УЗИ, чуть не за руку. Там нашли пару камней в желчном пузыре. Совсем небольших, около пяти миллиметров, но они и есть самые опасные: один мигрировал в желчный проток и обтурировал его, говоря по-русски, закупорил. Отсюда — сильнейшая колика. А если процесс не остановить, то возможны любые грозные продолжения: желтуха, биллиарный панкреатит и даже — при перфорации пузыря или протока — перитонит.

Светлова тогда чуть было не прооперировали: вообще такая ситуация — однозначный показатель к экстренному вмешательству. Пиф остался неразрезанным лишь благодаря счастливому стечению обстоятельств. Во-первых, камешек во время диагностических манипуляций, видно, удачно сдвинулся, освободив проток, боль к утру успокоилась. Во-вторых, Леонид Михайлович занялся сложным онкологическим больным, у которого опухоль проросла сразу в три органа, — здесь доктор Батлер был король. И, наконец, в-третьих, уже имелась договоренность с Богдановыми о поездке.

Конечно, камень из Диминого желчного пузыря постарались бы извлечь лапароскопически, через четыре небольших прокола. Но, как пишут в наставлениях, переход лапараскопической операции в обычную является не осложнением, а одним из возможных вариантов развития.

Так что, едва отдышавшись к утру, Пиф примитивно сбежал из клиники и потом еще день бессовестно не отзывался на звонки Леонида Михайловича.

– Решайтесь, Дима, — улыбнулась Ольга Николаевна. Она уже взяла себя в руки: ее самообладание не раз за последнее время поражало Пифа.

Пиф еще секунду помедлил и решительно расстегнул пуговички легкой рубахи.

Николас с помощью тонких резиновых подушечек помог ему занять удобное — для хилера, а не для больного — положение: в основном на спине, но с несколько приподнятым правым боком. Луис уже знакомым движением обильно смазал живот и бок своеобразным дезинфицирующим раствором (а может, и не дезинфицирующим, кто их знает? Может, волшебным — Пиф теперь ко всему был готов).

– Снимайте, Ольга Николаевна, — попросил он Богданову. Пожалуй, это была единственная возможность уязвить неуязвимого доктора Балтера. Особенно если ультразвуковое исследование и в самом деле покажет исчезновение конкрементов.

Богданова навела фотокамеру, а хилер начал экзекуцию.

Ощущения были не из радостных: Пиф был готов поклясться, что железные пальцы Николаса пролезли-таки в его живот! Еще пара-тройка неприятных мгновений — и опять что-то мелкое звякнуло о тазик. Потом были прохладные руки Луиса. Потом — обжигающие ладони Николаса.

– Все, можно вставать, — разрешил хилер.

– А камешек на память можно? — поинтересовался Пиф.

– Почему европейцев привлекают только очевидные истины? — ехидно поинтересовался Николас. — Разве горячая тайна не стоит больше холодной разгадки?

В общем, ушел Пиф из операционной без камешка. И без четкого представления о том, что только что увидел. В равной степени это могло быть как чудом медицины, так и цирковым фокусом.

Кстати, перед их уходом пришел еще один местный товарищ. Николас спросил у Богдановой, не будет ли она возражать, если он быстро поможет человеку.

Ольга Николаевна не возражала, тем более им надо было дождаться, пока Александр Федорович естественным путем проснется (будить его хилер не разрешил).

Так вот, этому новому страдальцу Николас чистил артерию от холестериновых бляшек. Точно так же напрягался, как будто уходил от мирского. А потом — одним движением пальца вдоль шеи — р-р-раз! И на пальце в самом деле появлялось что-то неприятное, серо-белое. Отправленное, как и все остальное ненужное, добытое из организмов, в тазик.

Пациент поблагодарил, пожал руку хилеру и ушел, оставив целителю тонкую стопку местных денежных купюр — филиппинских песо.

Тем временем и Богданов проснулся.

Он выглядел очень посвежевшим, даже — так и в чудеса поверить недолго — дошел до автобусика своими ногами.

Всю вторую половину дня Николас, Августин и их гости-пациенты провели в Багио. Точнее, в гигантском Ботаническом саду, где проходила Всеазиатская выставка садового дизайна. Главной жемчужиной — выставка в выставке — считалась огромнейшая экспозиция орхидей. Все вокруг было в зелени и цветах самых различных расцветок. А еще на каждом из сотен стендов обязательно присутствовала какая-либо водяная аттракция — от простеньких фонтанов до сложнейших электронно-кинематических схем, где не только вода плескалась, но и музыка была задействована, и свет, и цвет.

Вряд ли Ольге Николаевне сегодня хотелось туризма. Однако Николас не оставил ей выбора, просто объявив план дня. Зато Александр Федорович был близок к абсолютному счастью.

У него ничего не болело. Он снова был с любимой женщиной. И еще: похоже, он много острее, чем прежде, воспринимал теперь не только удары судьбы, но и ее подарки.

Часа через три устали все.

Богданов давно уже ехал в своей коляске, его энергии хватило ненадолго.

Однако вместо отеля направились в знакомую клинику.

На этот раз Николас их не трогал. Его заменил Луис. А «инвазивные» вмешательства местного гуру сменились весьма специфическим массажем: минут по двадцать Луис обрабатывал Богданову каждую стопу, а потом еще столько же — ушные раковины.

Ольге Николаевне массировали только спину и немного, минут по пять, стопы.

У Пифа же основное внимание уделили ладоням и опять-таки пяткам — последние, похоже, по канонам здешней медицины, отвечали чуть ли не за весь организм.

В свой маленький отельчик попали лишь к вечеру. Жить в нем предстояло еще одну ночь — утром их ждала поездка к океану.

Вечернее чаепитие перед сном снова запланировали во дворике.

На землю спустилась густая ночь, разрываемая лишь неярким светом фонарей да колеблющимся пламенем трех толстых ароматизированных свечей — их на столик поставил хозяин гостинички, он же официант и, возможно, повар.

Есть, правда, не хотелось. Пиф и Богданова неторопливо пили вкуснейший жасминовый чай безо всего, любая добавка была бы излишней. А Александр Федорович мелко пригубливал какую-то черную настойку, приготовленную лично для него Луисом.

– Господи, как хорошо здесь! — прямо выдохнул вдруг Богданов.

Пиф заметил, как Ольга сначала напряглась — видно, вспомнила прогноз Николаса, — а потом расслабилась и даже улыбнулась.

Все мы рано или поздно уйдем. И пусть лучше при этом нам будет хорошо.

6

Марат Владивосток не любил. Тысячу раз он слышал от местных, что расположен город на широте Сочи, — как будто от этого здесь что-то становилось лучше, например, утренние туманы стали менее знобкими и влажными. Так ведь нет, они по-прежнему были отвратительны.

Марат вскочил с постели и, подбежав к окну, быстро его захлопнул.

Спать с открытым окном в любую погоду отец приучил болезненного ребенка еще с детства, несмотря на робкие протесты матери. Но полюбить эту самую бодрящую свежесть было выше Маратовых сил.

Далее последовала короткая борцовская разминка.

Потом — контрастный душ. И, пожалуй, все — можно приступать к ежедневному завоеванию мира.

Он нажал на кнопку звонка, потребовав завтрак в номер.

Несложно было и в ресторан спуститься, однако Марата уже давно коробило от бесконечных азиатских лиц. Нет, он, скорее всего, не был расистом или националистом, по крайней мере, бизнес был готов вести с любым, кто мог принести ему денег. Но, как говорится, too much.

Марат ничем не был обижен нынешней российской властью, однако это медленное прозяпивание гигантских территорий и ресурсов ставил ей в вину. Все же нельзя власти становиться совсем уж бизнесом, еще лет десять такого подхода — и остатки великой империи будут полностью уничтожены.

Впрочем, сам Марат империю не жалел; он легко бы стал торговать чем угодно, лишь бы дали дотянуться. Ну так он и не власть, а в отличие от отца, до сих пор не наигравшегося в свое пятивековое дворянство, — вполне космополитичный бизнесмен.

Зазвонил мобильный телефон. Захватчики, легки на помине!

Ли Чжень, гарант относительно небольшой сделки с одним местным коммерсантом. Миллионов на этом точно не наживешь, но Марат Станиславович не привык отказываться от денег, даже если они меньше, чем хотелось бы.

Встреча на два часа была подтверждена.

Впрочем, до нее еще два дела. Первое состоится уже через сорок минут.

Он доел свой скромный завтрак — овсяная каша, яйцо вкрутую и чай с сэндвичами, — после чего спустился вниз.

Его уже ждали: в дорогой, хоть и праворукой «Тойоте» сидел Знобин, руководитель их местного отделения. Сам за рулем. Оно и правильно, не все адреса должны знать водители.

– Добрый день, Виктор Васильевич! — поздоровался молодой Кураев.

– Здравствуйте, Марат Станиславович! — уважительно откликнулся Знобин.

Хоть и был он старше сынка шефа лет на двадцать пять, субординацию выдерживал четко, и не только потому, что сынок шефа. Сам по себе Марат Станиславович начал вызывать уважение у понимающих людей еще совсем с юного возраста.

Они немного покрутились по запруженным городским улицам (народ уже давно покинул теплые постели и направился зарабатывать деньги), после чего припарковались на небольшой стоянке рядом с совсем неприметным двухэтажным зданием.

Комнатка, где их ждали, тоже была так себе, довольно обшарпанная. Хотя чаем с жасмином напоили. Чай, понятное дело, китайский. Но хозяева — свои. Если, конечно, считать Кавказ своим. Серьезные бизнесмены.

Работать с ними можно, не в первый раз. Однако не дай бог, если эти ребята почувствуют, что с тебя можно урвать безнаказанно.

«Впрочем, — ухмыльнулся про себя Марат, — такой подход в бизнесе вполне стандартен, хоть для кавказца, хоть для русского, хоть для еврея».

Сам Кураев гордился одной из первых подобных своих акций, когда, мгновенно определив слабость партнера, быстро сделал его добычей.

Их старый заемщик, пожилой бизнесмен средней руки из Калуги, тогда пришел к сыну, считая, что с ним будет проще договориться, чем с ушлым папой.

Они и договорились, Марат лично выдал тому деньги. Под небольшие проценты, налом, просто достал из шкафчика — все предусмотрительно было заготовлено заранее, — причем в три раза больше того, что предполагалось вначале. Решение принял на месте, во время телефонного разговора заемщика с его сотрудником. Вот тогда-то и показал старый лис свою слабину, не оценив способностей молодого хищника.

Договор состряпали прямо в кабинете, стандартный — так дед был рад внезапно свалившимся деньгам. Полученные средства позволяли ему выплыть из омута, куда его заводик загнало кризисом. Расстались под бесконечные «спасибо» осчастливленного калужского бизнесмена.

Расчет Марата был предельно прост и строился на подслушанных междометиях. Безденежным калужанам по дешевке предложили сырье. А тут Марат предоставил им недорогие и длинные деньги. Это и есть бизнес-счастье. От такой радости дед не стал внимательно читать договор. Да и прочитал бы, вряд ли предположил дальнейшее.

А именно: ровно через три дня после того, как полученный кредит был реализован на текущие нужды и, главное, серьезную закупку сырья, Марат предъявил требование о его досрочном, немедленном погашении.

Дед аж дар речи потерял от такого хамства. Натолкнувшись на стену в кабинете молодого Кураева, бегал жаловаться к старому. С тем же результатом. В итоге предприятие перешло в руки банка, как и было указано в договоре. За совсем небольшие в общем-то деньги.

Станислав Маратович, кстати, не вполне одобрил тот отъем, считал, что можно было со старым клиентом и помягче. Марат Станиславович только усмехнулся — на его памяти у отца были всякие сделки.

– Еще чайку? — Вахтанг Габриэлович Ломидзе был большой, толстый и добродушный. — А может, чего покрепче?

– Я с утра даже кофе не пью, — отшутился Марат. — Только чаек.

– Узнаю нравы отца, — хохотнул Ломидзе.

Несмотря на свои внушительные размеры, он передвигался по комнате легко и почти грациозно — сказывалось борцовское прошлое. Впрочем, прошлое угадывалось не только по накачанному торсу и легким движениям, но и по выглядывавшим из-под рукавов дорогого пиджака татуировкам и по стремительным, острым взглядам, которыми Вахтанг словно проверял произнесенное гостями.

– Вернемся к плавсредствам, — предложил Марат.

– Да, конечно, — согласился Ломидзе и тоже сел за стол.

Второй представитель его стороны за все время не вымолвил ни слова, хмуро сидя в кресле у окна.

– Предложение уникальное. Японская краболовная компания меняет флот. Готовы отдать нам все в полцены, если будем продавать улов им.

– Ну, про улов — это не совсем к нам, — расставил границы дискуссии Кураев-младший. — Мы банкиры, а не краболовы.

– В бизнесе, как и в море, заборов нет, — не согласился кавказец. — Если прибыль хороша, то можно и крабов ловить.

– Вот и ловите, — засмеялся Марат, улыбкой и дружеским жестом смягчая жесткость ответа. — А нам достаточно процентов за кредит, мы не жадные.

– И какие будут проценты? — молчаливый в кресле наконец заговорил.

Марат назвал цифру.

– Вот тебе и не жадные! — захохотал Вахтанг Габриэлович. — Это ж сколько ставок LIBOR будет?

– Мы ж не в Европе, чтоб по LIBOR считать, — не снимая с лица улыбку, ответил Марат.

– Это точно, мы не в Европе. — Теперь Ломидзе не смеялся. — Но такая ставка делает бизнес неинтересным.

Старый-старый спектакль. Как на китайском рынке: каждый раз, когда покупатель притворяется, что уходит, продавец уполовинивает цену, ритуально причитая, что my boss kill me.

– Называйте свои предпочтения, — мягко сказал Марат. — Если, конечно, они не сделают наш бизнес неинтересным.

Потихоньку процесс сдвинулся с места и пошел по реальному пути. Лишнее с этих ребят все равно не взять, но и дешевые кредиты им будет получить нелегко. Вряд ли их с восторгом встретят в европейском банке, особенно с учетом того, что большая часть действительно немалого бизнеса Ломидзе делается в сферах, которые европейскими чистыми банками, мягко говоря, не приветствуются.

– Я бы все же попросил вас подумать не о кредите, а о доле, — на прощание сказал Вахтанг Габриэлович. — Как-никак мы с вашим папой старые друзья, наверное, уже можно доверять.

– Несомненно, — подтвердил Кураев-младший. — Обязательно подумаем. Хотя вы знаете наше мнение: каждый должен заниматься своим делом.

– У нас всех одно дело — деньги зарабатывать, — стоял на своем Ломидзе.

На том и завершили беседу.

Из машины Марат позвонил отцу.

Тот внимательно выслушал. Зачем-то очень подробно расспросил о втором кавказце, молчаливом участнике беседы. Сопоставив все детали — а от зоркого взгляда Марата не ускользало ничего, — Станислав Маратович сделал свой вывод.

– Этот молчаливый — Резо. Племянник Вахтанга. Не думал, что его так быстро выпустят.

– Ломидзе — мужчина состоятельный, — удивился Марат удивлению отца.

– Не все решают деньги, — довольно неожиданно заявил Кураев-старший. — На Резо — кровь серьезных людей. Даже Вахтанг был в опасности. Резо и на зону пошел, в Мордовию, чтобы из Грузии улизнуть, слишком серьезные терки были. Какие-то там подвижки, похоже, случились.

– Они нас в долю тянут. Я пока отказался.

– Теперь, с появлением Резо, я тоже, пожалуй, откажусь, — задумчиво произнес отец.

На сына подобное заявление, казалось, произвело обратное впечатление:

– Он что, и в самом деле такой пуленепробиваемый монстр?

– Пробиваемый, конечно, но монстр. Да и мы все старше стали, романтики поубавилось, есть что терять каждому. Короче, мы не участвуем. Кредит под залог кораблей — пожалуйста. И не более.

– А меня ты заинтриговал, пап. Я бы еще подумал. Они знают о твоем отношении к этому Резо?

– Да. Я с ним старался не работать. Он всегда был без башни, особенно под дурью.

– Очень хорошо, — задумался Марат. — Можно сыграть на противоречиях отца и сына.

– Сынок, такие игры опаснее, чем хотелось бы.

– Пап, мы ведь договорились… — укорил сын.

Они действительно договорились. Раз и навсегда.

Марат Станиславович — почтительный сын, уважающий мнение отца. А Станислав Маратович — никоим образом не давящий родитель. Тем более Кураев-старший давно уже понимал (и очень тем гордился), что его отпрыск куда более талантливый бизнесмен, чем успешный, но не кончавший заморских университетов папаша.

Беседа на том и закончилась.

Конечно, Марат не оставил мысли поиграть на деньги с ужасным Резо. Он же с ним умно собрался играть, не как-нибудь. И репутация Резо может оказаться ему на руку: вряд ли кто рискнет предположить, что некий бизнесмен, да еще и довольно сопливого возраста, решит обойти на повороте столь авторитетного ветерана российского бизнеса.

Впрочем, такие вещи на ходу не делаются. Приедет домой, наведет справки — у отца уникальные возможности в этом плане. И если игра будет стоить свеч, непременно сыграет. Когда же и рисковать, как не в молодости? Тем более что риск будет максимально обоснованным. Безумный же Резо вынужден будет оперировать в сегодняшних реалиях, а не в «лихих девяностых», как теперь их принято называть. В нынешних же условиях выигрывают не самые дерзкие, а самые интегрированные во власть. В этом плане многолетнее нахождение на мордовской зоне не есть конкурентное преимущество.

Распрощавшись с представителями гангстерско-коммерческого клана Ломидзе, Марат и Знобин поехали на встречу номер два.

Машин на улицах стало больше: светофоры перестали проскакивать за один цикл. Можно было ознакомиться с тонкостями предстоящего обсуждения — Знобин предупредительно передал папку с бумагами.

Но отчего-то Марату захотелось просто посидеть. Хотя нет, не просто.

Он даже глаза прикрыл, чтобы мгновенно мелькнувшее видение задержалось подольше. Такое ощущение, что по-настоящему обнял Дуняху. Прижал к себе соблазнительной грудью, ладонями почувствовал ее тело. Не обнаженное, нет. В какой-то кофточке. Но долго ли снять?

На мгновение так захотелось к жене, что физическое желание переполнило тело. Даже мысль мелькнула — слетать на ночь в Москву. Впрочем, это было бы слишком глупо.

Она же теперь его жена на вечные времена, так что дождется. Что касается дурацких мыслей о муже, который в командировке, то они Марата никак не тревожили. Дуняха никогда не посмеет променять его на кого бы то ни было. А даже если бы зародились в ее хорошенькой головке подобные мысли — рядом отец и Ванька Озеров.

Как говорится, нравится — не нравится — спи, моя красавица.

Вторая встреча была с людьми пожиже. Но тоже на их территории. Правда, не в европейского вида офисе, а в маленьком китайском ресторанчике, не в самом роскошном районе города.

Ресторан был забит, причем в основном китайцами — их в Приморье становилось с каждым годом все больше. Не надо было быть большим стратегом, чтобы понять: когда Поднебесная захочет прибрать эти земли к рукам, воевать ей уже не придется. Половина деток и так будут китайчатами. К тому же жить они будут, в отличие от второй половины, в непьющих семьях.

Нельзя назвать эти время от времени посещавшие Марата мысли приятными — он не хотел бы жить среди узкоглазых соседей, — но и особенно переживать по этому поводу Кураев-младший не собирался. Для него, в отличие от его отца, домом было то место, где лежали его деньги. А деньги у него были по всему свету — сейчас для перегонки средств курьеры без надобности. Равно как и возможность общаться на английском, которым Марат владел не хуже русского. Пожалуй, даже лучше — ко второму возвращению в Россию русский пришлось подтягивать.

– Здравствуйте, мистер Кураев, — приветствовал его Ли Чжень. — Разрешите вас чем-нибудь угостить?

Марат с большим удовольствием перекусил бы чем-то из рациона белых людей. Однако организм, почуяв обеденное время, затребовал свое, и Кураев не стал отказываться.

И не зря. Кухня оказалась просто отменной.

Курицей в кисло-сладком соусе ни в одном китайском ресторанчике не удивишь. Как и карпом, запеченным целиком — лишь слегка надрезанные бока его чуть вздымались над блюдом, разжигая и без того не слабый аппетит. А вот морепродукты оказались не просто чудесного — но восхитительного качества.

– Утром еще плавали, — хитро улыбнулся Ли Чжен.

«Ну, это вряд ли, — подумал Марат, любящий точность во всем. — А вот ночью точно плавали».

Он так увлекся, что не стал обсуждать за едой тонкости предстоящей сделки. Обсудили уже после обеда.

Тонкостей было немного. Главная — сидела напротив: мужичонка бомжеватого, или, как здесь говорили, бичеватого, вида. Звали мужичка заковыристо, Никифор. Он маялся насморком и время от времени громко сморкался во взятую с обеденного стола салфетку, что тоже не улучшало отношения к нему Марата.

Идея финансируемого бизнеса была предельно простой. Китайцы обожали лягушачьи лапки. Особенного вида лягушек, изолированно живущего вдоль двух затерявшихся в глухой тайге речушек. Там водились особи размером с полкурицы и ценой как десяток лягух из других мест. Проблема заключалась в том, что лягушки жили, а речки, соответственно, текли в заповеднике. То есть проблема-то как раз в другом: для того чтобы егеря не обращали внимания на Никифора и десятки китайских ловцов под его руководством, егерям надо было платить, и немало. Платить следовало и работникам ДПС, которым сразу станет лениво шмонать внедорожники отдельно взятых путешественников, и работникам таможни, иммиграционной службы и так далее — в этом антигринписовском бизнесе имелись десятки звеньев, каждое из которых без своевременного подмазывания становилось слабым.

Бизнес же мог стать довольно крупным, и его колесики должны были вращаться безостановочно. Особенно с учетом специфики товара: пара дней безденежья — и уже отловленная живность бездарно протухнет, украв таким образом у бизнесменов изрядную толику денег.

– А зачем мне все ваши подробности? — задал вопрос Марат Станиславович, но не ранее, чем досконально в этих подробностях разобрался.

– Ну, вы же должны знать, куда инвестируете, — умильно улыбнулся Ли Чжень.

– Давайте договоримся сразу, — сухо сказал Марат. — Я никуда не инвестирую. Инвестируете вы. Доверяете товарищу Никифору — замечательно. Вы его знаете, я — нет. А за деньги отвечаете передо мной лично.

– Конечно, конечно, — закивал головой Ли Чжень. — Мы просто берем в долг ранее оговоренную сумму. Под ранее оговоренные проценты.

– Совершенно верно, — на этот раз согласился Кураев-младший.

– Отлично, — обрадовался китаец. — А по последнему вопросу с миграционной службой тоже получается?

– Думаю, да, — ответил Марат. — Окончательно скажу вечером. Сумма вас устроила?

– Как в прошлый раз, — кивнул головой Ли Чжень.

– Нет, — сказал Марат. — Как в этот раз. Вы мне напишете расписку в получении денег, по первой части разговора. А я выполню условия второй части. Деньги в этом случае гонять не придется.

– Как не придется? — чуть не взвыл Ли Чжень. — Сумма кредита на тридцать процентов больше стоимости услуг. Да я вам еще и передал вчера… — Фразу он не закончил, нарвавшись на холодно-брезгливый взгляд.

– Что бы вы хотели выяснить? — спокойно спросил Кураев.

– Услуги выросли в цене? — зло спросил китаец.

– Может, услуги выросли, — усмехнулся Марат. — А может, кредит подрос. Одно из двух. Если вы не согласны — отказываемся от сделки. Я еще ничего не начал. Вчерашнее верну немедленно.

– Нет, не отказываемся, — угрюмо согласился Ли Чжень. — Это называется — выворачивание рук.

– Вы отлично овладели русским языком, — сомнительно похвалил его молодой банкир.

– А вы — семейными навыками, — ответил китаец.

– Благодарю вас, — церемонно раскланялся Кураев. — Ну, мы пойдем?

Он взял расписку и удалился со Знобиным под сверлящим взглядом Ли Чженя и безразличным — сопливого Никифора. Документы, которые он должен был продвинуть своими каналами, китаец привез ему еще вчера. Вместе с одним интересным мешочком.

Холщовый такой мешочек. Тяжеленький. Внутри — золотой песок, несколько мелких самородков и один довольно крупный.

Можно было бы, конечно, заставить его расплатиться более привычными средствами, но почему-то Марату захотелось мешочек взять и привезти его Дуняхе, своей женщине. Пусть знает, с кем связала судьбу.

На сегодня оставалась последняя и, возможно, самая важная встреча.

Прошла она удивительно быстро и буднично. Снова в ресторане. Довольно простецком, зато с непрозрачными стенками, надежно разделяющими столики от нескромных взглядов соседей.

Мужчина за столиком казался типичным представителем власти: красноватое лицо, уверенный взгляд маленьких, широко расставленных глазок, серый богатый, хоть и плохо сидящий костюм.

Марат подумал, что такие правили Русью вечно: и при Владимире, и при татарах, куда ж без них, и при царе-батюшке, и при большевиках… Собственно, менялись только декорации, суть власти на Руси не менялась никогда. Да и сословий, по большому счету, было только два: баре да холопы. Причем, в отличие от идей Станислава Маратовича, в жизни баре почти всегда одновременно были еще и холопами — перед вышестоящими барами. А холопы почти всегда были барами: у самого нищего селянина имелась еще более бесправная жена, а у той — невестка. Невестка же могла гонять детишек. Ну а тем оставалось только попинать дворовую жучку да помахать прутиком перед гусями.

– Андрей Степанович, документы я принес.

– Сколько там китаез? — лениво спросил начальник, опрокинув первую запотевшую рюмку.

– Около двухсот.

– А сколько в лесу будет околачиваться?

– Половина. Но кто ж их в лесу посчитает?

– Найдутся желающие, — хмыкнул представитель власти. — Ладно, сделаю. Давай бумаги.

Марат подвинул к нему два пакета с папками. Деньги лежали там же.

– Ну, я пойду? — спросил Кураев.

— Погоди! — Собеседник уже шумно хлебал горячий борщ. — Тут проблемы некие нарисовались, — наконец сказал он. — В Счетной палате. Отцу скажешь при личной встрече. В прошлый раз он разрулил.

– Хорошо, — пообещал Марат. — Но я деталей не знаю.

– Тебе и не надо, — невежливо ответил начальник. — Передай отцу, и все. Я в Москве буду через две недели. Пусть он не ждет, начинает. Приеду — расплачусь сразу.

– Хорошо, — снова повторил Марат.

Вышел из ресторана со смешанным чувством.

Краснолицый дядька был необходим в их здешнем бизнесе, но не стал от этого более приятным в общении.

Впрочем, Марату с ним детей не крестить, и в отличие от Кураева-старшего у него нет мессианских планов на будущее России. Честно говоря, у него вообще нет совместных с Россией планов. Родина — не Родина, для Марата все эти пафосы — пустой звук. Зарабатывать здесь классно, что он и делает.

А вот жить…

Марат вовсе не был уверен, что останется здесь надолго, тем более навсегда. И его будущий сын, возможно, будет иметь с этой страной еще меньше общего, чем он сам.

На вечер планов никаких не было. В номер тоже пока не хотелось. Друзей здесь Марат так и не завел, хотя летал довольно часто.

Отец как-то намекнул, что молодому мужчине не грех и развлечься в долгой командировке, но с этим тоже были проблемы: секса ему хотелось только с Дуняхой. Вот же приворожила. С детства как зельем опоенный.

Он попросил Знобина отвезти его в отель. Поужинает в одиночестве, пойдет пройдется вдоль моря, потом поплавает в бассейне, потом попорхает по Сети — а там уже и спать пора, под неудовлетворенные мужские мысли.

Все намеченное к вечеру осуществил. Правда, придя с гулянья — удалось даже полюбоваться лунной дорожкой на черной глади океана, — пережил что-то вроде легкого шока.

Зашел из полной темноты в неполную, в слабо освещенное фойе, и наткнулся взглядом на… Дуняху.

Даже не сразу сообразил, что как-то не так одета: те же полные, но не толстые плечи, налитая, но не обвислая грудь, и глаза серые, большие, Дуняхины.

Вышибли из наваждения черные чулки в крупную сеточку. Они отлично обтягивали и демонстрировали главный товар девицы, очень наглядно и сексуально. Да уж, Дуняха такие никогда не наденет!

Ну так эта дама — на работе: вместе с двумя другими недешевыми шлюхами она каждый вечер приходила в их отель.

Красивые девахи, ничего не скажешь. Можно было бы оторваться, если бы так чертовски не хотелось к жене.

Он полазил по Интернету, даже поиграл в какую-то дурацкую стратегию. Потом принял душ и лег спать. Выключил свет, полчаса провертелся. Решившись, встал, быстро оделся и спустился вниз, в фойе.

Повезло. Девка сидела там же и пока в одиночестве. Или — уже в одиночестве? На такую мужики должны западать.

Второй вопрос: повезло ли, что он ее застал? Ладно, чего теперь думать.

Он подошел к девушке, сел рядом.

– Свободна? — получилось грубовато, но наплевать: она опять колдовским образом стала превращаться в Дуняху. — Пошли со мной.

Девица оценивающе посмотрела на Марата. Похоже, удовлетворилась.

– На час? На ночь? — деловито спросила она.

– На ночь, — буркнул Марат.

В лифте она встала лицом к двери, спиной к Марату.

Ему нестерпимо захотелось раздеть ее прямо здесь.

Едва вошли в номер, даже дверь не закрыли, он схватил девушку и стал грубо срывать с нее одежду.

– Ты что, спятил? — возмутилась та. — Порвешь же!

Освобожденные от лифчика груди мягко колыхнулись в такт словам.

– Плевать! — бросил Марат. — Плачу за все!

Он опрокинул ее на кровать, сорвал остатки белья — разодрав-таки тонкую ткань, — и, не обращая внимания на протесты испуганной девушки, раздвинул ей полные бедра.

«Дуняха», — только и успел подумать Марат, как все кончилось, едва начавшись.

Счастья не получилось, даже в эрзац-варианте. Открыв глаза, он поразился, как мог представить свою Дуняху в образе этой… дамы.

– Надо было резинку надеть, — зло сказала девица.

– Иди в ванную, — буркнул Марат.

– Вообще-то туда и вначале ходят, — всхлипнула она.

Впрочем, девушкин испуг быстро проходил: она уже поняла, что ничего страшного с ней не произойдет, а с прочими возможными осложнениями как-нибудь справится, не маленькая.

– Какие вы, мужчины, нетерпеливые. — Теперь молодая женщина уже слегка кокетничала, приняв душ и вышагивая перед Маратом в чем мать родила. — Ну, что замолчал? Может, полежим?

– Уходи, — тихо сказал Марат. — Одевайся и уходи. Сколько я тебе должен?

Слегка обиженная девица назвала сумму, хорошо прибавив за порванную деталь туалета.

Марат отдал деньги, закрыл за девушкой дверь.

Потом пошел в душ.

Пуская попеременно то горячую, то холодную воду, наконец отвлекся от своих дум, как оказалось, ненадолго.

Потом подумал о случившемся кратком эпизоде и впервые за вечер улыбнулся. Прямо как в пионерском анекдоте: акт с женщиной — жалкое подобие онанизма.

Ладно. Что сделано — то сделано.

Просто в следующие командировки он будет стараться ездить с женой.

7

До океана оказалось неблизко.

Маленький автобус тяжко пыхтел на подъемах, извергая дымок из давно прокопченной выхлопной трубы. Но пока вроде тянул, отдыхая на длинных спусках.

Горы тем временем становились все круче, хотя по-прежнему не дотягивали до привычных Кавказа или Альп. Даже пропасти на серпантине не казались особенно пугающими, потому что изрядно заросли огромными, с обширными зелеными кронами, деревьями. И ощущения, что можно, сорвавшись с узкой дороги, насмерть убиться, все-таки не было.

Наконец перебрались через последний перевал, и вот он — океан. Ленивый, бесконечный, набегающий на пологие языки пляжей невысокими и длинными, до горизонта, волнами.

Некоторое время автобус пробирался вдоль побережья: справа — совсем невысокие холмы, слева — бескрайняя синяя гладь воды. Деревьев стало поменьше, зато попадались по-настоящему большие. Появились и высоченные гиганты со впечатляющими, похожими на зеленую дыню-торпеду, только шишковатыми, плодами. В памяти Пифа почему-то всплыло хлебное дерево. Что это было на самом деле, история умалчивает.

Еще через час свернули с прибрежного пыльного шоссе влево, к самой воде. Здесь, на границе бескрайнего пляжа, угнездился маленький пансионат: два двухэтажных белых дома с колоннами и несколько совсем крошечных, тоже белых, одноэтажных коттеджей.

В один из них, отделанный мрамором и красным деревом, заселили Богдановых, Пиф же получил ключ от комнатки квадратов на восемь и с земляным полом, дверь которой выходила прямо на улицу. В комнатке стояла деревянная узкая кровать, напротив нее — маленький холодильник, на стене висел старый телевизор. Кран с чугунной раковиной имелся там же, чуть правее. Прочие удобства размещались на улице, что никак не напрягало Пифа.

И метров, и мебели более чем достаточно для одинокого неизбалованного молодого человека.

«Хирургическую» процедуру с Александром Федоровичем Николас провел еще утром, в Багио. Теперь, дав пациенту отдохнуть после дороги, хилер отправил к нему Луиса и Августина — ребята также проделали весь путь в синем автобусе.

Богданов чувствовал себя на удивление хорошо. Ольга Николаевна в связи с этим тоже взбодрилась и повеселела.

После массажа Николас повелел всем залезть в бассейн.

Впрочем, бассейном назвать это гидротехническое сооружение было сложно: в самом глубоком месте вода была по пояс стоящему взрослому человеку, а в самом мелком — по щиколотку.

Однако никто в бассейне и не стоял. Человек десять отдыхающих либо сидели, либо лежали, практически полностью погрузившись в теплую воду: в голубом, отделанном плиткой, полу были сделаны специальные ложементы для удобного времяпрепровождения.

Пиф оглядел собравшихся — кроме них, европейцев не было. Все были сильно нездоровы. Пожалуй, оживший в последнее время Богданов выглядел одним из самых сохранных.

Две пожилые полные тетеньки, похожие друг на дружку как сестры, вообще глаз не открывали, пребывая в полуотключке, худой ссохшийся азиат тоже принимал ванну, практически не шевелясь, еще несколько человек были в состоянии получше, но все равно плачевном. Наблюдали за процессом три строгие монахини в белом — две пожилые и одна молодая. Они то и дело поправляли руки, ноги или головы больных, принимавших ванну.

«Да это же местный хоспис!» — дошло до будущего доктора Светлова. Неплохая идея: лица больных выражали абсолютное удовлетворение тихой жизнью.

Вода явно была лечебной: через десять минут пребывания в ванне у здорового и полного сил Пифа начали смежаться веки, причем засыпать было приятно и сладко. Он даже, расслабившись, чуть слегка не хлебнул водички, однако опытная рука монахини-медсестры мгновенно и бережно приподняла ему голову. Так же расслабились и Богданов с Ольгой Николаевной, и даже присоединившийся к ним Николас.

В лечебной ванне пролежали больше часа, после чего хилер позвал их на ужин.

Удивительно: Александр Федорович дошел до столовой сам, не только без коляски, но даже без помощи Пифа и Ольги.

Ресторанчик тоже оказался своеобразный: крыша имелась, дожди с апреля по ноябрь здесь лили мощные, тропические, а вот стен не было. По столбам и по крыше с внутренней стороны во множестве бегали ящерки, привлеченные включившимся электрическим светом — естественный быстро угасал. Время от времени они сваливались на стол, на что никто не обращал никакого внимания; непуганый местный житель встряхивался и, исполненный достоинства, покидал обеденную зону.

Кормили обильно и с хорошим выбором. Можно было заказать мясо, рыбу и любое количество овощей или фруктов.

Впрочем, Пифу было не до еды. Он оказался лицом к океану, в воды которого быстро стекало огромное красное солнце. Красным же был залит весь горизонт. А невысокие и смуглые местные мужички ловко вытаскивали из воды на песчаный берег свои странные лодки: узкие, черные, стремительные. Казалось, в них едва может усесться один человек нормального телосложения, но садились, один за другим, двое и даже трое. А ведь там еще был мотор! Не опрокидывалось это хрупкое и быстрое сооружение из-за обязательно имевшихся противовесов: еще двух худосочных бамбуковых корпусов, сопряженных с основным бамбуковыми же тонкими стержнями и веревками.

– Хорошо здесь, — сказал Богданов, с аппетитом доев свою порцию и откинувшись в удобном плетеном шезлонге.

– Очень, — согласилась обрадованная Ольга Николаевна; пожалуй, впервые за последнее время муж был доволен жизнью.

Остальные больные тоже ожили. Сейчас они не производили впечатления умирающих: тихо разговаривали друг с другом и с монахинями, читали книги, просто смотрели на расцветший красками океан.

– Дима, может, еще лекцию забабахаем? — обратился к Пифу Александр Федорович.

– Давайте, — согласился Светлов. Не то чтобы ему сильно хотелось сменить эту красоту на занятие по международному банкингу, но желание больного — закон для обслуживающего медперсонала.

В итоге больше часа проговорили про всякие суетные вещи. Пифу жаль было отвлекаться от заката, однако постепенно он увлекся: мир банковских операций, финансовых потоков и перетоков при ближайшем рассмотрении тоже оказывался непростым и полным драматических возможностей. К тому же разобраться со всякими лизингами, факторингами и эквайрингами было не так сложно, учитывая незаурядные математические способности юноши.

Тем временем роскошный закат очень быстро сменился абсолютной, почти чернильной темнотой, изредка рассекаемой светом ламп с мачт рыбацких суденышек, вышедших на ночной лов.

Отдыхающие постепенно разошлись по своим коттеджам и номерам. Остались лишь Ольга Николаевна с Александром Федоровичем и Пиф.

– Дима, — вдруг спросил его Богданов, — а чего ты в последнее время такой печальный?

Вопрос был неожиданный. Пиф, скорее всего, вряд ли стал бы отвечать откровенно, задай его кто-нибудь другой. Но спрашивал Богданов. Ольга Николаевна тоже повернулась к Пифу, подтверждая и свой интерес к теме.

– Я люблю одну девушку, — неожиданно для себя признался Пиф. И замолчал.

– А она тебя? — спросил Александр Федорович.

– Надеюсь, тоже, — прозвучал ответ после секундной паузы.

– Тогда повторяю вопрос: чего ты такой печальный? — улыбнулся Богданов. — Если все заинтересованные стороны друг друга любят.

– Не все, — уточнил Светлов. Он уже явно не мог, да и не хотел, остановиться (когда-то же надо выговориться?). — Есть еще ее муж.

– Это хуже, — огорчился собеседник. — А он в курсе ситуации?

– Да, — вздохнул Пиф. — Последние десять лет.

– Дим, тебе десять лет назад сколько было? — мягко спросила заинтригованная Ольга Николаевна; женщины просто не в состоянии не заинтересоваться драматической любовной историей.

– Я ее всегда любил, — тихо проговорил Пиф. — И десять лет назад, и пятнадцать.

– А муж — немолодой и богатый? — Мысли Богданова катились по традиционному руслу.

– На три месяца младше меня, — объяснил Пиф и зачем-то добавил: — Его зовут Марат.

– Как все сложно, — расстроился Александр Федорович. — А почему она за него вышла, если любит тебя? Ты извини, что в душу лезу. Но я ведь сразу объяснил — у меня на тебя виды.

– Я думаю, Дуняша просто устала, — подумав, ответил Пиф.

– От чего, Дим? — Это уже Ольга Николаевна.

– От неустроенности, от вечного испуга своей мамы одинокой, от бедности, от того, что мне еще было три года учиться, от того, что я не хотел в хирурги. А еще она Марата всегда боялась.

– А ты? — серьезно спросил Богданов.

– Я — нет, — так же серьезно ответил Пиф.

– Отец Марата — в бизнесе? — Александр Федорович, похоже, начал просекать ситуацию.

– Да. В крупном. Марат тоже. Он очень умен. И решителен.

– И твою девушку сильно любит?

– Болезненно, — снова подумав, ответил Пиф. — Он без нее не может.

– А ты? — спросила Ольга Николаевна.

– Я тоже.

– Как все запутано, — после паузы повторил Богданов. — Но ты же не собираешься от нее отказываться?

– Нет, конечно, — Пифу даже странно было такое предположить. — Я хочу увезти ее куда-нибудь. Подальше от Москвы.

– Куда, например?

– Например, в Израиль.

– Куда-а? — Теперь Богданов удивился по-настоящему. — Ты-то какое имеешь отношение к Израилю? У тебя там родственники?

– Ни одного. Просто моя бабуля оказалась еврейкой. Я случайно узнал, пару месяцев назад. До этого никогда не обсуждалось. Мамина мама. А у них такая фишка, что раз по материнской линии, то и я получаюсь еврей.

– И что это тебе дает? — так и не врубился Александр Федорович.

– Право на репатриацию. Израиль — единственная страна, где меня примут с Дуняшей. А там — не пропаду. Да я нигде не пропаду, просто там можно будет прикрыться от Марата. А в Москве у них все схвачено.

– Ты думаешь, его семья будет тебя преследовать? — спросил Богданов.

– Конечно, — уверенно ответил Пиф. — Станислав Маратович ничего не пускает на самотек, Ну, а Марат со временем покруче папы будет.

– У тебя уже был конфликт с его отцом? — вмешалась в интересную беседу Ольга Николаевна.

– Нет, — покачал головой Пиф. — Вообще-то, это он платит за мое обучение. На бесплатное было не попасть.

– Ничего не понимаю! — Богданов аж головой затряс. — Он платит за обучение злейшего врага своего сына?

– Он не считает меня врагом, — уточнил Пиф. — Я слишком мелок для этого. Так, песчинка на дороге, к тому же полезная.

– А чем ты ему полезен?

– Он… — начал было Пиф, но задумался, подбирая слова. — Понимаете, Станислав Маратович все вокруг себя преобразует. Разумеется, с пользой для семьи. И всем интересуется.

– Так чем ты ему полезен? — повторил вопрос Богданов, теперь явно желая во всем разобраться досконально.

– Я буду хорошим доктором, — просто ответил Пиф. — А еще я их бабушку выхаживал после инсульта и их животных. У Марата дорогая собака от чумы умирала, мы в четвертом классе тогда были, все ветеринары отказались, а я выходил. Вот Станислав Маратович меня и приметил. Я ж говорю, он все вокруг примечает и все к делу пристраивает. К тому же он сначала не хотел, чтобы Марат женился на Дуняше.

– А это почему? — теперь уже удивилась Ольга Николаевна.

– Станислав Маратович считал ее неинтересной партией для Марата.

– И Марат ослушался? — недоверчиво спросил Богданов. В его представлении ослушаться такого папу довольно необычно.

– Марат не может ослушаться, — улыбнулся Пиф, — потому что ему никто не может приказать.

– Даже отец? — Схема отношений в этой семье продолжала оставаться Александру Федоровичу непонятной.

– Даже отец, — подтвердил Пиф. — Марат всегда был самодостаточной личностью, и Станислав Маратович это всегда понимал.

– А каковы твои отношения с Маратом? — тихо спросила Ольга Николаевна.

– Никаких отношений, — вновь улыбнулся Пиф. — Он пока меня терпит. И тоже не считает соперником. Да, кроме Дуняши, он, по-моему, вообще никого не любит, разве что своих родителей и бабушку.

– Ты сомневаешься в том, что он любит своих родителей? — не понял Богданов.

– Марат — очень своеобразный человек, — вздохнул Пиф. — Я знаю его с самого детства — и то мало что могу о нем сказать. Дуняшу он любит, по крайней мере, пока она с ним.

– Последний вопрос, Дим, — помолчав, сказал Богданов. — Если не хочешь — не отвечай.

– Спрашивайте, — спокойно согласился Пиф.

– А почему ты уверен, что эта твоя Дуняша уйдет с тобой? Один раз она уже сделала другой выбор. Ты уж извини.

– Ничего, — честно простил Богданова Пиф. И так же честно ответил: — А я и не уверен, — сказал он. — Я же сказал, надеюсь.

– Понятно, — вздохнул Богданов. — В общем, тебе надо срочно разбогатеть.

– Вы неправильно о ней думаете, — мягко поправил Пиф. — Она очень-очень хорошая. Просто не всем же быть сильными.

– Санечка, ну что ты пристал к парню? — укорила мужа Ольга Николаевна. — Можно подумать, я для тебя в свое время была лучшая партия.

– Ты для меня в любое время — лучшая партия, — серьезно ответил Александр Федорович. А потом неожиданно жестко продолжил, причем так, как будто Пиф не сидел рядом с ними. — Этот парень мне нужен, — четко сказал Богданов, глядя на Ольгу Николаевну и говоря о Светлове в третьем лице. — И я сделаю все, чтобы он работал со мной.

Сейчас он почему-то здорово напомнил Пифу Станислава Маратовича, только играющего на его стороне. Возможно.

– А хочешь, пойдем погуляем? — резко сменив тему, вдруг предложил Богданов жене.

– А ты не устанешь? — обрадовалась она.

– Мне значительно лучше, ты же видишь, — еще больше порадовал он супругу.

Они встали из-за стола и, оставив Пифа в гордом одиночестве, неторопливо направились в сторону океана.

Вернулись лишь минут через сорок. И снова пациент приятно удивил будущего эскулапа: выглядел бодрым и совершенно не уставшим. Ай да хилер!

– Спать совсем не хочется, — сказал Богданов. — Пойдемте еще куда-нибудь завалимся. Есть же здесь какие-нибудь ресторанчики?

Заведение, в котором они ужинали, уже закрылось. Пансионат с хосписным уклоном явно не предназначался для изысканных вечерних развлечений. Ольга было забеспокоилась, что скажет Николас, но тот сам к ним подошел и, выяснив, в чем вопрос, дал добро на вечернюю тусовку. Даже направление указал — по тому шоссе, по которому они приехали, только не в обратную сторону, а как бы двигаясь дальше, в сторону городка Сан-Педро.

Богдановы и Пиф зашагали в обещанный ирландский паб — это было прикольно, особенно с учетом того, что, кроме них, европейцев было не заметно.

Идти пришлось по неудобьям: тротуары вдоль шоссейки оказались не предусмотрены. Слава богу, хоть пылью особо не надышались, поскольку машин проезжало мало: раскрашенные джипни уже все разъехались по гаражам, и мимо путешественников, грохоча, изредка проносились только ободранные пикапы да мотоциклетки-такси со смешной, слегка прикрытой пластиковой крышей коляской на двоих.

– Оленька, смотри, ногу не подверни, — остерег жену Александр Федорович.

Это было немудрено, когда встречные авто напрочь ослепляли идущих. Радовало только то, что сам Богданов, казалось, не устал вовсе, спокойно вышагивая впереди.

Вот и нарисовалась неоновая вывеска паба с изображенной на ней огромной красной пивной кружкой и совсем уж гигантским, почему-то ядовито-зеленым, лобстером.

Зал был небольшой, с потемневшей от времени некрашеной деревянной мебелью. И с открытой верандой, выходящей прямо к черневшему невдалеке океану. Народу полно, вновь пришедшие с трудом нашли себе свободный столик.

К ним тут же подошла официантка — милая девчонка-метиска, как потом выяснилось, дочка хозяина бара.

– Вы предпочитаете местную кухню или европейскую? — спросила она на безупречном английском.

Есть не хотелось. Ольга и Пиф ограничились зеленым чаем с пирожными, Богданов попросил пива. Ольга Николаевна вопросительно посмотрела на Пифа. Тот разрешающе кивнул: он получил исчерпывающие инструкции на этот счет от Николаса. Они сводились к единственному правилу: пусть делает все, что хочет, — имеет право.

Затем подошла жена хозяина, невысокая красивая филиппинка-тагалка лет сорока, стройная, с по-прежнему точеной фигурой. Она принесла чай, пирожные и темное пиво в тяжелой стеклянной кружке. Богданов с наслаждением погрузил губы в прохладную пену.

Потом отметился и сам хозяин, пожилой толстый ирландец, минимум лет на тридцать старше супруги. Он поинтересовался, всем ли довольны гости. После чего пожелал Богданову удачи и сказал, что Николас — несомненно, самый умелый после бога. Похоже, секреты в здешней местности недолго оставались секретами.

Оглядевшись, гости быстро поняли своеобразие местного сообщества. Почти все собравшиеся были семейными парами, причем идентично подобранными: европеец или гринго-муж и азиатка-жена. Как и в случае с владельцем бара, средний возраст жен был лет на двадцать пять — тридцать меньше среднего возраста мужей. Многие пары пришли с детками — веселыми, в основном белокожими детишками, но с заметно миндалевидными черными глазами. У детей тоже сложилась своя оживленная тусовка, и очень к тому же горластая.

– Забавно, — заметил Богданов.

– Да, необычно, — согласилась жена.

Она вспомнила, что читала про это в самолете. Многие белые мужчины, закончив к шестидесяти или даже семидесяти свою прежнюю, часто неудачную, личную жизнь, приезжали на острова за новой. Здесь они сразу становились завидными женихами, причем женщины вовсе не являлись хищными охотницами за их не столь уж великим для Европы или Штатов состоянием. Просто в этих местах царил культ семьи и детей, а также культ почитания мужчины и уважения к женщине. Филиппинка получала полноценную и весьма состоятельную по местным меркам семью, а немолодой белый — нередко ранее недостижимое семейное счастье. Так что это вовсе не походило на распространенный в Юго-Восточной Азии секс-туризм. То есть, наверное, он на Филиппинах тоже присутствовал, но в данном конкретном баре явно не доминировал.

Посидели еще минут тридцать или сорок. Ни о чем не говорили, ничего не обсуждали. Просто наслаждались вкусной едой, напитками, обществом, совсем не мешавшим шумом собравшихся, приятным монотонным гулом океанских волн.

А еще Богдановы наслаждались тем, что пока что оба живы. Юный Пиф остро понимал это.

Обратно все же решили ехать, а не идти. Девочка-официантка вызвала такси: все тот же урчащий мотоцикл с маленьким старичком-водителем. Шлемы здесь принципиально не носили. Ольга Николаевна с Александром Федоровичем без проблем уместились в коляску, а Пиф уселся на седло за дедом-байкером.

Старик газанул, но тут же выключил мотор, Пиф не сразу понял, почему. Оказалось, из вежливости: к ним подходил пожилой ирландец. В руках он держал две бутылки пива.

– От заведения, — сказал он, передавая их Богданову. Тот смущенно поблагодарил.

– Удачи! — отсалютовал на прощанье ирландец. И неожиданно добавил: — Николас и меня лечил. Только тогда он был совсем молодой.

Мотоцикл затрещал и унесся в ночь. Буквально через пару минут уже были у ворот пансионата.

Пиф, едва лег — как провалился. Сон был сладкий, словно в детстве, хоть и совершенно бессюжетный.

А Богдановы еще долго не спали, просто лежали, обнявшись, на своей роскошной кровати.

У него ничего не болело. Ему было хорошо.

У нее затеплилась надежда. Может, Николас недооценил собственные чудо-таланты? Вон назавтра разрешил им настоящее морское путешествие, к архипелагу Тысячи островов. Вряд ли бы он выпустил умирающего на утлой лодчонке в океан, три часа в одну сторону.

Она обняла мужа двумя руками, поцеловала в губы. Он неожиданно ответил. Ольга почувствовала приближение давно уже не случавшейся близости. Начала нежно ласкать любимого. Его руки тоже стали удивительно ласковыми.

Дальше — будь что будет. А сейчас им хорошо.

8

На этот раз Дуняша покинула холодный дом легко. Скоро приезжал муж, и ей надо было привести себя в порядок, так что визит в дорогую парикмахерскую и СПА-салон, с точки зрения Станислава Маратовича, был не прихотью, а данью уважения его сыну и ее мужчине. По крайней мере, отсчитывая Дуняше деньги, он не поскупился: хватит на все и еще останется.

Процедура отсчитывания была обычной в отсутствие Марата. Свекор не был скупым, просто считал, что ненужные возможности приводят к ненужным поступкам.

Его сын подходил к делу по-другому: ему нравилось тратить деньги на жену и нравилось, когда она сама тратила деньги. Поэтому он оформил ей «платиновую» кредитку, клал туда крупные суммы, да еще подтверждал банку возможность серьезных кредитов.

Впрочем, не в коня корм: Дуняша, привыкшая к рациональным денежным расходам, и здесь не могла переступить через себя. Такой заряженной кредитки ей хватало больше чем на год. А когда деньги все-таки кончались, Дуняше неловко было их просить, и нередко она сидела совсем без средств, пока Марат сам не вспомнит. Или, как сегодня, Станислав Маратович не отправит ее в салон готовиться к встрече мужа.

Вообще-то, она и в этот раз не получила бы денег в руки — планировалась совместная поездка со свекровью, а та бы уж сама расплатилась за обеих, — но Оксана Григорьевна изменила планы, решив показаться личному врачу. В последнее время она увлеклась медицинскими исследованиями и процедурами, хотя, по большому счету, была женщиной еще крепкой и по-деревенски здоровой. В свое время юная лимитчица из Поволжья покорила молодого Кураева именно своим цветущим видом, приятно гармонировавшим с нестоличной чистотой и наивностью. Так что стремление бар к холопкам можно было считать в некотором смысле семейной особенностью господ Кураевых.

Дуняша порадовалась, что в итоге едет в салон одна. Она хорошо относилась к Оксане Григорьевне, частично угадывая в ней и собственную судьбу, но общаться с мамой Марата совсем не хотелось. Дуняше казалось, что та сердцем может почувствовать холодность невестки к ее любимому и единственному сыночку. А имитировать чувства на третьем году супружеской жизни Дуняше уже было сложновато.

И еще один аспект. Именно в этом салоне работала Наташка Фадеичева, ее лучшая и единственная подруга со времен детского сада. Они были знакомы даже дольше, чем с Пифом, с которым начали общаться в первом классе.

Вообще Дуняша дружила буквально со всеми. Окружающих, видимо, просто очаровывало ее неподдельное, совершенно искреннее дружелюбие и жизнерадостность. Дуняша всегда улыбалась, что бы ни делала, а если не улыбалась, то заразительно хохотала либо, опять же весело, болтала с окружающими. Просто человек-улыбка! Мало того, что счастливая сам по себе, так еще и активно втягивающая окружающих в свою радостную атмосферу.

В общем, недостатка в желающих с Дуняшей дружить не было никогда. Однако, как это часто бывает в подобных случаях, приятелей много, а подруга одна.

Отличие между первыми и вторыми предельно просты. Наташка никогда не завидовала подруге. Наташка всегда любила Дуняшу. И еще Наташка очень переживала за нее, зная, как несладко приходится бывшей улыбчивой красотке в ее сегодняшней золотой клетке. Хотя сама искренне считала — и пыталась втолковать это лучшей подруге, — что менять жар-птицу в руках на синицу в небе все же не стоит.

И все равно для Дуняши общение с подругой было отдушиной. Может быть, даже более желанной, чем общение с мамой. И та и другая убеждали Дуняшу, что, как ни относись к происходящему, ей крупно повезло в этой жизни, а проблемки и проблемы постепенно рассосутся. Но если мамины слова скорее раздражали, то такие же Наташкины, наоборот, успокаивали и поддерживали.

Именно от Наташки Дуняша в основном и звонила Пифу. Напрямую — вне холодного дома — она встречаться со своей первой любовью опасалась. За три года они виделись не более десятка раз, и то три из них — на классных мероприятиях. Один раз вообще при Марате. И, как ни странно, довольно часто общались в доме Марата: Пифа звали на семейные торжества. Кроме того, он пользовал как медбрат Оксану Григорьевну, та очень ценила его легкую руку, когда приходилось проводить курс витаминных инъекций или медицинского массажа. Да и когда ее мама, единственная живая бабушка Марата, приезжала из своего Саратова, то всегда вызывали Пифа. На это время его даже селили в доме, выделяли комнату, и он следил за здоровьем бабули, которую в свое время сам же и выходил после тяжелейшего инсульта.

Странные ощущения испытывал Пиф, находясь в этой красиво меблированной комнате, особенно ночами.

С одной стороны, от Дуняши его отделяли считаные метры. С другой — он великолепно представлял, что сейчас, в данную минуту, мог проделывать с его ненаглядной Марат.

Разумеется, он и раньше отдавал себе отчет, чем занимаются молодые супруги по ночам, и так же страдал от ощущения своей беспомощности и обкраденности. Однако гнетущие чувства никогда не были такими острыми, как в те ночи, когда Пифа вызывали дежурить в дом Станислава Маратовича.

Отказаться же Пиф не мог — уж слишком все прочно и многослойно завязалось. Отец Марата платил за обучение Светлова, его же деньги Пиф откладывал в кубышку, рассчитывая, в том числе с их помощью, рано или поздно вырваться из этой безумной схемы. Причем удрать, прихватив с собой свою бабулю (не бросать же старуху одну). И, самое главное, украв у Марата Станиславовича Дуняшу, их единственную на двоих любовь.

Дуняша была в курсе сокровенной мечты Пифа, симпатизировала ей, но вовсе не была уверена, что хочет разделить с ним судьбу. А еще она примитивно боялась мужа.

И, может быть, именно поэтому — в те нечастые дни, когда Пиф оставался в их доме, — сама инициировала близость с Маратом. Не потому что хотела (она отдавала себе отчет в полном отсутствии желания секса с Маратом), а потому что до смерти боялась проницательности своего умного супруга. Не дай бог, верно поймет ситуацию.

А так, в десяти метрах от своего так называемого соперника, он физически обладал Дуняшей, да еще по ее инициативе, делая это самое прошлое соперничество виртуальным.

До салона молодую женщину довез Никандрыч. Ей нравилось с ним ездить. Конечно, своим отцом она его не ощущала — она вообще не очень представляла, как дети относятся к своему отцу, — но от пожилого водителя веяло добром и теплом. Ровно тем, чего так не хватало молодой и красивой Дуняше.

Наташка сегодня работала, они специально подгадали. И причесывать Дуняшу тоже будет Фадеичева: а как еще им остаться вдвоем, чтобы поболтать о сокровенном?

Подруги обнялись, расцеловались.

Все же они очень разные внешне: Дуняша фигуристая, с красиво очерченными, женственными формами. Еще немного — и можно было бы порассуждать о легкой диете, но пока девушка была не просто красивой, а, как говорят мужички, аппетитной.

Наталья больше походила на девчонку-подростка. Худенькая, стройная, в модных джинсах, с правильными чертами симпатичного лица. Короче — девчонка с московской улицы, не модель, но вполне ничего. А для представителей сильного пола, переживающих первый возрастной кризис, очень даже притягательная.

Тут же принялись за совместное обсуждение своей нелегкой жизни, благо причесывать и красить гостью Фадеичева собралась в отдельном кабинете — салон был пафосный.

Говорила обычно Наташка, Дуняша больше слушала, но в Наташкином обществе, как всегда, тут же становилось спокойнее и легче. А творящаяся на ее глазах история юной Наташкиной жизни тоже доказывала Дуняше, что ее собственный вариант не столь уж и ужасен.

– Ну, рассказывай, — попросила Дуняша, удобно устроившись в кресле.

– Да пока ничего нового, — вяловато начала подруга, но Дуняша ее прекрасно знала: сейчас потихоньку разговорится, — и спросила: — Как Валентин?

Валентин был новый Наташкин друг, мужчина лет тридцати пяти, с уже наметившимся мягким пивным животиком, симпатичный и обеспеченный.

– Нормально, — подбирая краску для волос, ответила Наташка. — Чего ему будет? Регулярное питание, регулярный секс.

– Ты думаешь, у вас надолго?

– Кто его знает? — хмыкнула подруга. — Пока нас обоих все устраивает, а дальше посмотрим.

– Тебе он сильно нравится?

– Нормально, — ответила Наташка.

Странно, но сегодня ее что-то не тянуло на активное общение.

– После Лехи мне ни с кем так не было, — вдруг сказала она и, прекратив разводить краску, села рядом на табурет.

Промокнула салфеткой глаза.

– Наталь, ты чего? — расстроилась Дуняша.

С Лехой был тяжелый случай.

Вся школа знала историю их любви. Он пришел к ним в класс лет в тринадцать-четырнадцать. Класснуха усадила его за парту к Наталье, которую только что разъединили с Дуняшей, чтобы не болтали на уроках, так что любовь закрутилась чуть не с первого дня.

Потом эта же класснуха делала все, чтоб остудить чувства ребят. Но было уже поздно.

Леха с Наташкой не только первые отважились ходить на виду у народа под ручку. Они и прочими взрослыми делами занялись первые в классе, а может, и в школе.

Дуняша с трепетом спрашивала потом подругу, как, мол, все это происходит и что при этом девочка чувствует. Наташка честно ответила: ничего не чувствует, кроме страха, что застукают или залетит. Короче, абсолютно не похоже на фильмы про любовь. Более того, мучительно опасаясь залета и застука, надо еще не забывать пыхтеть и стонать, потому что Лешик потом обязательно спросит, было ли ей чудесно.

– А тогда зачем столько проблем и столько риска? — не поняла лучшая подруга.

На что получила важный и все объясняющий ответ. Дуняша и сейчас помнит слегка дрожащий от волнения Наташкин голос.

– Я так Лешика люблю, — тихо сказала она. — Я б для него все сделала, хоть в тюрьму села, а не то что трусы сняла.

Несмотря на лексику, прозвучало это не пошло, а, наоборот, возвышенно.

Дуняша тогда считала, что тоже очень любит Пифа. Но влезать в такие огромные проблемы только ради удовлетворения его пылких мечт она бы точно не стала. Если любит — подождет, а если не дождется — значит, не судьба.

А может, она так думала, потому что в их классе появился мальчик Марат? Хотя нет, впервые Кураев возник на горизонте гораздо раньше, классе в четвертом, и проучился с ними года полтора. А следующее появление — наоборот, позже, наверное, уже в десятом, когда история Лешика и Наташки достигла печального апогея.

Вот Кураева Дуняша точно не любила, в отличие от старого доброго другана Пифа. Но Марат-то как раз на нее запал сразу, и в первое свое пришествие, и особенно во второе. А на него, Маратика, — самого умного, самого модного и самого спортивного мальчика в школе — запали ровно сто процентов девичьего населения.

Нет, не сто, конечно. Наташке было глубоко по барабану наличие Марата Кураева. Все затмевал ее любимый и единственный Лешик.

Да, они умудрились пролюбить друг друга до конца школы. Уже и на очередной вопрос Дуняши про ощущения в сексе Наталья начала загадочно и хитро улыбаться — видно, не зря так старательно пыхтела и стонала. Уже и Марат собирался ехать обратно в свой Лондон, поступать в какую-то знаменитую школу экономики. Уже и Дуняша окончательно определилась, что, пожалуй, через годик-другой она сама предложит Пифу все, что тот захочет. Будущее ей виделось спокойным и удобным, каким и был сам Пиф. Конечно, он был немножко более серьезен, чем хотелось бы смешливой девчонке. Но, в конце концов, ее собственного брызжущего во все стороны веселья вполне хватит и на двоих.

А у Наташки с Лешиком тем временем случился великий облом: Наташкина мама подала заявление в милицию по поводу изнасилования ее несовершеннолетней дочери.

Наташка пришла в ужас. Она любила свою маму, естественно, но и с Лешиком они были уже почти как муж и жена. Любовь, несмотря на многочисленные преграды и предостережения, не проходила — зато тюрьма, в которую она готова была пойти ради любимого, этому самому любимому засветила вполне отчетливо (Наташке только-только исполнилось пятнадцать).

Ее мамаша была готова доказать высокому суду, что факт половых отношений наступил еще раньше. А Лешик, по ужасному совпадению, оказался на два с лишним года старше ее — в свое время ребенок лечился от костного туберкулеза и пошел в школу позже.

Так что перспектива сесть — и надолго — замаячила вполне реальная.

Наташка сделала все, как обещала. Пожертвовала самым дорогим, что у нее имелось.

В итоге, по условиям сделки с мамашей, Лешик вычеркивался из ее жизни, а мать отзывала свое заявление. Но даже в таком жестком варианте все быстро не кончилось, так как сексуальное насилие над несовершеннолетней нельзя просто взять и закрыть по соглашению сторон. Лешик почти год ходил в прокуратору как на работу. И, к его чести, вовсе не собирался отказываться от любимой.

Он оказался просто ошарашен, даже раздавлен, когда узнал, что она отказалась от него.

Ромео и Джульетта по накалу страстей могли отдыхать. Там, когда все пошло не по их сценарию, — взяли да выпили яду; по большому счету — единственный неприятный момент во всей волшебной истории.

Здесь было гораздо хуже. Наташке пришлось демонстративно отвергнуть Лешика, иначе бы он от нее не отступился и загремел бы таки в тюрьму ни много ни мало — лет на семь.

Поначалу «Ромео» был эмоционально оглушен случившимся, долго не мог поверить, искал встреч и объяснений. Когда же осознал — мгновенно и безумно женился чуть не на первой встречной.

Наташка в ответ тоже попыталась как-то закрыть зияющую в душе дыру.

Нет, стопудово, итальянско-шекспировским знаменитостям было куда проще — по крайней мере, им не пришлось дальше жить после того, как их история логично завершилась.

Наташка похлюпала носом, высморкалась и успокоившись, продолжила свое куаферское дело. Впрочем, обычное спокойное расположение духа к ней так и не вернулось. Дуняша расстроилась и за подругу, и немного за себя: обычно именно она искала в салоне душевного утешения.

– Слушай, может, у тебя какие проблемы? — осторожно спросила она.

– Особых нет, — вздохнула Наташка. — Разве что неудачно сходила на вечеринку.

– В каком плане? — не поняла подруга.

– Ты Ленку Демакову помнишь?

– Из «В» класса?

– Точно.

– А разве ты с ней контачишь? — удивилась Дуняша. — Она в школе сильно шалавистая была.

– Она и сейчас такая, — невесело усмехнулась Наталья.

– А как ты с ней оказалась?

– Случайно встретились в кафешке. Слово за слово… знаешь, интересно пообщаться с тем, кого не видел четыре года.

– Интересно, — согласилась Дуняша. — А при чем тут вечеринка?

– За соседним столиком сидели три парня, довольно приличного вида. Веселые, спортивные. Ну, Демакова была в ударе.

– Она умеет, — согласилась подруга.

– Короче, когда стали прощаться, уже на улице, они потащили ее в машину. Ленка сопротивлялась, но как-то не очень резко. Я стояла как идиотка. Полицию звать — они вроде как ржут вместе с Ленкой, бросить ее одну — не по-человечески. В общем, села с ними.

– Господи, — напряглась Дуняша, уже представляя, что будет дальше. — А сбежать нельзя было?

– Они прямо во двор заехали, уже где-то под Москвой. В машине вели себя нормально. Знаешь, просто неудобно ни с того ни с сего орать.

– Согласна, — вздохнула Дуняша. — Но лучше уж орать.

– Теперь я тоже так думаю, — согласилась Наталья. — Они нас только утром выпустили. А ночью еще двоих, таких же упырей, вызвонили, сделали друзьям подарочек. — В Наташкиных глазах сверкнули слезы.

– Наташка, милая моя! — расстроилась, сама чуть не плача, Дуняша. — Слушай, тебе денег не надо? Мне сегодня Станислав Маратыч от щедрот отвалил.

– Спасибо. Я Валентина напрягла, он не знает, по какому поводу. Анализы сдала. Слава богу, вроде без последствий пока.

– Господи, какие же твари! — Обычно спокойная Дуняша была вне себя от злости на подлецов и боли за подругу.

– Да уж, — потихоньку успокаивалась Наталья. — Не дай бог тебе, Дунька, такое испытать.

Вот теперь заплакала Дуняша. Да как! Наталье пришлось поплотнее прикрыть дверь в кабинет — на Рублевке и стены имеют уши.

– Что с тобой, Дунь? — склонилась она над подругой. — Что случилось?

– Я — испытала, — ответила та.

Наталья все поняла сразу.

– Когда? И почему в себе держишь?

– Помнишь день рождения Марата? — тихо спросила Дуняша.

– Конечно. С настоящим джазом, круто было. Я впервые такое видела. Вы тогда вроде поссорились с Пифом, и он ушел раньше.

– Мы не ссорились. Его Маратов отец послал за какими-то лекарствами. Вы танцевали в большом зале, а Марат меня позвал показать журналы по дизайну.

– Марат? — ужаснулась подруга. — Он тебя изнасиловал?

– Мы зашли в комнату, он закрыл дверь и стал приставать.

– А ты?

– Понимаешь, все, как ты говоришь. Орать было как-то дико, к тому же… он не то чтоб мне сильно нравился, но на него все девчонки обращали внимание, ты ведь помнишь. Я сказала ему, что не хочу так.

– А он?

– Он проверил замок на двери, — усмехнулась Дуняша, — а потом просто бросил меня на пол, на ковер. Я в ту комнату до сих пор заходить не могу. Тошнить начинает.

– Ужас, — прокомментировала Наталья. — Вот же скотина!

– Он очень сильный, ты не представляешь просто. Было ужасно больно, обидно и противно. А еще я боялась, что вернется Пиф и они друг друга поубивают.

– И ты никому не рассказала?

– Нет. Проревела у них в туалете. Потом Марат на отцовской машине отвез меня домой и по пути сделал предложение.

– Романтично, — оценила подруга. — А Пиф так ничего и не знает?

– Нет, конечно. Зачем ему лишние страдания?

– А я думала, ты все же Марата любила, ну, хоть немного.

– Я его боялась. Всегда боялась. Он мне тогда сказал, что, если я за него не выйду, Пифу меня тоже не видать.

– Вот скотина, — повторилась Наталья. — А его отцу ты ничего не говорила?

– А он, похоже, был в курсе, — вздохнула Дуняша. — У них же Семья, один за всех и все за одного. Даже если все решат кого-нибудь грохнуть. Или трахнуть, — невесело закончила она.

А Наталья тем временем явно сменила настрой.

– Знаешь, что было, то быльем поросло. Я думаю, тебе надо постараться выбросить все из головы.

– А ты тех подонков выбросишь? — спросила Дуняша.

– Они мне замуж не предлагали, — мрачно пошутила подруга. — Все-таки у тебя — другой случай. Марат тебя всегда любил и сейчас любит, просто он — завоеватель по жизни.

– А ты б согласилась с Маратом жить? — вдруг спросила Дуняша.

– Ну, если б ты не была моей подругой! — рассмеялась Наташка. — А что, я люблю «Мерседесы», виллы и миллионы.

Их содержательную беседу прервал звонок Натальиного телефона.

– Алло, — ответила Наташка и, хитро улыбнувшись, передала трубку Дуняше.

– Привет! — сказал Пиф.

– Привет! — обрадовалась Дуняша и одновременно испугалась: Пиф должен был звонить только в экстраординарных случаях.

– Я нашел для нас место, — спокойно сообщил собеседник.

– В Таиланде? — улыбнулась Дуняша. — Всю жизнь на курорте?

– Еще хлеще, — многозначительно пообещал Пиф. — Приеду — расскажу.

– Я боюсь, — вдруг сказала Дуняша. — Может, пусть все остается как есть?

– Не-а, — не согласился он. — Как есть — ошибка. Приеду — мы ее исправим. О’кей?

– Не знаю, — честно ответила Дуняша.

В трубке зазвучали короткие гудки.

Она отдала телефон подруге.

Пиф больше не перезвонил.

Верно говорят, что с друзьями беда уменьшается вполовину. Почти пять часов провела Дуняша с Натальей (и обеим стало гораздо лучше, чем до встречи), а уезжала не только умело причесанная и подкрашенная, но и гораздо более спокойная, чем приехала. Не то чтобы что-то решила, это еще только предстояло, просто как будто в мороз согрелась.

Вышла с Натальей ко входу — к машине. И пожалела: за рулем длинного «мерса» вместо Никандрыча сидел Иван Озеров, который с большим интересом оглядел Наташку.

Наверняка доложит Марату.

И даже если ее телефон не начнут прослушивать, все равно Дуняшин страх станет еще на некую единицу измерения больше.

Но это будет не сегодня. А сегодня она — причесанная, накрашенная и красивая. Должна же быть какая-то радость в жизни у привлекательной и состоятельной женщины двадцати двух лет?

9

Они прожили в Сан-Педро — так называлось это местечко — уже четыре дня. Собственно, жили-то все в том же пансионате, в предместье, а сам Сан-Педро был в десяти минутах езды на такси-мотоциклетке. Причем с каждым проведенным здесь днем жизнь понемногу возвращалась в измученное тело Александра Федоровича.

Нет, понемногу — это не то слово. Еще как помногу.

Вчера они уговорили Николаса, и тот разрешил им посетить архипелаг Тысячи островов. Даже утреннюю процедуру по такому поводу пропустил. Правда, поехал с пациентом сам, не доверил помощнику и сыну. Лично подобрал и плавсредство — в итоге они плыли не на узенькой лодчонке с крыльями-балансирами, а на довольно приличном катерке, построенном по той же схеме, но уже со стационарным дизелем «Вольво», с большим парусиновым навесом над выдраенной палубой, на которой стояли пять синих пластиковых стульев, и даже с отдельным гальюном.

Гальюн заслуживает специального рассказа. Это был натуральный ватерклозет, не то что какой-нибудь дачный сортир с выгребной ямой. Устроен он был следующим образом: прямо за борт выставили две крепкие, консольно закрепленные бамбуковые балки. Спереди и с боков имелись целомудренные парусиновые стенки, скрывавшие посетителя гальюна от нескромных взглядов. А за стенками-шторками был установлен самый настоящий фаянсовый унитаз с самым настоящим смывом — персонал заботливо заливал в бачок морскую воду. Не нужно и объяснять, что все смытое так же прямиком попадало в океан, воплощая мечту зеленых об экологическом хомобиотическом обороте.

Катерок был ярко раскрашен красной, синей и белой краской, а экипаж состоял из двух немолодых филиппинцев.

Александра Федоровича бережно усадили в тень, под парусину, на один из синих стульев, рядом сели Ольга, Пифагор и Николас. Матросы же за весь неблизкий путь не отдыхали ни минуты: один постоянно стоял у штурвала, другой крутился то у чихавшего дизеля, то у чавкающего насоса-помпы — старенький корпус катера помаленьку подтекал. Когда же все нехитрое хозяйство функционировало штатно, матросик проверял и подвязывал веревками бамбуковые распорки, удерживающие боковые балансиры.

Пиф особо не размышлял о достоинствах выбранного Николасом суденышка, по крайней мере, до той поры, покуда оно не дочапало до выхода из широкой бухты.

Вот там все разом изменилось. Откуда-то налетел ветер — на побережье полчаса назад царил полный штиль. Ветер засвистел в такелаже, а их посудинка начала ощутимо раскачиваться на приличной океанской зыби.

Рулевой показал рукой на единственное облачко, плывущее по пронзительно-синему небу, и что-то почтительно сообщил Николасу — оба матроса относились к нему с несказанным пиететом.

– Они говорят, будет шторм, — озабоченно перевел хилер. — Несильный, но будет точно. Может, вернемся?

Первой мыслью Ольги было вернуться, слишком слаб ее муж, чтоб еще и со штормами бороться. А второй — что, если он сегодня не увидит Тысячу островов, то, может, и вообще их никогда не увидит.

Она посмотрела на мужа.

– Мы точно не потонем? — спросил переживавший за жену Богданов у Николаса.

– Точно, — улыбнулся тот. — Этот катер и девять баллов выдержит. Вопрос в пассажирах.

– Пассажиры — «за», — принял решение Александр Федорович.

Бывалые морячки оказались правы — шторм пришел. Волны приобрели симпатичные белые гребешки, однако, натыкаясь на них, катерок ощутимо скрипел, трещал и раскачивался.

Пассажиры каждый раз слегка пугались. Впрочем, видя спокойные, даже безмятежные лица матросов, быстро успокаивались тоже.

Еще через полчаса шторм стал уже конкретным. Посудинка скакала на волнах, как волчок. Матрос скрепил «пассажирские» стулья веревками и еще натянул дополнительные леера таким образом, чтоб пассажирам было за что держаться.

Ольга боялась, а Пиф и Богданов одновременно почувствовали какой-то неведомый ранее восторг — особенно когда морячки, желая поддержать дух вверенных им людей, гортанно и громко запели свои туземные песни.

Вот теперь стало по-настоящему здорово. Волны ревели, ветер свистел, матросы орали, не очень попадая в мелодию, зато вдохновенно.

– Сколько сейчас баллов — восемь, девять? — крикнул Богданов Николасу. Тот перевел вопрос рулевому — он же был капитаном суденышка.

– Между тремя и четырьмя. — Правда была успокаивающей, хотя и немножко обидной.

Еще через полчаса ветер стих, волны унялись, причем так стремительно, как будто их и вовсе не было. Солнце наяривало вовсю, стало жарковато. Матросы пластиковыми ведрами с привязанной к ним веревкой набрали за бортом воды и облили оставшихся в плавках и купальниках пассажиров.

А потом появились летающие рыбы. Конечно, все знали об их существовании, но одно дело — знать, а другое — наблюдать, как стремительная стрела, сантиметров под сорок в длину, а то и больше, вдруг вылетает из-под воды и летит как птица. Одна из таких стрел, сверкая живым серебром, плюхнулась прямо на палубу их лайнера.

– Тунец здесь кормится, вот они и выпрыгивают, — объяснил Николас прозаическую причину наблюдаемых восхитительных полетов.

Время прошло совсем незаметно — путешественники уже подплывали к архипелагу.

Может, конечно, островов было и поменьше, чем тысяча, зато все они оказались исключительно забавные. Большие и маленькие — от десяти метров в диаметре до приличных, с собственными бухтами, лесом и холмами — острова имели единую форму… гриба. Миллионы лет океанские волны подтачивали их снизу, прогрызая бока и выстилая дно отходами производства — белейшим коралловым песком, осколками раковин и гладко обточенными камнями.

– Здесь всегда штиль, — объяснил Николас. — Даже когда снаружи ураган.

Народу сначала вообще не было видно, их кораблик плыл между островами в гордом одиночестве. Потом глаз стал различать следы человеческого присутствия. Где-то мелькала бамбуковая хижина, где-то на прибрежной отмели чернела лодка, а на некоторых островах побольше имелись и причалы, и виллы, и обустроенные белоснежные пляжи.

– Куда будем высаживаться? — спросил Николас.

– А какие варианты? — уточнил Богданов.

– Можно с комфортом, а можно вообще на необитаемый остров.

– Лучше на необитаемый, — решил Александр Федорович.

В итоге пристали прямо к пляжу небольшого зеленого островка.

Их посудина-тримаран имела столь мелкую осадку, что добрались почти до берега. С носа сбросили плоскую доску-трап, чтобы можно было сойти, даже ног не замочив.

– Только туфли наденьте, — предупредил Николас. — Осколки кораллов очень острые.

На необитаемом острове они пробыли с полчаса, не меньше. И хотя Богданов сильно устал, уезжать не хотелось.

Все здесь было абсолютным. Если белый песок, то такой белый, что даже глаза уставали. Если прозрачная вода, то такая прозрачная, что вся активная подводная жизнь становилась доступной без погружения. А уж тень в основании «гриба», выгрызенного волнами, была настоящей тенью — стоило туда зайти, как сразу становилось прохладно. И еще — тишина. Когда люди вдруг разом замолкали, слышен был лишь шелест воды, набегавший на раскаленный песок.

Там же, на острове, перекусили: сэндвичи, помидоры, фрукты. Было необыкновенно вкусно, правда, после еды Богданова сразу потянуло в сон. Почти всю обратную дорогу он проспал — сначала сидя, а потом заботливые морячки соорудили ему отличную постель из надувного матраса и все той же выбеленной солнцем парусины.

В общем, отличная получилась прогулка. Понравилось всем, хотя у каждого были какие-то свои дополнительные соображения.

Пифагор размечтался о том, как покажет эти красоты Дуняше. Ольга мечтала еще раз посетить Тысячу островов не только с мужем, но и с маленьким Вовкой, а если повезет — то и со старшей дочкой. Богданов же был счастлив без каких-либо дополнительных пожеланий. И это чувство было бы абсолютным, если б не подозрение, что нынешние удовольствия — одни из последних, ему оставшихся.

Впрочем, он старался не задумываться о дальних перспективах, а просто радоваться тому, что на данный момент имелось.

А имелось очень даже немало. Прежде всего, у него ничего не болело — это после изнуряющих московских ночей, когда обезболивающие кололи чуть не каждый час. Не тошнило совершенно — а раньше, в клинике, была даже не тошнота, а просто выворачивание тела наружу, причем без всякого облегчения.

Ольга постоянно находилась рядом, и два дня назад произошло невозможное — у них случилась близость. Конечно, не бурная и страстная, как когда-то, но им и это счастье — совсем недавно Богданову было не до секса, а Ольге Николаевне — тем более.

Единственное, что по-настоящему напрягало в данный момент, — Вовка, оставшийся в Москве без обоих родителей. Конечно, он не один, за ним присматривала мама Александра Федоровича, тоже настрадавшаяся за время болезни совсем еще не старого сына, но все равно и Богданов переживал, и Ольга.

Когда московские профессора отпускали Богданову максимум недели жизни — и по его состоянию это было реально, — оставить Вовку в Москве было совершенно разумным решением. Сейчас же все замечательно менялось, и без сынишки уже становилось невмоготу. Тем более подступали весенние каникулы.

Так появилась идея послать за Вовкой Пифагора, который в последние дни фактически не работал по, так сказать, прямому назначению.

С утра Богдановым занимался Николас, потом Александр Федорович переходил в руки Луиса и Августина, а после отдыха (и когда спадала жара) предавался стандартным туристским утехам.

В частности, они уже облазили весь Сан-Педро. Городок был крошечным, однако в нем имелись трехэтажные дома, маленький торгово-развлекательный центр и даже археологический музей, разместившийся в древнем, хоть и прочном еще, каменном особнячке.

Да, забыли про рынок!

Не такой гигантский, какой они видели в Бангкоке, но такой же шумный, яркий, веселый, заваленный только что пойманной рыбой, только что сорванными фруктами, только что срезанными цветами, а также тряпками, обувью, неведомыми ароматными травами и прочим жизненно необходимым жителям Сан-Педро товаром.

В первые два дня Богдановым и Пифу пришлось непросто: местные дети, пораженные их белой кожей и «круглыми» глазами, буквально ходили за ними следом, а до белокурой Ольги Николаевны все время норовили ненароком дотронуться смуглые красотки. Николас потом объяснил, что, по местному поверью, это приносит удачу.

Белых в городке действительно не было. Виденные ими в ирландском пабе смешанные семьи, как правило, проживали в собственных небольших виллах, разбросанных в радиусе пятнадцати миль от Сан-Педро, а уж блондинок с роскошными светлыми волосами здесь отродясь не водилось. В общем, Ольга Николаевна почувствовала себя звездой, и это чувство оказалось довольно приятным.

Через несколько дней состоялся самый важный разговор.

После очередной процедуры Богданов в присутствии жены спросил у Николаса, на что можно рассчитывать. Николас смутился, бросил быстрый взгляд на Ольгу.

– Говорите как есть, — сказала та. — Мы с Санечкой должны знать, сколько нам осталось.

Она так и сказала — нам, эти двое не разделяли свое будущее.

– Я не знаю, — развел руками Николас. — Точно знает только он. — Хилер дотронулся до маленького серебряного распятия, которое всегда висело на его загорелой шее.

– Хорошо. Давайте по-другому, — согласился Александр Федорович. — На что вы рассчитываете? Какую задачу себе ставите в связи с моей болезнью?

Хилер задумался, даже пот, на лбу выступивший, промокнул платочком. Потом медленно заговорил:

– Я рассчитываю на лето. Если повезет, — он еще раз дотронулся до распятия, — то и на осень. Еще я рассчитываю, что ваша жизнь будет человеческой, а ваш уход — легким.

– Хорошая программа, — не сразу, но одобрил Богданов.

Ему понадобилось всего несколько секунд, чтобы избавиться от нереальных надежд. Ольге Николаевне понадобилось больше. Она неосторожно позволила себе свыкнуться с мыслью о возможном выздоровлении, особенно после той памятной ночи. Расставание с зародившейся надеждой оказалось болезненным.

– Спасибо вам, Николас, — подводя итог сказанному, произнес Богданов.

– Не за что, — снова развел руки хилер. — Я действую в отведенных мне пределах.

И день пошел по привычному распорядку: отдых после процедуры Николаса, час в чудесном бассейне, потом час в руках Луиса и Августина, отдых после их массажа и, как всегда, вкусный обед. Обедали без ящерок — им в это время было слишком жарко, и они пережидали полуденное солнце в подземных норках или в комнатах с кондиционерами (две такие хитрюги поселились в номере Богдановых).

После обеда пансионат затихал: все ложились спать, даже Пиф.

Часа в три наступало время занятий — Богданов ежедневно прилично напрягал своего юного ученика; если бы не очевидные способности Пифа к точным наукам — ему бы пришлось нелегко.

Занимались по-взрослому, то есть на реальных финансовых моделях: Александр Федорович с помощью мощного компьютера, роутера, специального шифратора-дешифратора и мобильной спутниковой антенны создал в своем номере активно работающий офис.

Богданов еще раз попытался изменить условия содержания Пифа, но тот вновь отказался: он не понимал за что. А деньги, выданные ни за что, были не ворованные, конечно, но все равно нежелательные.

Тогда Александр Федорович зашел с другой стороны. Нащупав Пифово «окно уязвимости», он предложил ему долгосрочный кредит. На, как он выразился, эвакуацию и обустройство будущей супруги. Ведь все ее раздумья — уходить или не уходить от постылого мужа — основаны на страхе нищеты. А раз так, то победить эти страхи можно было только одним путем — деньгами, причем достаточно большими.

Мало-помалу его подрывные разговоры на Пифа действовали. Конечно, он не собирался бросать медицину, это было бы выше его сил. Но бизнесом, который ему навязывал Богданов, можно было заниматься и факультативно, учитывая способности Пифагора и его умение жестко и целеустремленно работать. В конце концов, имелся племянник Александра Федоровича, доверенное лицо, а от Пифа требовалась концентрирующая и консолидирующая воля, которая у него имелась в избытке: уж что-что, а ставить дальние цели и медленно двигаться к их осуществлению Пифагор научился с раннего детства.

В общем, никакого решения он пока не принял, но почва потихоньку готовилась: Богданов тоже умел добиваться поставленных целей.

После занятий на этот день планировалась вылазка по окрестностям, причем вонючие и трескучие мотоциклетки уже не предполагались: Александр Федорович приобрел маленький джипчик «Сузуки». Хорошо все-таки иметь деньги…

Они в итоге и уехали, как планировали. Однако сначала случился разговор с Николасом, круто поменявший не только запланированный распорядок дня, но и в некотором смысле будущую жизнь участников событий.

Хилер зашел в номер к Богдановым по просьбе Ольги Николаевны — Александр Федорович внезапно почувствовал себя хуже. Николас, как всегда, взял пациента за кисть и внимательно к чему-то прислушался.

– Что, прогноз изменился на негативный? — печально улыбнулся Александр Федорович.

– Нет. Думаю, все будет, как я сказал. Но нам придется переехать.

– Куда? — спросила встревоженная Ольга. Она тяжело переживала перемену в состоянии мужа.

– На другой остров, Нандао. Мне нужны несколько растений, а они растут только там.

– А их нельзя привезти сюда? — не понял Богданов.

– Их нужно срывать в полночь, а принимать отвар — в пять утра, глядя на восход. Европейцам такие вещи сложно понять? — улыбнулся он.

– Мы вам доверяем, — просто ответила Ольга Николаевна.

Николас выдал пациенту очередное снадобье, и действительно, через полчаса слабость отпустила. Правда, гуляли в этот вечер недолго: надо было собрать вещи.

Утро принесло неожиданности.

Богдановы и Пиф считали, что на остров они поплывут на том же катере, что и в прошлый раз. Или на пароме — Филиппины состоят из островов, так что расстояния бывают серьезными. Действительность превзошла все ожидания.

Николас отвез их в городской аэропорт. Воздушные ворота Сан-Педро представляли собой заросшую пожухшей травой взлетно-посадочную полосу, домик руководителя полетов и ангар из легких конструкций, широкие ворота которого в данный момент были открыты.

Николас с Луисом и Августином скрылись в ангаре, а через несколько мгновений оттуда показался острый нос маленького самолета. Его толкали за крылья и хвост вышеупомянутые персонажи. Пилот сидел в кабине и рулил.

– Сколько ж лет этому пепелацу? — ужаснулся Пиф. Нечто похожее он видел на картинках, посвященных истории авиации.

Аэроплан действительно оказался немолодым, построенным еще в середине прошлого века, в далеком 1956 году. Но все же самолет был намного младше пилота — огромного лохматого старика-датчанина в древнем летном шлеме. Небритый и с характерного цвета носом, он произвел неоднозначное впечатление на пассажиров.

– Не волнуйтесь, — шепнул им Николас. — Ханс либо летает, либо пьет, но никогда не совмещает эти занятия.

Как выяснилось, авиаветеран первоначально назывался «Сессной-310». Первоначально потому, что за десятилетия эксплуатации родным в нем осталось далеко не все. В салоне добавилась пара кресел, сгнивший бензобак сменили на автомобильный, существенно меньшей вместимости. Впрочем, это были цветочки: когда один из движков умер насовсем, его заменили на тот, что удалось раздобыть. Из-за некоторой разности в мощности и нарушения массового баланса аэроплан в полете постоянно пытался малость повернуть, однако Ханс успешно справлялся с норовом вверенного ему летательного аппарата. Пилота не напрягала и резко уменьшившаяся дальность полета: у старика на каждом из многочисленных островов имелись друзья и пара канистр с авиационным бензином. Слава богу, древняя «Сессна» могла присесть чуть ли не на любом коровьем выгоне. Ханс, кстати, был единственным владельцем уникального пепелаца, а также механиком, заправщиком, штурманом и руководителем полетов. Он же владел и аэродромом на правах частной собственности.

– Интересно, как ему удается подтверждать летный сертификат этого чуда? — тихо поинтересовался Александр Федорович.

– Никак не удается, — рассмеялся Николас. — Да вы не переживайте. Он еще ни разу не упал.

– Что, несомненно, плюс, — вынужден был согласиться Богданов.

Внутри самолетика оказалось неожиданно уютно. Продавленных, узковатых, но довольно удобных кресел было ровно шесть, так что паковаться селедочным образом не пришлось.

Убедившись, что все — на своих местах, Ханс включил зажигание. Маленькие винты на крыльях провернулись, закрутились и, разогнавшись, слились в прозрачные диски. Процесс сопровождался ужасным грохотом и не менее ужасной вонью: выхлопные газы, щедро выплевываемые старыми изношенными движками, стелились над аэродромной землей и легко попадали внутрь негерметичной кабины.

– Оно действительно полетит? — спросил Богданов.

– Не сомневайтесь, — подтвердил Николас, с интересом смотря в окошко.

И оно действительно полетело.

Разогналось, жестко подпрыгивая на неровностях самодельной ВПП, а потом задрало нос кверху и прямо-таки вонзилось в небо — Ханс, видно, в прежней жизни был летчиком-истребителем. Заложив крутой вираж, аэроплан пересек береговую черту и направился в открытый океан.

Летели довольно долго.

Пейзаж не менялся ни на йоту: вверху — синева, внизу — синева. Иногда, правда, внизу что-то менялось: то остров нарисуется, весь зелененький, в желтом ободке пляжей и белом — прибоя. То кораблик прошуршит маленький — с лайнерами здесь было не густо. Зато в полете практически не воняло выхлопом — струю газов с крыльев срывало назад. Да и к шуму постепенно привыкли.

Ханс ни на секунду не отрывал взгляда от приборов и горизонта, лишь изредка поворачивая какие-то верньеры и щелкая тумблерочками.

Очередной остров заметили издалека, по белым линиям прибоя. Совсем маленький: немножко деревьев, немножко травы, одна лысая гора-холм.

Не слишком романтично. Ну, да в их положении не повыбираешь — летчик явно собирался приземляться.

Ханс мастерски посадил свой пепелац, не дав тому и разика подпрыгнуть на кочках местного летного поля. Аэродром оказался еще хуже, чем в Сан-Педро.

Зато на нем имелась выкрашенная в красный цвет емкость с горючим и стоящая рядом раздаточная колонка.

К ней и подрулил старый пилот. Ловко выпрыгнул из кабины, подтянул заправочный шланг к горловине бака и включил насос.

Вот тебе и раз! Оказывается, воздушное путешествие вовсе не кончилось.

После заправки «Сессна» вновь поднялась в небо. По дороге садились еще трижды: где-то отдали посылку, извлеченную Хансом из багажника, где-то передали пакет с лекарствами и тому же получателю — не слишком логично — два ящика рома. В третий раз заправились, сказывались приобретенные с возрастом технические особенности конкретно взятой «Сессны». Да и далековато от Сан-Педро оказался остров Нандао, минимум на тысячу с хвостиком километров юго-восточнее, а может, и на все полторы.

Зато этот остров был ничем не похож на первый, с заправкой-самообслуживанием. Огромный, сильно вытянутый в длину — так, что южная оконечность только угадывается вдали. С выраженным красивым рельефом — от плоского гигантского песчаного пляжа до высокой горы, «сплошь покрытой зеленью», как пел герой старой кинокомедии. Тут даже свой вулканический кратер имелся, хорошо, что недействующий.

Они вышли из самолетика, разминая затекшие от долгого сидения ноги. Поблагодарили Ханса (Николас рассчитался с ним заранее), старик собирался сейчас же и улетать, чтобы успеть вернуться в Сан-Педро до темноты.

А прибывшие уже здоровались с встречающими.

– Привет, губернатор! — обнял Николас пожилого седоватого мужчину с властным взглядом. Его сопровождали двое гораздо более молодых вооруженных людей.

– Привет, друг! — сердечно ответил тот, обнимая хилера.

– Как супруга? Я ее посмотрю сегодня.

– Только на тебя и рассчитываем. Пока — все слава богу.

Потом Антонио, так звали местного босса, по очереди поздоровался с мужчинами и галантно поцеловал руку женщине.

– А почему они с автоматами? — улучив момент, спросил у Августина Пиф.

– Здесь недалеко мятежные территории. Но на острове всегда тихо, не волнуйтесь, — объяснил сын хилера.

– Вы сильно устали? — приветливо спросил Антонио у гостей.

– Прилично, — за мужа ответила Ольга Николаевна.

– Тогда сразу пойдемте отдыхать.

Они двинулись в сторону деревянных бунгало, расположенных на границе пляжа и джунглей. Однако там селить их не планировали: подъехавший микроавтобус, наподобие знакомого синего, только ярко-желтый, повез их через лес по уходящей серпантином вверх дороге.

По пути дважды видели обезьян, один раз — маленькую лесную антилопу и еще пару раз — неизвестных зверюшек. Все как Пушкин написал: неведомые дорожки, невиданные звери…

Доехали до места быстро. На самом верху горы стоял белый красивый дом-шале, перед ним — европейского типа, аккуратно подстриженная лужайка. Ни дать ни взять Альпы, причем в недешевом варианте. Слева от дома — две тарелки: телевизионная и спутниковой связи.

Сюрприз ожидал за домом.

Там тоже раскинулась прекрасная альпийская лужайка, над которой явно потрудился ландшафтный дизайнер. Только завершалась она не лесом, а величественным обрывом.

Соленый вкусный ветер щекотал ноздри, одиноко кричала какая-то лесная птица, внизу о черные скалы бился океан. А дальше в бескрайнее пространство темнеющей воды лениво стекала малиновая магма заходящего солнца.

Пиф почувствовал, как у него защемило сердце.

Вот место, в котором он хотел бы прожить жизнь и вырастить детей. Для международной финансовой деятельности тоже вполне пригодно — спутниковая связь уничтожила словосочетание «глухая провинция». Разве что больницы хорошей нет, где можно устроить прекрасное реанимационное отделение. Вот тогда бы жизнь удалась.

Как показало следующее утро, на острове Нандао для счастья имелось все. Даже больница.

10

Это был очень длинный день.

Проснулся Пифагор в половине пятого утра от пиликанья будильника в телефоне, который сам же вечером и запрограммировал. Конечно, прямой необходимости в таком раннем подъеме не было: Николас не нуждался в помощи Пифа, тем более когда хилера постоянно сопровождали Луис и Августин. Но сам Светлов считал иначе: Александр Федорович был его пациентом, а сегодня утром Николас приступал к новому этапу лечения. Значит, Пиф тоже должен быть рядом.

Когда он вышел из дома, все уже собрались на темной лужайке, освещаемой лишь электрическим светильником. Пришли и Николас с помощниками, и Богдановы.

Пиф недоумевал: где и как они смогут наблюдать восход, ведь вчера с этой же позиции наблюдали закат! Разгадка оказалась несложной.

Народ загрузился в тот же микроавтобус, что вчера привез их на вершину горы. Теперь ехали еще меньше: сначала чуть спустились, потом вновь полезли в гору и выбрались из леса примерно на такую же лужайку, как та, с которой только что стартовали.

Правда, с одним существенным отличием — обзор здесь был великолепным во все четыре стороны, лес и гора ничего не закрывали. И никаких строений, если не считать ажурную деревянную беседку, угнездившуюся прямо над пропастью с западной стороны.

– Самое высокое место, — объяснил Николас. — Не считая вулкана. Но тот в южной части острова, рядом с военной базой, далеко отсюда.

– А что, высота тоже важна для лечения? — спросил Пиф. Он бы уже не удивился, если нужно учитывать и направление ветра.

– Нет. Просто отсюда всегда виден восход. Да и закат тоже.

Из машины извлекли два термоса: в большом, трехлитровом, был кипяток на всю компанию, а в маленьком — снадобье, предназначенное только для Александра Федоровича. Еще имелось несколько свертков с сэндвичами: Ольга Николаевна с Луисом и Августином постарались от души.

Через пять минут вся компания сидела за столом в прозрачной, совсем без стенок, беседке. Чай налили в одноразовые пластмассовые стаканчики, сэндвичи и овощи разложили по таким же тарелкам.

Темноту разгонял автономный светильник, тоже привезенный с собой. Впрочем, он с каждой минутой светил все слабее. И не потому что батарейки кончались, а потому что со стороны океана возник новый свет, несравнимо более мощный. Не белый, как от светодиодов фонаря, а красно-розовый.

Восход занимался всерьез, хотя края солнечного диска еще не было видно. Но утренние облака уже были подкрашены снизу, а океан сверкал разноцветным жидким огнем — от почти бесцветного серебряного, поближе к зрителям, до темно-красного, плавно переходившего у самого горизонта в фиолетовый.

Все почему-то разом примолкли. Николас открыл пробку маленького термоса, налил немножко в подставленную фарфоровую чашечку — похоже, одноразовая посуда не годилась.

Александр Федорович взял чашечку, погрузился взглядом в пламя восхода и медленными глотками — как велел хилер — выпил лекарство.

– Не противное, — одобрил он вкус снадобья. — Что будем делать дальше?

– Наверное, вам захочется спать, — предположил Николас.

И опять не промахнулся. По окончании чайной церемонии до автобуса Богданова пришлось вести под руки — он буквально засыпал на ходу. Рядом, погруженная в тревожные мысли, шла Ольга Николаевна.

Улучив момент, Пиф поинтересовался у целителя, зачем они сюда приехали таким коллективом, для действа оказались нужны только термос, фарфоровая чашечка да пациент.

– Здесь лишних не было, — не очень понятно ответил Николас.

Вернулись в гостевой дом и легли досыпать. Окончательно проснулись уже часов в девять — тропическое солнце жарило вовсю. Впрочем, на их альпийской лужайке зной не чувствовался (постоянно гулял свежий, вкусный ветерок), так что позавтракали на улице.

Остров нравился Пифагору все больше и больше.

После завтрака на подоспевшем автобусе поехали вниз, к побережью.

Вот там зной ощущался. Хоть и нежнейшее противоядие имелось, даже два: легкий ласковый бриз и теплый прозрачный океан. С берега океан виделся ярко-зеленым, но когда Пиф с маской отплыл довольно далеко — Августин объяснил, что глубина начинается сразу, — вода оказалась абсолютно прозрачной. Песок, камни и кораллы по-прежнему хорошо различались, а между Пифом и дном, как в многоэтажном доме, неторопливо шастали разного рода существа, включая небольшую, похожую на космический корабль-челнок, манту. Хорошо было так, что дух захватывало.

Единственно, чего не хватало сейчас Диме Светлову, — это Дуняши рядом. Ну и бабуля чтобы дома обед готовила.

Бабуля, Лия Александровна, была еще одной его проблемой. То есть не так. Бабуля была единственным родимым человеком на всем белом свете, не считая, конечно, Дуняши. Но если с Дуней Пифу легко было представить себя в Нью-Йорке, на острове Нандао или в том же неведомом Тель-Авиве, то выдергивать бабулю из родной почвы он опасался. Без языка и без подруг дни ее будут сочтены. Оставлять же старуху одну в Москве тоже казалось невозможным. Короче, эта проблема пока не имела решения, и чтоб не так сильно расстраиваться, Пиф решил о ней не думать.

Тем более что вокруг было реально замечательно. Точнее, нереально замечательно.

Пляж тянулся насколько хватало глаз. Береговая линия неровно извивалась, образовывая уютные бухты, но тончайшего белого песка везде было много — курорт что надо.

Растений тоже хватало — Пиф не любил выжженные южные пейзажи. Здесь же и деревья имелись — от хвойных до пальм, — и кусты, обильно украшенные цветами: синими, розовыми, белыми. Под ногами пружинила зеленая густая травка.

В общем, местечко было явно декорировано под рай.

Тем временем их нашел Антонио и позвал в гости.

Его дом тоже стоял не на пляже, пришлось слегка попотеть, забираясь в гору. Но все равно к побережью был гораздо ближе, чем гостевой.

– А почему не жить совсем внизу? — спросил Пиф у Августина. — Там же рай.

– Не-а, — улыбнулся тот. — В раю не бывает цунами. И скорпионов.

Вот тебе раз! Не все золото, что блестит.

Впрочем, Пиф легко был готов простить острову Нандао и цунами, и скорпионов — лишь бы оставалось все прочее. И добавились Дуняша с бабулей.

Он еще не знал, что буквально через полчаса будет вообще сражен наповал.

Но — по порядку.

Николас, как и обещал, занялся здоровьем жены губернатора. Рабочий день хилера тоже обещал быть долгим: прослышав про его приезд, не массово, но целеустремленно подтягивались страждущие островитяне.

Пиф профессиональным взглядом выцеливал в негустой толпе нездоровую желтизну лиц, мешки под глазами, требующие скальпеля нарывы или неестественную худобу — неизбежные спутники, в общем-то, приятной человеческой жизни.

Богдановым занимались Луис и Августин, Ольга Николаевна находилась при муже, а Пифагора решил развлечь сам губернатор.

Конечно, никаким губернатором Антонио не был: остров хоть и не маленький, но на губернию не тянул. Однако из его подробного рассказа Пиф вынес, что и стандартным захолустьем Нандао не являлся.

Здесь все завязалось в плотный клубок связей и противоречий. Отличные рыболовецкие угодья, пальмовые и каучуковые плантации, великолепный климат, полное отсутствие полезных ископаемых. И, наконец, маленький, но гордый и воинственный народец, заслуживший свою славу свирепого чуть не со средневековых времен.

Народец оказался не вполне автохтонный. Пиф понял так, что много лет назад, еще во времена четырехсотлетнего испанского владычества, на остров ссылали представителей различных филиппинских этносов: тагалов, бинисайя, себуано, илокано, вараи. Всех не перечислить — в архипелаг входит около двух тысяч островов, на многих из которых население имело свой язык.

Объединяло сосланных нежелание подчиняться действующим на старом месте законам. Короче, бунтовщики, типа запорожских сечевиков, не привыкшие служить кому-либо, кроме тех, кого выберут сами.

В новейшей истории добавилась религиозная составляющая. Остров находился между христианским, преимущественно католическим, Севером и относительно малочисленным, но воинственным мусульманским Югом. Коренные островитяне говорили в основном на «пилипино», тагильском диалекте с сильной, до сорока процентов, примесью испанской лексики, и причисляли себя к христианам. Впрочем, они никогда не отличались особой набожностью и всегда заодно отмечали свои древние языческие праздники. Однако из своеобразного геополитического положения сумели извлечь максимальную пользу.

Центральное правительство, как могло, задабривало жителей, чтобы те не переметнулись к мятежникам, например облегчило налоговое бремя. А мятежники никогда не бузили у границ, так как, во-первых, на острове имелись три сильно укрепленные правительственные военные базы, с вертолетами и катерами, а во-вторых, сами островитяне с давних времен были привычны к оружию и без зазрения совести его применяли, когда кто-то вторгался на их территорию с непонятными намерениями.

Николас организовал сеанс массового лечения на большой открытой террасе губернаторского дома. Судя по количеству ожидающих, его рабочий день обещал быть долгим — они с освободившимся Луисом пахали не покладая своих волшебных рук.

К наслаждавшемуся природой Пифу тем временем подошли Августин и Антонио.

Глазки губернатора хитро посверкивали — он явно что-то замыслил.

– Хочу провести для вас небольшую экскурсию, — сказал Антонио Светлову.

– С удовольствием, — отозвался слегка польщенный Пиф: не часто его удостаивали вниманием даже такие локальные цари.

Они втроем спустились к морю и двинулись вдоль побережья, мимо пальм и больших тенистых деревьев неизвестной Пифу породы.

Прошли метров триста и, опять чуть поднявшись вверх, в глубь острова, вошли в поселок. Домики оказались симпатичными, желтыми и на вид легкими, с использованием древесины и бамбука. Но вполне цивильными, вплоть до кондиционеров и антенн спутникового телевидения на крышах.

– А электричество откуда? — спросил Пиф.

– У нас своя дизельная станция, — ответил тот. — Военные подарили. Они же обслуживают. Кстати, вода артезианская, высшего качества.

Так дошли до большого светло-серого ангара, похожего на мобильный военный склад.

– Сейчас кое-что увидишь, — сказал губернатор, открывая магнитным ключом широкую входную дверь. Прежде чем Пифагор вошел внутрь, Антонио успел щелкнуть выключателем.

Да уж! Это было нечто! Пиф не сумел сдержать вздох восхищения. Тут и доктор Балтер, наверное, пришел бы в восторг!

То, что сначала показалось мобильным военным складом, — в итоге оказалось мобильным военным госпиталем. Да каким госпиталем!

В трех его отсеках могли бы одновременно лечиться человек сто, не меньше. Сейчас же здесь были развернуты четыре койки в хирургии и четыре — в отделении интенсивной терапии, так теперь именуют реанимацию. Впрочем, койками они считались скорее по привычке. В реальности же имелись многофункциональные медицинские кровати, не только насквозь механизированные, но даже автоматизированные: в той же, по-русски говоря, реанимации каждая из них была снабжена современнейшей системой мониторинга пациента. Такую недавно прикупил для их института Леонид Михайлович — так он чуть не помер от счастья, когда наладчики сдали запущенный агрегат!

Пиф наморщил лоб, вспоминая, что отслеживает эта штуковина. Дыхание, давление, температура, двенадцать отведений для электрокардиограммы и еще куча параметров с самых разных датчиков. Результаты обсчитываются мощным встроенным компьютером, так что на широкий двадцатиоднодюймовый монитор выволакивается вся гемодинамика, рассчитывается оптимальная схема введения лекарств. Компьютер же управляет через подключаемые специальные порты аппаратами искусственной вентиляции легких, наркозно-дыхательным аппаратом и многим другим.

Все, что происходит с больным, не только мониторится в реальном времени, но и хранится потом в памяти в течение аж целых трех месяцев.

Эх, вот где бы поработать!

Пиф испытывал стойкое отвращение к большой хирургии, хотя Балтер довольно высоко оценивал его способности в этой области. А вот интенсивная терапия, выхаживание — это был его конек и его хлеб.

Между тем довольный произведенным впечатлением губернатор уже тянул его дальше, в следующий отсек. Там было все для спасения отравленных, включая крутой японский диализный аппарат и специальную систему водоподготовки. В диагностическом отделении Пиф обнаружил современный компактный компьютеризированный рентгеновский кабинет и две системы УЗИ, причем одну — экспертного уровня, с высоким разрешением, способную синтезировать трехмерные изображения. Там же располагалась мини-лаборатория, тоже очень современная.

Операционную он даже снял на камеру мобильника, чтобы послать Балтеру — вот какие у нас на островах происходят чудеса! Она также была напичкана электроникой: от наркозных аппаратов до лазерных скальпелей, от еще более серьезной системы мониторинга до дефибрилляторов, которых было даже два — большой стационарный шкаф и автономный чемодан, весом килограммов под десять.

Пиф снял крышку с алюминиевого чемодана и щелкнул тумблером включения. Информационный экран засветился, умный девайс начал сам себя тестировать. В итоге он оказался готов к работе, хоть и с наполовину разряженным аккумулятором. Впрочем, и этой половины хватило бы на двадцать-тридцать разрядов энергией в триста джоулей.

– Откуда здесь все это? — спросил Пиф, немного придя в себя.

– Правительство подарило, — похвастался Антонио. — Мы же — южный форпост цивилизации.

– А почему койки пустуют? Хилеры вытеснили врачей? — поинтересовался Светлов.

– Врачи сами себя вытеснили, — уже невесело ответил губернатор и почему-то укоризненно посмотрел на Августина. — Четвертого отучили — никто не вернулся на остров.

– Почему?

– В больших городах — больше денег и есть куда пойти вечером. Короче, на пятнадцать тысяч жителей — три фельдшера.

– Но я и фельдшеров не вижу. — Пиф искренне не понимал, как можно не захотеть работать на таком оборудовании.

– Они военные, служат на базах. В случае чего подлетают сюда на вертолете или приплывают на катере. Тяжелых больных возим в город, здесь двести километров.

– Тоже на катере?

– Зачем? У нас свой самолет.

Антонио вновь повеселел — все же радость от хвастовства органически присуща южным людям — и махнул рукой в сторону, откуда они пришли.

«Слона-то я и не приметил», — как в Бангкоке, подумал Пиф. Они чуть не вплотную прошли мимо одномоторной «Сессны-172» — амфибии, поставленной отдыхать в тень.

Губернатор закрыл ангар, и они двинулись в обратный путь. Пиф молчал, переваривая увиденное, а Антонио о чем-то — и довольно сердито — на пилипино переговаривался с сыном хилера. Тот отвечал так, будто оправдывался.

Вернулись к губернаторскому дому и ахнули: очередь жаждавших почти медицинской помощи не только не уменьшилась, но и увеличилась без малого вдвое. Люди стояли или сидели на корточках: пожилые, молодые, совсем дети.

Хилер на мгновение вышел на крыльцо дома, вытер голову услужливо поднесенным полотенцем, смоченным холодной водой.

– Устали? — сочувственно спросил Пиф.

– Устал, — честно ответил Николас и, помолчав, добавил: — Вот что, ребята, давайте помогайте. Многим и вы в состоянии помочь.

Пиф легко пропустил мимо сознания обидное «и вы». Он совсем был не прочь помочь. Но у него ж ни диплома, ни сертификатов! Как же быть, ведь он просто не имеет права заниматься врачебной практикой?

Начинающий доктор изложил свои сомнения вслух. Стоявший рядом губернатор рассмеялся:

– Ты знаешь, что должно быть написано в дипломе?

– Конечно, — растерялся Пиф.

– Вот и напиши. А я распишусь и печать поставлю.

– И он будет действителен? — усомнился будущий эскулап, иначе представлявший себе процесс легализации высшего медицинского образования.

– Не сомневайся, — веско припечатал Антонио. — Все, что я подписал, на острове действительно.

Николас быстро рассортировал больных.

Августину достались несколько простуженных — это в тропиках обычное явление, плюс жалующиеся на боли в сердце, животе, позвоночнике, ногах — короче, первичные больные врача-терапевта. После предварительного диагноза их нужно было отправить различным специалистам.

Пифагор же получил типичных хирургических. Трое — с нарывами, двое — с ужасным фурункулезом, еще двое предъявили такое, что юный доктор отложил решения об их лечении на потом.

Августин остался рядом с отцом, а Пиф повел своих пациентов к госпиталю. На этот раз его сопровождала Имельда, жена Антонио, с которой уже поработал хилер, смуглая, полная и веселая женщина.

– Не бойся, сынок, — обрадовала она Пифа. — Николас все равно не умеет вскрывать нарывы, — так что, кроме тебя, им никто не поможет.

– Как это, великий хилер — и не справится с фурункулом? — поразился Пиф.

– Ага, — весело рассмеялась Имельда. — Тромб у меня дважды вытаскивал, если б не он, давно померла бы, а занозу вытащить не сможет. И Августин тоже, хоть и диплом имеет. Настоящий, не от Антонио, — добавила она. И расхохоталась: — Юный Аугусто боится крови. Его мой муж постоянно стыдит, что тот по специальности не работает. Только все без толку.

– А кто ж у вас тут по занозам?

– Обычно я, — скромно ответила Имельда. — Я нигде не училась, но медицина мне всегда нравилась: уколы, клизмы, компрессы, перевязки…

«Медицина — это не только клизмы и компрессы», — мрачно подумал Пиф, однако присутствие веселой и знающей женщины придало уверенности и ему.

Как оказалось, это было важно, потому что Имельда отлично ориентировалась в госпитале, зная, где какие инструменты лежат и где какие препараты хранятся. Это пришлось очень кстати: вооружившись по последнему слову хирургической техники, Пиф легко и уверенно — сказалась школа Балтера — вскрыл нарывы, заодно вытащив у одного из больных «занозу», щепку длиной более пяти сантиметров (как он с ней ходил, испытывая чудовищную боль, Пиф даже не представлял). Так же быстро и точно он обошелся с предъявленными перезревшими фурункулами.

А вот два последних больных были ужасны.

У одного пожилого смуглокожего себуано (островитяне уже не казались Пифу на одно лицо) была совершенно черная и раздутая стопа правой ноги. Старику явно было больно, но он полностью сохранял спокойствие и хладнокровие. Второй, помоложе, выглядел еще страшнее. Болезнь нанесла удар не в ногу, а в лицо — точнее, в его левую половину, она была темно-бордовой, и щеку разнесло от виска до нижней челюсти.

Пиф немного сдрейфил, но все же взял себя в руки, решив начать со второго. Внимательно ощупал шейные и подчелюстные лимфоузлы пациента, стараясь по возможности не причинять боль. Ожидал чего угодно — опухоли, закупорки лимфопротоков… А обнаружил, внимательно осмотрев рот изнутри, банальнейший огромный гнойник, из которого слегка, буквально на миллиметр, торчала причина этого безобразия — небольшая рыбья кость.

Заставив беднягу максимально широко раскрыть рот и обезболив уколами новокаина, Пиф вытащил зазубренную кость и вычистил образовавшийся нарыв. Имельда бесстрашно подсвечивала операционное поле мощной переносной лампой.

Обработав рану асептическим раствором и антибиотиком, юный доктор организовал дренаж — слишком большой оказалась полость, чтоб ее можно было просто ушить. После чего передал страдальца, как и первых прооперированных, хирургической сестре.

От врачебного вмешательства практически всем больным на глазах полегчало: Имельда четко и аккуратно наложила повязки, заставила исцеленных выпить сильные антибиотики и отсыпала таблеток с собой, на курс, а мужику с рыбьей костью ввела антибиотик внутримышечно.

Оставался последний, с черной ногой.

Пиф боялся на него смотреть — гангрену он в Москве видел не раз. Только в Москве были сотни дипломированных хирургов, а здесь — ни одного.

– Нужна ампутация, — без особой грусти сказала Имельда. Спросив о чем-то больного, добавила:

– Он согласен. Он все понимает.

– Но я не смогу! — ужаснулся Пиф. — Я еще даже не врач! Почему его не отвезти в город? Самолет же вон стоит!

– Старик не поедет, — ответила Имельда.

– Почему?

– Не хочет, — просто объяснила она. — Он и инсулин колоть не хочет.

– А откуда вы знаете, что у него диабет?

– Я заставила его пописать в термитник. Насекомые сразу сбежались к моче.

– А зачем писать в термитник, если есть глюкометр? (Пиф видел их на складе, штук двадцать, и несколько больших упаковок тест-полосок.)

– Затем, что у вас свои методы, а у меня — свои. — Имельда, похоже, обиделась, но ненадолго — через несколько секунд она уже вновь широко улыбалась: — Доктор, вы такой умный, такой умелый! Вы посмотрите, как они на вас смотрят!

Прооперированные действительно взирали на своего спасителя с нескрываемым восхищением. Пиф от этих слов слегка разомлел, но решил не поддаваться грубой лести.

– Вот останетесь у нас — мы будем счастливы. И нам не надо будет писать в термитник, чтоб узнать уровень сахара в крови, — закончила медсестра.

Хитрая Имельда! Вот куда она клонит!

Впрочем, Пифу и самому уже хотелось здесь остаться, но мысль о необходимой деду ампутации — а, похоже, хирург на острове был только один — не давала покоя.

– Вы ничего не теряете, — как будто читая мысли, сказала медсестра. — Он все равно умрет.

– Он и без гангрены умрет, если не будет контролировать сахар.

– Он будет контролировать, — обрадованно сообщила Имельда, почирикав с пациентом. — Если вы возьметесь за его ногу, он обещает пользоваться глюкометром и ходить на инъекции инсулина.

Вот же черт!

Пиф не знал, что ответить. И оперировать нельзя, и не оперировать тоже нельзя: еще немного — и только стопой уже не отделаться. А все из-за того, что упрямый дед не хочет никуда лететь!

Пиф еще боялся, но где-то внутри уже знал, что в такой ситуации придется все делать своими руками. Надо будет только тщательно подготовиться, благо на острове Нандао Интернет работал отлично. Даже доктор Балтер мог присутствовать на операции почти очно, поскольку операционная была оборудована и видеоконференционной техникой.

«Ладно», — решил Пиф. Завтра он лично разберется с мини-лабораторией и наркозным аппаратом (к счастью, опыт и тут имеется — Дима Светлов всегда был любознательным студентом). Кстати, Леонид Михайлович рассказывал про проводниковую анестезию нижних конечностей: несколько уколов в пах и в ягодицу делали ногу полностью бесчувственной. Годится ли такая методика для ампутации? Все это следовало узнать в ближайшее время.

– Хорошо, кладем его в госпиталь и готовим к операции, — сказал Пиф.

– Есть, мой командир! — залихватски отрапортовала толстенькая и полуседая Имельда, лихо поднеся ладонь к виску. — Вы лучший доктор из всех, кого я видела!

И хоть Пиф прекрасно понимал, что видела Имельда немногих докторов, эти слова были необыкновенно приятны. Так же, как и влюбленные взгляды исцеленных страдальцев, которые они то и дело бросали на доктора, сопровождая того к вилле губернатора. Действительно, всем, кроме оставшегося в госпитале старика, стало лучше. Даже ужасная щека багроволицего мужика стала почти нормального объема и гораздо более спокойного цвета.

Николас и Августин тоже закончили свою работу. Они сидели на террасе и пили чай. Пиф присоединился к коллегам — теперь можно было сказать и так — с приятным ощущением полностью выполненного долга.

День клонился к финишу. Жара спала. Барометр предсказывал шторм, но пока все было тихо и мирно. Реально как в раю.

Дети залезли в большой бассейн перед виллой и что-то там весело орали.

– Мой сынуля! — показал Антонио на веселого крепкого пацана лет семи. — Теперь его до ночи из воды не вытащить.

Влажный и гладкий, шустрый мальчишка был похож на вкусную живую шоколадку. Пиф недоверчиво глянул на Имельду.

– Мой, мой! Не сомневайся! — захохотала она. — Я не только занозы вытаскивать умею!

Антонио улыбнулся и обнял жену за плечи. Здесь было хорошо.

Перед уходом — губернатор велел Пифу ехать отдыхать — ему сделали лестное предложение.

Стать главврачом госпиталя острова Нандао. Или министром здравоохранения. Если и этого недостаточно — можно записать Пифа вице-губернатором по социальным вопросам.

Как Пиф захочет, так губернатор и напишет. А как губернатор напишет — так и будет. Зарплата не бог весть — тысяча двести долларов в месяц, но и расходов особых не предвидится: дом, тот самый, на горе — бесплатно, еда — бесплатно, электричество, телефон, Интернет — бесплатно, полеты в город тоже бесплатно.

Плюс — любовь и уважение местных жителей. Лишь бы Великий Пиф остался врачевать в здешних краях.

Пифу было чертовски приятно все это слышать. Да и фантастикой происходящее совсем уже не казалось. Где, как не на острове, торчащем посреди огромного теплого океана, спрятаться им с Дуняшей от дружной и длиннорукой семейки Кураевых? К тому же здесь не только медициной можно заниматься, но и бизнесом Богданова — как оказалось, вовсе не насквозь криминальным, а лишь максимум использующим лазейки в законодательстве. Так почему бы и нет?

Однако ответа Пиф не дал. Без Дуняши ему здесь делать нечего, а Дуняшин ответ он пока не знает. Но скоро узнает: Богданов через несколько дней отправит Пифа за сынишкой в Москву. Вот пацан обрадуется, сменив постылую школу на настоящий остров!

Впрочем, предстояла еще ампутация черной ноги старого филиппинца. Но и это уже не так пугало: все равно деваться некуда, да и технически ампутация не должна быть сложной, руку-то Пиф набил. А выхаживать он умеет, как никто другой, раз сам Балтер охотно пользуется его навыками.

Короче, ехал Пиф на свою будущую виллу — глаза смыкались от усталости, однако внутри царило ощущение будущего счастья.

…Разбудили его жестко, если не сказать грубо.

За окном бушевала буря — на остров наконец пришли первые юго-западные муссоны.

Сверкали молнии, гремел гром — надо быть таким уставшим, как Пиф, чтобы спокойно спать под эту какофонию. Ливень обрушился на джунгли, дом и лужайку сплошной стеной.

В его комнату вошли два вооруженных человека. Они резко включили верхний свет и что-то громко ему говорили. Впрочем, понятно что — один протягивал ему джинсы, второй — рубаху.

Первая мысль — налет исламистов. Пиф уже прочитал и про террористов из «Абу Сайяф», и про деятелей Исламского фронта моро, действовали они не так далеко от них. Кроме того, наверное, и громовые раскаты еще сработали.

Он действительно испугался, мгновенно оделся и пошел было к выходу. Потом встал как вкопанный — а как же Богдановы? Больного нельзя оставлять без медика. Спросил своих сопровождающих, помогая себе жестами. С английским у них было неважно, зато оказалось хорошо с мимикой: парой выразительных гримас объяснили, что нужно идти, куда сказали, и быстро. Пиф заупрямился, он не мог бросить беспомощного пациента.

Ситуацию разрешила женщина, выполнявшая на вилле роль сестры-хозяйки. Ее пиджин-инглиш был сносен.

Оказалось, внизу случилась беда. В бассейн попала молния. Сразу несколько пострадавших. Надо торопиться.

Пиф вскочил в автобус, и тот на бешеной скорости помчался по лесному серпантину вниз. Деревья в свете фар сливались в черную стену.

На месте увидел страшную картину. На террасе губернаторского дома, где днем вели прием больных, а потом пили чай, лежали четыре полуобнаженных тела, освещенные фарами двух джипов и поисковым прожектором.

Дождь хлестал по-прежнему, но выскочившая навстречу Пифу Имельда потоков воды, казалось, не замечала.

– Доктор, помогите! Мой мальчик умирает!

Николас, внешне спокойный и мрачный, довольно умело делал непрямой массаж сердца одному из пострадавших. Еще несколько человек, в том числе парень в военной форме, также проводили реанимационные мероприятия с пораженными. Все делали правильно: непрямой массаж сердца и искусственное дыхание рот в рот. Впрочем, активно занимались только двумя, третьему явно становилось лучше, он даже пытался приподняться, поддерживаемый спасателем. Четвертый лежал чуть поодаль.

Пиф хотел спросить, почему с ним не работают, однако уже и сам понял.

Губернатор, посеревший от горя, но не потерявший достоинства, объяснил, что произошло. Оказывается, молния в бассейн не попадала. Она попала в шест, который нес электрический кабель. Плюс — порыв ураганного ветра.

Кабель порвался и упал в воду.

Шестидесятилетний слуга губернатора Алонсо погиб сразу — даже издали Пиф видел тяжелые ожоги с белесыми, омозолелыми краями на теле умершего. Еще один подросток пострадал не столь серьезно; по крайней мере, дыхание у него восстановилось почти тут же, и именно он сейчас пытался подняться. А вот с малышом Антонио и с Августином, сыном хилера, который прыгнул в воду, пытаясь спасти ребенка, все оказалось гораздо хуже.

Пиф схватил поданный Имельдой фонендоскоп, стал искать тоны сердца. У Августина нашел мгновенно, тот и дышать потихоньку начинал сам. А вот у мальчишки пульс не прощупывался, и вентиляция легких обеспечивалась только усилиями спасателей.

– Он умрет, доктор? — плакала навзрыд Имельда. В отличие от мужа, она на глазах теряла рассудок.

– Молчать! Не мешать мне! — неожиданно для самого себя рявкнул обычно вежливый Пиф — он слушал сердце ребенка.

Имельда отшатнулась и почему-то стала спокойнее.

То, что Светлов наконец услышал, ему не понравилось.

– Поднять его — и бегом в госпиталь! — скомандовал он.

Ехать — всего ничего, несколько секунд на джипах. А там хоть будет чем работать.

– Остальных тоже туда, — на бегу скомандовал Пиф.

В госпитале ребенка уложили на кардиокровать.

Имельда, пришедшая в себя от окрика доктора, уже прилаживала к груди мальчика контакты кардиографа — все же она знала и умела много больше, чем можно было бы ожидать от медсестры-самоучки.

Картинка на мониторе подтвердила худшие опасения Пифа: более полутысячи осцилляций в минуту — фибрилляция желудочков сердца. Электрический удар разрушил обычную скоординированную работу сердечной мышцы, и теперь отдельные ее волокна сокращались беспорядочно. Сердце еще жило, но уже не прокачивало кровь сквозь артерии и вены ребенка.

Все было плохо. Однако надежда оставалась: реанимационные мероприятия были начаты практически сразу после поражения. А вот фибрилляция, наоборот, могла проявиться не сразу и постепенно, с предсердий. Соответственно кислородное голодание мозга от плохого кровоснабжения тоже могло оказаться некритичным. Впрочем, это ничего не меняло, если не удастся немедленно запустить сердце мальчишки, причем в правильном ритме.

– Имельда, неси дефибриллятор! — крикнул он матери. — Помнишь, тот чемодан серебристый, что я смотрел утром?

– Да, доктор! — ответила та и с невероятной для своего сложения скоростью метнулась за прибором.

Сейчас он оттестировался гораздо быстрее, чем в первый раз. Пиф поставил указатель на двести джоулей, велел всем убрать руки и дал разряд.

О счастье! Какое счастье! Сердце с первой же попытки забилось ровно.

Господи, бывает же такое счастье! Ведь если бы оно по-прежнему беспорядочно трепыхалось, следовало увеличивать энергию разряда, вплоть до трехсот шестидесяти джоулей — Пиф хорошо помнил цифру, ему этот вопрос доставался на экзамене. Но он никак не мог вспомнить, что там говорилось про детей. Не убьет ли ребенка такой разряд?

Кардиограмма, конечно, пока не была нормальной. Однако, по крайней мере, теперь сердце мальчишки билось самостоятельно, пусть и чуть быстрее, чем хотелось бы.

Впрочем, электротравма коварна. Фибрилляция в любой момент могла вернуться, а вместе с ней — опасность тромбоза и инсульта. Она и сейчас была немалой. Пиф решил не рисковать: он умело интубировал пациента, обеспечив надежную аппаратную вентиляцию легких — благо техники имелось достаточно. Ребенка подключили к компьютерному кардиомонитору — не зря Светлов в московской клинике столько возился с балтеровским приобретением! Потом Пиф лично проверил принесенные по его приказу препараты: он собирался струйно вводить адреналин в высоком разведении и в вену лидокаин. Таким образом он надеялся исключить проблемы, связанные с ростом концентрации калия в крови. Теперь оставалось спрофилактировать появление тромбов — фибрилляция как шейкер взбивала кровь в сердечке мальчика.

Когда ребенок стабилизировался и — после удаления трубки из трахеи — стал осознанно отвечать на вопросы, Пиф смог внимательнее осмотреть Августина и третьего парня-подростка.

Все выглядело пристойно, но, помня о возможных осложнениях, Пиф потребовал уложить ребят на кардиокровати и провести профилактическую терапию, правда, в меньшем объеме, чем у сынишки Имельды и Антонио.

Конечно, на виллу Светлов уже не поехал — остановка сердца, фибрилляция или приступ стенокардии теоретически могли случиться в любой момент у любого из троих пострадавших. Он остался ночевать там же, на четвертой кровати.

Имельда, Антонио и Николас тоже никуда не ушли. И спать они ложиться не собирались, стараясь не выпускать из ладоней руки своих только что вновь обретенных детей.

Когда измученный Пиф наконец заснул (что после всех волнений тоже оказалось непросто), Имельда на минутку оторвалась от сынишки, подошла к нему и тихонько поцеловала в щеку.

11

Марат прилетел в Москву рано утром, в аэропорт Домодедово. С трудом дождался, когда неторопливые по утреннему времени дядьки в униформе подадут трап, бегом рванул на выдачу багажа, чтобы быть первым в очереди, — приморские вкусности для родителей и Дуняши не разрешили пронести в салон самолета. И уже с чемоданом поспешил в зал прилета, где его должен был встречать водитель.

Больше всего сейчас Марату хотелось, наплевав на пробки и не заезжая в город, проскочить по окружной прямо на Рублевку, ворваться в дом, крепко обнять жену, затащить в их широкую супружескую кровать и пару часов ни на что другое не отвлекаться.

Водитель, хорошо и быстро соображавший Иван Озеров, лишь улыбнулся, увидев, как босс торопливо забрасывает чемодан в объемистый багажник и рвет дверь салона. Иван был лет на десять старше Марата, что не мешало ему относиться к юному и жесткому шефу с должным почтением.

Вот и теперь, едва поднялась планка выездного шлагбаума, Иван притопил педаль газа, собираясь максимально приблизить время встречи сексуально оголодавшего босса с его аппетитной женушкой. Авдотью Озеров любил не очень, искренне не понимая, как можно так глупо и неразумно относиться к свалившемуся на нее счастью.

Мигом пролетев домодедовское шоссе, уже подъезжали к Кольцевой, как зазвонил мобильный Марата.

– Да, — раздраженно ответил Кураев, подозревая, что его хотят отвлечь от главного и самого желанного на данный момент дела.

Так и вышло.

Звонил отец: его активно теребил их приморский партнер. Отношения эти были принципиально важны для бизнеса, и Марату предстояло сейчас ехать в офис на Новый Арбат — все необходимые для дальнейших действий документы были в его портфеле.

– Вот же дьявольщина!!! — выругался Кураев-младший.

Но ничего не поделаешь — дела Cемьи превыше всего. И хотя умом он понимал, что никуда за день Дуняша со всеми ее чарующими прелестями не денется, стало чертовски обидно.

– Едем в офис, Марат Станиславович? — понимающе спросил Озеров.

– Да, Вань, — уже спокойнее ответил Марат.

В конце концов, может, удастся сразу или почти сразу свалить.

Хотя и сам понимал, что зашел на работу — залип на весь день. Так оно и произошло.

За время его отсутствия немало всего случилось. Кое-что не могло не радовать: они наконец получили документы на строительство собственного здания. Через пару лет можно будет забыть про аренду и самим стать арендодателями, да и имиджу личная высотка рядом с Садовым кольцом, да еще выполненная по проекту известного мексиканского архитектора, очень способствует. Но имелись и неприятные новости: вновь зашевелились старые недруги, у которых в свое время Кураевы сумели оттопырить лакомый госзаказ на девятизначную сумму. В итоге наметились терки с серьезными ментами: департаментом по борьбе с коррупцией в органах власти. Ничего фатального, но, как ни странно, в департаменте нашлись люди, которым «занести» оказалось невозможно. К счастью, имелись и стандартно мыслящие, так что в подобных условиях просто резко подскакивала цена вопроса. Однако с проблемой следовало разобраться очень аккуратно и предельно точно: противоборствующая сторона также обладала немалым финансовым и административным ресурсом.

Слово за слово, документ за документом — и Кураев-младший погрузился в родную стихию, уже не замечая бега времени и не вспоминая мягкие и сладкие Дуняшины округлости.

Работа ему, по большому счету, сильно нравилась. Это не академическая скука, куда его, оценив незаурядные мозги студента, пытался затянуть преподаватель экономики из Лондонской школы бизнеса, — здесь все живое. И даже то, что на этой работе иногда постреливают, не отталкивало юного Кураева, а возможно, добавляло ему дополнительного куража.

А что, если б Марат родился веков на пять раньше — с удовольствием пошел бы в флибустьеры!

Врагов — на рею, золото — в подвалы, женщин — в постель. Причем хотелось бы работать королевским флибустьером — с полной свободой действий против вражеских транспортов, но с некоей политической устойчивостью и желательно дворянством: папины идеи про бар и холопов легли в свое время на благодатную почву.

Так увлекся, что даже Дуняше не позвонил.

Вырвал его из рабочей суеты тот же, кто в нее вверг, — отец. Станислав Маратович проявился ближе к вечеру и мягко напомнил, что сегодня — его день рождения, и гости, пусть немногочисленные, приглашены.

Марат пристыженно отшутился — про именины отца, закрутившись в рабочей сутолоке, он просто забыл.

Обычно этот праздник отмечался многоступенчато: с министрами и генералами — в ближайшие выходные, с сослуживцами — послезавтра. Сегодня же собирались домашние и примкнувшие к ним. Примкнувших, сопровождающих Кураевых по жизни, насчитывались единицы: подруга матери, не без ее помощи повторившая успешный опыт вознесения по социальной лестнице; Маратов преподаватель кунг-фу, первым разглядевший в мальчишке скрытый талант бойца; однокурсник Станислава Маратовича, не особенно преуспевший в жизни, однако независтливый и умевший своей гитарой внести изюминку в любую вечеринку.

А еще пригласили Пифа, причем сразу оба Кураевых — и старший, и младший. Старший — потому что Станислав Маратович всегда последовательно исполнял свои принципы. Пиф должен был вырасти в замечательного доктора (он и сейчас уже почти стал им) и лечить всю кураевскую семью. Марат же пригласил бывшего одноклассника совсем по другой причине, может, даже не вполне осознанной.

Больше десяти лет они соперничали с Пифом, не очень сознаваясь в этом сами себе. Марат побеждал всегда — и в четвертом классе, и в десятом, и, наконец, тогда, когда окончательно увел единственную Пифову любовь. Он не жалел Пифа. Если все вдруг станут победителями, то кого они будут побеждать?

Но в том-то и дело, что если б Марат победил чисто и навсегда, то, скорее всего, он бы присоединился к отцовским идеям насчет семейного супердоктора, да еще бы постарался выделить страдальцу какой-нибудь утешительный приз.

На деле же получалось несколько иначе.

Пиф, несомненно, проигрывал. Марат его в свое время даже на свадьбу пригласил, чтобы поставить жирную точку. А уже ночью, перед тем как лечь с Дуняшей в постель, позвонил Пифу по какому-то малозначащему вопросу. Только для того, чтобы в конце разговора между делом вставить: извини, мол, брат, невеста зовет, не терпится ей.

Вроде вчистую продул Пиф свою любовь. Впору выбрасывать на канаты полотенце и искать иные душевные утешения. Ан нет, все время чувствует Марат за своей накачанной спиной хлипкое дыхание вечного соперника!

Не зря велел, не боясь показаться смешным, прослушивать Дунькин и Пифов телефоны. Не ощущал Марат Станиславович уверенности в главной своей победе. А поскольку был настоящим бойцом — то не уворачивался от опасности, а сам шел ей навстречу.

Домой ехал долго, продираясь по пробкам. Приехал последним — даже вечно опаздывающая Ирина Викторовна, мамина подруга, уже была тут, вон ее «Майбах» стоит, занял полгаража. Пиф тоже прибыл — Марат уловил его взгляд, брошенный сверху из окна гостиной: народ потихоньку садился за стол.

Слегка расстроенно глядел соперник — Кураев-младший повеселел и пошел с чемоданом переодеваться в их с Дуняшей комнату.

Управился быстро. Посмотрел на себя в большое зеркало — в нем целиком уместился бы человек любого роста — и остался вполне доволен увиденным. Стройный, без выпирающих мышц и бычьей шеи, но невысокая фигура вся устремлена вперед, а взгляд у всех отбивает охоту вставать на его пути. Ну, может, за исключением одного человека…

Марат брызнул на ладонь немножко дорогого одеколона — рецепт сделан хоть и не в Париже, однако для него лично. Пустяк, а приятно. Быстро протер щеки — Дунька поцелует, получит удовольствие. Ну все, можно идти.

А вот и она, легка на помине. Дуняша вошла в недлинном белом платьице, открывавшем красивые круглые коленки.

– Ты приехал? — удивилась она. — Станислав Маратович мне ничего не сказал.

– С утра еще, — объяснил Марат. — Папан меня в офис и запрятал, были срочные дела.

– Пошли быстрей, — сказала жена. — Там уже все сели. Я за подарком забежала.

Она подошла к шкафу и сняла с него красиво упакованный сверток. Подарок они покупали вместе, еще до командировки Марата. Серебряная пепельница ручной работы.

– Ну чего ты ждешь? — поторопила Дуняша.

Марата же словно околдовали. Что она с ним вытворяет! Увидел обнаженные ноги собственной жены, когда она потянулась за свертком, — и все! Желание — до потери сознания.

Он нежно дотронулся до Дуняшиной спины. Потом опустил руку ниже, залез под юбку, несильно захватив пальцами любимую плоть, вторую ладонь положил на грудь.

– Нас ждут, Марат! — заволновалась Дуняша. — Я же на секунду выбежала!

Все правильно она говорит. Куда торопиться, когда впереди — целая ночь? А точнее, вся жизнь.

И все равно — вышли из комнаты, а червячок точил. Не заметил Марат в своей любимой жене никакого ответного стремления. Может, и в самом деле боится опаздывать, ее свекор — человек строгий. А может, не очень хочет? И совсем уже плохо, если не очень хочет из-за присутствия в гостиной этого ублюдка Светлова!

Как он достал уже, недоученный доктор!

«Стоп», — остановил сам себя Марат. Так и до психоза недалеко. При чем здесь хронический неудачник Пиф? Пусть он мучается, глядя на Дуняху. Пока что Марат — хозяин положения.

Правильные мысли, успокаивающие. Хотя даже в мыслях Марат непроизвольно употребил выражение «пока что»…

В гостиной и в самом деле все было давно готово.

Станислав Маратович выразительно посмотрел на сына, но ничего не сказал. Мать тоже смотрела на сына. Впрочем, в отличие от сурового отца, в ее взгляде читалась только любовь, ну, и гордость, конечно, — ведь это она родила и вырастила такого красавца.

Именинник сидел во главе огромного дубового стола, за которым занято было менее половины стульев, — разумеется, тоже мощных, из натурального дуба.

Распределены места были не случайно — в этой семье вообще старались оставлять минимум пространства для случайностей.

Справа от Станислава Маратовича сидела жена, Оксана Григорьевна. Заслужила, так сказать, десятилетиями безупречной службы. Еще правее сидели Ирина Викторовна, наряженная и напомаженная несколько больше, чем следовало, и Сергей Николаевич, отцов однокурсник. Рядом с ним стояла красивая гитара, давний подарок Станислава Маратовича, — Сергей Николаевич действительно замечательно играл и пел. Последним на этом краю расположился Ли Чен, тренер Марата по кунг-фу. Его непроницаемое лицо абсолютно скрывало истинные качества: тонкий ум, бесстрашие и стремительность — как мыслей, так и тела.

Слева от отца сидел сын, Марат, еще левее — Дуняша. За ней, чуть не касаясь ее пышной блузки, Пиф.

«Вот же идеи у Кураева-старшего!» — мысль пришла в головы и Пифу, и Марату одновременно.

У первого дыхание останавливалось от близости желанной и недосягаемой женщины, от ее коленок, от ее голых прекрасных плеч. У второго дыхание перехватывало от злости, когда он видел Пифовы сумасшедшие глаза.

Атмосфера, хоть и незаметно для большинства гостей, накалялась.

«Вот и отлично, — решил Марат. — Пусть сильнее грянет буря».

Как бы он был счастлив, если б нога Пифа больше не ступала в их дом! Может, вообще его загасить? Средств для этого имелось достаточно. И чего отец так зациклился на собственноручно взращенном Айболите? За хорошие деньги можно любого готового взять, будет не хуже.

– Мы собрались здесь малым кругом, — начал отец, поднимая в мгновенно наступившей тишине свой бокал, — здесь те, кого я действительно хотел видеть. И я хочу в начале нашего вечера выпить за вас. За малый круг.

Кураев-старший по очереди соприкоснулся своим бокалом с бокалами гостей и родных. Чокаясь, Станислав Маратович улыбался и внимательно смотрел на гостя.

У Пифа аж мурашки по спине побежали. Нет, не из страха, Пиф вообще в последнее время мало чего боялся, но ситуация начала напрягать и его. Теоретически он был обязан чувствовать по отношению к Станиславу Маратовичу благодарность и уважение. Чего уж там, все последние достижения Пифа зиждятся в основном на деньгах Кураева-старшего. А практически Пиф чувствует ненависть к его сыну и нестерпимое желание украсть его невестку. Это самое жгучее желание Пифа в случае успеха доставит немало хлопот его многолетнему благодетелю.

Потом еще не раз поднимали бокалы: за именинника, за его верную подругу, за отличного сына, за преданных друзей. Станислав Маратович не забыл никого, благо народу собралось немного.

Дошла очередь до Дуняши.

И опять Кураев-старший удивил.

– Я сначала никак не мог понять Марата, — сказал он, улыбаясь. — Такой был богатый выбор, бесконечный, можно сказать. А он выбрал тебя. Хотя я с твоей стороны поначалу особых чувств не наблюдал. Но моему сыну это было надо — значит, это было надо всем нам.

Дуняша, потупив взор, молчала. Да и что говорить в ответ на такие речи?

– Так вот, — неожиданно завершил он свой спич. — Сейчас я понимаю своего сына. Есть в тебе, Дуняша, что-то колдовское. В хорошем смысле.

И предложил всем собравшимся выпить за молодую жену сына и за скорое пополнение в их дружном семействе.

Все опять чокнулись. Выпили до дна, даже обычно не пьющий Марат. Впрочем, выпил-то он восьмиградусное итальянское вино, это не алкоголь. В кружке пива его больше.

Пиф лишь пригубил и поставил бокал на стол.

– А молодой человек не желает прибавления в семье Кураевых? — простодушно спросил Сергей Николаевич, не сильно знакомый с психологическими тонкостями местных взаимоотношений.

Ли Чен ничего не спросил, только внимательно посмотрел — сначала на будущего семейного доктора, потом на своего воспитанника.

– Просто у меня сегодня ночное дежурство. — кашлянув, ответил Пиф. — Предстоит серьезная операция. А если доктор Балтер что-нибудь унюхает — отрежет голову. Знаете, у нас первокурсники поют: «Доктор Балтер очень злой, скальпель носит он с собой».

– Доктор Балтер — серьезный товарищ, — согласился именинник. — Я тут с московским министром разговаривал, так даже он знает твоего учителя.

Пиф не удивился ни известности Леонида Михайловича — это, как говорится, медицинский факт, — ни тому, что Станислав Маратович на встрече с членом правительства огромного мегаполиса интересуется и учителем своего будущего семейного врача, — это как раз в его стиле. Все, что касается Семьи, должно быть изучено досконально.

– А самого Леонида Михайловича вы не знаете? — спросил он, чтоб поддержать беседу.

– Я ему звонил.

Вот теперь Пиф удивился. Так удивился, что даже спросил зачем.

– Чтоб выяснить, кто у него лучший ученик, — ответил Кураев-старший. — Типа хочу предложить стипендию. Услышал, что и ожидал. Так что на стипендии сэкономлю, ты и так достаточно получаешь.

Это было обидно и приятно одновременно. Обидно, что, по большому счету, он, Дмитрий Светлов, в основном находится на содержании Кураева. Ну, а приятно… Сотня балтеровских учеников мечтала бы услышать подобное. Хотя и в ученики попадает, наверное, лишь каждый сотый желающий.

Дуняша с уважением посмотрела на друга детства. А может, не только с уважением: заметив ее взгляд, Марат напрягся, аж желваки на лице заходили. С каким бы счастьем он отделал Пифа где-нибудь в спортзале, а еще лучше — на улице!

Но у отца своя игра, и Марат, похоже, начинал ее понимать.

Главный мотив оставался прежний — свой, надежный, порядочный и суперумелый врач. Побочно же папан, похоже, воспитывает своего великовозрастного сынишку. Он не раз объяснял вербально: не должен тигр считать своим соперником барашка. Едой — может, подушкой под голову или еще как — пожалуйста, но соперником — нет. Иначе может произойти смешение основных понятий и целей.

Во время одной из таких бесед Марат спросил отца:

– А если бы она выбрала Пифа, мне следовало уступить?

– Не знаю, что следовало бы, — ответил отец. — Знаю, что не следовало.

– И что же не следовало? — пошел до конца Марат.

– Метать бисер перед свиньями, — откровенно выложил Станислав Маратович. — Если ты хочешь осчастливить человека, а человек этого не хочет, пусть идет на… — отец перешел на обычно не принятую в их доме терминологию. — Найдутся тысячи желающих.

– А разве не ты учил меня добиваться всех поставленных целей?

– Всех правильно поставленных целей, — уточнил отец.

И завел свою старую песню про бар и холопов. Если холоп желает остаться в холопстве и не мечтает стать барином — пусть остается.

А потом зачем-то рассказал дурацкую историю из собственной студенческой молодости. У них с Сергеем Николаевичем в группе учились три венгра. Одного звали Пидер.

Педагогам на перекличках неудобно было произносить это слово, и они старались его изменить. Чаще всего говорили «Питер», созвучно и безопасно. Вот только венгр не любил, когда его имя искажали, и поправлял преподов: Пидер, мол, я, а вовсе не Питер.

И тогда один пожилой преподаватель, ко всем студентам обращавшийся только на «вы» и слывший поборником демократии, ответил венгру максимально демократично.

– Пидер так Пидер, — спокойно сказал он. — Хочешь быть Пидером — будь им.

Фраза разлетелась по институту и стала крылатой. Настолько крылатой, что дошла до парткома, правда, без оргвыводов.

Марат честно выслушал историю и тоже не смог сделать оргвыводы. Зачем отец ее рассказал? Он ведь никогда ничего не делает зря.

Семейный праздник шел своим чередом.

Наконец дошла очередь до Пифа. Именинник встал напротив него с наполненным бокалом. Пиф предусмотрительно налил в стопку минералку, чтобы можно было, больше не привлекая внимания, опустошить ее до дна. Впрочем, вряд ли сейчас станут поднимать тост за прибавление в семействе…

Однако Станислав Маратович затронул тему, довольно близкую к названной.

– Ты не наша родня, — зафиксировал он бесспорный факт, — но ты уже сделал много полезного для Семьи. Начал с малого, поднял на ноги собаку, подыхавшую от чумки. Прошу обратить внимание, — обратился Кураев к присутствовавшим. — Профессиональный ветеринар отказался, сказал «бесперспективно», даже за большие деньги. А мальчишка сопливый — вытащил. По два раза в день капельницы ставил и банку с раствором лично держал. Я смотрел и удивлялся. Когда сука выжила — я очень обрадовался. И, поверьте, не из-за суки, а из-за того, что снова не ошибся в выборе. Появился человек, которому достаточно скоро можно будет доверить собственную жизнь. И это время настало даже быстрее, чем я предполагал. Вы помните, в каком состоянии была Елизавета Петровна, бабушка Марата, моя теща. Так вот, она и ныне здорова. Сейчас в санатории, пару часов назад звонила поздравить. Передала тебе привет и благодарность, — Станислав Маратович посмотрел на смущенного Пифа.

– В общем, я хочу выпить за то, что ты теперь приближен к нашей Семье, — закончил именинник. — Конечно, сын есть сын, внук будет внук. Но в следующем, самом близком круге тебе уже забронировано место.

– Спасибо, Станислав Маратович, — поднялся со своей стопкой Пиф. — Можете быть уверены: если, не дай бог, вам или вашим домочадцам понадобится помощь, рассчитывайте на меня. Да и на доктора Балтера тоже, он никогда мне не откажет.

Они выпили стоя, поговорили еще о чем-то необязательном. Потом чудесно играл и пел русские романсы Сергей Николаевич. Потом Пиф засобирался на дежурство — Станислав Маратович даже выделил Ивана Озерова, чтоб тот подвез парня в клинику.

Буря не разразилась. Напряжение, витавшее в воздухе, постепенно рассеялось.

Только не в душе Кураева-младшего.

Он в окно видел, как Дуняша пошла провожать Пифа, как они о чем-то шептались на крыльце, как она на прощание легко коснулась губами щеки Светлова. И снова с самого донышка Маратовой души поднялась темная и тягучая ненависть к этому уроду. Именно от него идет вся неразбериха с женой.

Отец прав насчет тигра и барана, только вывод делает неверный. Если баран мешает, его нужно просто уничтожить. Соперник — не соперник, какая разница? Нет барана — нет проблемы.

Марат с трудом дождался, когда гости разойдутся.

Попрощавшись с родителями, чуть не бегом рванул в их с Дуняшей спальню.

Жена сидела на кровати, еще одетая, и с кем-то разговаривала по мобильному.

«Надо завтра узнать с кем», — машинально подумал Марат. Впрочем, по ее радостной улыбке он уже догадывался.

Увидев мужа, быстро распрощалась с собеседником, спросила, как прошла командировка. Вместо ответа Марат схватил ее за руки, крепко притянул к себе.

– Мне бы не хотелось сегодня… — Тихие слова ледяным душем пролились на Марата.

– Почему? — глухо спросил он.

– У меня утром еще не совсем кончилось, — попыталась объяснить она.

– Плевать, — прохрипел Марат.

Он был уверен, что жена врет. Его сознание заняли лишь две мысли: первая — ею надо немедленно овладеть, вторая — этого урода надо гасить, что бы ни говорил отец. Он дернул «молнию» на ее юбке, сбросил раскрывшуюся тряпочку к ногам. Таким же резким движением стянул с нее белье.

– Но я хотя бы в душ пойду…

Дуняша по-настоящему испугалась, чуть не плакала — Марат на глазах терял человеческое обличье.

Больше она ничего не успела сказать.

Он даже не на кровать ее бросил, а на ковер, как когда-то. А может, специально — чтоб помнила.

Удивительно, но в этот раз Дуняша решилась на сопротивление.

Она сражалась так, как будто ее атаковал уличный бандит, а не муж. Впрочем, все было бесполезно — с чудовищной силой Марат сжал ее руки, раздвинул ноги и, наплевав на причиняемую физическую боль, сделал все, что хотел.

Прошло минуты три, может, час: время перестало размеряться равными порциями, превратившись в сплошной, медленный и тягучий поток.

Дуняша молча лежала на полу, даже не пытаясь подняться. Недавно белая и нарядная блузка порвалась и испачкалась кровью от двух ссадин на плече. Все тело болело, но это ее сейчас волновало меньше всего.

Ее вообще сейчас мало что волновало. В ее сознании тоже были лишь две мысли: о том, что больше он этого с ней не сделает никогда — или она его убьет. На еще одной мысли она старалась сейчас не задерживаться. Когда Марат был в ней, она нутром почувствовала, что зачала: насчет месячных Дуняша солгала. Наверное, это необъяснимо. Но многие женщины чувствуют подобные вещи в самый момент за— чатия.

Проблема становилась еще неразрешимее.

Первым очнулся Марат, все время так и просидевший на ковре, рядом с женой. Он обнял ее за голову, прижался к ней. Теперь он был нежен.

– Прости меня, Дуняша! — шептал он. — Прости ради бога! Ради наших детей! Я просто потерял голову. Я не соображал, что делаю. Я всегда боюсь, что ты уйдешь от меня…

Он тихо и нежно шептал ей на ухо разные слова, но она их не слышала. Только теперь к чувству жалости к самой себе добавилось еще и чувство жалости к Марату. Как будто она действительно убивала его…

Наконец отпустил жену в душ. Там она долго стояла под горячей струей, смывая с себя не грязь — ощущения. Впрочем, душ в этом не очень помог. Когда вернулась в спальню, мужа там не оказалось — ушел заливать душевные раны коньяком, — так что дальнейшие мучительные объяснения отменялись.

И тут вновь зазвонил телефон. Это опять был Пиф — Марат, с его обостренными чувствами, угадал правильно.

– Давай завтра уедем, — снова сказал он. Не таясь и не шифруясь. Значит, верит, что она немедленно согласится, — ведь завтра их разговор наверняка станет известен Семье. — Не бойся, берем и уезжаем. У меня все продумано.

– Я, похоже, беременна, — тихо сказала Дуняша.

Пиф молчал не более двух секунд.

– Значит, нас уже трое, — подытожил он. — Плюс бабуля и твоя мама. Где тебя встречать?

– Пока не знаю, — устало сказала Дуняша и дала отбой.

12

Доктор Балтер очень любил себя.

Он постоял в одних плавках перед высоким зеркалом в комнате для переодевания и остался вполне доволен. Сухой и поджарый, грудные мышцы в рельефную клеточку, спокойное дыхание и крепко стоящие на грешной земле ноги — без каких-либо следов усталости от только что проплытых (кстати, не на прогулочной, а на приличной спортивной скорости) в соседнем бассейне двух километров. Волосы мало того что все на месте, так еще и по-прежнему вороного отлива.

А самое главное — Леонид Михайлович не только внешне, но и по глубинной своей сути совсем не похож на стандартного мужика пенсионного возраста. С юбилеем недавно поздравили: и многочисленные пациенты, и сильные мира сего, но глаза юбиляра остались по-молодому живыми. А ценнейший профессиональный опыт и знания не заложены на вечное хранение — каждый день спасают конкретные жизни.

В общем, есть за что любить мужчину.

Многие дамы, из клиники и не только, так и поступают. Очень разного возраста — от двадцати до сорока: с более взрослыми Леонид Михайлович предпочитает исключительно интеллектуальное общение. И те и другие, как правило, потом не жалеют о совместно проведенном досуге: вне операционной доктор Балтер очень мил и приятен. Что же касается постели, то поговорка насчет старого коня, который не портит борозды, к нему вообще не применима — Леонид Михайлович не только ничего не испортит, но и легко даст фору гораздо более молодым потенциальным соперникам. Да и многие ли из этих самых молодых соперников смогли бы утром честно пробежать пятерку, весь день без передыху оперировать, вечером полтора часа с бурунчиком гонять на водной дорожке, после чего по полной программе ублажить очередную юную прелестницу? Нет, большинство современных парней на половине программы запросят пощады, да еще и оскандалятся в интимных делах.

Справедливости ради нужно отметить, что доктор Балтер столь горячо любил не только себя. Пожалуй, медицину он любил даже больше.

По крайней мере, когда какая-нибудь красотка ненароком говорила или делала что-то обидное, он умел прощать, но, когда недавно одна умная и красивая женщина непоправимо обидела его профессию, не простил. Слишком много для него значило божество, принявшее в дар всю его жизнь.

Женщина эта тоже очень много значила для доктора Балтера, гораздо больше, чем те, что были до нее и будут после нее. Но, окончив полугодичные курсы по психологии — их сейчас развелось немерено, — она затеяла собственную практику, чем нанесла несмываемое оскорбление Балтеру. Он-то как раз считал, что начинать собственную практику можно лишь после минимум семи лет тяжкой учебы в вузе и еще примерно стольких же — под руководством опытного наставника. И то когда тяжкая учеба гарантированно пошла впрок.

Леонид Михайлович вздохнул — все-таки это была не обычная мимолетная интрижка. Но времени на романтические воспоминания уже не оставалось — медицина, неумолимое божество, требовала очередных жертвоприношений.

Он тщательно, как говорят хирурги, «намылся» в предоперационной, не оставляя патогенной микрофлоре никаких шансов. Все делал привычно и бездумно, за столько лет стандартные движения и действия стали абсолютно автоматическими. Потом, уже в операционной, с помощью медсестры надел стерильные халат и перчатки.

А там вовсю работала его бригада.

На столе лежала женщина лет пятидесяти. Он разговаривал с ней сегодня утром — больная была морально готова к решительному сражению.

Мерно качал дыхательную смесь аппарат искусственной вентиляции легких, жужжали и гудели множество приборов и механизмов.

Окинув народ взглядом, Балтер не обнаружил Светлова. Плохо. Он любил, когда этот парень находился под рукой. Правда, у стола стояла Варя Кононова, новая его надежда. Доктор проводил с ней много времени, срочно готовя ее на смену в общем-то не очень заменимому Диме. Но ничего не поделаешь — Леонид Михайлович уже смирился с мыслью, что столь необходимый ему мальчишка в скором времени его покинет.

Он взглянул на Варю.

Маска скрывала ее красивое лицо. Лишь строгие глаза приветливо кивнули хирургу.

Фигура у нее тоже красивая. Однако Балтер в постель ее точно не потащит. Может, и предпринял бы попытку, если бы меньше разбирался в людях. Дело в том, что Кононова слегка перепутала век, родившись лет на двести позже, чем следовало. Варя по жизни была монахиней, заточенной на бескорыстную помощь больным и страждущим. Сексуальные услуги в перечень не входили.

– Ну, что, господа, начнем? — задал риторический вопрос Леонид Михайлович.

И получил нериторический ответ от Алика Погосяна, известного в узких кругах остряка:

– Да мы вроде уже начали.

Типа, пока некоторые плескались в бассейнах.

Ладно, пусть острит. Главное, что Алик — великолепный анестезиолог. В сложных операциях — а доктор Балтер простые вмешательства, как правило, не производил — хороший анестезиолог означает половину успеха, потому что должен нюхом чуять состояние пациента. У тех, кто попал на этот стол, оно всегда плохое. Задача Алика — пока Балтер замещает на земле Бога — не допустить, чтобы оно стало непоправимо плохим.

О, из шлюза в операционную зашел Светлов! Балтер ничего ему не сказал насчет опоздания — он был в курсе последних Диминых событий, — просто обрадовался, что теперь все в сборе. И особенно — тому, что после операции больная будет находиться под непосредственным наблюдением Димы и Вари. Но это случится еще не скоро…

Леонид Михайлович внимательно осмотрел подготовленное операционное поле — брюшную полость вскрыли помощники. Боковым зрением заметил расширенные глаза Светлова. Мальчишка реально испугался увиденного.

Доктор Балтер тоже, конечно, не обрадовался. Ну да глаза боятся, а руки делают.

Обычно он подобные сложные операции в конце дня не начинал, однако уже три месяца в клинике идет серьезный ремонт, и доктор Балтер использует любое окно для работы. В таких условиях, ночь стоит или день, становится неважным. Рак не будет ждать завершения ремонтных работ.

В данном же конкретном случае рак разгулялся вволю.

Конечно, Балтер заранее знал вид опухоли: одна из самых злых — слизеобразующая аденокарцинома. Дрянь та еще — высокоинвазивная, быстро разъедает тот орган, где зародилась, и прорастает в окружающие ткани. Вот и у этой больной, Елены, отчество Балтер не запомнил, ядовитая слизь, возникнув в сигмовидной кишке, проросла в мочевой пузырь, матку, задела правый мочеточник. А сейчас, когда все открыто, выявился еще один злой «подарок» — солитарный метастаз в большом сальнике, размером с кулак Балтера. Серо-красный шар, обильно покрытый слизью.

– Ну что, страшно? — усмехнулся доктор Балтер, глядя на Светлова.

– Ага, — честно признался тот.

– А старушку-веселушку помнишь?

– Да, — кивнул Дима.

Он видел ее два года назад, хотя история началась на десять лет раньше. Светлову сразу полегчало — собственно, для этого Балтер свою психотерапию и проводил.

У старушки-веселушки — вообще-то ее зовут Вера Петровна — поначалу точно было не лучше, если не хуже: в процесс были вовлечены не только кишка, но и почка, и мочеточник второй почки, и, как здесь, мочевой пузырь.

Зато настроение у Веры Петровны было боевое.

– Мне деваться некуда, доктор, — говорила она Балтеру перед операцией, подтверждая свои слова взмахом крепкой дебелой руки. — Мне два года как воздух нужны. Невестка — тварь пьющая, сын — тюфяк. Внука хотя бы в школу нормально определить, а там дорастят. Так что режьте как хотите, но я должна жить.

– Я постараюсь, — пообещал тогда доктор Балтер.

И постарался. Целиком удалил опухолевый конгломерат — та еще была работенка! Из здорового участка подвздошной кишки реконструировал мочевой пузырь. Всего два месяца дама проходила с кишечной стомой, выведенной на переднюю брюшную стенку. Позже, после реконструктивной пластики, ходила в туалет, как все люди.

Хотя со времени той операции прошло уже без малого двенадцать лет. А по науке медстатистике ей отводилось с год, максимум — полтора.

Впрочем, профессионально честный Леонид Михайлович, несмотря на свою безграничную любовь к себе, вынужден был делиться этим несомненным успехом с самой Верой Петровной. Вот кто по-настоящему хотел жить! Не столько ради себя, а прежде всего — ради своего внука, которого просто не на кого было бы оставить. Она перенесла после первой операции десять курсов мощной химиотерапии. Очень жестокая штука! Однако вынесла все, невзирая на боли, тошноту и прочие «мелочи» — раз это нужно для выздоровления, она умела быть к себе беспощадной.

Во время каждого ежегодного обследования Вера Петровна ставила перед доктором Балтером все новые задачи: сначала — дожить до школы, потом до окончания начального образования, потом — до аттестата. Ныне стояла задача отучить внука в институте. Ее тоже было необходимо выполнить, так как молодая, но пьющая мама мальчика давно умерла, а сын Веры Петровны так и остался тюфяком.

Кстати, выполнять поставленные Верой Петровной задачи иногда было непросто — два года назад у нее развился рецидив в районе анастомоза. Балтер себя не винил: он тогда все убрал по максимуму, сшив во время первой операции здоровые участки кишки. Так что рецидив был внекишечный. Но, возникнув в полости таза, все равно пророс в кишку.

Да так, что и на этот раз пришлось серьезно потрудиться.

Пока снова вывел кишечную стому на живот. Что не очень смутило Веру Петровну: ей главное — быть живой, чтоб внучок не осиротел, а со стомой или без стомы — уже второй вопрос: на этом месте глобальных рассуждений Вера Петровна заразительно хохотала. А что, имеет право. Победитель такого заболевания, которое у нее было, имеет право на многое.

Доктор Балтер, кстати, догадывается, о чем Вера Петровна заговорит с ним через некоторое время. О том, что необходимо дожить до диплома. Потом — до свадьбы и рождения правнука. Ну, а там появятся и новые идеи, дай бог ей здоровья.

Ну, ладно. Подбодрил молодых — и за дело.

Как только взял скальпель — для него время остановилось. Алик, правда, напоминал: чем длиннее наркоз, тем сложнее анестезиологу. Впрочем, Балтера подгонять не надо: его руки не только одни из самых умелых в Москве, но и одни из самых быстрых.

Визуально убрал все чисто. Дождавшись подтверждения из лаборатории, приступил к завершающей фазе операции. Что смог, реконструировал сразу, остальное осталось на следующий заход.

Больная, сопровождаемая анестезиологом и Варей, уехала в палату интенсивной терапии, внешне не изменившись. Но в ее животе уже не таилась бомба с зажженным фитилем.

Сколько ей суждено прожить — даже Балтер не знает. Однако точно еще поживет.

Переодетый и помытый, Леонид Михайлович уже сидел в ординаторской своего отделения, в большом, удобно промятом старом кресле, которое за глаза называли Балтер-хаусом, — невысокий Леонид Михайлович помещался в нем чуть не целиком. Рядом, на стуле, сидел Пиф. Они пили крепкий кофе — обоим предстояло еще долго не спать — и беседовали о жизни.

– Значит, все-таки уезжаешь сегодня, — переварил наконец новость Леонид Михайлович.

– Да, если она согласится, — подтвердил Светлов.

– А если нет?

– Тогда завтра улетаю. С Вовкой, сынишкой Богдановых. У меня его паспорт и родительское разрешение на выезд.

– А визу сделал?

– Шенген есть. На Филиппины въезд безвизовый, на месте платишь, и то на обратном пути.

– А ты уверен, что не заскучаешь на своем острове?

– Не заскучаю.

Пиф и в самом деле был в этом уверен — ведь с ним рядом будет все, ради чего он живет: медицина, Дуняша, бабушка. Единственный вопрос, не заскучает ли Дуня.

Впрочем, имелся вопрос и поострее. Для того чтоб заскучать, она должна сначала на остров приехать. А Дуняшиного решения Пиф пока не знал. Возможно, и сама Дуняша пока его не знает.

Немножко посидели молча — все же оба сильно устали. Потом доктор Балтер спросил:

– А как у тебя с деньгами?

– Нормально, — ответил Пиф.

На самом деле не очень нормально, однако имелась некая сумма, выданная Александром Федоровичем на непредвиденные расходы. Вряд ли Богданов имел в виду траты, связанные с похищением чужой жены. Тем не менее Пиф не считал это большим грехом — работая на острове, постепенно вернет все до копейки. Если не самому Богданову (Светлов отдавал отчет в его состоянии), то Ольге Николаевне или Вовке.

К тому же Александр Федорович не раз предлагал ему коренным образом увеличить жалованье. Может, и зря отказался — сейчас эти деньги очень бы пригодились.

– Держи, — сказал Балтер, передавая своему ученику маленький, но плотный конверт.

– Не надо! — распереживался Пиф.

– Помалкивай, — в свойственной ему манере закончил диспут Леонид Михайлович. — Дают — бери, бьют — беги.

Смущенный Светлов взял конверт. Он, как и все сослуживцы, знал о непростом финансовом положении их босса. То есть зарабатывал-то доктор Балтер очень неплохо, зарплата кормила, а еще пяток зарплат натекало из благодарности спасенных им людей. Никогда, ни разу в жизни, Леонид Михайлович не просил денег. Но если давали после удачного лечения сами — не отказывался. Дают — бери, бьют — беги. Очень правильная идея.

И быть бы доктору Балтеру состоятельным персонажем, если б не две его привычки. Первая — официально жениться. Вторая — разводясь, оставлять все бывшей подруге сердца. Так что на данный момент у доктора наук, профессора, члена четырех международных обществ Леонида Михайловича Балтера даже захудалой однушки в спальном районе в собственности не имелось.

– А как поедешь, — помолчав, спросил Балтер, — если она согласится?

– Главное — свалить из Москвы, там им сложнее будет нас ловить. Лучше всего улететь уже из Европы. Боюсь, здесь в аэропорту мы засветимся.

– Слушай, может, мне все-таки включиться в твой детектив? — начал злиться Леонид Михайлович. — Чего они о себе возомнили? Я и генералов лечил, ментовских, фээсбэшных… И господ из администрации президента.

– Спасибо, — поблагодарил Пиф. Ему было приятно, что самый уважаемый им в медицине, да и вообще в жизни, человек готов рисковать ради него. Только вот Пиф не готов был этого человека подставлять. — Лучше не надо. Бороться с ними сложно, проще смыться. Пусть ищут на острове.

– А на чем из Москвы собрался сваливать? — Балтер был человек практической направленности.

– Пока не знаю. Куплю себе… — секунду подумал Светлов и закончил фразу: — «Запорожец» какой-нибудь. На двое суток его хватит.

– Не надо «Запорожец», — задумчиво сказал Леонид Михайлович. Казалось, его охватили ностальгические воспоминания. Так оно и было, судя по продолжению: — В нем ни ездить, ни трахаться. Ни на что не годен. — И, как всегда быстро, принял решение: — Держи.

В раскрытую ладонь Пифа легли ключи.

– Это «четверка», белая, ты ее знаешь. На хорошем ходу.

– И трахаться, и ездить? — не удержался Пиф. Балтер сам виноват, приучил своих птенцов не взирать на авторитеты.

– Нотариальную доверенность сделаю к девяти утра, — проигнорировал выпад Леонид Михайлович и записал на бумажке адрес нотариуса. — Короче, добежишь до белорусской границы. А там постарайся через какой-нибудь неглавный переход, лучше в Литву. Если это такие монстры, как ты описываешь, в Бресте могут быть проб— лемы.

– Могут, — вздохнул Светлов. — Но меня сейчас больше волнует, чтобы Дуняша согласилась.

– Согласится, — уверенно сказал доктор Балтер. — Хорошие врачи на дороге не валяются.

Первый раз он назвал Пифа хорошим врачом, и слышать это было чертовски приятно.

За окном начало светать. И снег пошел, возможно, последний в эту зиму, давно уже по календарю перешедшую в весну.

– А может, лучше действительно в Израиль? — налив по второй чашечке, спросил Леонид Михайлович. — У меня там до черта друганов. С легализацией диплома помогут, все же цивилизация. К тому же, по их законам, ты из-за бабки еврей получаешься.

– Какой я еврей! — засмеялся Пиф. — Мне что еврейский язык, что арабский — все едино.

– Вот видишь, разбираешься, — захохотал Балтер. — Это ж родственники. А что, все лучше, чем под бананом жить. А может, ты хилером решил подработать? — подколол он.

– Не-а, — безмятежно ответил Светлов. — У них там своих хилеров хватает. Зато помните, какой там госпиталь?

– Это единственное, что меня привлекло в твоей идее. Может, как-нибудь сам слетаю, пооперирую.

– Вот было бы здорово! — искренне помечтал Пиф.

Наконец допили кофе. На улице стало совсем светло.

Доктору Батлеру предстоял нотариус, потом — бассейн, а потом — сон: из-за ремонта и связанного с ним периодического отключения коммуникаций он вынужденно перешел на ночной образ жизни. Хотя, конечно, перед уходом — Пиф знал это точно — Леонид Михайлович еще с часок побудет в интенсивной терапии, рядом с только что прооперированной больной. Поконтролирует слегка, а главное, поучит Варьку.

Пиф почувствовал некоторую ревность, как маленькие дети, когда у родителей рождается еще ребенок. Да, за спиной оставался изрядный кусок жизни. Главный, можно сказать, на данный момент.

– Ну, двинулись? — спросил Балтер.

– Ага, — согласился Пиф. — Это вам, — сказал он, тоже протягивая ключ.

– Это что? — не понял профессор.

– Ключ, — ехидно заметил Пиф. — Прибор для открывания дверей.

– Ваш юмор неуместен, молодой человек, — сказал доктор Балтер. И, судя по улыбке, сказал неправду.

– Я не стал продавать бабулину квартиру, — объяснил Светлов. — Так чего ей пустовать?

– Ну, это уже слишком, — начал было возмущаться доктор Балтер, но услышал в ответ до боли знакомое:

– Дают — бери, бьют — беги, — сообщил ему любимый ученик. — Вот здесь адрес. —  И в руку Балтера тоже легла бумажка.

На улицу вышли вдвоем — Балтер хотел показать Пифу потайную кнопку выключения электросети.

«Четверка» и в самом деле сразу завелась. Балтер, на прощание обняв парня, ушел в реанимацию, а Пиф, пока грелся мотор, набрал телефон Дуняши. Сердце застучало сильно и гулко, как в бочке.

– Алло, — сказала Дуняша.

– Куда мне за тобой приехать? — спросил Пиф.

– К воротам поселка, — ответила пока еще жена Марата. — Ровно в одиннадцать.

– Я буду ровно в одиннадцать, — поклялся Пиф.

– Хорошо, — ответила она.

13

Пиф так боялся опоздать, что приехал намного раньше условленного времени. Пришлось неспешно сделать еще кружок километров в десять, потому как остановиться напротив ворот с охраной и тупо стоять было худшим вариантом. Даже если б он подъехал на «Лексусе», а не на странно выглядевшей в рублевских реалиях белой вазовской «четверке».

Путешественников в салоне автомобиля было пока трое: сам Пиф, Вовчик Богданов, живой смышленый мальчишка лет семи, и бабуля, которая все-таки решилась уехать с внуком на, как она говорила, необитаемый остров. Пиф поправлял, объясняя, что на острове обитают более пятнадцати тысяч человек и что там есть Интернет и спутниковое телевидение. Но бабуле почему-то было приятнее воспринимать Нандао глазами Робинзона. Романтичнее, наверное.

Вообще, с бабулей получилось неожиданно классно.

Лия Александровна Мазур, получив в свое время добротное филологическое образование, всю жизнь отработала на одном и том же месте корректором, младшим редактором и редактором в издательстве «Наука». Сейчас это была дама старшего пенсионного возраста, однако по-прежнему стройная и подчеркнуто аккуратная. Интересно, что отказ от косметики никак ее не старил, а изысканная белоснежная седина словно подсвечивала врожденное благородство этой женщины.

Когда кто-то употреблял слово «интеллигенция», Пиф автоматически представлял себе свою бабушку и двух ее подруг. И дело не только в блестящем знании родного языка, а также еще пары неродных, но прежде всего в особом состоянии ума и духа этих людей.

Например, они совершенно по-особому относились к книгам. Их нельзя было ронять или тем более бросать — только бережно перелистывать во время чтения, а потом точно и аккуратно ставить на место. Зато совершенно не возбранялось ласково погладить хорошую книгу по обложке. Ведь у нее наверняка есть душа!

А еще все вокруг этих женщин было красиво, независимо от доходов: красиво одевались, красиво двигались, красиво, на настоящем русском, говорили.

По постоянной бедности бабуля раньше сама варила варенье, но никогда не подавала его на стол в банке. Брюки Пифу тоже в детстве шила собственноручно, но всегда совершенно профессионально и модные.

Три подружки — бабуля, Вава, то есть Валентина Васильевна, и Евгения Леонидовна — частенько собирались у них дома: муж Вавы, профессор истории, все время что-то писал и не одобрял сборищ, а Евгения Леонидовна так до старости лет не обзавелась собственным жильем. Пифу нравились их посиделки, хотя, казалось бы, какая духовная связь может быть между мальчишкой и тремя очень взрослыми филологинями? Но, во-первых, их разговоры всегда были интересны — обсуждали прочитанные книги, просмотренные фильмы, а также соответствие слов и поступков публичных людей довольно жестким правилам, принятым в этой компании (но никогда не обсуждалась частная жизнь публичных людей). А во-вторых, веяло от этих старух утонченностью и благородством, ничего общего не имеющими с нынешними светскостью и гламуром. Несмотря на малые возможности и физическую хрупкость, они всегда готовы были помочь страждущим и сказать подлецу в лицо, что он подлец.

В политике подруги были скорее либералки, хотя не крайние — на баррикады никогда не стремились и детей старались не пускать. Но письма в защиту обиженных подписывали частенько — жестокость и несправедливость власти их напрягали.

В общем, с ними мир казался мальчику Диме правильным и незыблемым — наконец смог сформулировать свои ощущения Пиф.

Да и сейчас подружки бабули оказали им неоценимую услугу — взяли к себе двух псов Пифа, в свое время им лично исцеленных. Эта гуманитарная проблема, не решись она столь легко и изящно, отняла бы немало нервов и времени у Лии Александровна и Пифа. Кроме того, Валентина Васильевна и Евгения Леонидовна здорово поддержали бабулю, пообещав (а они всегда выполняли обещания) в первый же более прохладный период навестить старую подругу на острове. Понятно, что в двадцать первом веке это не то что в восемнадцатом, однако для восьмидесятилетних женщин подобное путешествие было поступком, а для покидавшей привычную жизнь Лии Александровны — серьезной моральной поддержкой.

Впрочем, все круизные корабли и туристские автобусы западных стран полны-полнехоньки восьмидесятилетними путешественниками, бывают и постарше. Но старики на Западе давно привыкли, что жизнь на пенсии — это заслуженный отдых, а не мучительное доживание.

Готовясь к отъезду, а правильнее, к побегу, Пиф много чего обсуждал с бабулей. Одну из историй из жизни бабушки внук раньше никогда не слышал. Возможно, и не услышал бы, если б она не была связана с его первоначальной идей сбежать с бабушкой и Дуняшей в Израиль. Сама эта идея появилась после рассказа.

Разумеется, о своей национальности бабуля знала всегда, но не придавала ей особого значения. В детстве ее не научили ничему — ни языку, ни традициям: отец, прадед Пифа, был военным конструктором, одним из первых российских ракетчиков, работал с 1931 года в ГИРДе, потом, до самого ареста, в РНИИ. Мама — робкая женщина из тихого местечка, очень красивая и очень ласковая. Пожалуй, колыбельные на идише были единственным национально окрашенным воспоминанием бабулиного детства.

Маме ужасно не нравилась шумная московская жизнь, но выбора не было — идея расстаться с любимым мужем даже в голову не могла прийти. Хотя расстаться пришлось.

Жили они неплохо: отец уже прилично получал и за ученую степень, и за погоны (впрочем, тогда еще были петлицы), наркомат вооружений предоставил отличную квартиру в доме на Смоленской площади.

Все кончилось в тридцать седьмом. Точнее, началось: среди технической интеллигенции по всей стране начались аресты.

Нет, неправильно, конечно. Аресты начались не только среди технической интеллигенции, и уж точно не в 1937 году — массами расстреливали людей и в двадцатые. Массами, но все-таки не так истерично и поголовно, как при Ягоде и Ежове, когда их великий вождь и заказчик Сталин (во всех смыслах заказчик: он сначала им заказывал, а потом заказал их) завершал свою трансформацию в императора гигантской державы.

Ракетчиков тоже сажали активно. Чего уж говорить, если сам Королев сидел, лишь чудом оставшись в живых. Отец же бабули сгинул бесследно, она до сих пор пытается найти его следы в открывшихся архивах.

Маму арестовали через полтора года, в тридцать девятом, как ЧСИРа — члена семьи изменника Родины. Ничего не понимавшую женщину отправили в Караганду, как выяснилось, на долгих одиннадцать лет. Ей даже не дали попрощаться с дочерью — Лия была в школе. Мама потом говорила бабуле, что самым ужасным в ее положении оказались полное неведение относительно судьбы дочки и невозможность ей хоть как-то помочь.

Некоторое время Лия жила в пустой квартире одна. Бабуля никогда не рассказывала Пифу, что чувствовала в те дни девятилетняя девочка.

Потом появилась Дарья и чуть не силой увезла ее в свою деревню, предварительно порвав девочкину метрику. Обрывки Дарья сожгла в металлическом противне вместе с еще несколькими документами, после чего тщательно перемешала пепел.

Сейчас Лия Александровна прекрасно понимает, что Дарья ее тогда спасла. Путь детей— ЧСИРов был известен. Сначала — детдом, потом, очень часто, — лагерь для таких же бедолаг в Казахстане, Мордовии и других не теплых местах: Родина к своим пасынкам не собиралась быть нежной.

В деревушке под Пензой, куда ее увезли (учиться она ходила в городскую школу), девочке жилось в общем-то неплохо, по крайней мере, сытно. А с учетом вскоре начавшейся войны — это, возможно, было самое безопасное место в стране победившего социализма: подальше от карающих органов и, одновременно, подальше от немцев, которые, захвати они ребенка неправильной национальности, не стали бы разводить всякую ерунду насчет ЧСИРов и японских шпионов, а сразу бы отправили в яму или в топку.

Так вот, о Дарье.

Лия ее всегда боялась. Ее и мама боялась и, похоже, даже папа, несмотря на свой ромб в петлице и наградной пистолет.

На то были причины. Во-первых, Дарья была по-настоящему страшная: высоченного роста, с широко расставленными глазами и грубыми чертами лица, огромными руками-лопатами и вечно встрепанными серо-бурыми волосами. Еще она громко и безапелляционно разговаривала, забивая голосом все встречные аргументы. Во-вторых, Дарья рулила всем домашним хозяйством Мазуров, и даже папа опасался ненароком положить какую-нибудь вещь на ненадлежащее место.

Родители часто тихонько обсуждали планы свержения злобной диктаторши. Однако тут наступало в-третьих.

Папе было не до хозяйства. Мама же, прекрасно справлявшаяся с работой внутри дома, откровенно боялась выходить на улицу: она так никогда и не привыкла к большому городу, этакий вечно испуганный ребенок.

Ну а Дарья не боялась ничего и держала в своих руках-лопатах бюджет семьи, распорядок дня, проверку девочкиных уроков, взаимоотношения с учителями, сантехниками, дворниками и даже участковым.

В общем-то все всё понимали, а потому революционные разговоры родителей оставались только разговорами. И когда, чуть не в начале отношений, Дарья выставила им странное финансовое условие, они были вынуждены его принять.

Идиотизм был полный. Получив свою немалую зарплату, папа шел к старому, знакомому еще по белорусскому местечку, еврею-стоматологу и задорого покупал у него на часть денег золотые николаевские червонцы — потому что эта чертова Дарья не желала принимать стандартные советские бумажные купюры, нисколько не веря в их долгосрочную перспективу. Червонцы постепенно скапливались, и Дарья сшила для них специальные полотняные чулочки, которые всегда носила на себе, под юбкой.

Это, несомненно, было дикостью. И именно эта дикость во время последовавших событий сильно облегчила маленькой Лии жизнь, а может быть, даже спасла ее.

Сколько монеток ушло на то, чтобы Лия стала дочкой никогда не рожавшей Дарьи? Сколько — на сливочное масло и мед, чтобы страдавшая малокровием девочка выросла в красивую и умную девушку? Сколько — на пенициллин в сорок седьмом, когда перед самым выпускным балом Лия неожиданно и грозно переболела воспалением легких? Антибиотик в России в тот год наверняка по весу был дороже золота.

В общем, когда Лиина мама наконец вернулась из лагеря, дочка ее была почти взрослой и, уже без «почти», здоровой, красивой и умной. Кстати, освободившуюся маму тоже нашла Дарья, и, видимо, тоже не за просто так.

Реабилитировали родителей очень рано, уже в конце пятьдесят третьего. Более того, вернули квартиру, правда, не на Смоленке, а на востоке Москвы.

Там недолгое время жили втроем. Потом умерла мама. За ней — Дарья, так и не раскрыв ни одного из своих многочисленных секретов. Лия, уже закончившая университет, всю последнюю ночь просидела с ней рядом, держа рано состарившуюся Дарью за большую натруженную ладонь.

Ни о чем не говорили. По Дарьиным щекам медленно текли слезы, Лия плакала тоже. Странно, но ощущения безысходного горя ни у той ни у другой не было. Было ощущение завершенности истории.

Погрузившись в думу о бабушке — надо же, столько жили вместе, а он ничего о ней не знал, — Пиф чуть не прозевал, когда часы показали одиннадцать. Он мгновенно подъехал к воротам.

И ровно в этот момент, минута в минуту, рядом с воротами отворилась калитка. Из нее вышла Дуняша в роскошном голубом тренировочном костюме, кроссовках и шапочке. Даже без куртки.

Из аксессуаров имелась лишь крошечная непромокаемая сумочка на груди, куда бегающие трусцой кладут всякие вкусности или ключи.

Пиф изловчился и со своего водительского места распахнул пассажирскую дверцу, Дуняша села в машину.

Из будки охраны вышел здоровенный малый, пристально уставился на авто и его пассажиров. Водитель не стал искушать судьбу, нажал на газ и рванул по рокадным дорожкам в сторону Минского шоссе.

– Загранпаспорт не забыла? — спросил Пиф у Дуняши.

– Здравствуйте, — сказала Дуняша.

Она не язвила. Она здоровалась.

– Здравствуй, милая, — сердечно приветствовала ее Лия Александровна. — Очень рада тебя опять видеть, — с упором на «опять» сказала она.

– Я вас тоже, — искренне ответила Дуня.

А Пиф ничего не сказал, только взял правой рукой левую руку девушки.

Правда, тут же и отпустил — автомат на этой модели «ВАЗа» не предусмотрен. Но, выехав на шоссе и переключив передачу на прямую, Пиф снова завладел Дуняшиной рукой.

Потом притянул к губам, нежно поцеловал и произнес:

– Перед лицом неба и свидетелей предлагаю тебе выйти за меня замуж.

– А ничего, что я уже замужем? — невесело усмехнулась Дуняша.

– Это недоразумение, — важно ответил Пиф. — Мы исправим его на острове.

– Да уж, у вас там можно все. — Теперь ее улыбка стала повеселее: Дуняша из последних разговоров с Пифом многое знала про чудо-остров. — Раз ты министр здравоохранения.

– И вице-губернатор, — добавил Пиф. Совсем недолго он на этой должности, но уже требует не забывать все регалии.

Только выехали на Минское шоссе — даже разогнаться не успели, — тормознул мент. Толстый, краснолицый — короче, в образе. Зачем-то потащил с собой на пост.

Пиф слегка сдрейфил — неужто Марат так оперативно сработал? Это был бы худший вариант развития событий. Оказалась — рутинная проверка. Капитан пробил данные авто по компьютерной базе: «Жигули»-классика — наиболее угоняемая в России модель. Затем пристально изучил Пифову свежевыписанную доверенность, внимательно, под лампой, рассмотрел печать нотариуса — чуть ли не носом понюхал. И, записав данные в компьютер, отпустил Светлова с миром.

Пиф, вырвавшись на оперативный простор, поддал газу, благо погода была солнечная и сухая.

Некоторое время спокойно ехали — теперь по Минскому шоссе, в сторону Белоруссии, — с удовольствием разговаривая ни о чем. Причем удовольствие получали все, кроме, пожалуй, Вовчика — ему уже начинало надоедать сидение на одном месте.

– Так что насчет загранпаспорта? — наконец вспомнил Пиф.

– С собой, — дотронувшись до сумочки, которая так и висела на шее, ответила Дуняша. — Виза вроде действительна. Мне на год давали.

Пиф не стал уточнять, куда она ездила. И так знал.

Марат заканчивал обучение в Лондонской школе экономики и пару раз брал с собой жену.

Странно, но Пиф, будучи во всех отношениях нормальным мужчиной, не ревновал Дуняшу к ее прошлому. Может, потому что слишком долго ее добивался? А потом, если бы они с Маратом не ездили вместе в Лондон, что бы это меняло?

Уже минут через пять Вовчик заныл, что хочет есть.

Остановились в дорожной кафешке: в таких местах давно кормили вкусно и без скрытых проблем. В подтверждение всю дорогу перед кафешкой заняли длинные фуры международных перевозок — дальнобойщики где попало не питаются.

Пиф изловчился и, втиснувшись промеж двумя огромными «МАНами», встал между второй фурой и придорожным кюветом. Конечно, водитель грузовика помянет его недобрым словом, но, в принципе, выедет без проблем, главное — поглядывать в боковое зеркальце.

Идея Пифа была простой: он любил в дороге постоянно видеть свою машину — она становилась главным инструментом в организации дерзкого побега. Впрочем, фраза построена неверно. Своей машины у Пифа никогда еще не было. Права получил в институте, а опыт — управляя этой самой «четверкой»: после затяжных операций доктор Балтер бывал иной раз полностью обессилен. Вот тогда он отправлялся не в бассейн, а к месту ночлега, и за руль садился верный оруженосец Пиф.

Кстати, Пифу удалось посидеть и за рулем балтеровской заряженной «Субару». Однако после очередного развода с очередной женой (и традиционного для любвеобильного доктора безвыигрышного раздела имущества) Балтеру пришлось временно пересесть на автомобиль отечественного производства.

Они поднялись по ступенькам, прошли в полупустой зал — там сидело буквально человек пять (зато их машины заняли метров сто обочины). Вовчик уткнулся в меню. Мальчишка был смышленый, бегло читал, причем не только ресторанные меню. Они с Лией Александровной нашли общий язык, даже пересказывали друг другу любимые литературные произведения.

Женщины пошли в туалетную комнату, а Пиф глянул в окно, чтобы убедиться, что с его любимой на данный момент «четверкой» все в порядке. Краем глаза увидел пронесшийся на бешеной скорости черный «Гелендваген». Показалось, что за рулем — мощный силуэт Ивана Озерова, а на пассажирском месте — хищный профиль Марата.

Пиф аж вздрогнул, но тут же взял себя в руки.

Во-первых, если бы это был младший Кураев, они бы не пронеслись мимо: охранник поселка наверняка обрисовал транспортное средство. Видеокамера на воротах также наверняка подсказала госномер. А во-вторых, Пиф давно готов к любому раскладу.

14

Марат разминулся с Дуняшей буквально минут на десять.

Он встал рано, мучимый вчерашними воспоминаниями. Жена никак не упрекала его за неприятный вечерний эпизод, но Кураеву-младшему было не по себе. С одной стороны, сама виновата: муж после долгого отсутствия захотел соединиться с молодой супругой. Что в этом странного или неправильного? С другой — она реально сопротивлялась. И если честно (а какой смысл врать самому себе?), то вечерний эпизод мало чем отличался от того, предсвадебного, и Марат не был уверен, что на этот раз его быстро простят.

Вот почему он решил помочь процессу.

Лучшие друзья девушки, как известно, — бриллианты. Он съездил в «Барвиху-вилладж» и приобрел очень недурной комплект. В конце концов, повинную голову меч не сечет. Особенно если обладатель головы принесет любимой все эти сверкающие штучки.

Домработница сказала, что Дуняша вышла на пробежку. Это было на нее не очень похоже. Дуняша, как все дамы, искренне считала себя излишне полной и постоянно собиралась то сесть на диету, то заняться спортом, однако дело обычно заканчивалось покупкой спортивного костюма или тренажера.

Впрочем, Марат никак не насторожился: решила побегать — значит, не так уж обижена. А с подарками и вовсе простит. Тем более он вчера сразу повинился, чуть не на коленях вымаливая прощение. Марат даже подумал: не переборщил ли он со своим комплексом вины? Разве не мужу принадлежат все прелести его женщины? И разве не обоюдным является получаемое при этом удовольствие?

С полчаса он ждал спокойно. Потом позвонил Дуняхе по сотовому. Телефон ответил сразу — лежал в той же комнате, в тумбочке.

Еще через десять минут Кураев вышел на улицу. Сначала двинулся по общепринятому в поселке терренкуру. Потом, внезапно поняв, что Дуняха давно уже не здесь, чуть не бегом побежал к воротам, к охране.

Здоровенный мордатый парень не сменился, что впоследствии сэкономило немало времени.

Марат был ошеломлен.

Ему включили воспроизведение с камеры наружного наблюдения.

Машина оказалась убогой вазовской «четверкой». За рулем сидел его убогий соперник. Вот жена села, вот закрыла за собой дверцу, вот машина поехала. И все.

Минуты две Кураев-младший молча сидел на стуле, не в силах ничего не только сделать, но даже произнести. Охранник с интересом наблюдал за рогатым властелином жизни. Происходящее его явно развлекало.

Наконец Марат начал приходить в себя.

– Что лыбишься, м…к? — тихим спокойным голосом спросил он охранника.

Когда же тот попробовал немножко возмутиться, очень больно схватил верзилу за кончик носа. Этому Марата тоже научил Ли Чен, хоть техника отнюдь не из кунг-фу, а скорее из джиу-джитсу. Охранник взвыл от чудовищной боли, да так, что прибежал начальник караула, бывший полковник из серьезной структуры. Он отлично знал и самого Марата, и его отца.

С трудом оторвав сильные пальцы Кураева от лица обезумевшего служивого, офицер привел парня в чувство:

– Кончай психовать! Время теряешь.

Правда подействовала.

Первое побуждение — в машину, дать газу, догнать, порвать на части. Потом желание детализировалось: на части следовало порвать только эту тварь, Светлова. С женой все было сложнее. Конечно, он ей происшедшего не забудет. Но сделает скидку на вчерашний инцидент.

Короче, простит, пусть и не сразу: Кураев-младший отдавал себе отчет, что другого пути у него просто нет. Она действительно колдунья, раз вполне умный, самодостаточный и современный человек так зависит от ее благорасположения.

В дежурку, запыхавшись, вбежал вызванный начальником караула отец.

– Сынок, что случилось? — Для нормальных отцов беда сына страшнее собственной.

– Дуняха уехала, — уже почти спокойно сказал Марат.

Полковник деликатно вышел, забрав с собой синеносого охранника и оставив Кураевых наедине.

– А может, это к лучшему? — после паузы спросил отец. Он не стал добавлять, что сын любит свою жену гораздо больше, чем она его, это и так подразумевалось.

– Я обидел ее вчера, — сказал Марат. — Сильно обидел.

– Жена не должна бросать мужа, — отклонил попытку защиты Станислав Маратович. — Ни при каких обстоятельствах. Если, конечно, она жена.

– Пап, давай не будем сейчас ничего обсуждать.

– Давай, — согласился Кураев-старший. — Что ты собираешься делать и как я тебе могу помочь?

– Собираюсь найти этого ублюдка, — сказал Марат. — И забрать жену.

– Возникают два вопроса, — спокойно проговорил отец. — Первый: если она не захочет? Второй: что ты собираешься делать со Светловым? — Он уже тоже прокрутил ролик с камеры и вошел в курс дела.

– Захочет, — ответил на первый вопрос Марат. — А его — убью.

– Сынок, я когда-нибудь мешал тебе жить? — тихо спросил Кураев-старший.

– Нет, что ты! — Марат даже вырвался из охвативших его бешеных чувств. — Что ты, пап?

– Если хочешь меня сгубить — убей Светлова.

– А ты хочешь оставить его семейным врачом? — не выдержал Марат.

– К сожалению, нет, — вздохнул тот. — Но и убивать не собираюсь. И тебе не дам, это не таджик бесхозный.

История, о которой напомнил отец, была крайне неприятной. А могла бы стать еще неприятнее, если б Кураев-старший вовремя не вмешался.

Марат гулял с Дуняшей в лесу, рядом с поселком, и на симпатичную девчонку загляделся молодой парень-гастарбайтер. Марат пришел в бешенство, издевательски спросил, не хочет ли тот отбить его жену. Азиат ответил утвердительно, как потом выяснилось, просто из-за незнания русского языка.

Из дальнейшего Кураев-младший мало что помнил. Когда Дуняша, успев сбегать за отцом, вернулась вместе с ним на поле боя, Марат, как сорвавшись с цепи, все еще молотил своего соперника. Никакое это не было поле боя — это было место жестокой экзекуции.

Отец оторвал сына от несчастного. Тот был без сознания.

Прибежавшие на помощь Озеров и Никандрыч на руках унесли парня, но не в поселок, а подальше в лес, туда же подвезли вызванного своего врача и позже — бригадира таджиков, в чьем ведении находился избитый парень.

Кураев-старший заплатил бригадиру такую сумму, что тот согласился далее все взять в свои руки. На этом история для кураевской семьи закончилась.

Станислав Маратович очень надеялся, что парень остался жив, однако вспоминать о скверном эпизоде не любил, лишь получил клятвенное обещание сына никогда больше так не поступать.

Кураев-старший вовсе не был пацифистом. И враги, конечно, случаются, хоть это — не про плохо владеющего русским языком гастарбайтера. Но даже если враг настоящий, то расправляться с ним следует не так поспешно и глупо, как это сделал Марат.

Более ничего не обсуждали.

Отец взял на себя аэропорты и вообще пересечение госграницы плюс дорожных ментов, а Марат быстро раздал поручения Озерову и трем его приятелям, тоже людям тертым, выходцам из спецслужб. Обещал реально большие деньги за возвращение Дуняши, причем вернуться она должна была невредимой, и почти такие же — за Пифагора (относительно его физических кондиций никаких условий не ставилось).

Станислав Маратович, чувствуя, что не в состоянии помешать действиям сына, тем не менее старался хотя бы контролировать степень их рискованности для Семьи. Так, он прервал попытку Марата непосредственно поговорить с дружками Озерова. Свидетель против свидетеля — это одно дело, особенно когда судья на твоей стороне, а свидетель против четверых свидетелей — уже другое. Может, и не безнадежное, но гораздо более затратное. При инструктаже Ивана присутствовал лично — боялся, что вышедший из себя сын наговорит лишнее.

Впрочем, получил не только отрицательные эмоции. Станислав Маратович не мог не оценить, что наследник сумел взять себя в руки и действовать пусть, на взгляд отца, излишне резко и размашисто, но все же обдуманно и расчетливо.

Тем не менее все происходящее ему активно не нравилось. Улучив момент, Кураев-старший заметил сыну, что ни одна женщина не стоит такого напряжения и таких денег, особенно если имеются сомнения в ее чувствах.

Марат ничего не ответил, только быстро и как-то затравленно глянул на отца. У того от жалости екнуло сердце. Захотелось, как в детстве, обнять сынулю и прижать к себе.

Станислав Маратович тяжко вздохнул про себя и решил идти до конца. Маленькие детки — маленькие бедки, но когда детки большие — они не перестают быть детками.

Марат сидел в гостиной особняка и, как паук в засаде, держал в руках концы сигнальных нитей.

Московские аэропорты обработали. При попытке пересечения границы сладкую парочку задержат. Кстати, на записи видно, что в машине есть еще пассажиры. Может, они и не собирались бежать из страны? Озеровские бойцы, посланные на всякий случай на квартиру Пифа, вдруг выдали странную информацию. Оба окна, несмотря на минус два, распахнуты настежь. Вряд ли, надолго уезжая, хозяева так поступят.

Марат вскочил в «Гелендваген» и помчался на восток столицы. Отец сел рядом, не желая пускать события на самотек.

Взбежали на четвертый этаж хрущевки, Кураев-старший — всерьез задохнувшись, младший — вообще не заметив этажей. Позвонили в круглый старый звонок на косяке стандартной фанерной крашенной в коричневый цвет двери. Если не откроют — можно выбить одним ударом ноги.

Марат достал «ПМ» — у него имелось официальное разрешение, — снял с предохранителя и дослал патрон в ствол. Отец молча забрал у него оружие. Кураев-младший поморщился, но возражать не стал: с той стороны явно кто-то подходил.

Не спрашивая, что за гости, широко раскрыл дверь.

Из квартиры пахнуло холодком — температура была вряд ли сильно выше, чем на улице. Несмотря на это, отлично выспавшийся доктор Балтер предстал перед незваными гостями с обнаженным торсом и в спортивных брюках — предполагалась пробежка, не утренняя, конечно, потому что хирург вернулся из клиники, когда уже рассвело. Балтер был обут в дорогие кроссовки и зачем-то надел маленькую поясную сумочку.

– Вы кто? — спросил сбитый с толку Марат.

– А вы кто? — спокойно ответил Леонид Михайлович.

Впрочем, он уже понял, кто пожаловал к нему с визитом. Точнее, не к нему, а к уехавшему хозяину квартиры. «Раз такой переполох, — подумал Балтер, — значит, ученик смылся не один. Молодец Пиф. Во всем способный». Вместо ответа Марат, грубо оттолкнув доктора, прошел в комнату. Он уже и так понимал, что ни Дуняши, ни Пифа там не увидит.

– Простите, вы — доктор Балтер? — вежливо спросил Станислав Маратович. Наводя справки о будущем враче Семьи, он благодаря Интернету видел лицо Пифова наставника.

– А вы — Станислав Маратович? — улыбнулся в ответ Балтер, тоже немало наслышанный про непростые отношения Димы с этой семьей.

– Где Светлов? — грубо вмешался Марат, быстро обшарив все углы небольшой квартирки.

– А вы, надо полагать, Марат, — сказал доктор, внимательно глядя на гостей.

– Вам не надо ничего полагать! — взвился Кураев-младший. — Где этот подонок? Я получу свою жену — он получит свою жизнь.

– С вами можно говорить нормально или вы тоже невменяемый? — спокойно обратился доктор Балтер к Кураеву-старшему.

– Можно, — выдавил из себя улыбку тот. — Сын очень переживает. Не сердитесь на него.

– Я никогда не сержусь на пациентов, — безо всякой иронии сообщил Леонид Михайлович. — Хотя вашему сыну нужен другой специалист. Если вы отнесетесь к этому серьезно, я вам обязательно помогу.

– Леонид Михайлович, — мягко ответил Станислав Маратович. — Я готов выполнять все ваши предписания и по себе, и по сыну, но завтра. Сегодня мне нужно локализовать ситуацию. Я очень ценю Светлова и не меньше вашего хочу, чтобы все разрешилось без серьезных проблем. Прошу вас, помогите нам.

– Со Светловым, — подумав пару секунд, ответил Балтер, — не помогу. Думаю, он уже далеко. И в ближайшие годы вам до него не добраться. Да и потом тоже. А со здоровьем помогу обязательно.

– Слушай, чудак, — взвился, сжимая кулаки, Марат, — побеспокойся лучше о себе! Куда поехал этот подонок?

Его глаза, казалось, вновь зажглись изнутри и стали какими-то более выпуклыми.

Вместо ответа Леонид Михайлович буквально на секунду исчез в комнате, тут же вернувшись с двумя маленькими таблетками на ладони. Передал их Кураеву-старшему.

– Попросите вашего сына принять. У него в любой момент может случиться приступ.

Марат, обычно вообще не болевший, сейчас и в самом деле чувствовал себя неважно. Лицо стало красным, почти пунцовым, покраснели даже белки глаз.

Он позволил отцу усадить себя на стул. Доктор Балтер налил воды в чашку и дал запить таблетки.

– Пять минут пусть просто посидит, — сказал Леонид Михайлович Кураеву-старшему, после чего… ушел в спальню бриться — послышалось характерное жужжание электробритвы.

Вернулся быстро, чисто выбритый и готовый хоть бегать, хоть оперировать.

– Ну, как дела? — спросил он у обоих.

– Плохо дела, — неожиданно тихо и вяло ответил Марат.

Леонид Михайлович взял его за запястье.

– Сейчас наладится, — пообещал он, послушав пульс и внимательно посмотрев на лицо успокоившегося безумца. — Сегодня лучше бы полежать. А там постепенно все само собой образуется. Вы молоды, уже многого добились и, если научитесь себя контролировать, добьетесь еще большего. В общем, все будет хорошо.

– Вы думаете? — печально усмехнулся Марат.

Станислав Маратович, поблагодарив Балтера, под руку повел сына к выходу. Тот как будто успокоился. Кураев-старший подумал даже, что, может быть, вся эта история обойдется малой кровью. К Леониду Михайловичу он мгновенно проникся доверием и собирался воспользоваться его услугами в самом ближайшем времени. Более чем достойная замена сбежавшему неблагодарному щенку. Причем обследовать и лечить Станислав Маратович собирался не только себя, но и сына. Его состояние внушало сегодня куда большие опасения.

В машине отец сел за руль, а Марат — на пассажирское место. Казалось, он успокоился и постепенно приходит в себя. Даже вздремнул по дороге. Однако Станислав Маратович сильно ошибался.

Уже на Рублевке сын встрепенулся, глаза вновь нездорово заблестели. Потребовал остановиться около большого супермаркета.

– Меня ждать не надо, — уточнил Марат. — Я зайду в салон, приведу себя в порядок.

Отец недоверчиво посмотрел на сына. Его захлестывали одновременно два противоречивых чувства. Первое — раздражение: необдуманные действия младшего Кураева начинали приносить серьезные проблемы Семье. Второе — острая щемящая жалость к рано повзрослевшему сыну: все у него есть, кроме счастья. Да и эмоциональным здоровьем наследника надо срочно заняться — Станислав Маратович, помимо слов доктора Балтера, к сожалению, мог опираться и на собственные наблюдения.

Договорились, что за Маратом минут через сорок — час заедет Озеров.

– Береги себя, сынок, — на прощанье попросил отец.

– Не волнуйся, пап, — улыбнулся сын.

Но как-то невесело.

Кураев-старший уехал, а Марат направился к салону. Не за СПА-процедурами, конечно. Злость, кураж и желание немедленно что-то делать полностью вернулись к нему. А в салоне работала Наталья Фадеичева, их с Дуняшей — и ублюдком Пифом! — одноклассница. Расшифровка прослушек показала, что девица была постоянной помощницей жены в ее секретных переговорах. А может, не только в переговорах: Марат в теперешних условиях мог допустить все, что угодно.

Фадеичева никак не ожидала такого визита и чуть не вскрикнула, когда Марат, убедившись, что в кабинете никого нет, без стука открыл дверь.

Наташка сильно изменилась. Раньше, во время своей большой любви к еще одному малолетнему дебилу, она почти не пользовалась косметикой, теперь же была раскрашена по полной программе. Правда — умело, вынужден был признать гость. И фигура стала более женственной, не такой худощавой, как в школьные годы. Вон попа появилась, округлая, соблазнительная. И грудь выдается даже через белый халатик, есть за что подержаться.

Марат вдруг почувствовал конкретное желание. Но не за этим пришел, поэтому сразу взял быка за рога:

– Наташ, ты, получается, — мой враг. А я врагов не жалею.

– С какого перепугу мы враги? — попыталась схитрить сбитая с толку неожиданным вторжением Фадеичева.

– Ну ты же готовила их побег.

– Не говори ерунды, — фыркнула Наташка. — Мы подруги — это да. Остальное — фантастика.

– Тебе запись прокрутить? — угрожающе спросил незваный гость.

– Что ты от меня хочешь? — ощерилась Фадеичева. — Сейчас охрану вызову!

– А до дома тебя тоже охрана будет возить? — мягко спросил Марат. — Денег-то хватит? Подъезды там, помню, темноватые, да и до подъезда места подходящие. Хоть трахнуть, хоть прибить.

– Ну ты и сволочь! — прошептала Наташка.

– У меня украли жену, — спокойно объяснил Кураев. — С твоей помощью. Тебе и расплачиваться. Куда они поехали?

– Я ничего не скажу, — сжалась в колючий комок Фадеичева.

– Ни за что? — неприятно засмеялся Марат. — Ни за какие деньги?

– Да пошел ты… — она употребила привычное в российских реалиях короткое словцо.

– А может, сменишь гнев на милость?

Он неожиданно, как по волшебству, переменился: заулыбался, глаза стали теплыми. Вот такого Маратика обожали все девчонки.

И в четвертом классе. И в одиннадцатом. Пожалуй, в одиннадцатом даже больше. Особенно когда он подкатывал к школе на коричневом «Порше-Кайене» — папа соорудил ему права в семнадцать лет.

– Не хочешь заменить мне Дуньку? — Теперь Марат откровенно смотрел на не прикрытые халатиком коленки девушки.

Сбитая с толку Фадеичева замолчала.

– Ты сколько здесь получаешь-то? — спросил он у бывшей одноклассницы.

– Мне хватает, — огрызнулась она.

– Точно хватает? — спросил Марат. Улыбка теперь не сходила с его лица. — А вот это лишним не будет? — Он не торопясь, одну за другой, бросил на стол две полные, в банковской упаковке, пачки красных пятитысячных — специально взял с собой, понимая, что поиски Пифа могут стать затратным мероприятием.

– Это что? — как завороженная, уставилась на пачки Наталья.

– Твой гонорар, — весело улыбнулся Марат. Он всегда был красивым парнем, а когда хотел — еще и очень обаятельным. Сейчас он хотел. — Один миллион рублей ровно.

– За что? — облизав пересохшие губы, спросила Наташка. На столе лежала ее двухлетняя зарплата. Это если не есть и не пить. И не одеваться. И никуда не ходить.

– Одна, — Марат дотронулся до первой пачки, — за секс. Вторая, — подвинул к Наташке вторую, — за информацию. Условие единственное: здесь и сейчас.

– Ты с ума сошел, — прошептала Фадеичева, не отводя взгляда от денег.

– Все нормально, Наташка, — ласково сказал он.

Потом встал и закрыл дверь на замок.

– Нет, ты что, — сопротивлялась Фадеичева. Но как-то не очень жестко: руки Марата быстро залезли ей под халат, одновременно лаская ее тело и стаскивая белье.

Через несколько секунд они уже лежали на белой кушетке, а еще через пару мгновений Фадеичева тяжело задышала и сама начала ласкать прильнувшего к ней Марата.

Когда закончили, Наташка стала приводить себя в порядок, стараясь не смотреть ему в глаза. Марат, наоборот, по-прежнему улыбался, глядя на девушку весело и чуть насмешливо.

– Теперь — второй акт марлезонского балета.

– Но это же предательство, — прошептала девушка.

– А чем мы с тобой сейчас занимались? — рассмеялся Марат, двигая пачки в ее сторону. — Это не предательство, это бизнес. Ну и удовольствие, конечно. Мы ж с тобой молодые, правда?

– Правда, — Фадеичева говорила как загипнотизированная. — Они в Таиланд поехали, — наконец выдохнула она. — В Бангкок. Оттуда — на Филиппины, в Манилу. После — в какой-то Сан-Педро.

Пиф ей все уши прожужжал про чудо-городишко и Тысячу волшебных островов.

– Дня на два-три, — продолжала полушептать Наташка. — Потом еще дальше, на другой остров. Не помню, как называется.

– Спасибо, Натуль, — сказал Марат. — Ты умница. Да и все остальное у тебя в порядке.

Он встал, забрал деньги. Одну пачку вернул во внутренний карман. Вторую — вскрыл, извлек оттуда две бумажки. Бросил их на белый столик.

– Пять штук — за адрес. Пять — за то, что дала. Извини, но ты больше не стоишь.

Марат улыбнулся на прощание и вышел, аккуратно закрыв за собой дверь.

Фадеичева минуты три просидела неподвижно, как зомби. Потом, зарыдав, упала на кушетку.

Плечи ее тряслись. На той страшной даче, где двое держали, а один дергался на ней, ей казалось, что это и есть ад. Сейчас было хуже.

Марат же, выйдя на улицу, минут пять подождал быстро подскочившего Озерова.

У того имелись новости: Иван, по решению Станислава Маратовича, отвечал за общение с дорожной полицией.

Вообще-то новости предназначались для Кураева-старшего и были ему своевременно переданы. Но отец не захотел доводить до сына информацию о том, что искомый автомобиль отметился на посту ГАИ на Минской трассе — беглецы явно спешили к белорусской границе. Станиславу Маратовичу очень хотелось спустить эту гадкую историю на тормозах. Подлечит сын нервы, успокоится, найдет себе другую — или десяток других — и все будет хорошо. Семье потрясения не нужны, тем более из-за глупой и неблагодарной холопки, не пожелавшей переходить в боярыни.

У Ивана Озерова были свои причины нарушить указания старшего хозяина. Во-первых, он надеялся, что младший скоро станет сильно круче своего мощного папаши, и делал на него ставку. Во-вторых, он просто симпатизировал Марату. Если всякие ушлепки будут забирать жен серьезных людей, то к чему тогда вообще стремиться? Все это нарушало представления бывшего младшего офицера Ивана Озерова о правильном устройстве Вселенной.

– Так, они, наверное, уже в Смоленской области, — задумался Марат. — Думаешь, догоним?

– Не сомневайтесь, Марат Станиславович, — ухмыльнулся Иван. — Они едут на «Жигулях» в один неумелый руль, да еще с ребенком и бабкой. Если не спать и не жрать в дороге — конечно, догоним.

– А откуда ребенок? — спросил Марат. — Не выяснили?

– Нет пока, — мотнул головой Озеров. — Да и какая нам разница?

«Тоже верно», — подумал Кураев-младший, садясь на пассажирское место. Иван водил отменно, куда лучше даже довольно умелого Марата.

Машина стартовала, мгновенно набрав скорость. Дело пошло.

Иван был прав. Они догнали беглецов. Но не заметили за фурами, пронеслись мимо.

Второй раз пересеклись неподалеку от Бреста. И вновь, в темноте и на встречных курсах, не опознали друг друга. Домой возвращались под утро. Отец волновался, не спал. Марат ему постоянно отзванивался, волнуясь за его изношенное сердце. Беглецов не догнали, но теперь Кураев-младший был спокоен. Он все возьмет в свои руки, больше не дергая и не тревожа отца.

Уже подъезжая к дому, набрал телефон Вахтанга Габриэловича Ломидзе — у них там во Владике разгар рабочего дня, на восемь часов больше. Сейчас обрадует толстяка.

Невзирая на противодействие Станислава Маратовича, Кураев-младший войдет в состав учредителей их флота, деньги на это у него есть. А в ответ, кроме соответствующей доли бизнеса, попросит нестандартную услугу. И не у Вахтанга, а у его безбашенного племянника, Резо.

Марат был уверен, что племяннику понравится и работа, и предложенный гонорар. Вахтанг же поддержит Маратово предложение родственным авторитетом.

Короткий разговор — старались не обсуждать никаких деталей, но друг друга отлично поняли — прошел на ура. Вахтанг был счастлив, что Кураевы входят в дело. А Марат был доволен, что Пифом в далеком Таиланде займется профессиональный отмороженный специалист.

15

Во вторую встречу Пиф тоже не распознал Марата.

И слава богу — нервы и так пошаливали: только сейчас Светлов стал понимать, какую кашу заварил и с какими людьми связался. Впрочем, ни на миг не усомнился в правильности своих действий.

Вначале, доехав до Бреста, они подались к пограничному переходу на Варшавском мосту, намереваясь заночевать уже в польском Тересполе. Там-то и встретились с возвращавшимся «Гелендвагеном» Марата.

Собирались быстро пересечь границу, однако обнаружили очередь в пару километров длиной. Один из ожидающих объяснил недоумевавшему Пифу суть проблемы:

– А тут все соляровозы. Бак заправили — и туда, соляр продали — и обратно.

Бизнес был странный, но закономерный: белорусский Батька пытался по возможности разумно распределять, однако по определению не умел созидать и зарабатывать. Так что не только вся страна в целом жила на перепродаже российской нефти, но и ее отдельные граждане в частности.

Развернувшись, Пиф поехал обратно в город. Не доехав до центра, свернул направо, в лес: от общительных соляровозов он знал, что в двадцати-тридцати километрах южнее будет еще один переход, Домачево. И поскольку там вообще не бывает грузовиков с автобусами, очереди в этом погранпункте всегда меньше.

На узкой лесной дорожке тьма сгустилась до абсолюта, разрываемая только фарами их «четверки». Еще через несколько километров на дорогу спустился густой клочковатый туман.

Пиф ехал тихо. Во-первых, ничего не видно, даже с дальним светом. Во-вторых, как в советские времена, белорусские дорожники поставили водителей на асфальтовое «самообслуживание»: полили дорогу битумом и посыпали щебенкой, а укатывать ее должны были колеса автомобилей. Слава богу, не было ни встречных, ни попутных, а то пришлось бы увертываться от камней. И, наконец, в-третьих: он чуть не раздавил двух ежей, решивших парочкой перейти лесную дорогу, так что газовать не хотелось. К тому же Пиф почти успокоился насчет погони — если б знали, где искать, уже бы догнали.

Время тянулось долго, не разбавленное разговорами: Вовчик давно спал, положив коротко стриженную голову на колени Лии Александровне, а Дуняша на переднем сиденье хоть и бодрствовала, однако в общение не вступала. Это здорово напрягало Пифа, но в итоге он решил, что по-другому и быть не может: девушка только что приняла очень серьезное и неоднозначное решение. Лишь бы не передумала! Ему даже перекреститься захотелось, жалко, руки были заняты баранкой и рычагом переключения передач: асфальт стал совсем никакой, постоянно приходилось то тормозить, то ускоряться.

Проехали еще одну развилку, вроде по главной дороге.

Пиф хотел попросить Дуняшу проверить на всякий случай по карте, однако теперь и Дуняша спала. Ладно. Никуда они из колеи не денутся.

И в самом деле, через некоторое время темень пробили мощные прожекторы, установленные на высоких стальных мачтах. Вот уже большая площадка видна. На такой и фура поместится. Впрочем, ни одной фуры, как и обещали соляровозы, здесь не было.

Вообще, их «жигуль» оказался единственной машиной, собравшейся этой ночью пересекать границу. Красота!

К ним подошел белорусский пограничник. Быстро на месте посмотрел документы на автомобиль и забрал на проверку паспорта, почему-то российские. Потом, вернувшись с еще одним служивым, возможно, таможенником, попросил открыть дверцу багажного отделения.

После чего… поднял шлагбаум и пожелал счастливого пути.

– Ничего не понимаю, — удивился Пиф. — А как же загранпаспорта?

Понял уже через минуту, въехав на… украинскую сторону!

– А разве Домачево не с Польшей граничит? — спросил он у толстого веселого служаки.

– Домачево — с Польшей. Но це не Домачево. Це Томашевка.

В общем, темнота и туман слегка подшутили над путешественниками.

Пиф, посоветовавшись с проснувшимися взрослыми пассажирами (Вовчик, похоже, решил придавить до утра), возвращаться в Белоруссию не стал, а проложил маршрут через Украину.

Дальше — больше.

Дуня, рассмотрев от нечего делать свой паспорт, обнаружила, что виза в нем вовсе не шенгенская, а британская, а это две большие разницы. В Польшу Дуняшу просто не пустили бы.

Еще раз переиграли планы. Решили ехать в Киев и там из Борисполя вылететь первым же рейсом в Бангкок, куда виза не требовалась.

Путешественники даже не предполагали, сколь удачной оказалась случайная ошибка. Они не только без приключений попали в Таиланд, но и избежали неприятностей на белорусско-польской границе. Эти старательно заготовленные неприятности уже стоили немалых денег семье Кураевых, однако принесли бы гораздо больше проблем Пифу и его спутникам.

В Бангкоке Пиф поработал гидом.

– Вот в этом отеле мы жили, — показал он на высоченное роскошное здание.

И проехал мимо, потому что день проживания в таком отеле мог сожрать половину его денежных запасов. Если, конечно, не влезать в резервные богдановские средства, выделенные Светлову на трансфер сына. Но влезать без нужды не хотелось — поэтому путешественники по совету веселого таксиста направились в один из многочисленных хостелов. Впрочем, вполне приличный: туалет в номере, душ хоть и на этаже, но очень чистый и с достаточным количеством кабинок. Зато жить там было в девять раз дешевле, чем в высотном отеле.

Остановились в двух крошечных номерах: бабушка — с Дуняшей, Пиф — с Вовчиком.

Вовчик оказался парнем веселым и позитивным, совершенно не избалованным. На нем сказывалось влияние обоих родителей, причем положительное. Настойчивый, даже настырный — как папа, точный и аккуратный — как мама. А также веселый и шкодливый, как и положено мальчику его возраста. Когда, гуляя, по мостику переходили канал, чуть не свалился в воду, исхитрившись рукой почти поймать довольно увесистого сомика. Сомиков там водились целые стаи — горожане могли и съестные остатки в воду слить, и специально рыб подкармливали. Последнее — в основном рядом с буддистскими храмами. В общем, рыбой кишели река Чао-Прайя и крупные каналы, где легко расходились пароходы, ее было полно в бесчисленных мелких каналах и канальчиках, превративших Бангкок в азиатскую Венецию. Но Пиф ни разу не видел на берегу рыбаков. Может, случайность, а может, эти сомики священны, раз их у храмов подкармливают?

Впрочем, Пифа гораздо больше сейчас волновали другие вопросы. Главный — ушла ли Дуняша от Марата к нему, Пифу? Или просто ушла от Марата? Ответа он пока не знал.

Самое печальное, что ответа пока не знала и сама Дуняша. После отвратительного вечернего происшествия она уже точно не хотела возвращаться к Марату. Ни за какие деньги и «Мерседесы»: ссадины на плече и синяки на бедрах не сошли до сих пор. Ей плохо становилось, когда она вспоминала бешеные глаза и железные пальцы мужа.

Он всегда был такой.

В классе из мальчишек его, может, только Пиф не опасался.

Хотя, казалось, ему более всего и следовало опасаться Марата — Пиф вовсе не собирался отступаться от девочки, которую Марат чуть не с первого дня в их школе считал своей.

Так было в четвертом классе. Так было и в выпускном. Да и второй приход в школу, по слухам, был связан с какой-то некрасивой историей в английском закрытом пансионе. Марата там держали на хорошем счету как из-за учебы, так и из-за высоких достижений в кунг-фу: во всех странах мира обожают студентов-исследователей и студентов-спортсменов, поскольку и те и другие поднимают статус учебного заведения. Но даже это не помогло. Марат вроде как здорово избил сына какого-то африканского дипломата. Историю не без труда замяли — Лондон, конечно, не Москва, но дипломат был из бедной страны, с невысоким жалованьем, и за определенные блага согласился отозвать исковое заявление. Тем не менее Марата от греха подальше вывезли на Родину. Второй раз он попал в Лондон только после окончания школы, когда хвосты неприятного инцидента были давно обрублены.

Дуняша мучительно раздумывала о дальнейшем.

С Маратом покончено, хотя она по-прежнему его боится. Хорошая или плохая — но это пройденная часть жизни, если, конечно, не дай бог, Марат ее не разыщет.

Однако хочет ли она прожить жизнь с Пифом? Как с братом — лучшего не придумать: вот уж в ком Дуняша была уверена, как в себе. Даже, наверное, больше, чем в себе. И речь не идет о каких-то проблемах в сексе — она не сомневалась, что Пиф вполне нормальный парень. Ей же было приятно целоваться с ним всю старшую школу, и не только целоваться. Они, конечно, не зашли так далеко, как Наташка с ее Лешиком, но со временем Дуняша точно бы стала женщиной Пифа — никаких «противопоказаний», кроме юного возраста и боязни потерять девственность, она в отношениях с Пифом не чувствовала. Нет, Дуняша опасалась другого. Называя вещи своими именами, она не была уверена, что будет счастлива с милым — а Пиф действительно бесконечно милый — в шалаше. Разумеется, она проживет и без «Гелендвагена», но у Пифа пока и на «Оку» не хватит. Впрочем, ждать она была готова — было бы чего ждать. Это первая половина проблемы.

Вторая волновала ее еще больше. Едут они на остров. С зарплатой в сорок тысяч рублей — Пиф уже обрисовал ей основные условия. Ее работа — под большим вопросом. Копить на хорошую жизнь долго придется, живя в это время на этом самом острове. А что это такое — жить на острове? Дуняша не знает. Не пробовала. Не взвоет ли на третьей неделе от пальм, океана, солнца и скуки? Не обольется ли слезами, вспоминая Москву с ее грязным снегом, вечно спешащей шумной толпой, вечерним неоном, театрами и ночными клубами? Не так часто они с Маратом посещали ночные клубы или театры, но если и не посещали, то потому, что не хотели, а не потому, что не могли.

И мама, опять же, осталась дома. Дуняша успела с ней поговорить по телефону. Лучше бы позвонила с острова: мама заплакала так тихо и жалобно, что сердце разрывалось.

А в довершение и без того нелегких раздумий — мысль о ребенке, который вполне мог случиться той ночью.

Избавляться от него Дуняша не готова: всю жизнь мечтала о малыше. К тому же три года старались — не получалось. Как теперь избавляться?

Пиф сказал, что готов к чужому ребенку. Но, может, это опять потому, что он настоящий друг? Станет ли этот ребенок ему родным? И, наконец, не вырастет ли из этого малыша еще один Марат? Дуняша такого не перенесет.

Когда от мыслей стало совсем невмоготу, решила вообще ни о чем больше не думать.

Благо обстановка способствовала: четверка путешественников под предводительством Пифа вышла поутру гулять в город. Времени хватало: самолет на Филиппины забронировали на следующее утро — на сутки раньше, боялись не успеть. Да и когда еще доведется побывать в Бангкоке?

Начали с поездки по главной реке города — Чао-Прайе. Пристани были всюду, как в Москве — автобусные остановки.

Путешественники выбрали маленький туристский речной трамвайчик, открытый, сильно вытянутый и относительно узкий. Двигатель у него был… подвесной! Хоть и огромный, многоцилиндровый. Крепился мотор к гигантскому багру, а как его еще назвать? Шкипер, он же лоцман, он же механик, виртуозно управлял вверенным ему плавсредством, ловко двигая длинным рычагом-багром и, соответственно, меняя положение винта в воде.

Лодка неслась очень ходко, подпрыгивая на волнах, поднятых такими же встречными трамвайчиками и даже большими пароходами — река-то вполне солидная.

Пиф не сел на судно побольше по двум соображениям. Во-первых, билет стоил семнадцать бат, то есть смешные деньги, а во-вторых, шкипер обещал показать такие закоулки города, куда большие лодки, не то что пароходы, просто не протиснутся. Тем не менее в суденышко уселись человек тридцать туристов: оно было хоть и узким, но вполне себе длинным.

Сначала неслись по главному фарватеру, овеваемые приятнейшим свежим ветерком — что особенно хорошо на начавшем припекать южном солнце. Из минусов — только потеря Вовкиной кепки. Если честно — ее не ветер унес, просто с помощью фирменной бейсболки пацан пытался выхватить из воды — до которой было максимум полметра — что-то привлекательное. Даже не пришлось врать: Вовчика народ успел полюбить, и версию ветра сами разработали и сами же приняли на ура. А Лия Александровна мастерски сделала ему отличный головной убор из своего белоснежного и чистейшего носового платка.

«Пирога», пройдя пару километров по главному руслу, неожиданно сделала крутой поворот и, чудом вписавшись в створ, въехала в узкий канал. Самое прикольное, что, оказавшись в такой артерии, всего раза в три шире лодки, шкипер не сбавил ход. Правда, наверное, и не ускорялся: ощущение бешеной скорости появилось из-за того, что резко приблизились берега.

А на берегах происходило удивительное. То вилла красовалась трехэтажная, с морской яхтой в «пристроенном» гараже-доке, то развалюхи деревянные стояли, с сохнущим на веревках бельем и причаленными лодчонками. На твердой земле под надзором сурового петуха гуляли куры, а голопузые пацаны лихо катались на плотах из двух бревнышек, пока мамы не позовут обедать. Короче, Бангкок — город контрастов.

А еще — город ужасов. Когда навстречу показалась такая же набитая туристами лодка, с таким же сумасшедшим шкипером, Пиф зажмурил глаза. Он не представлял себе, как они разойдутся, хотя понимал, что когда глаза откроет — все уже будет хорошо.

Так оно и случилось. Капитаны обменялись вежливыми улыбками, а туристы помахали друг другу руками — это вообще был очень радушный по душевному состоянию город.

В конце концов лодка въехала в такую узость, что шкипер сбросил газ, а разойтись здесь было просто немыслимо. Оказалось, даже в Бангкоке чудес не бывает: в этом канале движение было односторонним.

Наконец приплыли к предпоследней туристской точке — месту кормления сомов. Народ приготовил булки и прочее съестное. Вскоре и кормящиеся подвалили: темно-зеленые животы, почуяв обед, так и замелькали в желтоватой воде. Так же часто можно было увидеть огромные морды и такие рты, что страшно было подумать, какие же там, внутри, зубы — по крайней мере, приличных размеров куски хлеба исчезали, как в номере циркового фокусника: вот они еще есть, а вот их уже нет.

Но это взрослым страшно, а наш пострел и тут поспел. Ловко нагнувшись — Лия Александровна едва успела придержать Вовчика за вторую руку, — пацан умело ухватил за хвост довольно приличного сомика. К счастью, тут же упустил — речной житель попался скользкий.

Хуже было бы, если он Вовчика цапнул — говорят, зубки у них еще те, длиннее только у крокодилов, которых тоже хватает в Чао-Прайе: за год зеленые каннибалы съедают до двух десятков неосторожных горожан. Туристов не едят, особенно европейцев — те брезгают купаться в… как бы это сказать помягче, не вполне стерильной воде.

Вовчику сделали последнее, тысяча пятисотое, ритуальное предупреждение, после чего компания пошла в рыбный ресторан — обычную забегаловку на свежем воздухе, где все было чудовищно дешево и чудовищно вкусно.

Потом еле добрели до своих номеров и сразу завалились спать. Даже Вовчик.

Второй заход сделали уже вечером. Пошли на рынок, куда Пиф ходил с Богдановыми. Хотелось показать его своим. И, неожиданно понял он, еще раз вспомнить те чувства, что испытал, находясь рядом с Александром Федоровичем и Ольгой Николаевной.

Вот мостик через канал, по которому бегали так поразившие Пифа речные трамвайчики без дверей. И на котором потом, на обратном пути, Богдановы остались вдвоем, говорить о чем-то важном. Или о том же самом молчать. Вот та дорожка, где Пиф столкнулся со слоненком. А вот и тот таец, который кормил тяжелобольного Богданова.

Занятно, но повар его сразу узнал.

– Как дела у вашего пациента? — приветливо спросил он.

– Неплохо, — ответил Пиф.

Он не солгал. Действительно, неплохо.

Без болей, с любимой женщиной, сейчас вот еще сынок приедет. И будущее для самых близких более или менее гарантированное. Что еще надо для умного человека?

На обратном пути, когда Вовчик и женщины в полной мере насладились экзотикой восточного рынка, поужинали у того же повара. Так же вкусно. Только — для Пифа — как-то немного печально.

– А почему мы здесь два раза останавливались? — спросил наблюдательный Вовчик.

– Он твоего папу кормил, — объяснил Пиф. — Папе очень понравилось.

– И мне тоже, — обрадовался пацан, услышав про любимого папу.

Пусть радуется. И не надо ему пока знать, что их встреча будет недолгой.

На обратном пути, все на том же мостике, Пиф взял Дуняшу за руку и, чуть отстав от Лии Александровны с Вовчиком, тихо сказал:

– Дунь, я тебя всегда буду любить.

Дуняша улыбнулась, но промолчала.

Потом, чудно выспавшись ночью в том же хостеле, они перелетели пару морей и приземлились в Маниле. Ехать полсуток на автобусе не пришлось: Ханс ждал их со своей таратайкой на летном поле. Он сам их встретил в зале ожидания и провел через служебные ходы к аэроплану.

Вовчик пришел в восторг и жалел только о том, что полет оказался относительно недолгим.

Приземлились на уже знакомом «аэродроме» Сан-Педро. Там Пифа, а вместе с ним и Дуняшу, ожидал сюрприз от Богданова-старшего: Вовчика надлежало немедленно переправить дальше, на Нандао (так что его счастье продолжалось), а остальные могли остаться на день или на неделю, как захотят, в знакомом пансионате под городом. Пиф с благодарностью подумал о своем пациенте: тот запомнил светловский восторг от Тысячи островов и желание Пифа когда-нибудь показать это чудо любимой девушке.

Затем сюрприз преподнесла Лия Александровна. Человек архиделикатный по жизни, она отказалась оставаться в Сан-Педро, чтобы оставить внука и Дуняшу наедине. Никакие уговоры не помогли: после дозаправки самолета бабуля лихо вскарабкалась на борт модернизированной и, тьфу-тьфу, неубиваемой «Сессны-310», помахав на прощание ребятам столь полезным и многофункциональным белым платочком.

Пиф не волновался за бабушку. Уж в чем в чем, а в гостеприимстве Богдановых и губернатора он был уверен вполне.

И, если честно, ему очень хотелось остаться с Дуняшей вдвоем.

Они проводили взглядом исчезавший в пока еще синем небе самолетик и направились к мотоциклетке-такси.

Тем временем день сошел на нет. Приехали в пансионат — начался закат.

Сели пить кофе в знакомый Пифу ресторанчик.

Багровое солнце сползало в океан, заливая красным небо и воду. Вытащенные на песчаный берег, подальше от прилива, лодки-тримараны на желто-красном фоне стали похожи на черных, задравших крылья, чаек. Ящерицы весело бегали вниз головой, улаживая свои семейные дела.

Вот бы и Пифу их уладить…

Он посмотрел на Дуняшу. Дуняша смотрела на океан.

Ну и ладно. Пиф не станет никуда торопиться. Зачем торопиться, если впереди вся жизнь?

16

Утро в Сан-Педро оказалось тихим и мирным — не скажешь, что ночью здесь громыхал чуть не ураган. Нет, конечно, ночной ливень ураганом не был, Пиф уже научился отличать непогоду от шторма, но пальмы на ветру гнулись, как тростинки, а вода с небес не текла, а падала плашмя, как будто там, наверху, просто открыли люк размером в несколько квадратных километров. Что ж поделать: на Филиппины пришли муссоны, сезон дождей. Не хочешь промокнуть до костей — сиди под крышей.

Зато тем приятнее было выйти на улицу, когда ливень заканчивался. Воздух пьянил. Лишняя вода мощными потоками стекала в океан. А зелень, полгода ждавшая своего часа, напившись водой, бурно пошла в рост. Впрочем, чистой зелени — только зеленого цвета — было немного: растения, привлекая внимание птиц и насекомых-опылителей, украшали себя цветами самых немыслимых форм, размеров и раскрасок.

Пиф проснулся первым, но вставать не торопился: рядом лежала Дуняша. Она, как девочка, спала на боку, старательно подложив ладошку под щеку. И вся была такая юная и свежая, что у Пифа сердце сжалось от радости и предвкушения вселенского счастья.

Они спали в одной кровати, но пока не как муж и жена.

Робкие попытки сближения, предпринятые Пифом после вчерашнего триумфа, успехом не увенчались — Дуняша, не акцентируя, правда, отстранилась от его рук.

Ну и ладно. Зато триумф у них был общий. Этого теперь никто не отнимет.

Какая ж все-таки она молодец, что вчера вечером, посидев в ресторанчике, не захотела ложиться спать!

А Пиф поначалу растерялся. Он решил, что вот оно, началось. Еще и на остров не попали, а островная тоска уже пришла.

Впрочем, на остров как раз попали, Филиппины все состоят из островов. Просто Сан-Педро, как Манила и Багио, расположен на главном из них — Лусоне.

Однако Светлов думал не о географии, а как развеселить заскучавшую девушку. В голову пришел только ирландский паб.

Дуняша согласилась, и они в темноте, как в прошлый раз с Богдановыми, направились пешком в ресторанчик.

На этот раз паб ожиданий не оправдал. Хозяин, правда, мгновенно узнал Пифа — справился о здоровье его пациента. Он даже, как выяснилось, был в курсе Пифовых медицинско-хирургических подвигов на Нандао — наверное, Ханс на своих крыльях принес значительную по местным меркам новость, возможно, поэтому ирландец был исключительно почтителен к молодому гостю и его спутнице.

Открыто выказанное уважение не могло не понравиться Пифу (и что было важно для молодого человека — очень понравилось его спутнице), но в этот раз пабом Светлов остался скорее разочарован, чем развлечен.

Народу оказалось раз, два и обчелся, совсем не похоже на прошлое посещение. Ирландец извиняющимся тоном объяснил: все в городе, сегодня же праздник танго, так что все там, да и сам он со своей филиппинкой-женой через несколько минут отбывает в концертный зал.

Предложил взять с собой ребят. Пиф взглянул на Авдотью, прочел ответ в ее глазах и — согласился.

Так что в городок поехали не в коляске старой мотоциклетки, а на вполне достойном, хотя тоже древнем, «Пежо-205»: в Сан-Педро вообще ходили такие исторические экзоты, что Светлов поражался умениям местных механиков.

Сидели тесно: ирландец с супругой, их юная красивая дочка и Пиф с Авдотьей. Да что там ехать — десять минут. Все близко, это ж не Сибирь.

Зал конгрессов, как его назвал хозяин паба, оказался крытым, без окон, ангаром из алюминиевых панелей-сэндвичей. Такие по всей России используются в качестве недорогих складов, этот же по совместительству являлся местом ярмарок, предвыборных митингов, концертов заезжих звезд, а также траурных церемоний. Пиф постеснялся спросить насчет конгрессов, но и так было ясно, что с конгрессами в Сан-Педро как-то не очень.

Зато ангар был отлично освещен, а вдоль всех четырех его стен установлены разборные трибуны. Свободных мест на них не было! Наверное, весь городок собрался в этот вечер в зале конгрессов, включая стариков, детей и беременных на последней неделе.

Здоровенный ирландец мелькал своей рыже-лысой головой то тут, то там, активно общаясь с аборигенами и европейцами. Довольно часто он оборачивался к Пифу, показывая на него своим собеседникам. Результат не замедлил сказаться: к ним подскочила изумительно красивая девушка-тагалка.

– Мой босс приглашает вас в VIP-ложу! — приветливо сказала она, заранее выражая восхищение новыми знакомыми.

Боссом девушки, вероятно, был мэр городка, или его губернатор, или его президент — здесь любили звучные должности.

Все-таки Пифу безумно нравилось на Филиппинах: тебя еще ни черта не знают, но уже любят. Конечно, и в этом раю, бывало, дрались и даже постреливали — особенно в горном Багио. Однако на бытовом уровне господствовали всеобщая любовь и дружба.

Как выяснилось, общественное внимание понравилось и Дуняше, она как-то даже по-новому взглянула на своего столь знакомого спутника.

Их провели к VIP-ложе: те же пластиковые стулья, только не синего, как у всех, а красного цвета. Пиф испытал некоторое неудобство, потому что сидеть предстояло на местах, которые сейчас торопливо освобождали, видимо, менее именитые гости. Но изгоняемые улыбались юному доктору так приветливо, что и это обстоятельство не испортило настроения.

Навстречу поднялись со своих кресел несколько мужчин.

– Это наш гость, — громко, на весь мгновенно стихнувший зал, представила девушка Пифа. — Главный врач острова Нандао Димитри Сфетлофф!!!

Последовали бурные аплодисменты тех, кто расслышал.

– Его спутница… — замялась пресс-секретарь.

– Авдотья, — тихо подсказал Пиф. — Дизайнер одежды.

Он немного приукрасил: Дуняша действительно отучилась год в текстильном на дизайнера, но после замужества Марат вынудил ее бросить учебу.

– Аффдотиа Сфетлофф! — объявила пресс-секретарь. И щедро добавила: — Всемирно известный модельер!!!

Зал взорвался аплодисментами: народ там вообще был щедр и скор на признание заслуг, даже не вполне очевидных.

Девушка говорила сначала по-английски, потом переводила на пилипино: молодые инглиш знали все, те, кто постарше, — половина на половину, и то в основном пиджин — смесь английского с испанским и местными наречиями.

Дуняша владела английским хуже Пифа, однако и она легко поняла сказанное. Протестовать не стала — ни против «Сфетлофф», ни против «всемирно известного».

Пифу стало приятно.

– А это наш мэр, — уже не на весь зал, местные и так его знали, представила пресс-секретарь серьезного плотного мужчину в строгом темно-сером костюме, профодежде всех чиновников мира.

– Очень приятно, — уважительно пожал ему руку Пиф. Галантный мэр притронулся губами к руке Дуняши.

Следующим по очереди оказался сухой старичок благородного вида с маленькой клиновидной седой бородкой.

– Главный врач города Сан-Педро, — представила его девушка.

– Здравствуйте, коллега, — обрадовался Пиф.

– У главного врача города Сан-Педро в подчинении всего один просто врач и три фельдшера, — на хорошем английском с улыбкой произнес старичок.

– У главного врача острова Нандао — всего одна медсестра, — учтиво ответил Пиф. — И не просто медсестра, а самоучка без зарплаты.

– Зато вы многому научитесь, — утешил опытный коллега.

– Не сомневаюсь, — усмехнулся Пиф. — В случае чего буду обращаться к вам за помощью.

– В любое время, — искренне согласился старичок.

Нет, здесь точно было приятно — и жить, и работать. Еще б это Дуняша как можно быстрее поняла и оценила!

Тем временем церемонию знакомства, которая могла бы тянуться вечно, прервали фанфары. Ежегодный праздник танго города Сан-Педро был торжественно открыт.

Да, еще одна важная деталь.

Пиф заметил ее сразу, но машинально, никак умом не оценив. В зале сидело не менее пары тысяч зрителей, скорее всего, все взрослое население городка. Юное население крутилось там же, активно путаясь под ногами, но без сидячих мест. Так вот, каждый взрослый — да и некоторые мелкие — держали в руках огромные букеты цветов. Самых разных — большинство их Пиф раньше просто никогда не видел. Предназначение букетов Светлов понял очень скоро.

Праздник представлял собой обычный танцевальный конкурс. С громкой страстной музыкой и не менее страстными танцорами. Хотя какой он обычный, если в нем принимала участие чуть не половина присутствующих: каждый раз выходило по пять пар? Да и жюри тоже было нестандартным, народным. Или цветочным.

Когда стихала музыка, цветы бросали прямо на арену, тем, кто больше понравился. Поскольку запасы букетов были немереные — а многим еще и подносили новые, — после каждого выступления требовалась уборка пола. Причем Дуняша с тоской смотрела, как выносят свежесрезанные растения, за которые в Москве отдали бы любые, даже самые бешеные, деньги. Впрочем, кто сказал, что их выкинут? Может, венки сплетут для победителей, да и для побежденных тоже: здесь народ добрый, никого не забудут.

Ей вдруг ужасно захотелось самой выйти на танцпол — страстные звуки танго и вид танцующих тел просто не могли ее не раззадорить.

– Давай станцуем? — как будто услышав ее мысли, шепнул на ухо Светлов.

– А можно? — уже внутренне согласилась она — так вдруг зажглось все внутри.

Марат танцевал неплохо, но, конечно, не как мастер спорта Пиф. Кстати, здешние участники вряд ли потянули бы больше чем на первый разряд, продвинутые любители. А Дуняша с Пифом честно сделали себе «мастеров» еще в пятнадцать лет, став призерами московского первенства.

– Нужно, — ответил Пиф.

Он окинул взглядом их одежку. Дуняшина для танго как раз годилась: небольшой топ, голый плоский — но не худой! — живот и коротенькая юбочка, мало закрывающая стройные, в меру полные ножки. Да, Дуняше хоть сейчас можно было выходить на сцену.

Хуже было Пифу, в его пляжной рубашке да застиранных джинсах, давно потерявших свой цвет индиго. Но выбора у него не оставалось: возможность жить с Дуняшей одной музыкой и одним телом того стоила.

Он обратился к мэру. Тот пришел в восторг. Такой, что сделал перерыв в празднике танго специально для уважаемой четы Сфетлофф.

Зал взорвался аплодисментами и одобрительным гулом. Впрочем, это был только аванс.

– Ну что, Пиф, взорвем этот город? — бесшабашно тряхнула головой Дунька.

«Господи, как когда-то», — подумал Пиф. Раньше, до Марата и «Мерседесов», она была такой всегда. А вслух ответил:

– С тобой — хоть весь мир в клочья.

Они вышли в освещенный центр зала — вокруг почти весь свет потушили. Приготовились. Потом, повинуясь какому-то инстинкту, Пиф сорвал с себя рубашку и отбросил ее в сторону. Зал выдохнул и замолк.

Вот теперь все были готовы.

Мощные динамики заиграли первые такты незабвенного «Либертанго», отчаянного и гениального Астора Пьяцоллы. Под эту музыку непросто танцевать, но когда тебе безумно хочется делать это — как Дуняше или когда ты безумно влюблен — как Пиф, танцевать под Пьяцоллу — самое оно.

Задал первую длинную, разрывчатую, из коротких движений, фразу аккордеон, потом подала голос глубокая виолончель. И как только включились все — жесткие гитара и контрабас, скрипки, духовые — короче, весь сумасшедший креольский оркестр, — начали двигаться и тела Пифа с Авдотьей.

Они постепенно ускоряли движения, то расходясь, то сливаясь в одно целое. Зал, как кобра перед заклинателем, жил в их ритме и их ритмом. Если б могли — хлопали бы. Но зрителям было не до такта: нечасто приходится видеть живой микс надежды и отчаяния, коварства и любви, неземного влечения и совершенно земного секса.

Танго Пьяцоллы обычно не длинное. Здесь оно звучало менее четырех минут.

Когда ребята вместе с последней нотой замерли в освещенном круге, никто не зааплодировал. Руки заняты — со всех сторон в них полетели цветы. Громкие аплодисменты возникли чуть позже, хотя цветы тоже не перестали лететь на импровизированную сцену.

Такого количества цветов Дуняша не видела за всю свою предыдущую жизнь. Она была счастлива. А раз Дуняша счастлива — то счастлив и Пиф.

Впрочем, все это было вчера — и словно сошедший с ума зал, и толпы людей, желавших дотронуться до вновь обретенных кумиров или хотя бы постоять рядом с ними… Сегодня же предстояла поездка на Тысячу островов. Пифа очень заботило, покажется ли Дуняше там так же волшебно, как показалось ему. В Сан-Педро все вышло хоть и восхитительно, но случайно. Сегодня предстояла, так сказать, домашняя заготовка. И ее результат для Пифа был даже важнее.

На лодку тратиться не пришлось, Ханс договорился. Он вернулся еще вчера и утром заскочил к ребятам. Сегодня, кстати, он опять полетит на Нандао по какой-то надобности. Маршрут пройдет через архипелаг, обещал покачать крыльями.

Лодку Ханс им нашел правильную, не катер с двумя матросами и ватерклозетом, а ту самую, настоящую, узкую и длинную, с крыльями чайки. Судно была трехместным, но Ханс, поглядывая на Пифа хитрым глазом, посоветовал плыть вдвоем.

Это не казалось безрассудством. В океане господствовал полный штиль, и местные не предсказывали даже небольшого волнения. А путь сегодня самому неопытному навигатору прокладывает GPS — Global Position Sistem. На всякий случай, кроме штатного лодочного навигатора, Пиф прихватил с собой собственный, портативный, и еще карту и компас: береженого бог бережет.

Кроме небольшого мотора, в лодке имелись весла, оранжевые спасательные жилеты, запас питьевой воды, еда для пикника и… удочка. Так, на всякий случай. Робинзон Крузо не отказался бы.

Отплыли довольно поздно, отсыпались после вчерашнего. Пиф чуть не оконфузился — Дуняша уже залезла в лодку, а он никак не мог вытолкнуть посудину с песка на воду. Помогли трое незнакомых местных. Просто подошли и молча столкнули в океан корабль под названием «Маria». Лучше бы, конечно, «Duniasha», но и так сойдет.

Пиф завел мотор — кнопкой, не веревкой, все было по-взрослому. Направил острый нос, куда указывал навигатор.

Лодка полетела очень шустро, ходко, все же слегка реагируя на маленькие волны, появившиеся за пределами хорошо прикрытой бухты. Однако все равно было чудесно.

Дуняша кайфовала на носу. Она осталась в одном синем купальнике, сводя с ума беднягу Пифа: не очень открытый купальник прекрасно подчеркивал и без того волнующие формы.

– Не сгори, Дунька! — заговорил в нем доктор. Хотя ему вовсе не хотелось, чтобы она спрятала себя под одеждой.

– Все под контролем, капитан! — весело ответила Дуняша. — Я намазалась. И в Москве слегка набрала.

Да разве сравнить московский салонный ультрафиолет с этим ласковым океанским безумием! Дуняша точно кайфовала от путешествия, а сердце Пифа таяло — вдруг все же привлечет ее островная жизнь?

Ему срочно захотелось что-то сделать. Может, погрести — но вроде глупо помогать мотору. Может, подвиг какой совершить — однако пиратов на горизонте не видно.

Вообще, они во время всего путешествия, несмотря на чудесную погоду, встретили лишь одно суденышко. Светлов разглядел его в складную подзорную трубку — и такой девайс имелся у запасливого Пифа. Катер-тримаран, похожий на тот, на котором он с Богдановыми путешествовал в прошлый раз, вышел из бухты сразу вслед за ними и тоже явно направлялся к архипелагу. Впрочем, чему удивляться: стандартный туристский маршрут. Их с Дуняшей лодка, однако, шла гораздо быстрее, так что скоро они остались совершенно одни.

Короче, заняться пока было нечем. Может, половить рыбу? Кроме удочки, Пиф захватил маску с трубкой и мощное, подаренное все тем же Хансом, ружье для подводной охоты. Однако на ходу это оказалось невозможным: узкая лодка была быстра, но не очень остойчива для неопытного экипажа, поэтому решил не рисковать. Приедут на архипелаг — там получат все. А может, даже больше, размечтался Светлов, глядя на красивые круглые коленки любимой женщины.

Примерно через час плаванья — благоразумная Дуняша уже прикрылась и сладко спала, сраженная океанским озонированным воздухом — над ними проплыла двухмоторная и остроклювая «Сессна-310». Ханс, как и обещал, открыл боковую форточку, помахал рукой в черной перчатке, после чего улетел дальше, примерно по их курсу.

Еще через час показались первые острова архипелага. Доплыли намного быстрей, чем тогда, с Богдановыми. Да ведь эта лодка буквально летит по волнам. Единственно, о чем сожалел Пиф, — не встретились летучие рыбы. Хотя он уже заранее включил их в длинный список аттракций и соблазнов для Дуньки.

Вплыв, так сказать, во внутреннее море архипелага, где островов-грибов было и в самом деле как грибов в подмосковном лесу, Пиф предложил девушке выбрать себе личный остров. Он надеялся на какой-нибудь маленький, с крошечным пляжем, лучше всего, чтобы песка хватило только на два тела, а еще лучше — на одно. Но Дуня выбрала здоровенный — не меньше километра по длинному краю — островище.

Тоже ничего. Вообще, все хорошо, когда она рядом.

Лодочный мотор на финише вдруг засбоил и заплевал сизым дымком. Окончательно, правда, не глох, однако Пиф решил разобраться с ним на досуге — еще ж обратно плыть. Ремонтный набор на борту имелся, а хирурги, привыкшие работать одновременно головой и руками, часто по совместительству хорошие механики.

Но это позже. Пока же с небыстрого хода он выбросил лодку на белоснежный песчаный берег, усеянный камешками, веточками кораллов и осколками раковин.

– Действительно здорово! — восхитилась Дуняша. Бальзам на Пифово сердце.

– Куда пойдем? — спросил он. Выбор имелся: если лезть вверх, можно было добраться до зеленого густого леска. Внизу, вдоль берега, можно бродить — в специальных резиновых тапках, чтобы не поранить ноги, — по отмели, наблюдая за подводной жизнью. Можно и просто полежать на бережку, балдея от видов, моря, неба, воздуха.

– А может, поедим? — выбрала четвертый вариант Дуняша.

Тоже приемлемо: Пиф достал съестные припасы, аккуратно и точно все порезав и разложив.

Никогда еще ему не было так вкусно. Но ведь он никогда и не ел с Дуняшей Семеновой вдвоем на необитаемом острове! Пиф даже в мыслях не именовал ее Кураевой.

После еды Дуняша решила вновь понежиться — правда, теперь не на открытом солнышке, а в тени, отбрасываемой высокой скалой, — Пиф же принялся изучать подводное ружье. Видимо, и в самом деле инстинкты взыграли: при виде желанной самки самец начинает демонстрировать свои охотничьи возможности.

Ружье было пружинным, но било, очевидно, крепко: он даже побоялся пальнуть двузубчатым гарпуном-вилкой на воздухе — далеко потом за ним бегать, — решил поэкспериментировать в воде. Однако, прежде чем пойти купаться, аккуратно разобрал карбюратор — именно из-за него, по мнению Пифа, зачихал до того вполне благополучный движок. Хорошо, что карбюратор, можно продуть жиклеры. Был бы электронный впрыск — езжайте, господин, на станцию техобслуживания.

Тем временем к ним приближались гости. Тот самый тихоходный тримаран с бамбуковыми балансирами по бокам неспешно подходил к острову.

«Вот же гады», — расстроился Пиф. Среди Тысячи островов не нашли одного свободного. Но люди попались довольно деликатные: не ткнулись рядом, а пристали метров за пятьсот, на их же вытянутом пляже, только поодаль, так что даже речь не будет слышна.

Пифу стало неловко за свои недавние умозаключения. Он достал свою чудо-трубу, раздвинул ее наполовину и взглянул на незаслуженно обиженных им пришельцев — те как раз ошвартовывались у берега, накручивая носовой канат на обломок огромного камня.

Увиденное не то что насторожило… А впрочем, насторожило. Известно, что все россияне почти безошибочно узнают своих за границей.

Пиф увеличил фокусное расстояние трубы, выдвинув полностью окуляр. Поле зрения сузилось, теперь сложнее стало ловить изображение, однако увеличение сильно возросло.

Двое из пришельцев сошли на берег и двинулись в противоположную от ребят сторону. Это хорошо.

Один остался на судне. Здоровенный, плохо бритый кавказец сидел в тенечке на палубе на пластиковом стуле. Но проблема была отнюдь не в его происхождении. Проблема была в большом пистолете, который привычно лежал в его руке.

Пиф перевел трубу на уходящих, пристально вгляделся. У одного оружие было тоже в руке. У другого — наверняка в неестественно оттопыренном кармане парусиновых шортов.

Вот теперь стало ясно. Ушли в ту сторону — вернутся с этой или сверху его пристрелят. А может, и Дуняшу, если Марат спятил окончательно.

В жизни всегда есть место подвигам, как бы нам ни хотелось этого избежать. Пиф схватил за руку мирно отдыхавшую после перекуса Дуняшу и сильно встряхнул.

– Ты что? — не сразу врубилась она в происходящее.

– Бежим! — приказал ей до того вполне любезный друг. — Они приехали за нами!

– С чего ты взял?

– У них оружие, — тихо сказал Пиф. — Бежим.

– Куда?

Вот теперь она запаниковала. Пиф не осуждал, у самого колени тряслись. Но ему проще: он мужчина и не может бросить свою женщину на произвол судьбы.

– Туда, — показал Светлов направление, противоположное тому, куда пошли бандиты. Он уже не сомневался в том, что это бандиты.

Они вскочили, надели шлепанцы и рванули вдоль берега: уплыть на лодке им бы не удалось, карбюратор разобран, на веслах от мотора не уйти. С собой Пиф успел схватить лишь подводное ружье и телефон. Связь имелась, но куда звонить? В Москву, доктору Балтеру?

Заметивший их бегство кавказец по рации предупредил двойку нападения. Те развернулись и, уже не скрываясь, побежали за ребятами.

Удрать по берегу было невозможно. Мужику догнать девчонку в пляжных шлепанцах — вопрос времени. Пиф судорожно искал решение, не прекращая тащить за собой обессилевшую и перепуганную Дуняшу.

Решение, как это часто бывает, пришло само.

Вверх нарисовалась тропинка. Он рванул по ней, среди кустов и невысоких деревьев, почти волоча свое любимое обременение. Преследуемые скрылись с глаз от погони. Но это ненадолго. Добегут до тропинки — поймут, в чем дело.

Оставалось только устроить засаду и с минимально возможного расстояния пустить в ход ружье.

Остров оказался очень узким — добрались до верха и увидели обратную его сторону. Вниз вела не одна, а целых три тропки. Пиф выбрал самую малохоженую, по которой они буквально скатились к воде.

Пиф еще подумал, не зря ли. Может, следовало угнездиться наверху и встретить гадов единственным гарпуном? Оказалось — не зря.

С этой стороны острова пляжей не было. Зато были огромные валуны, промытые водой утесы и уходящие куда-то под остров — наверное, к его грибоподобной ноге — залитые водой пещеры.

Пиф нырнул в одну, открыл глаза — чернота. Нырнул в другую — увидел свет.

По его расчетам, оставалась минута-две до появления гадов — те наверняка шли осторожно, опасаясь засады. Не теряя времени, Пиф пронырнул до света. Вынырнул в каменном мешке с крошечным отверстием. И слава богу, по крайней мере, Дунька здесь не задохнется. Развернулся в узкой щели и вынырнул обратно, к берегу.

Вот теперь следовало торопиться. Враги не просто были близко, они громко орали, предлагая Пифу сделку.

Теперь он точно знал, почему бандиты полчаса назад тупо не подплыли к их лодке и не пристрелили его. Они считали, что парень вооружен. Может, их смутило подводное ружье. Может, информация по острову Нандао, на котором оружие легально мог получить практически каждый житель. Во всяком случае, нападавшие решили, что безопаснее будет, не вызывая подозрений, обойти врага с тыла и пристрелить с горы.

Сейчас Пифу громко предлагали сдаться, объясняя, что у них задача забрать Авдотью, а не нанести вред Светлову. Несомненно, это было вранье. Пиф, может, и задумался бы об обмене своей жизни на гарантированное спасение Дуняшиной. Но, учитывая психологию Марата, точнее, его психопатологию, он не был уверен, что его спутницу не ожидает злая участь.

– Дуняша, ныряй в эту дыру, — приказал он подруге, слегка оцепеневшей и от прежнего испуга, и от Пифова внезапного исчезновения.

– Не-е-ет! — замотала головой любимая.

– Дунька, ныряй! — рявкнул Пиф. Такое он позволял себе в последний раз лет пятнадцать назад. — Тут два метра проплыть, не больше!

Она, как истукан, шагнула к залитой водой пещере и вновь остановилась.

– Хорошо, не ныряй, — мягко сказал Пиф. — Успокойся. Набери в легкие воздух, и я сам тебя протащу. Только не бойся, тут всего два шага!

Видя, что вывести ее из ступора не удается — а бандиты орали все ближе, хоть и не рискуя пока сильно высовываться, — Пиф развернул ее к пещере и заставил нагнуться над ее залитым водой зевом.

– Набери воздух и не дыши! — приказал он ей. — Глаза не закрывай.

Она послушалась.

– Только не дыши и глаза держи открытыми! — еще раз жестко сказал он. Потом, нагнувшись, двумя руками подсек Дуняше ноги и столкнул ее в воду. Ее голова оказалась внизу, Пиф подталкивал девушку вперед, держа рукой за бедра (во второй было ружье), — а там она уже сама увидела свет и одним гребком доплыла до свежего воздуха.

Вынырнула вся в слезах, с расцарапанными плечами и ногой.

– Все, моя милая. Все хорошо, — он обнимал и целовал Дуняшу, но совсем не так, как мечтал еще полчаса назад. — Все хорошо. Только не шуми. Они не найдут нас здесь, если не шуметь. Хорошо?

– Хорошо, — всхлипывала Дуняша, теперь сама прижимаясь к своему единственному защитнику.

А Пиф лихорадочно думал, что делать дальше.

Нащупал в кармане плавок телефон, вытащил.

Что на островах была связь, знал еще с прошлого раза — видел вышку. Но что телефон после двух ныряний будет работать, узнал только сейчас. Пока гаджет не передумал, набрал номер Ханса — как оказалось, это было самое правильное решение. Пилот находился на земле, заправлял свой пепелац, а потому сигнал принял (летела бы «Сессна» в небе — скорее всего, Пиф услышал бы «…вне зоны обслуживания»). Тремя фразами обрисовал ситуацию.

– Сиди, не высовывайся, — сказал Ханс. — Продержись один час, и эта факинг компани пожалеет о том, что родилась на свет.

– Понял, — сказал Пиф и выключил телефон, чтобы сберечь батарейки.

Затем он помог Дуне устроиться поудобнее: можно было так привстать на подводный камень, что в воде оставались только ноги по колено. И так за час легко схлопотать воспаление легких, но когда все тело в воде, замерзнешь гораздо быстрее: в этом каменном холодильнике даже не верилось, что в нескольких метрах отсюда жарит тропическое солнце.

– Теперь молчи, ладно? — попросил ее Пиф, закрывая ее губы своими губами. — Они тебя не найдут.

Дуняша ответила на поцелуй.

Пиф готов был оставаться в их убежище вечно, однако понимал, что как он нашел пещеру, так и эти твари ее найдут. Как только поймут, что он безоружен.

Значит, надо отвлечь их от Дуньки. Любой ценой.

– Ханс уже летит сюда, — зашептал он ей на ухо. — Ты подожди здесь, а у меня есть план.

– Не уходи, — она уцепилась за него обеими руками.

Он мягко отнял ее пальцы и стал изучать отверстие в скальной породе — выныривать навстречу преследователям не хотелось. На первый взгляд пролезть было немыслимо, на второй — стоило попытаться, все равно другого плана не имелось.

Когда он вылез наружу, порезов и царапин на Пифе оказалось куда больше, чем у Дуняши, и гораздо более болезненных. Ну да черт с ним.

Отбежав чуть в сторону, изо всех сил заорал:

– Эй, ублюдки! Сюда летит полиция!

– Ты ее силой мысли вызвал? — Ответ прозвучал почти сразу. И тут же свистнула пуля, выбив из скалы каменную крошку.

То, что доктор прописал. Теперь они от него не отстанут. И, соответственно, отстанут от Дуняши.

Он полез вверх, уже безо всяких тропинок. Пару раз орал по дороге неприятные слова. На мат выстрелили дважды. На пидоров ответили чуть не обоймой.

Поднявшись на перевал, кричать перестал — пусть теперь ищут сами, от опасного места он их увел. А у Пифа возникла другая идея.

Не спускаясь, прямо по лесу, изредка останавливаясь и прислушиваясь, он пробирался в сторону бандитского плавсредства. Остров небольшой, хватило двадцати минут.

Бандиты затерялись сзади, вновь спустившись к воде с обратной стороны острова — мастер спорта Светлов, во всем бравший пример со своего кумира, доктора Балтера, был гораздо быстрее и ловчее матерых мужиков.

На баркасе ничего не изменилось.

Бандит сидел на стуле, в одной руке — пистолет, в другой — рация.

Когда Пиф подполз поближе, он увидел, что кавказец… спит. Крепкие нервы у парня либо полное отсутствие мозгов.

Пиф по возможности тихо скатился вниз, зашел за выступ скалы, вошел в воду и поплыл к судну. Ну, теперь уж как повезет. Или одному, или другому.

Повезло Пифу. Бык проснулся, но только когда Пиф был от него на расстоянии пяти метров. Он даже оружие поднять не успел. Пиф нажал на спусковой крючок и не попал, куда хотел. Попал гораздо ниже — подводное ружье не очень приспособлено для меткой стрельбы, тем более на воздухе.

Бандит заорал — гарпун глубоко вонзился ему в пах. Даже в этой ситуации врач чуть не рванул помочь раненому (привычка, въевшаяся с детства), но ограничился тем, что забрал выпавший из руки бандита пистолет. Пиф слабо разбирался в оружии, хотя, конечно, достаточно, чтобы суметь поставить его на боевой взвод.

Уже со стволом в руках побежал по берегу, мимо своей лодки, к знакомой тропинке — по-другому он просто не нашел бы Дуняху в ее подземной темнице. И чуть не получил пару пуль от перемещавшихся по встречному курсу бандитов.

В ответ, смешав их планы, открыл беспорядочную пальбу из своего трофея. Вряд ли попал, но бандюки залегли, не выдержав потрясения: они уже привыкли к мысли, что Пиф безоружен.

Следующим сюрпризом для них стало молчание оставленного на судне — с металлическим гарпуном в паху — подельника.

Добила бандитов вскоре последовавшая воздушная атака. «Сессна» в глубоких пике несколько раз атаковала мерзавцев. Бывший военный пилот, вспомнив молодость, азартно метал во врагов яблоки и другие твердые предметы. Со стороны входа во внутреннее море архипелага тем временем приближался большой серый моторный катер, по всем признакам полицейский, хоть и без государственного флага на клотике короткой мачты.

Пиф не стал наслаждаться плодами полной виктории, пока любимая находилась в каменном мешке.

Из последних сил он метнулся по знакомым тропкам и вызволил ее из холодного плена. Не забыв покрыть горячими поцелуями.

И только когда они вдвоем, в синяках и ссадинах, вышли к военным (это все-таки оказались не полицейские), силы оставили его.

17

Собрались в палате отца: кремовые стены, белый потолок, аккуратно застеленная кровать и плоский телевизор на стене. Ах да: еще два стула. Оба заняты.

Станислав Маратович уже переоделся. В дорогом фланелевом костюме, с ухоженной бородкой и в модных золотых очках, он не слишком походил на тяжелобольного. Вообще, он очень быстро взял себя в руки, оценил Марат мужество отца.

После вынесения диагноза — Кураев-старший послушался доктора Балтера и прошел у него обследование — конечно, переживал. Но русские аристократы всегда должны оставаться русскими аристократами, и даже умирать им положено достойно.

Хотя, если Балтер не занимается утешительной ложью, вопрос о жизни и смерти пока не стоит.

Палата, хоть и немаленькая, все равно одноместная. Народу же собралось много: не считая отца и доктора, четыре человека. Мама сидела прямо на кровати Станислава Маратовича, держала его за руку.

Марат вдруг почувствовал, как мало он общался с самыми близкими для себя людьми. Надо это менять. Хотя, наверное, родители сами виноваты — отправили его в нежном возрасте в закрытый английский пансион, а там сантименты не поощрялись. У кровати стоял доктор Балтер, подтянутый, чисто выбритый, как юноша с плаката ГТО — «Готов к труду и обороне», разве что постарше того героя. Не скажешь, что за спиной тяжелейшая шестичасовая операция и после беседы с Кураевыми уйдет на следующую. Рядом с ним аккуратно присела на стул молоденькая врачиха, писаная красавица в белом халате и высокой белой шапочке, но такая холодно-отстраненная, что кажется вылепленной из снега.

Еще в палате — Озеров. Он, конечно, работает у них за немалые деньги. Однако, кроме денег, Ивана прельщает царящее в Семье чувство единства и непреложные правила, близкие ему самому. Так что здесь Озеров не потому что водитель, а потому что хотел выказать уважение попавшему в больницу главе семьи. Ну и ему выказали уважение за долгую службу, разрешив присутствовать.

– Ну что, господа, начнем? — улыбнулся доктор Балтер.

– Говорите все, что считаете нужным, — подтвердил Кураев-старший. — Здесь лишних нет.

– Вы молодец, что быстро прошли обследование, — уже серьезно сказал хирург. — Если б на год позже — прогнозы были бы совсем другие.

– А сейчас типа ОРЗ? — спокойно улыбнулся в ответ Станислав Маратович.

– Рак всегда опаснее ОРЗ, — не поддержал шутку Балтер. — Но в данный момент все видится не фатальным. Ограниченная опухоль, не прорастающая стенку кишки, метастазы не выявлены. Лимфоузлы, по сегодняшним данным, не затронуты. В принципе, и без меня бы справились.

– Нет уж, лучше с вами, — быстро перебила его Оксана Григорьевна. — Вы обещали.

– Все сделаю лично, не волнуйтесь, — успокоил ее доктор Балтер. — А дальше попадете в замечательные Варюшины руки.

Кононова от этих слов смущенно улыбнулась, слегка потеряв свой ледяной вид.

– Вы не смотрите на ее молодость, — Балтер по-дружески дотронулся до руки ассистентки. — Она номер два изо всех мастеров выхаживания. А я, поверьте, немало их видел.

– А номер один кто? — на автомате спросил Кураев-старший и прикусил язык, боясь лишний раз причинить боль сыну.

– Светлов, конечно, — не замедлил с ответом доктор. — Хотя Варя выросла гораздо быстрее, чем я предполагал. У Димы — врожденный терапевтический талант, у Варечки, кроме способностей, — фантастическое трудолюбие и самоотверженность. Так что вы, Станислав Маратович, не просто в хороших руках. Вы — в лучших руках.

Доктор Балтер никогда не страдал ненужной скромностью. Да и зачем скрывать приятную правду?

– Два последних вопроса, Леонид Михайлович, — сказал Кураев-старший.

– Последних на сегодняшний день, — поправил суеверный, как все хирурги, Балтер. — Вопросов, даст бог, будет еще очень много.

– Хорошо, — улыбнулся пациент. — Первый: как долго придется пробыть в клинике? Второй: на сколько вперед мне планировать мою работу? С учетом того, что я привык всегда завершать начатое.

– По первому вопросу, — доктор не удивился и не напрягся от услышанного, — примерный прогноз — две недели. Кроме того, срок вашего пребывания может увеличиться, если мы примем решение о дополнительной химиотерапии, сейчас пока идут консультации.

– О’кей, — принял информацию Станислав Маратович. — А второй вопрос?

– Ведите себя, как и раньше вели, — посоветовал Балтер. — Понятно, что жизнь конечна, но есть высокая вероятность, что вы умрете не от сегодняшнего заболевания. И соответственно очень не скоро.

– Спасибо, — искренне сказал Кураев-старший.

Оксана Григорьевна ничего не сказала, только крепче сжала руку мужа — всякое бывало в их жизни. Вроде и страсти особой не было — а как представит, что осталась одна, без него, так сразу становится тошно…

Медики ушли на очередную операцию. Иван — греть машину. Жена — в аптеку при клинике, купить компрессионное белье. Балтер велел, чтоб уменьшить опасность тромбообразования.

Странное все же дело, в нашей бесплатной медицине имелись бесплатные суперхирурги, палаты и лекарства, даже томографы бесплатные появились. А вот чулки копеечные почему-то платные. Конечно, можно и не покупать — никто не заставляет. Но тогда повышается вероятность опять-таки бесплатных тромбов. Как была страна чудес — так и есть.

В палате они остались вдвоем — отец и сын. Некоторое время просто молчали — им хорошо было вместе, спокойно.

– Хирургия — женщина с норовом, — наконец сказал Станислав Маратович. — Всякое бывает. Ты готов возглавить Семью?

– Зачем ты об этом? — попытался поменять тему Марат. — Слышал же, что Балтер говорит. Тебе еще работать и работать.

– Надеюсь, — сказал отец. — Но ты готов?

– Пап, ты же знаешь, — сказал Марат. — Я никогда от трудностей не бегал. Все сделаю, как надо. Я — в тебя.

– Я горжусь тобой, сынок, — тихо сказал отец. — Смотрю на тебя — и понимаю, что жил не зря.

– Живешь не зря, — поправил сын.

– Живу не зря, — согласился Кураев-старший. — Хотя одна вещь меня тревожит. Очень тревожит.

Марат знал, о чем пойдет речь. Был бы отец здоров — мог и отказаться от продолжения разговора, свобода личности в Семье всегда была защищена по умолчанию. Но отец здоров не был. Рак и предстоящая операция делали диалог неизбежным.

– Пап, спрашивай все, что считаешь нужным.

– Что ты решил относительно Авдотьи? — спросил отец.

– Не знаю, — подумав, ответил Марат. Он уже научился думать про жену, не теряя самообладания. Все же, наверное, правильнее — бывшую жену.

Отец считал так же.

– Она тебя никогда не любила, — сказал, как отрезал, Кураев-старший. — Да и уважала не очень. — Меньше всего он сейчас хотел задеть легкоранимую душу сына. Больше всего — избавить его от этого многолетнего наваждения.

– Авдотья, — продолжал отец, — талантливая девушка и красивая. Но она — чужая, совсем чужая. Все, что нас греет, ей в лучшем случае безразлично, в худшем — вызывает отторжение.

– Папуль, что ты в итоге хочешь сказать? — мягко спросил Марат. Нечасто он называл отца так ласково, пожалуй, за последние десять лет — ни разу.

– Я хочу сказать, сынок: брось ее, забудь ее. Я все понимаю, сам был молодым. Но она не стоит тебя, вот в чем беда. А еще, можешь надо мной смеяться, но она ведьма.

– Вряд ли, — печально усмехнулся сын.

– Не вряд ли, — перебил отец. — Я тоже давно сказок не читаю и Физтех в свое время закончил. Но вспомни, как вы познакомились — ты словно прилип к ней. Ты ж и не смотрел больше ни на кого. Ни в первый раз, ни как из Англии вернулся. Ты рационален во всем, кроме этого. Разве не колдовство?

Он остановился на мгновение, однако сын ничего не ответил. Молчал и думал о чем-то своем.

– Давай по-другому, — сказал отец. — Все в этом мире имеет свою цену, согласен?

– Да, — ответил Марат.

– Тогда сколько может стоить женщина, которая тебя не любит?

Вот это был вопрос, что называется, наотмашь. Марат и сам видел, что его личная жизнь становится для семейного бизнеса дороговатой.

Сначала — неудачная экспедиция в Сан-Педро. Стоила не бешено, но прилично. Однако и люди, и вложенные средства пропали безвозвратно. Вахтанг, правда, не был сражен потерей безбашенного племянника. Тем не менее подобные бесприбыльные совместные мероприятия все равно оставляют неприятный след в партнерских отношениях.

Наконец последним ударом стало послание от удачливого соперника. Не прямое, однако все и так было достаточно прозрачно.

Вспомнил — снова кровь прилила к щекам. Снова захотелось убивать.

Мессидж гласил следующее. Из денег Семьи изъят миллион евро в качестве своеобразного залогового депозита.

Условия просты: три года Марат не напоминает о себе беглецам, после чего деньги возвращаются на место с соответствующими сроку процентами. Если все же напоминает — средства будут истрачены на противодействие этим напоминаниям.

Срочная проверка показала, что некие злоумышленники вскрыли совершенно секретную информацию по фирмам Семьи на Каймановых островах. Деньги действительно вывели со счета. Причем, если бы захотели, смогли бы взять гораздо больше. Дальнейшие следы перемещения денег были тщательно замаскированы. Даже лучшие — и соответственно оплачиваемые — специалисты, имеющие доступ к самой закрытой, государственной важности, финансовой информации, не сумели найти концов.

Эти же специалисты сделали самый неприятный вывод. Налицо не проделки банковских мошенников, а обдуманные действия мощной структуры, имеющей мало ограниченные возможности и, скорее всего, поддерживаемой структурами государственными. То есть не факт, что следовало вступать с ними в соревнование. Могло получиться себе дороже, причем не на один миллион.

Как недоученный докторишка Светлов проник в эти необщие сферы? Как смог заставить работать на себя? Это было абсолютно непонятно. Вот где настоящее колдовство!

Разумеется, сразу предприняли беспрецедентные — с середины девяностых — меры безопасности. Спецы утверждали, что еще один такой взлом невозможен. Но оба Кураевых достаточно умны, чтобы понимать: обладатель подобных ресурсов, если нарушить его условие, способен на вторую, третью или десятую атаку, причинив Семье гораздо большие проблемы, чем в первом эпизоде. Да к тому же оставаясь при этом неуязвимым!

Отец молчал, ожидая ответа, а Марат напряженно думал, что сказать. Наконец решил.

– Я попробую забыть ее, — сказал он.

– Попробуй, сынок, — с облегчением сказал отец. — Она не наша. И никогда не станет нашей. А мне хочется успеть увидеть внуков.

– Успеешь, — пообещал сын.

На том и расстались.

Вечером Марат улетал во Владивосток.

У «Боинга-767» сиденья расставлены широко, а в первом классе вообще можно первоклассно выспаться.

Но не спалось. Отцу-то сказал, а как выполнить? Надо же такое придумать: Дунька — ведьма! Хотя что-то в этом есть.

В первый раз он увидел девчонку на классном «Огоньке». Сидели, как большие, за столиками с лимонадом и салатом, в школьной столовой, увешанной плакатиками и воздушными шарами. Действительно большие — семиклассники и выше — свои мероприятия отмечали в актовом зале, потому как в столовой танцевать негде. А малышам пока важнее лимонад.

Хотя малая концертная программа тоже имелась. Стихи там всякие, этюд на скрипке, исполненный девочкой-ботаничкой, стоявшей на стуле, который придерживала их учительница, и «Что затуманилась, зоренька ясная?» на народном инструменте домре. Танцы тоже приветствовались.

Марат воспринимал все краем сознания. Во-первых, он тогда и в самом деле любил сладкую газировку, а во-вторых, толком еще ни с кем в классе не познакомился. Вернее, с одним успел: второгодник Кириллов в туалете потребовал с новенького денег на сигареты.

Получил сразу. С трудом поднявшись (ударился об унитаз), злобно сверкнул глазами, но продолжить не решился, хотя Маратик был на целую голову ниже.

Так что проблема прописки уже была решена. Впрочем, Марат никогда не опасался подобных проблем.

И вот теперь — туповатый «Огонек». Лучше бы остался дома, рядом с мамой посидеть — нечасто он ее видел.

Отец подарил навороченный компьютер. А их новый водила, молодой демобилизованный офицер, обещал научить мальчишку рулить.

И тут вышла она. Сама же и объявила:

– Танец ча-ча-ча.

Как же классно она танцевала! Глаза горят, косички прыгают. Летает, как птичка, хоть на вид и не худышка. Руки-ноги двигаются красиво и слаженно. А в ритм ей попадать вовсе не надо — она в нем живет. И еще эта сумасшедшая улыбка…

Сразу видно, что человек счастлив. И что так же будут счастливы все, кто с ней рядом.

Потом был восточный танец. Дунька даже не переодевалась, но народ — и девчонки, и пацаны — разом попали в волшебную сказку.

Это было так классно! Мальчишки мгновенно влюблялись, что естественно. А девчонки даже не завидовали, что поразительно.

Однако Марату предстояло пережить еще одно потрясение.

На этот раз девочка отошла за импровизированные кулисы.

– Вальс Евгения Доги! — сообщила она, еще невидимая залу.