/ Language: Русский / Genre:sf_history

Заяц белый, куда бегал

Ирина Андронати

Как изменилась бы история России, увенчайся восстание декабристов успехом?

А если бы фюрер победил во Второй мировой?

А если бы в 1945 году Советский Союз вступил в войну против США?

Звезды отечественной фантастики — Андрей Мартьянов, Владимир Свержин, Андрей Лазарчук, Лев Вершинин, Александр Тюрин и др. — экспериментируют с военной историей, переписывая прошлое заново.


Ирина Андронати, Андрей Лазарчук

Заяц белый, куда бегал

— Елдыть тя, — горестно покачал головой Пафнутий Губин.

Зима, считай, только началась, а зайцев по лесам-долам было всего ничего, да и те тощие, быдлястые, что твоя саранча. Он вынул зверька из петли, бросил в торбу. Покряхтел, наново застораживая силок, потом выпрямился и побежал дальше. Морозец хватал за щёки. Издали, от дороги, нёсся перезвон поддужного колокольца. Тоись, барин, с досадой подумал Пафнутий. Не к добру, ох, не к добру…

* * *

Пушкин прижимался горячим лбом к ледяному стеклу. Под полозьями возка повизгивал убитый до льда лежалый снег, возок покидывало в стороны — кони бежали резво. В груди стыло отчаяние. Ещё никогда ему не было так томно и так безнадёжно грустно. Крикнуть сейчас Ивану: эй, поворачивай! — да где там…

В слабом свете иззябшей луны проплыл мимо тихий призрак мужика в тулупчике и заячьей шапке. Завтра бы, подумал Пушкин. Завтра бы с ружьишком, с Разорваем и Покатаем, на лыжах, хрусткий наст, хрусткий воздух, а после… Добытых зайцев отдать дворне, пусть радуются и благодарят.

Он отслонился от стекла и тихо задумался. Потом представил глаза Рылеева. И Кюхли. Они ничего плохого не скажут, но как они будут на него смотреть…

Как на зайца.

Пушкин поправил полость, уселся поудобнее, протёр успевшее подёрнуться узором стекло. Великие дела лежали впереди.

* * *

Две картечины так и застряли у него в бедре немного выше колена, он так и хромал до конца жизни, и когда, совсем уже бессильного, старшие внуки выносили его в носилках к океану, Пушкин долго молча слушал рокот огромных волн, всматривался в фиолетово-зелёные тучи у западного горизонта и чуть слышно что-то шептал.

* * *

— …а потом поднялся дедушка. Сам стоять не мог, его держали под руки. И начал говорить. Царь сначала и слушать не хотел, но дедушку разве уймёшь! Да и любил его царь, только недоумён был сильно и всё повторял: «Саша, Саша, как же ты мог?» А потом вообще заплакал и сказал: «Есть у меня земля за Сибирью, за морем, отправляйтесь туда и творите что вздумается, хоть по Руссо, хоть по Дидро, только отчёты присылайте и подати платите». И посадили наших на корабли…

* * *

— Правей, правей наводи! — кричал так, что и сквозь канонаду широко разносилось, босой артиллерийский поручик. — Вон она, за сикаморой! Да куда ты смотришь!..

Он оттолкнул канонира и, схватив орудие за хобот, одним движением развернул.

— Пали!

Пушка выпалила; бомба взорвала чёрный фонтан земли и дыма.

— Не по нраву каша! — захохотал поручик. — Ишь, забегали, чёртовы янки…

— Кто таков? — спросил Нахимов майора Панина.

— Граф Толстой, ваше сиятельство. Воюет — отважно!

— А почему не по форме одет?

— Отдыхал, а тут вылазка…

— Толстой, вы сказали? Это не тот, что «Очерки форта Росс» в «Отечественных записках» пропечатывает?

— Он самый.

— После дела, Павел Васильевич, направьте-ка его ко мне в штаб…

* * *

Скобелев придержал кобылу. Ехавший стремя в стремя с ним атаман Белый Башлык вынул из рта длинную трубку и чубуком показал на приближающихся всадников.

— Испано, — коротко сказал он.

Наконец-то, подумал Скобелев. С испанцами он планировал соединиться ещё неделю назад, но те застряли на переправах через плёвую речушку Рио-Гранде (дикси сопротивлялись отчаянно), а с наличными малыми силами — двумя дивизиями стрелков да двумя же казачьими индейскими полками — выступать против старика Ли ни к чему, только людей положишь без пользы.

Он посмотрел на атамана. Семьдесят лет атаману — а по лицу и не скажешь: что из морёного ясеня вырезано, горбатый нос и тонкие неподвижные губы. Глаза, как у орла. И только волосы белые — такие же, как перья на голове. И как вершины гор позади…

Всадники приближались. Теперь и сам Скобелев видел усталые обветренные лица, повязки на лбах, пыльные плюмажи на шляпах. Но всадники сидели гордо и прямо. В них сквозила уверенность и победа.

— Ну вот, — Скобелев похлопал кобылу по шее. — Считай, Доротея, что мы уже в Канзасе…

* * *

По случаю скорого, чуть ли не завтра, приезда цесаревича Николая Александровича полы в трактире «Пузатый Гризли» были не только подметены, но и натёрты воском, а окна чисто вымыты. Братья взяли столик у окна, заказали щи из бизоньей лопатки, запечённого шеда, пирог с брусникой — и большую бутылку красного калифорнийского от Голицына. Из окна видна была станция, памятник графу Резанову, хвост строительного поезда. Рабочие в оленьих дохах сидели у вагона, пили что-то из котла, зачерпывая кружками.

— А я, брат, женюсь, — сказал старший, задумчиво глядя куда-то в угол. — Вот замкнём стык, первые поезда пропустим, возьму я отпуск месяца на два — а компания-то мне полгода должна, всё упирались, куда мы без вас, Александр Ильич! — нет, шалишь, хватит. Только маме пока не говори, я сам. О-кей? — он улыбнулся, сильно показав зубы. — Похож я становлюсь на янки?

— До отвращения. Кто она?

— Ты не поверишь. Француженка, из Парижа. Вдова одного нашего управляющего… да я тебе, кажется, рассказывал?

— Нет, — покачал головой младший. — Ну, ещё расскажешь. Весь день впереди. А у меня тоже новость. Надумал я со службы уходить…

— Да ты что?

— Да, так вот. Хочу вкусить вольные хлеба.

— Это то, о чём я думаю? Клондайк?

Младший сдержано кивнул. Потом заговорил, горячась:

— Я ведь, Саша, думал: служить закону — значит служить людям! Ан нет! Тебя нанимают, чтобы ты выгораживал негодяя, может быть даже убийцу. И ты знаешь прекрасно, что он негодяй, но всё равно выгораживаешь, потому что так принято, так положено! А!.. — он налил вина себе, налил брату, поднял бокал. — И не вздумай меня отговаривать!

— Да я и не собираюсь… — старший смотрел на него, наклонив голову, улыбался. — Эх, Володька. Люблю я тебя!..

* * *

— Пап! Ты меня слышишь? Какие-то помехи на линии! Я тебе из Вены звоню! Помнишь давешний разговор про художников для проекта Владизапада — столицу переносить? Так вот, я их, похоже, нашёл! Тут их целая колония! Молодые, сумасшедшие и гениальные! Города будущего рисуют! Там с ними Татлин сейчас — они друг от друга в восторге! Я соберу эскизы, привезу! Особенно один парень — Шпеер его фамилия, запомни! Он нам в самый раз будет, вот увидишь!

* * *

— Чкалов! Валерий Палыч! Господин полковник!

Голос показался знаком. Чкалов остановился, оглянулся. Его догонял, размахивая палкой, сухонький старичок в светлом полотняном костюме и сандалиях на босу ногу.

— Вот не чаял встретить!.. Какими судьбами в наших широтах?

Чкалов вглядывался и не узнавал. Потом щёлкнуло.

— Сергей Исаевич!?. Не может быть!

— Может, Валера! Ещё как может!

Чкалов выпрямился, щёлкнул каблуками, бросил руку к фуражке.

— Господин инструктор, курсант Чкалов к выполнению задания готов!

— А я в тебе никогда и не сомневался…

Уточкин был ему по плечо; сейчас, остановившись резко, Сергей Исаевич не мог отдышаться. Чкалов подхватил старого учителя под руку, повёл. Они сели на скамейку под навесом — оказалось, это кафетерия. Им тут же подкатили столик с лимонадами и пирожными. Чкалов спросил коньяку — принесли коньяк.

— …мне доктора прописали тёплый климат, я и подумал — теплее, чем здесь, уже не найти. Собрал чемоданишко — на пакетбот — и сюда. И вот уже живу лишних — сколько? — лет двадцать. Благодать. А ты-то, ты-то?

— Ну, про то, что в газетах прописано, умалчиваю, — махнул рукой Чкалов. — А вообще — решили разворачивать здесь, на Гаваях, в Жемчужной Бухте, агромадную базу, поболее Артура. И флот будет стоять, и мы, дальняя авиация. Про новые «Лебеди» Сикорского слыхали?

— Шестимоторные?

— Они самые. Ох, хороши! На что я истребители люблю, но от «Лебедей» в полном восторге — просто поют в небе… Весь Тихий океан наш будет.

— Это да…

Уточкин смотрел куда-то вдаль, в далёкое небо, почти не слыша собеседника. Потом спросил:

— Ты же здесь с аэропланом небось?

— Конечно.

— Прокати меня…

* * *

Пузырёк с чернилами ударился о стекло, разбился. Образовалась чёрная клякса в виде треухого зайца. Стекло, конечно, выдержало…

Посол Вознесенский подошёл к окну. Толпа уже поредела, и некоторые самые срамные лозунги исчезли. Полицейские в широкополых шляпах лениво оттесняли студентов от ограды.

Студентов можно понять — кому охота изучать на иностранном языке целые дисциплины? Но департамент образования действует в их же интересах — потому что куда потом из всех этих Гарвардов да Принстонов выпускники стремятся? Правильно, на Запад. А на Западе говорят по-русски. И вам, ребята, без свободного владения языком — труба. Но поймёте вы это уже потом… а сейчас, наверное, какие-то негодяи мутят ваш бедный разум. «Пушкин — нет! Китс — да!» Надо же до такого додуматься! Чем был бы наш мир без Пушкина?..

Он вернулся за стол, вздохнул, открыл блокнот. Надо было писать докладную записку в МИД, но рука сама вывела: «Вместо флейты поднимем фляги…»