/ Language: Русский / Genre:sf_history / Series: Подменный князь

Гибель богов

Иван Апраксин

Десятый век. Языческая Русь…

О том, что киевский князь Владимир на самом деле пришелец из XXI века, знали лишь трое: Блуд, Свенельд и Добрыня. Этой троице было на руку, что вместо свирепого конунга Вольдемара на княжеском троне восседает бывший врач московской «Скорой помощи». Им легче манипулировать. Корыстные интересы толкают на военные авантюры. В результате поход на Волжскую Булгарию заканчивается для воинства русов плачевно. И если бы не победа в поединке, которую княжич Аскольд одержал над булгарским батыром Мухаммедом, ни один рус не вернулся бы в родную землю. Но подменному князю надоело быть пешкой в чужой игре. И если уж судьба забросила его в раннее Средневековье, Владимир намерен использовать этот шанс по полной…


Иван Апраксин

Подменный князь-2. Гибель богов

Пролог

Битва в пути

Поход на Волжскую Булгарию закончился нашим поражением. Мы сняли осаду с города булгар и двинулись назад. Нашим ратям предстоял пятидневный путь до великой реки Итиль по опустошенным землям врага.

Лошади падали от усталости, воины еле шли, утомленные неудачной осадой и яростными боями. Осеннее солнце освещало наши поредевшие полки.

На второй день нас догнало булгарское войско.

В заволжской степи не надо искать поле для сражения: мы стояли на открытом месте и видели перед собой исполненные отваги ряды булгарских ратников. Нас разделяло совсем небольшое пространство, поросшее ковылем с редкими вкраплениями блеклых осенних цветков. Нас было несколько сотен, булгар — несколько тысяч. Это поле должно было стать полем нашей славы и нашей гибели.

В стане врага били в барабаны. Устрашающая ритмичная дробь далеко разносилась по округе.

Зеленое знамя пророка развевалось за рядами вражеских воинов — над шатром булгарского эмира Абдаллаха.

Пока не началась битва, стояла тишина. Мы глядели в близкие ряды булгарских воинов и сжимали в руках оружие. Если суждено принять смерть, мы сделаем это достойно.

«Мы все погибнем здесь», — думал я, оглядывая стоящих на холме рядом со мной соратников: боярина Блуда, воеводу Свенельда, эрзянского и муромского князей. Все были суровы и сосредоточенны. Чем закончится неравный бой, мы все хорошо понимали. Пощады не будет никому: ни боярину, ни дружиннику, ни даже мне — князю киевскому.

«Неужели сейчас все закончится?» — спрашивал я себя.

«Видимо, да, выхода нет. Мы в западне. Но если так, то зачем я здесь? Неужели неведомая тайная сила забросила меня сюда, в десятый век, сделала князем Киева только для того, чтобы я бесславно погиб в этой степи?

Для чего тогда было все? Человек из двадцать первого века забрасывается сюда только лишь для того, чтобы оказаться зарезанным волжскими булгарами в случайном сражении? Как глупо! Ведь я ничего еще не сделал!»

Из вражеских рядов выехал воин на низкорослой лошадке. На голове его был плоский металлический шлем с маленьким острым шишаком сверху, на теле кольчуга, а в руке — короткое копье. За время войны я уже видел, как ловко булгары протыкают этими копьями насквозь наших ратников…

Не доехав до наших рядом шагов двадцать, булгарин закричал свое сообщение:

— Великий эмир — покоритель неверных, да хранит его Аллах, предлагает сразиться богатырям!

Булгарин кричал долго, но мы сразу хорошо поняли его условия.

Эмир жалел своих людей, он хотел избежать кровопролитного сражения. Долго мы уже воевали, слишком много было жертв с обеих сторон. Война закончится, а кто будет сеять хлеб и собирать урожай? Кто будет удить рыбу, охотиться в степи и платить подати эмиру? Людей нужно беречь…

Их богатырь против нашего богатыря. Бой не на жизнь, а на смерть. Без правил, без кодекса воинской чести. Никакой воинской чести тут нет и быть не может — ей нет места в этих краях и в этом веке.

Условия просты: если наш богатырь победит, то нам позволят спокойно уйти. Мы пройдем через степь, переправимся через Итиль-Волгу и скоро вернемся на Русь. Если победит булгарский богатырь — будет битва, последняя для нас. И наша кровь удобрит здешнюю землю. Красивый, сочный ковыль вырастет тут в следующем году!

— Если будет сражение, мы не вернемся домой, — говорит Свенельд. Его седеющая борода развевается по ветру, лицо сурово. Он не боится смерти, он просто готов к тому, что будет. По верованиям русов, погибшие в бою воины потом всю вечность будут наслаждаться пивом и объятиями ласковых девушек и нежных юношей.

— В этом поединке — наше спасение, — говорит боярин Блуд, и губы его дрожат. В отличие от Свенельда в нем больше фантазии, он боится смерти.

— Или гибель.

Муромский и эрзянский князья молчат. Муромский Овтай накануне легко ранен в бедро и сражаться не может, хоть ему и обидно. Эрзянский Тюштя — уже немолод.

А вот и богатырь из булгарского стана. Он выезжает вперед на своем скакуне, и на широком скуластом лице его играет самодовольная улыбка. Он сильнее всех в войске. Он — самый умелый и мужественный воин. Его послал сам эмир, да хранит его всемогущий Аллах. Он победит любого!

Видно, он знатного происхождения: на голове стальной шлем, сверкающий на солнце, кольчуга из мелких колечек — самая прочная. В одной руке — железная булава на длинной ручке, усеянная острыми шипами. Во второй — меч из дамасской стали, отливающий синевой.

Из вражеских рядов с восторгом кричат его имя — Мухаммед. Богатырь Мухаммед — лучший воин эмира Абдаллаха — повелителя Булгарии, вождя правоверных. Сейчас он убьет своего противника, а потом для всех начнется главный восторг — победоносное сражение, в котором можно зарезать пришельцев — нас.

А кто же пойдет от нас? Кто станет нашей единственной надеждой?

— Мухаммед! Мухаммед! — кричат со своей стороны булгары, и барабаны ритмично ухают в унисон воплям.

— Я пойду, — говорит Свенельд, потряхивая мечом в руке. Его глаза сверкают.

— Ты старый, — возражает Блуд. — Раньше ты мог победить любого богатыря, но это время прошло.

Глаза Свенельда потухают, в них царит растерянность. Блуд прав, с его словами не поспоришь.

Справа и слева от нас — ряды наших воинов. Они готовы сражаться и умереть. Но никто не хочет этого. Люди волнуются, переговариваются, смотрят на нас — своих вожаков. Вот выкрикивают имя Неждана из Переяславля — славного воина. Вот кричат про Драгомира — рослого красавца, из моих ближних дружинников. Слов нет, оба — прекрасные воины…

Мухаммед проезжает вдоль наших рядов, волнуя коня — тот приседает и словно вытанцовывает что-то. Кажется, вместе с булгарским богатырем даже его лошадь смеется над нашей растерянностью.

Крики с той стороны усиливаются. Это становится нестерпимым — над нами издеваются! Враги думают, что мы испугались и у нас нет достойного противника для их Мухаммеда.

А у нас и правда, кажется, нет. Нет бесспорного кандидата в спасители.

Но вот что-то произошло, и ропот наших воинов вдруг смолк. Ряды расступились, и вперед вышел человек в белой рубахе, вышитой по вороту, в грубых кожаных штанах, с обритой головой, как у всех русов. Только длинный чуб небрежно заброшен за правое ухо.

Это сын черниговского князя Аскольд. Сам князь болеет и в поход с нами не пошел — прислал сына во главе дружины.

Аскольд по прозвищу Кровавая Секира. Он долговяз и идет, словно у него заплетаются ноги. Длинное вытянутое лицо его всегда бледно, как сама смерть, которую он несет в своих жилистых длинных руках.

Никто никогда не видел, как смеется Аскольд Кровавая Секира. Он всегда спокоен и как бы немного заторможен. Да он, похоже, и вправду немного не в себе…

Увидев, что рус вышел из рядов без коня, булгарин слез со своей лошади. Он уверен в своих силах: если противник пеший, то и ему нетрудно спешиться.

У нас вообще было мало скаковых лошадей. Славяне и русы привыкли сражаться пешими.

Аскольд вышел на бой в одной белой рубахе, раздуваемой ветром. Воинам-русам доспехи не нужны, даже кожаные. Если биться только в рубахах, да еще обязательно из белого полотна, то даже лучше — сразу видна будет кровь от ран и порезов. А что может привести в ярость сильнее, чем вид крови, даже собственной?

Вид крови, да еще отвар из дурманных грибов, который воины варили перед битвами в своих котелках, — вот лучший способ одержать победу над врагом!

Противники сходятся для поединка. Кричат напутствия булгарину с той стороны, а с нашей — Аскольду.

Мухаммед приближается и бьет первым — булава описывает полукруг и летит к голове руса. Если ударит, голова попросту расколется, как орех. Но Аскольд увернулся, присев. В свою очередь, он наносит удар, широко размахнувшись своей смертоносной секирой. Он орудует ею одной рукой — так удары получаются более непредсказуемыми.

В ловкости и бесстрашии один не уступал другому. Мухаммед налетал со всех сторон. Он прыгал вокруг своего противника и нападал одновременно как бы со всех сторон. Левой рукой он пытался достать руса булавой, а правой в то же время рубил мечом.

У Аскольда было преимущество — длинные руки. Он манипулировал секирой так легко, словно она была совсем легкой, и если не мог увернуться от удара, то парировал его оружием. Сталь ударялась о сталь, летели искры.

Несмотря на прохладную погоду, противники быстро вспотели. Лицо булгарина стало распаренным, багровым, а у Аскольда рубаха прилипла к телу. Они вытаптывали ковыль под ногами и наносили друг другу удар за ударом, каждый из которых мог бы стать смертельным.

Но вот наступила усталость и вместе с ней — ошибки, просчеты, пропущенные удары. Близилась развязка.

Аскольд обрушил свою секиру с такой силой, что сумел выбить из рук Мухаммеда булаву. Страшное оружие отлетело в траву и покатилось. Увидев это, булгарские воины завопили от гнева…

Но в следующий миг разъяренный Мухаммед рванулся вперед, и его меч полоснул по правой руке нашего богатыря. Рукав сразу окрасился багровым. Аскольд отступил на шаг и выронил секиру из раненой руки.

На сей раз взревела от отчаяния наша дружина. Казалось, что все — конец близок. Но рус метнулся вперед, как бы припав к земле — прямо под ноги булгарину. Он сделал это так стремительно, что противник пошатнулся и потерял равновесие. Не успев нанести удар мечом по оставшейся незащищенной спине Аскольда, Мухаммед упал на одно колено. Этого времени Аскольду хватило на то, чтобы поднять левой рукой упавшую секиру и отскочить. Совершенный им маневр был чрезвычайно опасным и даже противоречащим животному чувству самосохранения: оставшийся без оружия человек, естественно, стремится отступить от врага, если не бежать прочь. Однако Аскольд преодолел в себе этот страх и поступил ровно наоборот: ринулся безоружным прямо под ноги вооруженному врагу.

От гнева Мухаммед взвыл в голос — победа была уже так близка! Он снова пошел на врага, рубя мечом и пытаясь достать до белой рубахи Аскольда. От усталости и гнева он не рассчитал своих сил. Устремившись всем телом вперед, булгарский боец дотянулся-таки до своего врага, и сверкающее на солнце лезвие меча с громким хрустом вошло под ключицу Аскольду.

Я сам и стоявшие вокруг меня люди дружно ахнули, и крик боли вырвался из наших рядов. Как будто это в наши тела вошел смертоносный металл…

Но в тот же самый миг длинная рука Аскольда взметнулась вверх, и ужасная секира обрушилась на голову Мухаммеда. Шлем отлетел в сторону, и мы увидели разрубленную голову бойца. Еще несколько мгновений булгарин стоял на месте, широко расставив ноги. Из раскроенного черепа хлестала темная кровь, заливая нарядные доспехи и стекая на землю. Спустя секунду-другую ослабевшая рука выпустила рукоятку меча, и мертвое уже тело упало в пожелтевший ковыль.

Бешеный крик раздался из рядов булгарских воинов, и наши бойцы невольно крепче сжали в руках свое оружие, плотнее сдвинувшись друг к другу. Аскольд высоко поднял свою окровавленную секиру и издал победный крик. Меч все еще торчал из его груди пониже ключицы, но он не обращал на это внимания, будто не чувствовал боли. Да так, наверное, и было — безумное выражение его лица и бессмысленный взгляд остекленевших глаз свидетельствовали о том, что человек в пылу боя перешел за границу сознания.

Аскольд повернулся к нам и сделал несколько шагов. Потом обернулся и посмотрел на убитого врага. Затем снова пошел на нас. Навстречу ему из рядов выскочили несколько воинов, но, встретившись с ним взглядами, отскочили.

Аскольд Кровавая Секира шел на нас, держа левой рукой на отлете свое страшное оружие. Мы все поняли, что он не различал более, кто свой, а кто чужой. Опьяненный своей и чужой кровью, он готов был сокрушить все на своем пути. Он шел, чтобы сеять смерть…

Висящая плетью рука, с которой стекала кровь, и меч, торчащий из груди, производили впечатление ужаса. Лицо его, как всегда мертвенно-бледное, было лицом всеобщей гибели.

Аскольд сделал в нашу сторону еще несколько шагов, а когда ему оставалось метров десять, он споткнулся и упал набок. Меч выскочил из тела, и на траву хлынула кровь. Вот теперь ему уже можно было оказать помощь…

Булгарская рать ушла, и мы смогли продолжить наш путь.

Глава 1

Инязор

В этой роще березовой,
Вдалеке от страданий и бед,
Где колеблется розовый
Немигающий утренний свет…

Н. Заболоцкий

— Нам назначили встречу в священной роще, — прокричал мне в ухо боярин Блуд, стараясь голосом перекрыть вой ледяного ветра. — Там, за холмом, у самой реки.

— Это может быть ловушкой? — спросил я, уже привыкший к переменчивости друзей и врагов в этом далеком мире. — Нас могут там убить?

Ветер крепчал с каждой минутой. Казалось, что вот-вот он перейдет в настоящую бурю. Мы стояли на открытом месте у крутого берега неширокой реки, и налетающий ветер свистел в наших ушах.

Блуд повернул ко мне измученное отечное лицо с черными кругами вокруг глаз, и я вспомнил, что он тяжело болен. Наверное, в этом злополучном походе ему приходится труднее всех.

— Не думаю, — сказал он. — Нет смысла нас убивать. Но как бы то ни было, ехать нам туда придется все равно. Встреча назначена на рассвете. Я приду за тобой, князь.

Оба мы были закутаны в длинные шерстяные плащи, которые стали тяжелыми от сырости и при ходьбе путались между ног. Как ни старались слуги высушить плащ над пламенем костра при каждой стоянке, он промокал от дождя насквозь уже через десять минут. А дожди поливали уже третий день, становясь все холоднее и злее.

Когда я заполз в свой княжеский шатер, заботливо расставленный воинами, то почувствовал сырость и резкий запах мокрой шерсти. Ткань шатра тоже не просыхала, и сделать с этим было ничего нельзя.

Зато расстеленная на земле медвежья шкура обещала тепло этой ночью. Шкуру в пути везли свернутой и притороченной к седлу, так что она оставалась сухой. Может быть, после нескольких ненастных дней подряд моя княжеская шкура оказалась единственным сухим предметом, оставшимся в распоряжении нашего войска.

Мой слуга по имени Немига сидел в углу шатра и трясся от холода. Он натаскал из костра несколько раскаленных камней и, свалив их в кучку, пытался согреться возле них. Увидев меня, Немига попытался встать, но я кивнул ему, чтобы не беспокоился — в низком шатре, сотрясаемом порывами ледяного ветра было не до церемоний.

Хорошо, что шкура большая, в нее можно завернуться целиком, так что наружу торчала только голова. Надо бы выспаться: утром придет боярин Блуд, и мы поедем на встречу, которая еще бог знает чем закончится.

За стенами шатра с обеих сторон слышался треск костров и глухие звуки, характерные для засыпающего военного лагеря: редкое ржание лошадей, гомон приглушенных человеческих голосов, лязг складываемого на ночь оружия. Надо надеяться, что воевода Свенельд позаботился и в эту ночь выставить вокруг лагеря надежную охрану…

Я лег и закрыл глаза. Подходил к концу четвертый месяц нашего военного похода, оказавшегося крайне неудачным. Теперь оставалось только надеяться на то, что мы как-нибудь сумеем до настоящих холодов выбраться из этого северного края и вернуться в Киев. Из тысячи воинов, вышедших со мной, сейчас в лагере оставалось едва шестьсот человек — чуть больше половины. Что-то будет и с ними на обратном пути?

Я никогда не хотел стать военным. Даже в детстве, когда многие мальчишки мечтают о сражениях и оружии, меня это совершенно не увлекало. Мой папа, правда, носил военную форму, но он был врачом, так что это не особенно считается.

И я стал врачом, хоть и не военным, а гражданским. И все потому что мне куда интереснее было лечить людей, чем калечить их или убивать.

И уж тем более мне никогда не хотелось стать военачальником — об этом можно даже не говорить.

И что же? Пришлось стать, ничего с этим поделать было невозможно.

Не успел я свыкнуться со своим новым и совершенно неожиданным перевоплощением в князя киевского, как ближний боярин Блуд и воевода Свенельд приступили ко мне с разговорами о предстоящей войне. Делать это им было удобно: первое время я избегал проводить время в княжеском тереме среди дружинников и челяди. Слишком уж не уверен я был в себе, слишком многого не знал. Казалось, что любой дружинник и любой слуга может разоблачить во мне самозванца, подставное лицо.

О том, кто я такой на самом деле, знали только три человека: Блуд, Свенельд и Добрыня Новгородский. Эти три человека и сделали меня князем киевским взамен убитого ими же настоящего Владимира. А я что же? Я был как кукла, которой манипулировали эти три человека. Манипулировали в своих целях. Пусть даже эти цели были благими, в чем не было особенных сомнений. Что представлял собой подлинный князь Владимир, было слишком хорошо понятно — это чудовище успело натворить немало за время своей короткой жизни.

Став по воле Блуда, Свенельда и Добрыни киевским князем, я не испытывал угрызений совести. Во-первых, от меня все равно ничего не зависело: отказавшись участвовать в авантюре, я был бы попросту умерщвлен. А во-вторых, ясно было мне самому, что я действительно кукла, но манипулируют мной вовсе не здешние «начальники», а та сила, которая забросила меня сюда — в Древнюю Русь, в Киев, да еще при таких трагических обстоятельствах.

Конечно, троице местных «олигархов»-заговорщиков казалось, что действуют они сами, но и они были всего лишь куклами, ничуть не более самостоятельными, чем я — человек, заброшенный сюда из чужого мира.

Однако к роли киевского князя нужно было привыкать, и это был постепенный, не очень легкий процесс. Пусть я как две капли воды похож на убитого Владимира, и даже зовут меня так же, однако масса мелочей могла вызвать подозрение окружающих в том, что князь-то — подменный.

Например, я не умел ездить на коне. Для врача с московской «Скорой помощи» это нормально и естественно. За всю свою жизнь я ни разу даже близко к лошади не подходил — негде было, не случилось. Но для Владимира Киевского неумение скакать на коне оказалось бы разоблачением с первой минуты. Кроме того, я не знал особенностей княжеского обихода, а они ведь были очень сложными. Так уж сложилась европейская история, что чем более развито общество, чем больше в нем культуры и цивилизации, тем свободнее ведут себя люди, тем меньше вся их жизнь подлежит мелочной ежеминутной регламентации.

Оказавшись на Руси X века, я был потрясен обилием обязательных условностей. Незнание их сразу выдавало чужака, иноплеменника. И каждую из этих условностей мне предстояло изучить, чтобы не попадать все время впросак.

Кому и в каких случаях улыбаться?

Кому кланяться в ответ, а на кого не следует обращать внимания.

Пропускать ли в дверях женщину впереди себя?

Можно ли целоваться? Если да, то как? Нужно ли целоваться с мужчинами? С какими? Что это может означать?

Ну и, конечно же, все, что связано с отправлением языческого культа. О том, что человеческих жертв больше не будет никогда, я заявил сразу, в первые же дни своего княжения. Даже не стал советоваться с Блудом и Свенельдом. Впрочем, они, услышав мои слова о человеческих жертвоприношениях, сразу утвердительно закивали. Вообще я заметил, что с этим не было проблем: человеческие жертвы тут были не приняты: их явно принес с собой с севера окаянный князь Владимир.

А уж в лице Добрыни Новгородского я сразу получил мощного союзника — при одном лишь упоминании о кровавом перуновом культе могучий воин трясся от ненависти. Он вспоминал своего сына Всеслава, умершего на алтаре под ножом жреца…

Первые месяцы я старался как можно чаще уезжать из княжеского терема и гостил в домах то у Блуда, то у Свенельда. Они-то были авторами всей затеи с подменным князем, так что отлично понимали — теперь нужно помочь мне адаптироваться в этом мире и на новом месте.

Свенельд учил меня ездить на лошади, владеть холодным оружием и даже пытался рассказывать о здешней военной тактике. Двор был огорожен высоким частоколом, так что с улицы не видно было, как князь Владимир еле держится на смирной лошаденке, как он смешно подпрыгивает у нее на спине — того и гляди свалится. Немало бы потешались зрители, увидев, как одним легким ударом Добрыня выбивает из непривычных рук князя тяжелый меч…

Блуд же занимался со мной вопросами этикета и вообще местной морали. Из этих уроков я вынес много интересного.

Кланяться князю должны все, но по-разному. Бояре склоняют головы, дружинники, купцы и вообще горожане — в пояс. А землепашцы, лодочники, рыбаки и все прочие — до земли. Князь же в ответ кланяется только боярам и дружинникам, а на поклоны остальных вообще не обращает внимания — он выше этого.

Среди всех других обычаев и церемоний было самое главное: больше всего времени князь должен проводить со своими ближними дружинниками. Даже не с боярами-советниками, а именно с дружиной. Потому что от дружины зависела жизнь князя. Весь первый этаж княжеского терема принадлежал ближним дружинникам. Здесь князь ел с ними, пил с ними, разговаривал и развлекался. Можно было временами подняться на второй этаж, но отлучки не могли быть длительными: князь должен был почти все время быть на виду у дружины — это было условием ее преданности и верной службы. А если ближние дружинники обидятся на князя за что-нибудь — то плохо его дело. Ломаного гроша никто не даст за его жизнь, и княжеский терем под красной нарядной крышей станет для него смертной ловушкой.

В пристройках вокруг княжеского дома, с дверями, выходившими во внутренний двор, обитали и женщины, считавшиеся наложницами князя. Слово «гарем» тут было не в ходу, но дело ведь не в словах. Князь сам выбирал себе наложниц, но обязан был делиться ими с ближней дружиной. Дележка женщин была еще одним символом боевого братства, скреплявшего князя непосредственно с каждым дружинником. Сегодня с этой рабыней-наложницей спал князь, а завтра — самый простой воин. А затем — снова наоборот.

Наложницами были в основном пленницы, захваченные в походах, но можно было и купить девушку за деньги, если особенно понравилась и родители готовы продать. Здешняя религия Перуна, Чернобога и других обожествленных сил природы не имела никакой сексуальной морали, не создавала норм поведения: делай, что пожелаешь и на что способен, только приноси вовремя жертвы богам, чтобы не сердить их…

Скажу прямо: сделавшись князем киевским, мне пришлось пересмотреть свои взгляды на нравственность. Даже не пересмотреть, а, как говорится, положить свои убеждения к себе в карман. Глубоко и надолго. Нормы морали двадцать первого века тут не работали и даже были бы опасны для их носителя.

У князя имелся гарем, и князь должен был каждую ночь на правах первого среди равных выбирать себе женщину для утех. Три десятка молодых женщин вечером выходили на середину двора, где горел костер, и ждали, кто возьмет их. Естественно, все глаза были устремлены на князя: кого выберет он. Каждая из женщин-наложниц мечтала о том, чтобы хоть на эту ночь ее выбрал сам князь. Потому что если князь останется доволен ее ласками, то что-нибудь может подарить — шелковый платок, или баночку с благовонной мазью, или серебряное колечко. Да и ночь в любом случае пройдет для этой наложницы спокойнее: она будет ублажать одного лишь князя. Это — удача для наложницы, потому что оставшихся после княжеского выбора разберут на ночь дружинники. А их ведь больше ста на двадцать девять женщин…

Было ли мне приятно такое? Часто ли я вожделел? Пожалуй, нет и совсем даже нет.

Во-первых, я попросту не привык так относиться к женщинам. Во-вторых, я часто вспоминал Любаву-Сероглазку, и мне казалось, что я люблю ее. А когда любишь кого-то одного, остальные тебе безразличны. Тем более что мне неприятно было смотреть на наложниц, считавшихся моими.

Образ жизни этих несчастных влиял на их характер. С утра — работа в огороде, расположенном за княжеским домом. Прополка, полив тяжелыми деревянными ведрами длинных овощных грядок. Затем работа по дому, и ее много. Стирка для князя и дружины — все вручную, естественно. Приготовление еды, рубка дров для очага. Вот и вечер пришел. А вечером начинается ночь, когда нужно ублажать разгоряченных пивом и томящихся от безделья мужчин.

Утром все начинается сначала. И так день за днем и год за годом. А когда от такой жизни красота увядала, женщину просто выгоняли со двора. Вот и все, никаких обязательств.

Конечно, такой образ жизни развивал в наложницах далеко не лучшие качества. Вечером они стояли у костра, ожидая моего решения. Кругом возбужденно галдели дружинники, вместе со мной осматривая женщин и давая советы.

— Возьми вот ее, князь, — говорил один, тыча пальцем в стройную половчанку с тонкой талией и чуть раскосыми глазами. — Помнишь, мы захватили ее с караваном за дальними озерами! Ты тогда первым лишил ее девичества!

— Возьми эту! — противоречил другой, выступая вперед и указывая на рослую белокурую красавицу с тяжелыми золотистыми волосами. — Ты взял ее в Полоцке и гнал на привязи за своим конем, чтобы она стала покладистой! Теперь она стала совсем послушной!

Женщины топтались на месте, ожидая моего решения. В их лицах я читал успевшую уже укорениться распущенность. Они уже привыкли каждую ночь ублажать мужчин, служить им, угождать своим телом. Безвыходность положения заставила их смириться с той жизнью, которую им пришлось вести. Наложницы глядели на меня, и на их губах играли усмешки, ухмылки, улыбки — зазывные, чарующие, откровенно похотливые…

Но я был вынужден каждую ночь выбирать себе женщину, уводить ее к себе на второй этаж и там овладевать ею. А если бы я несколько ночей подряд избегал этого, сразу поползли бы слухи о том, что князь утратил мужскую силу. А без мужской силы он уже совсем не князь, а близкий кандидат в покойники. Никому такой князь не нужен.

Свои длительные отлучки из терема я по совету хитроумного Блуда объяснял тем, что идут важные переговоры с послами из других стран. И проходят эти переговоры в доме у ближнего боярина.

Отговорка эта вызывала у дружинников энтузиазм — они отлично знали, что переговоры с заморскими послами всегда предшествуют большой войне. А большая война — это удача для воинов. Это богатая добыча: золото, драгоценности, пленники и пленницы. Это сожженные города, потоки крови и бешеный разгул, который никто не имеет права остановить. Ради войны живет воин, к ней он готовится, ее с нетерпением ждет. Как же не радоваться переговорам князя с послами?

Именно о войне речь и зашла довольно быстро. В какой-то мере мы с Блудом не лгали дружинникам: послов было довольно много, и приезжали они со всех концов света. Но главными в то время оказались те, кто приехал просить защиты с восточных рубежей Руси.

Блуд занимался со мной и политической географией, так что от него мне довелось узнать, что на северо-востоке Русь обрывается Муромским княжеством, которое граничит с сильным и опасным соседом — государством булгар.

— Муромский князь прислал послов, — объяснил мне Блуд. — Тебе нужно принять их. Они привезли дары, но это не так уж важно. Они просят помощи в войне с булгарами.

— А мы должны ее оказать? — неуверенно спросил я. Все-таки мне недоставало поначалу знания особенностей здешней политики.

— Ну как же иначе, — терпеливо объяснял Блуд. — Дары — не важно, но муромская земля платит подати Киеву. Небольшие, но каждую зиму. Каждую зиму приходит обоз из муромской земли, а в нем — подати киевскому князю. Места там лесные, богатые пушным зверем. А за выделанные шкуры ценных зверей в Византии и в Венеции платят большие деньги. Но и это — не самое главное.

— А что еще главнее? — Я старался быть хорошим учеником и слушал слова Блуда внимательно. Пусть даже не всегда понимал его, но принимал к сведению сказанное…

— Главнее то, — ответил боярин, — что Муромское княжество признает свою зависимость от нас, и оно — наш союзник. За это муромский князь твердо рассчитывает на то, что мы будем приходить с военной силой по первому зову, чтобы защищать его. А если мы этого делать не будем, — Блуд усмехнулся, — то мурома станет нашим врагом. Начнут они с того, что разграбят и сожгут Рязань, а потом станут пробираться все ближе сюда, к Киеву. А за муромой двинется эрзя. Отказать в помощи — значит нажить себе опасных врагов. Оказать же ее вовремя — значит еще сильнее привязать к себе мурому и заодно иметь другом инязора Тюштю.

Кто был этот Тюштя, мне предстояло узнать позднее.

Идти в военный поход на Булгарское царство все же пришлось — Блуд, Свенельд и Добрыня попросту заставили меня объявить дружине и народу киевскому, что в самом начале лета рать двинется на Булгарию.

— Как только смерды засеют землю, мы можем идти в поход, — пояснил Блуд.

— И обернуться надо до осени, чтобы успеть к уборке урожая. Иначе народ будет сильно недоволен, так и до голода недалеко.

— Можем двинуться и после уборки урожая, — попытался возразить я. — Пусть люди соберут урожай, а потом уж и пойдем воевать.

Но тут же пришлось устыдиться своего непонимания обстановки. Блуд переглянулся со Свенельдом, и оба засмеялись. Лица у них стали такие, словно они беседовали с ребенком.

— Да, — заметил боярин, покачав головой. — Видно, ты и вправду не врешь и действительно прилетел к нам из другого мира. После сбора урожая наступит зима. Как ты собираешься воевать зимой? Реки замерзнут, плыть по льду мы еще не научились. Наверное, это в твое время люди плавают по льду, да?

Ага, мне многому придется научиться здесь! В этом мире еще нет дорог, и реки являются единственными средствами коммуникации.

— Но мы можем двигаться по льду, — неуверенно сказал я, уже сам чувствуя, что снова ошибаюсь.

— Пешком? — уточнил окончательно развеселившийся Свенельд. — Там мы будем идти слишком долго. И тащить при этом все на себе — запасы, оружие, продовольствие. Нет уж, так на войну не ходят.

— Но на лошадях, — заикнулся было я в последний раз, и тогда уже оба моих собеседника захохотали.

— А чем ты будешь кормить коней, князь? — покатывались они. — Откуда ты возьмешь корм зимой под снегом?

Словом, мне осталось лишь довериться моим «советникам».

Зато именно я выступил перед дружиной, собранной во дворе княжеского терема. Сам я взобрался на высокое крыльцо с тесовой красной крышей и оттуда строго осмотрел собравшихся. Дружинников было больше сотни, и все они ждали княжеского слова.

За прошедшие месяцы моего «княжения» я успел познакомиться со всей дружиной. Иначе и быть не могло: все время, которое я проводил в княжеском тереме, приходилось быть на виду и возглавлять главное здешнее таинство — общую трапезу.

Ели один раз в день, и это обильное пиршество было не просто обедом-ужином, утолением голода, но имело ритуальный характер. Князь пировал со своими друзьями — дружинниками. Это был сакральный акт. Со стороны князя — знак того, что он считает дружинников своей семьей, а с их стороны — знак верности князю. Знак того, что они не бросят его в битве и не зарежут ночью…

Сейчас все смотрели на меня, и я, покосившись в сторону Блуда и Свенельда, крикнул, что муромский князь Овтай просит помощи от злобных и коварных булгар, которые разоряют его земли. И что нам следует готовиться к походу, чтобы заслужить славу в боях и разорить булгарскую землю.

Для всех присутствующих этого было достаточно.

— Любо! Любо! — закричали дружинники, откровенно радуясь скорой возможности сразиться с врагом. Видно было, что воины заскучали в последнее время. Они только и ждали моих слов о предстоящем походе.

Вообще, находясь в мирной городской обстановке, дружинники сильно маялись от безделья. Единственным развлечением для них была игра, напоминающая наши «городки», когда можно было соревноваться в меткости рук и глазомере. Письменности еще не имелось, так что почитать газеты было невозможно, а до изобретения телевизора оставалась почти ровно тысяча лет.

Зато сборы в поход сразу всколыхнули воинов, они заметно оживились. Хлопот стало много: нужно было приводить в порядок старое оружие, обзаводиться новым, проверять и чинить снаряжение, одежду. В предвкушении грядущих битв в Киеве поднялось настроение.

Кроме дружинников в поход выступало и ополчение. Оно формировалось по подворному принципу — один воин с трех дворов. А отбирать будущих воинов предстояло Свенельду, который с полудня теперь каждый день сидел во дворе своего терема и осматривал рекрутов. Иногда к нему присоединялся и я, чтобы получше узнать тех, с кем предстояло идти в поход.

Кроме сотни княжеских дружинников — профессиональных воинов, в рать включались и все остальные жители Киева и окрестных деревень, а также ополченцы из черниговской земли и других близлежащих краев. Каждый приходил со своим оружием: немногие с мечами, но в большинстве с топорами на длинных рукоятках и с короткими копьями, которыми очень ловко орудовали в ближнем бою.

В ратники шли охотно. Понятно, что всем наплевать было на муромского князя Овтая и на его проблемы с булгарами. Но известно было, что Булгарское царство богато золотом, серебром, что там зажиточные города, в которых есть чем поживиться. Так что воеводе Свенельду оставалось лишь отбирать лучших из тех, кто готов был пойти в поход.

В отличие от моих прежних представлений князь не просто имел право водить войско на войну, а обязан был делать это едва ли не ежегодно. Успешные военные походы за богатой добычей — это было основным условием княжеского правления. Если ты сидишь дома и не ходишь в походы — значит, ты слаб, ленив, не заботишься о своем народе и тебя нужно сменить.

Киевская рать во главе с князем Владимиром, то есть со мной, выступила в поход в начале лета. Календаря тут не имелось, и точно следить за датами я не мог, но, судя по окончанию сева, был июнь. Двадцать пять стругов несли нас сначала по Днепру, а затем и по другим рекам, названия которых я не запомнил. Знал только, что идем мы воевать с Булгарским царством и что проводники — опытные воины, знают дорогу.

Распоряжаться мне приходилось мало: всем руководили боярин Блуд, воевода Свенельд и Добрыня Новгородский, которому после гибели сына не хотелось возвращаться домой, а хотелось сражаться — все равно с кем.

Со стороны моя пассивность выглядела нормально: князь сидит на головном струге и прозорливо всматривается в даль, а его верные помощники руководят конкретными делами похода. Только нам четверым было известно, что князь Владимир — подменный, что он очень плохо ориентируется в жизни здешнего мира и что те, кто называет себя его помощниками, руководят в действительности всем происходящим. До поры до времени меня это устраивало.

Мы плыли по реке, а я мучительно пытался вспомнить школьные уроки истории и географии, чтобы осмыслить события. Вспоминалось плохо и обрывочно, или же мой школьный курс истории страдал серьезными изъянами и грешил против истины. Или был просто крайне неполным.

Царство Волжская Булгария находилось на Волге, в районе нынешнего Татарстана. Это я помнил со школы хорошо. Помнил также, что затем булгары куда-то пропали: скорее всего, ушли на юг, на Балканы, на берег Черного моря, где покорили местных славян и основали новое царство — Болгарское.

— Ну, очень может быть, — размышлял я, сидя на корме струга и вглядываясь в водяной след, остающийся позади. — Может быть, потом булгары и уйдут куда-то. Но сейчас мы идем на них войной, и они весьма прочно сидят на своем месте.

Военный план у нас был такой. Мы плывем по рекам до известного места, где наша рать встречается с союзными ратями, и дальше уже двигаемся вместе — на Булгарию. Союзников было двое: князь муромского народа — инязор Овтай и князь эрзянский — инязор Тюштя. А дальше наши совместные рати двинутся на булгар.

* * *

Из-за крутого поворота реки показался холм, а на нем — громадное городище. Скопление сложенных из некрашеных бревен изб, окруженное высоким частоколом. Крыши домов здесь были двухскатные и точно так же, как в Киеве, не имели печных труб. Огонь разводился внутри дома в каменном очаге, и дым столбами выходил наружу через отверстие в крыше. Только крыши здесь были не тесовые и соломенные, как на Руси, а крытые сверху дерном.

Городище было большим и казалось довольно неприступным. Со стороны реки частокол вплотную подходил к обрывистому берегу, а с трех остальных сторон имел невысокие бревенчатые башни.

Я уже знал, что это — становище Эрзямас, столица княжества Эрзянь Мастор. Здесь и была назначена встреча с нашими союзниками.

Пристани здесь не было, и наши струги долго причаливали к топкому берегу, сбрасывали мостки на землю. За это время из городища нас успели хорошо рассмотреть: за частоколом виднелось множество голов, а изнутри раздавались резкие протяжные звуки. Уже потом я узнал, что это были позывные тревоги, издаваемые изогнутыми медными трубами. Здешние трубачи умели извлекать из этих труб самые разные звуки.

— Как-то встретят нас? — пробормотал Блуд, всматриваясь в городище.

— Конечно, у нас есть договор, но ведь он мог измениться. Мало ли что…

— Ну, если что… — усмехнулся Свенельд, покосившись на сидевшего рядом Текшоня — муромского посла, который сопровождал нас в походе как гарант соблюдения условий договора. — Если что, мы успеем зарезать Текшоня. Как ты, боярин, готов к скорой смерти?

Текшонь — молодой человек очень красивой наружности, с изогнутыми соболиными бровями и ласковым пухлогубым лицом, больше похожим на девическое, только улыбнулся в ответ, показав белоснежные зубы.

— Великий князь Овтай никогда не нарушает своего слова, — сказал Текшонь. — К тому же я уже говорил, что муромская земля очень надеется на помощь от Киева. Мы исправно платим дань и считаем великого князя Владимира, — он метнул в мою сторону угодливый взгляд, — считаем его нашим другом.

Внезапно Текшонь вскочил на ноги и закричал, указывая в сторону городища:

— Вот он! Вот он идет встречать вас, я же говорил! Это великий князь Овтай идет вам навстречу.

Действительно, ворота распахнулись, и теперь в нашу сторону двигалась небольшая процессия, которую возглавлял человек необычайно крупного телосложения — настоящий богатырь.

Резкие звуки, доносившиеся из-за стен Эрзямаса, перестали быть хаотичными и приняли форму некоей мелодии. Теперь эти трубы ревели в унисон — короткими рыками, переходящими в пронзительные завывания. Успев уже более или менее привыкнуть к музыке этого мира, я догадался, что на сей раз играют нечто, что кажется здесь торжественным, приличествующим случаю.

Мы сошли на берег. Овтай приблизился ко мне, стоявшему посредине между Блудом и Свенельдом, и низко поклонился, коснувшись пальцами земли. Роста муромский князь был действительно огромного — явно за два метра, и очень широк в плечах. Настоящий медведь, о чем, кстати, и говорило его имя. Наверное, он и родился очень крупным, за что родители сразу назвали его Овтаем…

Одет он был в длинную рубаху белого цвета, украшенную красной вышивкой по вороту, и в широкие штаны из зеленой крашеной ткани. В руке Овтай держал резной деревянный посох, которым легко поигрывал при ходьбе. Впоследствии я заметил, что с посохом муромский князь никогда не расставался — это был знак его княжеского достоинства. На вид Овтай был едва ли не моложе меня — чуть за двадцать. Светлая борода его была очень густой и слегка курчавилась, а оставшаяся не покрытой растительностью часть лица была нежно-розового цвета, как у молочного поросенка.

Овтай благодарил меня за то, что я пришел защитить его от булгар, и говорил о том, что будет и впредь верным вассалом киевского князя. Обычные дипломатические заверения, не изменившиеся, по сути дела, за тысячелетия…

— А где инязор Тюштя? — вдруг строго спросил стоявший слева от меня Свенельд. — Здоров ли он? Почему не вышел с тобой вместе встречать нас?

Овтай улыбнулся чуть смущенно и, потупив взор, ответил:

— Но ведь инязор Тюштя не вассал киевского князя, как я. Он — великий князь эрзянский и сказал, что в своей столице не ходит навстречу гостям. Инязор Тюштя ожидает дорогих киевских гостей в своем доме.

Стало ясно, что дипломатический церемониал и протокол появился не в девятнадцатом веке, а существовал даже тысячу лет назад среди глухих и непроходимых эрзянских лесов.

Дворец инязора Тюшти представлял собой одноэтажную длинную избу из некрашеных бревен, в центре которой стояла сложенная из камней печь. Каменная же труба уходила в потолок, отчего в помещении почти не было дыма. До этого мне приходилось видеть печи только дважды: в тереме у боярина Блуда и в тереме киевского князя, то есть в моем. Даже у Свенельда в доме печи не было, а дым из очага уходил вверх через отверстие в крыше. Или не уходил — это уж в зависимости от погоды. Во всяком случае, к задымленным помещениям я уже успел основательно привыкнуть.

Откуда эрзянский инязор узнал о печах? Насколько я смог заметить, и в Эрзямасе печь была только в княжеском доме. В целом эта эпоха в Восточной Европе еще не доросла до идеи печи…

Тюштя оказался рябым сорокалетним мужчиной среднего роста с хитрыми близко посаженными глазами. По своей внешности он сильно проигрывал муромскому князю. Овтай был юным красавцем могучего телосложения, а Тюштя, стоявший передо мной, выглядел немолодым худосочным мужичонкой. Правда, одет он был роскошно: белая рубаха, шитая серебряной нитью, с обильной красной окантовкой, а сверху — небрежно наброшенная шкура черной рыси, застегнутая на плече золотой застежкой.

Тюштя встретил нас у порога своего дома и сразу же повел к столу. Длинный стол был сооружен неподалеку от печки и накрыт белой скатертью с красным и зеленым узором. Я заметил, что именно эти цвета были больше всего в ходу у эрзи и муромы.

Мы сели за стол вшестером. Во главе хозяин дома Тюштя. Рядом с ним я — великий князь киевский — равный союзник. А дальше уже подчиненные люди — муромский инязор Овтай, боярин Блуд, воевода Свенельд и Добрыня — посадник Новгородский.

Посла Текшоня за стол не посадили, он стоял неподалеку, переминаясь с ноги на ногу. Предполагалось, что он может служить переводчиком, если возникнет языковое непонимание между славянами и эрзей-муромой, говорившими практически на одном и том же языке.

На столе в глиняных полотках лежало жареное мясо и круглые большие лепешки из пшена, похожие на маленькие солнца. Угощение привлекло мое внимание. Дело в том, что в Киеве еще не знали сковородок, и о лепешках не могло быть речи. Едой было то, что можно сварить в котле или изжарить на открытом огне. Здесь же явно имелись сковородки или что-то в этом роде. Впрочем, как я потом убедился, сковородки имелись лишь в доме инязора.

Девушки-хозяйки в нарядных, вышитых красно-зеленым узором рубахах до пят поставили перед каждым из сидевших за столом по кувшину с напитком. Стаканов или кружек тут не держали, так что пить можно было только через край кувшина, держа его обеими руками. Напиток был хмельной, но слабый — градусов пять, и очень пенистый. Скорее всего, буза из перебродивших злаков с добавленными туда ягодами, чтобы отбить неприятный вкус.

Здесь же за столом и был совместно составлен план предстоящей военной кампании. Наши войска должны были совместно двигаться до реки Итиль и, перейдя ее, углубиться на территорию Булгарского царства. А там уж богатств немерено, а воины булгары плохие, так что против наших объединенных сил точно не устоят…

Стоит ли говорить о том, как мы просчитались. Стоит ли вспоминать о том, что с самого начала все пошло совсем не так, как заранее предполагалось…

Целью похода была вражеская столица — укрепленный город Булгар, который находился от реки Итиль на расстоянии пяти дней пути. Мы переправились через Итиль на плотах, специально сделанных для этого случая, и уже на другом берегу реки подсчитали свои силы. Наших сил, приведенных из Киева и Чернигова, было тысяча человек. Еще тысячу выставила Эрзянь Мастор во главе с сумрачным Тюштей, постоянно уводящим желтоватые глаза в сторону. А муромский инязор Овтай, несмотря на свою личную могучую силу, привел лишь двести воинов.

Две тысячи двести человек — это сила. Тем более что, по предсказаниям бывалых людей, у булгар вряд ли найдется столько войск, чтобы численно превзойти наши объединенные силы.

Но если наши воины были почти профессионалами, да и вооружены совсем неплохо, то эрзянские и муромские союзники представляли собой крайне плохо организованные толпы земледельцев с топорами. К тому же они двигались на лошадях, а это создавало массу проблем с кормом.

Проводники вели наши войска степью, затем лесными дорогами, а затем снова по ровному пространству — и никакого сопротивления мы не встречали. Попадавшиеся на пути булгарские деревни оказывались безлюдны: при нашем приближении население убегало, уводя с собой скот. Грабить там было нечего, но деревни в обязательном порядке сжигались. Муромские и эрзянские воины сначала шли по домам в поисках людей. Часто они находили стариков, которые не могли убежать со своими, и тогда убивали их. А когда все, кого можно было убить, оказывались мертвы, деревня зажигалась со всех сторон. Огонь перекидывался с дома на дом, и черный дым клубами поднимался к небу.

Никто не пытался остановить убийства и поджоги — такое было в порядке вещей. Мне оставалось лишь смотреть на трупы и пожары и вспоминать, как я сам впервые пришел в этот древний мир — на пепелище сожженного Полоцка…

Око за око и зуб за зуб — это не в Библии придумано. Так бывало всегда, из начала времен. Муромцы и эрзя поступали точно так же, как год назад поступали на их землях вторгшиеся булгарские воины. Это была месть, беспощадная и деловитая.

Булгар оказался неприступной крепостью. Город, окруженный каменными стенами по четыре метра высотой, располагался на возвышенности между двумя речками. Чтобы приблизиться к нему, нужно было сначала форсировать речку, а затем взобраться на стену. А сверху булгары стреляли из луков. Меткости булгарских лучников оставалось лишь завидовать. Их небольшие круто изогнутые луки били стрелами с такой силой, что пробивали деревянные щиты наших воинов.

Киевские, эрзянские и муромские воины плыли через реку, а затем бросались на стену, пытаясь взобраться по ней. А наверху видны были раскосые лица шафранного цвета с иссиня-черными чубами, которые метко целились из луков, прищурив один глаз.

Несколько раз мы с Тюштей и юным богатырем Овтаем собирались на военный совет. Овтаю ничего не нужно было говорить: мы все видели, с какой отвагой он лезет на стены, с какой мощью крушит вокруг себя топором во время вражеских вылазок. Говорить же и предлагать что-либо Овтай был не мастер. На советы он приходил вместе с Текшонем — своим приближенным, которого присылал к нам послом в Киев. Проницательный Блуд как-то сказал мне, что вероятно, Текшонь не просто ближайший слуга Овтая, а нечто большее.

— Недаром этот Текшонь так красив, — усмехнулся Блуд. — Я еще в Киеве заметил, как на Текшоня поглядывает Свенельд. Смотри, князь, как бы наш воевода не сманил к себе муромского красавца. Овтай ведь обидится тогда на нас крепко — и прощай союз. Некрасиво получится: пришли на помощь муромскому князю, да и увели у него любовника. Хороша помощь будет!

Побуждаемый словами боярина, я присмотрелся и, к своему изумлению, и вправду заметил, что доблестный воевода Свенельд оказывает знаки внимания женоподобному муромскому послу. Он ласково глядел на Текшоня, иногда как бы невзначай брал его за руку, а юный красавчик опускал пушистые ресницы на свои нежно-розовые щеки.

— Убьет тебя Овтай, — как-то раздраженно заметил Блуд Свенельду, когда мы остались в шатре втроем. — Видно, что у них с Текшонем любовь, а тут ты лезешь. Нашел бы ты себе кого-нибудь из наших воинов. Воздержись хоть на время войны, пока мы в походе на чужой земле. Негоже сейчас ссориться с Овтаем.

То, что вызывало у меня отторжение, здесь всем казалось естественным. Воины подолгу находились в походах, часто месяцами не видели женщин. Брака тут вообще практически не существовало, как и понятия супружеской верности. Кого оставлял дома воин? Никого. Кто ждал его из похода? Наложницы. Полно, да ждут ли они кого-то вообще?

Кто был воину братом, другом и любовником? Другой воин, находящийся рядом. С ним делили отвагу в бою, бесстрашие, смерть, кровь, еду. И любовь на кожаной подстилке во время ночного привала — тоже.

Во время одного из княжеских советов Тюштя предложил сделать много плетеных корзин, наполнить их камнями с глиной и забросать этим реку.

— Хоть на время сделаем проход через реку, — пояснил он. — Тогда можно будет быстро подвести воинов с бревном и разбить стену.

Эрзянский инязор подробно показал, что нужно сделать. Он описал корзины и показал бревно, которым десять воинов, взявшись одновременно, могут раздолбить городскую стену и сделать пролом.

Овтай слушал молча, только моргал синими, как летнее небо над нами, глазами. Видно было, что ему легче раздробить голову десяти булгарским воинам, чем понять, о чем тут говорится.

Блуд смотрел на Тюштю с удивлением, будто не понимая. Зато Свенельд оказался очень заинтересован столь оригинальной идеей. Ему казалось, что, если мы сумеем быстро завалить реку и пройти к стенам, это поможет избежать лишних жертв. Плывущих воинов легко было убивать из луков с крепостной стены…

Свенельд сосредоточенно слушал Тюштю, а затем с досадой хлопнул себя по лбу.

— Нет, не получится, — сказал он. — Конечно, ты великий воин, инязор, раз придумал такую хитрость. Но это годилось бы для засыпки крепостного рва. А здесь река с быстрым течением. Все корзины наши смоет сразу же, сколько ни кидай. Не успеем запрудить реку.

Осада наша закончилась довольно плачевно — мы были вынуждены сняться с лагеря и уйти. По правде сказать, ничего удивительного в этом не было: никто из военачальников не ожидал увидеть каменную крепость с башнями. Даже стольный град Киев был окружен деревянным частоколом. А здесь — каменные укрепления, да еще грамотное расположение крепости в рельефе местности…

— Нет, — изрек по этому поводу Добрыня Новгородский. — Стены каменные, воины в кожаных сапогах… Этих нам не взять, не совладать. Если уж покорять кого, так надо искать тех, кто в лаптях.

Обратный путь оказался тяжелее того, каким мы пришли сюда. Как говорится, вход рубль, а выход — два. Воины устали, многие были ранены или больны — от осенней сырости появилась лихорадка. К тому же булгары теперь вели себя иначе, чем прежде, — они уже никуда не прятались, а, воодушевленные своим успехом, сами нападали на нас.

Воевать в лесу булгары не умели, поэтому лесные участки нашему войску удавалось пройти спокойно. Булгары нападали на ровных пустых местах, где могла развернуться их стремительная конница. Со всех сторон внезапно раздавался пронзительный свист, и под эти оглушительные звуки с четырех сторон степи вдруг появлялись темные пятна. Пятна приближались, и становилось видно, что это толпы всадников скачут, поднимая темную пыль копытами коней.

На этот случай тут существовала своя тактика. Наши, муромские и эрзянские воины становились в широкий круг, взяв в центр повозки, волокуши и коней. В центре же оставались мы с инязором Тюштей и боярином Блудом, а Свенельд, Добрыня и Овтай стояли в первых рядах обороняющихся воинов, показывая пример. Наше кольцо ощетинивалось копьями. Первый ряд воинов опускался на колено, выставив вперед копья и уперев их концы в землю. Второй ряд держал копья на весу, уставив острия в неприятеля. А из третьего ряда лучники стреляли в булгар, пытаясь попасть в лицо врагу, потому что кожаные доспехи врага почти не пробивались стрелами…

Булгарская конница с завываниями носилась по кругу, стараясь разорвать наше кольцо, пробиться внутрь. Естественно, много раз это почти удалось, и тогда я крепче сжимал рукоять длинного меча, хотя прекрасно понимал: моего боевого опыта хватит только на то, чтобы славно погибнуть от первого же удара булгарского воина.

Блуд даже не имел при себе оружия, так что ему и хвататься было не за что. По здешним понятиям пятидесятилетний Блуд был стариком, которому негоже браться за оружие…

Кто неизменно поражал меня в те минуты, так инязор Тюштя. Стоя рядом со мной в относительной безопасности, он высоко поднимал свой меч над головой и, крутя им, кричал по-эрзянски, подбадривая своих воинов. Видимо, слова инязора действительно вдохновляли эрзянское войско, потому что в ответ из рядов сражающихся слышались ответные крики.

— Это заклинания богам, — пояснил Тюштя как-то после очередной схватки, когда булгары отступили. — Мои воины знают, что я владею сильными словами. Этими словами я могу повелевать даже богинями. Я кричу, и богини слушаются меня. Это — главное, чем я могу помочь моим воинам в бою.

Сказав это, Тюштя так значительно посмотрел на меня, и его взгляд был таким пронзительным, что я невольно отвел глаза.

— Масторава — великая богиня, — на всякий случай пробормотал я.

Мне уже ясно было, что если в Древней Греции поклонялись Афине Палладе, а в Древнем Риме — Минерве, то на широких пространствах от Киева до верховьев Итиля на севере именно трехголовая мрачная Масторава царствовала над умами людей, вдохновляла на бой с врагом и на военные подвиги. Мастораве принадлежали алтари, ей принадлежали щедрые приношения, и даже кровь жертв — кур, коз, баранов, а иногда и людей…

Отношение эрзянских воинов к своему инязору было действительно почти мистическим. Невысокий и тщедушный Тюштя выглядел отнюдь не богатырем, как красавец Овтай, например. Не было в облике эрзянского князя ничего величественного, но он явно владел каким-то внутренним умением подчинять себе волю людей. Он умел так посмотреть и так сказать, что всем сразу становилась понятна значительность его слов, важность этого человека вообще.

— Меня считают колдуном, — как-то сообщил мне Тюштя.

— А ты колдун? — спросил я. Мне не верилось, что невзрачный эрзянский инязор действительно владеет колдовскими чарами. Хотя как же иначе объяснить его популярность у своего народа?

Тюштя тогда пожал плечами и ничего мне не ответил.

В самом конце обратного пути эрзянское войско покинуло нас. Никто не сказал ни слова: просто однажды ранним утром после тревожной ночевки мы проснулись от громких голосов и лязга оружия. Это инязор отдал команду своим воинам седлать коней.

Тюштя никак не согласовал это с нами. Просто решил, и все. Эрзянские воины деловито собрались в путь…

— Я спрошу у него, что случилось, — попробовал я метнуться к шатру Тюшти, но Блуд остановил меня.

— Не надо, — сказал он. — Киевский князь не должен выяснять отношения с князем эрзянским.

— Почему? — не понял я, но Блуд разъяснил.

— Эрзянь Мастор — крупное государство, — сказал он. — Это не мурома и даже не кривичи с древлянами. Тех мы всегда можем укротить и подчинить себе, если даже вздумают бунтовать или изменить. Но с эрзянами не так. Их очень много, они независимый народ, у них большое войско. Если Тюштя сейчас решил бросить нас и двигаться вперед, то не останавливай его. Может быть, со временем все изменится и вы снова станете союзниками и добрыми друзьями. А если ты теперь пойдешь ругаться с ним, может выйти ссора. А ссора — это надолго.

Я с восхищением посмотрел на Блуда. Вот кто родился прирожденным дипломатом! Выходит, успех человека зависит не только от него самого. И даже не только от обстоятельств. От времени и эпохи — тоже в не меньшей степени. Такой человек, как Блуд, с его способностями и мудростью, в XX веке стал бы министром иностранных дел какой-нибудь огромной страны и прославился бы на века. Но Блуд родился в Древней Руси, еще не знающей грамоту и не осознавшей себя страной. И такой могучий изворотливый ум зачастую попросту пропадает зря…

— Хотя почему пропадает? — тут же спросил я себя. — А разве весь проект со мной — подменным князем, проделал не именно Блуд? Он! Так что нет — совсем не напрасно живет в своем времени боярин Блуд. И, вероятно, совсем не напрасно появился в этом времени я сам. Вот только бы узнать, в чем тут механизм и в чем смысл…

Оставшись в одиночестве, без союзников, мы переплыли в обратном направлении Итиль и собрались разыскать наши оставленные неподалеку струги, чтобы отправиться в Киев из оказавшегося бесславным похода. В нашем лагере появился уже ставший старым знакомым Текшонь с посланием от Тюшти и Овтая.

Красавчик Текшонь на этот раз по случаю промозглой погоды и ледяного ветра был весь в мехах, он кутался в них, словно женщина. Встреча трех князей была назначена в Священной роще за холмом.

Ранним утром за мной явился Блуд. Выглядел он совсем плохо: отекшее лицо с набрякшими веками говорило о высоком давлении и о том, что сердце устало справляться с нагрузкой. По своему медицинскому опыту я прекрасно знал, что теперь следует ждать одного из двух: инсульта или инфаркта. Либо сначала не выдержит нагрузки и лопнет сосуд в голове, либо сердечная мышца даст сбой. И я не смогу никак помочь, как не могу и предотвратить неминуемое: ни лекарств, ни аппаратуры у меня не было. А когда я пытался определить уровень давления крови по пульсу и брал боярина за руку, Блуд неизменно смеялся и крутил головой в знак сомнения — он был уверен, что я пытаюсь воздействовать на него колдовскими чарами. А зачем иначе держать за руку?

Медленно, не подгоняя коней, мы съехали с холма к Священной роще. Неподалеку катила свои воды река Итиль-Волга, широкая, плавная, могучая. Будущая великая русская река. Над поверхностью реки и над рощей клубился утренний сырой туман. Мокрый снег и дождь закончились еще ночью, и теперь кругом царила тишина — слышалось лишь чавканье земли под копытами наших лошадей.

Березы в этой роще были похожи на гирлянды. К каждой толстой ветке была привязана сплетенная из гибких веток площадка размером приблизительно метр на полтора. На одном дереве таких площадок могло быть привязано две или три, иногда — четыре. На каждой лежал истлевший или еще разлагающийся труп.

Площадки были такого размера, что человеческое тело не помещалось на них целиком — руки и ноги свисали с боков. Эта Священная роща была эрзянским кладбищем — местом упокоения мертвых. Если, конечно, уместно говорить об упокоении и вообще о покое, имея в виду разложение и гниение мертвых тел на открытом воздухе.

Мы видели такие «кладбища» еще на пути сюда. Тогда Текшонь и объяснил мне, что это такое.

— Можно было бы класть тела просто на землю, — говорил Текшонь. — Нужно ведь, чтобы тела смешались с землей и сами стали землей. Но на земле звери, они растерзают тела и растащат по кускам, а это неправильно. Поэтому лучше всего подвешивать: звери не достанут, а дождь, солнце и ветер сделают свое дело.

Площадки подвешивались таким образом, что могли висеть несколько месяцев. Потом прутья истончались, гнили, и площадка падала на землю, но к этому времени на ней уже оставались только белые вымытые дождем кости скелета и череп.

— Звери не достанут с земли, — сказал тогда Свенельд, выслушав рассказ Текшоня.

— А птицы разве не клюют покойников? Еще как могут исклевать. Сначала глаза, а потом…

— Птицы священны, — возразил муромский посол. — Птицы клюют наши тела, и частички наших душ переходят к ним. Поэтому мы никогда не охотимся на птиц.

Прежде мне только издалека приходилось глядеть на эти своеобразные кладбища — священные рощи эрзянского народа. Теперь же мы с Блудом ехали среди деревьев и вокруг себя слышали поскрипывание веток, которыми были привязаны к веткам площадки с покойниками. Большая часть тел уже истлела и разложилась, но мне все равно казалось, что ноздри ловят трупный запах. Да так, наверное, и было на самом деле…

Тихонько заржала лошадь неподалеку. Овтай и Тюштя поджидали нас чуть в сторонке, возле самой реки. На головах обоих были меховые шапки, по которым стекала влага — с деревьев капало, да и сам воздух был напоен осенней сыростью.

— Мы позвали вас, чтобы попрощаться, — сказал сиплым голосом Тюштя. — Поход наш закончился неудачно, все чуть не погибли. Но я увел свое войско не потому, что предал вас — своих союзников. Просто нужно было спасать воинов, среди них было очень много больных.

— А ты, Овтай? — спросил я муромского князя. — Ты почему ушел от нас? Ведь ты вассал Киева. Почему же ты сбежал вместе с Тюштей? Или ты не дорожишь дружбой киевского князя?

Я впервые разговаривал таким тоном с тех пор, как оказался в роли князя. До этого как-то не решался. А теперь внутри меня словно бы все сложилось, и я действительно ощутил себя киевским владыкой. Задав свой грозный вопрос мрачным голосом, я увидел боковым зрением, как Блуд с уважением покосился в мою сторону. Видимо, он тоже ощутил произошедшую во мне перемену.

— Давайте останемся друзьями, — сказал вдруг Тюштя. — Это я предложил Овтаю следовать за мной. Он твой вассал, киевский князь, тут спору нет. Овтай останется твоим вассалом и впредь, но не сердись на него — Овтай был нужен мне в тот раз. Пусть это будет между мной и тобой, князь Владимир, хорошо?

Голос инязора звучал мирно, успокаивающе. Тюштя явно хотел закончить дело по-хорошему, не допустить ссоры.

Овтай молчал, как молчат испуганные дети, когда старшие разговаривают об их судьбе.

В тот момент я вспомнил слова Блуда о том, что худой мир лучше доброй ссоры и что не следует ссориться с Эрзянь Мастор. Видимо, муромский Овтай — человек совсем еще молодой, неопытный. То, что он находится под влиянием Тюшти, — естественно, ведь они князья родственных народов…

— Овтай — великий воин, — улыбнулся я. — Мы все видели, как он крушит врагов. Пусть Овтай идет с нами в следующий поход.

Весь этот разговор прошелестел едва слышно. С одной стороны, плескалась речная вода, с другой — поскрипывали площадки с трупами на деревьях Священной рощи. За дальним холмом, поросшим лесом, поднимались дымы — это с утра затапливали очаги в становище Эрзямас…

— Князь Владимир, — внезапно произнес Тюштя. — Мне нужно поговорить с тобой с глазу на глаз. Давай отъедем в сторону.

Блуд тревожно взглянул на меня, но что мне оставалось делать? Отказаться? Но почему? И нужно ведь было узнать, чего хочет своенравный и уверенный в себе эрзянский инязор.

Мы отъехали в сторону и некоторое время молчали: я — выжидательно, а Тюштя — явно в растерянности.

— Не знаю, как спросить у тебя, — наконец произнес он. — Хоть и готовился к этому разговору… Скажи мне, князь, ты ведь бывал на далеком севере, на берегах холодного северного моря? Говорят, что ты пришел в Киев из северных земель, от викингов? Они ведь были в твоем войске, да?

— Были, — кивнул я. — Но всех викингов я отослал из Киева.

Лицо Тюшти стало напряженным, а взгляд тусклых глаз потемнел.

— Князь, — сиплым от волнения голосом сказал он. — Спрошу тебя прямо: ты бывал в Санкт-Петербурге? Этот город ведь стоит прямо на твоем пути из северных земель. Ты не мог его миновать.

Так вот оно что! Вот о чем хотел спросить меня и не решался инязор Тюштя!

Он смотрел на меня в упор, и я видел, как подрагивают от волнения его ресницы. Он ждал моего ответа. Свой вопрос он, конечно, обдумал заранее. Если перед ним человек, никогда не слышавший о Санкт-Петербурге, он просто отмахнется. Скажет — шел другой дорогой, не помню такого города.

И никаких подозрений.

— Я был в Санкт-Петербурге, — медленно, не сводя глаз с лица инязора, ответил я. — Но не в тот раз, когда шел на Киев, а гораздо раньше. Я ездил туда на экскурсию, когда учился в школе. И потом еще несколько раз, когда был студентом. А ты, инязор, давно из Петербурга?

Несколько секунд мы помолчали. Слишком уж внезапно случилось узнавание. Тюштя, вероятно, имел только смутные догадки насчет меня и не был до конца уверен. Потому и подбирался так сложно к своему вопросу…

Внезапно с реки подул сильный ветер — холодный и резкий, признак близкой зимы. Трупы заскрипели сильнее, раскачиваясь на ветру. Деревья в Священной роще раскачивались.

— Я никогда не бывал в Петербурге, — тихо сказал инязор. — Родился в Арзамасе, учился в Казани… В Петербург всю жизнь хотел съездить, но денег не было — семья большая, где тут скопить. Да я просто так вас спросил. Все думал, как подступиться, вот и решил, что если вы про Петербург меня поймете, то значит, я насчет вас прав.

Эрзянский инязор качнулся в седле и вдруг чуть заметно усмехнулся.

— Впрочем, я же не представился. Пашков Василий Иванович, инспектор сельских и церковных школ Арзамасского уезда.

— Румянцев Владимир Семенович, — поймав его вопросительный взгляд, пробормотал я. — Врач-терапевт…

— Владимир Семенович, — задумчиво повторил за мной Пашков-Тюштя, качая головой в громадной меховой шапке.

— Ну да, — хмыкнул я. — Имя-отчество как у Высоцкого. Высоцкий тоже был Владимиром Семеновичем.

Эту присказку я говорил с детства, меня так научили родители.

— Высоцкий? — переспросил инязор и пожал плечами. Потом недоуменное выражение на его лице сменилось озарением.

— Вы из какого года? Откуда вы?

Когда я ответил, Василий Иванович озадаченно крякнул:

— Однако… Две тысячи двенадцатый. Даже сказать-то страшно.

Мне стало смешно от этих слов.

— А жить в десятом веке вам не страшно? — засмеялся я, обводя рукой висящие трупы на деревьях. — А вот среди этого жить вам не страшно? Вы сами-то из какого года?

— Первого мая тысяча девятьсот четвертого года, — негромко доложил Василий Иванович и откашлялся. — Ехал в село Аршиново с проверкой. Лошадь вдруг зафыркала и стала. Я думал, что-то с подпругой. Вышел посмотреть, да тут слабость вдруг накатила… А когда очнулся, то был уже Тюштей — здешним инязором. Пришлось привыкать. Нда-с…

Василий Иванович Пашков родился в зажиточной и очень набожной мордовской семье неподалеку от Арзамаса. Когда мальчик закончил четырехклассную школу в деревне, отец послал его учиться дальше — в Казанскую инородческую семинарию. Было такое специальное учебное заведение для подготовки национальных кадров — учителей и священников. Потом обычная карьера сельского педагога, большая семья, домашние заботы. А в сорок три года Василий Иванович вдруг провалился во времени и оказался в десятом веке так же стремительно и неожиданно, как это произошло со мной.

— А как вы стали инязором, почтеннейший? — поинтересовался я. Неужели и здесь, в эрзянских лесах, произошла точно такая же история, как со мной в Киеве?

Но нет…

— Очень даже просто все было, — пояснил Василий Иванович. — Очнулся в лесу, пока огляделся, пока то да се… Потом уж двинулся куда глаза глядят, да так и вышел прямиком к Эрзямасу. Конечно, я не сразу понял, что попал на то же место, где всегда жил, только на тысячу лет раньше. Не сразу понял, что Эрзямас — это как раз то, что потом станет Арзамасом — моим родным городом. А там не успел я оглянуться — толпа навстречу валит, все кричат, радуются… Это меня народ встречал!

Оказывается, был у них здесь князь по имени Тюштя, — продолжал Василий Иванович. — Ну, судя по рассказам о нем, негодный был человечишка. Недоумок, одним словом. Он как раз бузы тутошней перепил и помер за полгода до моего появления. Его снесли сюда, в Священную рощу, все чин чином, он истлел, как положено. А через полгода вдруг я появляюсь собственной персоной, и все сразу признают во мне того самого Тюштю. Воскресшего, чудесно вернувшегося с того света. Вот и пришлось мне привыкать к роли вождя. Меня теперь все колдуном считают, раз я после смерти вернулся. Ну, и чудесами я, конечно, народ иногда балую — то самогону сварю и дам попробовать, то печку научу сложить. Тут до меня печек и не знали, а теперь понемногу стали присматриваться, как я у себя в доме соорудил. А пшенные оладьи? Это же старинное эрзянское блюдо, у нас в селе их все хозяйки готовили. А тут не умели еще делать, так я научил.

Василий Иванович пристально взглянул на меня.

— А ты тоже был на князя Владимира похож как две капли воды? — спросил он. — Как я на Тюштю?

Я согласно кивнул, и инязор поинтересовался:

— Тот тоже помер, да? И тебя князем признали взамен умершего?

Мне оставалось лишь молча кивнуть, не вдаваясь в подробности. Врать не хотелось, тем более чудом встреченному почти что современнику, и уж точно — товарищу по судьбе. Но ведь и не рассказывать же о том, как на моих глазах зарезали князя Владимира, каким бы он ни был? Не стоит об этом распространяться.

Послышалось чавканье лошадиных копыт по размокшей земле, и к нам подъехали Овтай с Блудом. Овтай был в овчинном одеянии мехом наружу, а Блуд до горла завернул свое тучное тело в шерстяной плащ темно-красного цвета, отчего сразу стал напоминать мне древнего римлянина-полководца.

Лица обоих были тревожны — мы слишком долго разговаривали наедине с эрзянским инязором.

Тюштя мрачно покосился в сторону помешавших нашему разговору, а я, поймав испытующий взгляд боярина, улыбнулся.

— Нам нужно еще кое-что обсудить с инязором, — сказал я. — Еще совсем немного осталось вам подождать. Мы не договорили о самом главном.

— На будущий год ты пойдешь войной на Корсунь, — заметил Василий Иванович, когда мы снова остались с ним наедине. — Возьми с собой Овтая. Парень рвется в бой, а кроме этого, все равно ни к чему не способен. Послал же бог муромскому народу такого глупого князя. Когда я учился в семинарии в Казани, мы очень интересовались, куда девался муромский народ, отчего он вымер и смешался с нами — эрзянами. Никто не знал ответа. Теперь-то я знаю причину, — усмехнулся Тюштя-Василий. — С такими князьями любой народ перестанет существовать.

— Овтай могуч, как дуб, и храбр, как лесной медведь, — повторил я слова, которые муромский инязор часто говорил сам о себе.

— Ну да, это правда, — согласился Тюштя. — Только глуп. Пусть лучше идет с тобой в поход на Корсунь — это всем будет полезнее.

— Откуда ты знаешь, что я пойду в поход именно на Корсунь? — спросил я. — И что такое эта Корсунь? Никогда не слышал. А тебе откуда известно?

В разговоре мы теперь свободно переходили с «вы» на «ты» и обратно, потому что не могли сами для себя решить: мы князья киевский и эрзянский или врач и школьный инспектор…

— Откуда мне известно? — усмехнулся в длинные сивые усы Василий Иванович. — А вы, юноша, в гимназии историю не проходили? Или в вашем две тысячи двенадцатом году уроки истории отменили? Или вы реальное заканчивали? Ну, там с историей похуже, но все-таки странно не знать про такое…

Удивительно было наблюдать, как заросшее полуседой бородой угреватое лицо инязора вдруг преобразилось, и в голосе Тюшти прорезались забытые, видимо, им самим педагогические нотки.

— Корсунь, сударь мой, — заметил он, — суть город на Черном море, известный нам под названием Херсонес. И этот греческий город взял штурмом князь киевский Владимир. А взяв его штурмом, был осиян Святым Духом и просвещен Им. Отчего в том же городе Корсуни принял святое крещение от руки греческого иерея. Вы что, юноша, и в Законе Божием этого не проходили?

— У нас в школах нет Закона Божьего, — пробормотал я, ошарашенный услышанным почти что предсказанием.

— Нет Закона Божьего? — удивленно переспросил Тюштя, а потом вздохнул: — Впрочем, чему же удивляться? Вот до чего довели Россию нигилисты… А ведь лучшие умы говорили, предупреждали. Злонравия достойные плоды!

— А вы тут зато трупы по деревьям развешиваете, — не к месту, но от смущения брякнул я. — Тоже вряд ли очень христианское дело.

— Я служу своему народу, — отрезал Тюштя. — Тому и такому народу, каков он есть сейчас. Стараюсь развивать его, чтобы приготовить его к лучшему будущему. Не могу же я в один миг объявить, что все языческие предрассудки отменяются и так далее. Тут даже моего колдовского авторитета не хватит.

Он вскинул голову, и тусклые глаза вдруг блеснули.

— А вам, юноша, — сказал он, — предстоит великое дело. Вы станете крестить Русь! И через Русь будут крещены все другие народы в этой части света. И мой эрзянский народ — тоже, хотя и со временем. Но начнете этот великий подвиг именно вы.

Тюштя помолчал, как бы спрашивая себя о чем-то, а затем озадаченно заметил:

— Странно, что для такого дела избран человек, который даже не проходил Закон Божий…

Вот именно в этом месте мы подошли к самому интересному. Все время с того самого момента, когда я внезапно оказался в Киевской Руси, меня не оставляла эта мучительная мысль: что произошло? Что это, какая неведомая сила забросила меня сюда? Для чего, с какой целью?

С кем я мог обсудить все эти вопросы? И вдруг такая чудесная встреча!

— Да, Василий Иванович, — волнуясь, начал я. — Вот вы сказали про то, что я избран… И вы, вероятно, тоже ведь избраны, не так ли? Ну вот, а что вы думаете о том, что с нами произошло? У вас есть какое-то объяснение?

Господин Пашков несколько мгновений тяжело молчал, подергивая поводья уставшего стоять на месте коня.

— Я здесь уже третий год, — наконец сказал он задумчиво. — Было у меня время подумать обо всем. Теперь мы можем с вами сравнить наши мысли и прийти к какому-то выводу. Так вот… Вы — русский?

Я кивнул, и Василий Иванович впервые за время нашего разговора улыбнулся.

— Ну вот, — заметил он. — А я мордвин. То есть мордвой нас русские называют, а на самом деле я эрзянин. Думаю, что в истории каждого народа есть такие поворотные пункты, которые особенно важны для дальнейшего развития. Для того, чтобы картина мира сложилась правильно.

— Что значит — правильно? — перебил я. — Правильной картиной мира вы называете ту, которую мы с вами знаем? Но, может быть, мы знаем далеко не самую правильную картину мира.

— Не перебивайте, — сурово оборвал меня собеседник. — Видно, в вашей гимназии в две тысячи двенадцатом году вас не учили также и правилам ведения беседы. Ведь не учили?

— Не учили, — вздохнул я.

— Так вот, если в поворотный момент истории на ключевом месте оказывается недостойный человек, его заменяют нами. Видимо, выбирается какой-то потомок этого человека, которого надо заменить. Такой потомок, который внешне похож как две капли воды. Очень может быть, что внешность людей повторяется буквально через десять или двадцать поколений. Особенно если это прямые потомки. Ведь может такое быть?

— Может, — кивнул я. — Но в чем смысл такой замены? Вы считаете себя наиболее подходящей кандидатурой в вожди эрзянского народа? А я что же — идеальный персонаж для управления Киевской Русью? Не смешите меня! У нас с вами нет для этого ни опыта, ни знаний, мы в чужом мире, как слепые котята…

Василий Иванович поднял руку, давая понять, что имеет возразить нечто важное. Наверное, так было принято в то время, откуда он прибыл…

— У нас есть главное, — сказал он. — У нас с вами есть знание о том, что именно и как должно произойти в истории. В этом смысле мы устремлены в будущее. Даже несмотря на то, что вы не знали о предстоящем походе на Корсунь и о том, что вам следует крестить Русь и стать Владимиром Святым. Пусть вы не знали об этом, но все равно, вы — сын христианской цивилизации, сын русского христианского народа, и это знание руководит вашими поступками.

Так же как я знаю твердо, что эрзянскому народу никогда не стать великим и никогда не решать свою судьбу. Но я знаю, что эрзя станут христианами, что эрзя будут жить и процветать в составе великой России. Уже поэтому я никогда не приму магометанства, чего бы очень хотела Булгария.

Мы ведь из-за этого и воюем все время. Булгары приняли ислам и хотят обратить в ислам и нас — эрзю, мурому. Стоило бы нам принять ислам, и вопрос с набегами булгар был бы решен — нас бы оставили в покое, как единоверцев. Кстати, я узнал, что мой предшественник, тот самый настоящий покойный инязор Тюштя, как раз очень даже склонялся к принятию ислама. А что ему? Его и винить за это нельзя. Почему бы и нет? Он ведь не был из будущего времени, как мы с вами, и не мог знать о том, что эрзянскому народу предназначена другая судьба — быть с христианской Россией, а не с растленным Востоком.

Длинная и горячая речь Василия Ивановича поразила меня: вот уж не ожидал такой убежденности от этого невзрачного на вид человечка. Ан нет, оказывается, он совсем не таков, как кажется. Может, и правда, его не случайно избрали…

— Растленный Восток, — повторил я последние слова инязора. — Слова-то какие… Это вас в семинарии научили так выражаться?

Господин Пашков посмотрел на меня, прищурившись.

— Знаете, — запальчиво сказал он. — Судя по отдельным вашим высказываниям, в ваше время победили нигилисты. Только они могут так уродливо сформировать сознание молодого еще человека. Ведь правда, что победили нигилисты?

— Нигилисты, — вздохнул я. — Что нигилисты! Спустя всего немного лет после вашего «отъезда» на нашей с вами родине победили такие люди, по сравнению с которыми так называемые нигилисты — это просто ученики воскресной школы. Но не будем об этом — сейчас не время. Скажите лучше, кто всем этим занимается. У вас есть какие-то мысли по этому поводу? Догадки? Кто нас с вами сюда забросил? Кому это надо, кто на это способен? Что это за силы, которые забросили нас сюда?

Мой собеседник помрачнел и отрицательно покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Не знаю. Не Бог ведь…

— Но ведь и не Дьявол? — уточнил я, криво усмехнувшись. Все это уже приходило мне в голову.

— Не знаю, — повторил Тюштя. — В одном лишь нет сомнения: когда-нибудь мы все это узнаем, нам это предстоит. Если уж мы стали чьими-то игрушками, то хозяин когда-нибудь появится.

Он обернулся и взглянул на наших спутников неподалеку.

— Нас заждались и нервничают, — промолвил Василий Иванович. — А нам с вами больше нечего сказать друг другу. Я остаюсь здесь и буду делать то, что должен. А вы отправляйтесь в свою столицу и делайте то, что назначено вам. Прощайте, Владимир Семенович.

Я совсем было уж собрался протянуть ему руку на прощание, но вовремя одернул себя: этот жест здесь был совершенно не принят, а за нами наблюдали, хоть и издалека…

Я тронул застоявшегося коня и успел отъехать несколько шагов, когда Тюштя окликнул меня сзади.

— Послушайте, — сказал он. — Только вот… Ответьте мне на один вопрос. Чем закончится война?

— Какая война? — не понял я сначала.

— Ну, вот эта, — смущенно пояснил Василий Иванович. — С Японией, какая же еще? Мой старший сын служит мичманом на флоте. За день до того, как отправиться сюда, мы с матерью получили от него письмо о том, что его корабль включен в эскадру адмирала Рожественского и она скоро отправится к театру военных действий. Вот я и волнуюсь и спрашиваю у вас: мы победим в этой войне? Вы же должны знать!

Я покачал головой.

— Россия проиграет эту войну, — негромко сказал я и, отвернувшись, ударил каблуками сапог по бокам лошади. Теперь хотелось уехать поскорее. Не рассказывать же инязору о том, что его сыну-мичману предстоит сражение при Цусиме, где погибнет весь русский флот. Тюште в его эрзянских лесах десятого века об этом незачем знать…

Глава 2

Тризна

Весть о нашем возвращении достигла Киева раньше, чем наши струги показались перед городом. Видимо, рыбаки из окрестных сел успели заметить нас и предупредили людей в столице о том, что князь Владимир с дружиной вот-вот ступят на землю.

На пристани собралась громадная толпа встречающих. Тут были матери и жены воинов, а также все праздные люди, вышедшие поглазеть на вернувшуюся рать.

Оркестр был тут же, и при устрашающих звуках медных труб, железных трещоток и деревянных букцин мне снова захотелось зажать уши. И эта какофония здесь называлась музыкой!

«Хорошо бы научить местных музыкантов исполнять «Прощание славянки», — мелькнула у меня шальная мысль, но я тут же прогнал ее. Во-первых, я не смогу воспроизвести мелодию и научить ей, а во-вторых, для неподготовленного уха людей десятого века этот щемящий и трогательный марш наверняка будет звучать так же дико, как для меня «музыка» здешнего оркестра…

Пока причаливали и воины со стругов сбрасывали мостки на пристань, я огляделся. В каком-то смысле я уже успел привыкнуть к этому миру и к своему положению в нем. Теперь я, князь киевский, с удовлетворением глядел на столицу своего государства и на столпившихся для встречи подданных.

Вот в центре большая группа в доспехах, сверкающих на солнце, — это та часть дружины, которая осталась охранять Киев. Рядом еще одна группа в ярких нарядах — это мои наложницы из терема. Они принарядились и тоже выбежали на пристань. Каждая из женщин надеется, что именно ее я сегодня выберу и приглашу на второй этаж…

Что ж, посмотрим.

Встречал нас главный жрец Жеривол. Как ни старался я все последнее время уговорить себя, что глупо злиться на язычников за то, что они язычники, все же этот человек продолжал вызывать у меня глубокую неприязнь. Я не мог забыть, с каким явным наслаждением этот мускулистый и упитанный человек вонзал жертвенный нож в грудь мальчика Всеслава. Отнюдь не благоговение перед богами было написано в тот миг на его лице, а только лишь неприкрытое садистское сладострастие. Этот человек стал жрецом для того, чтобы убивать…

Стараясь перекричать пронзительные звуки музыки, Жеривол пояснил, что в Киеве нас уже устали ждать из похода и что народ сильно волновался.

Неужели вся рать вместе с князем погибла в Булгарии? Ведь мы собирались вернуться раньше, а теперь долгая задержка с каждым днем вызывала у народа все большее беспокойство.

Народ расступился, и по образовавшемуся проходу мы поднялись в город, направляясь к терему.

На площади стоял каменный алтарь с высокой деревянной статуей грозного Перуна, и здесь мы остановились. Толпа, следовавшая за нами с берега, растеклась по площади полукругом. Рядом со мной стояли Блуд, Добрыня Новгородский, Свенельд, а Жеривол все продолжал свою речь.

— Мы решили, что для вашего счастья нужно упросить богов помочь вам вернуться, — говорил он, и его карие глаза сверкали. — Поэтому было решено принести жертву Перуну Великолепному и Могущественному. В его силах было вернуть любимого князя домой.

Жеривол говорил все это, пристально глядя мне в глаза, и голос его звучал вкрадчиво и угодливо, но я не строил никаких иллюзий. Этот жилистый человек в расцвете лет любил власть и любил убийство больше всего на свете. Если придет нужный час, он вскроет грудную клетку своему князю с точно такой же легкостью, как делает это с другими всю свою жизнь.

— Теперь князь с дружиной вернулся домой, — продолжал Жеривол. — И мы должны поблагодарить Перуна за это. Ты ведь благодарен Перуну, князь?

Жеривол кричал все это громко, чтобы слышали все окружающие. Я оглянулся вокруг, выхватив из толпы несколько лиц.

Боярин Блуд стоял рядом с совершенно безучастным видом. Последние дни он чувствовал себя все хуже и хуже, так что нечего было удивляться его безразличию. Свенельд слушал жреца с удовлетворенной улыбкой — он явно соглашался с тем, что говорил Жеривол. Что касается Добрыни, то лицо его оставалось мрачным, как почти всегда. По крайней мере, я знал причину озлобления новгородского посадника — Добрыня никак не мог примириться с тем, что случилось с его малолетним сыном.

«А ведь Всеслава принес в жертву именно Жеривол, — подумал я осторожно, чувствуя, как мысленно хватаюсь за некую спасительную идею. — Интересно, знает ли Добрыня о том, кто убил его сына? Наверное, люди уже рассказали ему. Надо думать, Добрыня вряд ли питает к верховному Перунову жрецу теплые чувства. Вот и союзник у меня есть…»

Перед алтарем был сложен костер, который теперь запалили. Пламя слегка поиграло, разгораясь и схватывая дрова, а затем занялось — столб дыма поднялся к небу.

Не дожидаясь моего ответа, Жеривол стремительно скинул с себя парчовый наряд, и остался обнаженным по пояс. Его мускулистый торс и могучие мускулы были мне неприятны — в этой демонстрации грубой силы я видел неприкрытую агрессию и желание повелевать. Какое-то бесстыдство виделось мне в этой фигуре.

Он взмахнул рукой, и заиграла музыка. Взревели длинные трубы, загремели трещотки, заухал барабан. Протяжные звуки перемежались короткими, отрывистыми, и как ни вслушивайся, мелодию было не уловить. Да и не было никакой мелодии: музыка должны была устрашать и подавлять волю — в этом и состояло ее назначение.

Жеривол пружинистой походкой пошел по кругу у запылавшего костра. Он приплясывал — сначала медленно, а затем все быстрее. Из одежды на жреце были только широкие шаровары синего цвета, а на голове — высокий колпак с вшитой сверху золотой звездой. Ноги, обутые в сапожки из мягкой кожи, двигались все быстрее, затейливее. Жеривол пустился в пляску вокруг костра, под устремленными на него взглядами сотен столпившихся людей. Здесь были все: воины, вернувшиеся со мной из похода, женщины — наложницы из терема, бояре и киевские жители, пришедшие присутствовать на встрече князя.

Всем здесь, и мне в том числе, было ясно — готовится очередная человеческая жертва Перуну.

Когда в Киеве тревожились о том, почему так долго не возвращается рать, ушедшая в Булгар, жрецы с Жериволом во главе решили принести жертвы богам, и Перуну в первую очередь. Теперь же появился другой повод. Но в любом случае жертва должны была быть умерщвлена…

Жеривол плясал и пел, обращаясь к Перуну. Через некоторое время его тело покрылось капельками пота, которые блестели, освещаемые пламенем. Люди вокруг стояли молча, изредка негромко переговариваясь. Видно было, что они зачарованы готовящимся сакральным действом.

На площадку перед алтарем вытащили трех человек. Молодые жрецы, тоже обнаженные по пояс и бритые наголо, держали за руки двух молодых мужчин и одну женщину. Все трое были полураздеты, дрожали от ужаса и выглядели подавленными. А как будет чувствовать себя человек, которого через минуту-другую принесут в жертву богам?

Толпа задвигалась, зашевелилась. Все смотрели на тех, кого сейчас зарежут у них на глазах.

Один из мужчин выглядел совсем мальчиком, я это сразу разглядел. Детское лицо с припухлыми губами, отсутствие бороды и испуганные расширившиеся глаза. Где-то я видел этого юношу? Припомнить не смог и перевел взгляд на женщину. Боже, да это ведь несчастная Рогнеда! Мало ей уже досталось в жизни! Дочь великого полоцкого князя Рогвольда сначала попала в плен к чудовищу — моему «предшественнику» Владимиру. Настоящему Владимиру, которого сменил я, но превращаться в которого не собирался ни в коем случае. Затем она попала в дом к боярину Блуду, после чего я и потерял ее след. А теперь она снова в руках Жеривола. Он до нее все-таки добрался!

Бледная Рогнеда со спутанными длинными волосами еле стояла на ногах. Она была в платье из грубой холстины, не закрывавшем колен, босая, и лицо ее ничего не выражало, кроме покорности судьбе. Казалось, она безумна и не понимает происходящего…

А третьего человека я сразу узнал и был потрясен. Вот тебе раз — это был мой старый знакомый Канателень, который был когда-то влюблен в Любаву. Если в этом мире допустимо говорить о влюбленности, конечно. Еще бы мне его не узнать — ведь Канателень пытался всерьез быть моим соперником!

Но что делает здесь Канателень, как он вообще сюда попал? Ведь его вместе с другими воинами, помогшими Владимиру утвердиться в Киеве, выслали подальше — такова была благодарность коварного князя. Выслали их всех, а кстати, вместе с ними и Любаву, мою милую Сероглазку, о которой я с тех пор ничего не знаю…

Зловещая пляска Жеривола замедлилась. Широкий стальной нож тускло поблескивал в его руке…

— Мы что, позволим ему убить этих троих? — повернулся я к Блуду. — Мы будем смотреть, как Жеривол зарежет трех невинных людей?

— Только невинных и нужно приносить в жертву, — безучастно ответил Блуд. — Зачем Перуну или любому другому богу преступники? Бога можно почтить, только пролив на его алтарь невинную кровь…

Он говорил все это, еле шевеля губами, и глаза его были полуприкрыты. Видно было, что боярину совсем плохо и нет дела до того, что сейчас произойдет.

— Но среди жертв — Рогнеда, — заметил я. — Ты же взял ее к себе в дом, Блуд! Разве Жеривол мог в твое отсутствие и без твоего согласия забрать твою наложницу?

Но боярин только махнул рукой в ответ и снова прикрыл глаза тяжелыми веками. Последние дни пути окончательно сломили волю этого человека и убили в нем интерес к жизни. Сделать с этим я ничего не мог: высокое давление и сердечная недостаточность лечатся только сложными медицинскими препаратами, изготовить которые в здешних условиях я не мог…

Но главное Блуд мне все же сказал. Теперь решение зависело от меня самого.

Не дожидаясь, пока смолкнут трубные звуки и пока Жеривол окончательно завершит свою пляску, я вышел вперед. Положив руку на рукоять меча, висящего на кожаной плечевой перевязи, я вплотную приблизился к жрецу, который при виде меня замер на месте.

От Жеривола воняло потом, он был разгорячен пляской, а глаза его смотрели на меня с безумным выражением. Видимо, жрец уже предвкушал скорое пролитие человеческой крови и теперь был невменяем.

Музыка смолкла.

— Жертва не может совершиться, — громко сказал я, стараясь придать своему голосу твердость.

В толпе произошло шевеление. Жеривол, тяжело дыша, глядел на меня, и к нему медленно возвращалось сознание.

От моего поведения, от моей выдержки в ту минуту многое зависело. Верховный жрец — это человек, который говорит с богами. В каком-то смысле он стоит если не выше князя, то вровень с ним. Пусть не в государственных делах, но все же…

Князья приходят и уходят. Они умирают, погибают, их поглощает вечная тьма. А от воли богов, от их расположения зависит вся жизнь людей. Если боги разгневаются, они нашлют неурожай. Или моровую болезнь, от которой нет спасения. Или отнимут боевую удачу, и киевские рати будут терпеть поражение за поражением. Все это — в воле богов. А как их ублаготворить и что для этого нужно, знает только верховный жрец.

За кем пойдет народ? За князем, который всего лишь простой смертный? Или за жрецом — любимцем грозного Перуна?

— Ты приготовил плохие жертвы, Жеривол, — крикнул я. — Так мы не сможем добиться благосклонности Перуна! Разве нужны ему вот эти люди? Разве напьется Перун кровью этих людей?

Я понимал, что от моего напора сейчас зависит многое, и не только жизнь этих троих. Впервые я вступил в непосредственный конфликт в этом мире, и рядом со мной не было Блуда или других советчиков. Никто не мог мне помочь или помешать. Сейчас я впервые выступил самостоятельно, как настоящий князь.

Вот и проверим, каков ты на самом деле, Владимир Семенович! Посмотрим, что ты представляешь собой как личность, и не напрасно ли неведомое Нечто забросило тебя сюда!

— Твой князь с дружиной вернулся из похода! — кричал я. — Это был тяжелый и опасный поход, Жеривол! Вот мои воины, они стоят рядом. Взгляни на них и спроси у них, был ли поход трудным! Скольких смелых друзей мы потеряли в боях, скольким опасностям подвергались! Спроси их, Жеривол!

Не ожидавший такого напора жрец ошарашенно молчал. Он еще не успел прийти в себя, но сейчас придет, и очень скоро. Так что надо спешить!

— После всех битв мы вернулись домой, — продолжил я, стараясь придать своему голосу как можно больше твердости и немного безумия, которое, как я успел заметить, тоже ценится в правителях. — И мы хотим принести богам благодарственную жертву! Мы имеем на это право! Да? — воскликнул я, обращаясь на сей раз к толпе дружинников. — Мы имеем право благодарить Перуна?

— Да! — взревели воины, вспомнившие о тяготах похода и о погибших товарищах. — Да! Мы имеем право благодарить богов!

К воинам присоединились все остальные, включая их жен и матерей. Еще бы, разве не прав князь? Разве Перун не заслуживает самой большой благодарности от вернувшихся из похода?

Выждав, когда вой закончится, я снова заговорил, на сей раз уже куда весомее:

— И ты хочешь подсунуть богам вот этих людей в жертву? Этих жалких преступников? Так-то ты чтишь богов, Жеривол! Ты — верховный жрец и должен был приготовить к нашему возвращению нежных невинных дев и отроков, едва оторванных от материнской груди! Вот чьей крови жаждут наши боги! А что сделал ты? Вот, оказывается, как чтишь ты богов и самого Перуна-Громовержца!

С моей стороны это была чистейшая демагогия. Хоть я простой врач и не искушен в политической жизни, но из немногих прочитанных на эту тему книжек знал, как называется то, чем я сейчас занимался. Демагогия и извращение, вот как!

И у меня получилось! Политиканы всех времен и народов рукоплескали бы мне в ту минуту!

Мне удалось обвинить самого Жеривола в том, что он недостаточно чтит богов. И более того, он недостаточно чтит своего князя и киевских воинов! А как же! Раз пожалел невинных жертв, а подобрал где-то босяков и хотел предложить их кровь добрым богам!

А что может быть лучше для того, чтобы вызвать ярость толпы? Если людям даже наплевать на богов, то уж плохого неуважительного отношения к себе они точно не простят. Я же обвинил жреца в том, что он недостаточно уважает воинов и их семьи!

— Немедленно отведите этих преступников в мой амбар и заприте там хорошенько! — закричал я. — А ты, Жеривол, через три дня должен найти новые жертвы для наших богов! И смотри, ищи хорошенько, а то я еще подумаю, стоит ли тебе оставаться верховным жрецом. Вот тогда мы и прольем на алтарь Перуна кровь, достойную его!

Толпа зашумела, задвигалась и потекла в открытые настежь ворота княжеского терема. Сегодня предстоял большой пир, и следовало проявлять гостеприимство…

* * *

Вечером этого дня умер боярин Блуд. Он сидел рядом со мной в течение всего пира, который затянулся. Он слушал крики дружинников, рев медных труб «музыкального сопровождения» и держался довольно хорошо, хоть и из последних сил.

В середине пира он подозвал своего слугу и велел принести из его дома несколько кувшинов греческого вина. У боярина был большой запас, это я знал и раньше.

— Тебе не стоит пить, — шепнул я Блуду, но он лишь усмехнулся своим потемневшим от притока крови лицом.

— Вино еще никому не приносило вреда. Вино — это здоровье. Оно сделано из сладкого винограда и веселит сердце человека.

— Только не сердце гипертоника, — буркнул я, не в силах убедить Блуда. Десять веков не перескочишь: в некоторых вопросах до сознания здешних людей было не достучаться. Как можно объяснить что-либо про артериальное давление людям, которые не знают, что такое система кровообращения? До открытия доктора Гарвея оставалось много веков…

Один раз Блуд наклонился ко мне и негромко сказал:

— Скажи, князь, я давно хотел у тебя спросить… Ведь инязор Тюштя — не такой же человек, как мы все? Он то же, что и ты — верно?

Я на мгновение оторопел, но затем сразу пришел в себя, собрался с мыслями. Мне следовало понимать, что боярин Блуд может догадаться, о чем мы беседовали с эрзянским инязором так долго наедине. Блуд слишком умен и наблюдателен. Он словно бы родился со своими способностями для совсем другого времени. Или наоборот — как раз для этого?

Я кивнул, и боярин удовлетворенно хмыкнул.

— Так я и думал. Этот Тюштя — странный, вроде тебя. Вот я и подумал… Он из твоего времени?

— Не совсем из моего, — ответил я. — Мы с ним как раз говорили о том, почему и каким образом мы здесь оказались. Но он тоже не знает, как и я.

— Зато я знаю, — произнес Блуд значительно. — Незачем было спрашивать Тюштю. Не знаю, зачем послан в этот мир он, но ты послан для того, чтобы крестить нашу страну. Русь должна стать христианским государством, как Византия. Я давно уже тебе это говорил.

— Знаешь, Блуд, — повернулся я к боярину. — Ты будешь смеяться, но Тюштя сказал мне то же самое. Что я должен крестить Русь. Так что если у меня прежде были какие-то сомнения, то теперь они отпали. Похоже, ты самый умный человек на свете, Блуд.

— Я — самый хитрый человек, — засмеялся Блуд, причем лицо его в этот момент совсем потемнело. Белки глаз стали розовыми — произошел разрыв кровеносных сосудов.

— Мне что-то совсем нехорошо, — промолвил боярин, сокрушенно покачав головой. — Пожалуй, я пойду к себе домой и отдохну.

— Мудрая мысль, — подхватил я. — Немедленно домой и лежать! У тебя остался еще настой наперстянки? Выпей его побольше и как можно скорее. Наперстянка поможет тебе, а не греческое вино.

В этот момент слуги Блуда внесли во двор две глиняные амфоры с вином и, отбив горлышки, стали разливать.

Естественно, первому налили мне, затем Блуду, Добрыне и Свенельду, а потом уж слуги пошли обносить дружинников и других бояр.

— Нужно выпить за наших богов, — громко произнес Блуд, вставая со своего места рядом со мной. — Боги принесли нам удачу в походе! Нам не удалось на этот раз победить булгар, но зато мы вернулись домой и скоро будем готовы к новым походам и новым битвам!

Блуд стал пить из своего серебряного кубка, а сидевшие за длинными столами дружинники сопровождали это приветственными согласными криками. Гости шумели, музыка грохотала, забиваясь в уши, подобно ржавым гвоздям, а боярин Блуд — великий политик и великий человек пил свое последнее в жизни вино.

Он запрокинул голову, чтобы влить в себя последние капли из глубокого кубка, да так и повалился набок, потеряв равновесие.

Крики гостей усилились.

— Он пьян, — сказал Добрыня, поглядев на лежащего боярина.

— Устал после похода, вот и заболел, — высказал свое мнение Свенельд. — Нужно отнести боярина Блуда к нему домой и дать отоспаться. Он все же немолодой человек. Ну же, берите его и несите, да осторожнее, — крикнул он слугам.

Те подняли ослабевшее тело, и тут я сказал:

— Несите на второй этаж. Незачем таскать человека по всему городу.

Никто из пировавших не придал особого значения произошедшему. На пирах часто бывали случаи, когда кто-то упивался и терял сознание, валился на землю. Что ж удивительного в том, что такое случилось с пожилым боярином, да еще после утомительного похода, да после большого кубка вина?

Но я знал, что произошло. Сколько раз приходилось мне видеть такое во время работы на «Скорой»…

Выждав несколько минут, я встал из-за стола и отправился наверх. У Блуда случился инсульт, как я и предвидел, как, собственно, только и могло быть в его положении. Про настой из наперстянки я говорил ему только для очистки совести — этим было уже не помочь.

Мне хотелось попрощаться с Блудом, а позже это могло уже оказаться невозможным. Когда происходит геморрагический инсульт, человеку становится плохо, но он еще может говорить и даже кое-как двигаться. Но очень скоро кровь из лопнувшего сосуда заливает участки головного мозга, а после этого уже ни о каких разговорах речи быть не может — наступает паралич, и больной теряет способность говорить. При немедленном вливании препаратов типа церебролизина можно попытаться остановить процесс. Иногда это даже удается в какой-то степени, уж как повезет…

Но в данном случае не было ни лекарств, ни шприца, ни капельницы, так что последствия должны были наступить со всей фатальной неотвратимостью.

Я попросил Свенельда пойти со мной. Моего небольшого опыта в качестве князя киевского хватило на то, чтобы узнать: все следует делать при свидетелях. Если я сейчас буду с Блудом наедине, а потом он умрет, то найдутся люди, которые будут говорить, что это князь Владимир умертвил ближнего боярина для каких-то своих целей. Отравил, а потом задушил. А как говорила моя бабушка: на всякий роток не накинешь платок…

К счастью, когда мы с воеводой поднялись наверх, Блуд уже умер. К счастью, потому что в качестве альтернативы после инсульта боярину оставалось лишь долго и мучительно умирать в парализованном состоянии.

Блуд глядел остекленевшими глазами в потолок, и в них застывала остановившаяся кровь. Борода торчала кверху, потому что мертвец лежал с запрокинутой головой. Бывшее до того багровым лицо его побледнело — кровь отступила, отлила вниз.

Мы со Свенельдом помолчали. В углу помещения стояли несколько женщин — наложниц, которые перешептывались и не знали, как себя вести.

— Будем устраивать тризну, — уверенно сказал Свенельд. — Князь, распорядись, чтобы складывали большой костер. Самый большой, какой только смогут. Для Блуда мы должны запалить огненную гору.

Свенельд смотрел на меня повелительно. Его мощная фигура буквально нависала надо мной, а в голосе твердела сталь. Я посмотрел на воеводу, и мне вдруг пришло в голову, что после смерти Блуда только Свенельд и Добрыня Новгородский знают о том, кто я на самом деле такой. Можно сказать, что моя «легитимность» в этом мире и на княжеском престоле резко повысилась в один миг — на одну треть. Теперь только два человека знают о том, кто такой князь Владимир Киевский.

На огненное погребение я к тому времени насмотрелся уже достаточно: во время войны и похода умерших и погибших в бою хоронили именно так — сжигали на погребальных кострах. Если тело было одно, то сжигали одно, а после боя наваливали всех сразу, сколько есть, уж истинно по-братски…

Зрелище это было неприятным для меня. Мертвые тела от жара начинали шевелиться. Иные вскидывали руки или ноги — это огонь производил действие на группы мышц, и казалось, что жгут живых людей, что они корчатся от боли. Кроме того, запах горящей человеческой плоти — к этому надо было привыкнуть.

Но тут выхода не было: пусть Блуд и был тем человеком, который нацелил меня на принятие христианства и сам первый осознавал необходимость крещения Руси. Сам он умер, оставаясь язычником. Впрочем, за время нашего общения мне удалось достаточно хорошо узнать этого человека, и я уверен — для самого Блуда никаких религий вовсе не существовало. Сам он не верил ни во что, не такой он был человек. Как настоящий прирожденный политик, Блуд понимал важность религии для людей и знал, как манипулировать верой других.

Я вспомнил о политиках того мира, откуда пришел, и подумал о том, что с десятого века люди не изменились. Многие нуждаются в религии, многие верят в Бога или в богов — это их жизнь, это их надежда, их слава и гордость. Но руководящие всем этим люди — политики, государственные деятели — просто используют религию в своих собственных целях. Иногда они искренне уверены в том, что действуют не в личных целях, а на благо народа — и это тоже бывает правильным. Но факт есть факт, какие бы моральные оценки мы этому ни давали…

А язычник Блуд был великим человеком, далеко опередившим свое время, мыслями своими шагнувшим на века вперед. И, когда он умер, я внезапно почувствовал себя осиротевшим. Раньше у меня был друг, пусть неискренний, но умный и осторожный. А теперь я остался в этом мире совсем один.

Устроить погребение и тризну в тот же день не удалось — пир продолжался, и к ночи все присутствовавшие оказались изрядно пьяны. Дружинникам хотелось развлекаться, их ждали женщины и семьи, так что никому не было дела до мертвого Блуда.

Не удалось и на следующий день, потому что раздосадованный и затаивший обиду Жеривол заявил свои права на предстоящее погребение ближнего боярина. Спорить по этому поводу я уже не мог: не ссориться же с верховным жрецом по любому поводу! А для приготовления обряда погребения жреца потребовалось время.

Поэтому у меня появилась возможность разобраться с делами, которые я наметил для себя в день возвращения. Ведь в амбаре у меня были заперты трое людей, с двумя из которых нужно было что-то решать.

Я выставил из своих покоев на втором этаже женщин и слуг и велел привести княжну Рогнеду.

Да-да, я именно так и выразился, отдавая повеление: княжну Рогнеду. Поймав удивленные взгляды слуг, я нахмурился, и они не решились переспрашивать, хотя понять их было можно — после всего произошедшего с Рогнедой ее меньше всего можно было называть княжной…

Я сел на широкую лавку возле стены и, облокотившись спиной, стал ждать — мне предстоял долгий разговор.

Через несколько минут Немига привел дочь убитого Рогвольда.

Рогнеда шла, еле переступая босыми ногами, ее пошатывало, цвет лица был нездоровым. Еще бы — после всего, что с ней случилось! Длинные волосы на этот раз были заплетены в две толстые косы, лежащие по плечам. Она вошла, не поднимая глаз, и, сделав несколько шагов ко мне, остановилась. Немига сзади слегка подтолкнул ее в спину, и Рогнеда сделала еще пару шагов. Голова ее была опущена, длинные ресницы дрожали.

Приблизившись ко мне на расстояние приблизительно полутора метров, Рогнеда опустилась на пол, встав на локти и колени. Уткнув лицо в струганые доски, она легла на пол грудью, при этом высоко отставив кверху зад. Заведя обе руки за спину, она потянула свое платье. Задрав его на спину, Рогнеда оголила свой отставленный зад и застыла в таком положении. Косы лежали на полу — справа и слева…

Все это происходило в молчании и напоминало некую давно затверженную процедуру. Ошеломленный, я перевел взгляд на Немигу, но слуга, похоже, был удивлен не меньше моего. Жестом я велел ему выйти. Встал с лавки, обошел стоящую в позорной позе женщину. Когда я оказался сзади и она услышала, как позади нее скрипнули половицы, то поспешно расставила колени еще шире, и старательно вскинула голую попу кверху. Ягодицы были покрыты струпьями и шрамами — как старыми, засохшими, так и совсем еще свежими.

— Тебя пороли? — спросил я, продолжая стоять сзади.

Попа женщины вздрогнула, бедра напряглись.

— Да, мой господин, — послышался чуть слышный ответ. Рогнеда не смела оборачиваться. И отвечала на мои вопросы, по-прежнему уткнувшись лицом в пол перед собой и услужливо подставив раздвинутые оголенные бедра.

— Кто тебя порол?

— Жеривол, мой господин, — прошелестела бывшая полоцкая княжна. — Он забрал меня из дома боярина Блуда уже много дней назад.

— Он владел тобой?

— Да, мой господин. Жеривол брал меня каждую ночь и обязательно порол при этом. До того, как овладевал мной, а затем — после. Прости меня, мой господин, я ничего не могла сделать.

Рогнеда развернулась и подползла ко мне, уткнувшись теперь лицом в носки моих яловых сапог.

Она дрожала всем телом, как побитая собака, которая боится получить еще…

— Ты ведь сам отдал меня Блуду, — виновато бормотала она едва ли не в забытье от охватившего ее страха. — А Блуд отдал меня своим псарям и конюхам, и в его доме я должна была служить им. А потом за мной пришел Жеривол и объявил, что отныне я буду жить у него.

Я отошел на шаг назад, и Рогнеда сделала попытку ползти за мной.

— Оставайся на месте, — выдавил я из себя, а сам отошел к окну, чтобы не видеть удручающего зрелища. Нервно сцепив за спиной руки, я почувствовал, как они вспотели. Да что там руки — я весь покрылся потом от волнения.

«Да уж, — сказал я себе, пытаясь успокоиться. — Милые люди, что и говорить. Сначала над ней глумился Вольдемар-Владимир, затем Блуд не нашел ничего лучше, чем отдать ее на потеху псарям и конюхам. Спас ей жизнь, но не спас ее как человека. Видимо, после того, как Рогнеду сделал своей наложницей Вольдемар, она уже перестала считаться человеком. Так? Видимо, так. А потом еще этот Жеривол. Хорошие добрые люди, хорошее доброе время. Ну и в эпоху меня забросили!»

Страх Рогнеды был мне понятен. Ее так долго мучили и унижали, что сумели общими усилиями окончательно превратить в забитое испуганное животное. К тому же самым страшным ее мучителем был Вольдемар, а сейчас она ведь была как раз с ним. Эта несчастная, как и все прочие, считала меня тем самым чудовищем…

Надо сказать, что ничего подобного мне прежде видеть не доводилось. Конечно, положение женщины здесь было совсем не таким, как в моем мире двадцать первого века. У многих состоятельных людей тут было по нескольку жен и наложниц. Что говорить, у меня, князя, ведь тоже. Женщины зачастую переходили из рук в руки, и об их чувствах никто особо не задумывался. Женщина, будь то жена или наложница, считалась собственностью владевшего ею мужчины.

Но любое общество, даже не слишком развитое, соблюдает свои нравственные обычаи. Как бы мало прав женщина ни имела, она все же чья-то дочь и чья-то мать, сестра. Никакого целенаправленного издевательства над женщинами здесь не было. Пусть даже она рабыня, но и над рабами издеваться было не принято, считалось неблагородным и осуждалось.

Видимо, в случае с Рогнедой все сложилось исключительно неудачно для нее. И главным виновником в ее судьбе был мой предшественник Вольдемар.

А что мог я сделать сейчас? Конечно, у меня было чем гордиться: как-никак я все же спас Рогнеду от смерти на жертвеннике под ножом Жеривола. Ах, кстати, этот Жеривол — не пора ли уже с ним разобраться?

Впрочем, об этом потом. Что же делать с Рогнедой?

— Я беременна, — простонала женщина, не разгибая спины.

— Встань на ноги, — наконец-то догадался сказать я. — Больше ты не должна ползать по полу. Ни передо мной, ни перед кем-либо еще. Вспомни о том, что ты — княжеская дочь. Что бы с тобой ни случилось, этого у тебя никто отнять не может. Ведь правда?

Княжна поднялась и выпрямилась, опустив подол. Потом посмотрела на меня глазами, полными изумления. Это ли князь Владимир, который причинил ей столько горя и ужаса? Тот ли это человек? И что он теперь задумал?

Мысли метались в голове несчастной женщины, но лицо оставалось спокойным, и лишь яростный взгляд обжигал меня.

— От кого ты беременна?

— От Жеривола, — коротко бросила Рогнеда в ответ, будто выплюнула это имя.

Видимо, мой предшественник, а за ним Жеривол знали, что делали, унижая эту женщину — только так можно было сломать ее. Стоило ей разогнуть спину и выпрямиться, как преображение жалкой рабыни в опальную полоцкую княжну стало стремительным. Рогнеда буквально испепеляла меня глазами…

Мне нужно было принять какое-то решение насчет ее судьбы, но я понимал: это далеко не самое сложное решение из тех, что мне предстоит принять в ближайшее время.

Ничего объяснять Рогнеде я не стал, не счел нужным. Незачем ей знать, кто я такой на самом деле. Да она и не поверит, так что не стоит стараться. К тому же какая ей разница? Ее волнует собственная судьба.

— Ты станешь моей наложницей и останешься в этом доме, — сказал я твердо. — Трогать я тебя не собираюсь, не беспокойся. Просто здесь ты будешь в безопасности и сможешь спокойно выносить ребенка. А потом я подумаю, как быть. — Затем добавил: — Не говори никому, что ребенок от Жеривола. Женщины будут у тебя спрашивать. Они любопытны. Но ты скажи им, что ребенок будет от меня. В конце концов, должен же я нести какую-то ответственность, — пробормотал я в конце своей короткой речи.

Наверное, последних слов княжна не поняла, но первые слова ее снова потрясли: определенно у нее сегодня был день удивлений…

— Ребенок не может быть твоим, — вдруг сказала Рогнеда. — Ты же был в походе и только вчера вернулся. Женщины умеют понимать сроки.

Босая, многократно выпоротая и изнасилованная, в старом холщовом платье, полоцкая княжна стояла передо мной, и в каждом слове ее, в каждом взгляде, в каждом мимолетном движении головы ощущались надменность и презрение. Не только по отношению ко мне — ее внезапно переменившемуся мучителю и обидчику. Нет, тут было нечто прирожденное, княжеское, воспитанное в тереме полоцкого властителя Рогвольда.

Еще несколько фраз, еще полчаса нормального разговора, и она станет повелевать!

«Нет, — невольно подумал я. — Это определенно не мой тип. Издеваться над ней мне неинтересно, но и приближаться к ней я тоже не хочу. Мне нравятся совсем другие женщины. Эх, где же теперь моя Любава-Сероглазка?»

Я с тоской взглянул на преобразившуюся княжну и ответил равнодушно:

— Я разрешил тебе сказать, что ребенок от меня. Впрочем, можешь говорить все, что пожелаешь — это твое дело, а не мое. Теперь иди, спустись вниз и позови Немигу.

Слуга был потрясен, когда я объявил о том, что включаю Рогнеду в число своих наложниц. Он глядел на меня, разинув рот, и не мог ничего понять. Князь сошел с ума? В какое-то мгновение он, словно захлебнувшись, вдруг издал какие-то булькающие горловые звуки. Видимо, хотел напомнить мне о том, что Рогнеда уже жила девкой в доме у Блуда, а затем обслуживала Жеривола…

Впрочем, придворные во все века умели затыкать себе рты и не говорить сгоряча лишнего. Судьба тех, кто этого не умеет, печальна.

— Позаботься о том, чтобы другие женщины относились к ней хорошо и чтобы у княжны Рогнеды было все необходимое.

Немига кивнул, внимательно глядя на меня и силясь понять, чего на самом деле желает всесильный и грозный князь. Как опытный слуга, он знал, что не все говорится прямыми словами. Более того, слова повеления могут прямо противоречить тому, что на самом деле приказывает князь. И горе тому, кто этого не угадает…

— Она беременна, — добавил я и легкомысленно щелкнул пальцами. — Может быть, даже от меня… Пусть она выносит и родит ребенка. Скажи дружинникам, что князь не велел трогать Рогнеду. Пусть довольствуются всеми другими женщинами.

Немига понимающе осклабился и снова кивнул. На его лице отразилось удовлетворение: ему показалось, что он начал понимать происходящее. Бывают же разные причуды у князей…

Но мне пришлось снова и уже окончательно ошеломить слугу.

— И еще, — строго сказал я. — Проследи, чтобы Рогнеда никогда не входила сюда и вообще не показывалась мне на глаза. Пока не родит, я не желаю ее видеть.

От Канателеня мне довелось узнать о печальной судьбе войска, высланного Вольдемаром из Киева почти сразу после захвата столицы. Юный воин стоял передо мной, и весь его внешний вид свидетельствовал о том, что парню и его товарищам по походу пришлось несладко. Правая рука Канателеня висела плетью и не двигалась, а один глаз был выбит, так что на его месте зияла ярко-розовая дыра. Лицо его было отекшим, но это, скорее всего, из-за долгого сидения под замком в ожидании казни.

Изгнанные из Киева воины на стругах спустились вниз по рекам до самого моря. В пути они не терпели ни в чем нужды, потому что селений по берегам было много, а грабить и убивать мирных крестьян воинство научилось еще во время похода с Вольдемаром. Разбой и бесчинства продолжались до того самого часа, когда струги вышли в открытое море. Старшим объявил себя хорошо знакомый мне Вяргис. Когда Канателень сообщил об этом, я хмыкнул — властолюбие и суровый нрав старого воина были мне знакомы. Ему все-таки под конец жизни удалось стать военачальником.

Правда, командовать воинством Вяргису пришлось недолго. Он прежде участвовал в набегах скандинавов на городки по побережью Черного моря, так что объявил своим товарищам, что именно этим они теперь и займутся.

Можно представить себе, какой ужас и разграбление совершили бы отчаянные головорезы, если бы не силы природы. Налетела буря, поднялась большая волна, и предназначенные для плавания по рекам струги стали смертельно опасными. Их заливало водой, раскачивало, и никто не знал, что делать. Устрашающие деревянные идолы на носах кораблей не помогли — языческие боги оказались бессильны перед лицом разбушевавшейся стихии.

— Нас выбросило на берег возле самого города, — рассказывал Канателень, поеживаясь от тяжелых воспоминаний. — Не успели мы выскочить, как суда разбило волной о камни. Многие утонули, но худшее ждало нас впереди. Мы ничего не могли сделать против бури, князь.

Стоявший передо мной Канателень даже казался удивленным, что они с товарищами не сумели совладать с морем. Мне оставалось только вздохнуть и покачать головой. Плавание по морю — опасная штука: если в двадцать первом веке начиненный электроникой лайнер «Коста Конкордия» выбросило на скалы и разбило волной, то что уж говорить о жалких суденышках, сколоченных для плавания по Волхову…

Приморский город, обнесенный каменными стенами, назывался Корсунь — по-гречески Херсонес Таврический.

Людям этого мира можно отказать во многом, но только не в отсутствии храбрости. Они жестоки, безрассудны и кровожадны, однако в безрассудстве и жажде наживы крылась своеобразная сила.

Едва горстка спасшихся с разбитых стругов воинов собралась на каменистом берегу под стенами незнакомого греческого города, как Вяргис тотчас же объявил недрогнувшим голосом, что они возьмут этот город приступом и, вырезав всех жителей, разграбят его дочиста.

Воинов спаслось человек сто, они дрожали от холода и были мокры до нитки, но сжимали в руках оружие и не сомневались — им все удастся, они всех убьют и разбогатеют.

А почему бы нет? Спустя всего несколько столетий Кортес с кучкой измученных, больных и оборванных солдат сумел покорить громадные царства индейцев в Южной Америке. Несколько десятков людей с маломощными аркебузами и зазубренными саблями поставили на колени миллионные империи…

Но Вяргису не повезло так, как Кортесу. Городские ворота открылись, и на спасшихся из моря людей налетела на сытых лошадях лихая греческая конница. Византийцы были хорошими воинами, а город Херсонес, находящийся в Крыму и постоянно подвергавшийся набегам степняков, научился оборонять себя.

Кого не убили, взяли в плен и обратили в рабов. Наиболее крепких отправили гребцами на военные и торговые галеры, бороздившие все Черное и Средиземное море. Это было самым тяжелым из возможного. Гребца приковывали за ногу цепью к скамейке, и он оставался прикованным до самой своей смерти. Впрочем, смерть обычно не медлила: тяжелая работа, бич надсмотрщика, скудное питание и палящее южное солнце — разве этого мало для того, чтобы свести в могилу самого сильного и здорового человека. Правда, о могиле это я зря сказал — тела умерших рабов попросту выбрасывали в море.

Канателеню здорово повезло — в бою ему разрубили плечо. Рана потом зажила, но рука повисла навсегда, и это спасло жизнь. Кроме плеча, парню еще и выбили глаз, но отсутствие глаза его бы как раз не спасло: слепой гребец — это даже лучше, чем зрячий, — в любом случае не убежит…

По воскресным дням в Херсонесе устраивался базар. Селяне из окрестных деревень привозили свои продукты, мирные степняки пригоняли на продажу коней, овец, баранов. Горожане, утомленные утренним воскресным богослужением, ходили по базару и приценивались к товарам. А в центре рыночной площади, прямо перед кафедральным собором, располагались торговцы рабами.

Именно сюда и пригнали тех из захваченных пленников, которые не годились для продажи на императорский флот. Канателеня купил священник по имени Анастат — немолодой уже человек, которому требовалась помощь по хозяйству. А однорукого и одноглазого варвара-разбойника продавали задешево.

— Вот от него я и сбежал, — закончил Канателень свой рассказ. Он стоял передо мной, щурясь от солнечного света, бившего прямо через оконце ему в лицо, и переминаясь с ноги на ногу. Вид у парня был изможденный и нерадостный. Еще бы, едва оказался он в Киеве, как схватила стража и посадила под замок. А вчера вообще чуть было не принесли в жертву богам — было отчего Канателеню плохо выглядеть.

— Жрец сказал, что я бродяга и меня нужно принести в жертву Перуну, — с обидой пояснил Канателень. — А ведь жрец шел с нами вместе в походе сюда. Он помнит меня, я был хорошим воином в твоем войске, князь.

Он произнес это и с затаенной укоризной посмотрел на меня. Ведь в его глазах я был куда виновнее, чем Жеривол, — это князь Вольдемар предал своих бывших боевых товарищей и выгнал их из Киева. Это он, то есть в глазах Канателеня — я, превратил их в бродяг…

— Зачем ты бежал? — спросил я. — Почему ты бежал? Священник плохо с тобой обращался?

— Священник кормил меня хорошо, — ответил беглец. — Он даже не бил меня, и не пытался. Правда, я и не позволил бы ему этого. Я — воин, а не домашний раб. И работа не была особенно тяжелой: ходить за скотиной — это я умею.

Все дело оказалось в том, что Анастат хотел обратить своего нового раба в христианство, окрестить его. Старику казалось, видимо, что это его долг перед купленным язычником.

— Он рассказывал мне о христианском боге, — пояснил Канателень. — О том, что его распяли на кресте и что он теперь может дать вечную жизнь каждому человеку, если тот примет крещение.

— И что же ты?

— Нет, — отрицательно покачал головой Канателень, и на лице его отразилась угрюмая решительность. — Я не предатель своего народа. Принять веру чужого народа значит предать свой.

— А тебя разве не тронула эта история? — поинтересовался я. — Ну, та история, которую рассказал тебе священник. Ведь тот человек по имени Христос отдал свою жизнь за то, чтобы ты мог иметь вечную жизнь. Разве поступок этого человека-бога не заслуживает уважения и благодарности?

Канателень усмехнулся и окинул меня понимающим взглядом.

— Ты проверяешь меня, князь, — сказал он. — Всем известна твоя преданность нашим древним богам. Ты всегда любил жертвоприношения им, ты всегда чтил наши священные рощи. Ты хочешь проверить меня. Но нет, я не поддался на уговоры священника. Это вообще странная вера, князь. Христиане приносят жертвы богу, который оказался настолько слабым и жалким, что позволил себя убить. Какой же это бог?

Я слушал рассуждения Канателеня и думал о том, что сказал мне при прощании Тюштя и о чем говорил покойный Блуд — мне предстоит крестить Русь. Тяжеленько это будет! По здешним понятиям, по понятиям большинства людей принять христианство значит предать свою родину, старых богов, привычный уклад жизни, уклад мыслей. Это предательство своего народа, как твердо заявил стоящий передо мной простой воин. И так думают почти все!

— Ты убежал из-за этого? — уточнил я, и парень кивнул. Ну да, я правильно его понял с самого начала. Не все так просто.

— А зачем ты оказался в Киеве? Если ты идешь на свою родину, в северные леса, то незачем было делать такой крюк.

Канателень потупился. Мне пришло в голову, что он уже целый час стоит на ногах, а я даже не предложил ему сесть. Быстро же я освоился со своим положением князя! Вот так оно обычно и происходит. Был человек как человек, а стоило втянуться во власть — и на тебе, откуда-то барство взялось, неуважение к людям. Я усмехнулся своим демократическим мыслям и жестом предложил парню сесть на пол передо мной. Он отказался, испуганно помотав головой.

Ну да, он же помнит того князя Владимира, которого знал. При нем сидеть страшно, да и стоять, впрочем, тоже…

— Я искал человека, — пробормотал мой пленник. — Мне нужно найти одного человека. Я обещал…

— Какого человека?

— Помнишь, князь, к нашей дружине прибился бродячий человек — то ли волхв, то ли еще кто. Он называл себя лекарем, но никаких целебных трав не знал и отваров не делал. Правда, раны он лечил хорошо.

Боже мой, этот парень шел ко мне! Но зачем Канателень искал меня?

Я был потрясен, хоть постарался не подать виду. Несколько мгновений мне понадобилось, чтобы успокоиться. Следовало быть осторожным.

— Зачем тебе этот странный человек? — стараясь придать голосу небрежность, спросил я.

Канателень смутился еще больше и опустил глаза к полу.

— Меня попросила одна девушка, — сказал он. — Она попала в рабство вместе со мной. Теперь она в Херсонесе, а когда узнала, что я собираюсь бежать, то попросила меня найти в Киеве этого волхва-лекаря.

— Ты нашел его?

Парень сокрушенно качнул головой, и длинные пряди слипшихся волос упали ему на лицо.

Странно, что он не узнает меня? А что тут странного? С той минуты, когда Блуд вывел меня из своего терема в первый раз в качестве князя киевского, подмены не заметил ни один человек. Это естественно: кому может прийти в голову такое? То загадочное Нечто, что забросило меня в этот мир, уж позаботилось о том, чтобы наше сходство с подлинным Владимиром было полным…

— Я ходил и всюду спрашивал о нем, но никто не знал. А потом меня схватили и посадили под замок.

Канателень поднял на меня глаза и посмотрел искательно.

— Разве это справедливо, великий князь? Ведь я честно служил тебе…

— Может быть, я отпущу тебя, — сказал я. — Но сначала расскажи мне об этой девушке. Как ее зовут? Ты ее любишь? Почему она интересуется тем странным знахарем? И что она просила тебя передать ему?

Любава была продана на рынке вместе с Канателенем тому же самому священнику Анастату. Парня он купил для того, чтобы тот ухаживал за домашним скотом, а девушку для ведения хозяйства.

— А еще для чего? — спросил я, и сердце мое замерло. Ведь я знал, как красива и притягательна Любава. Может быть, старый сладострастник взял ее себе в любовницы и теперь моя Сероглазка ублажает какого-то престарелого Анастата?

— Нет, князь, — покачал головой Канателень. — Анастат пожилой человек, он вдовец и не нуждается в женских ласках. Он говорил мне, что это потому, что бог Христос ему запрещает, что спать с женщиной — это очень плохо. Я, конечно, ему не поверил. Что за ерунда? Просто старик уже слаб.

— А ты? Ты с ней спал? — нетерпеливо спросил я. — Ты-то ведь не старый человек. А?

Парень удивленно посмотрел на меня, и на какую-то долю секунды в его глазах мелькнуло подозрение. Действительно, странно. Какое дело великому киевскому князю до того, спал ли какой-то воин с какой-то девушкой?

«Нужно быть осторожнее, — одернул я сам себя. — Глупо было бы вызвать подозрения».

— Я не спал с ней, — пожал плечами мой пленник. — Она очень красивая, князь, очень. Я спал бы с ней охотно, но она не согласилась и сказала, что любит этого странного волхва-лекаря. Просила не трогать ее. И мне пришлось спать с ключницей, а она старая и костлявая, возрастом мне в матери годится. А уж до чего падкая до ночных утех — не передать тебе, князь. Видел бы ты ее, сразу бы понял, как тяжело мне было с этой старой каргой. Да что поделаешь…

Мне пришлось терпеливо выслушать про старую похотливую даму в доме священника. Уж если князь интересуется всякими глупостями, то нужно было сыграть роль до конца…

Заговорив о ключнице, Канателень увлекся и долго не мог остановиться — все жаловался. Видно, костлявая старуха сильно его достала.

— А что Любава просила передать тому лекарю? — наконец, не выдержав, спросил я. — Зачем ты его искал?

— Да ничего особенного, — ответил Канателень. — Любава просила просто сказать ему, где она находится. На всякий случай. Наверное, она надеется, что он разыщет ее, приедет в Херсонес и выкупит ее из рабства. — Он усмехнулся и печально добавил: — Но это вряд ли случится, даже если бы я нашел этого знахаря. Откуда у него деньги? Он же не купец и не боярин. Чтобы выкупить у греков рабыню, нужно быть богатым человеком. Я и сам бы ее выкупил, но не смогу никогда.

— Видно, ты любишь эту девушку, — заметил я, но Канателень проигнорировал мои слова. Судя по всему, он дорожил своим чувством и не хотел распространяться о нем даже с князем. В чем-то этот парень был болтлив, но, когда коснулось его чувства к Любаве, сразу примолк.

Да, уж мне ли было его не понять?

Что ж, теперь исполнилась моя мечта: я узнал, что случилось с Любавой и где она находится. Дело оставалось за малым — прийти и забрать ее. Легче сказать, чем сделать такое.

Из школьных уроков географии я довольно хорошо представлял себе, как далеко от Киева находится полуостров Крым. В десятом веке он не был ближе, чем в двадцать первом…

Но недаром ведь Тюштя — Василий Иванович говорил мне на прощание в Священной роще, что я должен непременно пойти походом на Корсунь? Он говорил о том, что, согласно истории, князь Владимир взял приступом Корсунь, а потом там крестился. Что ж, как выяснялось, Василий Иванович оказался прав — он знал историю крещения Руси куда лучше, чем я…

— Куда ты собираешься отправиться, если я отпущу тебя? — спросил я Канателеня.

Тот неопределенно пожал плечами и ответил:

— Думал к себе домой вернуться. Дома родители остались, если живы до сих пор.

— А что ты будешь делать дома? Руки у тебя считай, что нет. Глаза — тоже. Ты не можешь пахать землю, не можешь ходить на охоту…

— Могу ходить за скотом, — оживился пленник. — У священника в доме я хорошо с этим справлялся.

— Много ли скота у твоего отца?

Парень мгновенно сник. Конечно, мало. Откуда у финского землепашца в деревушке на берегу Оки будет много скота? Там же не привольные крымские степи, как в Корсуни.

Я встал с лавки, чтобы размять ноги, и подошел к оконцу. Внизу во дворе слышался шум. Была середина дня, несмотря на осень, солнце светило вовсю, и много народу высыпало из дома и прилегающих построек. Тут были мои дружинники, женщины-наложницы и поварихи, слуги и прочий люд, оказавшийся по делу и без дела на княжеском дворе. Сейчас там царило оживленное веселье: кто-то из работников неловко распахнул дверцу курятника, и куры разбежались по всему двору. Они бешено метались из стороны в сторону, а несколько дружинников, томящихся от безделья, пытались ловить их под смех и одобрительные крики столпившихся зрителей.

— Знаешь что, — после недолгого раздумия обернулся я к Канателеню, — незачем тебе торопиться домой. Никто тебя там наверняка не ждет и никому ты в деревне не нужен без руки и без глаза. Пойди в дом к воеводе Свенельду и скажи, чтобы он взял тебя к себе. Я решил, что ты нам еще пригодишься.

Парень недоверчиво взглянул на меня. Видно, князь киевский действительно стал немного не в себе. Кому нужен калека?

— Пойди, — повторил я. — Ты ведь хорошо знаешь теперь дорогу в Корсунь? Туда вы плыли на стругах, а обратно ты пробирался пешком. Ведь так? А если так, то ты пригодишься нам во время похода. Нам наверняка понадобится надежный проводник.

Высоко над Днепром, на круче, где привольно гулял ветер, принося запахи окрестных лесов и полей, был разложен погребальный костер. Поленья складывались крест-накрест, чтобы обеспечивался свободный доступ воздуха и огонь хорошо горел. Получившиеся квадраты прокладывались сухими ветками, присохшими лапами хвойных деревьев. Сам костер был высотой два с лишним метра, а наверху лежало тело боярина Блуда, наряженное в самую лучшую соболью шубу, в такую же шапку. Рядом была положена острая секира на длинной рукоятке: как говорили, Блуд в молодости любил сражаться именно этим оружием.

При всем желании мне не слишком верилось в то, что Блуд когда-либо вообще любил сражаться. Этот человек был прирожденным политиком, дипломатом. Можно сказать, что он был интеллектуалом, хоть слово это вряд ли применимо к стране, где не знают грамоты. Но все же, пожалуй, можно сказать, что Блуд был умником. А такие во все века не любят размахивать оружием…

Народу на погребение сошлось довольно много — Блуда знали все в Киеве. Да и всю прошлую ночь народ с опаской обходил стороной дом умершего боярина: оттуда явственно доносились душераздирающие крики и женские рыдания — это Жеривол с другими жрецами душили жен, наложниц и любимых рабов покойного.

Всего задушили шестнадцать человек: одиннадцать женщин и пять мужчин. Среди женщин была как самая старая жена Блуда, с которой он прожил много лет, так и самая молодая — совсем почти еще девочка. Блуд женился на ней всего год назад. Жены и наложницы должны были ублажать боярина в царстве мертвых, а задушенные слуги — исполнять его повеления.

Помешать всему этому ужасу я никак не мог. Так было принято, таковы были обычаи, и запретить погребать Блуда вместе с его домашними было бы с моей стороны явным неуважением к покойному.

Тела убитых были также обряжены в лучшие, самые дорогие одежды. На женщинах — шитые золотой нитью наряды, привезенные из Византии, украшенные жемчугом кокошники дивной красоты. Тяжелые серьги из золота и серебра, мониста, бусы скрывали черные следы пальцев жестоких рук жрецов, которые душили несчастных прошлой ночью…

Трупы были сложены в две волокуши, на которых их и привезли из дома Блуда, где они жили и который стал их домом смерти. В соседних, стоявших рядом волокушах было привезено все необходимое для тризны.

Зажигать погребальный костер должен был самый старший из присутствующих. Старше князя киевского тут никого не было, так что именно мне торжествующий и исполненный важности от собственной миссии Жеривол вручил горящий факел.

Держа факел перед собой, я шагнул вперед и поднес пламя к сухим веткам, лежавшим с краю. Они занялись, затрещали, а затем огонек пополз вверх, и вскоре костер разгорелся.

Отступив назад, чтобы не опалило огнем, я услышал, как Жеривол пронзительным голосом закричал хвалу богам. Он просил Перуна, Чернобога, Мокошь и всех остальных не заграждать умершему боярину путь в край изобилия и богатства, куда он теперь направляется.

Вслед за Жериволом закричали остальные жрецы. Каждый из них громко перечислял заслуги покойного, восхвалял его, как бы представляя богам этого человека, рекомендуя его.

Когда костер разгорелся на славу и огненные языки стали лизать тело Блуда, жрецы подтащили волокуши и принялись кидать в огонь трупы задушенных блудовых домочадцев. Теперь жрецы уже не кричали, стояла тишина, нарушаемая только ревом пламени, все сильнее раздуваемого налетевшим с Днепра свежим ветром.

Каждое тело вынимали из волокуши и громко называли по имени. Затем брали за руки, за ноги и, раскачав, кидали в пылающий костер.

— Малуша, любимая жена боярина Блуда! — кричали жрецы, раскачивая тело, обряженное в дорогие сверкающие наряды.

— Лупята, постельничий боярина Блуда! — и следующее тело летело в огонь.

Все эти люди еще вчера были живыми, они надеялись на чудо — на то, что страшная участь минует их. Но кто же мог надеяться на жалость, если речь шла о древних обычаях, о заветах седой старины? В особенности если обычаями и седой стариной заправлял Жеривол с подручными жрецами?

«Интересно, они изнасиловали женщин перед тем, как задушить?» — вдруг пришла мне в голову совершенно несвоевременная мысль.

Мысль эту я тотчас попытался отогнать, но она упорно возвращалась, как только я видел масленисто блестевшие от пота накачанные торсы жрецов, их выражения лиц — смесь благоговения и сладострастия.

А впрочем, какая мне разница? Что думать о той вакханалии, том несказанном ужасе, который царил прошлой ночью в доме умершего боярина? В доме, где оставались лишь запертые обреченные жертвы и их убийцы, знавшие заранее о своей безнаказанности?

Да что там безнаказанности: жрецы ведь были убеждены в том, что творят священное дело, исполняют старинные обычаи, угождают богам.

Послышался сильный запах горящей человеческой плоти — все трупы уже находились в огне. Некоторые тела от сильного жара зашевелились — мышцы стали непроизвольно сокращаться.

Тело молоденькой наложницы Блуда, которую бросили в огонь последней, вдруг дернулось и резко село. Голова в обгоревшем кокошнике, лицо с выгоревшими глазницами — девушка будто собралась встать и идти на нас прямо из пылающего костра.

Горящие дрова рухнули, рассыпавшись снопами искр. Столпившиеся вокруг люди отступили. Я отвернулся. В конце концов, если князь и обязан присутствовать при чем-то, то вовсе не обязан смотреть до конца.

Я смотрел на Днепр, который далеко внизу нес свои воды на юг, и думал о том, как вскоре мне предстоит плыть туда же — на Корсунь-Херсонес. Как удачно все сложилось: один к одному, словно в пазле. Сначала Тюштя сообщил, что мне предстоит взять Корсунь и крестить Русь, а потом как будто специально появился Канателень с известием о том, что Любава жива. Жива и ждет меня, потому что иначе зачем было бы ей просить финского парня найти меня в Киеве…

Жаль, что рядом со мной больше нет Блуда — без него будет трудновато. Легко сказать — крестить Русь. Попробуй сделай это — и будешь иметь дело вот с теми людьми. Оглянись и посмотри на них, Владимир. Взгляни, как радостно и с готовностью они служат старинным языческим богам. Посмотри на то, как спокойно и с чувством важности совершаемого приносят они человеческие жертвы. На их образ жизни, на грабежи и насилие любого сильного над любым слабым, которым буквально пропитана здешняя жизнь.

А представь себе, как ты придешь к этим людям и скажешь им, что отныне они будут христианами. Да они разорвут тебя на месте! Разорвут и будут считать, что очень правильно сделали. Потому что ты тем самым нарушишь их жизнь, построенную по старинным обычаям, по заветам отцов. Ты будешь изменником и предателем родины!

Впрочем, другого пути у меня все равно не было. Я заброшен в этот мир самым бесцеремонным образом, и теперь уже совершенно ясно, в чем мое предназначение. А раз так — нужно действовать, идти вперед. Что за сила меня привела сюда, я не знал, но если она сделала это, то пусть позаботится и о том, чтобы я справился с возложенной на меня миссией.

Когда костер догорел, на что потребовалось часа полтора, жрецы разровняли пепелище, раскидали головешки в стороны, а кости скелетов и треснувшие от жара черепа сгребли в одну кучу посередине. Вокруг этой груды останков и должна была совершаться тризна.

Из волокуш выгрузили привезенную снедь — копченое мясо, копченую и жареную рыбу, вареные овощи. Выгрузили также деревянные жбаны с темным пивом, густым хмельным медом и кувшины с греческим вином.

Из здешних напитков мне нравилось только вино — импортный продукт. Мед был слишком сладким и напоминал по вкусу дешевый портвейн, а пить пиво, пусть даже самое хорошее и натуральное, — верный путь к простатиту. Простатит и в двадцать первом веке — крайне неприятная штука, а в десятом от этого заболевания полезешь на ближайшее дерево, да поздно будет…

Правда, особенно задумываться о здоровье в десятом веке вообще не приходилось. Имелось слишком много факторов, явно и сильно вредящих здоровью, с которыми просто ничего нельзя было поделать. Взять одни только красители для одежды. Человек двадцать первого века, поносивший такую одежду, помер бы от отравления и аллергии. Это уж не говоря о свинцовой посуде…

Перед началом священнодействия все по очереди подошли к куче сгоревших человеческих останков, и каждый, взяв в руку горсть пепла и золы, вымазал себе лицо. Некоторые мазали старательно, так что лица стали совсем черными, а другие лишь проводили пальцами по лицу сверху вниз. Вымазать себе лицо пеплом покойного означало выразить скорбь по нему.

Тризна началась с молитвы богам. Жеривол снова оказался в центре внимания. На этот раз он красной охрой раскрасил свое лицо. Багровые полосы шли от носа вниз по углам рта, и вместе с насупленными бровями лицо верховного жреца напоминало зловещую маску.

Жеривол нараспев рассказывал о жизни, прожитой умершим боярином, в особенности напирая на то, как Блуд чтил богов и старался услужить им. Слушали жреца уже не очень внимательно, потому что проголодавшиеся люди смотрели на пищу и питье. Холод отступил — мы расположились фактически на месте костровища, так что от разогретой земли поднимался теплый воздух.

На тризне полагалось много есть и пить, так что съестного тут было в изобилии. Память покойного нужно почтить неумеренными возлияниями и обжорством. Мне вспомнился сохранившийся обычай поминовения усопшего на кладбище, благополучно доживший до двадцать первого столетия.

Когда я был маленьким, мы с мамой ходили на могилку бабушки с дедушкой, и когда попадали на воскресный день поминовения усопших, я всегда замечал группы людей, которые выпивали и закусывали на могилах родственников. Языческое слово «тризна» не сохранилось, но обычай пить и есть на могиле сохранился, пройдя века.

Гости, справлявшие тризну, скоро сильно опьянели. Многие запели песни, посвященные умершим. Пели их хором, взявшись за руки и раскачиваясь взад-вперед. Я смотрел на измазанные черным пеплом лица дружинников и бояр, на красную охру, украшавшую физиономию Жеривола, и старался как мог подбодрить себя — зрелище было устрашающим.

Песни на тризне были веселые. В них говорилось о том, что Блуд славно пожил, был храбрым и удачливым. Говорилось о том, что он убил много врагов и оплодотворил много женщин, и из чресл его вышло множество будущих воинов, каждый из которых прославит имя Блуда. А еще о том, что теперь боги будут увеселять умершего боярина, и он получит в будущей жизни еще больше хмельного меда и женщин…

Я успел хорошо узнать Блуда и сильно сомневался в том, что обилие выпивки и возможность менять женщин как перчатки могла бы его сильно заинтересовать. Блуд намного опередил свое время, оттого мне и было так тяжело и тревожно остаться без него.

Когда тризна закончилась и ветер разнес над Днепром пепел, оставшийся от тел Блуда и других сожженных на погребальном костре, я отправился в терем, сопровождаемый толпой сильно подгулявших дружинников. Путь нам освещали факелами, однако слуги тоже сильно напились и постоянно роняли факелы на землю.

— А что делать с тем, с оставшимся? — спросил у меня Немига, когда я остался у себя на втором этаже один. Сославшись на усталость и опьянение, я отказался участвовать в выборе себе женщины на ночь, так что мне предстояло побыть в одиночестве. Хотелось обдумать свои будущие действия, хотя голова была дурная — вместе со всеми я выпил немало, уклониться было немыслимо.

— С кем? — тупо переспросил я, решив, что Немига тоже пьян и заговаривается.

— Ну, с третьим пленником, — пояснил тот. — Рогнеду ты взял себе в наложницы. Беглого раба ты отпустил и отправил жить к воеводе. А что делать с третьим? Он ждет своей участи.

Ах да, там же был и третий пленник… Как это я забыл? Рогнеда и Канателень меня интересовали, ими я и занялся. А третьего не знал, вот он и вылетел у меня из головы.

«Вот как быстро становишься настоящим князем и забываешь о простых людях, — подумал я и рассмеялся этой мысли. — Действительно, я повел себя как настоящий князь. А ведь бедняга все это время сидит в амбаре под стражей и гадает — казнят его или нет. А если казнят, то насколько страшной будет его смерть…»

— Что с ним делать? — задумчиво переспросил я. — Наверное, его нужно казнить. Причем немедленно.

В лице Немиги ничего не изменилось. Не дрогнула ни одна черточка, он остался спокоен, как прежде. Так спокоен, словно я только что высказал суждение о завтрашней погоде.

— Хорошо, князь, — ровным голосом сказал он. — Я распоряжусь, чтобы его сейчас же казнили.

Он чуть помедлил и, уже отворачиваясь, чтобы уйти, проронил:

— Хотя все уже, наверное, спят или развлекаются с женщинами. Придется мне сделать это самому, я почти не пил сегодня, и рука твердая.

— Постой, — запротестовал я, опомнившись и внезапно осознав, что сказанное мною глупое слово сейчас же будет исполнено самым серьезным образом. — Постой, Немига! Ты что, всерьез принял? Я пошутил, не надо его казнить прямо сейчас… Знаешь что, приведи этого человека сюда. А то я совсем забыл про него, неловко.

Слуга поклонился и пошел за пленником, а у меня появилась возможность еще раз задуматься о том, как мало стоит здесь человеческая жизнь. Ведь не останови я его, Немига спокойно и буднично сейчас пошел бы и перерезал горло совсем незнакомому и, скорее всего, невинному человеку. Зная нрав жреца Жеривола, я уже почти не сомневался в том, что и третий пленник, предназначавшийся в жертву богам, невиновен точно так же, как невиновны были Рогнеда и Канателень.

Приведенный пленник был совсем юным. Его бледное лицо было чем-то испачкано, и на миг я решил: это оттого, что мальчишка плакал от страха и размазывал слезы по щекам. Из-за ночного времени Немига решил проявить осторожность и не развязал пленника. Тот стоял передо мной со связанными за спиной руками.

В комнате царил полумрак — между мной и пленником горела плошка с фитилем, опущенным в деревянное масло.

— Сколько тебе лет? — спросил я. Потом вспомнил о том, что здесь почти никто не может ответить на такой вопрос — никто не знает счета…

Но парнишка знал.

— Шестнадцать, — ответил он. Как ни странно, под моим взглядом он не опускал глаз. Что бы это значило?

— Как тебя зовут?

— Алексей, — был ответ. Твердый ответ, данный негромким, но решительным голосом.

— Алексей? — недоверчиво уточнил я. — Но это же христианское имя. Ты что — христианин?

Он молча кивнул. Ага, теперь стало понятно, отчего Жеривол захотел принести его в жертву Перуну. Неужели в Киеве еще остались христиане после того, как мой предшественник учинил тут разгром местной церкви?

Алексей оказался сыном казненного священника Иоанна и единственным, судя по всему, выжившим христианином в Киеве.

— Я видел, как казнили твоего отца, — сказал я, и мальчишка ответил мне ненавидящим взглядом.

Конечно, я видел — он сам это знал. Ведь для него я был тем самым исчадием ада — князем Вольдемаром-Владимиром, врагом христиан, который и приказал перебить их всех…

Я позвал Немигу, который сидел за дверью на ступеньках лестницы и, как верный пес, ожидал моих приказаний.

— Развяжи его, — велел я. — Сними веревку. Зачем ты его связал, он же совсем ребенок.

Немига с сомнением покачал головой.

— Ребенок, — повторил он неодобрительно. — Он может быть очень опасен, князь. Ведь он христианин. Разве ты еще не знаешь, он не признался тебе? Ведь он — сын христианского жреца, которого ты приказал казнить.

Мальчишку было очень жалко. Я догадывался, что ему не давали есть и он голоден, как волк. Но просить Немигу принести еды и угощать парнишку здесь было бы полным нарушением обычаев.

Да Алексей наверняка и не стал бы сейчас ничего есть…

— Ты не боишься называть себя христианином? — поинтересовался я. — Знаешь ведь, что теперь в Киеве за это убивают.

Ресницы Алексея, до того опущенные, взметнулись.

— Можешь убить меня, князь, — сказал он. — Ты уже убил моего отца и всю семью. Мне все равно нечего больше жалеть на этой земле. А погибшие за исповедание веры в Христа будут вечно блаженствовать на небесах. Вам, язычникам, этого не понять, потому что вы не знаете истину.

— Ладно, — сказал я после некоторого раздумья. — Знаешь, за последнее время я пересмотрел свои взгляды. Можешь считать, что сейчас перед тобой не тот князь Владимир, который убивал христиан и казнил твоих домашних. Считай, что перед тобой совсем другой человек.

Алексей смотрел на меня молча и только изредка моргал глазами. Он не понимал, что происходит…

— Мне очень жаль, что твой отец и другие родственники и друзья погибли, — добавил я. — Я хотел бы загладить свою вину. Что я могу для тебя сделать?

Что ни говори, а приятно быть повелителем. Если ты плохой человек, то тебе нравится безнаказанно творить зло. Если обычный вроде меня, то приятно быть благодетелем. Но в любом случае неограниченная власть — это самый сильный наркотик в мире.

— Что я могу сделать для тебя? — настойчиво повторил я, но Алексей надолго замолчал.

А что он мог сказать в ответ? Он просто не знал…

Он уже готовился к мученической смерти. Об этом он думал, а вовсе не о том, чего пожелать. Да и что он мог попросить у всемогущего князя? Один, без родных, едва избегнувший мучительной смерти. В городе, который хоть и является родным, но враждебен к нему. Бросить языческий Киев и уехать в христианскую Византию? Но кому он там нужен? Первое, что с ним сделают там, — это обратят в рабство. Не поглядят, что он христианин — там все христиане, и рабы тоже.

Попросить у князя золота? Но золото отберут сразу же, как только он выйдет за ворота княжеского терема. Хорошо, если оставят в живых, но это вряд ли…

Итак, парень молчал. Глаза его из вызывающих сделались растерянными.

Растерян был и я. Не так-то просто сделать добро в этом мире. В каком-то смысле смерть от руки жреца или палача была бы в нынешней ситуации для Алексея самым простым выходом. Мне захотелось сказать ему об этом, но я вовремя сдержался. Уже открыл было рот, чтобы поделиться такой вот веселой мыслью, но потом рот все-таки закрыл.

«Ты — приличный человек, Володя, — сказал я себе. — Ты — московский врач, у тебя высшее образование. Вот и веди себя как приличный человек, а не как киевский князь языческих времен…»

Но что же делать с мальчишкой? Он хочет смерти, но с этим у него всегда успеется.

— Послушай, — сказал я. — А хочешь быть моим слугой? Немига уже пожилой человек и не все может делать. А мне нужен слуга, который всюду будет сопровождать меня, помогать…

А что еще я мог предложить ему? Просто отпустить было немыслимо: беззащитный парнишка стал бы неминуемой жертвой первых встречных. Родственников у него нет, а полиции не существовало. Как и инспекции по делам несовершеннолетних.

Поступить как с Канателенем и отправить жить в дом к Свенельду? Ну, Свенельд-то с его известным пристрастием к молоденьким мальчикам был бы, наверное, совсем даже не против. Юный и пригожий Алеша — это вам не одноглазый и побитый жизнью финский разбойник. Но нет, этого я не сделаю.

Пусть будет при мне. По крайней мере, рядом со мной будет человек, который хотя бы умеет читать и писать. Правда, читать тут нечего.

Все-таки в трезвом виде я не решился бы на такой шаг. Однако под влиянием немалого количества пива и вина, выпитых на тризне, чего только не сделаешь…

— А ты не боишься, князь? — вдруг спросил Алексей, вскинув голову.

— Чего мне бояться? — даже не понял я с первого раза.

— Не боишься, что я захочу отомстить тебе? Ты сделал так много зла, великий князь, что должен опасаться мести.

— Нет, не боюсь, — засмеялся я наивности такого вопроса. — Совсем не боюсь, Алеша. Какой из тебя мститель? Ты же христианин, а христиане не мстят. Разве не так? Христиане прощают своих врагов. В особенности тех, которые искренне покаялись.

— Откуда ты знаешь, князь? — Алексей был ошеломлен моими познаниями. — Ты интересовался христианской верой?

— Скажи лучше, согласен ли ты пойти ко мне в слуги.

Мальчик остается мальчиком в любых обстоятельствах.

— А мне можно будет носить оружие? — неожиданно спросил Алеша. — Если я буду твоим оруженосцем, то можно мне иметь свое оружие?

Ну и дела! А зачем ему оружие, если он христианин? Впрочем, что за глупость пришла мне в голову: он же не свидетель Иеговы — они появятся только в девятнадцатом веке. А нормальный христианин вполне может хоть с мечом…

— Я хочу стать воином, — выпалил Алексей, и его щеки порозовели от волнения. — Ты спросил у меня, князь, что ты можешь для меня сделать. Вот я придумал — я хочу стать воином. Христианским воином. Это ведь можно?

Я призадумался. Конечно, можно быть христианским воином. История полна имен христианских воинов. Только не здесь и не сейчас…

Я сильно устал, и в голове уже шумело нестерпимо. Хотелось завалиться под медвежью шкуру и задать храпака на весь терем — пусть дружинники внизу послушают, как могуче храпит их князь.

— Знаешь что, — примирительно пробормотал я. — Наверное, это потом как-нибудь можно будет устроить. Мы подумаем… Эй, Немига!

Старый слуга тотчас явился, и вид у него был недовольный — Немига хотел спать.

— Вот, — сказал я, укладываясь на шкуру и закрывая слипающиеся глаза. — Этот мальчик по имени Алеша будет моим младшим слугой. Позаботься о нем, он будет тебе помогать. Ясно? А теперь уведи его и уходи сам.

Немига был потрясен моим легкомыслием. На его глазах творилось какое-то кощунство…

— Но он же попович, великий князь, — проговорил старый слуга. — Он же сын христианского попа!

— Вот и отлично, ты все знаешь, — засыпая, ответил я и повернулся на левый бок.

— Так и будем его теперь звать — Алеша Попович.

Глава 3

Измена

Зима этого года выдалась очень снежной — глубокие сугробы покрыли улицы Киева. Высота их была такова, что многие дома оказались завалены почти под крышу. Жители расчищали только узкую полосу вдоль улиц, чтобы можно было передвигаться на санях.

Обильный снег всегда радует, потому что все думают о весне: земля хорошо увлажнится и легко будет сеять — появляется надежда на хороший урожай. От морозов замерз Днепр, и на время прекратилась торговля — река была единственной транспортной артерией, по которой доставлялись на судах товары. В другие времена года днепровская пристань была вся заставлена кораблями, на которых привозилась в Киев всякая всячина и на которых отсюда отправлялись товары на юг — к берегам Черного моря, откуда велась торговля с Царьградом и другими греческими городами.

Единственным развлечением в зимние месяцы была охота. Этим занимались все жители, но княжеская охота была целым событием — на нее отправлялись большим кортежем на несколько дней. Кроме развлечения, это был еще и хороший способ запастись мясом, ведь к исходу зимы истощались продовольственные запасы не только в домах горожан, но и в княжеском тереме. А кормить нужно было большое число людей и каждый день — тут никаких запасов не хватит.

Меня не оставляли мысли о Любаве. Теперь, когда я узнал о том, где она и что с ней, стало еще труднее сдержаться и не отправиться в Корсунь немедленно. Но я понимал, что делать это не следовало. Конечно, я мог бы послать кого-нибудь в греческий город и выкупить Любаву из рабства — золота на это в княжеских запасах хватило бы с лихвой. Но сделать это тайно было невозможно: я все время находился под пристальными взглядами множества людей.

Жизнь властителей всегда привлекала внимание подданных. Каждый твой шаг обсуждался, строились догадки и предположения. Стоило мне выкупить Любаву и привезти ее в Киев, как тотчас же этот поступок оказался бы в центре внимания, сделался предметом пересудов по всему Киеву. Почему князь сделал это? Разве не хватает ему наложниц в тереме? А если не хватает, отчего он не обратил внимания на множество красавиц в городе, а притащил зачем-то чужую рабыню?

Моя репутация и так была подмочена, в чем немалую роль сыграл Жеривол. Он еще ничего не мог знать о моих планах крещения Руси, но, обладая поистине дьявольской интуицией, чувствовал, что князь относится к нему недоброжелательно.

Жериволу оставалось только удивляться переменам, которые на его глазах произошли с князем киевским. Ведь он, как и все прочие, не знал о том, что я — совсем не тот человек, который привел его с собой в Киев и утвердил верховным жрецом. Тот Владимир был ярым язычником, он сам любил человеческие жертвоприношения древним богам, а в жестокости мог соперничать с любым исчадием ада — этим вещам Жеривол у него мог только учиться.

Но, к огорчению верховного жреца, князь вдруг переменился. Жеривол был взбешен моим запретом принести трех человек в жертву богам по возвращении рати из Булгара. Такого презрения к себе и к древней религии жрец не ожидал. А мое решение взять и вообще отпустить всех трех предназначенных в жертву людей вообще выглядело в глазах Жеривола вызовом и надругательством над ним.

Меня бы это не беспокоило, если бы жрец не принимал своих мер против меня. Мер, которые, видимо, считал необходимыми, вынужденными. Ведь князь изменился до неузнаваемости, его следовало остановить…

Поэтому по Киеву упорно ползли слухи о том, что поход на Булгар недаром закончился неудачей — боги разгневались на князя Владимира и лишили его своей помощи. Сразу после бесславного возвращения умер боярин Блуд — прославленный человек, мудрый государственный муж. Отчего произошли все эти несчастья? Ясно, отчего: князь не чтит богов, он с ними не в ладу.

Есть ли тому доказательства? Конечно, есть! Разве не видели все, как князь Владимир отменил жертвоприношение богам? Это видел весь Киев, все добрые люди. Князь освободил людей, которых готовились принести в жертву, да еще оскорбил верховного жреца. Разве все это — не верные признаки того, что князь обезумел и потерял всякое благочестие?

Уже много времени священные алтари богов стоят сухими. Кровь жертв не омывает их. Разве боги будут мириться с таким отношением к ним?

А как насчет того, что князь взял к себе на службу оруженосцем христианина — сына убитого священника? Приблизил к себе сына изменника родины? Наглого юношу, который не стесняясь, носит христианское имя — Алексей?

Об этом шептались люди по всему городу.

А что же я? Я остался почти в одиночестве. Добрыня вернулся к себе в Великий Новгород: он собирался провести там зиму, а весной явиться обратно с собранной новгородской дружиной — идти на Корсунь.

Оставался воевода Свенельд — храбрый и честный человек, но он явно был недоволен мной и держал сторону верховного жреца. Вообще, к тому времени я заметил, что население Киева делилось на две неравные части по национальному признаку, и это деление точно соответствовало отношению к религии. Большую часть составляли поляне — это были славяне, и они оставались довольно равнодушными к языческой религии. Во всяком случае, к язычеству в том виде, в каком его исповедовал Жеривол со своими жрецами, приведенными Вольдемаром из северных земель. Полянам были по душе бескровные жертвы — сожжение на алтаре душистых трав, зерна. Их взаимоотношения с богами носили куда более мирный и доброжелательный характер, чем то было у русов — второй, менее многочисленной группы населения. Русы были германцами. Если на севере славяне жили вперемешку с финнами, то на юге — с германцами-русами, которые были точно таким же местным населением, только со своими особенностями.

Русы чувствовали себя воинами — суровыми и жестокими. Соответственным было и их отношение к богам. Боги русов любили кровь, любили битвы и презирали любое проявление слабости.

Свенельд был негласным главой киевских русов. Его больше всех прочих возмущал мой запрет на человеческие жертвы — это было неуважение к богам. Мне оставалось только надеяться на то, что Свенельд подождет до весны, а весной мы пойдем в поход на Корсунь. Поход должен закончиться удачей, в нем будет масса возможностей проявить себя храбрыми воинами, не щадящими ни свою, ни чужую жизнь, а что же еще нужно русам?

Долгими зимними ночами я лежал, завернувшись в медвежью шкуру в своем просторном помещении на втором этаже и прислушивался — не послышатся ли осторожные шаги на лестнице, ведущей снизу.

Среди дружинников тоже бродили разные слухи об отступничестве князя Владимира. О том, что он перестал дружить с богами и боги отвернулись от него. Кто знает, на что могут пойти лихие люди?

На всякий случай я держал рядом с собой меч, который точил самолично каждые три дня. Каждую ночь я, следуя обычаю, приглашал к себе в постель одну из наложниц, так что был не один. Вход на лестницу снизу сторожили попеременно Немига и Алексей.

Все меры предосторожности были приняты. Но что толку? На счет своей безопасности у меня не было никаких иллюзий. Если дружинники захотят меня убить, особенных трудностей у них не возникнет.

Впрочем, об опасности я был предупрежден заранее. Это случилось во время медвежьей охоты, когда я на короткое время остался один.

Медвежья охота была самым главным развлечением в зимнее время. Этот вид спорта был настолько же увлекательным, насколько смертельно опасным. Сначала я не понимал этого, и понял лишь когда сам все увидел своими глазами.

Когда люди изобрели огнестрельное оружие, сам принцип охоты изменился. Ружье дало решающее преимущество в руки охотника перед любым зверем. Какой бы мощный и хитрый ни был зверь, наличие ружья всегда дает человеку лишний шанс.

А вот когда ружья нет — это совсем другое дело. Тут человек и зверь в общем-то равны. Человек имеет холодное оружие, но ведь и зверь обладает клыками и когтями, зачастую не уступающими стальному клинку. В этой ситуации исход схватки был всегда непредсказуем. А в случае если схватка медведя и человека была поединком, то опасность для охотника, пожалуй, была даже больше, чем для лесного жителя.

Охотники выстраивались цепью и двигались по лесу, производя сильный шум. Таким образом предполагалось нарушить покой медведя и выгнать его на охотника. Вторым вариантом было заранее разведать берлогу и тогда уж целенаправленно вытащить из нее разъяренного мишку, которому не дали спать. И на выходе из берлоги ждал охотник…

Медведь бросался на человека, а тот должен был принять его на рогатину. Рогатину готовили заранее, она должна была быть очень крепкой и надежной — от этого напрямую зависела жизнь.

Длиной рогатина была примерно в человеческий рост. Ее следовало правильно упереть в землю, так, чтобы вставший на дыбы медведь уперся в деревянные острые «рога». В идеале медведь напарывался грудью на острия «рогов», но это случалось совсем нечасто. Часто случалось другое — зверь упирался в рогатину, и это задерживало его движение на несколько секунд. Этого времени должно было хватить для того, чтобы охотник успел подскочить сбоку и вонзить нож или меч. Желательно в глаз зверю, так как шкура у него толстая и есть риск не пробить ее с первого раза. А раз был только один — при неточном ударе в следующий миг мишка разворачивался и разрывал охотника на части.

Вообще убить надо было с первого удара. Второго шанса охотнику не предоставлялось: раненый медведь еще опаснее просто разъяренного. Хотя уж что может быть опаснее…

Самое сложное в медвежьей охоте — это умение правильно подставить и упереть рогатину. Если она сломается под весом зверя, или треснет, или упадет в сторону — тебе конец. Никакой меч, скорее всего, тебе уже не поможет. Это человека можно убить одним ударом, а медведь гораздо крупнее, и сил у него намного больше.

В Западной Европе для демонстрации смелости и удали проводились рыцарские турниры. На Руси турниров не проводили, зато воины ходили на медвежью охоту. И каждый боярин, каждый князь имел возможность показать свою храбрость.

Каждый, но не я. Один раз мне довелось поехать на охоту, и со стороны, издалека, я видел, как справился с медведем Свенельд. Воевода все сделал правильно, но был уже человеком в возрасте и поэтому слегка замешкался при ударе. Вонзил меч он точно зверю в глаз, но тот успел задеть его лапой по левому плечу. Этого было достаточно, чтобы Свенельд до конца зимы не вставал с постели — столько крови он потерял. А попробуйте остановить кровь из глубокой раны в лесу, если у вас нет перевязочных материалов…

А когда в тот раз возвращались в город, я слегка отстал. Лошадь моя шла медленно, и я решил в одиночестве въехать на курган, чтобы оглядеть окрестности. Свенельда увезли, положив поперек седла, а остальные охотники двинулись гуртом.

Снегу на склоне кургана было наметено немного, и опасности застрять не было. Я исполнил свое намерение и осмотрел чудесный вид, открывающийся на окрестности Киева и Днепр, схваченный льдом.

Каждый раз теперь, когда я оставался один, меня охватывало волнение. Может быть, именно сейчас, именно в эту минуту меня заберут отсюда, из этого мира? Я почувствую слабость, как почувствовал тогда в белорусском лесу возле поселка Белыничи, и упаду… А затем очнусь уже совсем в другом времени. В своем двадцать первом веке. Вот было бы хорошо!

А было бы хорошо? Этот вопрос я тоже себе задавал — смущенно и растерянно. Хотел бы я вернуться назад?

Сначала такая возможность представлялась мне счастьем. Потом же, с течением времени моего пребывания здесь, я уже не был так уверен. Я уже привык, у меня появились интересы в этом мире. Например, здесь была Любава… Да и перспектива преодолеть все трудности и крестить Русь — стать Владимиром Святым казалась мне очень привлекательной. Это была задача для настоящего мужчины — трудная и опасная, но и значительная.

«А вернувшись в Москву, я стану снова врачом на «Скорой помощи», — говорил я себе. — Буду оказывать первую помощь, делать уколы и доставлять больных в приемные отделения дежурных больниц. Кого в Чертаново, а кого — в Выхино. Устроит ли это меня теперь? Будет ли интересно? Будет ли удовлетворять меня такое положение в жизни?»

Я сидел на коне, размышляя обо всем этом, и глядел на Днепр, когда вдруг увидел, как ко мне бежит человек. Утопая по колено в снегу, он явно торопился.

Каково же было мое удивление, когда я признал старого знакомого Канателеня.

По зимнему времени он был одет в овчинный тулуп мехом наружу и в колпак из некрашеного сукна на голове. Длинные льняные волосы прядями тянулись почти до плеч. Лицо раскраснелось от легкого мороза, а главным образом от бега по глубокому снегу.

— Измена, князь, — проговорил Канателень, когда приблизился ко мне. — Я хочу предупредить тебя. Тебя хотят убить, великий князь.

Он поминутно озирался по сторонам.

— Никто не должен видеть, что я говорю с тобой, — произнес парень возбужденно. — Если увидят, то поймут…

Канателень жил в доме Свенельда, как я и распорядился. Жаловаться ему было не на что — его одели, обули в лапти и сытно кормили кашами из овса и проса, иногда добавляя свиное сало и курятину. Правда, воевода не допускал Канателеня до себя, но в этом не было обиды.

Зато частым гостем в доме Свенельда был Жеривол. Верховный жрец и воевода проводили много времени вместе. Конечно, о содержании их бесед никто знать не мог, но Жеривол приметил Канателеня. О побеге воина из греческого плена было всем известно, он и сам этого не скрывал. Не скрывал и причину побега — нежелание принимать крещение. Естественно, Канателень не скрывал этого. Более того, он гордился своим поступком, своей твердостью в старинной отеческой вере.

Как же было Жериволу не отметить такого человека? Он один раз милостиво поговорил с Канателенем, потом еще раз… Вместе с верховным жрецом приходили его слуги, они ждали хозяина на первом этаже дома Свенельда и, конечно же, свободно беседовали о самых разных вещах.

Так Канателеню и стало известно о том, что Жеривол, да и многие другие значительные люди в Киеве недовольны князем. Так недовольны, что хотели бы его умертвить. А поскольку поднимать бунт не имеет смысла, то лучше всего убить неугодного князя тайно.

— А Свенельд? — спросил я. — Он тоже хочет меня убить?

— Этого я не знаю, — ответил финский воин. — Откуда мне знать, о чем они говорят между собой? Но одно знаю твердо: тебе нужно поберечься, великий князь. Измена ходит рядом с тобой. Ты спас меня от смерти, ты отпустил меня и даже позаботился обо мне. Говорят, что ты изменил нашим богам и несешь вред и гибель всем нам, но я благодарен тебе за то, что ты сделал для меня…

Его глаз, устремленный на меня, сделался умоляющим.

— Только не говори никому, что я донес тебе, — проговорил Канателень. — Жеривол сразу догадается, меня убьют. А я еще сумею верно послужить тебе, великий князь.

— Ты знаешь, что именно против меня замышляют? — спросил я на всякий случай. — Чего мне следует остерегаться?

Но этого доносчик не знал, мне оставалось только гадать о грядущей опасности. Я тронул коня и поехал в сторону Киева, где на полпути встретил возвращавшегося за мной Немигу. Тот был взволнован и страшно обрадовался моему появлению. Ведь если с князем случится что-нибудь нехорошее, слуга будет виноват в недогляде.

С тех пор я избегал оставаться в одиночестве. Это было нетрудно, повсюду за мной были рады следовать многие — дружинники и ближние бояре. Чем ближе ты к князю — тем больше тебе почет. Другое дело, что я не знал теперь, кому могу доверять, а кому нет.

Определенные сложности испытывал я и по ночам. Точнее — вечерами, когда князю предоставлялось почетное право первому выбирать себе наложницу.

Признаюсь, из меня вышел бы очень никудышный мусульманин, потому что менять каждую ночь женщин в своей постели мне претило с самого начала и до конца. Для таких вещей нужна определенная склонность, которой я не имел. Дело тут не в темпераменте или мужской силе: на слабость того и другого я никогда не жаловался. Наверное, все дело в воспитании, в моральном подходе — я попросту не был готов к полигамии, бывшей тут самым обычным и естественным делом. Как я ни уговаривал себя жить как все здесь, ничего не выходило: смена женщин каждую ночь представлялась мне скотством…

Нет, я никого не сужу — не мое это дело. Просто скажем так: мне неинтересен секс со случайными женщинами. А моих наложниц всех можно было назвать случайными, потому что их — несколько десятков.

Тем не менее я присмотрел себе маленькую черноглазую Зауру — тоненькую и стройную женщину восточного типа с необычайно узкой талией и длинными стройными ногами. Именно с ней я проводил большую часть ночей — я привык к ней, а она ко мне.

Заура была пленницей, захваченной в одном из набегов на селения кочевников, перемещающихся со своим скотом и повозками в степи к востоку от Руси.

— Откуда ты? — спросил я ее при первом знакомстве. — Из какого племени?

— Нас зовут хазарами, — прощебетала девушка, лежа рядом со мной на расстеленных шкурах и играя моими волосами. — А больше я ничего не знаю. Даже не помню отца и мать, потому что они мало времени проводили со мной. Я росла, как трава в степи, летала, как птица небесная. А потом сразу попала в плен к твоим воинам.

— Тебя обижали?

— Нет, — засмеялась Заура, открывая мелкие белые зубки. — Сначала я испугалась, потому что думала — они хотят убить меня. Но они только лежали со мной и доставляли удовольствие. Сначала один, потом другой, потом — третий… А потом уже продали сюда, и теперь я принадлежу тебе, великий князь.

— Ну вот, — удивился я. — Лежали с тобой. А говоришь, что не обижали.

— Разве это обида для девушки — получать удовольствие? — пришел черед удивляться Зауре. — Для чего же еще девушка рождена? Чтобы мужчины лежали с ней и доставляли ей удовольствие.

Доставлять удовольствие Заура умела и сама. Делала она это мастерски, всей душой и телом отдаваясь этому. Ее маленькое тело буквально обдавало жаром. А стоило прикоснуться к ней, все тело Зауры напрягалось и трепетало под твоими руками. Она изгибала стан и издавала тонкий короткий стон в предчувствии приближающегося наслаждения.

В качестве постели у меня было две медвежьи шкуры: одна лежала на полу, а второй я укрывался. Зимой в комнате на втором этаже было откровенно холодно. Внизу имелся большой очаг, где постоянно горел огонь, и Немига таскал оттуда наверх раскаленные камни в железной корзинке. Эти дышащие жаром камни укладывались в жаровню, стоявшую посередине помещения. Можно было разводить огонь и здесь, но мне с непривычки сильно претил дым, сразу заполнявший комнату.

От камней дыма не было, но зато они быстро остывали, так что холодными зимними ночами стоял жуткий колотун…

Но стоило пригласить к себе в постель Зауру, и можно было обходиться даже без второй медвежьей шкуры — эта горячая женщина грела лучше любой печки. Я выбирал ее вечером, и Заура сразу поднималась наверх. Мне же нужно было еще некоторое время побыть внизу с дружинниками — поучаствовать в общей беседе, посмеяться незатейливым шуткам и послушать рассказы бывалых воинов об их походах в дальние края и о ратных подвигах.

А когда я потом поднимался наверх, обнаженная Заура уже изнемогала от желания, грея своим телом пространство между тяжелыми шкурами. Она тихо смеялась, обнимая меня и прижимаясь, обхватывала меня своими длинными стройными ногами.

— Милый, мой милый, — страстно шептала она во время любовной игры. — Как хорошо мне с тобой. Ты такой сильный, могучий, я забываю обо всем в твоих объятиях…

Наверное, мне слишком мешает наличие фантазии, чтобы получать от такого полное наслаждение. Каждый раз, когда я слышал эти нежные слова прильнувшей ко мне и отдающейся женщины, я думал о том, что эти слова оттого столь легко слетают с ее уст, что Заура повторяет их каждую ночь всякому, кто владеет ею.

И все же не буду слишком суров. Заура говорила, что рождена для наслаждения, и она говорила правду. Дарить удовольствие было ее жизнью, ее призванием, и делала она это великолепно. Сколько радости принесли мне ночи с этой прекрасной наложницей! Сколько раз я забывал обо всем на свете, когда мы испытывали высший миг сладострастия вместе, одновременно, и она, выгибаясь подо мной дугой, царапала мою спину своими острыми ноготочками…

Приглашать к себе Зауру каждую ночь я не мог — это вызвало бы пересуды. Стали бы говорить о том, что князь по-настоящему полюбил эту наложницу, выделил ее и что, наверное, теперь у нее будет ребенок, которого князь назовет своим сыном.

Ничего этого я не желал. Создавать дополнительные сложности не входило в мои планы. К тому же теперь, когда я узнал о том, что Любава жива и что мы можем встретиться вновь…

Иногда я звал к себе других женщин, но с ними всегда бывало совсем не так. И еще я поймал себя на том, что в такие ночи с ревностью думаю о том, что Заура в эти минуты ублажает кого-то другого. Но это было уж совсем глупо с моей стороны.

Но с Заурой было легко — у нее был по-настоящему легкий характер. Только один раз она пожаловалась мне, что всегда пугается, сталкиваясь с устремленным на нее тяжелым взглядом Рогнеды.

В княжеском тереме, как он ни велик, некуда спрятаться. Все люди волей-неволей толкутся в одном помещении, им некуда деваться друг от друга. Можешь, например, не общаться, как я с Рогнедой, но не видеть ее ты не можешь — вы все время будете попадаться на глаза друг другу.

Стоило мне спуститься вниз, стоило пройти по двору или заглянуть в пристроенные помещения, как мы встречались взглядами с дочерью полоцкого князя…

Честно сказать, я отворачивался. Да, я спас ей жизнь и сильно жалел ее, но чем-то неприятна была мне эта женщина. Смесь униженности и гордыни, которую я имел возможность наблюдать при нашем с нею единственном общении, произвела на меня неприятное впечатление.

Рогнеда тоже не делала попыток заговорить со мной. Можно даже сказать — она меня сторонилась. Правда, краем уха я однажды услышал, что, объясняя свою беременность другим женщинам — своим новым товаркам, Рогнеда сообщила, что ребенок у ее будет от меня. Хм, что же, я сам ведь ей это разрешил…

Но почему она с ненавистью смотрит на Зауру? Неужели ревнует? Может быть, Рогнеда втайне мечтает о моих объятиях и сходит с ума от ярости, когда я провожу ночи с маленькой хазаркой?

Признаться по совести, меня эти подозрения даже забавляли — в конце концов, я все же молодой мужчина, и меня интересуют такие вещи.

Втайне от себя самого я уже даже начал рисовать в своих фантазиях сцены, в которых Рогнеда со страстью отдается мне, а я овладеваю ею с холодной надменностью. Интересно, какова эта загадочная женщина в постели? Униженная рабыня или державная княжна? А что, если все сразу — то и другое?

Но фантазии тешили меня недолго — разгадка вскоре явилась сама собой.

Был праздник прощания с зимой и встречи весны. По склонам холмов и в оврагах еще лежал снег, и было ночами холодно, но солнце с каждым днем пригревало все жарче. Люди вылезли из своих домов, где просидели зиму за низкими слюдяными оконцами, и устроили праздник на берегу Днепра, освобождающегося от ледяного покрова.

Сначала девушки плясали хороводом, затем был кулачный бой, в котором силачи соревновались в ловкости, а под конец Жеривол с остальными жрецами под пение колядок принесли жертвы богам, в особенности Велесу — покровителю природы. Происходило это под большим дубом, где были сожжены принесенные дары-жертвы — всякая снедь.

Праздник продолжался до самой ночи, а я с дружинниками отправился в терем, где в зале на первом этаже пиршество продолжилось уже из собственных домовых припасов.

За пиром я расслабился. Наверное, все дело было в том, что к тому времени я уже окончательно привык к своему положению, привык к людям, окружавшим меня. Я смотрел на них и видел, что мы стали общностью. Вот наливает мне вино слуга Немига — подозрительный и ворчливый старикан, а вот захмелевший воевода Свенельд сурово поводит седыми бровями и рассуждает о предстоящем походе на Корсунь. Красавец Драгомир умеет не только сражаться, но больше всего на свете любит играть на гуслях и петь. Получается это у него довольно плохо, зато вдохновенно, и все слушают его с удовольствием. Сам Драгомир считает, что игра на гуслях — глупое занятие для храброго воина, и стесняется своего увлечения.

Сбоку от меня сидит Алексей — единственный христианин здесь, мой новый оруженосец. Сначала на него косились дружинники, но затем вспомнили, что в Византии все воины — христиане, а сражаются ничуть не хуже всех прочих…

Алеша старается ничем не отличаться от своих новых товарищей и только незаметно уходит в сторону подальше, когда совершается служение языческим богам.

Вот под пение Драгомира, под волнующие звуки перебираемых струн на гуслях я и расслабился. Под левой рукой у меня вскоре как-то незаметно оказалась Заура. Она прильнула ко мне и, прижавшись всем своим горячим телом, зашептала бесстыдные ласковые слова.

Другие женщины тоже были здесь: увидев, что князь первым подал пример, они стали присаживаться к своим избранникам на этот вечер.

Чернобровый Драгомир играл и пел рядом со мной, в дальних концах стола его слушали плохо и беседовали о своем. Я поднес свой кубок к губам Зауры.

— Попробуй, — сказал я. — Это вино сделано в Италии. Его привезли венецианские купцы. Ты представляешь себе, что такое Италия?

Заура шаловливо рассмеялась, сверкнув белыми зубами и отрицательно покачала головкой.

— Италия, — сказал я. — Это страна поэтов и художников. В Италии прекрасная архитектура и великолепные вина. Правда, на сегодняшний день большая часть образцов итальянской архитектуры еще не построена… Да, а еще там есть фирма «Дольче и Габбана». Спустя тысячу лет, считая от этого дня, они будут делать много разных изящных штучек.

— Что такое поэты и художники? — спросила Заура, прикоснувшись губками к краю серебряного кубка. Она сделала маленький глоток и не стала дожидаться моего ответа. Она уже привыкла к тому, что князь слегка не в себе и временами заговаривается.

И правда, прелестная игрушка Заура была создана совсем не для разговоров…

— Иди наверх, — сказал я. — Ложись в постель и дожидайся меня, я скоро приду.

Заура часто так делала, иногда даже без моего приглашения. У нее был характер ребенка, ее нельзя было ругать. А если все же ее ругали, она сразу начинала плакать, да так трогательно, что самое холодное сердце должно было разорваться от сострадания…

— Я согрею постель, — игриво сказала девушка. — Ты же любишь лежать в тепле, я знаю. Кто был подумал, что ты долгие годы прожил в северных землях?

Она выскользнула из-под моей руки и исчезла.

Ночь была холодной. Ледяной ветер задувал в открытую дверь, свистел из дымохода, и огоньки в светильниках колыхались. Громадные расплывчатые тени ходили по стенам. Словно вот сейчас на одной из стен вдруг покажется висящий в воздухе палец и быстро-быстро напишет: мене, мене, текел, упарсин.

И в эту ночь я умру.

Почему-то именно в тот вечер я вдруг вспомнил эту библейскую историю про царя Валтасара и его странную смерть в собственном дворце. Мене, мене, текел, упарсин — эти загадочные слова написал для него на стене палец Господень. Написал как знак, как предупреждение о том, что в эту ночь он будет убит заговорщиками.

Валтасар умер, и должен был умереть я. Недаром вспомнилась мне история о персидском царе.

Наверное, самая грозная опасность посылается нам тогда, когда мы лучше всего себя чувствуем — нам хорошо, удобно, тепло, комфортно. Уж больно уютно было мне в тот злополучный вечер.

Раздавшийся внезапно вопль был таким пронзительным и душераздирающим, что в первые мгновения все сидящие за длинным столом оцепенели. Наступила такая полная тишина, что слышно было, как продолжает звенеть задетая струна на гуслях.

Первым нашелся Свенельд.

— Это наверху, — сказал он, подняв палец. Встать он уже не мог, так что вместо него вскочило сразу несколько человек.

— Это в твоих покоях, князь, — прошептал сидевший рядом Драгомир, и на лице этого храброго воина отразился ужас. Немига только в тот момент заметил, что льет вино мне на колени…

Все посмотрели на меня, и я, вскочив, помчался наверх. Самые худшие опасения стремительно зароились в моей голове.

Что там могло случиться? Этот вопль — это была Заура? Вроде бы голос не похож на ее…

Девушка лежала обнаженная на медвежьей шкуре. Вторая шкура была отброшена в сторону.

Тело Зауры сотрясалось в конвульсиях, ее трясло и корчило. Голова была запрокинута, и роскошные шелковистые волосы рассыпались по подушке из белого льна. На губах, изогнувшихся в судороге, пузырилась слюна.

Врач со «Скорой помощи» должен рассуждать быстро и быстро принимать решения. Если он не способен на это, ему лучше лечить больных по номеркам в районной поликлинике. Или преподавать студентам, как следует быстро принимать решения…

Что это? Эпилептический припадок? Очень похоже, но я никогда не замечал у Зауры никаких признаков этого заболевания.

Отравление? Тоже похоже, но чем? Внезапная почечная колика? Или сердечный приступ: иногда он выглядит именно так…

Я упал на колени перед сотрясающейся девушкой и схватил ее за плечи, пытаясь заглянуть в глаза.

Может быть, она в сознании и сама хотя бы скажет, что с ней стряслось. Но голова Зауры бессильно свесилась, а глаза подернулись какой-то мутной пеленой — очень нехороший признак, отметил я.

— Берегись, князь! — раздался сзади меня крик Алеши Поповича, а в следующий миг он подлетел ко мне и попросту опрокинул набок — оттолкнул от Зауры. Более чем непочтительно по отношению к собственному князю, но уже через секунду-другую я понял, что для такого поступка были все основания.

Алеша спас мне жизнь, первым увидев змею.

Примерно метр в длину, с приплюснутой широкой головкой, змея извивалась по шкуре совсем рядом со мной. Она уже приподнялась, готовая к следующему смертельному укусу. Еще секунда — и она кинулась бы на меня.

Отлетев в сторону, я не успел подняться, как увидел Алешу с коротким мечом в руке. Этот меч ему было разрешено носить как оруженосцу князя, и мальчишка очень гордился этим правом. Что ж, теперь пришло время использовать это оружие.

На самом деле меч, как и топор например, — совсем неподходящее оружие против змеи. Тут куда лучше использовать копье или вообще что-либо с длинной рукояткой. Крестьяне в таких случаях бьют змею косой или вилами. Дело в том, что змея может двигаться чрезвычайно быстро и успеет укусить в то время, как ты достаешь ее коротким оружием. К змее вообще нежелательно приближаться.

Но времени не было — ситуация оказалась острой. Не бежать же нам вдвоем из комнаты…

Алексей разрубил змею пополам, но она еще продолжала извиваться. Оставшийся без головы задний обрубок не желал умирать, он складывался кольцами и разгибался снова и снова…

Вторым ударом была отсечена голова, после чего подскочивший Алеша наступил на нее сапогом.

К этому времени комната была уже полна людей, взбежавших следом за нами.

Я склонился над Заурой, но ее уже не было с нами — на шкуре оставалось лишь маленькое бездыханное тело.

Карие глаза девушки безучастно смотрели в потолок и были неподвижны. На всякий случай я пощупал пульс, но, не обнаружив ничего, смирился. Присутствовать при смерти мне доводилось неоднократно. Но при столь внезапной — никогда прежде.

Еще десять минут назад девушка ласкалась ко мне, она была горячей и желанной, а вот теперь…

Столпившиеся люди молчали, подавленные увиденным. Все прекрасно понимали, что произошло — покушение на жизнь князя. Змея была подложена в постель ко мне. Заговорщики просто не учли того, что в постель первой может лечь Заура.

Так что это я должен был умереть этой ночью, совсем как библейский царь Валтасар…

Полицейского следствия вести было не нужно. В тереме все люди на виду, и любой поступок имеет свидетелей.

Сразу несколько женщин видели, как княжна Рогнеда с какой-то корзинкой поднялась наверх, а через некоторое время спустилась обратно. Сразу же нашли и ту самую корзинку — в ней лежал сложенный полотняный мешок. Полотняный мешок — идеальное средство для переноски змей…

Люди рассыпались по дому и дворовым пристройкам — искали Рогнеду, но найти нигде не могли.

Убежала? Но куда?

Это в двадцать первом веке беременная женщина может куда-то убежать. Например, поехать на вокзал и сесть в поезд. Или — в аэропорт, где каждый час вылетают десятки самолетов. Есть еще автобусное сообщение и, наконец, автомобили.

Да хотя бы и на трамвае можно уехать на другой конец города. Вроде бы недалеко, а попробуй найди иголку в стоге сена.

Но куда можно убежать в Киеве десятого века? Да еще ночью? Транспорта нет, да и самих дорог нет. Днепр еще подо льдом, и купеческие суда не плавают.

Спрятаться в чьем-либо доме? А ты попробуй проникни еще в этот дом: двухметровые глухие заборы из теса и тяжелые ворота, в которые будешь долго стучать. И никто не пустит беглую княжну — люди не хотят лишних приключений ни в каком веке…

Рогнеду нашли довольно быстро и сразу позвали меня. Она не собиралась никуда убегать. Просто сделав свое дело, спустилась вниз к Днепру. Там она легла животом прямо на берег у самой кромки воды. Лед еще покрывал реку в середине, а возле берега лед опустился или растаял, и вода уже была. Рогнеда ножом вскрыла себе вены на руках и опустила их в воду.

Бывшая полоцкая княжна лежала лицом вниз, с вытянутыми вперед руками, и ледяная днепровская вода уносила своим течением вытекавшую кровь.

Уже вторая смерть за эту злополучную ночь! Не будет ли третьей?

— Сдохла, полоцкая гадина, — произнес первым Жеривол. Он подошел и носком сапога, будто брезгуя, перевернул тело лицом вверх.

— Вот она, — сказал он презрительно. — Зачем ты не позволил мне, великий князь, принести ее в жертву богам? Ты спас ей жизнь, а она хотела убить тебя. Если бы ты отдал мне ее в жертву, твоя жизнь не подвергалась бы опасности. А твоя наложница была бы жива.

Жрец размахнулся и сильно пнул тело ногой. Рогнеда застонала…

Дальше нужно было действовать очень быстро, но тут уж я не испытывал колебаний — это была моя стихия.

— Факелы поближе, — распорядился я. — И рвите полотно узкими лентами. Скорее!

Откачивать самоубийц — весьма обыденное занятие для врача «Скорой помощи». Не скажу, что делал это каждый день, но и не редко, так что опыт у меня имеется большой. Правда, здесь не имелось привычных вещей. Если самоубийца вскрыл себе вены, то, скорее всего ему нужно делать переливание крови. А для этого надо иметь в запасе кровь правильной группы — как минимум.

Оставалось надеяться на то, что женщина потеряла не слишком много крови…

Когда перевязка запястий была закончена, Рогнеду подняли и понесли в дом. Это я так велел, потому что до моего приказания люди безучастно стояли вокруг и смотрели на медицинские манипуляции. Никто не собирался помогать полоцкой княжне возвращаться к жизни.

Тем более что неясна была цель спасения ее жизни. Для чего? Чтобы сразу же казнить?

К тому же она беременна на шестом месяце. Если даже Рогнеда не умрет от потери крови, то ребенок в ее утробе наверняка уже мертв. Извлечь мертвого неродившегося младенца я не смогу в любом случае, и никто здесь не сможет. А это означает неминуемое отравление организма матери и гибель. То есть Рогнеда умрет в любом варианте.

Врач обязан спасать жизнь любого человека, даже ненавистного преступника, — этого требует знаменитая клятва Гиппократа. Но никто здесь не слышал о Гиппократе…

Можно сказать, что я действовал автоматически, по привычке. Если есть надежда спасти умирающего человека — это следует сделать, вот и все. А о последствиях я тогда не задумывался.

Рогнеду внесли в дом и положили на ее обычное место, где она спала всегда с тех пор, как поселилась здесь по моему приказанию. Она не приходила в себя, так что спросить ее ни о чем было невозможно.

Хотя о чем спрашивать? За что хотела убить меня? Да какая разница, в конце концов…

Меня внезапно охватило ужасное раздражение на людей этого мира. Кто их разберет, что у них на уме! Уж больно непохожи они на моих современников. Уж слишком странные у них представления почти обо всем в жизни. Временами меня охватывало отчаяние: я словно общался с инопланетянами.

— Завтра она очнется, и мы узнаем, кто дал ей змею, — сказал я перед тем, как идти спать. — Ясно, что Рогнеда действовала не одна. Кто-то ей помогал. Вот завтра и узнаем, кто именно.

— А она не умрет? — спросил Жеривол. — Мне уж показалось, что эта гадина подохла. Столько крови из нее вытекло…

— Думаю, что она будет жить, — пробормотал я. — Так что завтра нам предстоит интересный день.

Следующего дня мы не дождались — события стали развиваться все быстрее.

Поднявшись к себе наверх, я осмотрел то, что осталось от смертоносной змеи — ее разрубленные куски валялись на полу. Голову раздавил сапогом Алеша, так что установить породу пресмыкающегося точно мне не удалось. Впрочем, даже если бы голова осталась цела, я вряд ли смог бы сказать точно — я же не специалист по змеям…

— Видимо, афганский щитомордник, — сказал я себе в конце концов. — Самая опасная порода змей из тех, которых можно достать в этих краях. В Латинской Америке много всякой гадости, но Латинская Америка еще не открыта. До Вьетнама и Бирмы тоже далеко, а вот афганскую змею купить вполне реально у персидских купцов. Если, конечно, здесь существует такой вид бизнеса.

Кто мог купить такую змею? Зачем купить — понятно. Подложить змею в теплую постель своему врагу — это по-нашему. Таких желающих много. Однако диковинная змея — штука дорогая. Это же не гадюка из окрестных лесов. Яд гадюки далеко не всегда бывает смертельным. А тут хотелось действовать наверняка.

Отлично было придумано положить змею в теплые медвежьи шкуры. Тут ее вполне можно было спокойно оставить: из тепла на холод змея никогда не полезет. Будет лежать себе, греться и поджидать того, кто первым ляжет в постель. Первой легла бедняжка Заура…

Алексей остался ночевать со мной. Он очень гордился тем, как ловко спас мне жизнь и как впервые в жизни всерьез применил оружие.

— Ты был прямо как святой Георгий, — заметил я, укладываясь спать. — Только он убил змею копьем. А ты действовал даже смелее.

— Ты знаешь про святого Георгия? — Мальчик в который раз уже был ошеломлен. — Откуда? Ты ведь не христианин, князь.

— Как знать, как знать, — пробурчал я, поворачиваясь на бок и засыпая после выдавшегося невероятно тяжелым дня. — Это мы еще посмотрим. Может быть, и не христианин. А может быть — христианин. Время покажет…

Ранним утром меня разбудил Немига. Я отворачивался, пытаясь увернуться и продолжить сон, но старый слуга настойчиво тряс меня за плечо.

— Я не спал всю ночь, — слышался мне сквозь сон его голос. — Всю ночь не спал, глаз ни разу не сомкнул.

С раздражением я открыл глаза и посмотрел на Немигу. На мгновение пришла в голову мысль крикнуть дружинников и попросить немедленно отрубить этому старому дятлу голову. Он что, совсем с ума сошел?

Немига часто жаловался на плохое здоровье. Он не мог спать, потому что по ночам у стариков и так сон плохой, а Немиге приходилось бегать помочиться каждый час. А потом не успеешь заснуть, как снова надо идти…

Я всегда сочувствовал Немиге, потому что знал: аденома предстательной железы — серьезная и мучительная штука. Помочь старому слуге я никак не мог — аденэктомию я делать не умею, потому что не уролог, а лекарств для облегчения мочеиспускания никаких нет. Когда у Немиги рано или поздно случится задержка мочи, он умрет от уремии у меня на глазах. Потому что даже катетера у меня нет. Можно заказать изготовить тонкую железную трубку, но вряд ли такой катетер порадует пациента…

Все это так, но что за наглость со стороны старика будить меня на рассвете?

— Ты что, рехнулся? — пробормотал я, неохотно стряхивая с себя сон и с ненавистью глядя в лицо Немиги. — Что тебе надо?

— Я не спал и видел, как только что ушел Жеривол, — сообщил Немига. — Я было задремал, а открыл глаза — Жеривол уже в двери выходит. Оделся, шуба и шапка при нем. А, князь?

Я сел. Да, это действительно подозрительно. Конечно, верховный жрец мог остаться ночевать, так многие делали. Жеривол жил за городом. Он не стал покупать себе дом, не стал строить новый. Он раскинул шатер за городской чертой и жил там вместе с несколькими молодыми жрецами.

Не знаю, почему он так сделал — поселился в шатре за городом. Не из аскетизма, конечно. Скорее всего, хотел показать, что он — не обычный человек, как все, которые живут в домах. Нет, он — жрец, служитель богов, облеченный их доверием. Носитель сакральных тайн!

А почему он сейчас ушел отсюда? Хочет бежать? Боится? Чего испугался Жеривол?

По ночам в городе не ходят. Если человек уходит на рассвете — он задумал недоброе, его совесть нечиста.

— Ушел? — тупо повторил я. — Куда ушел?

Сон все еще не проходил, я пытался сосредоточиться.

Однако времени у меня не было. Сосредоточиться мне не дали, потому что на этот раз с первого этажа раздался пронзительный вопль. Теперь уже я вскочил как ошпаренный. Вчера ночью кричали сверху — это была умирающая Заура. Теперь кричат снизу — кто на этот раз? Что случилось теперь?

Внизу слышался топот ног и громкие голоса мужчин и женщин. Шаги послышались и на лестнице, ведущей на второй этаж. Невольно я скосил глаза на меч, лежавший чуть поодаль, на вскочившего Алексея.

Что-то в последнее время мой княжеский терем стал сильно походить на западню…

— Она убита! — закричала какая-то из женщин, поднявшаяся первой. — Она убита! Она мертва!

Женщина эта спала рядом с Рогнедой. А минуту назад она, переворачиваясь с боку на бок, открыла глаза и увидела, что горло у лежащей поблизости бывшей полоцкой княжны, а ныне неудачной убийцы и самоубийцы перерезано от уха до уха, и кровь темной лужей растеклась по полу. Оказывается, крови в Рогнеде оставалось еще достаточно…

— Иди посмотри, князь, — кричали мне возбужденные люди, но я отказался и не пошел. К чему? Что интересного там смотреть? Если горло перерезано, то помочь уж точно нельзя. Да и разве стоило бы помогать?

Но стало ясно, отчего ушел со двора Жеривол.

— Седлайте коней, — сказал я, обращаясь к старшему среди ближних дружинников Фрюлингу. — Десяти человек достаточно. Пусть лошади будут хорошие: ехать тут недалеко, но может быть, придется пуститься в погоню.

Погони не понадобилось — мы примчались к шатру верховного жреца раньше, чем он пришел туда сам.

Зачем Жеривол вообще отправился к себе в шатер после того, как зарезал Рогнеду, — непонятно. Я спрашивал его, но он отказался со мной говорить.

Думаю, что хотел забрать из шатра что-то очень для себя ценное. Там было что забрать — мы внимательно осмотрели шатер еще до прихода хозяина. Ящики и ящички с драгоценностями, с ядами и благовониями, с косметическими и лечебными мазями. Была тут клетка с попугаем в роскошных перьях — диковинка для здешних мест. Имелся набор оружия явно греческого или венецианского производства — изящный меч, кинжал и круглый щит, украшенный медным литьем завитушками.

Это было настоящее богатство, собиравшееся годами. Все это Жеривол таскал с собой по походам: можно представить себе, как он измучился. Ну вот, а теперь мучениям его пришел конец.

Дружинники во главе с Фрюлингом уже поняли, кто убил Рогнеду. Тот, кто помог ей совершить покушение на меня — дал ей ядовитую змею. Кстати, змеи тут тоже были: в углу шатра стояла корзина, накрытая тканью, а когда мы откинули ее, оттуда раздалось шипение — две змеи таращились на нас своими черными глазами-бусинками. Наверное, они тосковали по третьей — той, которая нашла свою смерть от руки Алеши Поповича.

А поскольку мои воины обо всем сами догадались, сдерживать их не имело смысла. Убийство было совершено в их доме — в княжеском тереме, где они жили. Это означало, что виновный и его родственники и близкие заслуживают смерти. Поскольку родных у Жеривола не было, гнев обратился на двух молодых жрецов, живших в его шатре. Не успел я оглянуться, как оба были без лишних слов, но с молодецким кряканьем зарублены на месте. Не знаю: может быть, эти два юноши были вовсе неповинны в преступлениях Жеривола…

Дружинники, отобранные Фрюлингом, были русами, а они вообще не любили жрецов. По понятиям русов, для того чтобы приносить жертвы богам, жрецы не нужны вовсе. По их мнению, это были лишние люди. А лишние люди по понятиям русов имеют только одну ценность — служить мишенями в боевой практике…

Мы не могли устроить засады — нас выдавали кони. Увидев их, верховный жрец убежал бы. Поэтому, обследовав шатер и оставив там два тела зарубленных жрецов, воины рассыпались по пригородному пространству, ловя Жеривола.

Когда через некоторое время его привели, он отказался разговаривать. Только смотрел с нескрываемой ненавистью и молчал. Наверное, он был рад наконец-то высказать мне свое истинное отношение, которое так долго принужден был тщательно скрывать.

Суд я устраивать не стал — незачем. События развивались далее почти без всякого моего участия.

Покушение на жизнь князя, убийство — этого было вполне достаточно для того, чтобы казнить человека. Единственное, во что я решительно вмешался, был вопрос о пытках.

Ко мне пришел воевода Свенельд и сурово потребовал, чтобы верховный жрец был подвергнут пыткам.

— И вся дружина этого хочет, — твердо добавил он.

— А почему? — задал я глупый вопрос, и Свенельд посмотрел на меня, как на ребенка. Впрочем, он часто так смотрел на меня, хотя сам не был умным человеком. Просто уж больно я был наивен в его глазах. Но он прощал мне эту наивность — ведь Свенельд оставался единственным в Киеве человеком, знавшим о том, откуда я сюда прибыл…

— Мы будем пытать его, — заявил воевода. — А ты будешь спрашивать, кто еще состоит в заговоре против твоей власти. Не в одиночку же Жеривол решился на такое! Нет, у него наверняка есть в Киеве сообщники. Нужно узнать их имена, даже если жрец умрет во время пытки.

— Говорят, он дружил с тобой, — сказал я в ответ. — Говорят, что Жеривол часто бывал гостем в твоем доме. Может быть, и ты знаешь тех, кто состоит в заговоре? Скажи мне, и не будем понапрасну мучить жреца перед казнью.

Глаза Свенельда потемнели от гнева. Он набычился и взглянул на меня исподлобья. Потом коротко зыркнул по сторонам, чтобы посмотреть, не послушивает ли нас кто, и ответил:

— Может быть, в твоем мире, откуда ты пришел, принято предавать своего князя. Может быть, у вас это — обычное дело. Но не здесь. У нас это не в обычае.

— Ой ли? — вздохнул я. — По моим наблюдениям, предательство свойственно всем векам и народам. В том мире, откуда пришел я, это весьма распространено. Но сдается мне, что и в здешнем это совсем не редкость.

Потом я спохватился, что могу обидеть ветерана. В конце концов, мои подозрения, родившиеся после доноса Канателеня, не оправдались. Свенельд сам предложил пытать Жеривола, чтобы установить изменников. Это ли не означало, что сам он непричастен?

— Прости меня, воевода, — сказал я. — Не хотел тебя укорять. Просто странно, что ты дружил с верховным жрецом и не заподозрил его в измене.

Но старого воина не так-то легко было сбить.

— Я дружил с Жериволом, — ответил он с достоинством. — Потому что был всегда согласен с ним. Мне по сердцу его преданность нашим богам. Я любил поговорить с ним о старине, о наших предках, об их обычаях, которые мы постепенно теряем. О кончине боярина Блуда я скорблю, ты знаешь, но мы с ним никогда не дружили по-настоящему. Блуд всегда был сторонником Византии, греческой веры, а мне это не по душе. Поэтому с Жериволом мы часто встречались и разговаривали. Но об измене и речи никогда не было. Он и сам понимал, что я зарублю его собственной рукой в случае чего…

Пытать жреца я не разрешил, чем немало разочаровал многих.

— Чего мы добьемся, если станем его пытать? — спросил я, когда с аналогичным предложением пришли ближние бояре и дружинники. Обвел взглядом стоящих и добавил: — Кроме того, мы же не уверены в том, что он вообще заговорит под пытками.

Вот это я зря сказал, сгоряча, не подумав. Потому что нехорошо боярам и дружинникам смеяться над своим князем. А они захохотали так весело, что мне даже стало неловко за свои слова.

— Мы не уверены? — гоготали они. — Он не заговорит? — и снова покатывались.

— Он выдержит пытку огнем, — загибали они пальцы. — Выдержит пытку водой. Пытку раскаленным железом. Переломы рук и ног он тоже может выдержать и не заговорить. Но…

Когда собравшиеся рассказали мне подробно о том, каких пыток не выдерживает никто, я умолк и долго задумчиво глядел в окно.

Не буду портить себе карму и повторять здесь то, что услышал: о таком люди не должны даже думать. Если, конечно, они не живут в десятом веке или если они не законченные больные уроды.

Я помолчал, а потом повернулся к стоявшим и тихим голосом сказал, что пытать запрещаю.

— Потому что если вы станете его так пытать, как сейчас рассказали, — добавил я, — то Жеривол наверняка сообщит о том, что все вы — изменники. Что каждый из вас планировал убить меня и продать Киев хазарам. Или булгарам. Или византийцам. А я не хотел бы казнить вас всех за измену.

Так что лишнего греха я на душу не принял.

Зато саму казнь мне все же пришлось смотреть от начала до конца. Хотел уклониться, но Свенельд строго сказал, наклонившись ко мне, что этого мне избежать не удастся. Князь должен глядеть на казни и получать от этого свирепое удовольствие. Иначе какой он князь? Никто не станет его уважать.

Экзекуция состоялась утром на площади в центре города, перед капищем Перуна. Так захотели все, и я не стал противиться. Пусть деревянный идол поглядит в последний раз на своего любимца…

Заранее на площадь привезли тела двух убитых в шатре жрецов. Затем врыли в землю два тонких столба, толщиною скорее похожих на шесты. Затем отрезали у мертвых жрецов головы и насадили эти головы на заостренные концы столбов. Обезглавленные тела же оттащили в сторону и бросили на краю площади в расчете на то, что вечером стаи бродячих собак растерзают эту плоть и растащат окровавленные куски по городу. И каждый киевлянин будет смотреть на это и думать о том, как плохо и опасно изменять своему князю и строить против него козни.

На площади собралась большая толпа народа. Жители Киева вообще выходили на улицу по любому поводу. Отъезд князя с дружиной в поход, возвращение из похода, казнь преступников или праздник Перуна, Велеса, Мокоши, Стрибога — все было отличным поводом для развлечения.

Гражданская активность была очень высока. А что еще делать, когда нет не только телевизора, газет, книг и кино, но даже алфавита?

Третий столб лежал на земле и ждал своего часа. Для него только вырыли яму, но устанавливать пока не стали.

Был здесь и оркестр, уже очень хорошо знакомый мне. В какой-то момент я даже поймал себя на том, что без отвращения слушаю завывания труб, грохот трещоток и беспорядочное битье в железные тарелки наподобие литавров. Музыка каждой эпохи отражает свое время. Видимо, здешняя музыка абсолютно соответствовала времени и месту.

Привели Жеривола, совершенно обнаженного. Даже причинное место не было прикрыто — это было частью позорной казни. Толпа закричала, музыка взвыла, и бывшего жреца провели мимо рядов жителей к центру площади.

Наши взгляды на мгновение встретились, и мне показалось, что я увидел — Жеривол получил свой самый главный, хоть и последний урок в жизни. Может быть, этого знания ему как раз не хватало прежде. Увидев ликующую толпу, он осознал тщету славы земной. Тщетность человеческой гордыни.

Много раз Жеривол выступал перед этой же толпой в качестве верховного жреца. Он совершал жертвоприношения, он служил богам и пользовался всеобщим почтением. Его боялись, перед ним трепетали. Разве мог он представить тогда, что спустя всего немного времени эта же толпа, эти же люди станут свистеть и улюлюкать, глядя на его позор и предстоящие мучения?

Не мог предвидеть, а следовало бы, потому что так уж устроено человеческое общество.

Те, кто может такое предвидеть и понимает суетность славы, не попадают в положение Жеривола, когда тот стоит голый и несчастный перед улюлюкающими рожами довольных очередным кровавым развлечением горожан.

Связанного жреца положили на землю, после чего вышел мой старый знакомый — слуга Немига, который против обыкновения был очень деловит и серьезен.

— Зачем тут Немига? — спросил я у Свенельда. — Он что, палач?

— И очень умелый, — подтвердил воевода совершенно серьезно. — Ты просто не знаешь об этом, но Немига всю свою жизнь был палачом. Он умеет делать это лучше всех. А ведь казнь требует большого искусства. Теперь Немига постарел и служит у тебя. Но ради такого важного случая мы попросили его вспомнить старое. Нехорошо получится, если какой-нибудь молокосос-неумеха испортит красивую казнь.

«Ну вот, — разочарованно подумал я. — Такой милый старикан. Чего только не узнаешь о людях…»

Немига поплевал на руки и осмотрел, хорошо ли связан казнимый. Поправил веревки, а затем принялся прилаживать столб. Толпа умолкла, все зачарованно смотрели на происходящее.

Это и вправду требовало серьезного навыка. Искусство не искусство, однако следовало иметь большой опыт, чтобы действо вообще получилось правильное.

Жеривол лежал на земле, спеленутый веревками для неподвижности, а сзади Немига пристраивал заостренный конец столба-шеста. Наконец остался удовлетворен и, разогнувшись, махнул рукой воинам — поднимайте, все хорошо.

Конец столба опустили в яму, а затем, осторожно передвигая руками, начали поднимать другой конец с привязанным к нему жрецом. На площади наступила полная тишина, все замерли.

Когда верхний конец столба поднялся над землей на пятьдесят градусов, раздался первый короткий вскрик казнимого.

— Вошло, — удовлетворенно прокомментировал стоявший со мной рядом Свенельд. — Видно, Немига правильно все приладил. Если этот крикнул с шеста, то, значит, крепко насел и теперь не соскочит. А то по-разному бывало…

Когда столб поставили прямо и начали засыпать яму землей и камнями, Жеривол закричал снова. Теперь это уже был совсем другой крик — протяжный и безысходный. Даже если его сейчас помилуют и снимут со столба, будет поздно — он все равно умрет: острый конец уже вошел в прямую кишку и разорвал там все.

По столбу вниз потекла кровь. Толпа ахнула и зашевелилась. Не от вида крови, конечно. В отличие от двадцать первого века крови здесь никто не боялся: каждый день резали кур, свиней, ходили на охоту с ножами и рогатинами, так что при виде крови никто не падал в обморок.

Но здесь было другое: на глазах у всех медленно и мучительно умирал человек. Да ведь и не простой человек, а верховный жрец.

Теперь Жеривол кричал тихо, скорее стонал. Его глаза выкатились из орбит, лицо стало белым от ужаса. Он прерывисто и тяжело дышал.

— Немига постарался, — заметил Свенельд мне на ухо. — Посадить на кол ведь можно по-разному. Если неумело, то человек сразу провалится, и его проткнет насквозь. Он умрет быстро. А если насадить правильно, вот как сейчас, то проваливаться Жеривол будет медленно и очень долго. Он умрет не скоро, и все время будет в сознании. С ним можно поговорить. Не хочешь подойти и поговорить с ним?

Я обернулся к Свенельду, и он, увидев мое перекошенное лицо, засмеялся.

— Ох, чувствую, что в твоем времени уже нет такой забавы, — сказал он. — Ведь нет?

— В моем времени есть много забав, — заметил я, сохраняя достоинство. — Есть и такие, которых ты даже не можешь себе представить. Но такой, как эта, — нет, тут ты прав, воевода.

— Ну, значит, тебе интересно посмотреть, — хмыкнул Свенельд. — Наверное, хорошо, что ты не хочешь поговорить сейчас с Жериволом. Не стоит издеваться над умирающими, даже если они преступники.

Он еще пониже наклонился ко мне и совсем тихо, чтобы никто не слышал, добавил доверительно:

— Уверен, что твой предшественник, настоящий князь Владимир, непременно подошел бы и поговорил с ним. Он не был воином, этот Вольдемар. Правильно мы его сменили на тебя.

Видимо, это был комплимент.

— Спасибо, — пробормотал я. — Рад, что ты не жалеешь.

— Мы можем идти, — сказал воевода. — Толпа будет стоять тут еще долго, пока он не умрет. В конце концов, должны же люди как-то развлекаться. И детям полезно посмотреть: пусть видят, что бывает со злоумышленниками, которые посягают на жизнь великого князя.

Он снова засмеялся, и мы пошли прочь. Вопли все сильнее проваливавшегося жреца доносились до нас еще долго…

Глава 4

Корсунь

Мы двинулись в поход в самом начале лета. Смерды засеяли поля, и оставалось ждать осеннего урожая. Это значило, что мы должны обернуться до осени, чтобы успеть к уборочной страде.

Рать собралась немалая. Поляне и русы — жители Киевского княжества, выставили семьсот человек под командой Свенельда. К ним прибавилась черниговская дружина во главе с Аскольдом Кровавой Секирой, успевшим к этому времени сжечь своего отца на погребальном костре и стать князем — это еще триста воинов.

С севера привел свою рать Добрыня — посадник новгородский, а из муромской земли — инязор Овтай. Тех и других было по две сотни ратников.

Полторы тысячи человек — это было немалой силой. Мне вспомнились учебники истории, которые приходилось читать в школе, и я только озадаченно покачал головой. В тех учебниках фигурировали такие цифры, как двадцать или пятьдесят тысяч воинов, а иногда даже сто тысяч и больше. Попробовали бы авторы этих учебников прокормить такую прорвищу людей на протяжении двухнедельного пути по безлюдным местам! Да и где было взять столько людей вообще? Земля, покрытая лесами, без дорог, с редкими деревушками по три-пять изб и еще более редкими городками, окруженными деревянным частоколом, — вот что представляла собой страна, над которой я княжил.

Полторы тысячи воинов — это был предел, максимум, который мы могли собрать. А для перевозки этой рати нужно было иметь струги, и немало, а кто бы их стал делать сотнями?

Правда, и силы врагов наших были не слишком многочисленны. Канателень сообщил, что население Корсуни куда меньше киевского, так что вряд ли число обороняющих крепость воинов будет превышать пятьсот бойцов. Хотя, если подойдет помощь из Царьграда, нам придется туго…

Несмотря на раннее утро, весь город вышел на пристань провожать нашу рать. Сопровождаемые дикими завываниями медных труб, ревом букцин и грохотом барабанов, мы грузились на струги. Я стоял на главном, украшенном на носу трехголовой богиней, и смотрел на город, раскинувшийся на днепровском откосе.

Рядом стоял Свенельд, на соседних стругах я видел Добрыню с его людьми, Овтая и других военачальников — все мы смотрели на берег, и каждый с разными чувствами.

Для большинства это было отправление в обычный поход. Такие походы-набеги совершались каждый год: это было условием и обычаем здешней жизни. В прошлом году мы ходили на Булгар, в этом — на Корсунь, а в следующем, если останемся живы, пойдем воевать куда-нибудь еще. На Хазарский каганат, или на Балканы, или на север — к свеям. Какая разница? Повеселиться, покрыть себя воинской славой и вернуться домой с награбленными богатствами можно из любой страны…

Один я понимал, что наш поход на Корсунь знаменует смену исторических эпох. Когда мы вернемся обратно, Русь уже не будет прежней. Останется Киев, но очень скоро он уже не будет нагромождением деревянных низких домов без архитектурных доминант — в нем появятся церкви, колокольни. Затем войдут в моду печи, а вместе с ними — хлебопечение. Будет письменность, появятся история, культура. Над городом будет плыть колокольный звон, а не черный дым от погребальных костров и сжигаемых жертв на капищах языческих богов.

Об этом будущем знал только я. Конечно, знал еще Тюштя — он же Василий Иванович Пашков, но он был далеко…

И случится ли еще это будущее? Чем больше я думал о своем появлении здесь, тем чаще мне приходила в голову мысль о многовариантности истории. Мы с Василием Ивановичем знали только один из возможных вариантов. В этом варианте наша рать захватывала Корсунь, и это открывало путь к крещению Руси. Мы пришли из будущего, в котором прошлое выглядело так.

Но ведь возможны и другие варианты. А что, если нам не удастся взять Корсунь? Ведь его защитники, как, впрочем, и все люди, окружающие меня, — это именно живые активные люди, а не картонные манекены, созданные лишь для того, чтобы механически исполнять некий план.

Мало ли что может вдруг пойти не так? Это я знаю, что мне нужно взять Корсунь и крестить Русь. Но ведь другие здесь, в этом мире, ничего такого не знают. Более того, очень многие совсем не желают такого развития событий.

— Пусть все будет так, как будет, — наконец сказал я себе. — Что толку в размышлениях о том, чего ты не знаешь? Как говорится в какой-то старинной пословице: делай, что должно, и будь, что будет.

По крайней мере, у меня имелся сильный личный мотив желать этого похода — я рвался к Любаве. Когда я вспоминал о том, как она упросила Канателеня специально найти меня и сообщить о ее местонахождении, у меня сжималось сердце. Ведь прошло уже столько времени! Может быть, Любава уже устала ждать и надеяться?

— Милая, — говорил я в сердце своем, обращаясь к милой Сероглазке. — Я уже на пути к тебе! Я уже иду, чтобы выручить тебя и соединиться с тобой! Потерпи еще совсем немного!

Самым трудным было пересечь днепровские пороги. Здесь было так мелко, что струги нужно было перетаскивать вручную. Для этого все выходили из судов и, становясь по пояс в воде, тащили тяжелые струги по выступающим из воды камням. Делали это все вместе: князю и воеводам с боярами никаких поблажек не было. Плечом к плечу с рядовыми дружинниками я тащил струг, спотыкаясь в холодной воде, падая и ломая ногти о скользкие борта.

Это очень тяжелая работа, а ведь мы еще поминутно должны были опасаться нападения. Сейчас, когда мы не плыли по реке, а тащили струги по мелководью, мы становились самой легкой добычей для хазар, которые только и ждали момента, чтобы напасть на нас. Хазары промышляли на берегах Днепра этим самым разбоем — нападением на торговые суда. Конечно, у нас имелась надежда на то, что они испугаются большого войска, но надежда эта слабая: хазары вполне могли узнать заранее о нашем пути и собрать для нападения большие силы. В том же Киеве весь город знал о нашем предстоящем походе, а разве мало было изменников во все времена? Уж конечно, весть о нас разнеслась далеко по хазарским владениям…

Вся процедура волока продолжалась четыре дня, и мы вымотались так сильно, что, перетащив струги, принуждены были еще два дня отдыхать, встав большим лагерем на прибрежном поле рядом с маленькой деревушкой.

Шатры на поле поставили кругами. В самом центре располагался мой — князя киевского. Рядом — шатер муромского Овтая, жившего там со своим любимцем красавчиком Текшонем. Рядом — шатер Свенельда, который, видимо, сильно нервничал, когда по ночам слышал шумную возню и вскрики молодых людей. Черниговский Аскольд жил в общем шатре со своими дружинниками, где они варили мухоморы и, опившись этим зельем, ревели на диалекте русов бесконечные воинственно-печальные песни.

Жители деревушки при нашем приближении убежали и увели с собой скот, унесли все имущество, какое смогли унести. Что ж, очень правильно сделали, потому что наши ратники сразу же разграбили оставшиеся дома, а напоследок веселья ради сожгли деревеньку.

Остановить этого не мог ни я, ни Свенельд, ни Овтай, ни даже мрачный Аскольд Кровавая Секира.

Точнее, кроме меня, никто и не собирался останавливать. Никому и в голову не пришло, что грабить и жечь мирное поселение — это нехорошо.

— Отчего же нехорошо? — изумленно спросили бы у меня мои боевые товарищи. — Мы идем в военный поход, по пути попалась деревенька. Как же ее не разграбить и не сжечь? Жалко, что жители убежали и не удалось их поубивать — вот уж тогда потеха была бы полной!

Про Аскольда даже ходил среди народа рассказ из его юности. Эта история была популярна, ее с удовольствием передавали друг другу как свидетельство того, какой настоящий воин Аскольд — справедливый и знающий правила.

Будучи еще юношей, Аскольд вместе с группой своих товарищей — таких же молодых воинов ехал на север, во владения свеев — поохотиться, повоевать с кем придется, а заодно и удаль свою всему свету показать. Своего рода туризм десятого века…

Ночью они ехали через густой лес и собирались уже устроить привал, потому что все устали. Вдруг неясный огонек, пробивавшийся сквозь лесную чащу, привлек их внимание. Подобравшись поближе, они увидели, что это большой дом — жилище какой-то боярской семьи.

Дом был окружен высоким забором, изнутри слышно было, как сторож бьет в колотушку, но это еще больше раззадорило воинственных юношей.

— Давай возьмем приступом этот дом, — сказали они своему предводителю — княжескому сыну Аскольду. — Дом этот богатый, мы завладеем золотыми и серебряными вещами, ценным оружием. Кроме того, повеселимся всласть: хозяев перережем, а женщин сначала изнасилуем, а зарежем уже только потом. Ну и, конечно, устроить в темной ночи «потешные огни» из горящего дома — это так заманчиво!

А что же ответил на это Аскольд? О, его ответ был разумным и суровым.

— Разве вы разбойники, а не воины? — строго спросил он своих неразумных товарищей. — Разве вам не известны правила воинской доблести? Вы что, хотите покрыть себя и меня позором?

И пояснил причину своего гнева.

— Как могло вам прийти в голову совершить такое бесчестье — напасть на людей ночью? Грабить и убивать ночью — это удел преступников, бесчестных людей, которым место на колу. Давайте окружим дом, чтобы никто из него не спасся, и спокойно подождем до утра.

Ночь прошла, а когда занялся рассвет, воины во главе с Аскольдом бросились на штурм злополучного дома. Они разграбили его дочиста и с обитателями поступили так, как собирались. Говорят, что оттуда и пошло прозвище Аскольда — Кровавая Секира, уж больно он лютовал. Но с тех пор за ним укрепилась слава богатыря, знающего правила воинской чести…

Перейдя днепровские пороги, мы двинулись дальше. По вечерам приставали к берегу и жгли костры — готовили пищу. Ночи становились совсем теплыми, в воздухе слышалось пение цикад — признак приблизившегося юга.

Канателень всю дорогу находился рядом со мной — он указывал дорогу. Мы шли тем же путем, каким он шел со своими товарищами полтора года назад. Только их поход закончился бесславно, а наш должен был привести к победе.

Мы вышли в море и некоторое время плыли среди высоких волн: я понимал, что мы огибаем южную часть Крыма с его обрывистыми каменистыми берегами и лепящимися к горам деревеньками. Мы шли по морю довольно близко от берега, опасаясь только подойти слишком близко, чтобы не напороться днищами о камни. Со стругов хорошо были видны домишки на берегу и похожие на облака стада овец на зеленых горных склонах.

Волны раскачивали наши струги и катились к берегу, где разбивались о камни, рассыпая белую пену. Гребцы взмахивали веслами, летели брызги, стаи чаек хищно кружили над нами. Я сидел на носу, крепко держась за высокие борта, и вспоминал читанные в детстве древнегреческие мифы. Мне представлялись аргонавты, плывущие за Золотым руном…

Корсунь мы увидели издалека. Белый город, окруженный высокими стенами, возвышался над морем. Золотой крест на крыше храма блистал на солнце. Со стен и сторожевых башен на нас смотрели люди. Конечно, издалека мы не видели их лиц, но могли догадываться о том, с какой тревогой и волнением они вглядывались в нас — незваных и грозных гостей.

Наши струги прошли мимо города: мы как бы представились друг другу. Затем мы двинулись немного дальше и высадились на берег километрах в трех от города. Место для высадки пришлось напряженно искать — ведь Канателень не мог указать нам удобную бухту с пологим берегом. Их корабли просто разбило о прибрежные скалы.

Когда нашли бухту, показавшуюся пригодной, стали разгружаться. Сначала высадились воины, которые встали в охранение — ведь каждую минуту можно было ожидать нападения войска из города. Нелепо было надеяться на то, что нам позволят просто так запросто высадиться.

В охранение мы выслали триста человек — по десять с каждого струга. Командовать этим отрядом и прикрывать нашу высадку я поручил Аскольду Кровавой Секире. Тот ухмыльнулся лишь половиной мертвенно-бледного лица, потому что всем лицом он не улыбался никогда. После памятного боя с Мухаммедом у Аскольда не работала левая рука: вонзившийся меч перерубил мышцы и сухожилия, но одной правой черниговскому князю хватало, чтобы привычно наводить ужас.

Работа была большая. Сначала воины, встав цепочками по пояс и по колено в волнах прибоя, передавали на берег шатры, провизию и оружие. Другие же в это время сидели на веслах, удерживая струги на нужной глубине, чтобы их не выбросило на берег.

Затем, когда все было выгружено, струги затащили на берег подальше от воды, чтобы не смыло в море. А после уж началась установка шатров и устройство лагеря. Вот на этой фазе нас и застала греческая конница, высланная из города.

Мы находились на ровном месте, так что атаковать нас было легко. Полторы сотни всадников в металлических доспехах, в шлемах, с пиками в руках налетели на наш лагерь. Они приближались со стороны Корсуни, охватывая нас полукольцом. Замысел был прост — прижать нас к морю, к кромке воды, а затем перебить.

Первая шеренга всадников в полном молчании врезалась в ряды выставленного нами в охранение отряда. Поляне и русы, из которых состояла дружина Аскольда, встретили первый натиск мужественно и не дрогнули. Им привычно было сражаться в пешем строю, и конницы они не боялись.

Когда пеший воин вступает в схватку со всадником, чаще всего играет психологический момент. Всадник на крупной лошади выше пешего воина, он подавляет одним своим видом. Но у славян и русов этот психологический эффект не работал: им нравилось стоять ногами на земле, ощущать ее под собой. Именно это давало им силы в бою. А еще, конечно, боевой навык и сноровка. Пика — очень грозное оружие. Стоять и смотреть, как на тебя несется всадник с наставленной тебе в лицо или в грудь острой пикой, — удовольствие ниже среднего. Это настоящий стресс, потому что кажется, будто это твоя смерть мчится на тебя.

Однако наши воины от стресса только лучше себя чувствовали: таким образом они энергетически заряжались. Я многократно видел это в бою — в минуту смертельной опасности, перед лицом гибели наши воины приходили в яростное безумие. То ли в результате действия дурманных грибов, выключающих сознание, то ли от общего исступления, они бросались на врага, презирая любую опасность.

Дружинники Аскольда уклонялись от ударов пик и в то же время мастерски стаскивали всадников с коней. Если пика ударяла в воина, он хватался за древко и дергал его на себя, пытаясь достать врага мечом. Конечно, для самого воина это было самоубийственно, но чаще всего он успевал перед смертью зарубить своего противника.

Я сам не участвовал в бою и, стоя на носу вытащенного на берег струга, глядел на то, как весь берег моря в месте нашей высадки превратился в поле сражения. Сотни людей, перемешавшись, дрались не на жизнь, а на смерть. Как ни странно, битва проходила в молчании — никто не кричал и не издавал боевых кличей. Люди кололи и рубили людей сосредоточенно, не издавая ни звука.

Звуков и так было предостаточно: ржание раненых лошадей, топот копыт, звон и лязг сталкивающегося металла. Наверное, именно из-за всеобщего молчания эта битва показалась мне такой страшной…

Для нас победа в этом бою была вопросом жизни и смерти. Нам некуда было убежать — оставалось либо погибнуть, либо победить. Вот здесь и сейчас, на этом самом месте.

На носу струга я стоял в одиночестве. Рядом со мной в те минуты находился только Алексей — мой оруженосец. Юноша обнажил меч, и глаза его горели — больше всего на свете он желал вступить в битву. После случая со змеей, когда Алеша не растерялся и своим метким ударом убил щитомордника, я торжественно разрешил ему носить настоящий большой меч — боевое оружие взрослого воина.

А что же сейчас? Сейчас этот взрослый меч нужно было непременно обновить. Как? Меч обновляют лишь одним способом — убив врага. Но я знал, что Алеше Поповичу еще рано вступать в бой — он неопытен и слишком юн.

— Ты же не хочешь оставить меня одного? — сказал я, поймав его умоляющий взгляд. — Твой князь в опасности. В любой момент может случиться все, что угодно.

Это было правдой: все наши воины до одного побросали струги, грузы, шатры и сейчас сражались. Бились один на один и группами — большими и маленькими. Слышалось кряхтенье при ударе пики или меча, стон раненого, ржание умирающей лошади…

В центре побоища сверкала грозная секира Аскольда. В другом месте рубился грузный Свенельд, а чуть поодаль — во главе своих ратников могучий Овтай Муромец. Уж не знаю, сражался ли Текшонь или забился под какой-нибудь из стругов в поисках спасения…

— Вот теперь все и решится, — сказал я себе, дрожа от возбуждения. — Если мы победим — значит, неведомая сила и впрямь имеет намерение насчет меня. Значит, мне и вправду предназначено крестить Русь и стать Владимиром Святым — тем самым, который потом будет на иконах и на картинках в школьных учебниках. Ну а если нас сейчас всех порубят, тогда мы с Василием Ивановичем ошибались. Это будет означать, что ни к чему мы не предназначены, никаких планов у неведомой силы нет, да и самой такой силы не существует. А то, что произошло со мной и с господином Пашковым, просто какая-то игра времени, нелепая и трагическая случайность. Правда, мне-то от сознания этого будет не легче.

Зря я стоял на носу струга. Да еще так картинно, в красном плаще: сразу было видно, что князь. Понял я это слишком поздно, когда два греческих всадника внезапно отделились от свалки, в которой сражались, и поскакали прямо на меня.

Уже усталые от боя и разгоряченные кони греков храпели, с их морд слетала по ветру густая пена. Нацеленные на меня пики качались…

Когда я был школьником, к нам в класс перед 9 Мая приходили участники войны. Я хорошо запомнил, как один из них, сражавшийся под Москвой, рассказывал о том, что нет ничего страшнее, чем стоять в чистом поле и смотреть, как на тебя едет танк. Помню, что эти слова произвели на меня большое впечатление.

Так вот, говорю вам, что стоять и смотреть, как всадник на громадной лошади мчится на тебя, а его железная пика сейчас воткнется тебе в живот — очень страшно. Не знаю про танк, не пробовал, но качающееся острие пики показалось мне самым ужасным в жизни.

Противнее всего было то, что нельзя убежать. Во-первых, абсолютно некуда. А во-вторых, князь киевский не может бежать в бою. Я уже успел убедиться в том, что у каждого поступка князя есть свидетели. Были они и в этом бою. Если бы я попытался избежать боя, то, даже останься я потом в живых, это бы не имело никакого значения. Князем бы я уже не был.

Выхватив из перевязи меч, я спрыгнул на мелкую прибрежную гальку. Как это учил меня Свенельд? Ага, вот так выставить меч вперед под углом, и чуть присесть, согнув колени… Ну-ну, боевая стойка…

От удара первого всадника я сумел уклониться — попросту отпрыгнул в сторону. Пика вонзилась в борт струга с такой силой, что полетели щепы. Второй грек налетел на меня чуть с другой стороны, и его удара я не избежал — острие пики скользнуло по моей голове. Оно сбило шлем, который покатился по берегу, а я упал на спину, при этом сильно ударившись головой о камни.

Голова закружилась, все поплыло перед глазами — ноги обеих лошадей, борт струга.

Нужно было встать на ноги, хотя этого как раз совсем не хотелось. Хотелось закрыть глаза и смириться с судьбой.

Я вскочил, пошатываясь и стараясь унять головокружение. Меч я умудрился не выронить, так что имел возможность размахивать им. Видел я после удара плохо, а соображать вообще не получалось. Но не напрасно я старался работать мечом, потому что внезапно послышался резкий всхрап коня одного из всадников, и он встал на дыбы. Мой меч хоть и случайно, но сильно полоснул животное по боку…

Когда поцарапанный конь становится на дыбы, всадник на секунду-другую становится беспомощен. Он сидит на взвившемся коне и старается удержаться у него на спине. О том, чтобы отражать удары, а тем более нападать, в эти две секунды не может быть речи.

Вот тут сбоку подскочил Алеша Попович, получивший, наконец, возможность обновить свой взрослый меч. Схватившись за него обеими руками, Алексей изо всех сил рубанул врага сзади по спине. Дело в том, что металлический нагрудник закрывал только переднюю часть туловища, а спина с перекрещенными ремнями оставалась незащищенной. Во фронтальном бою это не имеет значения, но если в схватке подкрасться сзади…

Удар у Алеши не получился: меч пошел криво, скользнул по кожаным ремням и по краю нагрудника. Но сила инерции повела вниз, и в результате острие меча пропороло глубокую рану в левой ноге греческого воина. Нагрудник с перерубленным ремнем со звоном упал на камни.

Второй всадник в нескольких шагах от нас уже вновь нацелил свою пику, и вот тут-то нам с Алешей пришел бы конец, если бы сбоку не подоспел Фрюлинг. Старший дружинник только сейчас успел подскочить, но это было вовремя — он спас нас.

Тот, с разрубленной ногой, ускакал прочь, а со вторым схватился Фрюлинг. Я же не мог стоять на ногах, и Алексей помог мне забраться обратно в струг. От удара головой о камни и от пережитого потрясения мне стало совсем дурно. Здесь я лег на дно, а оруженосец с гордым видом встал надо мной с мечом в руке. Алеше Поповичу было чем гордиться — он вновь спас жизнь своему князю, да к тому же участвовал в первом настоящем бою. Участвовал — и вышел победителем.

Не беда, что он не убил противника, — схватка все равно окончилась в нашу пользу. По опыту булгарского похода я уже понял, что на войне далеко не всякий выстрел попадает в цель и не всякий удар поражает противника. Если бы это было иначе, войны бы заканчивались очень быстро. Победа или поражение в войне складываются из бесчисленного множества мелких стычек, незначительных событий, которые уже только в совокупности приводят к какому-то внятному результату.

Ранить врага в ногу и отогнать — это уже победа. Ведь как врач, видевший нанесенную рану, я прекрасно понимал: воин не умрет от нее, но рана непременно загноится, и бедный парень еще много месяцев не сможет ходить. Вот вам и одна маленькая победа…

Битва закончилась так же стремительно, как началась. В отличие от нас у греков был выбор. Может быть, они не пили отвар из мухоморов, как наши воины, но в какой-то момент они решили, что не хотят погибать прямо здесь и сейчас.

С этим всегда успеется, вероятно подумали они. По сигналу трубы оставшиеся в живых развернули взмыленных коней и помчались обратно, под защиту городских стен.

На обагренной кровью прибрежной гальке мы насчитали двенадцать убитых врагов. Что ж, из полутора сотен нападавших двенадцать погибли — это немалый процент. На войне этого бывает вполне достаточно, чтобы остальные дрогнули. Вероятно, в Крыму мухоморы не растут…

Два дня мы обустраивали свой лагерь. Для безопасности его следовало окружить рогатками, чтобы вражеская конница не смогла внезапно нас атаковать. Воткнутые в землю колья с заостренными концами препятствовали бы этому.

Но где взять столько кольев? Кругом, куда ни кинь взгляд, были камни. Прибрежная равнина, а дальше горы, поросшие кустарником. Воевать в таких условиях нашим ратям было непривычно. Если нет леса, то не из чего сделать рогатки для обороны лагеря, да ведь и жечь костры не из чего. А как готовить пищу?

Чтобы добыть топливо для костров, приходилось отряжать большие команды дружинников. Они шли к горам и там на склонах рубили кустарник, поминутно озираясь в ожидании нападения из города. А в том, что греки отнюдь не собираются сидеть сложа руки, мы уже убедились. Хорошие они воины или плохие, но ясно было: военное дело в Корсуни поставлено профессионально, и вооруженные силы там готовы к бою.

Не найдя материала для рогаток, мы решили вырыть оборонительные рвы вокруг нашего лагеря. Но рвы пришлось делать очень глубокими и широкими — ведь они должны были представлять собой преграду для коней. А лошадь с всадником на спине легко может перескочить трехметровое пространство.

Рыть рвы — занятие тяжелое и утомительное. Воины не любят заниматься такой работой, но пришлось. Сначала воеводы приказали найти местных жителей и согнать их для рытья рвов — это обычная процедура. Но скоро оказалось, что никаких местных жителей нет: богатые люди ушли в Корсунь, под защиту крепостных стен, а все остальные вместе с отарами овец ушли в горы. Несколько оставшихся в окрестных деревушках стариков не могли решить нашу проблему даже под угрозой смерти.

Рвы пришлось рыть самим, и на это тоже ушло немало времени. Воины бранились и были недовольны, но работали: никому не хотелось быть зарезанным следующей ночью…

На третий день мы осмотрели крепостные стены и башни. Для этого, собравшись большой дружиной, мы преодолели расстояние, отделявшее нас от города, и приблизились к Корсуни. Нас увидели со стен, внутри города тревожно зазвонили в колокол, а на стены высыпали греческие воины.

Нам следовало быть очень осторожными, потому что в любой момент осажденные могли совершить вылазку и напасть на нас. Делать это они умели и любили, так что нам все время следовало оставаться в готовности к бою.

Но что мы увидели!

Корсунь оказалась весьма мощно укрепленной крепостью. Здесь имелись настоящие каменные стены высотой четыре метра. Такие не перескочишь. С высоких башен на нас смотрели лучники, явно примериваясь стрелять, едва мы приблизимся на расстояние полета стрелы.

Союзные князья и воеводы мрачно смотрели на меня — им нечего было сказать. Этот греческий город оказался еще сильнее Булгара, где нам дали от ворот поворот.

На лицах Свенельда, Овтая и других явственно читалось сомнение. Если нам не удалось взять Булгар, то как же нам теперь быть с Корсунью? И зачем мы вообще сюда сунулись?

О чем думал князь Владимир, затевая этот поход? Не лучше ли было пойти погромить хазар, у которых хоть крепостей нет?

— Смотрите, какой богатый город, — сказал я своим спутникам, указывая на золотой крест собора и на мраморные стены зданий за крепостными стенами. — Здесь мы заберем добычи куда больше, чем могли бы забрать в Булгаре. Все это будет наше! Мы возьмем город!

Все посмотрели на меня с недоумением и затаенной тревогой. Уж не сошел ли с ума киевский князь?

А что еще мог я сказать? Я твердо знал, что русская рать взяла Корсунь и что сделал это Владимир Киевский. Об этом мне твердо сообщил Тюштя — Василий Иванович, который хорошо изучал историю Древней Руси. Да и я все же что-то такое из школьных уроков истории смутно припоминал.

Кроме того, у меня был сильный личный мотив: в этом городе меня ждала Сероглазка. Как долго она уже ждет меня! Ну вот, я и пришел. Теперь дело осталось за малым — взять штурмом этот греческий город.

Если мы вновь соединимся с Любавой, жизнь моя здесь станет гораздо лучше. Я даже готов буду до конца своих дней примириться с отсутствием электричества и туалетных кабин…

Дни шли за днями. Наша рать успела за это время срубить и пожечь в кострах весь кустарник на километры в округе. С едой трудностей пока что не возникало. Иногда удавалось найти неосторожного пастуха в горах и отбить у него овец. Иной раз стреляли птиц и ели их. Воины ловили в море рыбу сетями, привезенными с собой. Но морская рыба никому не нравилась, к ней не привыкли.

Взяв с собой Свенельда и Фрюлинга с группой дружинников, я часто объезжал крепость, рассматривая ее. Мы все размышляли о том, что предпринять.

Было о чем задуматься: Корсунь оказалась крепким орешком. Крепости стало легко брать штурмом, когда появилась артиллерия. Чем мощнее становились пушки, тем легче становилось разбивать крепостные стены. А если пушек нет, то крепость чаще всего остается неприступной. Что ты станешь делать с каменными стенами, на которые не взобраться? А с железными коваными воротами? Бить в них дубьем?

К тому же защитники крепости ведь не сидят сложа руки…

Гавань Корсуни стояла пустой. Видимо, торговые корабли, завидя нас на берегу, поворачивали назад и не рисковали товаром. А что, если весть о нашей осаде города дошла уже до Царьграда и император сейчас пришлет военный флот? С тяжелыми византийскими галерами нашим стругам не совладать.

В нашем лагере становилось все тревожнее. Лица воевод и князей — моих соратников становились все мрачнее.

На приступ мы не шли — незачем губить людей.

Я чувствовал, что над моей головой сгущаются тучи. Прошлый поход на Булгар провалился. Теперь грозит большими бедами нынешний поход…

Если это случится и мы уйдем ни с чем, даже самые доброжелательные люди в Киеве задумаются, а не прав ли был Жеривол насчет князя Владимира? Удача и успех явно отступили от незадачливого князя.

А что делают с незадачливыми князьями, которые не могут обеспечить военную добычу? О, я не хотел даже задумываться об этом. Наверняка не одни только ядовитые змеи имеются в арсенале здешних политиков…

В черной космической дали светилась необыкновенно яркая точка. Из бездны Вселенной она излучала свой свет, тянущийся ко мне тонкой стрелой. Вокруг мириадами рассыпались созвездия, но точка, устремленная ко мне, была ярче других.

Она приближалась, постепенно превращаясь в клубящийся протуберанцами сгусток энергии. Все ближе и ближе, а затем, когда уже казалось, что клубок переливающихся огней поглотит меня, из него вышел человек.

Мой отец в парадной форме, с золотыми погонами и значками медицинской службы в петличках, шел из космоса прямо на меня.

— Папа? — сказал я. — Мы давно не встречались.

— Не было нужды, сынок.

— А теперь нужда есть? Ты что-то хочешь мне сообщить, папа?

Надо сказать, я понимал, что сплю и вижу сон. Во сне так иногда бывает. Вот и сейчас я прекрасно понимал, что мой папа давно умер, что ему вообще тут делать нечего. Да и не имеет мой папа никакого отношения к космосу.

Более того, он никогда мне не снился в обычной жизни. Впервые папа пришел ко мне во сне, когда я только оказался в этом мире. Некоторое время он был постоянно рядом со мной, а потом исчез. С тех пор как я стал киевским князем, отец не появлялся в моих снах…

Некоторое время я задавал себе вопрос, что означают наши беседы. Это действительно мой папа? Или нечто, принявшее его облик? Как мне следует относиться к его словам?

Потом задавать себе вопросы я перестал. Какой смысл пытаться разгадать уравнение, в котором неизвестны все знаки?

— Ты все делал правильно, сынок, вот я и не появлялся.

— А теперь делаю неправильно?

Фигура отца плавала передо мной в черном пространстве, ни на что не опираясь. Позади него пылали протуберанцы из клубящегося облака света, и отблески играли на золоте офицерских погон.

— Ты ничего не делаешь.

— А что должен делать?

— Ничего не делай, сынок, — усмехнулся отец. — Помнишь китайскую пословицу? Если тебе нечего делать, то ты ничего и не делай. Просто жди. Тебе все равно ничего другого не остается. Тебе будет дано, что делать. Всему свое время.

В этот миг я вдруг осознал, что имею возможность задать содержательный вопрос.

— Папа, — сказал я, — мне удастся взять Корсунь? Это ведь неприступная крепость… Как же? Зачем же?

Я сбился и умолк. Впрочем, основную часть вопроса я сформулировал.

— Возьмешь, — успокоил меня отец. Затем его фигура стала отдаляться от меня, все больше расплываясь и погружаясь обратно в клубящееся облако. — Только жди. А опасаться тебе еще рано.

— Чего опасаться, папа? — закричал я, но ответа уже не получил — фигура в мундире скрылась совсем.

— Князь, князь, — тряс меня за плечо Алексей, и, открыв глаза, я увидел над собой его встревоженное лицо. — Ты сильно кричал во сне.

Я сел и огляделся. Потом потер лицо обеими руками. Все привычно вокруг: стены шатра, медвежьи шкуры, мерцает масляный светильник, отбрасывая глубокие тени…

— Ага, — сказал я себе. — Так вот как, значит, обстоит дело. Сны вернулись. Вероятно, это должно означать, что предстоят некие экстраординарные события. И то Нечто, забросившее меня сюда, считает нужным подкорректировать мое поведение.

Итак, я должен ждать. А вот опасаться еще рано…

Ладно, я так и сделаю. Буду ждать и не опасаться. А когда станет опасно, меня, надо думать, своевременно предупредят. Уже ясно было, что единственный канал для общения с Нечто — это мои сны. Но даже их периодичность от меня не зависела. Сам я не мог вызвать такой сон…

В нашем лагере началась эпидемия дизентерии. Как и следовало ожидать, так я ничуть не удивился.

А что вы хотите? Жаркая погода, влажность от близкого моря — это уже крайне подходящая среда для микробов. А прибавить к этому полное отсутствие представлений о гигиене, да и отсутствие самих предметов этой гигиены — вот вам и эпидемия.

А что можно было сделать? Сказать: мойте руки перед едой. А чем мыть руки? Мылом… Что такое мыло?

Может быть, это была и не дизентерия вовсе, а другая кишечная инфекция — сказать не могу, лаборатории у меня под рукой не имелось. Воины валились один за другим: высокая температура, понос и общая слабость косила людей одного за другим…

Ну вот и все прелести военных действий. Неприступная крепость, эпидемия в лагере и полная невозможность сделать хоть что-нибудь.

Если раньше мы с князьями и воеводами не хотели вести наши рати на штурм, потому что боялись зазря погубить их, то теперь мы уже не решались сделать это из страха. Напряжение и недовольство в лагере было таково, что неудачный штурм мог дорого нам всем обойтись…

Однажды утром Свенельд ворвался в мой шатер самым непочтительным образом. Солнце еще только вставало над горами, и в воздухе чувствовалась приятная ночная прохлада, которая днем сменится тяжелой летней жарой.

— Вот, — сказал воевода, бросая в меня длинным кожаным футляром коричневого цвета. — Посмотри, что это такое. Сегодня ночью перебросили через наш ров, а караульные отдали мне.

Я знал, что каждое утро Свенельд встает первым. Он обходил все посты, расставленные на ночь, и расспрашивал, не случилось ли чего.

И вот — случилось.

Футляр имел вид довольно искусной работы, а открыв его, я обнаружил свернутый свитком кусок пергамента.

Ага, мы получили письмо! От кого же?

Сев на шкуре и даже не расчесав всклокоченных волос, я развернул пергамент. Так и есть, это было письмо, написанное на желтом пергаменте красными охряными чернилами. Аккуратно написано, буковка к буковке. Строчки одна за другой лепились сверху вниз, словно в работе школьной отличницы по правописанию.

Вот только написано письмо было по-гречески. Вместе с перенесением в этот мир мне была дана таинственная способность понимать все здешние языки и говорить на них, но, как только что выяснилось, письменности это не касалось. Я глядел в письмо и не мог ничего разобрать. Все же я не Джозеф Смит, чтобы при помощи чудесных очков Урим и Туммим с легкостью необыкновенной читать тексты на незнакомом языке…

— Ты умеешь читать по-гречески? — поднял я глаза на Свенельда, но тот даже не ответил мне. Ах да, я совсем забыл: тут же вообще еще нет письменности.

И тем не менее нам явно хотели что-то сообщить. Глупо было бы этим не воспользоваться. Но только кто может прочесть?

Овтай? Аскольд? Добрыня? Вот так и призадумаешься.

Ну как я забыл? Это же так просто!

— Алеша, — позвал я оруженосца, и протянул ему полученное послание. — Ну-ка, у тебя глаза молодые — прочитай.

Конечно же, сын священника умел читать по-гречески. Ведь это был язык богослужения!

Некоторое время Алексей держал перед собой пергамент и шевелил губами. Затем лицо его стало встревоженным, а в конце он улыбнулся.

— Здесь написано, что мы никогда не возьмем Корсунь, — сказал он. — Потому что город очень хорошо укреплен. В нем сильная дружина и хороший военачальник — полемарх Феогност. И продуктов там запасено достаточно для любой осады, так что нам не на что надеяться. Скорее мы умрем с голоду, чем горожане.

Мы со Свенельдом посмотрели друг на друга и одновременно пожали плечами.

— Очень хорошее письмо, — облизав пересохшие губы, произнес я. — Только зачем его нам прислали? Нас хотят уговорить уйти назад?

— Нет, — сказал Алексей, возвращая мне пергамент, тут же снова свернувшийся в трубочку. — Здесь нам дают совет, как взять город. Продуктов там запасено много, а вот воды там нет. Нет запасов и нет источника. А вода поступает в город по трубам, которые проложены еще в незапамятные времена, когда город только строился. И если…

Я вскочил, не удержавшись от радостного крика.

— И если мы разрушим этот водопровод, то город будет нашим! — закричал я воинственно. Как быстро при определенных условиях московский врач превращается в старинного полудикого князя!

— Мы разрушим его! Мы возьмем Корсунь! — еще раз прокричал я перед тем, как успокоиться.

— А здесь написано, где эти трубы? — поинтересовался практичный Свенельд. — Где находится источник, из которого они ведут?

— Прямо за нашим лагерем, — ответил Алексей. — Так и написано: пройдите вдоль моря одну стадию и услышите шум из-под земли. Там и будет скрыт источник и все водопроводное устройство.

Несколько часов мы искали описанный водопровод. Послать на поиски всех воинов мы не хотели — затопчут. Самые сметливые были отобраны Свенельдом, и они нашли источник. Как оказалось, он действительно находился под землей, и на поверхности земли был слышен глухой шум. Наши воины, заходившие в эти места, слышали шум из-под земли, но никто из них не решился заглянуть вниз и посмотреть, что там такое. Люди считали, что это злые духи-демоны преисподней или еще какие-то мрачные силы. Они убегали и даже старались не рассказывать об этом. Что ж, вся их жизнь сопровождалась разными непонятными темными знаками, так что они привыкли бояться…

Из подземного источника била вода, попадавшая в маленькое глубокое озерцо. А уж из озерца две глиняные трубы вели в город. Я лично спустился вниз и осмотрел все сооружение. По виду труб, по стенам, выложенным тонкими, как лепешки, кирпичами, поросшими мхом, было понятно, что прокладывал это устройство античный инженер-акварий. Оно прослужило людям больше тысячи лет, а теперь нам предстояло его разрушить.

Жалко? Да, конечно. Даже обидно уничтожать такой искусный памятник человеческой сметливости и трудолюбия.

Но нам потому и прислали письмо, что это был единственный путь овладеть Корсунью.

Кстати, а кто был автором письма? Что за неведомый изменник, решившийся вдруг предать своих сограждан и помочь князю киевскому? Наверное, это очень обиженный и подлый человек, раз обрек собственный город на смерть и разграбление.

А в том, что мы несем смерть и разграбление, никаких сомнений не было. Как только город достанется нашим воинам, смерть пройдется по нему косой без жалости и без разбору. Остановить и предотвратить это я не мог — таков обычай войны. Ради этого наши дружинники и шли воевать, ради этого они сносили тяготы и лишения похода. Ради этого они рисковали жизнью в бою и умирали от дизентерии… Отдать приказ, запрещающий грабить и убивать побежденных, — значит нарушить все существующие древние обычаи. Такой приказ будет попросту незаконным. Никто не станет его исполнять.

Автор письма нам сильно помог. Да что там помог! Своим письмом он решил исход дела. И все-таки что за невероятный негодяй этот автор письма!

— Этот человек как-то подписал свое послание? — поинтересовался я у Алеши, но тот отрицательно покачал головой.

— Нет, — ответил он. — Там написано в конце, что, когда ты, князь, войдешь в город, этот человек сам тебя найдет и объявит, что он — автор письма.

— Ну, если только он доживет до такой возможности, — неуверенно заметил я. — Если его не убьют немедленно, едва лишь увидят.

По правде сказать, я подумал тогда, что если бы этого подлеца-изменника действительно сразу убили, то я бы не жалел о нем. Кто знает, что подвигло его на этот чудовищный поступок, но общаться с ним мне совсем не хотелось.

Есть вещи, непостижимые нормальному человеческому сознанию. Например, предательство своих врагу. На что рассчитывает предатель? Ведь даже если ему дадут потом много денег, это не поможет. Все равно его будут презирать, и никакие деньги не поднимут его даже в собственных глазах. Впрочем, пример Иуды в этом смысле является классическим: предав Иисуса, он ведь так и не воспользовался полученными тридцатью сребрениками…

Медлить с разрушением водопровода не имело смысла. Наша осада и так слишком затянулась. Десяток человек при помощи своих топоров уничтожили прекрасное произведение античного инженерного искусства за считаные мгновения. От труб остались разбитые черепки, и вода в город больше не поступала. Теперь нам оставалось только терпеливо ждать.

Сказав себе это слово — «ждать», я сразу вспомнил свой сон. Конечно, вот именно об этом и говорил мне во сне отец. Нужно ждать, а делать ничего не надо. Вот я и дождался этого письма предателя и отличного легкого способа взять неприступный Херсонес.

Не так-то просто это неведомое Нечто. У него все ходы заранее расписаны!

Спустя несколько дней из Херсонеса прислали делегацию для переговоров о сдаче. Это были двенадцать почтенных мужей, украшенных седыми бородами. Возглавлял делегацию архонт — глава городского самоуправления, за ним шел священник в полном парадном облачении, а чуть позади — именитые горожане: купцы, ремесленники.

Они сдавались и просили пощадить город. Я принял делегацию не в шатре, а посреди нашего лагеря. Толпы воинов шумели, глядя на наши переговоры и гадая о том, что из этого выйдет.

Единственным способом сохранить город и уберечь его от массовой расправы было с моей стороны наложение громадной контрибуции. Если золота, серебра и других богатств будет очень много и каждому воину достанется довольно, то массовых грабежей удастся избежать. А если воинам покажется недостаточно, то никакие воеводы не смогут их остановить…

Члены присланной делегации старались держаться достойно и сохранять спокойствие, но по их перекошенным лицам я видел, как сильно они напуганы.

Я понимал, что в их глазах рухнула картина мира. Всю жизнь они жили в красивом городе Херсонесе, на берегу теплого моря. Они знали, что суровые северные варвары-язычники находятся где-то далеко, за степями и лесами. Конечно, имелись и поблизости дикие племена вроде хазар, но с ними вполне справлялся местный гарнизон. Херсонес жил счастливой патриархальной жизнью под могущественной властью Византийской империи. И не так уж далеко отсюда было до самой столицы империи — только лишь переплыть Черное море.

И вдруг случилось ужасное: орды северян пришли и встали под стенами города, осадили его. А затем еще вот несчастье — они нашли и разрушили водопровод. Что оставалось делать горожанам? Только надеяться на милость победителей.

Когда еще подоспеет византийский флот? Может быть, это и произойдет, но не скоро, и к тому времени будет уже поздно. Так что выбранная делегация была готова договариваться с князем киевским на любых условиях…

Мы стояли друг против друга на небольшой площадке, со всех сторон окруженной нашими воинами. Один вид наших дружинников — полян, русов, муромы — производил на греков устрашающее впечатление. Наверное, и я тоже — грозный киевский князь-победитель. Чего ждать от язычника?

— Вы проиграли и сдаетесь, — произнес я первым, чтобы начало беседы было конструктивным. Жарило яркое солнце, приходилось щуриться, и пот под одеждой лил в три ручья. К чему долгие разговоры на такой жаре?

— Мы просим пощадить город, — сказал архонт и низко поклонился мне. Затем чуть подумал и поклонился стоявшим рядом со мной Свенельду, Овтаю, Добрыне и Аскольду — каждому в отдельности.

— Жители Херсонеса просят великого князя не разорять город, — повторил архонт, низко склоняясь. Руки он сцепил перед собой, и я отчетливо видел, как побелели сжатые пальцы…

Страшно? Конечно, страшно…

На членах делегации были длинные свободные одежды разных цветов, подпоясанные узорчатыми серебряными поясками — по последней византийской моде. На ногах — кожаные сандалии. В целом, судя по всему, со времен античности стиль одежды тут не слишком изменился. Единственным, что говорило о десятом веке, был наряд священнослужителя. Он был в парадном облачении из шелка ярко-голубого цвета и в высоком головном уборе, похожем на митру. Шитый золотом крест украшал одеяние спереди и сзади.

Я молчал в ответ на слова архонта. Нужно было выдержать паузу — так принято.

— Мы пощадим ваш город, — наконец веско заявил я. — При условии, что вы заплатите выкуп. Большой выкуп.

Конечно, архонт и члены его делегации не ожидали другого ответа.

— Сколько мы должны заплатить тебе, великий князь?

— Вы должны отдать все, — твердо произнес я, оглядев ряды наших воинов. — Все — это значит все золото и все серебро, которое имеется в вашем городе. А также все драгоценные камни до единого. Если потом найдется крошечный камушек или золотая заколка, которую случайно забыли, — город будет стерт с лица земли.

Сказав это, я снова огляделся. Наши воины молчали. Мои соратники глядели на меня одобрительно, кроме Аскольда Кровавой Секиры. Он был мрачен, как всегда. Кроме того, его терзало предчувствие, что мы договоримся с греками — тогда ему не удастся перебить половину населения города, и это его заранее огорчало.

Архонт молчал. Он разогнулся из поклона и смотрел прямо на меня. Его суровое лицо, обрамленное кудрявой седой бородой, было напряжено. В светло-голубых глазах застыл испуг, они словно остекленели.

— И это еще не все, — твердо продолжил я. — Вы освободите всех рабов, которых вы захватили. Мы пройдем по домам и проверим, не осталось ли тех, которых вы утаили.

— Ты имеешь в виду твоих подданных, великий князь? — с надеждой в голосе уточнил архонт. — Тех твоих подданных, которые сейчас находятся в Херсонесе?

Я отрицательно покачал головой.

— Нет, не только моих подданных. Я сказал — всех рабов. Вы дадите свободу всем людям, которые находятся в рабском состоянии в городе Херсонес. Ты меня правильно понял, архонт? Я ясно выразился?

Священник сзади что-то тихонько сказал архонту на ухо, тот кивнул. Затем еще несколько членов делегации приблизились сзади и тоже зашептали нечто. Лицо архонта напрягалось все сильнее. Глядя на него, я подумал, что этот человек, скорее всего, прожил всю жизнь до старости и ему еще ни разу не приходилось участвовать в столь трудном деле…

— Ты сохранишь нам жизни, великий князь, — наконец произнес архонт и, чуть повернувшись в сторону города, указал туда рукой. — И сохранишь наши постройки. Но если ты отберешь у нас все остальное, мы останемся голыми и беспомощными людьми.

А, вот началась торговля! Сейчас греки станут давить на здравый смысл, потом на жалость…

Этого нельзя допустить, а то мы протопчемся тут на солнцепеке весь день.

— Вы сейчас можете принять только два решения, — сказал я. — Либо вы принимаете мои условия и отдаете все золото, все серебро, все драгоценные камни и всех пленников, либо вы отказываетесь это сделать. Если отказываетесь, мы убьем вас всех, разрушим город и сами заберем себе все, что захотим.

Никакого выбора у тебя, архонт, нет. Так что не о чем торговаться. Военный флот из Константинополя придет еще бог знает когда. А до этого времени солнце успеет высушить ваши скелеты…

— Мы останемся нищими, — проговорил архонт растерянно и развел руками, не зная, что можно еще добавить.

— Вы останетесь нищими, — улыбнулся Свенельд, вступая в наш разговор. — Но живыми, а разве это не самое главное? Подумайте, какая удача вам улыбнулась, жители Херсонеса! Благодарите богов за такую удачу!

Архонт взглянул на Свенельда с недоумением.

— О какой удаче ты говоришь?

— Удача в том, что наш князь, — Свенельд с приятной улыбкой указал на меня, — наш великий князь Владимир — самый добрый и милостивый человек в мире. Подумайте сами, жители Херсонеса! Ведь больше всего на свете нашему князю сейчас хочется зарезать всех вас. Мужчин всех убить, а ваших женщин и детей раздать нашим воинам для сладкой потехи. А потом, конечно же, тоже убить.

Свенельд засмеялся легко и беззаботно, и от смеха его волосы на головах у членов делегации стали дыбом. Наш воевода явно находился в отличном расположении духа и откровенно веселился.

— Но наш князь — самый добрый человек в мире, — повторил Свенельд, подняв кверху указательный палец. — Поэтому он сдерживает себя. Он готов оставить вас в живых и даже не тронуть ваших детей и женщин. Его устроят только ваши золото, серебро и драгоценности. А вы, кажется, настолько жадны, что предпочитаете умереть?

Толпа наших воинов взревела, услышав слова Свенельда. Дружинники потрясали оружием и воинственно кричали. Того и гляди, они прямо сейчас набросятся на бедных греков и растерзают их.

Ситуация стала острой. Мне очень хотелось избежать кровопролития, но дурацкая жадность греков действительно ставила все под угрозу. Если воины сейчас разъярятся, мне будет не удержать их. Сначала они перебьют архонта и остальных, а затем ринутся в город, где начнется такое, о чем не хотелось даже думать…

Внезапно из-за спины архонта выступил священник. Он был невысокого роста, лет семидесяти с небольшим, а его отечное лицо выдавало то ли сердечную болезнь, то ли заболевание почек. Обеими руками он держал небольшой золотой крест, украшенный драгоценными камнями.

Священник поклонился мне чуть ли не в пояс, а затем представился:

— Я — преосвященный Анастат, епископ Херсонесский, — сказал он. — Великий князь, мне нужно сообщить тебе нечто очень важное. Но сделать это я могу только наедине. Могу ли я просить тебя о личной аудиенции?

Анастат. Где я слышал это имя? А, да ведь мне называл его Канателень. У этого человека он был рабом. И у него в доме рабыней моя Любава!

Это совпадение? Или удача сама идет мне в руки? Ох, недаром во сне Нечто, прикинувшееся моим отцом, твердило, чтобы я ничего не предпринимал и терпеливо ждал! Недаром все это говорилось мне!

Машинально я оглядел окружавших нас воинов. Где же Канателень? Обычно он всегда терся где-то поблизости. Так и есть — вот он, мой одноглазый и безрукий доброжелатель!

— Иди сюда, — позвал я. — Скажи, Канателень, ты знаешь этого человека?

— Это Анастат, — тотчас же отозвался финский воин. — Мой бывший хозяин. Тот, который хотел обратить меня в христианство. Хотел, чтобы я изменил вере предков! Это он, великий князь!

Епископ Анастат, конечно, тоже узнал своего бывшего раба, но ничего не сказал по этому поводу. Только смуглое лицо его окаменело.

— Tempora mutantur, — произнес я и усмехнулся, глядя на священника.

Анастат метнул на меня внимательный взгляд и тотчас отозвался:

— Et nos mutamur in illis.

Кажется, он совсем не удивился, услышав, как киевский князь-язычник говорит по латыни. Воспринял как должное. Или не обратил внимания? Или уже привык ничему не удивляться?

Зато боковым зрением я поймал изумленный взгляд Алеши Поповича. В отличие от всех остальных, стоявших рядом, он единственный кроме Анастата понял, что князь Владимир сказал по латыни…

— Что ты хочешь мне сообщить? — спросил я, но епископ покачал головой.

— Это тайна, — ответил он. — Только для ушей великого князя.

— Хорошо, — сказал я престарелому епископу. — Мы поговорим с тобой наедине, как ты хочешь.

Затем обернулся к своим соратникам — те стояли, набычившись в ожидании развязки. Все эти люди были хорошими воинами и не привыкли к долгим разговорам.

— Пока мы будем разговаривать, надо угостить побежденных, — предложил я. — Пусть они останутся довольны нашим великодушием. Князь черниговский, — обратился я к угрюмому Аскольду. — Ты настоящий воин и знаешь, как следует благородно держаться с врагом, который сдался. Пригласи наших гостей к себе в шатер.

Это был беспроигрышный вариант. Зная нрав нашей дружины, я имел все основания опасаться за жизнь и здоровье парламентеров. О дипломатическом церемониале и протоколе речи быть не могло: пока мы будем беседовать с епископом, остальных членов делегации вполне могли изрубить на куски. Не за что-то конкретное, а просто ради интереса — чтобы посмотреть, что у них внутри…

Но теперь сам Аскольд Кровавая Секира будет за них отвечать. Не позволит же он сказать потом, что ему неизвестны правила воинского благородства. Или что он не смог обуздать своих дружинников.

В шатер мы с Анастатом вошли вдвоем. Алексей было сунулся с нами, но я остановил его.

— Он старик, — сказал я, кивнув на епископа. — Не стану его бояться.

— Что тебе нужно? — поинтересовался я, когда мы остались одни. — Что ты хотел сказать?

Старый епископ пожевал губами, потом поискал глазами по шатру.

— А что, стульев здесь нет? — спросил он. — Да, как я вижу, и кровати еще не в ходу. Наверное, тяжело с непривычки?

Я промолчал, хотя сразу понял, что разговор предстоит интересный. И уж больно обыденно держался этот старик. Для ситуации, в которой он находился, это было странно.

Между тем он вскинул на меня глаза и прошамкал беззубым ртом:

— Это я написал тебе письмо, князь. Это я посоветовал тебе разрушить водопровод.

Я молчал. А что мог я сказать? В конце концов, кто-то ведь совершил это предательство, которое помогло нам. Почему бы предателем оказаться и не этому епископу? Вот только зачем он это сделал?

Анастат покачал головой.

— Ты не хочешь спросить, почему я это сделал? — спросил он, не дождавшись от меня ни слова. — Тебе неинтересно, зачем я помог князю-язычнику захватить мой город?

— Ты сам мне расскажешь, — сказал я. — Разве не для этого мы уединились? Давай, рассказывай, если хочешь.

— Я видел сон, — медленно произнес епископ. — Во сне ко мне пришел мой отец и сказал, чтобы я помог иноземному князю захватить Херсонес. Вот я и помог. Тебя это не удивляет, князь?

Он испытующе смотрел на меня, и я понял, что хочет сказать мне Анастат. Мне вспомнился Василий Иванович Пашков — эрзянский инязор Тюштя, который тоже не знал сначала, как начать разговор, все осторожничал. Впрочем, как не понять этого — я тоже хотел соблюдать осторожность…

Но кто-то должен был сделать первый шаг. А поскольку сейчас сила была на моей стороне, я решился.

— Вы давно здесь? — прямо спросил я. — Здесь, в этом мире? Мой отец сказал мне во сне, чтобы я шел захватить Херсонес. А ваш сказал, чтобы вы помогли мне. Не так ли?

Старик слегка пошатнулся, его повело в сторону. На самом деле мне и самому следовало бы давно сообразить, что пожилого человека пора усадить. Вот только куда? Вряд ли он привык сидеть на шкуре, разостланной на земле. А лавки в шатре не было: мебель не возят в походы.

Я окриком позвал Алексея, и он ворвался в шатер с обнаженным мечом в руке. Увидев, что все спокойно, он улыбнулся.

— Принеси что-нибудь усадить священника, — велел я. — Только поскорее. Найди и принеси.

Алеша обернулся мигом. Пока его не было, я поддержал старика за локоть. Еще не хватало, чтобы он тут скончался у меня на руках. В самом начале такого интересного разговора…

Посадив Анастата на принесенный чурбан, я сказал Алеше:

— Кстати, можешь попросить благословения у священника. Ты ведь, наверное, давно не получал благословение?

Благодарно улыбнувшись, Алексей обнажил голову и встал на колени перед епископом.

— Ты христианин? — удивился тот.

— Да, отец, — ответил мой верный оруженосец. — Я — сын священника Иоанна из Киева.

— Отца Иоанна? — переспросил старик, моргая слезящимися глазами. — Я знал его еще давно. С тех пор не виделись… Но я слышал, что отец Иоанн погиб? Что он принял мученический венец?

— Его убили, — коротко ответил Алеша. — В Киеве. А церковь сожгли. На ее месте воздвигли алтарь Перуна.

— А теперь ты служишь у князя? — спросил Анастат. — Что ж, служи честно. Помни, как Даниил честно служил царю Валтасару.

Он благословил юношу, а затем привстал и поцеловал его в лоб.

— Итак, давно ли вы здесь? — спросил я, едва за Алешей закрылся полог шатра.

Епископ задумчиво посмотрел на меня и усмехнулся.

— Давно ли я здесь? Давненько. Прежде скажите, а давно ли вы здесь? Так просто, чтобы мне понимать…

— Чуть больше года, — ответил я, и Анастат снова грустно улыбнулся.

— А я уже почти пятьдесят, — сообщил он. — Мне было двадцать два года, когда это случилось со мной. А теперь мне семьдесят.

Он ткнул пальцем в свои беззубые десны и добавил:

— Вот, изволите видеть, здесь нет зубных врачей. Маленькое неудобство, которое вы оцените только потом, когда вступите в мой возраст.

— Здесь хватает неудобств, — пожал я плечами. — А кто вы?

— Кто я? — удивился старик. — Вы же знаете. Я — епископ Херсонесский, преосвященный Анастат.

— Ну, тогда и я — князь киевский, — с досадой заметил я. — О чем мы тогда говорим? Мне казалось, что мы понимаем друг друга. Ну хорошо, вы все-таки старше меня, я представлюсь первым. Меня зовут Владимир Семенович, я врач из Москвы.

— Какое это теперь имеет значение? — махнул рукой епископ. — Врач из Москвы… Да нет, милейший. Вы именно князь киевский Владимир. Пока еще не Владимир Святой, но скоро будете, уверяю вас. Все к тому идет, как видите. Быть вам святым. А врачом из Москвы вы были раньше, можете забыть. Я ведь забыл о том, что меня звали Николай Константинович и что я выпускник Новороссийского университета по физико-математическому факультету. Напрочь забыл, и вы забудьте. Какое это теперь имеет значение?

— Вы учились в Новороссийске? — уточнил я, на что епископ раздраженно снова махнул рукой.

— При чем тут Новороссийск? Откуда там университет? Я учился в Одессе. Университет так и называется — Новороссийским. Одесса же в Новороссии, вы что — не знали?

— Конечно, не знал, — тоже раздражаясь, ответил я. — Я знал, что Одесса находится на Украине.

— Где? На Украине? — изумленно пробормотал Николай Константинович. — Это что такое: запорожские казаки так самоопределились? Да вы из какого времени, милостивый государь?

— Из две тысячи двенадцатого.

— А-а-а… А я провалился сюда из тысяча восемьсот девяностого. Как видно, с моего времени до вашего немало изменений произошло. Так ведь?

— Немало, — сдержанно ответил я.

Николай Константинович Апачиди родился в Симферополе, затем учился в университете в Одессе, а когда закончил его и получил диплом, то приехал к дяде и тете на берег моря отдохнуть. Пошел купаться на пустынный берег возле старинных развалин древнего Херсонеса и потерял сознание. А когда очнулся, то город Херсонес предстал перед ним во всем своем величии.

— А кому здесь нужен выпускник университета? — сказал епископ. — Но мне же нужно было как-то выживать. Когда я, к своему ужасу, убедился, что застрял здесь надолго, пришлось думать, чем заниматься. Мой отец — священник, и я, конечно, неплохо знал богослужение.

— И вы живете здесь уже пятьдесят лет? — уточнил я, не веря своим ушам. — Неужели так долго?

— За это время я успел стать епископом Анастатом, — улыбнулся старик. — Сразу после провала сюда мне приснился сон.

— Ваш отец?

— А вам тоже является отец, да? — переспросил Анастат, утирая с морщинистого лба набежавший пот. — Видимо, это так уж положено, чтобы Непознанное являлось непременно в виде отца. Так вот, отец сказал мне, чтобы я жил тут спокойно и ждал. И что, когда станет нужно, он сообщит мне, что надо делать.

Должен сказать вам, — старик пристально посмотрел мне в глаза, — что за все пятьдесят лет отец мне больше не являлся. Я уж подумал, что умру здесь, так и не поняв, что произошло и зачем я сюда заброшен. А неделю назад снова сон, и снова отец. Он сказал мне, что я должен помочь киевскому князю Владимиру взять Херсонес. Сначала я испугался. Ведь за эти годы прошла вся моя жизнь, и я полюбил Херсонес — это мой город, мои прихожане, я их всех знаю… Как же предать их? Да еще кому? Князю-язычнику…

— А вы разве не проходили в школе по истории, что князь Владимир взял Херсонес? — спросил я. — По-русски он называется Корсунь.

— Ну-у, — протянул старик. — Теперь-то я уже понимаю. Я даже вспомнил, но раньше — нет. Я ведь закончил реальное училище, а там историю не слишком подробно проходили. А теперь я вспомнил, что, видимо, это я должен крестить вас в христианскую веру. Что ж, я готов.

Теперь все стало окончательно ясно. Можно сказать, дальнейшие шаги были отчетливо видны.

— Ладно, — сказал я, видя, что старик изнывает от жары в душном шатре и под своими тяжелыми парадными одеждами. — Как говорится, подробности письмом. Скажите мне теперь быстро, где Любава.

— Кто? — не понял господин Апачиди.

— Ну, Любава, ваша рабыня. Она должна жить в вашем доме, — твердо сказал я. — И не вздумайте отпираться. Канателень, тоже бывший ваш раб, сообщил мне, что Любава у вас.

— А, — вздохнул старик облегченно. — Я-то уж испугался. Канателеня я только что видел возле вас. Удивительно упорный субъект. Закоренелый в грехах своих. Он ведь сбежал именно потому, что не хотел креститься. Он вам говорил? Ну да… Вот уж он будет удивлен скоро.

Старик хихикнул.

— А вы говорите об Анне. Она по-прежнему живет у меня в доме, так что не извольте беспокоиться. Я обратил ее, и она приняла святое крещение с именем Анна. Я так назвал ее в честь Анны-Пророчицы…

Я не мог поверить своим ушам. Любава крестилась? Любава-Сероглазка теперь стала Анной? Немыслимо!

Внезапно в мое сердце закралось страшное подозрение. Епископ сказал, что он ее обратил. А каким образом он ее обратил? Какие аргументы припас?

— Крестили ее? — дрогнувшим голосом переспросил я, и лицо мое заметно исказилось. — А еще что вы с ней сделали? Отвечайте!

Мысль о том, что похотливый старик касался моей Любавы своими трясущимися руками, убивала меня. А она отвечала на его ласки? Может быть, у них даже завязалась любовь? А почему бы и нет? Всякое бывает…

Епископ увидел мое лицо и сразу догадался. А догадавшись, рассмеялся.

— Да нет, — сказал он. — Смешно даже, что вы такое себе вообразили. Ну и фантазии у вас! Я же епископ, и мне семьдесят лет.

— Подумаешь, епископ, — беря себя в руки, возразил я. — Про епископов много чего известно.

— В две тысячи двенадцатом году — тоже? — грустно улыбнулся преосвященный Анастат и покачал головой. — Видно, это у нас профессия такая. Во все времена про нас все известно. Прямо беда…

— Но вот что я вам скажу, — вдруг заметил он, доверительно кладя руку мне на колено. — Вы ведь врач, да? Так вот, я вам признаюсь. Я не смог бы ничего сделать с вашей Любавой, даже если бы захотел. Видите ли, у меня врожденный фимоз. Вам как врачу хорошо известно, что это такое.

Конечно, какой врач не знает, что такое фимоз? Врожденное удлинение крайней плоти, которое не позволяет человеку совершить половой акт. Элементарная штука, но без операции не обойтись…

— Могу показать, — усмехнулся епископ. — Если вы не верите.

— Ладно, потом посмотрим, — сказал я, успокаиваясь. — Так Любава у вас в доме?

— Ну да, была там, когда я сейчас уходил.

— Так вот, — заявил я, весь дрожа от нетерпения. — Сейчас мы войдем в город, и я остановлюсь в вашем доме. И вы предъявите мне Любаву.

— Анну, — аккуратно поправил меня епископ. — Теперь она Анна, не забывайте. Конечно, предъявлю, не извольте беспокоиться. Вот только насчет входа в город…

Выйдя с епископом из шатра, я во всеуслышание объявил, что мы достигли договоренности о сдаче города. Войска оборонявшихся выходят сюда, за стены города, и складывают оружие. Все жители города сдают оружие тоже. В течение трех дней весь город сдает золото, серебро и прочие драгоценности. А наши дружины за это остаются в лагере и в город не входят.

Архонт еще пытался возражать. Он говорил, что, сдав все золото и отпустив всех рабов, жители Херсонеса станут нищими.

— Зачем тебе нищие подданные, великий князь? — воздевая руки к небу, вопрошал он.

Но в нашем случае этот аргумент не действовал.

— Мне не нужны подданные, — ответил я. — Мы заберем золото и рабов, а потом уйдем обратно. Вы останетесь подданными греческого императора. А мы не собираемся вас завоевывать…

Больше препирательств не было. Как мне рассказали потом дружинники, черниговский князь Аскольд увел греков к себе в шатер и там чуть не до смерти упоил их кислым пивом из бочек, которые его воины привезли с собой. Привыкшие к виноградному вину греки чуть было не решили, что их хотят отравить…

До конца дня гарнизон Херсонеса сдавал оружие. Воины выходили из городских ворот и цепочкой тянулись к указанному месту. Там они со звоном швыряли свое оружие к ногам победителей. Ярость была написана на их смуглых лицах. Ярость и обида. Ведь их не победили в бою, а заставили сдаться, разрушив водопровод и лишив воды. Что ж, их можно было понять.

Я же своей главной задачей считал не допустить разграбления Херсонеса. Сделать это было можно лишь в том случае, если наши дружины вообще не войдут в город. В противном случае избежать эксцессов было бы невозможно.

Когда процедура сдачи гарнизона закончилась, из города были выпущены невольники. Мужчины, женщины и старики выходили поодиночке и группами. Теперь они были свободны.

К моему удивлению, вышло не так уж много людей. По нашим подсчетам, в Херсонесе находилось больше тысячи пленников, обращенных в рабство. Они трудились в домах горожан, на огородах, в садах, использовались как подсобная сила ремесленниками.

Против цифры в тысячу человек не возражал сам архонт Херсонеса. Но когда я обратился к нему с вопросом, где же остальные рабы, он только вытаращил глаза и воздел руки к небу.

— А зачем этим людям свобода? — спросил он. — Куда они пойдут? Чем станут заниматься? Кто даст им работу и кто будет их кормить? Ты хочешь делать это сам, великий князь?

Больше половины рабов остались в городе, не пожелав воспользоваться предоставленной им свободой.

Мне оставалось лишь отложить этот вопрос.

— Я разберусь с этим сам, — сказал я архонту. — И если узнаю, что кто-то из горожан не отпустил своих рабов, то я увеличу выкуп с вашего города.

На самом деле прошу меня понять: в ту минуту я думал уже совершенно не о рабах и даже не о контрибуции. Меня жгло нетерпение. Хотелось скорее оказаться в Херсонесе и увидеть Любаву.

Конечно, я понимал, что исполняю возложенную на меня историческую миссию. Более того, я даже стремился исполнить ее до конца. Было ясно, что все эти события: взятие Корсуни, крещение меня и моего войска, а затем крещение всей Руси — это войдет в историю и сохранится в памяти многих последующих поколений.

Но по-человечески для меня гораздо важнее было увидеть Любаву-Сероглазку и соединиться с ней. Пусть даже об этом не напишут потом в учебниках по истории отечества…

Свенельд и Фрюлинг пытались отговорить меня ехать в город и поселиться там.

— Наверняка в Корсуни осталось много греческих воинов, которые захотят убить тебя, — говорили они. — Не все же оружие до последнего меча они сдали. Мы все видели их лица и знаем, как они взбешены. Либо оставайся в лагере, князь, либо пусть все наше войско войдет в Корсунь. Тогда уж грекам станет не до того, чтобы убивать тебя.

Конечно, они были правы, мои опытные военачальники. Только они не знали о Любаве и о том, как я хочу поскорее увидеть ее. Поэтому я принял промежуточное решение.

— Вся моя ближняя дружина войдет в город вместе со мной, — сказал я Фрюлингу. — Собери людей и двинемся. В окружении ближней дружины мне ничего не страшно. А всем войскам я приказываю оставаться в лагере и ждать завтрашнего дня. С утра начнут привозить выкуп. Делить его будем вечером следующего дня.

Было ясно, что мой отъезд в Корсунь раздражает не только моих сподвижников, но и всю нашу рать. Зачем это и почему великий князь вдруг захотел ночевать в городе сам, если не пустил туда всех?

Поэтому нужно было задобрить людей, по крайней мере, занять их делом. Пусть смотрят, как перепуганные жители возами свозят сюда драгоценности — это хорошее занятие, веселящее сердце.

Во главе сотни ближних дружинников я въехал в распахнутые по такому случаю ворота Корсуни.

Перед этим Алеша перетряс все содержимое обитого железом сундука, который был привезен из Киева. В сундуке этом хранилась праздничная одежда князя. В обычное время я ходил в такой же одежде, как все остальные. На мне была длинная рубаха из крашеного льна летом или из шерсти зимой. Она подпоясывалась кожаным ремешком. На ногах были штаны, заправленные в невысокие сапоги.

Вообще правилом жизни в этом мире была аскетичность. В княжеском тереме — никакой мебели, кроме лавок и сундуков. Самая простая одежда, не отличающаяся от одежды ближнего дружинника. Еда — вместе с дружиной и тоже не блещущая изысканностью. Как я понял впоследствии, пышность и богатство, выставляемые напоказ, появились у киевских князей уже потом, в подражание быту византийских императоров. А в моей эпохе великий князь вел себя как главный дружинник — первый среди равных.

Но по случаю торжественного въезда в побежденный город следовало специально приодеться — это было ясно. Вид у великого князя должен был быть воинственный и великолепный. Он должен поражать воображение побежденных!

Алексей подал мне длинную рубаху из ярко-красного шелка. Судя по объяснениям моей ключницы, этот шелк был привезен из Персии. Вместо обычного кожаного ремешка я подпоясался наборным серебряным — трофеем, привезенным из похода в Хазарский каганат. Только там умели делать такие изящные серебряные вещи.

Сверху я натянул короткую кольчугу. Колечки были сделаны из светлого металла, и Алеша так начистил их песком, что кольчуга блистала на солнце.

На голову мне надели корону из золота, обильно украшенную драгоценными камнями. Говорили, что эту корону привез из дальнего похода еще легендарный князь Святослав. Уж не знаю, с какой царственной головы он снял это украшение, но, судя по нраву Святослава, сама голова вряд ли осталась на плечах…

Алексей настаивал еще на синем плаще, но тут я категорически отказался — было слишком жарко. Летняя крымская жара уже достаточно истерзала всех нас за время стоянки в боевом лагере.

Хотел отказаться и от толстой золотой цепи, которую Алеша протянул мне напоследок. Мне показалось, что это будет уже слишком. Красная рубаха, блестящая кольчуга, золотая корона на голове. Куда же еще золотая цепь?

Но оруженосец настоял. Он смотрел на меня так убедительно, что я понял — он лучше знает местные нравы. Пусть будет не слишком стильно и элегантно, зато богато, а это устрашает. Великий киевский князь должен был поразить взоры корсунских греков!

Принарядились и мои ближние дружинники. Судя по их сверкающим в лучах вечернего солнца головам, они еще раз выскребли себе головы острыми ножами — до блеска, оставив лишь длинные чубы, заброшенные за ухо. В сочетании с тяжелыми серьгами в каждом ухе это производило нужный эффект…

Впереди выставили взятый с собой из Киева оркестр. Я сел на лошадь, рядом со мной шел Фрюлинг. С другой стороны — изнывающий от жары и усталости херсонесский архонт. Дружинники двигались вокруг меня и позади, в колонне по четыре. Позади процессии тянули, поднимая пыль, салазки с уложенными на них шатрами и скарбом.

Под душераздирающие звуки оркестра, блистая золотом и начищенной боевой сталью, киевская рать вошла в замерший от ужаса Херсонес.

Людей на улицах не было, город словно вымер. Только приглядевшись, можно было заметить множество человеческих глаз, испуганно глядящих на нас из прикрытых оконных ставень, из щелей в воротах. Покоренный Херсонес ждал своей участи.

Конечно, архонт объявил жителям о том, что киевский князь согласился за выкуп не разорять город, не убивать мужчин и не насиловать женщин. Но кто же знает этих победителей? Это ведь не христиане, а дикие орды с далекого севера. И кто такой киевский князь, как не главный разбойник, вечно держащий в страхе соседние народы? Опустошительные походы Ингвара-Игоря и Святослава надолго стали страшилками у жителей византийских владений.

Мы двигались по улицам медленно. Под завывания музыки, под бряцание оружия вокруг я всматривался в архитектуру Херсонеса. Типичный греческий город, каким он был построен еще до Рождества Христова первыми колонистами с греческого архипелага. Наверное, за истекшие века тут что-то изменилось, но главное осталось неизменным. Каменные дома с портиками и колоннами, отделанные мрамором общественные здания. Вот главная площадь, от которой лучами расходятся улицы. Теперь на площади стоит кафедральный собор, а когда-то во времена античности наверняка был храм богини Артемиды или Зевса.

Проезжая по улицам Херсонеса, я испытывал странное ощущение. За тысячу с лишним лет очень многое изменилось, и мне как человеку двадцать первого века этот греческий город казался куда ближе и понятнее, чем те города, которые я видел на Руси.

Прямые улицы, каменные дома с колоннами и собор с крестом на куполе — это было для меня куда роднее и привычнее, чем Киев, Чернигов и Эрзямас — хаотическое скопление деревянных построек с окнами в землю, топящихся «по-черному», и установленные на углах грубые резные и раскрашенные идолы.

— История еще не повернулась, — говорил я себе в ту минуту. — Моя родина станет еще покруче Византийской империи. И поворот этот должен совершить я. Точнее, я избран для того, чтобы совершить его.

— Вот дом нашего епископа, — сказал архонт, шаркавший ногами, обутыми в сандалии, рядом со мной. — Дом небольшой, но ты сам захотел остановиться здесь, великий князь. В моем доме тебе было бы удобнее.

Дом Анастата и вправду оказался невелик. Хотя зачем большой дом одинокому человеку? Он находился прямо на главной площади, напротив кафедрального собора. Перед входом имелся портик с двумя дорическими колоннами, но в целом постройка и впрямь оказалась скромной.

— Располагайтесь лагерем здесь, — указал я Фрюлингу на площадь. — Тут много места для шатров.

Жителям это будет неудобно, но ничего — придется потерпеть.

Анастат вышел встречать нас у порога своего дома. Он стоял с непроницаемым лицом, опираясь на епископский посох.

— Веди меня, — громко сказал я. — Покажи мне свой дом, старый жрец! — И, наклонившись к уху старика, тихонько спросил: — Николай Константинович, с Любавой все в порядке? Она в доме?

— Анна ждет вас, — с достоинством ответил епископ Анастат. — Я предупредил, что она может понадобиться.

О, боже, зачем он это сделал? Глупый старик! Ведь Любава может страшно испугаться! Она ведь думает, что в город вошел тот князь Владимир, которого она знала!

— Скорее, — попросил я, беря Анастата под локоть. — Пойдемте в дом и позовите ее.

Мы прошли несколько небольших комнат и оказались во внутреннем дворике с бассейном посередине. Мраморный бассейн не был предназначен для купания, но зато в нем среди красивых темно-зеленых водорослей сонно плавали золотые рыбки с медно-красными хвостами.

— Садитесь, — указал мне епископ на каменную скамью. — Сейчас я позову Анну.

— Выйди, — велел я Алексею, сопровождавшему меня до самого дворика. — Пойди посиди в соседней комнате. Со мной тут ничего страшного не случится.

Оруженосец посмотрел на меня с тревогой, но я решил успокоить его.

— Пойди, пойди, — сказал я. — Мне предстоит любовное свидание. В таких делах свидетели только мешают.

Здесь, во внутреннем дворике епископского дома, царило удивительное спокойствие. Шум с улицы, где мои воины разбивали лагерь, почти не доносился. Кругом была тишина, только изредка слышался легкий всплеск воды в бассейне — это всплывшая на поверхность золотая рыбка ударяла хвостом.

Было прохладно. Когда мы двигались по улицам, раскалившиеся за день на солнце камни еще отдавали тепло. Но здесь в течение дня был полумрак, и летняя жара не достигала дворика.

Я вдруг ощутил блаженство, подумав о том, что едва ли не впервые за последний год оказался в одиночестве. Даже в княжеском тереме, поднявшись к себе на второй этаж, я не чувствовал себя в таком покое. Со двора и с первого этажа слышалось множество голосов, крики, кудахтанье кур и мычание коров. И любой человек мог войти ко мне — таковы были старинные правила. Князю принадлежали все в доме, но и он принадлежал всем — первый среди равных. А понятия частной жизни и права на уединение попросту не существовало.

Здесь же я впервые ощутил себя в полном покое. Прислонившись спиной к каменной стене, я ждал.

Послышались легкие шаги, шорох одежды…

Я увидел Любаву. Сначала я подумал, что она сильно изменилась. На ней было длинное черное платье, на голове — черный платок, повязанный так, что открытым оставалось только лицо ниже лба.

И все же я узнал ее: это была Любава — та женщина, к которой я стремился все это время. Та, о которой я мечтал, чей образ постоянно преследовал меня. Та, которую я не мог забыть ни на час.

Ради нее я привел сюда целую рать, собранную со всех концов Киевского княжества. Мы плыли по рекам, мы плыли по морю — мы преодолели огромное расстояние. Затем бои, осада крепости, ее падение и сдача.

Для истории это был поход князя Владимира на Корсунь. Для меня это был поиск любви…

Легкими шагами Любава приблизилась ко мне и остановилась напротив. Не в силах больше сдерживать себя, я встал. Наши глаза встретились, и я уловил во взгляде Сероглазки какое-то странное выражение. Значения его я не понял, но страха в нем не было. Неужели Любава не испугалась князя Владимира? Ей ли не знать этого кровавого маньяка?

— Ты знаешь, кто я? — спросил я, и мой голос дрогнул.

— Конечно, знаю, — тихо ответила Любава, продолжая спокойно глядеть мне в глаза.

— Я — князь киевский Владимир. Ты не боишься меня?

— Нет, не боюсь, — прозвучал ответ. Потом губы ее чуть раздвинулись, и она улыбнулась. — Чего же мне бояться? Когда я только узнала о том, что войско князя Владимира осадило город, тут же и перестала бояться.

Серые глаза Любавы излучали свет — тихий и ласковый, который я уже успел забыть, но по которому так скучал все это время…

— Но почему?

— Я сразу поняла, что Солнышко выбился в князья, — сказала Любава и снова улыбнулась — на этот раз шире, чем прежде.

На несколько мгновений я буквально онемел. Любава узнала меня? Откуда? Как?

— Я уже люблю Солнышко, — будто отвечая на мои незаданные вопросы, пояснила она. — Другие тебя не узнают и принимают за того князя, который был прежде. Но они ведь не любят тебя так, как я, — как же им узнать? — Она на миг остановилась и вздохнула. — Да я заранее знала, что так будет. Солнышко умный, он и должен был стать князем. Как же иначе? Когда я заметила, как сильно ты похож на Вольдемара, то сразу догадалась — это неспроста. Ты говорил мне, что пришел из другого мира, из другого времени. Вот я и подумала, что ведь не зря тебя сюда занесло, раз ты так похож на князя…

В доме епископа имелась кровать — самая настоящая. Она была сделана из дерева, и на ней лежал матрац. Никаких кроватей я не видел уже год.

Мы с Любавой лежали на белоснежной шелковой простыне совсем голые. Пламя масляного светильника отбрасывало тени по беленым стенам, и я смотрел в любимые серые глаза.

Когда мы насытили первую страсть и наши объятия на время чуть ослабели, уже наступила глубокая ночь. Никогда прежде мне не доводилось заниматься любовью несколько часов подряд, без перерыва.

— Немножко отдохни, Солнышко, — ласково прошептала задыхающаяся Любава. — Ты сегодня устал и можешь утомиться. Ты уже сделал мне очень приятно, но нужно отдохнуть. Полежи спокойно.

Я откинулся на подушки — здесь были даже они. Любимое лицо со светящимися теплым светом серыми глазами было совсем рядом.

— Ты ждала меня?

— Конечно, ждала. Я ведь даже просила Канателеня разыскать тебя в Киеве. Он тебя нашел?

— Нашел.

— Бедный парень, — улыбнулась Любава. — Он так влюблен в меня. В другое время я бы наверняка обратила на него внимание, но Канателеню не повезло.

— Не повезло?

— Ну да, я хотела только тебя.

— У тебя кто-нибудь был здесь? Ведь год — это большой срок. Так был?

— А вот этого я тебе не скажу никогда, Солнышко, — засмеялась Любава. — Мужчинам вредно знать такие вещи. Ты должен не знать и мучиться. Так интереснее.

— Кому интереснее?

— Нам обоим. Знай только, что, во всяком случае, престарелый епископ Анастат даже не пытался прикоснуться ко мне пальцем.

— Конечно, пальцем, — усмехнулся я. — Чем же еще ему прикасаться к тебе? У него фимоз, так что остается только палец.

— Он вообще очень милый старик, — сказала Любава, не обратив внимания на мои слова и на то, как я только что нарушил врачебную тайну. — Он даже окрестил меня. Я ведь теперь Анна, ты не знал?

— Анастат мне первым делом об этом сообщил. Он, похоже, вообще очень гордится этим.

— А я тоже рада, что стала христианкой, — вздохнула Любава. — Знаешь, тебе ведь тоже хорошо было бы принять крещение.

Это было неожиданно. Кто бы мог предполагать, что в первую же нашу совместную ночь, наполненную страстью, Любава заведет именно такой разговор? К тому же я помнил, что Любава — вполне убежденная язычница.

— Ты серьезно?

Я приподнялся на локте и взглянул в лицо любимой. Но она была абсолютно серьезна.

— Да, — ответила она. — Преосвященный Анастат открыл мне истину. Он объяснил, что этот путь прошли многие до нас. Сначала поклонялись духам и бесам, а потом силой Святого Духа познали истинного Бога и Сына Его — Иисуса Христа. Я приняла Его в свое сердце, и теперь это дает мне счастье. А если ты тоже примешь крещение, я стану счастлива вдвойне — за нас обоих.

Я покачал головой и невольно усмехнулся. Поистине, Нечто забросившее меня сюда, побеспокоилось обо всем…

— На эти твои слова могу ответить тебе две вещи, — после некоторой паузы сообщил я. — Во-первых, я уже крещен. Когда я был совсем маленьким, моя мама отнесла меня в церковь и там меня крестили. Неважно, что это произошло в двадцать первом веке: крещение остается крещением в любом столетии.

Мама очень рисковала, когда носила меня крестить в церковь — тогда это было запрещено. За веру в Бога могли очень сильно наказать.

— Ты родился в языческой стране? — удивилась Любава.

— Я родился в христианской стране, которой завладели язычники, — объяснил я. — Но не будем сейчас об этом. Так вот, хоть я и крещен однажды, я готов принять крещение еще раз. Ничего страшного, для пользы дела сойдет.

— Для пользы дела? — не поняла Любава.

— Именно. Это второе, что я собирался тебе сообщить для твоего полного спокойствия в данном вопросе. Дело в том, что в мое время во всех учебниках истории написано, что князь Владимир взял город Корсунь и там принял святое крещение и стал христианином. А поскольку я сейчас исполняю обязанности князя Владимира, у меня просто нет другого выхода, как креститься.

— Это хорошо, — успокоилась Любава. — А что такое учебники истории?

Но к тому времени я уже успел отдохнуть, и новые силы чудесным образом влились в мое тело.

— Об учебниках как-нибудь потом, — сказал я, обнимая мою любимую. — Садись теперь на меня сверху. Будем как в американском кино…

— Ой, я же тяжелая, Солнышко, — забеспокоилась Любава и, хихикнув, перебросила через меня ногу. — Я ведь тебя раздавлю. Ты не боишься?

— Только не этого, — твердо сказал я, усаживая Сероглазку так, что через мгновение она выгнулась и сладко застонала. — Только не этого!

К вечеру следующего дня весь выкуп был собран, и Свенельд прислал ко мне человека, чтобы сообщить об этом.

Пора было приступать к дележу добычи, но я уже знал, что буду делать.

С тех пор как мы встретились с Сероглазкой, я не выходил из спальни. Вино и закуски нам приносил Алексей, стыдливо отводивший глаза при виде полуобнаженной Любавы с распущенными волосами. Она же только хихикала и опускала голову…

Несколько раз архонт присылал своего помощника, чтобы узнать, не нужно ли чего киевскому князю. Но что мне могло быть нужно от престарелого грека? Правда, в одном ему пришлось мне помочь.

— Скажи архонту, что я прошу прислать мне нарядные женские одежды, — велел я посланцу. — Самые нарядные, какие только найдутся. Одежду для принцессы.

Когда спустя некоторое время посланец вернулся и разложил принесенные наряды, Любава ахнула.

— Это же такая красота, Солнышко, — сказала она. — Никогда такого не носила. Даже у Рогнеды и Фридегунд не было таких нарядов. Разве такое мне подойдет? Я буду стесняться…

— Так надо, — сказал я. — Наденешь, когда поедем в лагерь. Это — часть моего плана, так что не задавай лишних вопросов.

В лагерь мы поехали втроем — я так задумал. Трудные вещи следует совершать решительно и одним махом. Поэтому я сел на коня, а Любаву с епископом Анастатом посадил в повозку, специально взятую для этого случая у архонта.

Когда преосвященный Анастат увидел Любаву в наряде принцессы, то был поражен. Старик, щурясь подслеповатыми глазами, осмотрел свою бывшую служанку-рабыню и только покачал головой.

— Да она настоящая красавица, — сказал он, обращаясь ко мне. — Что ж, молодой человек, теперь я вас лучше понимаю. Мне прежде как-то не приходило в голову, что Анна так красива.

— Вы видели в ней служанку, а затем язычницу, которую нужно крестить. Да?

— Да, — согласился епископ с достоинством. — И я справился с этой задачей. Анна уже рассказала вам о своих христианских чувствах?

— Наверное, я должен поблагодарить вас за это, ваше преосвященство, — ответил я. — Тем более что скоро вы окрестите меня, а негоже мне было бы жить в браке с язычницей. Так что вы даже забежали вперед. Впрочем, поехали в лагерь вместе с нами. Скоро вы услышите нечто невообразимое, но не подавайте виду, что удивлены. Договорились?

Старик только хмыкнул в ответ.

— Ну, вот это вы напрасно беспокоитесь. Я уже пятьдесят лет ничему не удивляюсь.

Позади нас ехал Фрюлинг с десятком дружинников. После суток любви на коне я держался нетвердо: слегка кружилась голова, и тело побаливало как после тяжелых физических упражнений. Но голова была ясная, и я готовился совершить историческое деяние.

Выкуп оказался очень богатым. Под страхом уничтожения жители Херсонеса действительно собрали много золота, серебра и драгоценностей. Золотые украшения лежали, наваленные в корзины, а серебряных набрался целый воз. У меня не было времени разглядывать привезенное, но можно было не сомневаться — стоимость выкупа очень велика. Ведь среди собранного жителями были работы из глубокой древности. Античные украшения из золота и серебра, монеты цезарей: да бог знает, какие ценности бережно хранились в старых домах Херсонеса, построенных еще в пятом веке до нашей эры…

В лагере среди воинов царило напряженное веселье. Веселье потому, что крепость Корсунь сдалась и даже выкуп уже был привезен. Ратники расслабились: они пили пиво, привезенное с собой, вино из погребов соседних селений, которое убежавшие жители не смогли взять с собой. Здесь же было немало женщин — это освобожденные рабыни, вышедшие из города. Естественно, давно не видевшие женщин воины яростно взяли их в оборот.

А напряжение висело в воздухе, как бывает всегда перед дележом добычи. Это — самый острый момент военного похода. Как великий князь поделит добычу? По справедливости или самую большую часть заграбастает себе? А если по справедливости, то ведь справедливость у каждого своя. Недаром говорят: своя рубашка ближе к телу.

Кому сколько достанется — это ключевой вопрос. От него зависит очень многое, включая благополучное возвращение ратей из похода. Обиженные могут убить князя, а могут смертельно передраться между собой…

Меня ждали — это было ясно. Над лагерем тянуло дымом от множества костров, на которых готовилась пища, и плыл гул от полутора тысяч голосов. Лица Свенельда, Добрыни, Овтая и Аскольда были напряжены — они тоже ждали, с чем приехал из Корсуни великий князь киевский.

Любава в своем пышном наряде лазорево-голубого цвета, в изящной шапочке на убранных волосах и епископ Анастат вышли из повозки, в которой изрядно натряслись за короткое время пути — рессор и шин не имелось, а повозка ехала по степным буеракам. Они встали рядом, а я взобрался на повозку, чтобы меня хорошо видели и слышали.

Я собирался сказать людям важные вещи. Настолько важные, что один лишь я до конца осознавал, в какой степени сказанное мною сейчас перевернет жизнь этих людей и их потомков.

Впрочем, еще Анастат понимал, но от него теперь мало что зависело — свою роль в истории он уже сыграл.

Весть о том, что великий князь собирается говорить, мгновенно облетела весь лагерь. Толпа вооруженных людей окружила повозку в плотное кольцо. Я видел полян и русов — бритых, в белых рубахах, а рядом с ними муромских воинов с волосами, заплетенными в косички, и финнов из новгородской земли, приведенных Добрыней, — кудлатых, в овчинных тулупах зимой и летом…

Все это были отважные воины, неустрашимые в бою и жестокие в победе. Мне предстояло перевернуть жизнь и будущее этих людей.

Я смотрел в эти бородатые обветренные лица, в устремленные на меня глаза, и никакой любви к себе там не видел. Не за что этим людям любить меня — киевского князя, который пока что не сделал им ничего плохого или хорошего. Будут они любить меня или нет, зависит от того, понравится ли им то, что я собираюсь сказать.

— Воины, — начал я, откашлявшись. — Братья! Мы пришли сюда и победили! Корсунь сдалась нам, потому что мы оказались сильнее. Да, сильнее, хитрее, мужественнее!

Свою речь я обдумывал заранее, но все равно был недоволен почти каждым словом, вылетавшим из моих уст. В медицинском институте не учат риторике, и говорить речи перед толпой я не мастер. Впрочем, в каком учебном заведении учат тому, что князь должен говорить своей дружине и союзным ратям? Нет такой учебной дисциплины…

Правда, никто тут и не ожидал от меня ораторского искусства. Все напряженно вслушивались в мои слова совсем для другого.

И я не обманул их ожиданий. Нет, не обманул, уж я постарался.

— Вот выкуп, полученный нами от Корсуни, — прокричал я, картинно указав рукой на воз с серебром и корзины золота, охраняемые вставшими в круг воинами. — Моя доля, как великого князя киевского, — четвертая часть от всего. Это правда? Это справедливо? Это по правилам?

Да, это было по старинным правилам. Это было освящено давней традицией. Можно было ворчать или тихо возмущаться, но великий князь всегда брал себе четвертую часть всего.

— Я отказываюсь от своей доли, — громко крикнул я, стараясь, чтобы меня хорошо услышали даже в задних рядах. Нужно было произвести впечатление, и я его добился. — Свою долю я целиком отдаю вам, мои воины, мои братья, мои друзья по оружию! Великий князь не нуждается в доле от добычи! Моя добыча — слава киевского престола!

Не до всех дошло сразу…

Кто-то не понимал славянского языка, а кто-то стоял далеко и плохо слышал. Зато когда все убедились, что поняли правильно, над крымской землей и над волнами Черного моря, набегающими на галечный берег, пронесся восторженный рев.

Теперь весть о бескорыстии князя Владимира и о том, что для него слава дороже золота, пронесется по всем краям земли. Всю свою долю отдал, не пожадничал, от старинного права отказался. Да за такого князя любой воин пойдет в огонь и в воду!

Пора было переходить к более неприятным вещам…

Толпа шумела, воины переговаривались, обсуждая неслыханный поступок князя, лица вокруг меня улыбались.

— Мы возьмем себе не только богатства греков, — заявил я. — Мы покорили их и возьмем у них все: золото, серебро, драгоценности. Вот они, перед вами! А еще мы возьмем у них их веру. У греков есть сильный Бог — мощный и крепкий! Надежный истинный Бог, и мы тоже заберем Его себе! Греческий Бог будет нашим Богом!

Эта логика была понятна воинам. Победить врага и забрать у него все, включая богов. Или одного Бога, какая разница?

На самом деле разница есть, и огромная. Но незачем было сейчас останавливать на ней внимание моих слушателей. Незачем утомлять суровых воинов религиозными вопросами. Пусть они крестятся, а потом уж священники позаботятся о том, чтобы в их головах постепенно все встало на свои места, как надо.

По-другому я действовать не мог. Не начать же мне прямо здесь и сейчас проповедовать своим войскам! Они попросту не стали бы меня слушать. И епископа Анастата не стали бы слушать, потому что он — представитель побежденных, а значит — не авторитет.

Впрочем, напрасно я так напрягался. Собравшихся куда больше интересовало, как будет проходить дележка богатой добычи, а совсем не религия. К тому же они не понимали, что несет в себе христианство, как оно перевернет всю их жизнь. Даже внимательно слушавшие меня не осознали судьбоносной важности сказанного. Ну возьмем себе греческого Бога. Будет одним Богом больше, никаких проблем. Были Перун, Чернобог, Велес, Мокошь, Вирява, а будет еще и греческий Бог в придачу…

Конечно, потом они поймут, что греческий Бог, и Сын Его Иисус Христос-Спаситель, и Дух Святой — отменяют всех остальных богов, не могут сосуществовать рядом с ними. Либо языческие идолы, либо Святая Троица.

Но не мне предстояло объяснять это. Потом это сделают другие. А мне было важно осуществить переход в новую эру — христианскую. Затолкать туда Киевскую Русь, а там уж она без меня сама разберется. Строго говоря, мне было нужно выиграть первый этап!

И я выиграл его! Если Нечто Неведомое перебросило меня в Древнюю Русь именно за этим, то я выполнил то, что на меня возлагалось.

Толпа воинов выслушала меня молча, и я не услышал криков возмущения. Оглянувшись на своих ближайших соратников, я заметил, что и они стоят спокойно. Видимо, подобно прочим, он не были сильны в богословии и не понимали, что только что на их глазах произошел коренной перелом в истории их родины.

Теперь мне уже можно было чуть расслабиться и позаботиться об устройстве собственной судьбы.

— Византийское царство теперь увидело нашу силу! — закричал я. — Мы стали вровень с византийским императором, и в знак этого, в скрепление нашего союза, я решил взять в жены греческую принцессу Анну!

С этими словами я обернулся и позвал Любаву, стоявшую рядом с моей импровизированной трибуной.

До этого я не сообщал ей о своих планах, так что услышанное стало для нее поразительной новостью. Но я недаром всегда надеялся на свою Сероглазку — она не упала в обморок и не потеряла самообладания.

В одно мгновение она подобрала длинный подол своих тяжелых одежд и взобралась ко мне в повозку, чтобы ее могли увидеть все вокруг.

Она стояла теперь рядом со мной, крепко держа меня за руку. Моя Любава-Сероглазка, ставшая в одночастье моей будущей законной женой.

— Приветствуйте принцессу Анну! — потребовал я, и толпа дружно закричала слова приветствия на всех языках нашего воинства.

Того, что кто-то разоблачит мой подлог, я не опасался. Из всех присутствующих только Свенельд мог узнать в греческой принцессе бывшую ключницу покойного князя Рогвольда, да еще Канателень мог бы признать Любаву, купленную в рабыни вместе с ним.

Но Свенельду не могла прийти в голову такая мысль, а у Канателеня остался всего один глаз. И вообще, оба эти человека имели каждый о чем подумать, кроме новоявленной принцессы…

Что касается всех остальных, то им было безразлично, на ком там собирается жениться князь киевский. Либо они просто не могли судить об этом. Много ли они видели в жизни греческих принцесс?

Фотографий не было, газеты не выходили, и по телевизору никого не показывали. Сказано, что вот эта женщина — принцесса Анна из Царьграда, и все, будь доволен. Как тут проверить? Да и кому нужно проверять?

Брак князя с греческой принцессой означал для Руси одно — приобретение ценного союзника. Каждый воин это прекрасно понимал. Конечно, бывали в прежние времена случаи, когда киевские князья ходили в походы на византийские города и даже иной раз выигрывали битвы. Но все же ясно было каждому, что Византия — мощнейший титан, с которым куда выгоднее и почетнее ходить в друзьях…

Другое дело, что пока Русь оставалась языческой, ни о каких прочных союзах с Византийской империей не могло быть речи. Теперь же, когда вопрос с крещением решился, препятствий не оставалось.

Когда-нибудь до императора в Царьграде дойдут известия о том, что киевский князь женился на его сестре — принцессе, и тогда император, должно быть, сильно удивится. Но вряд ли станет возражать.

Скорее всего, он подумает: если киевский князь крестился, стал нашим союзником и больше не будет тревожить наши северные окраины, то это очень хорошо. А если он за это всего лишь хочет называться моим зятем и выдавать какую-то женщину за мою сестру — так тому и быть. Зачем спорить?

Пока в толпе воинов продолжали раздаваться приветственные крики, я обернулся к Любаве и тихонько сказал:

— Вот видишь, не только Солнышко выбился в князья. Сероглазка тоже выбилась в княгини. Ты ведь не возражаешь быть греческой принцессой? Подожди немножко: пройдет время, и мы с тобой еще поедем с родственным визитом к твоему брату-императору. Думаю, что он тебя признает…

Глава 5

Красное Солнышко

Ночевать я остался в лагере — в своем шатре. Уехать отсюда в город и снова оставить воинов было бы очень плохим окончанием так удачно проведенного дела. Сейчас, после триумфа единения князя и дружины, мне следовало особенно заботиться о том, чтобы доверие ко мне укреплялось. Пусть князь дурит и хочет принять крещение, но все же все войско теперь знает: Владимир щедрый властитель, он по-прежнему часть своей дружины и ему по прежнему можно доверять.

Любаву я отправил обратно в Херсонес вместе с епископом, а сам еще долго сидел у костра вместе с ближними дружинниками. Мы пели военные песни и пили вино из бочки, которую прикатили из разграбленной деревни неподалеку.

А уже ночью, стоило мне уединиться в шатре, ко мне пришел Добрыня Новгородский. Мы мало общались с ним в этом походе, да и вообще этот богатырь с окладистой бородой был угрюмым немногословным человеком.

Угрюмость его можно было понять: после того, что случилось с его единственным сыном Всеславом, любой на его месте замкнулся бы на всю оставшуюся жизнь. Странно было как раз другое — как человек, переживший такое горе, еще находит в себе силы для активной жизни.

Добрыня держался молодцом. Несмотря на очень солидный для этой эпохи возраст — тридцать семь лет, новгородский посадник всегда шел в бой, крутя над головой тяжелый меч впереди своих воинов, и служил им примером отваги.

Вот только поговорить с ним редко кому удавалось. Иногда казалось, что Добрыня для того и лезет вперед в битвах, что хочет поскорее погибнуть в сражении…

А теперь он вдруг сам пришел ко мне в шатер. Мы сели напротив друг друга: Добрыня на чурбан, недавно принесенный для престарелого Анастата, а я — на сундук с парадной княжеской одеждой.

После долгого сидения у костра и обильных возлияний мы оба устали, и мне оставалось лишь строить догадки о причине неожиданного визита новгородца.

— Что заставляет тебя принять крещение? — прямо спросил Добрыня, уставившись на меня тяжелым взглядом. — Ты что, внезапно уверовал? Тебе было видение?

Он явно желал откровенного разговора. Ну что ж…

Алексей по моему знаку налил нам в кубки еще вина, принесенного в кувшине из общей бочки, и мы снова отпили.

— Мне не было видения, — сказал я, решив быть откровенным. Ведь Добрыня был одним из двух людей, кто знал о том, кто я такой и как с легкой руки Блуда сделался князем…

— Дело в том, что я всегда был христианином, — пояснил я. — Меня крестили еще в младенчестве, и я никогда не был язычником. Конечно, это не моя заслуга, но так уж получилось. Так что принять крещение сейчас меня заставляют обстоятельства. Нужно, чтобы мое крещение было публичным, чтобы его увидели все. Не могу же я объяснить, что пришел из далекого будущего и что уже христианин.

Добрыня заерзал на чурбане и снова отпил вина. Как бы он не напился, хотя при его комплекции это грозит ему еще не скоро…

— А зачем тебе публичность? — спросил он. — Зачем, чтобы об этом знали все? Разве вера — это не между человеком и Богом?

Я кивнул, хотя, несмотря на опьянение, про себя отметил довольно необычную для язычника идею.

— Я собираюсь стать не просто христианином, — сказал я. — А христианским князем. Главой христианского государства.

— Какого государства? — не понял меня Добрыня. — Ты собираешься завоевать Царьград?

Он засмеялся, но тотчас замолчал, едва увидел, что я совершенно серьезен.

— Русь станет христианской страной, — ответил я. — Можешь мне не верить, Добрыня, но именно так и будет. В том будущем, из которого я пришел сюда, Русь была крещена и сделалась одним из крупнейших христианских царств мира.

— Такой же, как Византия? — спросил посадник, и глаза его вдруг загорелись.

— Что? — переспросил я. — А, Византия… От Византии потом остались рожки да ножки. За предстоящую тысячу лет много чего изменится. Впрочем, что об этом говорить?

Я взглянул на Добрыню. Он сидел, повесив голову, в расслабленной позе. По нему невозможно было судить о том, какое впечатление произвели мои слова.

— Я намерен крестить всю Русь, — закончил я. — И в первую очередь своих ближайших соратников. От этого очень многое зависит. Ты же знаешь, что простые люди всегда смотрят на знатных.

Помолчав, я спросил напрямик:

— Ты согласен креститься, Добрыня?

Впервые за все время нашего знакомства новгородский посадник улыбнулся.

— Нет, — сказал он. — Не согласен. Совсем не согласен. Никак креститься не могу.

Он улыбнулся снова, показав крепкие белые зубы — такие тут большая редкость.

— Потому что ты не один такой, — пояснил он. — Я тоже христианин. Вот Алексей может подтвердить. — Он кивнул на молча стоявшего чуть поодаль оруженосца. — Когда отец Иоанн крестил меня, Алеша был за дьячка, он читал псалмы. Правда, Алеша?

— Правда, брат Никита.

— Никита? — переспросил я, окончательно сбитый с толку. Какие еще неожиданности ожидают меня? Какие новые признания? Как много я не знал о своем ближайшем окружении!

— Меня крестили Никитой, — подтвердил Добрыня. — Отец Иоанн объяснил, что это в честь святого Никиты Исповедника. Он стал угоден Богу благодаря своей твердости в вере.

Добрыню крестили несколько лет назад во время его очередного приезда в Киев. Именно тогда, после знакомства с отцом Иоанном, новгородский посадник принял решение изменить свою жизнь. Ему казалось, что скоро вся Русь станет христианской.

Об этом знал и боярин Блуд, который, если можно так выразиться, благословил Добрыню на крещение.

— Я бы и сам крестился, — сказал тогда Блуд. — Но мне, наверное, уже поздно. Всю жизнь прожил язычником и не верю я ни в каких богов. Но знаю, что именно в крещении — будущее Руси. Без этого не будет дружбы с Византией, да и с другими соседями не будет. Нужно примкнуть к какому-то лагерю. На юг от нас и на восток — мусульмане набирают силу. На западе — христианство. Кто наш естественный союзник? Конечно, христиане, а язычниками оставаться негоже. Еще княгиня Ольга это понимала и крестилась. Но тогда время еще не пришло. Не пришло оно и сейчас, но скоро придет.

— И много на Руси таких же, как ты, тайных христиан? — поинтересовался я.

— Немало, — улыбнулся Добрыня. — И все они ждут, когда же придет час, что можно станет свободно исповедовать свою веру. Вижу теперь, что этот час близок. А о том, что ты благоволишь к христианству, я давно заметил: когда узнал, что ты Алексея к себе оруженосцем взял.

— Как же мне теперь называть тебя, посадник новгородский? — спросил я, уже заранее догадываясь об ответе. Кто же не читал в детстве русские былины? Но и подсказывать ответ я не хотел…

— От отеческого имени отказываться тоже нехорошо, — рассудительно заметил Добрыня. — Да и знают меня все под этим именем. Скажут: другое имя взял — другим человеком стал. Поэтому, думаю, надо оба имени беречь одинаково.

— Значит, Добрыня Никитич? — уточнил я и облегченно засмеялся. Ну вот. Все сходится.

— Я потому смеюсь, — пояснил я удивленному моим смехом Добрыне, — что в далеком будущем, откуда я пришел, о тебе почти ничего не будет известно. Никакая память долго не хранится. Но имя твое будут помнить всегда. Добрыня Никитич — богатырь русской земли.

— Новгородской земли, — поправил меня посадник, но я отмахнулся.

— Все это скоро уйдет, — сказал я. — Можешь мне поверить. Не пройдет и несколько столетий, и не станет полян, древлян, кривичей, радимичей — все будут называться русскими.

— Но мы же славяне, а не русы, — пожал плечами Добрыня. Похоже было, что сказанное мной показалось ему довольно несбыточным, и он не слишком поверил услышанному.

— Вот что станет с русами, я не знаю, — ответил я. — Знаю только, что никакого следа от них не останется. Только название, которое перейдет к славянам, ну и еще несколько имен городов — Старая Руса, например. Город с таким названием останется. Но в нем будут жить славяне, а про русов никто не вспомнит.

— Если тебе понадобится помощь, — сказал вдруг Добрыня Никитич, — только скажи. Креститься, а потом крестить всю Русь — дело нешуточное и опасное. Но знай, князь Владимир, что я всегда готов прийти тебе на помощь.

Я поблагодарил храброго посадника и успокаивающе сказал, что в помощи пока не нуждаюсь. Ох, знать бы мне тогда, как сильно я ошибался…

— А вот теперь пора, — сказал отец. — Теперь самое время тебе остеречься.

Пронзительно-яркие звезды сверкали на черном космическом небе, и облако переливающихся протуберанцев клубилось за спиной отца. Да и отец ли это был? Конечно, нет. Насколько я мог заметить во сне, отец даже и не слишком был похож на себя настоящего, каким я его знал при жизни. Даже совсем не похож. Может быть, Нечто, являвшееся мне в образе отца, устало притворяться?

Может быть, перестало считать нужным?

И во сне я уже больше не верил тому, что передо мной отец. Но продолжал играть в предложенную мне игру.

— Чего остеречься, папа? — спросил я.

— Смерти, сынок, — ответило Нечто в офицерском мундире, посверкивая золотыми погонами. — Чего же еще тебе бояться? Смерть — это то, от чего тебя не могу спасти даже я. Смерть — это когда человек перестает существовать, покидает материальный мир. Это навсегда, и с этим уж ничего не поделаешь.

— За то время, что я здесь, папа, — сказал я, — смерть была рядом со мной много раз. И всегда я как-то избегал ее. Или мне везло?

— Тебе везло, — серьезно, без улыбки подтвердило Существо с лицом моего отца. — Если бы тебе не повезло и ты погиб бы, то что ж… Пришлось бы посылать сюда другого. Если бы удалось найти, конечно. Думаю, что удалось бы. Всегда находится подходящий человек.

Отец помолчал, потом сказал неохотно:

— Всего невозможно предусмотреть, сынок. Теперь настал момент, когда смерть стоит вплотную к тебе. Сделать я тут ничего не могу, есть некоторые вещи… Одним словом — берегись. Берегись изо всех сил, потому что если ты погибнешь, то очень многое пойдет насмарку. Не все, но многое. По крайней мере, история твоей страны уж точно станет неузнаваемой.

— Чего мне надо опасаться? — спросил я, заранее зная, что ответа я не получу. Но отчего же не попытаться?

— Я же сказал — смерти, сынок. — Нечто улыбнулось улыбкой моего отца. — Тебе предстоит крестить Русь и стать Владимиром Святым. Надеюсь, ты это уже понял. Так вот, на свете есть не одни мы. Есть и другие. Других такая перспектива совсем не устраивает.

Отец исчез в клубящемся облаке, и протуберанцы заискрились по-новому. Черный космос вглядывался в меня.

— Проснись, князь, — тряс меня за плечо Алеша Попович. — Проснись, пришел воевода.

Потрясенный своим сном и еще не успевший прийти в себя, я открыл глаза. Стояла ночь, пламя светильника еле освещало шатер. На пороге действительно высилась крупная фигура Свенельда.

Почему ночью? Что это за неожиданный визит?

Я вспомнил о том, что все государственные перевороты совершаются по ночам…

А сейчас самое время для переворота. Днем я объявил о том, что собираюсь принять крещение и сделать Русь христианской страной. Что ж, как раз ночью после этого следовало ждать, что меня придушат в собственном шатре…

— Вставай, князь, — произнес Свенельд, надвигаясь на меня. — Караульные прибежали. Говорят, что к тебе посол от императора.

— Какого императора? — спросонья, да еще после выпитого вечером греческого вина я плохо приходил в себя.

— Как какого? Твоего будущего шурина, Василия Второго, — усмехнулся Свенельд. — Византийского императора. Правда, я не знал прежде, что Василий Второй — брат ключницы князя Рогвольда Полоцкого. Любава мне о таком высоком родстве никогда не рассказывала…

Свенельд явно издевался над моей выдумкой, но не было времени спорить.

— А почему посол явился ночью? — спросил я ошалело. — И вообще — откуда он взялся?

Свенельд только молча пожал плечами. Откуда он мог знать?

— Посол со свитой и с дарами от императора Василия, — повторил он то, что сказали ему караульные.

— И где этот посол?

— Шел сюда, — заметил воевода. — Думаю, уже стоит перед твоим шатром. Наверное, тебе следует поторопиться, великий князь.

Снаружи и вправду слышались звуки — там сходились воины, и, видимо, уже ожидал меня посол.

Торопливо одеваясь и неловко прицепляя меч на перевязь слева, я все время чувствовал тревогу.

Втроем со Свенельдом и Алексеем мы вышли из шатра, оказавшись лицом к лицу с толпой людей.

Костры в лагере уже давно прогорели, и местность освещалась лишь несколькими факелами, которые держали воины. В этом полумраке я разглядел, что перед шатром собралось около сотни дружинников — тех, которым не спалось в эту ночь. В первом ряду я увидел громадную фигуру Овтая Муромца и длинную — Аскольда Черниговского. Видимо, эти двое тоже еще не ложились спать.

В некотором отдалении стояли караульные, на чьи посты и вышел загадочный посол императора.

А вот сам посол и с ним еще четыре человека.

Посол стоял в середине, а четверо сопровождавших его — по четырем сторонам, образуя квадрат.

Все четверо были одеты примерно одинаково, только у посла костюм был более богато украшен.

Одежда представляла собой длинный, ниже колен шелковый халат, под которым были надеты шаровары, зауженные книзу, так что из-под них торчали загнутые кверху носки мягких кожаных туфель. А на головах…

О, вот как раз на головные уборы я и обратил основное внимание. Можно сказать, что они меня потрясли. Это были фески. Да-да, круглые, как перевернутые детские ведерки, а сбоку кисточка.

В таких фесках старинные карикатуристы изображали турок и греков, подвергшихся турецкому влиянию. Особенно трогательной деталью является, конечно же, кисточка.

Да, но феска — это турецкий головной убор, а турки появились в этих краях четыреста лет спустя. Откуда тут взялись турки? Конечно, я не историк и тем более не специалист по истории костюма, но мне стало совершенно ясно, что византийские греки одеваются иначе.

Я же видел, например, делегацию херсонесских греков и вполне мог судить об их внешнем виде.

Так вот: передо мной стоял византийский посол, абсолютно непохожий на византийца. А четверо сопровождавших его людей были вообще не слишком похожи на людей…

Почему? В тот момент я не смог бы объяснить своего чувства. Слишком прямо стоят, слишком ровно держат головы, слишком спокойно держатся. Будь ты посол или помощник посла, но если ты человек, то поневоле занервничаешь, стоя посреди толпы наших не вполне протрезвевших воинов самого разного, но по большей части устрашающего обличья.

Достаточно взглянуть в бледное лицо Аскольда Кровавой Секиры, и у любого испортится настроение.

Но эти, казалось, ничего не боятся и вообще не нервничают. Похоже, что у них просто не было нервов. И вообще, все четверо были слишком похожи друг на друга.

Мы стояли в неверном свете факелов, их колеблющийся от ветра свет выхватывал из темноты то одно лицо, то другое.

Я лихорадочно пытался сообразить, что следует делать, и ничего не приходило в голову.

— Кто ты и что тебе нужно? — наконец спросил я, обращаясь к послу — высокому молодому человеку с иссиня-черными волосами и короткой бородкой. Его пронзительные глаза глядели на меня настолько бесстрастно, что даже мурашки прошли по телу. Или мурашки пошли от того, что я, разгоряченный вином и сном, вышел на ночную приморскую прохладу?

— Меня прислал его величество император Василий, — проговорил посол. — Я привез от него важное сообщение, которое должен отдать лично великому князю.

Он произнес это ровно, без тени волнения, лицо его оставалось спокойным. А у меня все сильнее нарастало чувство внутреннего ужаса. Не об этой ли ситуации мне только что было сообщено во сне?

Смерть стоит вплотную к тебе…

Сейчас я приглашу посла в шатер, и там он передаст мне личное послание императора Византии.

Да?

А как этот посол вообще появился здесь? Сейчас ночь, а ночью корабли по морю не плавают. В моем времени — плавают, а в здешнем десятом веке — отнюдь нет. Да и вообще — к чему такая спешка? Даже если корабль все же приплыл ночью, то отчего же нельзя было подождать до утра?

И эти сопровождающие посла лица — очень уж мало в них человеческого. Полно, да люди ли они? Не больше ли они похожи на истуканов? На кукол?

— У меня нет секретов от соратников, — сказал я. — Говори прямо здесь. Что передает нам император Василий?

И только в это мгновение я вдруг понял: это было никакое не посольство. И никакие переговоры они вести не собирались. Эти четверо прибыли сюда совсем не для разговоров.

Посол стоит посередине, четверо его людей — по четыре стороны. Да это же группа захвата!

И, видимо, очень мощная группа, потому что они вчетвером явились в лагерь, где собрано полторы тысячи пьяных головорезов. Они не боятся, действуют почти открыто. Почему? Значит, они ощущают свою силу…

— Рубите их! — что есть мочи закричал я, делая прыжок в сторону. Несолидно, конечно, для князя киевского, да уж что поделаешь. Либо будешь смешным, либо мертвым.

— Рубите, это враги! — кричал я, а сам уже видел, как наши воины выхватывают из перевязей оружие.

Из этой четверки никто не пошевелился. Только посол внезапно очень широко открыл рот и лишь повернул голову в мою сторону. Изо рта у посла вырвалось пламя. Да нет, не пламя, а тонкая огненная линия, черта, полоска.

Лазерный луч! Лазер, встроенный в рот человека.

Лазерный луч прошел рядом со мной и ударил в шатер. Подпорки рухнули сразу, за ними повалилась на землю разрезанная ткань. В это время я уже катился по земле. Кажется, я дико визжал от ужаса, хотя неприятно об этом вспоминать, а тем более признаваться. Но визжал я, как зарезанный поросенок. Ведь в отличие от своих соратников я очень хорошо представлял себе опасность лазера…

Наши дружинники бросились на пришельцев сразу со всех сторон. Но добраться до посла было не так-то просто. Он оставался стоять на месте, вертя в стороны головой с широко разинутым ртом, из которого беспощадно бил тонкий, как игла, красный луч лазера. Слышались крики раненых и убитых. В груди Драгомира вдруг появилась черная точка, а затем от этой точки в сторону пошла косая линия, и в мгновение ока тело мощного богатыря-дружинника развалилось на две части…

У кого-то отрезало руку, у кого-то — ногу. Четверо сопровождавших «посла» не допускали никого приблизиться к нему, и делали они это виртуозно. Никаким оружием они не пользовались, а действовали только частями тела. Со стороны это напоминало некий диковинный танец на одном месте, когда человек подпрыгивает то на одной ноге, то на другой, машет руками, нагибается и распрямляется вновь. Воины бросались на них с мечами и секирами, но очень малое количество ударов попадало в цель — так увертливы были эти четверо.

А те удары, которые все же попадали по назначению, действовали совсем не так, как действовали бы на людей. Тела этих четверых пришельцев пружинили: мечи и топоры отскакивали от их плоти.

Неприступная группа стояла посреди нашего лагеря, а вокруг нее в крови и воплях высилась груда поверженных наших дружинников. Не все были убиты — многие шевелились, пытались встать на истекающие кровью обрубки.

Мощность лазера была таковой, что он резал даже стальные мечи. Вот Свенельд поднял над головой меч, и как раз луч прошел по клинку. В руках у воеводы осталась лишь рукоятка да двадцать сантиметров стали, аккуратно срезанной страшным оружием. Можно было только догадываться, что стало бы со мной, пригласи я «посла» с визитом к себе в шатер. Он без всяких помех нарезал бы меня такими же тонкими ломтиками, как салями в магазине…

Я сидел на земле, и «посол» не мог видеть меня. Луч его лазера шарил из стороны в сторону, раня и убивая все, что встречалось на его пути.

В этот момент я заметил изменения в бою вокруг четверых спутников. Если удар меча или топора достигал цели и касался тела пришельца, то нанесший удар воин мгновенно падал замертво.

«Ага, они включили электрошокеры, — понял я. — Видимо, все пошло не так, как задумано, и они стали нервничать».

Видимо, электрошокерами были сами тела, что лишний раз подтверждало мою догадку о нечеловеческом происхождении наших незваных гостей.

Но сам «посол» явно был человеком — недаром его так ревностно охраняли. Лазер, наверное, можно встроить в рот, хотя я о такой технологии не слышал.

В этот момент «посол» заметил меня. Он сделал шаг в мою сторону, и четверка охраняющих переместилась следом за ним. Еще шаг… Еще…

Я отползал назад, не зная, что предпринять. Вскочить и убежать? Но это еще опаснее: бегущий куда более уязвим, чем тот, кто жмется к земле. Никто не мог меня защитить, и некуда было спрятаться — от лазерного луча не скроешься. Разве что в бункере, но где же тут бункер?

«Посол» решил догнать меня во что бы то ни стало, и ускорил шаг. Вот тут у них вышла промашка…

Один из четверки чуть отстал, замешкался. В этот миг Добрыня Никитич, появившийся откуда ни возьмись сбоку, вскинул над головой палицу с металлическим набалдашником и ударил пришельца сверху вниз прямо по голове. Про Добрыню ходили слухи, что он может поднять корову и пронести ее… Удар вышел такой силы, что череп врага расплющился.

Руки и ноги продолжали двигаться, словно в дьявольском танце, но тело потеряло ориентацию в пространстве. Оно продолжало уклоняться от ударов, которых не видело, и само наносило удары по воздуху…

Нанеся свой сокрушительный удар, Добрыня выронил палицу и пошатнулся. Он продолжал стоять несколько секунд с выпученными от напряжения глазами, а затем осел на землю. Удар электрическим током поразил его, хотя и не так сильно, как других наших воинов. Все же комплекция имеет значение.

На упавшего пришельца тут же яростно набросились воины. Они били снова и снова по расплющенной голове, тыкали мечами в упругое туловище. Подскочивший Овтай Муромец, не уступавший по комплекции Добрыне, размахнулся и нанес удар мечом по бьющей по воздуху руке поверженного. Инязор не пожалел сил — ударил изо всей своей мочи.

Рука отлетела в сторону и уже больше не шевелилась. Ага, так этих пришельцев все-таки можно одолеть!

Луч лазера продолжал исторгаться изо рта «посла», сея при этом смерть и ранения. Вопли разрезанных воинов слышались каждый миг. Но тыл «посла» на короткое время обнажился, после того как Добрыня разделался с одним из четверки, а Овтай довершил доброе дело.

В образовавшуюся нишу проник Аскольд со свое знаменитой секирой. Он бросился вперед очертя голову и, конечно же, меньше всего думая о смерти. Точнее, о смерти Аскольд Кровавая Секира думал постоянно, и, видимо, с детства, но только не о своей. Смерти черниговский князь не боялся — он сам был ее носителем.

«Посол» заметил нападение на себя и резко обернулся. Прямой красный луч ударил в Аскольда. Он прошел от плеча вниз и отсек левую руку. Это был разрез, как в компьютерной игре на экране — тонкая линия прошила тело, а затем плоть с чуть обугленными краями попросту отвалилась.

«Травма, несовместимая с жизнью, — машинально отметил я про себя. — Слишком велика зона поражения. Кровотечение не остановить. Против разрезания человека ломтями медицина бессильна».

Но слишком поздно для «посла», который со своей реакцией опоздал на долю секунды. Как ни крути, а он все же был человеком…

В момент удара лазера Аскольд находился как бы в стремительном броске. Его долговязое тело летело в направлении противника, а секира в его правой руке была занесена.

Ах, эта знаменитая Аскольдова секира! Ей следовало бы поставить памятник для будущих поколений! Как знать, не повернулась бы история Руси совсем по-другому, если бы «посол» исполнил свою миссию.

Черниговский князь был фактически уже убит лазером, когда его взлетевшая секира отсекла напрочь голову врага.

«Посол» замер на месте и простоял так несколько секунд. Точнее, простояло его тело, потому что отлетевшая голова с продолжающим работать лазером отлетела в сторону. Она покатилась по земле, а красный луч, по-прежнему бивший из разинутого рта, все еще косил всех, кто попадался на его пути.

Тело стояло на ногах. Из рассеченной шеи хлестала кровь — красная и вполне человеческая. Несколько струй били фонтанчиками из артерий, заливали грудь…

Затем ноги подкосились и тело упало.

В этот момент битва закончилась. Оставшиеся трое пришельцев прекратили свои кривляния и бросились бежать. Толпа воинов с ревом кинулась за ними следом. Разъяренные дружинники бежали изо всех сил, потрясая мечами и топорами, но догнать не смогли. Пришельцы бежали так быстро, вскидывая гибкие длинные ноги, что человеку не стоило и думать о том, чтобы развить такую скорость.

Голова лежала лицом кверху, и лазер теперь бил прямо в черное ночное небо. Воины, уже успевшие осознать опасность лазерного луча, толпились вокруг, не решаясь приблизиться. Хотя очень быстро наиболее сообразительные поняли, что главное — не попасться на пути луча. Тогда голову пинком ноги перевернули набок, и брызжущий слюной воевода Свенельд растоптал ее своими сапогами. Немного жаль, потому что любопытно было бы на досуге рассмотреть тот микроскопический, но столь разрушительный лазер. Впрочем, я никогда особо не увлекался техническими диковинками…

До утра уже никто в лагере не ложился спать. После битвы мы не досчитались четырнадцати дружинников, которые оказались убиты. Еще тридцать шесть человек были ранены, и раны их по больше части были плохие — отсеченные руки, ноги…

Я осмотрел тело мертвого «посла».

Сначала перевернул его на спину, потом постоял над ним, потыкал в бок носком сапога.

«Вот как, братец, — мысленно сказал я, обращаясь к убитому. — Кажется, ты собирался прикончить меня. Нарезать тонкими ломтиками, да? Ну и как — понравилось тебе это приключение?»

Ясно было, что передо мной — такой же посланник во времени, как я сам. Только, судя по всему, направили его сюда совсем не те силы, которые отрядили меня.

Конкурирующая организация, так сказать. А те, которые послали меня, видно, никак этому воспрепятствовать не смогли. Правда, успели предупредить о грядущей опасности. Что ж, и на том спасибо.

Убитого Аскольда унесли черниговские дружинники. Делали они это с благоговением — ведь Аскольд считался великим воином. Да что там считался, он и был им. Бесстрашным, не знающим пощады, ужасающим. А каким еще должен быть великий воин? Гуманным и добрым? Но это скорее качества учителя начальной школы…

Обследованием тела «посла» мы занимались с Алексеем — он помогал мне ворочать эту мертвую тушу. Разрезав одежду, мы обнажили тело. Потом обследовали куски наряда. Ничего, только на груди — татуировка, представляющая собой тонкую арабскую вязь — справа налево.

Татуировка была выполнена столь искусно, что казалась, будто человек рожден с нею. Непонятно, каким образом это было сделано: надпись словно находилась внутри кожи.

— Ты не читаешь по-арабски? — на всякий случай спросил я Алешу, но он даже не понял меня. Кто такие арабы?

Скажем прямо, в арабском языке я тоже не силен, мягко выражаясь. С этим пришлось смириться и обследовать то, что осталось от головы.

Лазер мы нашли, но выглядел он совсем непонятно. Нечто было вживлено в нёбо, но материал, из которого был сделан лазер, остался для меня непонятным. Это не был металл, и даже не была пластмасса. Пожалуй, даже неправильно употреблять слово «вживлен». Создавалось впечатление, что просто некая часть нёба человека превратилась в лазерное устройство с микроскопическими деталями.

Мне вспомнилось то отрывочное и невнятное, что приходилось слышать о нанотехнологиях. Может быть, это именно они?

Я вздохнул. Ну, они это или не они, а что-то другое, но одно несомненно: судя по татуировке и по этому нёбу-лазеру, пришелец во времени явился из того будущего, которого я не знал. Может быть, он из двадцать второго века или из двадцать третьего.

А что тут удивляться? Ведь мне уже встретился Тюштя из тысяча девятьсот четвертого года и Анастат из конца девятнадцатого века. Для них я был человеком из будущего. А вот этот господин с отрубленной головой — человек из будущего для меня…

Жалко, что нельзя собраться нам всем троим: мне, Тюште и Анастату. Устроили бы что-то вроде научно-практической конференции. Обменялись бы мыслями, идеями о том, что с нами всеми стряслось, и о причинах этого.

Закончив с «послом», мы осмотрели изрубленные топорами останки уничтоженного «плясуна». Ну, тут уж совсем не было для меня никаких неожиданностей. Этот оказался вообще не человеком, как я и думал. Внешность полностью человеческая, но иллюзия на этом и останавливалась. Вероятно, создатели этого андроида руководствовались принципом разумной достаточности. На вид это был человек, но на этом сходство заканчивалось.

Дело в том, что у андроида не было внутренностей. Вовсе никаких. Он был сделан или выращен из некоего однородного материала вроде резины, которая была пронизана миллиардами мелких прожилочек, позволявших телу двигаться. Материал был очень упругим и гибким, что делало его малоуязвимым для ударов. И уж совсем было бы глупо стрелять в этого андроида. Пули попросту прошивали бы однородную резину, не принося никакого вреда, кроме дырок.

— Искусная работа, — сказал я себе. — Чего только не напридумают эти ученые. Из какого столетия прибыли эти незваные гости, я судить не мог. Однако случай вышел поучительный — мне следовало быть осторожным. Если меня в этом мире «курирует» Нечто, у которого свои цели, то надо иметь в виду — существует еще Анти-Нечто, с совершенно противоположными целями.

Все это предстояло обдумать.

Когда наступило утро и воины разожгли костры для приготовления завтрака, в лагере только и разговоров было о том, кто и с какой доблестью сражался с ночными гостями. Как ни странно, произошедшее произвело на моих соратников куда меньшее впечатление, чем на меня.

О случившейся битве говорили охотно, но без тени удивления. Это для меня произошедшее было загадкой, невообразимой тайной, но только не для воинов десятого века. Они были людьми мифологического сознания. С детства и до старости они слышали рассказы о битвах с неведомыми драконами, ведьмами, великанами, людьми с собачьими головами…

Мир, в котором они жили, еще не был научным миром, где все объяснено, расписано и где хорошо известно, что возможно в природе, а что — нет. Они жили в мире, который включал в себя все — возможное и невозможное. Точнее, возможным тут было все!

Оборотни, привидения, злобные истуканы, изрыгающие огонь, — все это в сознании людей было так же реально, как сосед по палатке.

Никаких объяснений не требовалось. Просто понятно было, что ночью на лагерь и на князя напали злобные демоны — посланцы злых богов. Один из них метал изо рта молнии, а четверо других были почти неуязвимы для оружия. Что ж, бывает!

Зато можно было теперь до конца жизни рассказывать о том, что и ты бился с нечистой силой, и даже победил. Ну и изрубили же мы одного из них! А помнишь, как Аскольд Кровавая Секира срубил голову главному демону — тому, что с молниями? Вот было дело!

— Вас хотели убить, чтобы вы не крестились, — заметил Анастат, когда я рассказал ему о ночном визите и его последствиях. — Эта сила не желает, чтобы крещение князя киевского произошло. Вот в чем дело.

— Они могли бы тогда убить вас, — возразил я. — Это гораздо проще, чем убить князя, которого постоянно охраняют.

— Нет, это не решило бы проблему, — покачал головой епископ. — Если бы погиб я, вы могли бы принять крещение от любого другого священника. Как вы думаете, а зачем этим злобным силам не желать крещения Руси? Кто эти создания: в чем их интерес?

— Их интерес в том, чтобы Россия не стала христианской страной, — ответил я, уже успевший всячески обдумать эту проблему.

— Но, боже мой, — всплеснул руками старик. — В любом случае Русь не может долго оставаться языческой…

Я засмеялся, хотя смеяться совсем не хотелось. Николай Константинович Апачиди прибыл из конца девятнадцатого века, и поэтому еще не знал о проблемах века двадцать первого.

— Не о язычестве речь, — сказал я. — По мнению некоторых, Русь вполне могла бы стать исламской страной. Вот в чем дело. Не допустить крещения Руси — это значит толкнуть ее в объятия ислама. Некоторым бы этого очень хотелось. Одного из этих некоторых зарубили вчера мои воины…

— Значит, мы с вами присланы сюда одной силой, которая хочет сохранить известное нам течение истории, — рассудительно заметил епископ. — А существует еще другая сила. Та, которая хочет добиться изменения истории. И вчера ночью к вам явились именно посланцы второй силы. Я правильно понимаю?

Когда я кивнул, епископ Анастат просветлел лицом.

— Слава Богу, что вы уже здесь и что мы с вами встретились. Давайте же быстрее совершим ваше крещение, и угроза будет снята. Крещение состоится, и изменить этот факт станет уже невозможно.

— Ну, мне можно будет помешать потом, — заметил я. — Как вы понимаете, одного моего крещения недостаточно. Я, как частное лицо, никого не интересую. Но таинственные злые силы — враги христианства — могут помешать мне крестить Русь.

— Как?

— Меня снова можно попытаться убить, — предположил я. — И вторая попытка может выйти удачной. Почему бы нет?

Старик хитро посмотрел на меня, и улыбка тронула его сухие губы.

— Очень возможно, — проговорил он. — Но меня это уже точно не будет касаться. Знаете, что обидно? Меня притащили сюда пятьдесят лет назад, и все эти годы я прожил здесь, в этом мире. Все это время я гадал о том, что же именно предстоит мне сделать, в чем мое предназначение здесь. И теперь только выяснилось, что я всего лишь должен крестить вас, мой молодой друг. Какое разочарование… Теперь я даже обижен.

— На что обижены?

Николай Константинович вздохнул.

— Ради этого небольшого дела совершенно необязательно было вытаскивать меня из моей жизни так рано. Чего ради я торчал тут пятьдесят лет? Я только успел закончить университет, мечтал стать инженером. Знаете, я мог бы стать очень хорошим инженером. Я бы строил дороги, брал подряды, разбогател бы. Знаменитый инженер Апачиди — это звучит!

— Ну да, а потом бы вас расстреляли большевики в каком-нибудь овраге, — пробормотал я невольно.

— Кто? — встрепенулся старик. — Как вы их назвали? И за что же они убили бы меня?

— Ну, как вам объяснить, — неохотно буркнул я, сам уже недовольный тем, что слетело у меня с языка. — На вас были бы очки и форма гражданского инженера. Для большевиков этого было бы вполне достаточно, чтобы убить вас, не задумываясь.

— Какие ужасы вы говорите, — прошептал старик. — Кто бы мог подумать? Да, кстати, скажите, пожалуйста… Я тут не понял одно слово. Может быть, оно из вашей эпохи, и вы мне поясните.

— Какое слово? — удивился я.

— Мне вчера тоже снился сон, — сообщил епископ смущенно. — Ну, вы знаете, что я имею в виду. Сон с моим отцом, который говорил со мной. Конечно, это совсем не отец, я понимаю…

— Так что он вам сказал?

— За пятьдесят лет, что я был вынужден провести здесь, — торжественно сказал Анастат, — такие сны с отцом снились мне всего три раза. Первый раз — пятьдесят лет назад, когда я только очутился здесь. Мне было велено ждать. И я ждал. Да уж, милый юноша, никто не посмеет упрекнуть меня в том, что я мало ждал. Пятьдесят лет, знаете ли, — это не фунт изюму. Вся моя жизнь прошла здесь.

Второй раз сон приснился мне во время осады, когда ваши войска стояли под городом. Мне было велено помочь вам взять Херсонес — город, ставший для меня родиной. А третий сон приснился мне вчера ночью.

Мне было сказано, чтобы я крестил вас и вашу дикую ораву и что на этом мою задачу можно будет считать законченной. Что ж, очень мило. Меня даже не поблагодарили.

Нотки сутяжничества послышались в голосе старика. Он был раздражен и явно недоволен.

— А вы подайте жалобу на высочайшее имя, — посоветовал я. — К следующему сну заготовьте бумагу и вручите ее. Пусть вас наградят каким-нибудь орденом Хроноса.

— Хроноса, — пробормотал епископ. — Хроноса… Да, так вот о непонятных словах. Мне было сказано, что я могу рассчитывать на депортацию. Что это такое? В вашей эпохе есть такое слово? Я понимаю, что оно латинское, но в реальном училище мы латынь не проходили…

Я оцепенел. Потом решился поверить услышанному. И лишь потом по-настоящему заволновался.

— Депортация? — как зачарованный повторил я за стариком. — Вам так и сказали? Что возможна депортация? Это вам прямо сам папа сообщил? Вы случайно не сами придумали?

— Ах ты, господи, — раскипятился Анастат и даже хлопнул себя ладонями по коленям. — Ну сколько можно вам объяснять… Как я могу сам придумать слово, которого не знаю?

— Депортация, — медленно произнес я, подчеркивая каждое слово. — Это означает, что вас заберут из этого времени и вернут на место. Откуда взяли — туда и вернут. Вот что значит это латинское слово.

— Да, папа мне так и сказал, — подтвердил епископ. Потом до него дошло, и на лице его, изборожденном морщинами, отразилась растерянность. Он встал и нетвердыми шагами прошелся по дворику. Затем остановился возле бассейна, кинул взгляд на золотых рыбок…

— Но как же, — растерянно сказал он и развел руками. — Позвольте, но как же так?

Он замолчал и снова сел на каменную скамью рядом со мной. Анастат выглядел подавленным и даже напуганным. Иногда на лицо его набегала смутная улыбка, но брови все равно оставались насупленными, отягощенными думой о неприятном.

— Разве так можно? — снова пробормотал старик. — Я не знаю, не ожидал…

— Вы что — не хотите вернуться в свое время? — поинтересовался я. — Все-таки конец девятнадцатого века — это очень даже неплохо. Это вам не десятый, который тут на дворе. Знаете, врачи-стоматологи, железные дороги, электричество, вилки для еды и еще куча всяких приятных мелочей…

Но Анастат к тому времени уже сумел взять себя в руки и внутренне собраться.

— Нет, — отрицательно покачал он головой. — Совсем не хочу, милейший. Мне семьдесят два года, я одинокий старик. Моя жизнь прошла здесь. Заметьте — против моей воли. Моего согласия никто не спрашивал. Здесь я выжил и стал епископом Херсонеса. Это хорошее место. Имею почет и уважение властей и граждан города. У меня дом, как видите, и я получаю хорошее содержание.

Он помолчал, потом продолжил:

— А кому я буду нужен там, в моем времени? Дряхлый, никуда не годный старик с дипломом университета. Куда я пойду? Меня никто не признает из родных, у меня не будет ни дома, ни денег. Жизнь прошла здесь, а теперь меня… Депортируют, ну да. По-другому это называется — вышвырнут подальше, чтоб под ногами не путался.

Анастат казался раздавленным и агрессивным.

— Лучше в десятом веке быть епископом, чем в девятнадцатом — нищим стариком, — закончил он яростно.

Я живо представил себе все то, что говорил Анастат, и понял, что старик совершенно прав в своих претензиях. Пусть здесь десятый век, но есть дом с внутренним двориком. А в нем — бассейн с золотыми рыбками. Перед домом — необычайной красоты кусты с яркими южными цветами. На кухне — кухарка, в комнатах — служанка. Если нужно идти служить в храм — два иподьякона готовы отнести хоть на руках.

Ну и наплевать, что тут нет паровозов и электричества. Зачем они будут нищему старику без гроша в кармане, у которого нет близких людей?

Мне захотелось утешить Анастата, и я сказал:

— Слушайте, а кто вам сказал, что вас депортируют обратно именно в вашем возрасте? Вполне возможно, что вас вернут обратно в том возрасте, какой у вас был в момент перемещения сюда. А что? Это было бы только справедливо. В каком виде взяли, в таком же виде и вернули. Согласно закону о правах потребителя…

Может быть, вас вернут в тот самый момент, когда вы потеряли сознание на берегу моря. Помните, вы мне рассказывали? Ну вот, а теперь вы проснетесь на том самом берегу и будете таким же молодым, каким были тогда. Разве не здорово? У вас получится прожить как бы две жизни. Одну вы прожили здесь, в Херсонесе десятого века, а вторая вам еще только предстоит.

Вы станете инженером, как собирались, и сделаете карьеру. У вас будет семья и дети, а на счету — кругленькая сумма. Все, как у людей.

Вероятно, мои слова прозвучали убедительно. Или всякий человек хочет услышать слова надежды и радостно верит им?

Анастат улыбнулся, в глазах засверкали огоньки давно прошедшей молодости.

— Вы действительно так думаете? — чуть запинаясь, спросил он. — Я могу вернуться обратно молодым? И вторично прожить жизнь?

— Только я прошу вас не забыть, — веско сказал я. — Умоляю вас, милый Николай Константинович! Если с вами такое случится, чего я вам, да и себе очень желаю, то не делайте глупости. Доживите до тысяча девятьсот шестнадцатого года, а потом быстро сажайте семью на пароход и дуйте куда-нибудь подальше от нашей любимой родины. Вспомните мои слова, не доведите себя до беды…

— Ну-у, — блаженно прикрыл глаза епископ. — Это еще когда будет, дожить надо. Тысяча девятьсот шестнадцатый — это не скоро. А вот молодость, перспективы…

— И непременно разберитесь с фимозом. Уверяю вас, что это несложная операция, даже в ваше время. Сделайте ее, и мир засверкает для вас новыми красками.

Я оставил старика предаваться приятным мечтам, а сам ушел в комнату к Любаве и лег на кровать. Нужно было все обдумать. Неужели действительно есть надежда вернуться в свое время? В милый сердцу двадцать первый век? Вдруг и мне, как Анастату, однажды во сне отец скажет — все, ты выполнил свою миссию и можешь быть депортирован обратно? Наверное, так и будет. Правда, я не знаю, когда именно.

С Анастатом понятно — его роль была в том, чтобы сдать мне город и крестить меня. В дальнейшем у него нет роли в истории. А вот как быть с князем Владимиром? В чем моя роль: только крестить Русь, и на этом — все? Или я должен буду довести дело до конца? А что значит — до конца? Может быть, меня, как и престарелого епископа, собираются держать тут до глубокой старости?

Этого я не знал. И спросить не у кого. Но подумать было о чем…

Кафедральный собор Херсонеса был убран цветами. Гирлянды цветов украшали каждую икону перед алтарем. Цветы также были развешаны красиво сплетенными венками на побеленных стенах храма.

От этого все здесь казалось по-особенному праздничным. Да ведь и причина была: крещение князя киевского Владимира и его ближайших сподвижников. Были ли в истории херсонесского кафедрального собора события более значительные?

Перед храмом на площади волновалась толпа местных жителей. Им было чему удивляться и радоваться. Никто здесь не ожидал такого неожиданного поворота событий.

Грозная киевская рать осадила город, потом взяла его. Впору было ожидать грабежей и гибели большей части населения. И что же? Вместо этого сам киевский князь захотел принять святое крещение, сделаться христианином. Разве можно было ожидать такого от извечного врага Византийской империи?

Ведь если Русь станет христианской страной, то прекратятся набеги на греческие города. Русь станет союзной державой, мощным и надежным соседом на севере. Могли ли жители Херсонеса мечтать о таком?

Но вот это происходило у них на глазах.

Крещение пришлось отложить на два дня. Накануне в нашем лагере прошла большая тризна по погибшим в ночном бою с пришельцами из времени. Пылал огромный погребальный костер, куда положили всех павших дружинников, а на самую высокую точку — Аскольда Кровавую Секиру в нарядном облачении. Все видели, что именно князь черниговский Аскольд ценой собственной жизни убил главного из нападавших демонов — чудовище в человеческом обличье, дышащее смертоносным огнем. Об этом подвиге потом станут слагать легенды, рассказывать их у походного костра и детям дома, чтобы те учились мужеству на примере отважного Аскольда…

Когда костер догорел, состоялась тризна. Конечно, я был на ней главным действующим лицом, но про себя уже понимал, что это — последняя тризна, в которой участвует киевский князь. Тем не менее крещение я все же отложил еще на день, чтобы как-то разнести по времени эти два исключающих друг друга события…

Вместе со мной пошли принимать крещение многие ближние дружинники. Но далеко не все. Например, все русы наотрез отказались креститься. Воевода Свенельд, старший из ближних дружинников Фрюлинг и все остальные воины-русы даже не приблизились к христианскому храму. Они ничего не сказали о том, что думают о моем поступке, но в глазах их я читал возмущение и разочарование.

Добрыня Никитич во всеуслышание заявил о том, что давно крещен и не нуждается в повторном таинстве. Так же поступил и Алексей — он вообще был сыном священника.

Зато неожиданно желание принять крещение высказал инязор Овтай Муромский. Вот уж от кого я не ожидал!

— Хочу, чтобы мой народ был всегда вместе со славянами, — объяснил инязор Овтай. — И вижу, что киевская держава станет поклоняться Христу. А раз так, то и муромский народ пусть будет христианским.

— Но тогда тебе придется расстаться с Текшонем, — сказал Добрыня Никитич. — Конечно, я понимаю, что ты будешь удивлен, потому что это совершенно противоречит всем прежним обычаям, особенно воинским, но христианство очень не одобряет связь между мужчинами. Знаешь, когда два воина ложатся в одну постель, то в христианстве это считается нехорошо.

— Текшонь умер вчера от раны, — сказал Овтай и помрачнел. — В ночном бою он стоял рядом со мной, и огонь изо рта у проклятого демона поразил его. Текшонь очень мучился, его было не спасти, и к утру мне пришлось его убить. Так что я исполнил свой долг перед ним.

Сначала принять святое крещение должен был я, а сразу за мной — Овтай.

Епископ Анастат встретил нас на пороге храма, и уже вместе с ним, рука об руку, мы вступили в кафедральный собор. Здесь царила исключительно торжественная атмосфера. Кроме богатого убранства цветами, все золотые и серебряные предметы были натерты до блеска. Сверху при нашем появлении грянул хор кастратов, славящий Господа.

Как объяснил мне загодя Анастат, херсонесский храм пользовался славой по всей империи, потому что имел хор кастратов не хуже, чем в столице — Константинополе. Высокое качество хора достигалось благодаря целенаправленной селекции. Из захваченных в плен рабов отбирали юных мальчиков и, кастрировав, воспитывали из них певцов. Ангельское звучание десятков голосов кастратов разливалось по всему пространству собора. Голоса звенели, переливались и звучностью и нежностью превосходили пение птиц небесных!

— Так поют ангелы! — не удержавшись, воскликнул епископ, подняв кверху палец. — Вы слышите райскую музыку небесных сфер!

Под завораживающе-нежное пение мы приблизились к баптистерию, расположенному в центре храма. Это было круглое мраморное сооружение с высокими бортами, чуть углубленное в пол. Диаметром метра два и такой же глубины, баптистерий был наполнен водой так, чтобы вставший туда человек ушел в воду по грудь.

Людей в храме было не слишком много. Местных жителей сюда не пустили, кроме самых уважаемых людей города. Присутствовал весь херсонесский клир, как обычно бывает при служении правящего епископа. Остальными были мы: крещаемые и их товарищи, пришедшие посмотреть.

В сторонке стояла Любава-Анна с головой, покрытой покрывалом, вышитым золотом. Пару дней назад она чуть не умерла от страха, когда услышала рассказ о нападении на меня злых монстров из будущего.

— Тебе нужно быть особенно осторожным, Солнышко, — говорила она. — Тебя ведь могут и не оставить в покое. Если эти злодеи не хотят допустить крещения Руси, то у них еще есть возможность убить тебя. Можно убить тебя на пути в Киев, а можно и прямо там, до того, как ты всерьез станешь крестить народ. Ты должен очень-очень беречь себя!

— Теперь ты все время будешь рядом со мной, — отвечал я. — Так что я спокоен. Ты будешь защищать меня от всех напастей.

— Я не буду от тебя отходить, — сказала Любава. — Можно?

— Конечно, можно и нужно, — серьезно ответил я. — Ведь ты будешь моей женой. А сейчас ты — знатная греческая принцесса из Константинополя, сестра самого императора Василия Второго. Ты не забыла об этом?

— Нет, Солнышко, — засмеялась Сероглазка. — Не забыла. Вот только что мне отвечать, если спросят, каков из себя император Василий? Ведь я его никогда не видела. Вдруг он кривой на один глаз или однорукий…

— Не путай императора Василия с влюбленным в тебя Канателенем, — сказал я. — Это у бедняги Канателеня не действует рука и нет одного глаза. А у императора все на месте. Если спросят, каков он, смело отвечай, что он светел лицом, как ясное солнце, и что глаза его подобны драгоценным камням, а наряд его напоминает звездное небо вселенной…

— Ой, Солнышко, ты так красиво говоришь, — прыснула Сероглазка. — Я так не сумею.

Пока молитвенно пел хор, епископ обошел всех, пришедших совершить таинство крещения, и договорился об именах. Ведь ему предстояло дать каждому новое христианское имя.

— Владимиром я вас крестить не могу, — сказал мне Анастат. — Нет такого святого в церкви. Мы с вами знаем, что непременно будет, — он заговорщицки улыбнулся. — Будет святой Владимир, но гораздо позже…

— Поэтому буду крестить вас с наречением имени Василий. Кстати, так же зовут императора. Когда ему доложат о том, что вы приняли имя Василий, ему будет приятно.

Перейдя затем к стоявшему рядом со мной инязору Овтаю, епископ остановился и оглядел его мощную фигуру с восхищением.

— Слышал о твоих воинских подвигах, богатырь, — сказал Анастат. — Как ты громишь врагов. Нареку тебя еврейским именем Илья, что значит «сила Божья». Ты будешь защищать веру Христову и отечество от врагов.

Когда епископ перешел к другим крестящимся, мы с Овтаем сбросили с себя одежду и завернулись в белоснежные шелковые покрывала, которые почтительно подал нам один из диаконов церкви. Со всех сторон на нас смотрели глаза святых с многочисленных икон. Византийские иконы выглядят не совсем так, как я привык видеть в современной мне России. Есть свои особенности у греческой иконописи. Лики были темными, тона преобладали коричневые, бежевые или черные. Глаза у святых были как черные маслины — круглые и глубокие, а лики — худые, с четко прорисованными морщинами.

Двери в храм оставались открытыми, и поэтому было довольно светло — солнечные лучи свободно проникали в собор до самого баптистерия.

Честно сказать, я не очень внимательно слушал проповедь, которую в начале таинства произнес Анастат. Он говорил об искупительной жертве Иисуса Христа и о вечной жизни, которую Он купил у Бога для спасения каждого верующего в Него человека.

— «Ибо так возлюбил Бог мир, — прочитал епископ шестнадцатый стих третьей главы Евангелия от Иоанна, — что послал Сына Своего единородного, дабы каждый верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную…»

Анастат говорил проповедь на греческом языке, а мои дружинники понимали либо по-славянски, либо на финских наречиях — эрзянском, муромском, вепсском, ижорском, карельском…

Поэтому Алеша Попович переводил слова епископа на славянский, а Овтай Муромец — на свой язык, который был понятен всем остальным финнам.

Анастат много внимания уделил рассказу о грехах, среди которых важнейшие — идолослужение, поклонение иным богам, мужеложество, многоженство и прочий разврат.

Я косил глазами на стоявших вокруг баптистерия дружинников и ловил смятение в их взорах. Они переглядывались, осторожно вздыхали, крутили головами. Большинство из них были искренне поражены. Греческий епископ говорил им поразительные вещи, которых они прежде даже не могли предполагать.

Оказывается, что поклоняться Перуну и другим богам, а также Священным рощам, домовым духам и духам рек и озер — грех. Грех заниматься любовью со своим боевым товарищем. Грех иметь несколько жен и наложниц. Да как же жить-то тогда? И что это будет за невиданная жизнь?

Тем не менее никто не посмел возмутиться. Наверное, думали, что пронесет. Великий князь киевский Владимир перебесится, и все станет как прежде. Главное — не перечить, потом все как-нибудь образуется. Поиграет князь с христианством, а потом и сам забудет. Мало ли какая блажь находит на начальство?

«Нет, друзья, — думал я. — Ничего вы еще не поняли. Не образуется. И не пронесет. Русь станет христианской навсегда, навеки. И вы постепенно станете христианами. А не вы, так ваши дети. А не дети, так внуки, но только это обязательно произойдет. Потому что Руси суждено стать великой страной, а русским — великим народом, прославленным среди народов Земли. А произойти это может только с помощью Иисуса Христа».

Я первым залез в баптистерий. Двое молодых дьяконов в парадном облачении, с золочеными епитрахилями через плечо, подвели меня к мраморным ступенькам и помогли подняться. Встав на край баптистерия, я оглядел собравшихся, окинул их быстрым взором. Вот они стоят тут все — те люди, которых я уже успел хорошо узнать. Имена многих я помню, имена некоторых — нет. Но все они сейчас станут свидетелями и участниками важнейшего, главного события в истории России. Кроме меня, никто из стоящих здесь до конца этого не понимает, но с сегодняшнего дня начинается действительная история нашей страны! Та история, которой будут гордиться, которой будут дорожить и которая станет путеводной звездой дли миллионов людей.

По таким же ступенькам внутри баптистерия я спустился в воду и встал на дно. Вода доходила мне до середины груди.

— Василий, — обратился ко мне Анастат, склонившийся над стенкой баптистерия и взявший меня за плечи. — Отрицаешься ли Сатаны и всех дел его?

— Отрицаюсь.

— Даешь ли Богу обещание доброй совести?

— Даю.

— Крещу тебя во имя Отца и Сына и Святого Духа…

С этими словами епископ надавил мне на плечи и погрузил с головой в воду.

Когда спустя секунду я поднялся, то услышал слова: «Не плотской нечистоты омытие, но обещание Богу доброй совести…»

Те же два дьякона помогли мне подняться из воды. Струи стекали с меня на мраморный пол, я оставлял следы босых ног на полу. Старый епископ шагнул ко мне и, прижав одной рукой к себе, вознес другую над моей головой.

— Да благословит тебя Господь! — услышал я дребезжащий старческий голос Анастата. — Да презрит на тебя Господь светлым лицем Своим. Да пошлет тебе Господь мир!

Следом за мной в воду полез муромский князь. Овтаю вода доходила до живота, и епископу пришлось просить его сильно согнуть колени во время погружения. Спустя минуту нареченный в христианстве новым именем Илья Муромец снова, уже мокрый, встал рядом со мной.

Затем крестились остальные дружинники, изъявившие желание последовать примеру своих князей. Из баптистерия они выходили присмиревшие, с серьезными выражениями лиц. Они утирали воду, текущую по лицам, и я видел, что настроение их изменилось. Теперь они уже не думали о том, что участвуют по прихоти князя в каком-то шутейном действе. Нет, благодать Святого Духа, сошедшая на них во время крещения, дала многим понять — это навсегда, это поворот в личной жизни и поворот в истории. Прежнее должно быть оставлено…

«Оставь теперь, — сказал Иисус Иоанну Крестителю во время крещения. — Ибо так надлежит нам исполнить всякую правду».

Вот, мы совершили всякую правду в тот день, и я рассказал о своем крещении.

Любава подошла ко мне сразу после совершения таинства. Ее сопровождал архонт Херсонеса, который совершенно перестал понимать, что происходит вокруг него. Человек он был немолодой, и мне отчасти даже жалко было этого полного заспанного грека, чья жизнь протекала так мирно и скучно до самого недавнего времени. Теперь же голова у архонта пошла кругом. Не успел он переварить известие о том, что победитель — киевский князь желает принять святое крещение, как поступило новое известие — в городе находится сама сестра императора Анна.

Понимал ли несчастный архонт, что принцесса Анна — никакая не Анна, а бывшая рабыня славянка Любава? Конечно, понимал. Архонт был неглупый человек, и уж никак не сумасшедший. Но что ему оставалось делать?

Ведь киевский князь объявил, что собирается жениться на этой женщине, как на сестре императора Василия, в знак вечного мира и дружбы. А вдруг императору будет угодно признать ради политического интереса эту женщину своей сестрой? А что? Вполне возможно: архонт допускал такой вариант развития событий. Император хочет усмирить Русь и дружить с нею? Да, это всем известно. А тут подворачивается такой отличный случай. Даже не нужно посылать собственную сестру в лапы киевскому князю, раз он уже нашел кого-то.

Любава обняла меня, прижалась к моей влажной груди.

— Бог да благословит тебя, Солнышко, — прошептала она мне на ухо. — Ты станешь хорошим христианским государем. Я буду любить тебя всю мою жизнь.

Я оглянулся и увидел, что все смотрят на нас с Любавой. Еще бы, это ведь тоже историческое событие: принцесса Анна поздравляет своего жениха с крещением. Впереди всех остальных стояла группа из трех человек, которые, глядя на нас, улыбались. Это были Добрыня Никитич, Илья Муромец и Алеша Попович. Оглядев их, я пожалел о том, что нет фотоаппарата — отличный получился бы снимок на память…

— Завтра будет причастие, — сообщил епископ Анастат, когда после богослужения мы все вышли из собора. — Вам всем обязательно нужно быть. Сначала исповедь, а затем — первое в вашей жизни причастие. — Потом повернулся к Алеше Поповичу и, по отечески тронув его за плечо, спросил: — Ты хочешь, чтобы я рукоположил тебя диаконом? Это можно будет сделать завтра после причастия. Ты вернешься на Русь и станешь служить в Киеве, как твой отец.

Юноша, не ожидавший такого вопроса, замялся. Кровь бросилась ему в лицо, он молчал.

— Так что? — повторил Анастат. — Я готов сделать это ради твоего погибшего отца-мученика и ради твоей страны. Уверен, что ты станешь со временем хорошим священником.

— Я хотел бы стать хорошим воином, — вдруг выпалил Алеша в ответ. — Ваше преосвященство, я не ощущаю в себе духовных сил для пастырского служения. Мне бы на коня и в бой. Тем более что я уже попробовал свои силы — у меня неплохо получается. Воины ведь тоже нужны Церкви и родине?

— Нужны, нужны, — вставил Добрыня. — У парня и вправду хорошая твердая рука. Я сам видел, как он управляется с мечом, так что пусть станет воином.

Потом Алеша очень жалел о том, что ответил отказом старому епископу. Не потому, что передумал и захотел стать священнослужителем, а по другой причине.

Этой ночью Анастат умер в своей постели.

Его нашли мертвым утром, когда служанка пришла будить хозяина. Старый епископ лежал спокойно, смиренно и молитвенно сложив руки на груди. Его лицо выражало полное удовлетворение.

В таких случаях говорят: «Хорошо, что не мучился. Хорошая смерть».

А я стоял над мертвым телом и думал о том, что Николай Константинович Апачиди вовсе не умер, а вернулся в 1890 год, откуда был в свое время взят. Он вновь стал молодым, и ему предстоит долгая интересная жизнь. В конце концов, разве такое невозможно? Ведь он выполнил возложенную на него миссию и, значит, заслуживает награды.

Я думал об этом напряженно, потому что это же самым непосредственным образом относилось и ко мне. А что станет со мной, когда я тоже исполню свою миссию? Я умру? Но это значит, что я вернусь назад…

Отсюда вытекали два вопроса. Первый вопрос — когда неведомое Нечто сочтет, что моя миссия в этом мире выполнена? И второй, оказавшийся куда более интересным: а хочу ли я возвращаться назад?

Вот этого я от себя не ожидал. Еще недавно я с замиранием сердца и отчаянием думал о том, что никогда, никогда мне не удастся вернуться назад, в свою жизнь, в Москву двадцать первого века. Я думал, что это невозможно.

Но сейчас я уже знал, что это возможно. Во сне Анастату сообщили о том, что он будет депортирован, а теперь, спустя всего пару дней, он умер. Мне было ясно, что означает эта внезапная тихая смерть в своей постели. Это означало переход.

Такое же возможно и со мной, теперь я получил этому подтверждение. Труп Анастата служил тому доказательством.

И что же? Хочу ли я этого так же, как прежде?

Вернуться в Москву, вновь работать врачом на «Скорой». Ездить на отдых в Турцию, со временем купить подержанный, но вполне исправный «Форд». Жениться на фельдшерице, с которой познакомлюсь когда-нибудь на работе. Или на докторше-терапевте. Она будет маленькая, голубоглазая. Я познакомлюсь с ее родителями, мы вместе будем ездить на дачу…

Там теплые сортиры, электричество, телевизор и Интернет. До старости я буду наслаждаться комфортом и удобствами. До старости буду встречать Новый год в тапочках, с коньяком и новогодним поздравлением Путина российскому народу.

Я стоял над массивной деревянной кроватью, на которой лежало тело старенького епископа, и думал. Но что тут можно было думать? От меня не зависело ничего…

Киев встречал нас ликованием. Не успели струги причалить к деревянной пристани, как весь город высыпал нам навстречу. Здесь были все: местные жители, иностранные купцы, бояре и челядь. Войско князя Владимира возвращалось с великой победой.

Когда мы вернулись из неудачного похода на Булгар, жители все равно радовались: сыновья, братья и отцы вернулись живыми — это уже хорошо. Но сейчас триумф был полный.

Не только успешно взята крепость Корсунь, но привезена огромная добыча. Скарб наших дружинников ломился от золота и серебра, вывезенного из ограбленной дочиста Корсуни.

Как тут не кричать славу великому князю?

А было ведь еще и моральное удовлетворение. Князь Владимир женится на принцессе из Константинополя, на сестре самого императора Византии. Такой брак, еще недавно казавшийся немыслимым, стал вдруг возможен. Этим тоже гордились. Прекрасно понимая, что союз с Византией возможен только в одном случае — крещения Руси.

Это людей смущало. Слишком долго и упорно верили в то, что стать христианином — это значит предать своих старых богов, а это значит — предать родину, заветы отцов, старинный уклад и правила жизни. Это измена!

А тут христианином стал сам князь. Тут уж ничего не скажешь, но примириться с таким непросто.

Из Херсонеса с нами отправились в Киев четыре греческих священника и восемь диаконов — я сам попросил об этом. Они должны были крестить народ киевский и других земель.

Когда я сошел со струга под руку с Любавой, которая по этому случаю нарядилась в парадные одежды византийской принцессы, перед нами на берег сошла процессия священнослужителей. Все они были одеты в черное, в рясах и клобуках, с хоругвями и иконами в руках. С пением «Спаси, Господи, люди Твоя», они двинулись вперед, вверх по склону к центру города. За ними — мы с Любавой и остальные ближние дружинники — обитатели терема.

Шедший рядом с нами Алеша Попович подтягивал пению священников, и мы с Любавой старались так же. Сзади нас слышалось зычное пение Добрыни Никитича:

— Спаси, Господи, люди Твоя и благослови все достояние Твое…

Впервые христианское песнопение так свободно, привольно раздавалось над просторами Днепра, на русской земле. Оно звучало громко, настойчиво, как призыв к новой жизни. Звучало как знак того, что прошлое ушло и не вернется. Что славить Господа Христа можно отныне открыто, потому что кругом неизбежно торжествуют добро и любовь. И время старых богов закончилось — наступила их гибель.

На княжеском дворе дымились костры, на которых женщины готовили праздничное угощение. Здесь же были привязаны несколько коз и овец, предназначенных для благодарственного жертвоприношения богам.

— Этого больше не будет, — сказал я, едва увидел жрецов в их кожаных одеждах, с ритуальными ножами, висящими на поясе. — Великий киевский князь больше не станет служить ложным богам. Мы построим храм Божий и там будем славить Господа Спасителя. Уберите жертвы.

Но все оказалось не так просто. Мне предстояло пережить еще одно испытание.

— Нет, князь, — твердо произнес воевода Свенельд, внезапно заступив мне дорогу и встав прямо напротив. — Ты стал христианином и не спросил нас. Ты не подумал о том, что не все в Киеве стали предателями. Не все согласны служить твоему Христу. И ты еще хочешь запретить нам принести жертвы богам. Богам, которые даровали нам столько побед!

Свенельд сказал все это громко, не таясь, и видно было, что он взбешен. Видимо, он долго сдерживался, но теперь моя слишком решительная выходка окончательно вывела его из себя — воевода потерял самообладание.

Вообще я убежден в том, что люди должны постоянно учиться друг у друга. У всякого человека можно поучиться чему-то хорошему. У Свенельда я мог бы поучиться выдержке. Надо отдать ему должное — он терпел очень долго. Вероятно, по его понятиям — бесконечно долго.

Ведь Свенельд прекрасно помнил Любаву и дал мне это понять. Но он не вмешался, ни словом не обмолвился никому о том, что «принцесса Анна» — никакая не принцесса, а бывшая рабыня, а до этого ключница покойного полоцкого князя. Свенельд не вмешался в мою затею жениться на Любаве.

Более того, он стерпел мое крещение и то, что большая часть дружинников последовала примеру, который я подал. А ведь это наверняка до крайности возмущало Свенельда.

Но теперь он взорвался. Князь Владимир перешел границы допустимого — он запретил совершить жертвоприношение богам!

Во дворе наступила тишина. Ее нарушали только треск сучьев в кострах да блеяние приготовленных для заклания животных. Любава прижалась ко мне, и я ощутил, как напряглось все ее тело — она чуяла угрозу. Сзади слышалось тяжелое дыхание Алеши Поповича…

Оглянувшись, я увидел угрюмые лица, внимательно и настороженно глядящие на нас со Свенельдом. Если мы сейчас вступим в конфликт с воеводой, сколько людей окажется на моей стороне?

И я отступил. Еще папа в детстве говорил мне, что зарываться нехорошо. Отличный урок того, что даже князю не стоит расслабляться.

— Я не говорил, что запрещаю провести жертвоприношение, — произнес я дрогнувшим голосом, стараясь сохранить достоинство. — Я сам стал христианином и поэтому не стану в нем участвовать. Но все, кто хочет, могут это сделать…

Мы смотрели друг другу в глаза. Свенельд понял меня. Он недобро усмехнулся и принял мою капитуляцию.

— Мы пойдем к алтарю Перуна, — сказал он. — Если все-таки захочешь быть со своей дружиной, князь, то приходи туда.

Из уст взбешенного Свенельда это приглашение прозвучало скорее угрозой…

Мы поднялись на второй этаж терема. Рядом со мной были Любава, Алеша Попович, Добрыня Никитич и Илья Муромец. Все были мрачны, потому что предвидели осложнение ситуации.

Многие дружинники ушли вместе с воеводой к алтарю Перуна совершать жертвоприношение. Туда же стекалась толпа киевских жителей. Там, у языческого алтаря может произойти все, что угодно.

Нам оставалось только надеяться на здравый смысл Свенельда. Надеяться на то, что он не призовет дружину и жителей города расправиться с князем-отступником. Тогда побоище будет знатным.

Я не верил в то, что пожилой воевода решится на такое. Тем более что исход был слишком непредсказуем.

Кроме того, говорил я себе убежденно, Свенельд — честный человек.

Впрочем, мало ли честных людей совершали государственные перевороты?

На всякий случай Илья Муромец велел людям своей рати устраиваться на ночлег поблизости от княжеского терема. То же приказал новгородской дружине Добрыня Никитич.

Ликование по поводу нашего победного возвращения сменилось тревогой.

Когда спустя некоторое время ближняя дружина вернулась в терем, мы всматривались в лица — не задумали ли чего люди воеводы. Но нет, наше волнение было напрасным. Длинные столы во дворе составили рядами и накрыли полотняными скатертями. Начался праздничный пир.

Тут без князя не могло обойтись, и мы спустились. Пили за здоровье принцессы Анны, за мое здоровье и даже за здоровье императора Василия Второго, но это уж совсем сгоряча…

Назавтра муромская и новгородская рати должны были уйти из Киева, вернуться в свои родные места, так что воины прощались друг с другом. За время нашего похода многие познакомились и подружились, так что теперь, при расставании им было что сказать. Конечно, договаривались обязательно увидеться еще — на следующий год, во время следующего похода. Куда? Да какая разница? Куда князь поведет — туда и двинемся за славой и добычей.

А я сидел рядом с Любавой, держа ее за руку и думая о том, как много предстоит теперь сделать. Меня охватывало волнение при одной мысли об этом. Нужно вызвать ремесленников из греческих и мадьярских городов. Пусть они научат строит каменные здания, храмы, а в особенности — печи. Пора уже научить здешних женщин печь блины и пироги!

Где-то нужно раздобыть алфавит, подходящий для славянского языка. Нужно ведь перевести Библию и другие священные тексты. Как сделать это при отсутствии письменности? Как звали этих двоих, которые изобрели славянскую письменность и перевели Библию? Ну-ка, ну-ка… Ага, вот, вспомнил: Кирилл и Мефодий. Завтра же велеть найти их и привезти сюда, в Киев.

И еще много, много чего…

Все это было в истории России, а значит, я должен позаботиться о том, чтобы это непременно произошло.

Ночью Любава набросилась на меня, повалив на медвежью шкуру. Она по-хозяйски оседлала меня и начала скакать, как опытная наездница. Свою горячность и нетерпение она объясняла своим воздержанием в течение целого года, что находилась в плену.

— Представляешь, Солнышко, — жарко шептала она мне в ухо своими влажными губами. — Так много мужчин вокруг, и все они хотели меня, твою Сероглазку… Но Сероглазка всем отказала. Кому отказала, от кого отговорилась. Да. И все для того, чтобы сохранить верность тебе. Я ведь знаю, как ты к этому относишься. Но знаешь, как тяжело было воздерживаться? Бывало, хоть плачь, хоть кричи от желания, до того хотелось. Но вот, Сероглазка дождалась свое Красное Солнышко!

Как мог я после таких рассказов отговариваться усталостью и опьянением? Нет, так не делается. Так что по ночам я поступал в полное и безраздельное владение Любавы. Дорвавшись до своего, она не выпускала меня из объятий до тех пор, пока мы оба не падали, утомленные, едва ли не замертво, чуть дыша.

Я гладил ее крутое бедро, полные упругие ягодицы, влажные от выступившего пота, и жалел только о том, что силы мои не беспредельны и нужно ждать завтрашней ночи.

Прошло несколько недель. За это время выяснилось, что в Киеве у меня нашлось гораздо больше помощников, чем казалось на первый взгляд. Боярин Блуд был совершенно прав, когда говорил о том, что очень многие хотят перемен и стремятся к новому. Другое дело, что люди могут бояться выступить первыми. Они молчат и ждут своего часа. Ждут, когда перемены свершатся как-то сами собой, и тогда можно будет свободно и ничего не опасаясь к ним присоединиться. Наверное, такова природа человеческой натуры — не всем же быть героями и первопроходцами. Всякий человек боится выступить первым, у всех дома, семьи, налаженная жизнь, и никто не хочет рисковать своим благополучием. Но перемен ждут многие, и это выяснилось буквально с первых же дней моего возвращения из Корсуни.

Весть о том, что князь принял христианство, а вместе с ним крестились и многие дружинники, облетела город. Обнаружились люди, бывшие прежде христианами и затаившиеся после гонений. Появились и те, кто христианином не был, но активно сочувствовал греческой вере и понимал, что именно христианство — верный путь к дружбе с соседними странами, к союзу с Византией — могучей державой.

Приехавших с нами греческих священников и диаконов разобрали по своим домам местные жители. Там гости учили славянский язык и заодно уже начали свою проповедническую деятельность. Кирилла и Мефодия мне искать не пришлось — изобретенный ими славянский алфавит уже был в сумах приехавших греческих священнослужителей.

На Подоле и в центре города, где когда-то казнили первых киевских христиан, уже начали рубить новые храмы для совершения богослужений. Иногда казалось, что я только дал импульс, а теперь все происходило как бы само собой — Русь ждала Христа.

Казалось так не только мне.

В один из дней ранней осени ко мне пришел воевода Свенельд. Он был не один, с ним явились Фрюлинг и еще двое бояр. Когда на лестнице раздались тяжелые шаги нескольких людей, я встрепенулся и проверил, на месте ли меч. Находившийся рядом Алеша Попович вскочил и насторожился.

Вошедший первым Свенельд зорким глазом увидел нашу тревогу и усмехнулся. Вообще, недоброжелательная кривая ухмылка теперь часто появлялась на его лице.

— Неспокойная стала у тебя жизнь, князь, — сказал он. — Чуть что, и за меч хватаешься в собственном доме. Нехорошо это.

— Конечно, нехорошо, — согласился, и указал на лавку напротив. — Садитесь, гости дорогие.

— Не дорогие мы тебе, — веско сказал воевода, грузно усаживаясь и подбирая полы длинной одежды. — Не дорога тебе Русь, князь. Горько и обидно нам смотреть на то, как ты забыл заветы отцов и дедов. Горько глядеть на то, как приводишь на нашу землю греческих жрецов. Как ты уничтожаешь все, что дорого нам от века. Как насаждаешь веру в Христа — чужую нам веру.

В каком-то смысле я даже обрадовался этому визиту. Нарыв, который созревал уже давно, когда-то должен был прорваться наружу. Конфликт между христианством и язычеством не мог слишком долго тлеть подспудно.

Кроме религиозных — почитания старых богов, имелись еще и социальные причины. Если Русь станет христианской страной, она прекратит набеги на южных и западных соседей. Постепенно цивилизуясь, она станет такой же страной, как ее культурные соседи. А это значит — сломается привычный уклад жизни. Неуместными станут разбои и грабежи соседних стран, куда денутся воины, которые умеют только убивать?

Некоторое время мы препирались со Свенельдом о сущности перемен, происходящих в Киевском государстве, но по лицам воеводы и его молчаливых спутников я видел, что они пришли сюда не дискутировать.

А зачем же? Неужели убить меня — неугодного?

Нет, не то. Убить можно было сразу и без всяких разговоров. Убить можно было тайно, из-за угла. В конце концов, воевода мог организовать покушение на меня…

Я смотрел в окно на двор, где ветерок гонял начавшие опадать осенние листья. Ходили люди, о чем-то переговаривались. Тлел костер, который еще не начали разжигать для приготовления обеда…

Привычная картина, обычная жизнь. Но от нашего разговора со Свенельдом и его спутниками сейчас что-то серьезно изменится. Я это чувствовал, да и понимал умом — тягостная ситуация должна разрешиться.

— Киевская держава становится христианской, — сказал воевода, насупившись и поджав губы. — Мы это видим и не согласны с этим. Но мы не хотим войны внутри страны, потому что мы — воины, а не мятежники. Из поколения в поколение наши отцы и деды защищали эту землю от внешних врагов. И не нам, их потомкам, затевать внутреннюю распрю.

— Вы — это кто? — решился спросить я, когда воевода ненадолго замолчал, чтобы перевести дух.

— Мы — это русы, — спокойно ответил он. — Мы жили здесь всегда, это наша земля, а поляне только потом пришли сюда.

Ну, это был спорный вопрос, и я не был в нем компетентен. Поэтому оставалось ответить уклончиво.

— Все народы считают, что земля, на которой они живут, — их исконная. А все остальные — пришлые. На самом деле народы перемещаются по лицу земли, и это нормально.

— Христианство, эта зараза, идет от тебя, — сказал Свенельд, не обратив внимания на мои слова, показавшиеся ему неважными. — Проще всего было бы устранить тебя самого. Скажу тебе прямо, князь, мы смогли бы это сделать. Думаю, что ты это знаешь. Особенно если вспомнишь о том, как сам стал князем.

Воевода покосился на своих спутников: они-то ничего не знали о том, как Блуд с Добрыней и Свенельдом «произвели» меня в князья, прикончив перед этим моего незадачливого тезку…

Впрочем, все хранили молчание и не задавали вопросов. Понятно было, что мои визитеры заранее договорились о том, что станут делать.

Я молчал. А что бы я мог сказать? Ведь мне были неизвестны их намерения. В ту минуту мне оставалось лишь сидеть и слушать да постараться не довести до крайности. О том, что с людьми, говорящими неосторожные речи, тут разговор короткий, я знал слишком хорошо…

— Дело в том, что, устранив тебя, князь, мы только отложим принятие христианства в Киеве и зависимых землях. Да и то ненадолго. Большинство здешних людей хотят стать христианами. Ты это знаешь, и мы это видим. Но только не русы — это не наша вера.

Последние слова Свенельд произнес так мрачно, что я даже испугался. Но, видимо, воевода просто выразил плоды своих действительно тяжких раздумий.

— Наша вера — война, удаль, удача. Наши боги — воины. Мы не станем служить чужому и слабому богу, которого распяли на кресте. Это было бы позором для нас. Наши пути со славянами разошлись. Славян больше, чем нас, но мы воины, и мы не будем плясать под славянскую дудку. Кто хочет мира, пусть ищет мир. А кто хочет войны и славы — тот найдет их.

Спутники воеводы уже несколько раз тревожно и вопросительно взглядывали на него, а он все говорил и говорил. Свенельд не мог остановиться. Всегда немногословный, сейчас он был даже слишком словоохотлив. Он говорил и никак не мог выдавить из себя главное — не мог найти в себе сил сказать это…

— Мы уходим, — вдруг, не дождавшись, когда воевода решится, выпалил Фрюлинг. — Мы, народ русов, уходим от вас и будем искать свою судьбу и удачу в другом месте.

— Христианами мы не станем, — разом подтвердили два другим боярина, до того сидевшие молча. Они сурово смотрели на меня, и в их серых глазах я читал осуждение.

— Ты нас не заставишь изменить нашу жизнь, князь, — повторил Фрюлинг. — Мы уйдем и будем жить по-прежнему, как сами хотим.

Ну вот, теперь главное было сказано!

Я почувствовал, что можно расслабиться, ведь непосредственная опасность миновала. Меня не станут убивать прямо здесь. Не будут душить, колоть, резать и мой труп затем не выбросят из окна во двор.

— Я не могу вас остановить, — произнес я чуть осипшим голосом и сам не понял, сказал я это вопросительно или утвердительно.

— Нет, не можешь, — подтвердили мои визитеры. — Мы решили уйти и уйдем. С христианами нам нет одной дороги.

Что ж, это тоже было решение вопроса. Причем куда более мирное, чем можно было предполагать. Если русы уйдут, население Киевского княжества, да и других земель станет более этнически однородным. Во всех городах и селах будут решительно преобладать славяне. А они, как я уже успел заметить, были в основном доброжелательно настроены к христианской религии. Во всяком случае, славяне не поклонялись воинственным богам и не так дорожили военной славой, как их ближайшие соседи и сограждане.

— Куда вы собираетесь идти? — спросил я.

— Ты дашь нам письмо к императору Василию в Константинополе, — пояснил Свенельд. — Попросишь, чтобы он пропустил наши струги через пролив в Серединное море. Там мы будем искать себе новое место.

Я представил себе Средиземное море и возможности, которые там открывались. Италия, Испания, Греция, многочисленные острова. А есть еще южные берега, где живут арабы…

Это — бурлящий котел, где постоянно идет война всех против всех. Для небольшого, но воинственного и мужественного народа там всегда найдется чем заняться и где сложить буйные головы…

Судьба народа русов была мне предельно ясна. Для этого мне не нужно было обладать даром предвидения. В мире, из которого я прибыл, никаких русов не существовало. Более того, даже память о них стерлась навеки.

Осталось название страны — Русь, но это уже давно славянская страна, и никто в двадцать первом веке не вспоминает о том, что происходит оно от народа рус. Остался город Старая Руса, но кто же вспоминает о его действительном происхождении?

Нет, этот народ обречен историей. Они все погибнут. Может быть, не в этом поколении, так в следующем. Во всяком случае, русам предстояло исчезнуть из истории навсегда. История молчит о том, какую именно землю усеяли русы своими мертвыми телами — Италию, Испанию или алжирское побережье. Если бы я сообщил об этом Свенельду и его спутникам, то нанес бы им обиду. Они не поверили бы мне и решили, что я их запугиваю. Да и должен ли я говорить что-либо? В моих знаниях и комментариях тут никто не нуждался.

— Я дам вам письмо к императору, — сказал я.

На самом деле я испытал некоторое облегчение. Уход русов сильно облегчал мою задачу. Без них переворот в истории страны пройдет менее болезненно, без лишних толчков и ухабов.

Из Великого Новгорода прибыл очередной купеческий караван, и по Киеву разнеслась весть о том, что делается в северных краях. Добрыня Никитич, вернувшись в Новгород, немедленно объявил о том, что все жители без исключения должны креститься. Воины по приказу Добрыни в один день собрали по городу все изображения языческих идолов и выбросили их в Волхов. А те из жителей, кто вздумал возмущаться этим, поплыли вверх животами по Волхову-реке следом…

Слушая эти леденящие кровь истории, я думал о том, что Добрыня заслуживает если не снисхождения, то по крайней мере понимания. Его ярость по отношению к язычеству была понятна: его собственный сын пострадал от религии Перуна. Усердие Добрыни в насаждении христианства любой ценой было, таким образом, объяснимо.

Но я с содроганием понимал, что для меня такое невозможно. Немыслимо мне отдать приказ убивать людей из-за веры…

А если так, то справлюсь ли я со своей миссией? Как видно, старое будет отчаянно сопротивляться новому, и без жесткости тут не обойтись. Не все же, подобно русам, решатся покинуть родную землю и отправиться в другие края. Нет, многие останутся и окажут сильное сопротивление. Их придется принуждать силой, а как это здесь делается, мы все уже видели на примере Добрыни в Новгороде.

Русы уходили. Это было похоже на библейский исход. Конечно, покинуть навсегда родные дома, родную землю решились далеко не все. Многие остались в своих деревнях, кто-то остался в самом Киеве и в других городках. Но основная, наиболее активная и дееспособная часть народа сначала собралась в Киеве, а затем в назначенный день с раннего утра толпы русов с женами и детьми потянулись вниз, к пристани, чтобы грузиться на приготовленные струги.

Стругов было так много, что они загородили собой почти весь Днепр напротив города. Суда стояли в несколько рядов, борт к борту, и грузящиеся люди шагали с корабля на корабль в поисках свободных мест.

Им предстояло долгое плавание, и каждый старался устроиться поудобнее. Было много детей — светловолосых, голубоглазых и таких же женщин — высоких, с крепкими стройными фигурами и распущенными по плечам длинными золотистыми волосами.

Жители Киева — славяне стояли молча большими толпами по берегу Днепра и наблюдали за погрузкой. В воздухе висело напряжение. Получалось, будто русов изгоняют из родных мест, хотя все знали, что это совсем не так.

В жизни каждого народа бывают моменты, когда происходит роковой выбор своей судьбы. Русы сделали свой выбор сейчас, и из всех стоящих на берегу один лишь я точно знал, что выбор — неудачный, проигрышный. В результате этого выбора народ исчезнет.

А славяне отныне оставались в Киеве одни. Теперь единому этносу предстояла своя особенная судьба. Не зазвучит больше на днепровских просторах звонкая германская речь русов, не огласятся больше южные степи их боевым криком, не дрогнут враги от ярости светловолосых берсерков.

Прощания на пристани не было. Севшие на струги люди старались не смотреть на берег. Киев и все остальное, оставшееся на берегу, принадлежало для них теперь другой, прошлой жизни. И нечего было прощаться и вспоминать. Впереди ждала другая, новая жизнь, новые битвы, новая слава.

— Надеюсь, ты не сердишься на меня, — сказал я Свенельду накануне, когда мы прощались. — Я совсем не собирался сгонять вас из родных земель.

— На тебя? — грустно вскинул на меня свои полузакрытые седыми бровями глаза воевода. — При чем тут ты? Уж я-то прекрасно знаю, что ты — вообще посторонний, чужой человек. Мне ли не помнить, как мы с Блудом делали из тебя князя? Так угодно богам, чтобы все это случилось. Верно, есть какая-то сила в этом вашем Христе, раз он побеждает. Мы уходим не от тебя, князь, и не из киевской земли, а от вашего нового бога.

Потом Свенельд вдруг осекся и несколько мгновений молчал.

— Желаю тебе удачи, — сказал он мне. — Не знаю, что тебя занесло к нам сюда и зачем это нужно, но ты прижился в нашем времени.

Потом воевода усмехнулся, на сей раз лукаво, не смог сдержаться и добавил:

— А с принцессой Анной ты здорово придумал. Надо же быть таким смелым — объявить сестрой византийского императора собственную любовницу! Хотя я тебя понимаю: Любава и вправду того стоит. Когда я навещал князя Рогвольда, его молодая ключница мне даже очень запомнилась…

Настоящий воин — всегда воин, он никогда не сдается. Несмотря на свой солидный возраст и жизненный опыт, Свенельд все-таки не удержался и сказал мне гадость на прощание. Но потом мы все равно обнялись — так требовал старинный обычай.

Струги отчаливали один за другим. С берега, усеянного остающимися жителями города, вдруг стали махать на прощание белыми платочками — знак пожелания удачи. Замелькали платочки и со стругов, но вскоре стали плохо видны: корабли двигались вниз по течению, и народ русов уходил в неизвестность…

Когда мы с Алешей Поповичем поднимались с пристани обратно в город, навстречу бежала Любава. Она никогда не вела себя как греческая принцесса — ходила везде одна и вообще была самостоятельна. Вот и теперь без всякого сопровождения она стремглав бежала нам навстречу, подобрав выше колен длинную полотняную юбку.

Я залюбовался ею, но испуганное лицо Любавы заставило меня насторожиться. Что еще за напасти могли случиться? О чем она бежит сообщить мне?

— Солнышко! — задыхаясь от бега, заговорила Сероглазка, схватив меня за руку. — Хорошо, что я успела… Очень хорошо! Это ты, мое Красное Солнышко! Это ты?

Она, как безумная, всматривалась в мое лицо. Платок, который Любава носила на голове после своего крещения, от быстрого бега сбился набок, и волосы рассыпались из-под него.

— Красное Солнышко, — повторяла она. — Это ты?

А сама все сильнее сжимала мою руку, за которую схватилась. Все-таки женщины — ужасные трусихи… Но что ее напугало?

— Пойдем в терем, — сказал я. — По дороге расскажешь, что стряслось. Где ты была? Я думал, что ты где-то поблизости.

Любава еще тяжело дышала после бега. Ее пунцовое раскрасневшееся лицо было крайне испуганным, и она не отпускала мою руку.

— Солнышко, — заговорила она вполголоса, чтобы нас не слышал идущий сзади Алексей. — Я ходила на торг. Не хотела глядеть на уезжающих русов, вот и решила развлечься. Такие красивые украшения привезли купцы с севера. Там чеканное серебро, янтарь и еще многое другое. А там, на торге, я увидела вдруг… Знаешь, Солнышко, у меня даже сразу дыхание перехватило…

— Ну, что ты там увидела? — Я уже начал терять терпение. — Неужели Змея Горыныча с тремя головами?

— Тебя, — выпалила Любава. — Она внимательно посмотрела на меня и повторила: — Я увидела тебя. Это был ты. Там, в рядах, среди северных торговцев…

— Но я же здесь, ты видишь. Как я мог быть на торге, да еще в виде торговца?

— Конечно, я увидела не тебя, Солнышко, — поправилась Любава. — Но этот человек выглядит совсем как ты. Если надеть на него твою одежду, то даже я бы не отличила. Он как твой брат-близнец. Мне стало так страшно.

Честно говоря, в ту минуту страшно стало и мне. Как-то противно засосало под ложечкой. Человек, абсолютно похожий на меня, но не я. К чему бы это? Что-то эта ситуация мне напоминала…

Видно, то же самое ситуация напоминала и Любаве. Именно поэтому она выглядела такой испуганной.

— И что ты сделала?

— Что я могла сделать? Со мной была одна женщина из наложниц, и я решила вместе с ней подойти к этому купцу, чтобы поговорить. Ну, знаешь, вдруг я ошибалась и он совсем уж не так похож на тебя? И вот мы двинулись к нему, он стоял за прилавком со своим товаром. Народу было не очень много, не как обычно: все же пошли на берег. И этот купец вдруг увидел нас, как мы приближались. Ой, Солнышко, мне страшно даже рассказывать об этом.

Любава посмотрела мне в лицо своими округлившимися глазами и произнесла:

— Он увидел нас, и в его лице что-то изменилось. Наверное, он понял, что я узнала его. До него оставалось идти уже совсем немного, но я вдруг остановилась как вкопанная и не смогла двинуть ни рукой, ни ногой. Поверишь ли, даже говорить не могла. Просто застыла, и все.

Когда я еще жила в Полоцке у князя Рогвольда, там был один волхв, — продолжала Любава. — Он тоже умел так делать. Взглянет на человека, и тот становится словно окаменевший. И так стоит, даже глазами не хлопает. И я стояла, смотрела, как этот купец собрал свой товар и ушел. Быстро ушел, Солнышко, он испугался и убежал. А я ничего не смогла сделать.

Она говорила о гипнозе, это я сразу понял. Не самая распространенная человеческая способность, однако все же не нечто сверхъестественное. Но сама ситуация! Как говорил мой профессор в мединституте, вопрос, конечно, интересный…

— А потом ты очнулась?

— Потом я обрела способность двигаться, но было уже поздно — тот купец исчез.

Хм, исчез. Надолго ли?

Если он то, о чем я догадываюсь, то, во всяком случае, проинструктировали его получше меня. Например, он узнал Любаву и понял, кто она такая. Кстати об инструкциях: а какие у него инструкции?

После битвы с «послом» в нашем лагере под Корсунью мною постоянно владело беспокойство. Я узнал тогда, что Нечто, забросившее меня сюда и направляющее мои поступки, — не единственная сила, не единственное Нечто. Есть еще и «конкурирующая организация»…

Этот неведомый купец с моей внешностью — чей он посланец? С какой целью он появился в Киеве?

— А ты не пыталась его поймать? — на всякий случай поинтересовался я у Любавы. — На торге ведь дежурят городские стражники. Все знают, что ты — принцесса Анна и невеста князя. Если бы ты обратилась к страже, тебе бы наверняка помогли.

Любава долго не отвечала на мой вопрос, молчала. Она шла рядом, держась за мою руку, и глаза ее были печально-встревожены.

— Ах, Солнышко, — подавленно сказала она наконец. — Ты же и сам понимаешь — стража тут не поможет. Что бы я сказала стражникам? Что бы они смогли сделать?

— Можно было поймать этого странного купца и привести ко мне, — предположил я. — Мы бы с ним поговорили…

— А ты уверен, что хотел бы встречаться с ним? — спросила Сероглазка, и я в который уже раз подумал о том, какая она умная и проницательная.

Действительно, зачем нам встречаться? О чем говорить? Наверное, у него есть задание, миссия, роль. Наверное, я не укладываюсь в его планы. Чего я могу добиться?

Можно поймать и убить его. Вполне простое решение, почему бы нет? Но это ведь будет только паллиатив. Убийством купца можно лишь на время отложить нечто неминуемое. Причем, скорее всего, лишь на очень короткое время…

Запыхавшиеся от долгого подъема в гору и от быстрой ходьбы, мы вошли в ворота княжеского терема. Я нервно огляделся. Вроде бы все как обычно.

— Алексей, — обратился я к оруженосцу, — скажи дружинникам, чтобы они закрыли ворота во двор и никого не пускали сюда из посторонних. А в особенности чтоб смотрели, не придет ли человек, очень похожий на меня.

— На тебя? — удивился Алеша. — Как это? Что это за человек?

— Откуда мне знать, — пожал я плечами. — Только смотрите в оба — такой человек может появиться здесь.

Алеша Попович был явно озадачен таким приказанием. Он с изумлением смотрел на меня, и его лицо выражало сомнение в моей вменяемости. В здравом ли уме князь?

— А если появится такой человек? — осторожно спросил Алеша. — Что нам с ним делать? Привести к тебе?

— Нет, — вмешалась Любава. Ее глаза блеснули, и она твердо произнесла: — Если появится такой, то изрубите его на месте. Не надо с ним разговаривать.

Алексей перевел вопросительный взгляд на меня, ища подтверждения столь странному и кровожадному приказу. Похоже, он вообще не ожидал такой жесткости от принцессы Анны.

А мне вспомнился «посол» в нашем лагере под Корсунью. И то, сколько прекрасных воинов мы потеряли в ту злополучную ночь. Один Драгомир чего стоил. Да и сумели мы отбиться только благодаря мужеству Аскольда, Овтая и Свенельда. А теперь Аскольд мертв, Овтай — Илья Муромец ушел в свое княжество, а Свенельд плывет на струге навстречу неведомой судьбе…

— Изрубите, — сказал я со вздохом. — Принцесса Анна Греческая правильно говорит. Если увидите человека, похожего на меня, ни о чем с ним не разговаривайте. Рубите сразу, и кусками помельче.

Я положил руку на плечо ошарашенного Алеши и тихо проговорил:

— Помнишь посла от императора, который оказался демоном? Помнишь, как мы все чуть не погибли? Ну вот…

Когда мы поднялись наверх и остались одни, Любава перестала сдерживаться и заплакала.

— Я боюсь за тебя, Красное Солнышко, — сказала она. — Когда ты пришел в наш мир, конунга Вольдемара убили. А теперь пришел новый человек, и убьют тебя. Или тебя не убьют, милый мой? Может быть, ты знаешь? Скажи мне!

Ответить мне было нечего. Стража, которую по моему приказу выставили вокруг терема, проблему не решала. Все равно бороться я не мог. Бороться можно с тем, что знаешь и понимаешь. А если имеешь дело с Неведомым Нечто, то не знаешь, откуда ожидать удара. Все равно кончится каким-нибудь очередным «послом» с лазером во рту и с киборгами в поддержку.

Я позвал старого Немигу. После того, с каким мастерством Немига насадил на кол Жеривола, я поглядывал на престарелого слугу с некоторой опаской. Хотел даже расстаться с ним, но затем передумал. Не выгонять же человека, если он — признанный мастер своего дела…

— Принеси нам вина. В подвале стоят запечатанные кувшины, которые мы привезли из Корсуни. Вот выбери самый старый и принеси.

Немига взглянул на меня с удивлением. Пить днем было совершенно не принято. Вечером, за ужином с дружинниками — да, и сколько угодно, но не сейчас.

Но я знал, что делаю. Мне оставался единственный способ прояснить ситуацию. Не выиграть игру, но хотя бы попытаться понять, что за игра мне предложена на сей раз. И самое главное: предложена ли мне игра или игра уже состоялась и решение принято без меня?

Распечатав принесенный Немигой кувшин, я разлил красное темно-рубиновое вино по кубкам — себе и Любаве. Может быть, нам предстояло проститься, но я не собирался об этом говорить.

— Мне нужно заснуть, — пояснил я. — Может быть, во сне я получу ответы на свои вопросы. Я же рассказывал тебе, что со мной иногда делятся крохами информации.

— Ты уверен, что стоит тебе заснуть и ты сможешь задать вопросы? — усомнилась Любава. — Ты ведь говорил, что такие сны снятся тебе совсем нечасто.

— Думаю, что сейчас как раз такой случай, — ответил я, отпивая большой глоток, а за ним — следующий. Почему бы не попробовать? — Сейчас мы с тобой выпьем, затем я допью из кувшина, сколько смогу, а после этого — усну. И мы поглядим, что из этого получится.

О том, что из моей дикой затеи может ничего не получиться, я старался даже не думать. В крайнем случае, если из сна ничего не выйдет, мое пьянство можно будет назвать бегством от действительности. С кем не бывает…

Мы стали пить ароматное вино, пахнущее спелыми ягодами, созревшими под солнцем черноморского побережья. Чтобы развеселить Любаву, я рассказывал что-то забавное, шутил с ней, и она послушно смеялась.

Я выпил кубок, потом еще один, и еще один. В голове сначала зашумело, затем послышался хрустальный звон, и все поплыло перед глазами.

Когда я отвалился на медвежью шкуру и закрыл глаза, то услышал, как Любава снова заплакала.

Тогда я открыл один глаз и сказал:

— Иди ко мне, Сероглазка. Может быть, перед тем как я засну, мы с тобой успеем еще кое-что.

А когда я провалился в сон, ко мне пришел отец. На этот раз Нечто уже совсем не прикидывалось. Образ отца был размыт, как на плохой ученической акварели, и лица было совсем не узнать. Так, мутная мужская фигура, лишь очертаниями напоминающая моего папу. Вероятно, я стал совсем своим для этой силы, так что со мной можно было больше не церемониться.

— Сынок, — сказало Нечто. — Тебе тут больше нечего делать. Ты не находишь?

Я молчал. Протуберанцы мигали и переливались на фоне черного неба. Перед лицом этой бездны что мог я сказать?

— Ты сделал то, что должен был сделать, — произнесло Нечто.

— Но я ничего не сделал, — прошептал я.

— Ты исполнил свою роль, — возразило Нечто. — Большего от тебя и не требовалось. Но теперь нужно делать то, на что ты не способен. Дальше на твоем месте будет действовать другой.

— А я? Я умру, как епископ Анастат?

Наверное, мой вопрос прозвучал очень жалобно, но я не заботился об этом. У меня совсем не было уверенности в том, что Нечто вообще способно испытывать жалость и даже понимать такие вещи…

— Анастат не умер, и ты не умрешь, — прозвучал спокойный ответ. — Если ты захочешь, то еще увидишься с ним.

— Увижусь? — повторил я. — Где увижусь? На том свете?

Скажу честно: на Николая Константиновича Апачиди, моего случайного знакомого, мне было совершено наплевать в ту минуту. Мало ли с кем я увижусь или нет. Но я безумно хотел понять еще хоть что-то из всей этой истории. Хотел понять правила игры…

Но мутный колеблющийся образ отца не дал мне ответа.

— Ты хочешь вернуться назад? — спросил он. — Вернуться на берег ручья и продолжить охоту? Ты ничего не будешь помнить о том, что было с тобой.

— И про Любаву — тоже?

Ответа не последовало, как я и ожидал. Зачем отвечать и сотрясать воздух? Сказано же было — ничего.

Задним, шестым чувством я вдруг ощутил, что время уходит. Нужно принимать решение, ведь мне дали шанс выбрать самому. Правда, так и не сказали, из чего выбирать, но про возврат на берег ручья и полное забвение случившегося я уже понял.

А время неумолимо истекало: фигура отца стала расслаиваться, ее очертания задрожали.

Сеанс связи с Неведомым завершался.

— Я не хочу возвращаться, — произнес я, как можно громче, словно боялся, что меня не услышат.

— Не хочу забывать, — добавил я в ужасе, что мои слова не дойдут до адресата и я не буду понят.

— Тогда — другое время и другая роль, — произнес отец. Он внезапно приблизился, и лицо его обрело четкость. Вот он — мой папа, его большая родинка на левом виске, его морщинки вокруг глаз и белый воротничок парадной форменной сорочки, сдавивший шею…

— Совсем другое время и совсем другая роль, — повторил отцовский голос у меня в ушах. — И там может не быть подсказок, что тебе делать. Ты готов к этому?

Я хотел спросить про самое главное. Очень хотел спросить о том, что представлялось мне самым важным в моей судьбе. Пусть другое время и пусть другая роль, но как же быть с самым дорогим для меня?

Я силился спросить и не мог родить ни одного звука. Словно внезапно онемел и мои уста и мой мозг сковало что-то…

— Ты готов? — повторил отец, и его слова оглушительным эхом раздались вокруг меня. — Женщина будет с тобой…

— Да, папа.