/ Language: Русский / Genre:detective

Идол прошедшего времени

Ирина Арбенина

Много леденящих кровь историй связано с загадочным Мширским идолом, который был выкопан на древнем городище еще в 1911 году. Он якобы исполняет желания тех, кто ему служит. Но цена за эту помощь — жизнь. Всех тех, к кому попадал идол в руки, после их головокружительных взлетов и необыкновенного везения находили мертвыми со счастливой улыбкой на устах… Спустя почти сто лет на Мширском городище вновь ведутся раскопки, и журналист Владислав Кленский оказывается там. Что-то странное происходит вокруг: и в природе, и с людьми. Один из участников экспедиции найден убитым — и нет ни подозреваемых, ни улик. А вскоре исчезает сам труп. Что это? Происки «черных археологов», которые таким образом хотят выкурить научную группу с прибыльного места? Или и правда дело в происках таинственного Мширского идола? Без сомнения, что-то неведомое действует на его сознание, потому что Кленский неожиданно для себя… сам признается в убийстве!..

Ирина Арбенина

Идол прошедшего времени

ЧАСТЬ I

Глава 1

Это лицо даже при первом, самом беглом взгляде поражало своею странностью. Казалось необычным, даже пугающим.

Человек читал у костра книгу.

Огненные отсветы ложились на высокий «лоб мыслителя» и отражались в глазах с черными расширенными зрачками.

Он не улыбался и не хмурился. Более того, вообще никаких эмоций, которые обычно, как рябь по воде, пробегают по лицу человека, читающего книгу, выдавая его чувства и настроение, на этом странном лице не было.

Неожиданно он поднял голову и с тем же непроницаемым выражением, глядя в огонь, произнес:

— Берегись тех, кто любит тебя…

Потом он снова заглянул в книгу и прочел вслух:

— «Говорят вам, это идол; это видно по выражению ее лица. Уже одно то, как она глядит на вас в упор своими… большими глазами… словно сверлит взглядом… Невольно опускаешь глаза, когда смотришь на нее». Немного ошибся, — недовольно сказал он, разговаривая сам с собой. — «Она заставляет тех, кто смотрит на нее, опускать глаза», — повторил он.

Сидя возле своей палатки, в некотором удалении от костра, московский журналист Владислав Сергеевич Кленский вслушивался с любопытством в эти бормотания. Как человеку пишущему, ему всегда интересно было наблюдать за людьми.

Из темноты Кленскому хорошо было видно это освещенное пламенем костра лицо, невольно притягивающее своей необычностью.

Человека, за которым Кленский наблюдал — впрочем, без всякой цели, исключительно из любопытства, — звали Яша Нейланд. И, честно говоря, определение «лицо необычное, странное, пугающее», конечно, больше подошло бы для детективного романа. На самом деле силуэт Яши Нейланда, читающего у костра далеко за полночь, был самой привычной экспедиционной картинкой.

Не будучи по профессии археологом, журналист Кленский с удовольствием проводил в археологической экспедиции часть своего отпуска.

Владислав Сергеевич обожал жизнь в экспедиции. Он любил этот особый мир, который создавал его давний знакомый — археолог, доктор исторических наук Корридов. Создавал очень просто: поставив несколько палаток… И придав пейзажу «экспедиционный» колорит: разбросанные по траве эмалированные миски, кеды и спальники.

— Остерегайся любящих, — снова произнес у костра Яков Нейланд и закрыл книгу.

Владиславу Сергеевичу от своей палатки отчетливо были слышны его слова.

Обычно в экспедиции те, кто помоложе, читали фантастику или детективы. А Яша нет. Яша читал Проспера Мериме! Конечно, несколько экзотично, тем более по нынешним временам, думал Владислав Сергеевич, наблюдая за Нейландом.

Такая деталь при описании человека тоже больше подошла бы для детективного романа, о написании которого журналист иногда задумывался. Что и говорить, хороший выбор — Мериме. Скажи мне, что ты читаешь, и я скажу, кто ты…

Но Яша Нейланд был человеком особенно странным. Все в экспедиции, включая маленького Колю, сына руководителя экспедиции, доктора исторических наук Корридова, были в курсе, что у Яши «диагноз». Он сам «предупредил».

Впрочем, Яшина шизофрения никого не смущала.

Как и полагается интеллигентным людям, археологи, уважая личность, «чтили и ее расщепление». То есть терпимо и деликатно относились к Яшиному заболеванию. В конце концов, две личности, даже если они уживаются в одном человеке, — это предпочтительнее, чем серая безликость.

К тому же помешательство Яшино было мирным, неопасным. Яшино сознание раздваивалось без ущерба для окружающих. Даже с пользой.

Например, у Яши была фантастическая память. Он знал наизусть «Один день Ивана Денисовича» и целиком первую главу «Архипелага ГУЛАГ».

Яша дружил с писателями. О чем всем охотно рассказывал. Яша писал им письма и сообщал, что помнит наизусть их произведения. За это писатели его любили, и даже лично звонили, и ласково-ободряюще с Яшей разговаривали. В общем; несмотря на свой диагноз, Яша, судя по его признаниям, имел впечатляющий круг московских знакомств.

Кроме того, благодаря своей памяти Нейланд обладал невероятной способностью фиксировать даже самые мелкие подробности окружающей обстановки.

Например, он мог сказать: «Пять лет назад, двадцатого июня одна тысяча девятьсот девяносто такого-то года, имярек вышел из машины «ВАЗ» такой-то модели, номер такой-то. Он был в синих джинсах «Wrangler» и клетчатой рубашке. Клетки на рубашке были крупные, серые и синие».

Яша Нейланд запоминал все… Любопытная особенность психики, нередко сопровождающая отклонения от нормы. Несколько, правда, смущающая коллег по экспедиции.

Очевидно, оттого, что Яшин мозг находился в постоянном сверхнапряжении, его лицо и казалось таким странным. Не отражающим никаких эмоций. Бедный Яша никогда и не улыбался. Попробуй поулыбайся, заучив наизусть «Архипелаг ГУЛАГ»…

Теперь же Нейланд, как наблюдал Кленский, заучивал наизусть Проспера Мериме. В общем, вполне невинный способ помешательства…

Кроме того, Яша собирал малину, часто пропадая в лесу и блуждая по лесным дебрям. И ежедневно вел дневник. Делал он это, потому что тоже считал себя писателем, а писателям полагается работать каждый день — ни дня без строчки.

Один раз Нейланд и в самом деле напечатался. Купил много-много экземпляров той газеты, где, кроме публикации, был и его, Яшин, портрет — фотография автора, и дарил всем знакомым эти газеты. Достался такой подарок и Кленскому.

В общем, Яша состоял на учете в психдиспансере, читал Проспера Мериме, собирал малину, вел дневник… Одно другому не мешало.

— Яша! — окликнул вдруг из темноты странного человека у костра женский голос. — Яша, вы меня слышите?

— Да? — бесстрастно, не вздрогнув, откликнулся Нейланд.

— Пора спать! Опять вы нарушаете порядок. Завтра не проснетесь! Отправляйтесь-ка в свою палатку.

— Хорошо, хорошо, Вера Максимовна, — безразлично согласился Яша.

— В экспедиции должен быть порядок. Порядок должен быть во всем! — продолжал все тот же категоричный женский голос. — Считаю своим долгом об этом напомнить.

Кленский, усмехаясь, слушал этот монолог.

Вера Максимовна Китаева славилась среди коллег по экспедиции своим особым занудством и любовью к порядку.

Между тем черный ствол дерева, растущего неподалеку от палатки Кленского, стал вдруг двоиться, словно оживая… Оптический эффект, характерный для сумерек.

Близорукому, как Владислав Сергеевич, человеку даже могло бы показаться, что дерево действительно оживает, превращаясь в человека. Еще несколько «жутких» секунд…

И из-за дерева показался весьма колоритный персонаж. Огромный человек с рельефной, «античной» мускулатурой, с роскошной бородой…

Это и был сам доктор исторических наук Арсений Павлович Корридов, весь археологический сезон обычно разгуливающий в одних шортах.

Ничто так не закаляет организм, как пребывание в походных условиях. А Корридов провел в таких условиях почти всю свою жизнь. О его физической силе и выносливости среди археологов ходили настоящие легенды.

— Ох, не к добру тишина эта, и красота, и благодать… — Неслышно ступая большими босыми ногами, Корридов подошел к палатке журналиста.

— Почему же? Почему, если хорошо, то обязательно надо ожидать плохого? — возразил Владислав Сергеевич. И взглянул на звезды, вдыхая поглубже аромат цветов, тех, что раскрываются в темноте от ночной прохлады и свежести, смешивая с ними свой одуряющий запах.

— Природа! Сначала маятник в одну сторону пошел — потом обязательно качнется в другую. Вот увидите, Кленский, ураган опять будет…

— Что значит — опять?

— Да вы, Кленский, пропустили самое интересное! Тут до вашего приезда такой смерч пронесся…

— Ураган? Смерч?!

— Едва не пропали. Еще чуть-чуть — и унесло бы вместе с палатками. Представляете, это ведь даже не фургон, как у девочки Элли, а палатки. Хотя, если бы в Канзас, без визы и сэкономить на билете, я бы согласился…

— И что же? — прервал шутки Кленский.

— Обошлось. Однако смерч пронесся совсем рядом. Из речки тогда всю воду высосал. Деревья поломал…

— Ну, может, и на сей раз пронесет!

— Будем надеяться. Ну, спокойной ночи!

— Спокойной ночи.

Корридов ушел.

Дрова в костре прогорели. Лицо Нейланда погрузилось в темноту. Воздух и правда был неподвижен. Наступила странная пауза, время словно зависло.

«Двадцать шестое июля», — подумал Кленский.

И вдруг в этой почти абсолютной тишине раздался резкий короткий стук. Будто что-то упало — шлепок, короткий «шмяк» — с большой высоты.

Кленский наклонился, освещая фонариком это «что-то».

Это была птица. Мертвая, с жемчужно-серым оперением пичужка вдруг неизвестно откуда — с высоты, из темноты — камнем, замертво, упавшая на землю. Прямо перед палаткой Кленского.

Происшествие было неприятным. Невольно приходили на ум некоторые предсказывающие несчастья приметы, связанные с появлением птиц…

Кленский брезгливо отодвинул птичий трупик. И только теперь обратил внимание на то, что птичьих голосов не было слышно совсем. Именно от этого тишина и неподвижность природы, воцарившиеся вокруг, и казались такими абсолютными.

Неожиданно в этом безмолвии раздался ужасный женский визг.

Доносился он от палатки Веры Максимовны Китаевой.

Кленский бросился туда.

Наперерез уже бежал могучими прыжками Корридов. Обеспокоенно повысыпали из своих палаток и остальные.

Оказывается, Китаева отодвинула зачем-то корягу, которая лежала рядом с ее палаткой… И теперь было видно, как в лунном свете какие-то бледно-прозрачные слизнеподобные существа — то ли насекомые, то ли их созревшие личинки — копошащимися полчищами, медленно непрерывным потоком выползали — точней сказать, исходили! — из какого-то углубления в земле, ранее прикрытого толстой корягой.

— Чего вы так испугались? — усмехнулся журналист, первым прибежавший на «помощь» Китаевой. — Под каждым камнем или сырой корягой таких тварей тьма-тьмущая.

— Именно «тьма-тьмущая»! — растерянно и испуганно повторила Вера Максимовна. — Такое ощущение, что их там прорва… Лезут и лезут нескончаемо… Откуда-то! Из какой-то бесконечной прорвы. Похоже на нору, уходящую неизвестно куда!

Усмешка невольно погасла на губах у Кленского. Определение было точным.

Казалось, и правда, что бесконечный поток этих тварей, как каша из волшебного горшка, пухнет, лезет, переваливаясь через край ямы, готовый заполнить весь мир.

— Ну-ну, голубушка… Не преувеличивайте на ночь глядя! — Корридов привалил корягу на старое место. — Зачем вы ее двигали-то?

— Да хотела убрать с дороги, чтобы не спотыкаться в темноте. А то как иду к своей палатке, так непременно…

— Ужас какой-то… — послышались со всех сторон возмущенные вздохи. — Только всех перепугали!

Лучи карманных фонариков освещали лица обступивших Китаеву людей.

— Да я сама испугалась… — оправдывалась Вера Максимовна.

— Вам, очевидно, вредно смотреть такие фильмы, как «Мумия».

— Влияние «ужастиков»…

— Все. Представление закончено! — объявил Корридов.

Китаева с облегчением вздохнула.

— Спокойной ночи! — благодарно улыбнулась она.

— Спокойной ночи! — повторил Кленский вслед за Верой Максимовной.

«Что-то мы сегодня никак не угомонимся», — подумал он.

Прибежали на помощь Вере Максимовне действительно, кажется, все. Кроме маленького Коли, которого уже давно уложили спать. Весь состав экспедиции…

А был он, этот состав, в общем, крайне разношерстным.

Настоящая фамилия археолога, доктора наук Корридова была Коридов. Однако вся его научная жизнь была сплошной корридой. Арсений Павлович Коридов дразнил научные авторитеты, как быков. Специально размахивая своими несколько безумными научными идеями, словно красными тряпками. За что и было получено им прозвище Корридов — друзья добавили вторую букву «р».

В трудные для науки времена, в отсутствие госфинансирования гранты, которые раздавали, распределяли его же научные оппоненты, в наказание за строптивость проплывали мимо корридовского носа. В коммерческие отношения он входить не умел…

Короче, Корридову никак не удавалось более или менее сносно укомплектовать состав своей экспедиции.

И кто только не работал у него на благо науки археологии…

Основную рабочую силу его экспедиции составляли студенты-археологи.

Студенты-второкурсники Саша, Тарас и Вениамин.

Банданы, очки… Все отчего-то, как на подбор, некрасивые и мрачновато-необщительные.

Правда, у одного из них, Вениамина, была очень приятная собака.

Сенбернар Иннокентий. Для близких Кент. Единственная собака в экспедиции.

Неподалеку от «студенческой» стояла палатка Мширского общества юных археологов.

И эти «археологи» действительно были юными. По мнению парней из соседней деревни Корыстово, располагавшейся на другом берегу Мутенки, то, что надо, в самом соку. Три роскошные девицы-старшеклассницы: Зина, Валя и Наташа.

Страшное, неотразимое обаяние юности — «когда семнадцать лет замена красоте самой» — как бы утраивалось.

Правда, Кленский отчаялся запомнить, кто из троих красавиц есть кто. Девушки были красивы, но как-то одинаково. Зина была похожа на Наташу. И обе похожи на Валю. А все вместе — на знаменитую луврскую скульптуру Кановы. Трех Граций…

Поэтому Владислав Сергеевич бросил свои малоудачные попытки запомнить, как и кого из девушек зовут, и обобщенно именовал их Прекрасными Школьницами.

Еще была и Дашенька. Впрочем, Дашенька держалась от подружек на отшибе, обычно молчала, пунцово краснела и, как кузнечик, поджав острые коленочки, все время читала книжки. В основном, кажется, любовные романы. «Зеркало Афродиты» или что-то в том же роде…

Руководила же Обществом юных археологов как раз Вера Максимовна Китаева. «Спортсменка, комсомолка, красавица». Правда, все это было правдой лет тридцать назад. Но Вера Максимовна по инерции работала на этот имидж: ходила упругим шагом, повязывала голову кокетливым шелковым шарфиком.

По образованию Китаева была археологом, когда-то, кажется в Киеве, окончила университет. Но большую часть жизни археологией не занималась. Говорили, в советские времена она имела неплохую парткарьеру. Но из райкома в банк, как многие ее соратники, не перепрыгнула. И ныне работала в музее города Мширы — удивительном заведении, где количество сотрудников превышало количество посетителей, даже если сосчитать всех, что посетили музей за год.

Узнав, что Институт археологии планирует раскопки под Мширой, Вера Максимовна предложила Корридову помощь свою и Общества юных археологов.

Всего в экспедиции было двенадцать человек. Если считать сенбернара Кента, тринадцать душ.

Наконец все разошлись. Угомонились.

Вернулся снова к своей палатке и Кленский. И обнаружил, что ужасный женский визг не обеспокоил не только маленького, крепко спящего Колю…

Яша Нейланд тоже на крик Китаевой не побежал. Он так и остался сидеть у костра. Так же неподвижно, словно не слышал и не видел ничего вокруг себя.

От полного безветрия и неподвижности воздуха костер Нейланда совсем притух и светился в темноте багровыми точками догоравших головней. И вдруг шумно и с треском снова вспыхнул!

Да так, что Владислав Сергеевич даже вздрогнул от неожиданности.

Так бывает с огнем, когда вдруг налетает неожиданный сильный порыв ветра.

Но никакого ветра не было.

Тем не менее костер ярко вспыхнул, разгорелся на несколько мгновений — и Кленский снова увидел Яшино лицо.

Всегда бесстрастное, оно было теперь расслаблено от какого-то невероятного счастья. Блаженная улыбка освещала обычно скованные, напряженные, застывшие, как маска, черты Яшиного лица. Нейланд смотрел куда-то в темноту…

Если бы Кленский знал, что последует за этим последним, спокойным экспедиционным вечером, во что превратится в ближайшие недели жизнь экспедиции, он бы, конечно, подошел к Нейланду…

Знай Кленский наперед, что случится, он бы постарался выяснить, что бедный Нейланд видит в той невидимой для остальных дали, в которую уносит его несчастное, раздвоенное сознание.

Но как это бывает, и довольно часто, накануне самых необычных, и даже страшных, событий люди проявляют удивительную бесчувственность, невосприимчивость. Не видят, не замечают никаких знаков, предостережений, никаких сигналов, которые подает им судьба, предвещая грядущие события. Случилось так и с Владиславом Сергеевичем.

Кленский не окликнул Яшу и не вступил с ним в разговор. О чем несказанно позже жалел.

Но что случилось, то случилось…

Костер погас. Мерцающие головни почти догорели. Нейланд закрыл книгу и ушел спать.

«Однако и правда пора на покой!» Кленский забрался внутрь своей палатки, застегнул «молнии» полога. Но прежде чем залезть в спальный мешок, зажег свечу, чтобы еще немного почитать…

Сам Кленский штудировал том, посвященный античной скульптуре и снабженный многочисленными иллюстрациями. Незадолго до отъезда в экспедицию журналист вернулся из Парижа, где провел первую половину своего отпуска, и, полон новых впечатлений от Лувра, который казался ему поистине неисчерпаемым, желал «углубить» и продлить удовольствие.

Свечка зажглась, освещая нейлоновое нутро палатки.

Вместо подсвечника Кленский использовал глиняный, украшенный орнаментом из ямок черепок. Такие глиняные обломки огромных горшков, которые использовались тысячелетия назад для приготовления пищи, археологи называют «керамикой».

Этот же «фрагмент керамики», кроме орнамента, украшал еще и отпечаток пальца.

Женщина, которая оставила когда-то на мокрой глине этот отпечаток — орнамент на горшки наносили только женщины, — умерла по меньшей мере пять тысяч лет назад.

Кленский поправил свечу и открыл посвященный Лувру том.

А в общем-то ему очень нравился этот «коктейль» из Лувра и глиняных горшков. Собственно, все, чего он хотел от своего отпуска, — это как можно больше насытить свою жизнь эмоциями и разнообразием, прежде чем вернется в скуку будничной жизни.

Работал Владислав Сергеевич в газете «Городская жизнь», где вел рубрику «Вы об этом спросили…». Прежде он, правда, вел другую рубрику — позанимательней! — криминалистическую. Но потом Кленский сам, по собственному почину, перестал ее вести. Он устал от убийств и преступлений. Ему захотелось покоя и чистоты. Но деньги все равно надо было зарабатывать. И он стал вести рубрику — «Вы об этом спросили…».

Поскольку спрашивали читатели почему-то в основном о чистящих средствах, о стиральных порошках и о том, «правда ли, что «Фэйри» лучше всего на свете?», то чистоты в общем хватало. Покоя тоже.

Конечно, это было не так интересно, как вести криминалистическую рубрику. Если честно, более скучное занятие и представить было трудно. Зато спокойно… И прибыльно.

Время от времени Владислав Сергеевич, радуя сердце производителей чистящих средств, намекал, что «Фэйри» все-таки действительно «лучше всего на свете». И получал неплохую прибавку к зарплате. Назывался этот прием «скрытой рекламой». Поэтому отвечать на вопросы читателей Кленский собирался долго: пенсия была еще далеко, но подумать о ней все же следовало.

Однако из-за того, что Кленскому было скучно на работе, он особенно старался расцвечивать свою жизнь на досуге.

В силу природной склонности к интеллектуальному напряжению, а также вынужденного воздержания от спиртного и осторожного отношения к женщинам, с которыми он связывал почти все неприятности своей жизни, Кленский давно уже остановил свой выбор на искусстве и археологии.

Теперь, в палатке, он некоторое время, зевая, рассматривал на иллюстрации античную вазу — одну из многих, хранящихся в Лувре. Наконец, зевнув еще разок, погасил свечу и заснул.

Глава 2

Летнее утро, считал Кленский, можно почувствовать по-настоящему, лишь вылезая на четвереньках из палатки на «росный», как написал бы классик, луг.

А утренняя кружка кофе, сваренного на спиртовке и испитая медленными глотками на мшистой завалинке, на подушке из мха и лесных фиалок, несравнима и вовсе ни с каким иным блаженством.

К тому же вид из палатки Кленского открывался потрясающий…

Здесь когда-то, добравшись до берегов Оки, остановился ледник. Поэтому берег был равнинным, выглаженным, а другой под гигантским напором надвинувшегося ледника вздыбился холмами, был изрыт и прорезан глубочайшими оврагами.

На самом краю такого оврага и стояла палатка Кленского.

И первое, что Владислав Сергеевич видел, распахивая поутру палаточный полог, — великолепная, окутанная легкой утренней дымкой панорама.

Ничто здесь не напоминало о цивилизации, несмотря на несомненную ее географическую близость.

Здесь если не рушилась, то все же немного давала трещину та непробиваемая уже преграда, которой горожанин Кленский был отъединен от природы. Логика — вместо озарений, почти полная утрата интуиции, задавленные инстинкты… Какие-то невидимые щупальца-антенны, которыми прежде люди, жившие в единстве с природой, осязали, слышали, видели, чувствовали, у него, невротика и горожанина в восьмом поколении, уже давно атрофировались.

Единственным в этом идиллическом пейзаже, что все-таки напоминало о «жестокой реальности», было некое сооружение на горизонте. Несмотря на отдаленность, это здание явно доминировало над местностью, вырисовываясь вдали уродливым кубом.

Возможно, было в этом что-то даже символическое, думал Кленский, каждый раз натыкаясь взглядом на этот куб.

Ибо, насколько журналист знал, это был Мширский спиртозавод.

Завод, специализирующийся на производстве спирта для низкосортной суррогатной водки…

Это странное сооружение довольно грубо вторгалось в идиллически прекрасный пейзаж. И напоминало о том, что от отпуска осталось не так уж много и скоро снова надо будет возвращаться в обычную жизнь, для которой ежедневные криминальные новости, агрессия и стрессы давно уже стали привычным фоном.

Но пока еще можно было наслаждаться покоем, исходящим от природы. И перенестись, хотя бы мысленно, примерно на шесть тысяч лет назад.

В этот день, как и в предыдущие, студенты, а также Нейланд и Кленский работали во главе с Арсением Павловичем на раскопе.

Прекрасные Школьницы мыли у реки археологические находки.

Время от времени к работающим на раскопе присоединялась также Китаева. Кроме таких периодических появлений, она еще и готовила обед.

Раскопом в археологии называется участок земли, разбитый на квадраты. Сначала с него снимают дерн, а потом слой за слоем землю. Эту землю сбрасывают рядом. Вырастающую таким образом гору называют отвалом. Работать на раскопе желательно босиком или в обуви с очень мягкой подошвой, которая не оставляет глубоких следов.

При этом нельзя делать ям, «выкапывать» находки, которые появляются из земли, и ни в коем случае не повредить их лопатой. Потому и снимают почву тончайшими слоями. Самые ценные находки расчищают кистью.

Очень важен открывающийся при этом рисунок: пятна угля, например, или «тлена» — так называют остатки органических веществ.

Лаборант с планшетом отмечает каждую находку, делает зарисовки. Потом археологические находки моют, высушивают, снабжают каждую шифром.

К пятнице двадцать седьмого июня на гладко зачищенной поверхности раскопа уже ясно проступали — в виде пятен — очертания жилища, кладка печи, «развал» горшка. Огромный глиняный горшок лежал тут весь, до последнего черепка, словно раздавленный толщей времени. Украшен он был сетчатым орнаментом, характерным для «дьяковской культуры». Этнически представители этой культуры соотносятся с финскими племенами, которые еще со времен отступления ледника, очевидно, занимали эти территории.

Кленского невероятно волновали вот такие будто остановленные на тысячелетия мгновения. Горшок упал и разбился? Его уронили, опрокинули, спасаясь бегством? Или он просто выскользнул из рук у нерадивой хозяйки?

Как человек с воображением, Кленский любил представить что-нибудь эдакое.

«Опять вы за свое! — постоянно одергивал его Арсений Павлович. — Нельзя, Кленский, давать волю воображению, придумывать. Археология — наука. Тут нельзя фантазировать».

Но журналист все равно придумывал, воображал, фантазировал.

А этот археологический памятник под названием «Мширское городище» — располагавшийся неподалеку от малого городка Мшира, в какой-нибудь сотне километров от Москвы, словно специально для того и был создан — очень и очень будоражил воображение.

Визуально городище представляло собою холм со срезанной вершиной.

Выглядел этот холм, на взгляд постороннего человека, не археолога, довольно заурядно. Ну, холм и холм… Таких вроде бы немало в округе.

Речка Мутенка, изгибаясь, охватывала этот холм с востока. Вниз, к Мутенке, по естественному склону холма шла тропа. И была эта тропа настолько крута, что подняться или спуститься по ней, например, в шлепанцах было невозможно — только босиком.

С севера был глубокий овраг, заросший орешником и рябиной; с запада и юга довольно высокая насыпь.

И только Корридову ясно было видно, что над созданием этой насыпи потрудились люди. Что здесь «явно просматриваются» земляной вал и ров.

На этом холме и располагалось несколько тысячелетий назад городище. Укрепленное поселение…

Выбор предков, по мнению Корридова, можно было одобрить. Место идеальное с точки зрения безопасности и условий проживания. С востока и севера холм защищают преграды, созданные природой и естественным ландшафтом. С юга и запада — преграды, созданные руками человека.

— Как все тут выглядело тогда, Арсений Павлович? — мечтательно оглядываясь по сторонам, поинтересовался Кленский. — Пейзаж описать можете?

— Климат был хуже… — буднично, словно речь шла о прошлом лете, заметил Корридов, затачивая лопату бруском. — Холодно, сыро. Все-таки, по историческим меркам, с момента отступления ледника прошло тогда еще не так много времени.

— А деревья?

— Деревьев таких высоких тогда не было. В основном кустарник. Берез подобных, разумеется, не наблюдалось! — Корридов кивнул на два огромных сросшихся дерева, загородивших тропу, спускающуюся к воде. — А вот тропа была и тогда. Как вы видите, она защищена двумя земляными валами. И они, безусловно, искусственного происхождения.

— Значит, это водяные ворота?

— Да, дорога, защищенная укреплениями, по которой из городища когда-то спускались к воде. И это, конечно, говорит о ежедневной опасности того времени. Заметьте, это городище окружают две линии обороны! Что в общем редкость.

— И что же это значит?

— Скорее всего, это означает, что люди селились в этих местах тогда довольно плотно, — объяснил Корридов. — И, стало быть, угроза нападений была постоянна и велика. Я думаю, вторая линия защиты явно была предназначена для скота.

— Боялись, угонят?

— Разумеется. С наступлением темноты скот загоняли за вторую линию укрепления, перекинутый через ров мост убирали. И городище превращалось в неприступную крепость. Жили в городище тесно, грязно. Все вперемешку! Скотина и люди. Обратили внимание: темно-коричневые пятна тлена на раскопе — скорее всего, это был просто навоз! — очень наглядно это доказывают. Кроме того, идет много костей.

— Я заметил. Костей мы находим действительно очень много…

— В общем, с вашим воображением, Кленский, вы вполне можете представить, как хрюкало на закате, возвращаясь в городище, стадо свиней, переходя по мосту вот через этот ров.

Кленский представлять хрюканье не стал, но все же «убрал» мысленно гигантские сросшиеся березы, перегораживающие тропу, ведущую вниз через водяные ворота к реке.

— Вид открывался отсюда, наверное, потрясающий?!

— Ну, замечательный тот вид здорово портил частокол из бревен. Причем, думаю, устроен «забор» был основательно… Ведь, подумайте, Кленский, племенных союзов еще не было и в помине. Все конфликты решались только вооруженным путем. И вот такое городище с его укреплениями и мощным частоколом — это единственная защита.

— Да-да, верно… Похоже на то, как сейчас огораживают участки четырехметровыми заборами.

— Тот же уровень агрессивности, вы хотите сказать?

— А вы так не думаете?

Корридов пожал плечами:

— Агрессивность, на мой взгляд, безусловно, ведет к вырождению.

В тот же день после обеда Владислав Сергеевич копал яму для мусора. В некотором удалении от палаток. А когда в очередной раз выкинул землю и разогнулся, то увидел на краю ямы девушку. Заткнутый подол платья, молочно-белые длинные ноги… Идеальные классические черты лица. Зеленоватые, очень красивые глаза…

В общем, когда ошеломленное сознание Кленского наконец соединило эти разрозненные детали воедино, то получилось, что на краю мусорной ямы стоит потрясающей красоты девушка. Потрясающей… Правда, несколько старомодной. Классический вариант.

А глаза у нее были цвета ивовых листьев. Да… Как листва над речкой Мутенкой. Заткнутый подол был полон сморчков и каких-то синих цветов.

«Возможно, она пришла из соседней деревни», — подумал Кленский.

— Вы из Корыстова? — как можно мягче улыбаясь — что стоит испугать одиноко гуляющую в лесу девушку! — поинтересовался Кленский.

Девушка с подолом, полным цветов и сморчков, молчала.

— A-а… вы, наверное, дачница!

«Дачная интеллигенция… Слишком утонченная красота для деревенской девчушки».

Опять молчание.

Кленский сделал попытку выбраться из своей ямы — девушка отодвинулась от ее края.

И то сказать, мужик с лопатой, в лесу — и копает яму.

Возьмет да закопает.

— Да вы не бойтесь. Я археолог.

Но красавица снова промолчала. И, повернувшись, стала удаляться.

— Как вас хоть зовут?

Девушка оглянулась — и вдруг улыбнулась:

— Вита.

Она исчезла за зеленой стеной деревьев.

Потеряв обычное благоразумие, расхрабрившись, Владислав Сергеевич на редкость проворно выкарабкался из ямы и последовал за ней.

Но красотка как в воду канула.

Поблуждав по лесу, Кленский вернулся обратно к своей недокопанной яме.

«Ну их, этих красоток… Все-таки я уже вышел из этого возраста!» — подумал он.

День, от которого Кленский — мертвая птица, да и вся атмосфера предыдущего вечера произвели-таки на него впечатление! — ожидал невольно чего-то эдакого, ничего эдакого не принес. День прошел спокойно.

А вечером Кленский забрался в спальный мешок, поправил свечу и открыл том Рене Менара. Он любил открывать книги наугад…

Это снова была великолепная мраморная ваза, украшенная скульптурным изображением вакханалии.

«Одна вакханка, готовая к страшной резне, повязывает на голову кожи двух змей; другая надевает плащ леопардовой окраски; третья пеструю шкуру горного козленка, — прочел Кленский комментарий Менара. — Одна яростно сжимает в руке тирс с железным острием; другая, еще более яростная, трясет своими длинными волосами. Менады стучат в металлические тарелки, гремят барабаны…»

Талии вакханок, изображенных на иллюстрации, обвивали мохнатые лапы сатиров. «Раскосые глаза, растрепанные волосы, маленькие рожки и два небольших нароста на подбородке, как у козленка».

Кленский потянулся, зевнул и снова уткнулся в книгу:

«У одной из вакханок была на голове повязка из кожи гадюки. У другой благоухающий венок из плюща».

Владислав Сергеевич хотел перевернуть страницу, но задержался. Изображение вакханки с плющом вдруг показалось ему особенно волнующим — оно как бы было связано с событием минувшего дня, с той странной и приятной встречей-полузнакомством…

Кленский блаженно улыбнулся.

Девушка с зелеными глазами отчего-то никак не выходила у него из головы. Даже менада на луврской вазе вдруг напомнила ему эту лесную незнакомку.

Наконец, оторвавшись от созерцания украшавшей вазу пленительной менады, Владислав Сергеевич собрался перевернуть страницу.

Но в это время античные женщины, выстроившиеся на барельефе в цепочку, вдруг тронулись с места, медленно закружились — веки у Владислава Сергеевича сомкнулись, и он так и не уловил тот миг, когда явь переходит в сон. Вслед за вакханками, догоняя их, понеслись сатиры.

Разбудил Кленского чей-то голос. Вполне ясно, над самым его ухом, он произнес:

— Молодой человек, греческая и римская скульптура — это вам не изображения богов… Нет, милый мой! Это ведь… хе-хе! Это сами боги…

Кленский вздрогнул, но быстро сообразил, что голос ему приснился.

Причем ясно было, что приснился ему голос профессора Просвирского, преподававшего ему когда-то в университете античную литературу.

Сон был непонятно отчего очень неприятный: Но Кленский довольно быстро его забыл. Потому что снова заснул.

Глава 3

На следующее утро работа на археологическом раскопе началась с находки костяных ножен. Нашел их сам Корридов. Ножны украшали волнистые линии орнамента. Работа была очень тщательной. Сохранность великолепная. И некоторое время все, любуясь, передавали костяные ножны из рук в руки.

Кленский даже попытался представить человека, который прикасался когда-то к этим ножнам. Попытался представить человека, который когда-то здесь жил.

— А кто он, обладатель этой вещи, Арсений Павлович? Как вы думаете? — спросил журналист, возвращая Корридову ножны.

Тот пожал плечами:

— Могу сказать только, что место его жилища было, пожалуй, самым почетным. Считай, «красный угол». Напротив входа в городище располагалось. И ближе всего к водяным воротам. К тому же отсюда, с этого места, открывался самый красивый вид. Ведь все эти возвышенности и низины, все эти причуды ландшафта, безусловно, существовали и тогда. Они появились под напором ледника.

— И что же?

— Можно предположить, что этого человека волновала открывающаяся взору панорама. Он, несомненно, обладал некоторым эстетическим чувством. Белые слои на раскопе свидетельствуют о том, что пол в его жилище посыпался речным песком.

— Вот как?

— Хотя известно, что из-за крайне ограниченной территории городищ границы между скотным двором и жилищем человека не было тогда. А здесь, в его жилище, заметьте, пол посыпали белым чистым песком. Кроме того, мы постоянно находим очень по тем временам ценные вещи. Чего только стоили в бронзовом веке медные бусины, колечки, серьги…

— Не простой был человек?

Корридов уклончиво покачал головой:

— Не будем фантазировать.

Минут через тридцать студент Саша обнаружил еще кое-что.

Это было некое подобие миниатюрного рога. Тонкий изящный валик у края был искусно выточен и отполирован. Правда, пить из этого рога было бы невозможно: по краю, чуть ниже валика, были старательно прорезаны на равном удалении друг от друга несколько отверстий.

— Вещь удивительная! Ничего похожего я раньше не встречал, — пробормотал, разглядывая находку, Корридов.

— Никогда? — Кленский взял находку из рук Арсения Павловича.

— Никогда…

— Но для чего эта вещь могла предназначаться?

Археолог пожал плечами:

— Пока трудно сказать.

— Вот и гадай спустя пять тысяч лет, что они тут имели в виду! — заметил Кленский. — И через сто лет не разберешь, что было правдой, а что нет. А чего и вовсе не было! Что уж говорить о тысячелетиях… Странная все-таки наука археология.

— Мне кажется, нам просто это не дано понять, что они «имели в виду», — заметил студент Вениамин. — Тысячелетия — огромный отрезок времени.

— Никому, кроме Корридова! — возразила, почтительно глядя на руководителя экспедиции, появившаяся к этому моменту на раскопе Вера Максимовна Китаева.

— Правда, для чего все-таки этот рог, Арсений Павлович? — продолжал интересоваться Кленский. — Предположить-то вы можете?

Археолог снова пожал плечами:

— Предмет — явно магического ритуального назначения… Единственное, что можно пока сказать.

— Заметьте, как он красив! — восхитился Кленский.

— Может, это приманка для духов? Что-нибудь в него, скажем, помещали… Может быть, мед, ароматные травы? И подвешивали посредине жилища? — выдвинул предположение Тарас Левченко, самый мрачный и серьезный из всей студенческой троицы.

— Приманка для духов? Возможно, возможно… — кивнул одобрительно Корридов. — Штучка явно, явно магического ритуального назначения, — повторил он.

— Вы хотите сказать, шаман тут жил? — оживился Кленский. — Колдун?

— Называйте как хотите. Жрец, шаман, колдун. Говорить пока об этом рано. Слишком мало информации. Хотя да… Не могу отрицать: действительно, этому человеку принадлежали удивительные вещи…

— Ого! — воскликнул Вениамин. — Шаман?

— Место-то, значит, того! — ерничая, заволновался студент Саша. — Может, святой водичкой окропить? На всякий случай?

— Корридов у нас атеист, — объяснил Кленский.

— Правда, Арсений Павлович? — оживились студенты.

— Перерыв! — вместо ответа буркнул Корридов.

Все разошлись на отдых. Китаева ушла готовить обед.

А Кленский присел на край раскопа. Рядом расположился Тарас Левченко, уже поспешивший, пользуясь небольшим перерывом, раскрыть книгу. Читали в экспедиции, как уже было сказано, все запоем.

— Что вы читаете, Тарас? — полюбопытствовал журналист.

Левченко молча прикрыл книгу, показывая Кленскому обложку.

— «Антихрист»? — удивился журналист. — Мережковского почитываете? Забавный выбор!

— Почему забавный?

— Да все вдруг словно сговорились, — пробормотал Кленский, вспоминая литературный выбор Нейланда и своего Рене Менара. — Странные совпадения… В смысле интереса к языческим богам…

— Что вы имеете в виду?

— Да так…

— Не знаю, что вам пришло в голову, но мой выбор, — Тарас побарабанил пальцами по синей обложке книги, — явно по теме!

— Что значит по теме?

Тарас кивнул на пакеты с костями, выстроившиеся по краю раскопа. На огромный лосиный череп, выступающий наполовину из земли, с которого обмахивал кистью пыль, стоя на коленях, как идолопоклонник, Яша Нейланд.

— Вы же видите, сколько здесь костей. Что, если когда-то здесь было капище — и приносились жертвы?

— Вот как?

— Причем, судя по всему, жертвоприношения были обильными! А как известно, Кленский, идолы «тучнеют от дыма алтарей, на которых им приносят жертвы от стад».

— Идолы?

— Ну а вы как думали? Ну, хорошо, ритуальные предметы мы находим… Так?

— Да…

— А этот… кому здесь поклонялись?

— Кумир?

— Я уверен, мы с вами, по сути, сидим и болтаем на древнем капище.

— А вот Корридов ни в чем столь категорично не уверен.

— А-а… — махнул рукой студент. — Надо улавливать намеки. Ведь и в мелочах нет ничего случайного, Владислав Сергеевич. Вы правы — мы даже книги для чтения не случайно выбираем.

— Пожалуй… — усмехнулся Кленский. — Помните эти строчки Владимира Соловьева?

И верьте иль не верьте, — видит бог,
Что тайные мне силы выбирали
Все, что о ней читать я только мог.

— Вот-вот… А вы послушайте, что Мережковский пишет про изгнанных когда-то языческих богов: «Из капищ своих побежали в места пустые, темные, пропастные и угнездились там, и притворили себя мертвыми и как бы не сущими — до времени».

— Притворились, говорите, мертвыми и как бы не существующими — до поры до времени?

— Да. И слушайте дальше: «И боги сии ожили, повыползали из нор своих: точь-в-точь как всякое непотребное червие и жужелица и прочая ядовитая гадина, из яиц своих излезая, людей жалит…»

— Излезая! — задумчиво повторил Кленский, вспоминая вчерашнюю историю с полчищами слизнеподобных тварей, нескончаемым потоком «излезающих» из ямы в земле.

А Тарас Левченко, многозначительно помолчав, продолжал:

— «Так и бесы из ветхих сих идолов — личин своих исходя…»

— Что новенького нашли? — перебила его, появляясь на раскопе, Вера Максимовна Китаева. — Как сказал бы поэт: «Земля… Что шлешь нам из глубин?»

А Корридов, в силу глубоких финансовых причин вынужденный иметь дело с дилетантами, вздохнул, слушая эти разговоры, и объявил:

— Надо еще поработать! Перерыв закончен. — И осторожно босыми ногами встал на раскоп.

Вскоре с берега Мутенки, через водяные ворота, появились проголодавшиеся Прекрасные Школьницы и Дашенька, нагруженные щетками, тазиками и пакетами, полными вымытых в реке археологических находок. Поднялись девушки по той самой тропе, защищенной укреплениями, по которой и тысячелетия назад из городища когда-то ходили по воду.

— Как себя чувствуешь? — заботливо приложила ладонь к Дашенькиному лбу Китаева.

Аккуратная, хозяйственная Вера Максимовна в нынешней экспедиции была не только главной опорой Корридова, «не врубавшегося» ни в какой быт… Она вообще «следила за порядком». Например, проверяла, не перегрелась ли Дашенька на солнце, — и отправляла ее в тень.

За глаза она называла девушку «наша партизанка» «Тип Зои, будет молчать до последнего, пока не госпитализируют!»

В общем, в этой экспедиции Китаева была почти что незаменима. Сама себя она называла даже «заместитель руководителя экспедиции».

— А когда обедать будем? Скоро?

— Скоро, — успокоила девушек Вера Максимовна.

— А что будет на обед?

— На обед борщ и макароны с тушенкой. Компот…

— Опять макароны! — застонали девицы.

— У нас в спонсорах не Французская академия наук, — парировала этот выпад Китаева.

— Вот у предков было прекрасное меню, — заметил Вениамин. — Говядинка, свинина, баранина, дикие гуси, бобры… — Он кивнул на коробки с найденными во время раскопок костями животных, которые стояли на краю раскопа.

— Мясо бобра — вкусная вещь! — уверенно объяснил Саша.

— Откуда знаешь?

— Читал.

— А так говоришь, как будто всю жизнь питался бобрами.

Все засмеялись.

И тут, глядя перед собой в пространство, дотоле все время молчащий Яша Нейланд вдруг произнес:

— После обеда я уезжаю.

— Яша, голубчик! — сразу заволновалась Вера Максимовна. — Что же вы не предупредили заранее? Или вас тоже меню обеда расстроило?

— Нет.

— Но надо же заранее предупреждать о своих планах. Это непорядок!

— Вот я и предупреждаю, — так же отстраненно глядя перед собой в пространство, механически сообщил Яша. — Заранее. Я не сейчас уезжаю, а после обеда.

— Вас не переспоришь… — Китаева махнула рукой. — Прямо беда с вами, Яша!

При этих словах сенбернар Кент вдруг сел на задние лапы и, задрав к небесам голову, завыл.

В обед, за борщом, непонятно отчего вдруг возникла дискуссия о том, почему именно московские князья в свое время сумели возвыситься, хотя на первый взгляд исторический шанс и возможности у них были ниже среднего. Почему Москва стала тем, чем стала, а не, скажем, Тверь?

Дискуссия была краткой: добравшись до макарон, выяснили с помощью Корридова, что у московских рождалось мало детей, а потому и было у князей московских меньше свар и дележки. К тому же они были очень наглы и напористы, решительны…

— Очень нахальные, — снисходительно усмехаясь, как будто речь шла о его проживающих в Митине родственниках, заметил Корридов. Это было его свойство: о людях, отделенных от него веками и даже тысячелетиями, он часто говорил в настоящем времени. Так, словно этой дистанции во времени не существовало вовсе.

— Собственно, это свойство за москвичами сохранилось до сих пор, — усмехнулся студент Саша, прибывший в Москву на учебу откуда-то издалека и еще не преодолевший комплекса неприязни, присущего почти каждому иногороднему.

А Вениамин, вдруг потеряв всякий интерес к московским князьям, обеспокоенно глядя на своего сенбернара, воскликнул:

— Кент, ты опять ничего не ешь?

В самом деле, собачья миска была почти нетронута.

Вообще-то насколько обожал «эту археологическую жизнь» сам Вениамин и другие археологи, настолько ненавидел ее Кент. Изнеженный, домашний сенбернар плохо переносил укусы комаров, страдал от репейников и колючек и никак не мог привыкнуть к походной пище, которую сами археологи «хавали» за здорово живешь. Поди-ка покопай хотя бы пару часиков — все становится вкусным. Но Иннокентий от тушенки мучился животом, а кашей — почти всегда подгоревшей — брезговал…

И обычный для собак грустный взгляд у Кента был просто трагическим.

Вениамин признавался, что дома, в Москве, стоило хозяину произнести слово «экспедиция» — сенбернар становился самой послушной собакой на свете.

Кстати, Кентову тушенку обычно доедал лисенок, с некоторых пор — на удивление Кленского, видевшего прежде лис только в зоопарке, мультфильмах и на воротниках, — повадившийся подбираться совсем близко к палаткам. Настоящий лис, с пушистым — ну в точности воротник! — хвостом.

После компота, когда Арсений Павлович покинул стол, интеллектуальный порог беседы сразу резко снизился, и молодежь завела разговор попроще. Обычный треп, который начинается, когда все сыты и некуда спешить. На сей раз обсуждали Купель Венеры.

Дело в том, что речка Мутенка, на которой Прекрасные Школьницы ежедневно мыли археологические находки, была полна всяких неожиданностей, подвохов. То мелко, то глубоко. За бобровой запрудой следовала иловая яма, потом мшистое поваленное дерево.

В общем, Мутенка была мрачна и живописна. Огромные ивы нависали над ней, образуя темные тенистые своды, а те, что упали от времени, — мосты и навесы, переправы. Оттого Мутенка и протекала укромно.

Там, где не было островков осота, течение ее было довольно быстрым, а вода чистой, прозрачной, перебирающей крупный белый речной песок. Но тут и там, особенно на изгибах, течение речки перемежалось глубокими иловыми ямами. Зеленовато-мутными, непроницаемыми, таинственно зыбкими, страшными из-за их непредсказуемости. Что-то словно выскальзывало со змеиной ловкостью из-под ног, стоило наступить на этот ил…

Ох и мутна была речка Мутенка, темна и черна от скользкого глубокого ила…

Но в одном месте светлый песочек — «воробью по колено» — переходил в углубление, словно бы выложенное гладким камнем. Искусственного или естественного происхождения — понять было невозможно. Прогретое солнцем, пронизанное зеленью лесных крон… С необыкновенно красивой прозрачной водой.

Называлось это место Купель Венеры.

Откуда появилось это название, никто не знал. Считалось, что существует оно еще с тех времен, когда неподалеку находилась усадьба помещика Неведомского, известного собирателя античных редкостей. Усадьба, от которой после «известных событий» одна тысяча семнадцатого года мало что осталось.

— Говорят, если в полнолуние в Купели Венеры искупается девушка, то она станет обладать необычайной женской притягательностью, — заметила Прекрасная Школьница Наташа.

— С чего бы это? — фыркнула ее подруга Зина.

— Ну, магические силы…

— Фигня все это! — высказал здравое предположение семилетний Коля, маленький сын Корридова, явно унаследовавший от доктора наук материалистическое мировоззрение.

— Как сказать… — вдруг таинственно заметил Тарас. — Сказка — ложь, да в ней намек. Недаром шаман из бронзового века тоже эти места облюбовал…

— То есть?

— Может, колдуется тут хорошо? Легко идет… Место, видно, особенное.

— Как это — особенное?

— Так… И при помещике Неведомском, говорят, нечисто тут было, неспокойно. Кто знает, может, и до сих пор…

— Что — и сейчас?

— А то! У древних богов знаете какая сила…

— Какая?

— Такая… Может, эта легенда о Купели Венеры не такая уж и неправда.

— Попробовать, что ли? — заметила Валя. — Искупаться?

— В полнолуние?

— Ну да…

— Уж лучше когда «кровавая луна» будет! — засмеялся студент Саша. — Уж если сходить с ума — то по полной программе!

— С богами шутки плохи, даже если их времена давно минули, — с самым серьезным видом заметил Левченко.

— Нет, Тарас, у вас уже определенно начинает складываться репутация специалиста по аномальным явлениям, — усмехнулся Кленский.

А самая прекрасная из школьниц, Зина, сказала, что ей эта купель ни к чему! Пусть Клаудиа Шиффер в ней купается, а она, Зина, и так хороша — дальше уже некуда.

Остальные посмеялись.

Робкая Дашенька, как всегда, промолчала. У Владислава Сергеевича вообще было ощущение, что эта девушка считает себя, очевидно, бесконечно невзрачной. Дашенька была похожа на ту самую застенчивую менаду, про которую Рене Менар написал: «Скульптор изобразил стыдливую вакханку, не умеющую играть на металлических тарелках. Ее лицо с опущенными глазами как будто говорит: уйдите, и я сыграю на тарелках, если никого не будет».

Вот и теперь, при разговоре о Венериной Купели, Дашенька даже не улыбнулась.

— Ни бэ ни мэ… Как всегда! — фыркнула в ее адрес Зина.

— Только, говорят, надо в этой Купели Венеры купаться непременно — ну, совершенно! — обнаженной… — эротическим полушепотом снова заметила красавица Наташа.

— Это кто говорит?! — строгим, учительским голосом сразу же бдительно поинтересовалась Китаева.

— Легенда, Вера Максимовна! — нашлась Валечка. — Легенда так утверждает…

— Ну, в общем, хватит болтать всякие глупости, — оборвала разговор руководительница Общества юных археологов.

Вера Максимовна тактично, но довольно бдительно следила за нравственностью Прекрасных Школьниц.

Впрочем, в этом, кажется, пока не было необходимости.

Мрачные студенты на Прекрасных Школьниц особого внимания не обращали. Так, во всяком случае, казалось со стороны.

Корридов, обожавший свою жену, в ее отсутствие — в это лето она отчего-то не приехала — был полностью поглощен наукой. К тому же при нем был его маленький сын Коля.

Сам же Владислав Сергеевич современных юных девиц недолюбливал. За их немыслимую, на его взгляд, развязность.

К тому ж юные красавицы вряд ли бы ответили взаимностью. Они не обращали на него никакого внимания.

А уж Кленский скорее отдал бы предпочтение Китаевой… А что? Вера отлично выглядела для своего возраста. Была довольно приятна, изящна, хорошо пахла, всегда аккуратно причесана. С этим своим изящным шелковым шарфиком на голове, который не давал прическе растрепаться даже в походных условиях.

Несколько, правда, раздражали ее чрезмерная энергия и восторженность — «ах, какая прелесть, ах, это настоящее научное открытие!» — и постоянное занудное стремление к порядку. Но, в общем, сосуществование с этой женщиной казалось Кленскому вполне возможным и сносным: бывает и хуже.

Еще недавно Владислав Сергеевич даже подумывал: «А может, приударить? А почему бы и нет? Лучше, чем ничего. Вдруг получится?»

Но подумывал он, как это с ним бывало все последние годы, крайне вяло. Опыт подсказывал Кленскому: эта рассудочная оценка все равно окончится скукой и разочарованием. Как выяснялось обычно в итоге его любовных недолговечных связей, «ничего» все-таки лучше.

Надо было признать, что Вера Китаева тоже на него поглядывала. Очевидно, «накал» ее эмоций был на том же уровне: «А почему бы и нет? Вдруг получится?»

Так они и оценивали друг друга, пока Кленскому не явилась как чудное виденье таинственная зеленоглазая Вита. Дивная Вита! С которой даже Прекрасные Школьницы конкуренции не выдерживали. Что уж там Вера Максимовна с ее комсомольским задором тридцатилетней выдержки.

В общем, с «нравственностью» в экспедиции все было пока более или менее в порядке. Девственности Прекрасных Школьниц, если таковая еще присутствовала — в чем у Кленского были серьезные сомнения, — ничто не угрожало.

Что же касается еще одного члена экспедиции, Яши Нейланда, то он и вовсе в расчет не шел, даже в опасениях бдительной Китаевой. С Яшей Прекрасные Школьницы даже никогда и не кокетничали. «Психа», как именовали Нейланда между собой девочки, они — это было заметно — явно побаивались.

После резкого замечания Китаевой разговор о Купели Венеры быстро увял.

Все стали прощаться с Яшей Нейландом, уже приготовившимся — с рюкзаком за плечами и в камуфляжной панаме на голове, с которой он вообще никогда почти не расставался, — к отъезду.

— Ну что ж… Пока!

— Пока-пока…

— Всегда вам рад! — Корридов пожал Яше на прощанье руку. — Вы молодец: работаете аккуратно и добросовестно… Возвращайтесь, Яков, снова, когда сможете. Жаль с вами расставаться! Вы сейчас на автобус?

— Да… Только, пожалуй, еще по дороге зайду на раскоп — попрощаюсь с археологией… так сказать. Всем до свиданья!

— Прощайте, Яша…

При этих словах сенбернар Кент, все это время равнодушно лежавший перед своей миской с нетронутой едой, почему-то вдруг сел на задние лапы… И снова, задрав к небесам голову, завыл.

— Да что такое с собакой творится! — озадаченно воскликнул Вениамин.

— Грустно, видно, псу расставаться, — объяснил кто-то.

— Да, прощаться он не любит, — согласился Вениамин. — Прямо как человек.

В отличие от чувствительного Кента в экспедиции много слов и эмоций на прощанья не тратили…

Тут все лето одни люди приезжали, другие уезжали. Вернее, приходили или уходили по тропинке, ведущей через поле, а потом и через лес, к дороге, по которой раза два-три в сутки проезжали автобусы. Этот путь занимал пешком не меньше часа.

На машине к палаткам было трудно проехать — машины обычно оставляли в деревне Корыстово. Как, например, это сделал и сам Кленский.

Состав экспедиции был не только крайне разношерстным — он к тому же все время менялся.

Поэтому, наскоро и довольно равнодушно попрощавшись с Нейландом, все разошлись кто куда.

Кроме Кленского, который остался сидеть за столом с чашкой кофе. Он любил после обеда «покофевать». Для него это было равнозначно покейфовать — то же самое.

Журналист проводил глазами Яшину панамку камуфляжной расцветки, удаляющуюся по тропинке к раскопу, — до тех пор, пока Нейланд не скрылся за деревьями…

И вдруг обнаружил, что томик Проспера Мериме, столь дорогой сердцу Нейланда, лежит на столе. Яша, видно, его забыл.

Кленский даже хотел Якова догнать… Успеть-то еще было можно! Если Яша задержится хоть ненадолго на раскопе, как обещал…

Кленский взял книгу в руки… Но поленился.

«Ладно… обойдется! Потом вернется — и заберет», — решил Владислав Сергеевич, листая книгу, испещренную какими-то Яшиными пометками и пробегая глазами выделенные цитаты:

«Презрение, насмешку, жестокость можно было прочесть на этом невероятно прекрасном лице. Коварство, переходящее в злобу. Глаза немного скошены, уголки рта приподняты, ноздри раздувались…» — прочитал он.

Кленский перелистал страницы:

«Ты лучше сделаешь, если оставишь идола в покое».

Полистал еще:

«Я сильно сомневаюсь, чтобы небо могло создать подобную женщину… Я очень жалею любивших ее. Она, наверное, радовалась, видя, как они умирают от отчаяния».

Владислав Сергеевич закрыл книгу и усмехнулся.

В общем, Яша Нейланд уехал.

Зато почти тут же, минут через двадцать или тридцать после того, как Нейланд исчез из виду — Кленский еще сидел с опустевшей чашкой кофе за столом, — прибыл Миха.

— Ну, все! Мы пропали! — Владислав Сергеевич первым приметил на тропинке приближающийся Михин силуэт.

— Что случилось? — Вера Максимовна выглянула из большой палатки, где размещалась кухня.

И Владислав Сергеевич объяснил ей, кто такой Миха.

При всей неуживчивости и поразительном умении организовывать противостояние с миром буквально на ровном месте, Корридову вечно кто-то садился на шею. Например, Миха был великовозрастным сыном какой-то лаборантки, которая работала у Корридова много лет назад. В общем, неплохой парень. Одна беда: с ним все время что-то приключалось.

Несмотря на вполне интеллигентную маму, Миху смело можно было считать шпаной, хулиганом и даже… В общем-то он сам с явным удовольствием выдавал себя за участника каких-то таинственных разборок, а шрам от аппендицита за след от бандитской пули.

Чтобы Миху в его полукриминальном Жулеве окончательно не засосала опасная трясина, мамаша на лето отправляла его из города. К Корридову в экспедицию — работать. В интеллигентную обстановку. И Арсений Павлович соглашался. Его никак нельзя было назвать человеком, который любит говорить «нет» слабым и несчастным женщинам.

— Вы говорите, мы пропали? — скорбно повторила Вера Максимовна, глядя на приближающегося по тропинке Миху.

— Да не волнуйтесь вы так! — улыбнулся взволнованной женщине Кленский и почти нежным движением поправил ее шелковый шарфик. — Миша просто жулевский хулиган. Еще не преступник. Хотя по этому малому скамья подсудимых уже плачет… Вы Яшу там по дороге не встретили? — поинтересовался Владислав Сергеевич у приветственно машущего рукой Михи.

— He-а… Не встретил. Всем привет!

Юный начинающий бандит Миха был хорошеньким, как маленький фавн. Над низким лбом крутые кудрявые завитки. На округлых щеках ямочки; красивые глаза с поволокой. Особый род повышенной сладкой смазливости, внушающий невольное опасение, что за ней скрываются опасность и порочность натуры.

«Опять нас тринадцать», — подумал Кленский. И налил себе еще кофе.

На томик Проспера Мериме села изумительной красоты шоколадница.

Последние дни бабочки являлись все более яркие, непредсказуемо красивые. Душа у Кленского затаивалась, замирала от этой красоты.

Чаша луга вдали была задернута, как кисеей и флером, дымкой влажности надвигающегося циклона. На всем словно лежал отсвет невидимой радуги.

Это было в полушаге от эйфории.

Глава 4

Звук, от которого Кленский проснулся на следующее утро, был непривычным. Вернее, необычным он был именно для этих мест.

Кленский проснулся оттого, что где-то рядом хлопнула дверца машины.

Взглянул на часы: кажется, проспал! Все уже, наверное, завтракают… Схватил полотенце и вылез «на природу».

Неподалеку от его палатки стоял джип «Хаммер»…

Гражданский вариант настоящего американского армейского джипа — штука с изюминкой для тех, кто понимает толк в «изюминках» и имеет деньги и к тому же действительно вынужден колесить по бездорожью, а не туда-сюда по Рублевскому шоссе.

Этому «Хаммеру» вполне по силам оказалось проехать к палаткам по полю. Не то что несчастным «Жигулям» Кленского.

Их было трое.

И выглядели они так, что было понятно: даже шорты у них «эксклюзивные». Как минимум «от Версаче».

Гости вразвалку подошли к столу, за которым, отбиваясь от хищно атакующих ос, поглощала овсянку основная часть экспедиции. В общем, за столом уже собрались все… За исключением девиц, любивших понежиться в постели, то есть в спальном мешке, подольше.

— Всем привет!

— Привет… — Сидящие за столом ответили нестройно и без энтузиазма.

— Говорят, вы археологи? — поинтересовались визитеры.

— Говорят, — уклончиво ответил Корридов. Не подтвердив, но и не опровергнув это предположение.

— Собачка не кусается? — Один из гостей с некоторой тревогой взглянул на внушающую невольное уважение тушу сенбернара Кента, возлежащего рядом со столом.

— Не кусается, — успокоил Вениамин.

— Это хорошо, что не кусается… А что, господа археологи, вы здесь надолго?

— Надолго… — Корридов неопределенно махнул рукой — жест, очевидно, означавший, по его мнению, бесконечность.

— И как надолго?

— А что — мешаем? Место для пикника ищете?

— Ну что вы… Какой там пикник! Мы тоже археологи.

— Серьезно? — усмехнулся Корридов.

— А вы — серьезно археологи? — вместо ответа пошли в наступление приезжие. — У вас есть разрешение на раскопки?

— У Корридова карт-бланш — «открытый лист»! — поспешил радостно выпалить Миха.

— Корридов — это вы? — Самый представительный из этой троицы безошибочно угадал руководителя экспедиции.

Корридов кивнул.

— А поговорить с вами можно?

— Поговорите.

— Если не возражаете, в более конфиденциальной обстановке? — попросил приезжий, окидывая снисходительным взглядом одетую явно не из бутика ораву археологов.

Корридов не возражал. Не то чтобы он сильно обрадовался, но и не возражал.

«Более конфиденциальной обстановкой» троица сочла высокую березу, возвышающуюся в некотором удалении от палаток. Там Корридов и эти парни в шортах «от Версаче» некоторое время разговаривали. А потом вернулись.

Особой радости на лицах у незваных гостей Кленский не прочел. Хотя улыбались они на прощанье очень старательно. В отличие от Корридова, выглядевшего строго и даже мрачно.

— Знаете… — заметил ему Кленский, когда они уехали, — более блудливых улыбок мне прежде видеть не приходилось. А вам?

— Пожалуй, — коротко бросил археолог, явно не имея желания распространяться дальше о подробностях своего разговора.

Простоватый Миха, прекрасно тем не менее ориентировавшийся в современных реалиях — не интересовавших, например, Корридова вовсе! — тут же определил, что джипу «Хаммер», на котором приехали «эти ребята», не больше двух лет.

— Археологи на таких машинах не ездят, — более чем разумно и проницательно заметил он. — И все-таки, что им было нужно?

— О чем они с вами говорили, Арсений Павлович? — заинтересовались вслед за Кленским и Михой и все остальные.

— Неважно, — неохотно буркнул Корридов.

— Может, правда это археологи? — предположила взволнованная Вера Максимовна.

— Ага… археологи… Только черные! — мрачно заметил Тарас. — Как пить дать!

— Бандиты, наверное, — с профессиональным знанием жизни вздохнул Миха.

— Но что им надо, этим бандитам? — удивилась Китаева.

— Что надо? — усмехнулся Вениамин. — Вы еще спрашиваете… Известно что! Ищут.

— А чего ищут-то? — встрял Миха.

— Ну, такие крутые мужики могут, например, «копать» оружие. Находят, реставрируют. Продают, получают хорошие бабки. Помните, мы как-то в лесу яму нашли, вроде окопа заросшего, с костями?

— Ну, помню… А наш Корридов этим мужикам зачем?

— Откуда я знаю?!

— А говоришь «известно»! — хмыкнул Миха.

И все заволновались. Как тут не волноваться…

Несмотря на исключительно мирную профессию и естественную отрешенность от современного кипения жизни, предложения археологам — это было известно всем — от криминального мира поступали регулярно. Причем иногда это были предложения, от которых «невозможно отказаться». Такой вот джип с крепкими парнями — и тут будет такое захоронение!.. Отшибут все: и почки, и мозги.

Но так же хорошо было известно, что Корридов — из той небольшой когорты мастодонтов, которая еще по-прежнему принципиально блюдет «кодекс чести».

Их было уже немного, таких археологов, но они были…

Например, Антон по прозвищу Паганель, который копал под Новороссийском, мог завести и джип, и коттедж, и антикварный магазинчик. А он, когда приезжал какой-нибудь москвич, брал жену, детей, и они всей семьей шли смотреть на чудо — американскую палатку. Как небо от земли отличающуюся от его брезентовой — сохранившейся еще с тех пор, когда у костров пели «Бригантина поднимает паруса…».

— Там еще и Алиска приехала! — сообщил между тем, подбегая к столу, запыхавшийся маленький Коля. — Она на машине, в Корыстове… Помидоры привезла! Пойдем, поможем нести.

— И поможем есть! — обрадовался Миха.

— Вот Алисе, если эти мужики будут доставать, и пожалуемся… — подвел итог неприятного визита Вениамин.

И все согласно закивали.

Дело в том, что в лице Алисы Сахаровой экспедиция Корридова, как все считали, имела негласное покровительство «внутренних», милицейских, органов.

И сейчас это могло стать просто жизненно, судьбоносно важным.

Алиса Сахарова когда-то, будучи школьницей, занималась в кружке у Веры Максимовны. Но археологом не стала. Стала милиционером. Теперь она работала следователем в Мширском РОВД, стабильно демонстрируя высокую раскрываемость. Закоренелые преступники кололись у нее на допросах, как малые дети. Завистники утверждали, что секрет — в удивительном Алисином бюсте, который, даже будучи стиснут милицейским кителем, производил на истосковавшихся по женскому обществу арестантов столь ошеломительное впечатление, что такому следователю они готовы были рассказать все, о чем бы их ни спросили.

Алиса привезла помидоры по просьбе Веры Максимовны. Свежие овощи были в экспедиции Корридова проблемой. Несмотря на то что ближайшая деревня Корыстово была всего в полутора километрах и вокруг каждого дома там были грядки, купить овощи археологам, даже просто лук, было практически невозможно. Что поделаешь — зона рискованного земледелия. Это значило, что те несколько драгоценных, поистине золотых яблок «поми д’ оро», которые местным земледельцам удавалось вырастить, никак не могли быть проданы. Слишком велика была цена неустанных бдений. Мало того что «поми д’ оро» пропалывали, поливали. Помидоры раскрывали и накрывали. Причем по нескольку раз в день, то пленкой, то марлей. То от холода, то от солнца. Утром и вечером, в июне, и в июле, и в августе… Такие «золотые яблоки», конечно, никак не могли быть проданы. Ими долго любовались. А потом со смаком — читай рассказ Антона Павловича Чехова «Крыжовник» — съедали.

Вообще вся российская жизнь, по мнению Кленского, была уже давно описана классиками. И суть ее, несмотря на все потрясения бурного прошедшего двадцатого века, нисколько не изменилась. Эта жизнь была вечной. И, по мнению Владислава Сергеевича, очень скучной. «Арбузная пустота» — так сказал о ней поэт Мандельштам.

Собственно, с Алисиных помидоров все и началось. Точней, закончилось… Закончилась спокойная мирная жизнь археологов на берегах реки Мутенки. Закончилась с этого очередного Алисиного приезда. Потому что, увидев ее, Корридов сказал:

— Алиса, голубушка! У меня сломался металлоискатель. Идет много бронзы. И мы ее теряем.

Это означало, что в культурном слое было много изделий из бронзы и кое-что — особенно предметы миниатюрные: бусины, колечки, сережки — запросто могло попадать в отвал. Как ни тщательно просматривали археологи землю, «бронзу» попросту иногда выбрасывали вместе со снятой землей.

Поэтому, игнорируя помидоры и, кажется, совершенно уже забыв о визите чужаков в шортах «от Версаче», Арсений Павлович стал уговаривать Алису привезти ему милицейский металлоискатель.

Алиса привезла помидоры, и париться еще и с металлоискателем ей совсем не хотелось. Некоторое время она отнекивалась.

Но Китаева так на нее посмотрела, что Алиса сразу же решила помочь науке. Что и говорить, Вера Максимовна по-прежнему имела на следователя Мширского РОВД большое влияние.

Алиса приехала снова на следующий день — с милицейским металлоискателем для Корридова. Привезла и тут же пригрозила забрать прибор уже через пару деньков. Потому что, мол, милиционерам такая вещь самим очень нужна.

В общем, Сахарова вручила Корридову этот злополучный металлоискатель и пошла с Верой Максимовной на речку купаться.

А Корридов направился с металлоискателем к земляному отвалу.

Он считал, что там просто залежи пропущенных медных бусин и прочего…

И все, кто не пошел купаться, бросились за Арсением Павловичем.

Действительно, почти сразу же из отвала была извлечена медная бусина, а затем, с небольшим интервалом, и бронзовое колечко в два с половиной оборота, с отломанным кончиком… Крошечное, словно для детского мизинца.

Все стали по очереди колечко примеривать… Кроме Михи, который взял тем временем металлоискатель и сам стал водить им по траве рядом с раскопом.

— Не балуйся! Еще не хватает и этот металлоискатель сломать, — строго предупредил его Корридов.

Но неуправляемый Миха с его девиантным — отклоняющимся от нормы — поведением, характерным для запущенных подростков, даже не обратил на эти слова внимания.

Тем временем Корридов убрал бронзовую находку в пакет, доходчиво объяснив всем, что такое кольцо вряд ли кому-нибудь налезет на палец, потому что в бронзовом веке его скорее всего носили на шее, подвесив на шнурке…

И в это время металлоискатель в руках у Михи забился, как в припадке.

Металлоискатель тянул куда-то в сторону, как собака, почуявшая помойку общепита. Чуткий прибор явно обнаружил что-то.

И это «что-то» находилось в стороне от раскопа и от отвала.

— Давайте покопаем, посмотрим! — загорелся Миха.

— Я тебе покопаю! — разгневался Корридов. — И думать не смей. Слой разрушишь!

Но Миха все-таки копнул. И чуть не упал, потому что лопата, легко проткнув дерн, ушла куда-то вниз.

Корридов не выдержал и, подбежав, отвесил Михе подзатыльник.

А когда Миха наклонился, разглядывая поверхность земли, выяснилось, что не тронут этот дерн только на первый взгляд. Видно было, что его уже снимали. А потом вернули на место.

— Это старый шурф, — объяснил Корридов. — Я его сделал весной, когда в разведке тут был.

— А что там?

— Да ничего… Квадрат земли, выбранный на метр в глубину и снова прикрытый дерном.

— Пустой?

— Полностью выбранный, пустой.

— Почему же металлоискатель так заливается?

Корридов пожал плечами. И даже пробормотал что-то вроде: «Неужели я что-то пропустил?»

И все очень напряглись. Особенно сам Арсений Павлович.

— Ну, надо же посмотреть! — вслед за Михой заинтересовались и остальные.

И тогда Корридов кивнул студентам. Саша с Вениамином стали поднимать куски дерна.

Это был действительно старый шурф, который делают во время археологических разведок.

Под аккуратно уложенными кусками дерна была яма.

Но была яма все-таки не пустой… В яме этой лежал человек. Точнее сказать, сидел, потому что была яма не удлиненной, как могила, а квадратной, как и полагается шурфу. Квадратная, метр на метр — особо не раскинешься…

— Он умер? — испуганно спросил кто-то.

И Корридов, почесав бороду, изрек, как ирландец-дуэлянт в знаменитом фильме Стенли Кубрика:

— Совершенно умер.

А Миха сказал:

— Восемнадцать часов одиннадцать минут.

Именно такое время показывали часы на почти не тронутой тленом, с закатанным рукавом рубашки, руке мертвеца.

Секундная стрелка циферблата продолжала дергаться.

Человек мертв, а часы на его руке все еще шли.

Именно их металлический корпус и браслет и привели, по-видимому, в такое неистовое возбуждение Алисин металлоискатель…

Тем временем Миха взглянул на свои часы — и удивился:

— Надо же, какие у него часики-то точные! И правда восемнадцать часов одиннадцать минут…

Все были потрясены.

Но, конечно, отнюдь не точностью часов, отсчитывающих время на руке у мертвеца.

Дело в том, что «труп с часами» был едва тронут тлением… И потому не узнать его было невозможно. Как две капли воды он был похож на несчастного Яшу Нейланда, убывшего в Москву некоторое время назад.

Даже Яшина знаменитая панамка камуфляжная, в которой он всегда ходил, была при нем — надета на голове!

Да, такова была общая картина: в нескольких шагах от раскопа, в ямке, прикрытой дерном, лежал труп человека. И трупом этим был не кто иной, как сотоварищ по экспедиции, с которым еще дня два назад, можно сказать, ели суп из одного котла…

Такой «находки» ни у кого в жизни, включая Корридова, не было. Поэтому все и стояли в полном оторопении над ямой.

И в это время на тропинке, ведущей от реки, появились свежие, бодрые и радостные после купания Алиса и Вера Максимовна.

Сцена была немой. «Те же и…»

Первой нарушила молчание милиционер Алиса Сахарова.

Алиса подошла к яме и схватилась за голову.

— Вы что наделали? — грозно поинтересовалась она.

— То есть?

— Арсений Павлович! Вы же сказали: бронзу будете искать? Вот такая у вас бронза? Да? — Алиса возмущенно указала на Яшин труп.

— Но, Алиса… — попробовал что-то робко возразить Корридов.

— Да я вам для чего металлоискатель давала?! Чтобы вы трупы находили? Тоже мне… ученый!

Алиса говорила с таким напором, с таким искренним, неподдельным возмущением, что все непонятно отчего виновато опустили головы.

— Ну, просто на пять минут отлучиться нельзя! Ни искупаться, ничего… Что за кошмарная жизнь… Взяли, блин, и труп откопали. Ну каковы! Да у меня и так кривая раскрываемости вот-вот упадет, — продолжала корить археологов Алиса. — Замерла на критической точке. Эх вы! Бронза, бронза… Археологи! — укоризненно качала головой и своим знаменитым бюстом следователь Сахарова. — А сами взяли и труп нашли! Да он же совершенно свежий… Не больше трех дней!

— Свежий? — повторил Миха, втягивая воздух и наклоняясь над ямой с Яшиным трупом.

— Да этот парень как будто всего час назад дуба дал! — яростно воскликнула Алиса. — И вообще! Ну, кто вас просил находить труп на территории нашего РОВД? Кто, я спрашиваю? Лежал себе человек и лежал! Никого не трогал. Нет, надо было раскопать! Вам что — своих находок не хватает?

— Алиса, вы все-таки перегибаете палку, — нерешительно заметил Корридов. — Вы говорите так, словно речь идет о каком-то неодушевленном предмете! А ведь это Яша! Заметьте — это Яша Нейланд…

— И что теперь?

— Речь идет о нашем коллеге, понимаете? Да я о своих скелетах не говорю с таким равнодушием, как вы сейчас — о человеке!

Но Алиса только махнула рукой.

Она взяла металлоискатель и пошла по тропинке, ведущей в Корыстово, где оставила свою машину.

— Вы куда? — забеспокоился Корридов.

— Куда, куда… На кудыкину гору! — совершенно неинтеллигентно объяснила ему Алиса.

— А вы металлоискатель разве не оставите? — еще более забеспокоился Корридов. Несмотря на все потрясение от трупа, ясно было, что он уже снова вспомнил о своих бусинах и колечках.

— Не оставлю! — гневно бросила на ходу Алиса. — А то еще кого-нибудь найдете…

— А как же Яша? — совсем уже растерянно спросил Корридов.

Алиса что-то пробормотала сквозь зубы.

И кое-кому даже послышалось, что она вроде бы произнесла, обронила странное слово «самовывоз».

Получалось, что Яша сам помер и сам теперь вроде бы как должен себя вывезти.

Это уже ни у кого в голове не укладывалось.

Атмосфера сумасшедшего дома нагнеталась постепенно, но неуклонно.

Даже Вера Максимовна была в крайней растерянности, и потому воздействовать на ее крутую ученицу было сейчас некому.

Алиска между тем все прибавляла шагу.

И все как-то загипнотизированно потянулись вслед за милиционершей, уговаривая ее «не уезжать» и «что-нибудь сделать».

— Как же мы? Как же Яша? — слышались со всех сторон растерянные бормотания и восклицания.

— А вам лучше всем отсюда уехать, — посоветовала Сахарова.

Жизнь — удивительная штука… Жизнь в Мширском районе особенно: Алиса труп забирать отказалась наотрез!

Возникла пауза, во время которой Алиса все-таки уехала, забрав свой металлоискатель, чтобы археологи не нашли еще что-нибудь, что окончательно испортило бы ей «кривую преступности».

— И что же нам делать? — ахнули все, растерянно глядя вслед удаляющейся машине.

Время неумолимо шло к ночи… И поскольку Яша никаких попыток к «самовывозу» не предпринимал, за дело пришлось взяться археологам.

Действуя с бесчувственным автоматизмом, студенты снова заложили Яшин труп дерном.

Затем все в абсолютном молчании направились к палаточному лагерю.

И в столь же полном молчании уселись вокруг обеденного стола… Хотя никакой кусок в горло полезть в такой ситуации не мог.

Аппетит, который обычно к этому времени разыгрывался как у лесных волков, пропал теперь совершенно.

Все сидели и молчали.

У Кленского до сих пор как наяву стоял перед глазами Яшин силуэт, с рюкзачком, удаляющийся по тропинке, ведущей через поле, а потом и через лес, к дороге, по которой раза два-три в сутки проходили автобусы.

Все думали, что, может, следователь Алиса, погорячившись, придет в себя…

Все-таки образумится — и вернется!

Но она не приехала.

И Яшин труп остался с археологами.

«Кто знает, если бы Алиса забрала его тогда вместе с металлоискателем к себе в милицию, все, возможно, пошло бы по-другому», — думал позже журналист Кленский.

Но Нейланд остался.

А Алиса не приехала ни к вечеру, ни на следующее утро.

Глава 5

После тревожной ночи вблизи трупа с самого утра все обступили Веру Максимовну и, во главе с Корридовым, стали жаловаться на «эту Алиску».

Что еще можно было сделать, никто не знал… «Растерянную интеллигенцию, — думал Кленский, — ставят в тупик именно бытовые обстоятельства: скорее догадаемся, в чем все-таки смысл жизни и «быть или не быть?», чем организуем сносные похороны».

Да и кому было жаловаться, как не Алискиной бывшей наставнице? «Наставнице молодежи», воспитавшей в своем археологическом кружке «такую заразу»! Определение принадлежало студенту Саше.

На раскоп идти было невозможно — рядом был Нейланд. Как жить дальше, никто не знал. «Эта зараза» не приезжала.

Наконец Китаева под натиском возмущенной толпы достала мобильник, который обычно доставала лишь по особым случаям, и ушла подальше от палаток.

Вернулась она вся красная — от «сложного разговора».

Но странно, «сложный разговор», кажется, впервые на Алису не подействовал.

— Совершенно неуправляемая стала девочка, — пожаловалась Вера Максимовна.

В общем, Алиса труп забирать опять отказалась.

Более того, по словам Китаевой, непослушная Алиса вдруг как-то странно стала медлить с признанием того факта, что труп существует! Намекая Китаевой во время телефонного разговора на что-то вроде: «А был ли мальчик? Может, не было мальчика?»

— Может, эта следовательница думает, что все ей померещилось?! — возмутился Арсений Павлович. — Может, она надеется, что каким-то чудесным образом Яша снова оживет… Чтобы не портить кривую преступности Мширского района?

И все вдруг замолчали, явно прокручивая в голове этот заманчивый вариант: а вдруг и правда померещилось — и Яша оживет?! И кончится тогда этот ужас, а жизнь войдет в обычную колею?

Однако Яша не оживал.

— Просто не знаю, что и делать! — развела руками Китаева.

— Надо позвонить в милицию! — в припадке отчаяния крикнул кто-то.

— Блин, а мы кому звонили?

— Надо «02»!

— Ага… Из Корыстова недавно, когда там один охотник напился и по соседям стрелять начал, звонили по «02»…

— И что?

— Менты сказали: как машину сломанную починят и командированные из Чечни вернутся, так и приедут.

— И что?

— До сих пор ждут.

— Вот что… Придумал! — предложил Саша. — Надо позвонить Яшиным родным!

— Знаешь кому?

— Нет…

— Правда, кто знает телефон — кому именно можно позвонить?

— Ты знаешь?

— Нет…

— А ты?

— И я нет.

Все переглянулись…

И вдруг поняли, что ничего не знают о Яше Нейланде. Несмотря на столько сообщенных им самим колоритных подробностей.

В частности, никто, включая Корридова, не знает ни номера его телефона, ни адреса.

Не знает, откуда он такой — со своими чудными привычками, записной книжечкой, Проспером Мериме и диагнозом — появился. Где и с кем в городе жил?

Сам Корридов не смог вспомнить, как Яша впервые возник у него на горизонте.

— Может, он вообще из сумасшедшего дома приехал? — поинтересовался студент Саша.

— Нет, ну неужели никто даже не знает его телефона?! — возмутилась Зина.

При слове «никто» все укоризненно посмотрели на Арсения Павловича.

Тот только пожал плечами:

— Кажется, он сам мне в Москве позвонил…

— Можно попытаться найти адрес Нейланда по справочной… — задумчиво произнес кто-то. — Редкая фамилия.

— Будешь искать?! — сразу набросились остальные.

— К тому же вдруг он вообще не Нейланд? — резонно заметил Тарас. — Или родственники его не Нейланды? И кто будет этими поисками заниматься?

— Почему вообще мы должны этим заниматься, а не милиция?!

Вопрос остался без ответа.

— Надо что-то делать…

— Надо! Только — что?

— Например, надо погрузить Яшу в машину… Владислав Сергеевич, у вас ведь машина стоит в Корыстове?

— И что? — испуганно встрепенулся Кленский.

— Вот и отвезите Нейланда!

— Куда?

— Ну, куда в таких случаях полагается…

— А куда полагается?! У меня, знаете ли, «таких случаев» никогда прежде не было.

— Но…

— И потом! Хорош я буду — с трупом в машине! — едва появлюсь на трассе или у ближайшего поста ГАИ… Нет уж, господа! Благодарю покорно, но я вынужден отказаться от вашего предложения.

Некоторое время все еще переговаривались и растерянно смотрели друг на друга.

Наконец Корридов махнул рукой и, пробормотав что-то вроде «работать все равно надо», ушел.

Не имея возможности пойти на раскоп, где отныне «обосновался» Яша, Арсений Павлович пошел склеивать глиняный горшок — из подобранных накануне на раскопе черепков.

— Вера Максимовна, эта ваша следовательница ничего не велела нам передать? — вздохнул Кленский, когда он ушел.

— Все то же: лучше всем отсюда уехать!

— Между прочим, она права…

— То есть?

— Лучше всем нам сегодня же отсюда уехать!

— Да, верно Алиска сказала, — согласился студент Вениамин. — Хороший совет дала, прежде чем смыться!

— Ну, мы-то, может, и уедем, — заметила Вера Максимовна. — А вот Корридов?

— Что — откажется?

— Конечно.

— Вы думаете?

— Да. И я лично его понимаю.

— Может, и мне объясните? — поинтересовался Кленский. — Как научный интерес может быть важнее жизни и безопасности?!

— Может! — убежденно воскликнула Вера Максимовна.

В общем-то упрямству Корридова действительно можно было найти объяснение.

Сама история обращения Корридова к Мширскому городищу была необычна.

Все знали, что он никогда прежде не занимался ни «железом», ни «бронзой». Его специальностью был каменный век. Однако ходили упорные слухи, что нынешние раскопки на Мширском городище — это что-то вроде обещания, которое Арсений Павлович дал своему другу, археологу Салтыкову.

Именно Салтыков должен быть копать этим летом под Мширой…

Но Сергей Салтыков умер неожиданно нынешней весной, так и не успев приступить к раскопкам городища. Говорили, что у Салтыкова было особое отношение к мширскому памятнику; говорили, будто бы он уже давно надеялся найти здесь подтверждения каким-то своим научным предположениям. Якобы даже сенсационным…

К тому же все знали, что городище под угрозой. За год до смерти Салтыкова — прошлым летом! — на Мширском городище впервые появились бульдозеры. И сняли верхний слой торфа. Торф увезли на огороды в соседнюю деревню Корыстово.

Все это означало, что, если бульдозеры вдруг приедут в это лето еще раз, археологический памятник, именуемый Мширское городище, погибнет.

И вот легенда или нет, но говорили, что Салтыков перед смертью взял с Корридова клятву, что тот не даст погибнуть археологическому памятнику. И доведет до конца дело, которое не удалось осуществить ему самому.

Так Корридов, не имея денег, не имея штата и финансирования, и оказался под Мширой с командой энтузиастов-авантюристов.

— Попробуйте все-таки, поговорите с Арсением Павловичем… Может, он вас послушает — и уедет? — с какою-то безнадежностью в голосе предложила Вера Максимовна Кленскому.

И тот, вздохнув, отправился разговаривать с археологом.

Корридов одиноко сидел под тентом за обеденным столом и был занят склеиванием очередного горшка. Перед ним лежала груда вымытых и высушенных глиняных черепков. Вид у него был сосредоточенный и на удивление для сложившейся безумной ситуации отстраненный… Если не сказать больше — безмятежный.

Корридов подбирал, соединяя края, свои черепки, то бишь фрагменты керамики, как дети подбирают детали конструктора. Склеивал их…

Это были его любимые игрушки.

«Счастливый человек! — подумал Кленский. — Каждый по-своему спасается от странностей и ужасов обычной жизни… Арсений Павлович спасается, видимо, так».

— Садитесь, Владислав Сергеевич… — пригласил Корридов журналиста.

Кленский присел рядом на скамью.

— Странная керамика идет сейчас на раскопе… — заметил Корридов.

— Странная?

— Угу… Вот мы начинали копать, и я был уверен: это дьяковцы. Их культура хорошо описана. Однако, Кленский, сетчатой керамики — горшков, покрытых сеткой линий, которые характерны именно для дьяковцев, — кот наплакал! Есть только лишь сверху — в самых поздних слоях. А дальше, ниже, непонятно что!

— Непонятно что?

— Вроде бы чувствуется какое-то влияние скифов. Медная пряжка, что недавно нашли, в характерном для них «зверином стиле» выполнена. Украшена переплетением звериных тел…

— Но ведь дьяковцы к скифам никакого отношения не имеют?

— Вот именно. Да это и не скифы, конечно!

— А кто?

Корридов только молча покачал головой.

— А правда, будто ваш друг археолог Салтыков считал, что Мширское городище принадлежит какой-то особой культуре? Культуре, еще неизвестной археологам?

Корридов как-то неопределенно хмыкнул.

— Думаете, Салтыков был прав? — настаивал Кленский.

Корридов молчал.

— Что вы все-таки об этом думаете, Арсений Павлович?

— Не торопите меня с выводами… — наконец произнес тот. — Я и так уже нервничаю.

— Нервничаете?

— Если честно, первый раз со мной такое…

— Какое?

— Да дрожь нервная прямо бьет.

— Дрожь?

Журналист с удивлением смотрел на необычно взволнованного бородача Корридова и ясно понимал, что даже заводить с ним разговор об отъезде было сейчас бесполезно.

Арсений Павлович «нервничал»! Но он нервничал не из-за трупа Яши Нейланда. Он волновался из-за керамики: из-за того, что на глиняных черепках не оказалось ожидаемых полосок, характерных для дьяковцев.

Что Арсению Павловичу труп рядом с раскопом! На самом раскопе тоже была интрига. И эта археологическая интрига была для Корридова очень важна…

Картина, которая разворачивалась перед Корридовым по мере того, как снимался слой за слоем, захватывала археолога. Причем гораздо больше, чем происходящее в реальном времени.

Яшин труп и его тайна меркли в глазах Корридова рядом с этой археологической интригой… И бессмысленно было уговаривать Арсения Павловича уехать.

Но журналист все-таки завел этот разговор.

Увы…

Покидать городище Корридов, конечно, наотрез отказался.

— Не желает Арсений Павлович уезжать отсюда! — пожаловался Кленский, вернувшись к Китаевой.

— Я так и думала, — как должное приняла это сообщение Вера Максимовна.

— Очевидно, нам всем надо собраться и обсудить наше положение. Кто хочет, пусть уезжает, а кто…

— Пожалуй, вы правы.

— Однако я все-таки прежде бы искупался… — вздохнул Кленский. — С вашего позволения!..

Над водой кружили сотнями миниатюрные голубые стрекозы. Перламутровый голубой блеск и вибрация воздуха… Стрекозки были такие прозрачные, что казалось, будет дрожит воздух, усиливая ощущение зыбкости и ненадежности окружающего мира.

Этот мир был прекрасен, но совсем рядом находился труп.

Что, как ни странно, только подчеркивало окружающую красоту и делало удовольствие от нее острее…

На обратном, после купания, пути Владислав Сергеевич остановился возле раскопа.

На выровненной поверхности лежало несколько желтых листьев… Словно прилетели они, несколько «опередив события», с известием об осени.

И это было, кажется, так… Едва заметная прохлада появилась вдруг с сегодняшнего дня в воде, воздухе. В просвете между ветками повис блеск паутины.

Кленский всегда очень тонко чувствовал такие перемены, этот почти неуловимый переход от лета к осени…

В этом постоянном, нерезком день ото дня угасании была своя неуловимая прелесть.

Владиславу Сергеевичу всегда хотелось проститься с летом постепенно, пожить среди «дикой природы» недельку-другую — и уехать, прежде чем погода испортится окончательно.

Но как остаться? Жизнь со вчерашнего дня наполнилась каким-то странным бредом и тяжестью. Яшу было жаль… Но тратить время на труп не хотелось… Совсем нет!

И Кленский твердо решил уехать. Следующим же утром.

Однако соображение: не могу бросить экспедицию в опасности и сбежать — все же кое-что для него значило.

Кленский стоял, задумавшись, опустив голову, и вдруг услышал какой-то шорох.

Он поднял голову… И снова увидел ее. Глаза цвета ивовых листьев. Зеленых, как листва над речкой Мутенкой.

Опять эта девушка…

Эта потрясающей красоты девушка.

Она стояла почти рядом, в нескольких шагах от него.

И то же светлое платье — в букетиках, как наряд богини Флоры… Только Флоры в неорусском стиле, окаймленной орнаментом среднерусской природы, как на майоликовых фризах начала прошлого века: из ромашек и ягод земляники, осиновых листиков, подсолнухов и орехов, лютиков и синих васильков.

И Кленский отчего-то не мог отвести взгляда от этих синих цветов.

— Вы… Снова вы! — Не зная, что еще сказать, Владислав Сергеевич замолчал.

Девушка тоже молчала.

— Цветы собираете? — растерянно произнес наконец Кленский.

Опять молчание.

— Вита! — Он сделал шаг ей навстречу.

Она отодвинулась.

Кленский сделал еще шаг. Второй. Третий… Она снова отодвинулась — на шаг, второй, третий.

Кленский делал попытку приблизиться — девушка отдалялась.

— Не бойтесь!

Красавица не отходила, а именно отдалялась. Все так же молча.

Как мираж.

Пока не растаяла, не исчезла снова среди зелени деревьев.

Разумеется, Владислав Сергеевич опять не посмел ее догонять.

Он растерянно улыбался, счастливый уж тем, что вновь ее увидел. Ведь это рождало надежду, что встреча может повториться…

В жизни Владислава Сергеевича снова появилась Вита. «Тавтология! — подумал он. — В жизни появилась Жизнь».

* * *

Вопрос об отъезде решали в отсутствие Корридова, который, объявив о своем намерении остаться, больше обсуждать это не захотел.

— Арсений Павлович категорически отказывается уезжать и бросать Мширское городище на растерзание бульдозерам, — обратилась к собравшимся Вера Максимовна. — И в чем-то он прав. Речь идет о памятнике европейского значения! — Она замолчала.

И все понимающе закивали.

— Что будем делать?

— Я остаюсь с ним, — сдержанно произнес Кленский. И неожиданно улыбнулся. Он вспомнил зеленые, как листья ивы, глаза…

— Чему вы улыбаетесь, Владислав Сергеевич? — удивилась, озабоченно глядя на него, Китаева.

— Не обращайте на меня внимания! — Кленский смутился: его улыбка, конечно, относилась к Вите. — Это у меня уже, наверное, нервное…

— Да, нервы у нас у всех на пределе, — согласилась Китаева. — Но тем не менее давайте держать себя в руках… Вы действительно хотите остаться, Владислав Сергеевич? Это серьезно?

— Да, я остаюсь с Корридовым, — повторил Кленский. — Тем более что это временная… э-э… ситуация. Безусловно, вопрос с Яшей как-то в ближайшее время разрешится. Должен решиться, во всяком случае! Но все, кто хочет, могут уезжать. А кто не хочет, могут пока…

— Я тоже остаюсь! — выпалил, перебивая журналиста Миха, явно оживившийся в создавшейся криминально-подозрительной ситуации.

— Кто еще хочет остаться? — втайне обрадованный этой сомнительной поддержкой, поинтересовался Кленский.

— Ну, если это временно… Если это временная, как вы говорите, ситуация… — нерешительно произнес кто-то из студентов-археологов. — Я тогда тоже остаюсь.

Это был Саша.

— Да, имеет смысл остаться, — поддержал друга Тарас Левченко.

— Пожалуй, я тоже останусь… — неуверенно откликнулся наконец и Вениамин. — Чего в городе-то в такую погоду делать?!

— И мы остаемся, — хором сказали Прекрасные Школьницы, которым совсем не хотелось возвращаться под строгий родительский надзор. Во всяком случае, общество студентов, несмотря на то, что озабочены юноши были, кажется, исключительно проблемами археологии, казалось девушкам все-таки милее. Предпочтительнее.

— А вы, Вера Максимовна? — Девушки повернулись к своей «руководительнице».

— Нет, я не могу взять на себя такую ответственность! — взволнованно воскликнула Китаева. — К тому же я должна тогда поставить в известность ваших родителей.

— Ну, Вера Максимовна! Ну, пожалуйста… Ну не надо… в «известность», — заныли Прекрасные Школьницы. — А то нас домой заберут, а так остаться хочется!

— И вообще! — снова воскликнула Китаева. — Вот и Колю надо непременно отвезти домой! — Китаева повернулась к мальчику. — Деточка, я должна поговорить с твоим отцом — пойдем! Арсений Павлович как хочет, но ребенок оставаться в таких условиях и рисковать не может…

В ответ, не произнеся ни слова, Коля лег на землю.

Все знали, что это его любимый трюк, опробованный на отце многократно и с неизменным успехом.

Мальчик не колотил ногами и не орал. Лежал себе, как камень, под который, как известно, и вода не течет. Что-то вроде итальянской лежачей забастовки. Причем, если ребенок протестовал, сдвинуть его с места было невозможно.

— Вставай сейчас же! — рассердилась Вера Максимовна и дернула Колю за руку.

— Оставьте его, — вздохнул Кленский, который не терпел насилия в любом виде.

— Ну, хорошо… Потом, Коля, пеняй на себя!

И Вера Максимовна стала собираться в дорогу, чтобы поговорить с «этой идиоткой» Алисой не по телефону, а лично.

— И потом! Мало ли что Алиса не хочет ничего делать! Она там, в милиции, не единственная, у нее ведь и начальник есть! — возмущенно восклицала Вера Максимовна.

Но Кленскому показалось, что особой уверенности в успехе у нее не было.

И кажется, Китаевой тоже совсем не хотелось покидать «памятник европейского значения».

Но она поехала.

«Испугалась ответственности! — подумал Кленский. — Все-таки «руководительница».

Глава 6

Вера Максимовна уехала. А Яша опять остался.

Таким образом, пауза с «вывозом тела» и уж тем более с «самовывозом» затягивалась.

А время между тем работало не на Яшу.

Дерн, которым его снова прикрыли, — прежде-то это было сделано очень аккуратно, тщательно! — студенты сложили наспех. Плохо сложили. Нервничая… Все-таки не каждый день приходится возиться с трупами.

И вдруг выяснилось, что прикормленный лисенок совершенно перестал интересоваться банками с остатками тушенки в мусорной яме. Лисенок был застигнут Корридовым за раскапыванием плохо уложенного дерна, которым был прикрыт бедный Яша.

И с этим надо было что-то делать…

К тому же работать на раскопе в трех шагах от трупа было как-то не слишком ловко… А сидеть без дела невыносимо.

И Корридов, всегда мучительно переживавший любые перерывы и паузы в работе — лето и, стало быть, археологический сезон коротки! — стал вдруг припоминать, какие существуют способы захоронений.

— Я думаю, миссию погребения покойника, в отсутствие Яшиных родственников, должны взять на себя мы! — скорбно произнес он. — До того, как Яшу все-таки наконец увезут отсюда, мы должны его похоронить. Временно! Повторяю, временно.

— И что вы предлагаете? Какие варианты? — вяло заинтересовались студенты.

Арсений Павлович почесал затылок.

— Ну… Например, в неолите финские племена рыболовов своих умерших сжигали, а горшок с прахом хранили в собственном жилище.

— Наверное, большие были жилища?

— Да нет. Размером этак три на пять метров, не больше. Причем на самом почетном месте хранили.

— Это где же?

— Возле очага — там, где ели. Или в изголовье.

— Мило…

— Некоторых умерших закапывали вверх головой под наклоном и потом регулярно откапывали и подкладывали им еду и всякие необходимые предметы.

— Тоже ничего…

— Надо заметить, общение с мощами у наших предков было самым тесным…

— Надеюсь, мы без этого обойдемся! — заметил Саша.

— Без чего?

— Без общения.

— Разумеется, неолитического человека такое общение нисколько не смущало.

— А меня вот лично смущает.

— Некоторые способы захоронения дали название целым культурам, — продолжал между тем увлеченно Корридов. — Например, вот срубники! Их так назвали, потому что они хоронили своих мертвецов в срубах. В «избах для мертвых».

— Как это?

— Делали для усопшего сруб из стволов деревьев. Приблизительно так же, как нынешние избы. Только концы бревен не закрепляли в пазах, а просто укладывали друг на друга. Интересно, что сами срубники в избах не жили, они жили в жилищах с плетеными стенами или покрытых шкурами…

— Очень интересно… Только нам-то что с того?

Этот бестактный вопрос задал Миха.

В общем, выяснилось, что припоминаются доктору исторических наук способы захоронений, практиковавшиеся в основном в каменном веке. Поскольку именно этот период развития человечества он знал лучше всего.

Способы эти были весьма разнообразны, часто даже вычурны и довольно сложны в исполнении.

Выходит, что ни о чем человек на протяжении всей своей истории так не заботился, как о том, чтобы умершему было хорошо.

И эта забота вдруг показалась Кленскому особенно трогательной на фоне вопиющей бездушности милицейских органов, делающих вид, что Яшиного трупа как бы не существует.

— Кстати… Один из самых забавных способов захоронения, — усмехнулся Корридов, — был обнаружен лично мною. Представьте жилище, построенное из бивней мамонта, а рядом «пристроечка» с окошком. А в ней сидящий скелетик.

— Извращение какое-то, — вздохнул Миха. — Пристроечка с окошком… Так они и жили по соседству со «скелетиком»?

— Не обязательно. Скорее всего, похоронив родственника таким образом, жилище покинули.

В общем, ни один из перечисленных Арсением Павловичем способов как-то не подходил…

И в конце концов не придумали ничего лучшего, как упрятать Яшу в старый спальный мешок и застегнуть на «молнию». Как это показывают в фильмах про зарубежных полицейских. Только они убирают трупы в пластиковые мешки. А Яшу убрали в спальник.

Потом установили на отшибе, подальше от лагеря, палатку и положили туда мешок с Яшей.

Палатку застегнули на все «молнии». На случай визита лисенка.

Делать все это пришлось студентам и Кленскому.

— Может, елочками посыпать дорогу? — пробормотал кто-то, когда все было закончено.

— Это еще зачем?

— Да обычай такой… Чтоб мертвец не возвращался!

— То есть?

— Ну, колко! Колко ему будет идти по елочкам.

— А-а…

Предложение о елочках явно было навеяно лекцией Арсения Павловича о тесном общении предков с мощами.

Но елок и еловых иголок вокруг на земле и так было много, и, постояв немного в прощальном молчании, так дорогу и не посыпав, все ушли в лагерь.

А зря…

«Зря все-таки тогда эту тропинку, ведущую в лагерь, елочками не посыпали», — думал позже Кленский.

Между тем Китаева вернулась из Мширы. И вернулась, можно сказать, ни с чем…

Оказывается, наличие трупа Алиса вроде бы признала. Но следовательница заявила, будто бы место, где был обнаружен труп, — это уже пограничная территория с Тульской областью. Вот, мол, пусть тамошние милиционеры и разбираются.

В общем, не только Алиса, но и ее начальство, вычислив до сантиметра границу между двумя областями, Яшин труп признавать «своим» не захотели.

— И что теперь?! — возмутилась Зина.

— Будут разбираться…

— И когда же они разберутся?

Китаева только пожала плечами:

— Спорная территория!

— Чего?! — ахнули археологи.

— Так ведь с Тульской областью тут граница, мама дорогая, а не с герцогством Люксембург, — возмутился Вениамин.

— Какой ужас… какие бюрократы! — возмущались все. — Такую волокиту развели!

Возмущались, впрочем, без особого удивления, с почти врожденной привычкой к «чудесам».

— В самом деле, как будто о другом государстве речь идет…

— А может, мы уже того — отошли?

— К Люксембургу?

— Ясно одно, ребята… Дело, кажется, затягивается, — подвел итог Вениамин.

— «Временное захоронение»! — хмыкнул Миха. — Это мы вроде сильно поторопились.

— Кажется, да…

— Да уж, нет ничего более постоянного, чем временное, — философски заметил Кленский.

Перед сном все собрались у костра.

Кроме Корридова, который решил пораньше лечь спать.

Зато остальные собрались… Отчего-то все теперь, с наступлением темноты, старались держаться вместе и поближе к огню.

— Но не может же Нейланд так и лежать в палатке? — нерешительно произнес кто-то.

— К тому же если это убийство, — Прекрасная Школьница Зина огляделась опасливо на обступающие костер деревья, — то и…

— Что?

— То и нам тут небезопасно… Вот что! Вот мы, например, с девочками…

— Что — вы-то?

— А то… Сидим одни на берегу реки — археологические находки моем. По той крутой тропе и не убежишь… А что, если… Может, это маньяк? Как начнет…

— Что начнет? — прошептала ее подруга Валя.

— Ну, каждую ночь убивать по человеку. Сначала Яша, потом ты…

— Почему я?!

— Да неважно — это я для примера говорю…

— Ничего себе «неважно»! — возмутилась Валя. — Ты себя в пример лучше приведи!

— Да перестаньте вы! — прикрикнула на «юных археологов» Вера Максимовна.

— Что перестать-то?! — теперь возмутилась Зина. — А если правда где-то рядом бродит маньяк?

И все с большим интересом посмотрели на Зину.

После того как металлоискатель обнаружил труп, все силы членов экспедиции уходили на то, чтобы избавиться от трупа. Бессознательно, но все, кажется — как это ни цинично, — восприняли смерть Нейланда как очень крупный облом. Нечто, что ставило под угрозу отпуск, каникулы, нормальную жизнь…

И лихорадочная надежда, что кто-то, «кому полагается», возьмет «ситуацию под контроль» и «во всем разберется», не оставляла археологов ни на минуту.

Причем стремление найти кого-то, кто все возьмет на себя и увезет злополучный труп и направит жизнь в обычную колею, было таким сильным, что простой вопрос: а что, собственно, с Нейландом случилось? — отодвигался невольно на второй план.

Но теперь, когда стало ясно, что никто «ситуации под контроль» не возьмет — во всяком случае, в ближайшее время! — этот вопрос встал со всей своей пугающей остротой.

И в это время, словно в подтверждение этой «остроты», вдалеке раздались какие-то нечленораздельные крики.

Все вздрогнули.

Кроме Михи.

— Корыстовцы гуляют, — со знанием дела объяснил Миха. — За рекой кричат, в деревне… Спьяну, наверное.

И все посмотрели в сторону Корыстова. А сенбернар Иннокентий даже стал подвывать.

Одно название — Корыстово — чего стоило!

Корыстово находилось на другом берегу Мутенки. Как символ бездуховности, оскверняя пейзаж. Это для корыстовских огородов бульдозеры разрушили памятник.

Это корыстовцы копались, как муравьи на своих огородах, презирая тех, кто копает, но не сажает огурцов. Непонятно для чего копает!

Отношения между археологами и жителями Корыстова явно не сложились.

Противостояние происходило даже на уровне собак.

Благородный сенбернар Иннокентий, страдающий от комаров, колючек чертополоха и бессмыслицы жизни на природе, — и крепкозадая вульгарная сучка Томка.

Кент боялся этой беспородной корыстовской дворняги до смерти. Поджимал хвост, всего только услышав из-за реки ее лай. А если эта беспородная сука прибегала к лагерю в поисках объедков, то просто уходил — прятался! — в палатке Вениамина.

— Может, это корыстовцы Яшку — того?! Напились, убили — и забыли. Излюбленная народная забава.

— Ага, и опять гуляют…

— Думаешь, местные?

— А может, кто-то приезжий?

— Приезжий?

— Ну, не здешний.

— Но кто?

— А белый «Москвич» помните? — заметила Зина.

И все задумались.

Этой белый «Москвич» появлялся каждую неделю, в выходные… Человек, который на нем приезжал, разводил костер, включал магнитофон… Он слушал всегда одни и те же песни. Часами неподвижно, словно окаменев, сидел у костра, смотрел на огонь и слушал свои неизменные мелодии… Что-то про колымский край.

— Так помните того мужика на белом «Москвиче», у реки? — наступала Зина. — Помните?

— Да, — согласился Кленский. — Помним. И что?

— Песни, которые он слушает, помните?

— Допустим.

— Между прочим, всегда одни и те же песни!

— И что? Да у нас половина населения сейчас слушает блатные песни. Как будто всю страну приговорили к пожизненному заключению…

— Да, такова наша жизнь, — подтвердил кто-то.

— Музыкальные вкусы, конечно, говорят о многом, — вздохнул Кленский. — Но обвинять на их основании человека в преступлении — это чересчур.

— Ну, не знаю… Горбатого могила исправит! — возразила Зина. — Сидит такой бывший зэк, слушает свои любимые песни, а потом как накатит былое — возьмет финочку отточенную — и вот…

— Что — и вот?

— Да почему ты решила, что тот человек с «Москвичом» бывший зэк?

— А я, между прочим, с ним говорила! Он и правда зэк! Сам мне сказал. Он двадцать лет в заключении отмотал. Говорит, совершил что-то страшное. В общем, приговорили-то его к пожизненному. Но выпустили, помиловали, потому что безнадежно болен. А он…

— Ерунда! Зина, скажи, что ты это только что придумала, — усмехнулся Вениамин.

— Да ничего я не придумываю!

— Или он хотел пошутить над тобой, напугать…

Робкая Дашенька слушала эту перепалку с широко открытыми от страха глазами. Все остальные — с большим интересом.

— Зинка любит сочинять… — фыркнула Валя.

— Хватит вам! — опять прикрикнула на девушек Вера Максимовна.

— В конце концов, разные могут быть версии, — заметил Вениамин. — Яшу мог убить кто угодно…

— Ну кто, например?

— А вот, скажем, те парни, что на «Хаммере» приезжали… Могли они его убить? Как вы думаете?

— Парни на джипе?

— Зачем им его убивать?

— Разборки! — с явным знанием дела опять вступил в разговор Миха.

— Мужики эти, возможно, копают в лесу оружие, оставшееся после войны, потому и ошиваются здесь, — заметил Вениамин. — Это хороший бизнес. Копают, реставрируют, продают, получают бабки. Что-то не поделили…

— С Яшей?! Что-то не поделили? — засмеялся Кленский. — Извините, Яша и разборки — плохо сочетающиеся понятия!

— Может, он что-то случайно узнал…

— Что, например? — уточнила Валя.

— Или увидел что-то, чего не следует.

— Что, что? — не унималась Валя.

— Ну что ты «зачтокала»! Откуда я знаю…

— В самом деле, — вдруг задумчиво заметил Владислав Сергеевич. — Яша постоянно собирал малину, пропадал ежедневно в лесу часа по два-три, блуждал по лесным дебрям…

— И что же?

— Ну, возможно, что, отправившись в очередной раз в дальний поход за малиной, Яша и обнаружил что-то такое, что и стало причиной его смерти…

— Да они потом приехали! — воскликнул вдруг озаренно студент Саша. — Сначала Нейланд уехал, а потом уж, на следующий день, эти парни на «Хаммере» заявились!

— Верно!

— А может, Яша умер от «того», что эти парни раскапывают? — вдруг заметил все тот же Саша.

— То есть?

— Ну, они ведь в лесу оружие, оставшееся после войны, ищут…

— Допустим.

— Помнишь, мы как-то тоже окоп заросший с костями нашли?

— Ну…

— Так вот. Говорят, эти солдаты, останки которых находят… Якобы они умирали часто не от ран, не от пуль… А от болезней. Тиф, холера!

— Тьфу на тебя! Еще накаркаешь…

— А Яша, между прочим, точно — вечно бродил черт-те где! Все и правда малинку собирал! Вот и дособирался: присел на завалинку, подцепил парочку бацилл, ну и…

— Что «ну и»? Он, когда уезжал, совершенно здоровый был.

— Его потом кто-то убил, уже когда он с бациллами был…

— Ага… Чтобы заразу не разносил! — засмеялся Саша.

— Хохмить, между прочим, не время.

— Да, юмор, тем более черный, сейчас неуместен… — согласился Кленский.

— Знаете что… Пойдемте спать, а то у меня уже ум за разум заходит от ваших версий, — предложила Вера Максимовна.

— А я говорю, Яшу мог убить кто угодно… — не унимался Вениамин.

— Ну кто, например?

— А если это шантаж? — вдруг вступил в разговор самый мрачный из студентов, Тарас, до той поры все время молчавший.

— Не понял… — удивился Вениамин.

— Угроза, запугивание! Ну, скажем, Нейланда убили только для того, чтобы запугать…

— Кого?

— Корридова.

— Кому нужно запугивать Корридова? Да он докторскую диссертацию двадцать лет защищал…

— А я говорю, возможен шантаж.

— У Корридова — враги? Чушь какая-то…

— Вот и ошибаешься. Нисколько не чушь.

— В чем же я ошибаюсь, по-твоему?

— За хорошую землю сейчас знаешь что могут сделать?

— Что?

— Убить.

— Возможно. Но при чем тут Корридов?

— При том.

— Про Закон об охране памятников забыл?

— A-а, ты об этом…

— Да! О том самом я тебе и толкую. Прежде чем начать любое строительство, нужно заключение Института археологии о том, что…

— Ну да, да… Помню. При чем тут только Корридов?

— Так у Корридова тут как раз нынешней весной пренеприятнейшая история случилась.

— Нынешней?

— Да.

— А что такое?

— Да он заключение составил…

— И что?

— Да не такое, как от него ждали.

— То есть?

— Представь, стоят три богатых хорошеньких коттеджика, а между ними свободное пространство. Незанятый участок земли. Лесок, лужок. И естественно, что обитатели богатых хорошеньких коттеджиков, которые дружат семьями, очень любят там тусоваться. В бадминтончик перекинуться, шашлычки опять же, на закат полюбоваться. И вот, представь, эту идиллию собираются разрушить! Некто хочет вляпать там свой, четвертый, коттеджик.

— И правда ужас…

— Ты бы что сделал?

— Не знаю. Порчу бы на него наслал. Сейчас столько объявлений в газетах.

— Ну, вот и неумно.

— А они что сделали?

— А эти умные люди подумали хорошенько — и в Общество по охране памятников обратились.

— Интересно…

— Нашли они там некоего Зернова. И этот Зернов за хорошие баксы состряпал им заключение. Строить, мол, ничего на этой земле нельзя. На месте лужка и леска находится памятник европейского значения. Городище. Не меньше.

— А там?

— Селище… Так себе, поганенькое. Ну, полведра керамики от силы наберется. Вот и все.

— Ну и?..

— Так когда Корридову институт поручил сделать заключение, он так и написал.

— Ну, и в чем суть?

— В том и суть, что нашла коса на камень. Зернову-то этому баксы надо отрабатывать. У них с Корридовым тако-ой скандал вышел! Такая война, такая вражда началась… От Корридова стали требовать, чтобы тот отказался от своего заключения, отозвал эту бумагу…

— А он?

— Ни в какую…

— А потом?

— Потом лето началось, и Арсений Павлович сюда, под Мширу, в экспедицию сбежал. Так, между прочим, это дело с коттеджиками и зависло.

— Что за жизнь!

— Кругом интриги…

— А почему мы вообще решили, что Яша убит? — вдруг рассудительно — сам здравый смысл! — поинтересовалась Вера Максимовна.

— А что же?

— Может, он умер естественной смертью?

— Естественной?

— Ведь если Яша был убит, то… должна быть рана!

— Да, должна…

— Точно! — оживился Миха. — От колющего, или режущего, или огнестрельного. Или хоть бы от чего-то, чем его, скажем, по голове стукнули.

— Верно…

— А у него, у Нейланда, ничего! — воскликнул Миха.

— А ты откуда знаешь? — поинтересовался Вениамин.

— Ну, не видно же было ничего такого… — вступил в разговор Тарас.

— Это, может, на первый взгляд не видно, — возразил Вениамин. — Ты же труп не осматривал!

— Ты что — предлагаешь мне его осмотреть? Благодарю покорно…

— Не благодари.

— В общем, надо бы, конечно, его осмотреть!

— Да нельзя ничего трогать до приезда милиции.

— Блин, ну сказал! — возмутился Миха. — Эта милиция когда еще приедет… Сам видишь! Ни слуху ни духу… Даже помидоры Алиска перестала привозить. Совсем тут без витаминов загнемся.

— Да выключи ты это радио. — Прекрасная Школьница Наташа повернулась вдруг к сидящему рядом с ней Вениамину. — Надоело: бубнит и бубнит…

— Не выключу. — На коленях у Вениамина действительно все это время бубнил транзисторный приемник.

— Неужели интересно слушать рекламу препарата «Вега-плюс»? Ты что — страдаешь алкоголизмом?

— Не страдаю. Но мне интересна сама эта мысль, подспудно внушаемая аудитории…

— Какая мысль?

— Вот послушайте.

— «Вы можете с помощью препарата «Вега-плюс» воздействовать на пациента без его ведома. Препарат излечит…» Ну, и так далее! То есть реклама предлагает: подсыпьте своему родственнику или знакомому в супчик или компот этого чудодейственного препарата! И, ничего бедолаге не говоря, подождите, что будет. Вылечится или нет? Совершенно, мол, безвредно. Никакого ущерба, а только польза.

— Ну так ведь, возможно, это правда? Что тебя смущает? — удивилась Наташа.

— Что якобы можно — без согласия самого человека! — подсыпать ему всякую гадость. Вот что меня смущает… Для его же блага, так сказать!

— Так для блага ведь!

— Ну да… Важно сделать первый шаг, правда?

— Что ты хочешь сказать?

— Важно сделать первый шаг, а дальше само пойдет. Покатит… Я хочу сказать, что теперь время такое: как-то незаметно стираются границы дозволенного. То, что прежде было недопустимым, сейчас кажется почти естественным. Сначала разрешаешь себе тайком подсыпать в компот какого-то якобы совершенно безвредного препарата, а потом…

— Ну какой у алкоголиков компот! — удивился Миха.

— Ну, в кока-колу, минеральную водичку…

— Наверное, им прямо в водку подсыпают… — всерьез задумался Миха.

— Кстати, кто у нас в тот день готовил? — Вениамин вдруг строго оглядел сидящих у костра.

— Я! Как всегда, я… — вздохнула Вера Максимовна. — И что дальше? Все ели одно и то же. И компот все пили, кстати… И все живы! Кроме Нейланда. А вот он компот, кажется, не пил…

— Дался вам всем этот компот…

Предположение студента Вениамина было, конечно, диким.

Но все замерли, впервые почувствовав себя подозреваемыми. Ведь если заподозрили одного…

— Нет, надо ехать в эту спорную Тульскую область и там писать заявление в милицию, — вздохнула, прерывая траурное молчание, Зина. — В конце концов, свет клином на Алисе не сошелся.

— Верно. Если место, где был обнаружен труп, это уже пограничная территория областей, то…

— Кто-то должен поехать в эту другую область, конкретно в город Стародедово — и написать там заявление в милицию! — подытожила Зина. — Они обязаны его принять. Как вы думаете, Вера Максимовна?

Китаева только махнула рукой:

— С меня хватит!

Глава 7

Назавтра никто никуда не поехал.

Необъяснимым образом понадеявшись, что само рассосется. Ну вдруг Алиска все-таки приедет и Яшу заберет? Или «ну кто-нибудь» заберет…

Погода между тем стояла по-прежнему прекрасная… И конечно, еще и поэтому каждый надеялся в душе, что Яшу «отсюда заберут».

В общем, все отправились, как обычно, на раскоп.

Все отправились копать…

И были тут же вознаграждены.

Едва начали работать, как раздался крик радости.

Кричал Корридов. Кричал, несмотря на всю свою обычную сдержанность.

И было от чего закричать…

Арсения Павловича долго подбрасывали в воздух.

Хотя на вид то, что он обнаружил, выглядело довольно невзрачно. Какие-то черноватые обломки…

На самом деле это была форма для медной отливки. Точней, ее фрагменты.

И не какой-нибудь там медной сережки форма. Бери выше!

Что сережки… Обломки глиняных форм с отпечатками сережек находили многие археологи. Но то, что нашли сейчас… В общем, это было уже почти сенсацией!

Это была форма для отливки небольшой — очевидно, ритуальной — фигурки.

— Батюшки…

— Вот это да!

— Идол! — почти хором ахнули студенты.

На расколотых обломках глиняной формы ясно отпечатались следы медного истуканчика…

Конечно, на взгляд неосведомленного человека выглядела эта редчайшая археологическая находка довольно невзрачно.

— Так… обломки глины! — разочарованно заметили прибежавшие на радостный крик Корридова Прекрасные Школьницы. — И что это значит вообще — «форма для отливки»?

— Ну, надо представлять, мои красавицы, хоть немного сам способ изготовления медных вещей в мастерской бронзового века, — вздохнув, пояснил Корридов. — Вот способ изготовления этой фигурки был таков… Сначала ее лепили из воска, потом обмазывали глиной. Обжигали. И когда воск вытекал, заливали пустоту расплавленным металлом. Потом раскалывали глину.

— Значит, именно такой обломок мы сейчас и нашли? — догадались Прекрасные Школьницы.

— Именно. И трудно переоценить важность этой находки.

— А что, Арсений Павлович: раз форму нашли… Стало быть, возможно, недалеко и до самого кумира? — оживленно заметил Вениамин. — Истукана, которого в этой форме отливали, можем мы найти, как вы думаете?

— Возможно, возможно… — уклончиво ответил Корридов.

— Помните, как Корридов заволновался, — шепнул Владислав Сергеевич на ухо Китаевой, — когда в тот злополучный раз — перед тем как обнаружился труп Нейланда! — металлоискатель запищал?

— Нет… Не помню, — помедлив, заметила та.

Она вообще больше молчала, видимо, ошеломленная важностью находки, хотя обычно восторги ее переполняли.

— Ну да… — продолжал шептать Кленский. — Вас ведь в тот момент, кажется, не было на раскопе — вы ушли с Алисой купаться… Знаете, я думаю, Корридов еще тогда решил, что металлоискатель, заливавшийся на раскопе соловьем, подтверждает его надежды. Найти идола — об этом археолог может только мечтать…

— Да точно можем найти тут идола! — вдохновенно продолжал между тем Вениамин. — Арсений Павлович! «Идем на идола»! Не меньше!

— Полегче… — буркнул вдруг Тарас Левченко, довольно хмуро наблюдавший за происходящим. — Не вижу, чему тут можно радоваться.

— То есть? — удивился Вениамин.

— «Они не поклоняются ни бронзе, ни золоту, ни серебру, из которых сделаны их идолы. А лишь тем существам, которые вследствие священных заклинаний вселились в эти искусственные изображения и живут в них», — мрачно и внятно произнес Левченко.

— Напугал! Это что — цитата?

— Цитата…

— Кого цитируешь?

— Неважно. Могу только сказать, что наиболее точно и полно свойства языческих кумиров описаны у раннехристианских писателей.

— Вот как? Ты, кажется, подготовился…

— Так что, следуя их комментариям, должен предупредить, господа: идолы никогда не считались простыми символами и изображениями.

— Да ну!

— Божество живет в идоле. Вот в чем дело… Оно воплощено в нем. Потому идол и становится настоящим богом, способным давать, например, здоровье и счастье… Или, напротив, отнимать их.

— Точка зрения идолопоклонника!

— Не думаю, что эта истина существует только в воображении идолопоклонников.

— Ты, значит, и в самом деле думаешь, что это истина?

Тарас промолчал.

А Вениамин снова повернулся к Корридову:

— Нет, ну скажите, Арсений Павлович, разве не можем мы найти здесь и самого идола? А?

— Верно! — поддержал его Саша. — Раз нашли форму для отливки — значит, тут была когда-то мастерская, и, стало быть, не исключено…

— Не будем торопиться, — явно сдерживая какую-то потаенную радость, заметил Корридов. — На раскопе, конечно, заметны и ясно прослеживаются все признаки мастерской. И это, безусловно, обнадеживает… Как вы знаете, мы уже недавно нашли здесь глиняный сосуд для разливания расплавленной меди…

— Ага! Я помню: ковшик нашли — с ручкой и носиком, — оживился Миха.

— Именно такие ковшики — археологи их называют «льежки» — и предназначались для разливания расплавленной меди. Тот, что мы нашли, явно был сделан не для отливки небольших украшений — сережек, например. Для их отливки и ковшики делались очень миниатюрные. Вообще же обычно на месте мастерских находят сосуды разного объема. Но здесь…

— А вдруг это была мастерская самого жреца?

— Не лишено смысла… Знаете, ведь изготовление идола тоже было ритуалом. Строго регламентированным. Скажем, если полагалось, разбивая форму, сделать семь ударов, значит, только семь. Именно семь. Ни одним больше. Если мастер ошибся, значит, неправильный идол.

— Можно взглянуть?

Владислав Сергеевич взял из рук Корридова обломок формы.

— Кажется, на глине остался комочек меди! — заметил он, разглядывая находку.

— Вот как? Любопытно! — еще больше оживился Корридов.

— Но ведь это, по сути, брак. — Кленский задумчиво смотрел на приставший, прикипевший к глине комочек меди. — Сама медная фигурка, очевидно, была испорчена?

— Это не брак, — сказал Тарас. — Это… неправильный идол.

— Неправильный?

— Кстати, неправильные могут не помогать, а наоборот.

— Что значит «наоборот»?

— «Наоборот» значит «наоборот», — проговорил Вениамин. — «Не помогать» — это значит «вредить». Противоположное по значению слово.

— Или, например, погубить, — мрачно заметил Тарас Левченко.

— Погубить? — растерянно повторила Китаева.

— То есть ты бы не хотел заиметь такого божка? — засмеялся Саша, повернувшись к Тарасу.

— Не рискнул бы…

— Брось, Тараска, ты уж слишком серьезно все воспринимаешь. Речь идет всего лишь о медной фигурке, к которой следует относиться как к объекту науки или как к предмету искусства. Ты же не боишься статуи Венеры в музее? Хотя когда-то Венера вершила судьбы…

— Однако не будем забывать, что эти «предметы искусства» прежде всего есть атрибуты молитвы… — поправил Кленский.

— «Болваны бездушные в домах не для чего-де иного, как для украшения, поставляются», как сказали бы в старину? — вздохнул Тарас. — Так?

— Так!

— Ну-ну… «Говорят, самих тех богов отнюдь в натуре нет, и в том весьма заблуждаются», — многозначительно произнес Левченко.

— В чем заблуждаются?

— «Ибо натуральное и сущее бытие сии ветхие боги имеют».

— Натуральное и сущее бытие имеют? Это что — опять цитата?

— Цитата…

— Боишься, как бы и до нас древний истукан не добрался?

— А может, он уже и добрался?!

— До кого это?

— А Яша?

— Перерыв! — объявил, неожиданно прекращая спор, Корридов. — Пятнадцать минут отдыхаем!

Студенты, продолжая переговариваться, ушли купаться.

А Кленский подошел к Арсению Павловичу, который, присев на краю раскопа, отмечал что-то на планшете.

— Что им, в самом деле, нужно было от этих идолов? Что их волновало?

— Вы имеете в виду человека бронзового века?

— Да… Что они у своих богов просили?

— Что просили?

— Да… Что? Пропитания?

— Ерунда… Что пропитание! Они жили под девизом «будет день, будет пища». И она была! — Корридов кивнул на коробки с найденными во время раскопок костями животных, которые стояли на краю раскопа.

— А что же им было нужно?

— Вы и сами, я думаю, это понимаете. Не пища, друг мой, нет… Их волновали отношения. То, что всегда волнует людей. Помните, мы это уже с вами обсуждали: нет союзов, нет никаких договоренностей… Все решается только насилием и оружием. Человеческая жизнь не стоила и медной сережки.

— Кажется, и сейчас ненамного больше.

— Но у человека, которому несколько тысяч лет назад принадлежал идол, — продолжал Корридов, — была, я думаю, огромная власть. Идолы давали ее, вот в чем дело. Власть над окружающими людьми. Это открывало беспредельные возможности для манипуляций с людьми.

— Вот как?

— Собственно, если у кого и была истинная власть в столь ненадежные и небезопасные времена, так это у обладателя такого истукана. — Корридов снова взял обломок черной глины и словно взвесил его на ладони.

— А как насчет похищения душ?

— Манипуляции с людьми нередко имеют итогом именно похищение души. Образно говоря. Ведь они превращают людей в послушных зомби.

— А что вы думаете о рассуждениях Тараса Левченко? Насчет того, что «божество живет в идоле»?

— Не волнуйтесь, — усмехнулся Корридов. — Боги, живущие в идолах, отлетали из них при смерти шамана, которому принадлежали идолы. Я вас успокоил?

— Немного, — тоже усмехнулся, но несколько принужденно, Кленский.

Вечером, в сумерках, отправляясь на речку купаться, Кленский видел, как Арсений Павлович бродит по раскопу.

«Уже и не видно ничего, а он все ходит. Предвкушает, не иначе…» — решил журналист.

Собственно, Корридов и не скрывал никогда, о чем мечтает более всего.

Идол эпохи бронзы — это и правда стало бы сенсацией.

Между тем рисунок жилища, возможно, принадлежавшего шаману бронзового века, характер находок явно ритуального назначения, мастерская по выплавке медных изделий, расколотая форма… Все говорило о том, что эта мечта не так уж и несбыточна.

Однако по археологическим правилам культурный слой, в котором есть признаки деятельности человека, проходят горизонт за горизонтом. Пока не доберутся до «материка».

И до «материка» было еще далеко…

Томительное и мучительное и ни с чем не сравнимое ожидание, когда наклевывалось что-то очень интересное, сногсшибательное, но рыть, выкапывать находку никак нельзя… Вместо этого нужно медленно снимать землю тонкими слоями по площади всего раскопа.

И потому приходится сдерживать себя, смиряя сердцебиение, ожидая — и иногда не один день! — пока не покажется весь предмет. Как остов затонувшего корабля из мелеющей воды во время отлива, когда море отступает.

Накануне вспыльчивый Корридов даже чуть не поколотил Миху за то, что тот поторопился «вырыть» показавшуюся из земли каменную зернотерку.

Владислав Сергеевич тоже знал это томительное и мучительное и ни с чем не сравнимое, счастливое ожидание…

Но сейчас Кленский грустно наблюдал за своим другом археологом. Подтверждалось давнишнее его подозрение, в котором он прежде не смел признаваться себе… Люди, в том числе и те, кто был в экспедиции, были Арсению Павловичу ну не то чтобы безразличны… Менее важны!

Менее важны, чем те, кто жил здесь пять тысяч лет назад.

Ясно было, что Корридов абстрагировался. Это было его удивительное свойство. Корридов всегда был «над бытом», над жизнью… И как теперь выяснилось, и над смертью тоже.

Собственно, не стоило ни обижаться, ни удивляться… Это была специфика его призвания. Как режиссер даже на похоронах близкого человека невольно отмечает удачный кадр… Как писатель невольно «использует» любого человека, если детали того стоят… Так и Корридов мог понимать «тот», бронзовый, мир, только унесясь мыслями, отгородясь невидимой стеной от «этого», реального.

А между тем следователь Алиса так больше и не приезжала. Испугалась, что Яшин труп испортит ей показатели.

Обычно энергичная Китаева явно была обескуражена неудачным общением с милицейскими чинами…

И на следующий день в милицию опять никто не поехал.

Жаль было — всем вместе и каждому в отдельности — прекрасные летние деньки… Они и так утекали скоротечно, как песок сквозь пальцы. Еще чуть-чуть, и снова холодный ветер, дожди. А там, глядишь, и завьюжит…

«В конце концов, все и так скоро разъедемся, — убеждал себя каждый. — В конце концов, никто не собирается оставаться здесь вечно. Тащиться в город в такую погоду?! Общаться с ментами?!»

И когда окончательно выяснилось, что никто никуда не едет и никакое заявление в милицию не везет, Кленский, никому ничего не сказав, стал сам собираться в дорогу.

Завел машину. На удивление легко. И поехал в Стародедово, в тамошнюю милицию.

Конечно, обращаться в милицию было себе дороже. Вдруг милиционеры еще возьмут какую-нибудь подписку о невыезде? Или затаскают как свидетеля. А там и не заметишь, как из свидетеля станешь подозреваемым, а потом и вовсе… В общем, отвозить туда заявление и вообще обращаться в органы Владиславу Сергеевичу не хотелось.

Но что оставалось делать?!

В городке Стародедове, где располагался РОВД, Кленский без толку проторчал полдня. Он долго и обстоятельно пытался что-то объяснить, жаловался на Алису…

Разговаривавший с ним милицейский чин, как выяснилось, знал Алису лично. Но, несмотря на сильное впечатление, которое производила на всех без исключения мужчин Алисина стать, признать ее аргументы — что территория вроде бы уже и не мширская! — чин не спешил. Заявление не принял и на жалобы Кленского не отреагировал.

— Но вы должны что-то сделать?! — риторически возопил Кленский.

— Должен… — как-то не очень уверенно произнес милиционер. — Мы и сделаем. Разберемся, не волнуйтесь. Поставим вопрос, выясним наконец, чья это территория.

— Вообще-то спорные территориальные вопросы решаются, как мы знаем из истории, веками, — уныло заметил Кленский.

— Мы постараемся быстрее, — успокоил его милиционер.

Наверное, надо было продолжать настаивать, куда-то еще ехать, требовать расследования, жаловаться на нерадивых милиционеров…

Но на Кленского напало странное безразличие. Сначала он еще по инерции корил себя, что не слишком решительно давит на милицию. Но потом под натиском этого беспрецедентного равнодушия к человеческой жизни журналист словно сломался.

«Может, Корридов и прав, что ему интереснее «там», в бронзовом веке, — думал он. — А ну их всех… Лето и в самом деле коротко!»

И он поехал обратно к Корридову с известием, что соседняя с Мширой область тоже упорно не хочет признавать труп «своим». Опасаясь, в свою очередь, за собственную «кривую преступности».

Как выяснилось позже, не без оснований… Бюрократическое чутье оказалось верным.

Того, что произошло потом, никакая «кривая» бы не выдержала.

— Дело опять затягивается! — объявил Владислав Сергеевич по возвращении своим «коллегам».

— И что теперь?

— Нейланд будет с нами, пока не разрешится территориальный спор между двумя областями.

— Ждем-с… — раздался чей-то несколько нервный смех.

А Арсений Павлович только махнул рукой и ушел.

— Правда, вопрос все-таки решается, — подсластил пилюлю журналист.

— Однако… Что будем делать — в ожидании? — начал переговариваться народ.

— Может, с утречка свалим отсюда?

— А Корридов? Оставим его одного?

— Ну, не знаю…

— А Яша? Так и оставим его в палатке?

— Я остаюсь! — выпалил Миха, чувствовавший себя в сложившейся напряженно-криминальной обстановке как рыба в воде.

— Я тоже остаюсь с Корридовым, — сдержанно произнес студент-археолог Вениамин. — Материал идет классный. Жалко бросать! Вдруг идол объявится?

— Да, имеет смысл остаться, — поддержал его и Саша.

Тарас Левченко только молча кивнул в знак согласия.

— И мы остаемся, — хором сказали Прекрасные Школьницы.

— Пожалуй, я тоже останусь… — неуверенно произнесла наконец Вера Максимовна. — Я остаюсь с детьми. Тем более что вопрос поставлен.

И все героически решили остаться…

А Кент при виде такого единодушия сел и, задрав голову, завыл.

Для пса это был почти приговор. Надежда вернуться в цивилизованную жизнь была для него, по всей видимости, разбита вдребезги.

«Привычка — удивительная вещь, — думал Кленский. — То, что в первый момент казалось всем нам невероятным — в двух шагах от тебя труп! — теперь, спустя довольно незначительное время, вроде как и ничего».

Сам-то Кленский был, в общем, рад. Он-то очень хотел остаться…

Не из-за идола. Из-за нее — из-за Виты! Из-за нежданно-негаданных, странных, но таких притягательных встреч-молчаний.

В его жизни появилась «она».

Кленский всю жизнь был уверен, что любовь — это фантазия сочинителей. И что вообще в литературе все описано неточно. Да и не может быть в ней, литературе, никакой правды. Факты скучны и малоинтересны сочинителям. А недоразумения и претензии возникают оттого, что люди пытаются получить в художественных вымыслах отчего-то именно достоверные сведения. Вместо того чтобы пользоваться энциклопедиями.

Теперь же в любовном дурмане, который на него так неожиданно накатил, он был вынужден признать: кажется, она существует! Его любовь была реальна, достоверна. Как факт, сообщенный энциклопедией.

Вечером в палатке, поправив свечу, он снова открыл том Рене Менара. Уже не наугад. И некоторое время рассматривал луврскую античную вазу с изображением вакханок…

«…ветер играет ее локонами, струящимися по плечам», — прочел он. И, улыбнувшись, закрыл том.

Жизнь была лучше книги. Он ждал новых встреч.

Глава 8

Материал шел действительно — студенты были правы! — классный.

Это была настоящая пруха. Находки сыпались как из рога изобилия, словно кто-то наворожил. Вот оно, археологическое счастье: то нет или мало — и скука; а то вдруг одно за другим… Чуть покопал — и почти сенсация.

И даже Яша Нейланд как-то отодвинулся на второй план.

Новый рабочий день ознаменовался еще одной интересной находкой.

На первый взгляд это был обыкновенный глиняный черепок. Но Корридов отчего-то долго тер его щеткой, потом послал кого-то из девушек к реке помыть, а когда она вернулась и вручила ему этот вымытый черепок…

Он торжествующе ухмыльнулся!

— Можно и мне взглянуть? — заторопился Кленский.

— Пожалуйста! — Корридов передал ему находку.

Это была плоская глиняная пластинка, похожая на печенье. На поверхности нанесены точки. Теперь, когда глина была очищена от грязи, это было ясно видно.

О происхождении точек догадаться было нетрудно: очевидно, художник «тыкал» травинкой по мокрой еще глине.

— Если посмотреть повнимательней, точки складываются в рисунок! — заметил Корридов.

— Птица? — предположил Кленский, рассматривая пластинку.

— Мне тоже так показалось…

— Да, ясно угадывается изображение птицы! — Остальные тоже принялись разглядывать находку.

— Точно…

— Амулет? — предположил Кленский.

— Да! — согласился Корридов.

— Неужели амулет?

— Возможно, этот предмет держали в руке во время совершения ритуала. Ясно, что на шею этот предмет не вешали и себя им не украшали — отверстия, как видим, для шнурка нет.

— Какого же ритуала?

— Ну, возможно, его держали в руке, когда ворожили для удачи. Или наоборот.

— Наоборот?

— Да.

— Проклятия?

— Возможно. До вашего приезда я уже находил нечто подобное, — продолжал Корридов. — Тогда это был глиняный цилиндрик, утыканный точками. И это тоже был рисунок. Голова быка.

— Вещи, конечно, очень странные… — вздохнул Вениамин.

— Даже Арсений Павлович ломает голову над их назначением! — с почтением заметила Китаева.

— Нет, никогда нам не понять уже, что это может означать, — пессимистично заключил Тарас.

— Ну почему же… Стоит попробовать! — заметил Кленский.

— А по-моему, и не стоит…

— Почему?

— Опасно. Я же говорю: древняя ворожба, древние идолы, ритуалы… Все это может быть опасно.

Опять затеялась дискуссия, и каждый, кто был на раскопе, что-нибудь да сказал.

Только Миха ничего не сказал. Потому что Михи по каким-то, очевидно очень личным, обстоятельствам в это время на раскопе не было.

— Конечно, есть и другая точка зрения, — слушая общий спор, заметил Корридов, — и некоторые археологи ее придерживаются и даже очень яростно отстаивают! — что это…

— Что?

— Вместилище души.

— Вот как? — заинтересовался Кленский. — Неужели?

— Да! — Корридов бережно забрал глиняную пластинку с изображением птицы, вновь по кругу вернувшуюся к журналисту.

— Вместилище души… — Кленский неохотно выпустил из рук древний — несколько тысяч лет! — амулет.

И тут раздался ужасный крик:

— А-а-а!

Кричал Миха.

— Его нет! — кричал он.

Вытаращив глаза и размахивая руками, Миха сломя голову бежал к раскопу.

— Нет его!

— Кого?

— Его!

— Кого — его?

— Яши!

— То есть?

— Пропал! Понимаете?! Исчез…

— Кто пропал?

— Яша!

— Но Яша умер!

— Да я в том смысле… — продолжал кричать тот.

— В каком?

— В общем, то, что там было… — И Миха растерянно замолчал, подбирая слова.

— Да говори толком!

— То есть тот, кто…

— Ты можешь объяснить наконец, что случилось?

— Могу!

— Так объясни.

— Ну, в общем, то, что в палатке лежало, исчезло!

— Тело исчезло?

— Да! — обрадовался Миха правильно найденному слову. — Тело! Тело исчезло.

— Из палатки?

— Да.

Усмехаясь и стараясь не слишком быстро шагать — нечего потакать фантазиям дебила! — все гурьбой, во главе с Корридовым, направились к палатке-саркофагу. Невольно все время шаг убыстряя.

Миха не врал.

Палатка была пуста.

Все молчали. Есть вещи, которым трудно найти объяснение — вот так с ходу…

Да и не с ходу тоже.

— Кому могло понадобиться уносить мертвое тело? — растерянно произнесла наконец Китаева.

— Может… — начал было Корридов и замолчал.

— Может, тот, кто Яшу убил… тот и похитил? — выдвинул свою версию Кленский.

— Но кто? — В недоумении все уставились на журналиста.

— Кто это может быть?

— Мы ведь даже не знаем, был ли он убит… — заметил Тарас.

Стоять перед пустой палаткой далее было бессмысленно.

Все еще немного пооглядывались по сторонам. Надо сказать, с некоторым страхом.

И даже пошарили по ближайшим кустам.

Ничего. Никого.

Для лисенка, баловавшегося остатками тушенки и проявлявшего, как выяснилось, интерес также и к мертвечине, такая «зачистка» палатки вряд ли была по силам. Это было бы не по силам даже стае диких собак, грифов или гиен.

Тем более вот так аккуратно открыть палатку, расстегнуть «молнии», а потом снова их застегнуть…

— А спальный мешок оставили…

— Да, мешок оставили.

— Может, он проснулся — и сам ушел?

— Проснулся?

— Ну, в смысле очнулся от летаргии?

— Летаргии?

— Долгого сна…

— Вот именно… Может быть, это искусственно вызванная летаргия?

— То есть?

— Ну, например, под воздействием какого-нибудь растения.

— Проснулся, потянулся… — пробормотал Корридов. — И ушел сразу в лес? Мог бы и к нам заглянуть…

— Ну, со сна ведь плохо соображаешь, Арсений Павлович! Когда, знаете, долго и крепко спишь, потом никак не очухаешься…

— Нет, не знаю! — подвел черту этой дискуссии Корридов.

И, словно оберегая от таких гигантских перегрузок мозги — сложно пытаться объяснить необъяснимое! — Корридов повернулся и пошел к раскопу.

— Вы как хотите… А я еще сегодня поработаю, — произнес он.

Он прошел несколько шагов и остановился.

— А ты что там делал? — вдруг резко повернувшись к Михе, спросил археолог.

— Я?

— Да, ты!

— Я… — Миха замялся.

— Ты зачем в эту палатку полез?

— Проверял…

— Что ты там проверял?

— Ну, в общем…

— Отвечай!

Это было похоже на допрос.

— Часы… — наконец раскололся Миха. — Часы проверял…

— Часы?

— Ну, на месте они или нет.

— А поточней? — продолжал допрашивать Корридов.

— Ну… — Миха снова замялся. — Я подумал: ну что они там лежат? Вдруг кто-нибудь залезет и возьмет? Лучше я…

— То есть ты подумал, — усмехнулся Корридов. — Ты подумал: лучше будет, если их сопрешь ты? Так?!

— Ну, в общем, да… Вроде того… — Миха вздохнул.

— Ты хоть знаешь, как это называется?!

— Не знаю, — простодушно признался Миха.

Все растерянно переглянулись…

Подтверждалось давнее подозрение Кленского: некоторые люди совершают самые ужасные вещи просто потому, что не знают, «как это называется». В простодушном детском неведении…

— Это называется, мальчик мой, мародерство! — объяснил Корридов. — Люди, которые грабят трупы, называются мародерами.

— Да нет, я не… Я не это… То есть я хочу сказать, я не маро… этот! — испугался страшного и непривычного для его лексикона слова Миха. — Не мародер я!

— А кто же ты, по-твоему?

— Нет, нет! Просто я подумал: лучше я их у себя пока подержу, часы эти… Хорошие ведь часы. Точные.

— Ну и что — подержал?

— Да нет же! Я пошел туда… — Миха махнул рукой в сторону брезентового саркофага. — Прихожу, открываю палатку, а его там…

— Нет?

Миха сокрушенно кивнул:

— Нету.

— Да, не повезло тебе, Миша! Часы, получается, кто-то украл раньше тебя. Причем вместе с трупом, — подвел итог Корридов.

Странный итог, ничего не скажешь.

— Ну, как хотите… Я иду работать!

И Корридов, презрев общее траурное настроение, ушел на раскоп.

Никто за ним не последовал.

Кажется, то, о чем втайне мечтала следователь Алиса, случилось. Яша исчез. Нет тела — нет и преступления. Нет человека — нет проблемы. Все стало на свои места…

Но не для археологов.

Кленский даже заподозрил в исчезновении, а точнее, в сокрытии трупа саму Алису — уж слишком все удачно для нее сложилось.

Однако, как бы там ни было, давить и на Алису, и на милицию Стародедова теперь не имело смысла — предъявить им было нечего.

Ночью в зарослях ив на берегу Мутенки кричала птица.

В непроницаемых для взора человека кронах этих огромных ив, нависавших над речкой, образуя темные тенистые своды, птицы водились в больших количествах. Они вечно щебетали, перекликались…

Но эта была особенная. Прежде Кленский ее вроде не слышал. Она издавала странные, отрывистые, резкие звуки, больше похожие на человеческие вскрикивания — будто кто-то хочет засмеяться или заплакать. Или напугать… Эти крики разволновали Владислава Сергеевича.

«Как будто душа потревоженная…» — подумал он.

И отчего-то вспомнил амулет с изображением птицы, найденный накануне. И слова Корридова: «Существует точка зрения, что это вместилище душ».

А рано утром все проснулись от лая.

— Кент, прекрати!

Кент сидел неподалеку от опустевшей «Яшиной палатки» и лаял как заведенный.

— Прекрати, тебе говорят! — снова прикрикнул Вениамин.

— Нет, пребывание на природе действует на эту собаку пагубно. Никогда она в городе так себя не ведет!

— Слушай… Может, посмотреть, что там так Кента взволновало? — нерешительно предложил Тарас.

— Ты хочешь сказать, что…

— Что — что?

— Да я даже не знаю, что еще можно предположить! Сначала этот Яша уезжает, потом обнаруживается мертвым в яме, затем исчезает вовсе… Что может случиться еще?!

Все собрались и гурьбой, медленно направились к палатке, чтобы выяснить, что «может случиться еще».

Но в палатке все было, как и накануне… То есть ничего.

Ничего и никого там не было.

И «молнии» палаточного полога снова поскорей застегнули.

— Ты чего брехал? — набросился на сенбернара его хозяин.

Вместо ответа Кент опять залаял как сумасшедший.

— Я лично ничего не понимаю. Совсем крыша у пса поехала! — Вениамин вдруг зажал нос.

Все уже это сделали раньше.

— Странно! — пробормотал кто-то.

Это действительно было странно… Трупа в палатке больше не было. А вонь от нее между тем шла несусветная.

Как будто труп превратился в невидимку и продолжал там разлагаться. Стоять рядом с этой палаткой было испытанием.

И Кленский не выдержал.

— Надо посмотреть, в чем там дело…

Снова расстегнули палатку.

И теперь только заметили, что краюха черного хлеба, оставленная рядом с кружкой по обычаю — для покойника, — была разломана. А водки в кружке здорово поубавилось.

— Смотрите!

— Кошмар какой-то…

На брезентовом полу палатки ясно был виден след от ботинка. Стали вглядываться в рисунок отпечатавшейся подошвы, сверяя со своей обувью.

— Это не мой…

— И не мой!

— У меня ромбики на подметке, а тут какие-то кружочки отпечатались.

Все поглядели на Миху.

— Сличайте! — покорно согласился тот.

Уже не слишком стесняясь, особо внимательно осмотрели Михины кроссовки.

Но таких «кружочков» и у него не обнаружилось.

— Кто же этот след оставил?

— Размер большой… мужской размер!

— А у Яши-то был сорок пятый, — пробормотал кто-то. — Не меньше…

— И что?

— А то! Знаете, такое ощущение, что наш труп, где-то походив, опять сюда возвращался! — заметил Тарас.

— И снова ушел? А запах остался?

— И снова ушел. А запах остался…

— И опять придет?

— Возможно…

— У тебя что, Тарас, совсем крыша поехала? — как можно сдержаннее поинтересовался Вениамин.

— А у тебя еще нет?

— Нет.

— Вот это и странно — у нормального человека крыша просто должна уже была бы поехать!

— Как у Яши? — робко заметил кто-то из Прекрасных Школьниц.

— Уж если тут и есть кто нормальный, так это я, — возмутился Вениамин, — а вовсе не ты, Тарас…

— Вообще лучше снять эту палатку и убрать, — заметил Владислав Сергеевич. — Запах к тому же от нее действительно ужасный.

— К чему это — «к тому же»? — насторожился Вениамин. — Вы тоже это хотите сказать?

— Что «это»?

— Что Яша и правда «ходит»?

— Видишь ли, не хочу тебя огорчать, — снова вмешался Тарас, — но возвращение мертвецов было обычной неприятностью для наших предков. Обычной, понимаешь? То есть ничего выдающегося. Именно поэтому люди тысячелетиями придумывали множество приемов, изощрялись как могли, чтобы обезопасить себя от таких визитов.

— Ты предлагаешь и нам подумать над этой проблемой?

— А ты хочешь, чтобы Нейланд так и ходил туда-сюда?

— Я тоже считаю… Умер так умер! — вздохнул студент Саша. — Нечего ходить.

— Уходя уходи?

— Ага…

— Слушайте, давайте все-таки не переходить границы здравого, разумного… — уже не слишком энергично возразил Вениамин.

— Давайте…

— Поэтому предлагаю эту палатку убрать! — снова предложил Кленский.

Охотников выполнять это задание не нашлось.

Корридов все это время безучастно и мрачно, наблюдая за происходящим, молчал.

Тогда Кленский сам вытащил колышки и приподнял край палатки…

О ужас…

Под ней лежала отрезанная собачья голова.

Оскаленная мертвая собачья морда…

И это была Томкина голова. Гостья из деревни Корыстово, время от времени любившая наведаться в лагерь археологов за объедками из мусорной ямы, поплатилась за свой очередной визит головой… В буквальном смысле.

— Вот отчего запах-то… — ахнула Китаева. — От Яши так не пахло.

Все ошеломленно молчали.

А с Кентом случилась форменная истерика. Он зашелся таким истерическим лаем — взвизгивая и даже всхлипывая! — какого от него еще никто никогда не слышал.

— Как пес разволновался! — снова сострадательно заметила Китаева.

— И немудрено, — поглядел на собаку Саша.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Собственно, если руководствоваться классическим для юриспруденции «Кому это выгодно?», только у сенбернара и был мотив для такого убийства. Все мы отлично знаем, что Кент Томку боялся и ненавидел…

— Хватит острить!

— А что еще можно предположить?

С этим все молча согласились. Предположить больше и правда было нечего.

Таким странным, можно сказать диковинным, было это преступление. Отрезать собаке голову… И потом положить под палатку!

Когда уходили, Кленский протянул Арсению Павловичу глиняную обожженную пластинку, утыканную точками.

— Это я обнаружил, когда снимал палатку… Лежала рядом с отрезанной собачьей головой.

— Вот как?

— Что это, по-вашему? Тоже древний амулет?

— Это? — Корридов повертел в руках. — Это сделано кем-то совсем недавно.

— Зачем?

— Обычное развлечение нашей экспедиционной молодежи… Здесь много глины, детки лепят всякие финтифлюшки, обжигают… Сувенир или… Шутка!

— Шутка? Вы думаете?

— А вы — нет?

— Нет. Мне кажется, что цель была другой. И что это совсем не шутка и не развлечение…

— А что же это, по-вашему? — усмехнулся Корридов. — Вместилище Яшиной души?

— А вдруг…

— Что — вдруг?

— Вдруг кто-то ворожит?

В ответ Корридов только возмущенно то ли хрюкнул, то ли фыркнул… И ушел, явно снова погрузившись в свои научные раздумья.

Вечером собрались, как обычно, у костра. Почти все. Кроме Прекрасных Школьниц. Они решили искупаться. Они вообще прежде любили по вечерам купаться — плескаться, как наяды в лунном свете, в темных водах Мутенки. Правда, теперь «боялись одни». Но студент Саша вызвался девушек сопровождать:

— Приятная миссия…

С визгом, закутавшись в полотенца, купальщицы и Саша удалились. А остальные остались у костра.

— Зачем нормальному человеку убивать домашнее животное? Отрезать собаке голову! — начал разговор у костра Вениамин.

— И тем более подкладывать под палатку?! — подхватил Миха.

— А кто сказал, что речь идет именно о нормальном человеке? Я лично в этом совсем не уверен… — заметил Кленский.

— Я тоже. Ведь и действие совершенно ненормальное, — поддержала его Китаева.

— Вот уж не думаю… — вполголоса, словно только для самого себя, произнес Корридов.

— То есть?

Корридов покачал головой:

— Ничего странного и ненормального я не вижу.

— То есть вам кажется, что это адекватно? Отрезать собаке голову и положить под палатку?

— Смотря с позиции какого времени рассматривать это действие… — загадочно усмехаясь, заметил Корридов.

— Может быть, поясните свою мысль? — подозрительно оглядывая Корридова, произнесла Вера Максимовна, словно засомневавшись уже и в адекватности своего руководителя.

Вместо пояснений Корридов молча достал из кармана куртки крафтовый бумажный мешочек и погремел им, как погремушкой. Внутри пакетика что-то перекатывалось.

— Что это там у вас гремит? — настороженно осведомилась Вера Максимовна.

— Косточки! — догадался Кленский. — Верно?

Корридов молча кивнул.

Он протянул Китаевой пакет, указывая на надпись, сделанную его почерком.

— «Череп собаки», — медленно и удивленно прочитала она вслух.

— Да, верно. Это одна из наших находок, — пояснил археолог. — И этому собачьему черепу несколько тысяч лет. Когда-то он лежал придавленный концом бревна. Так его положили.

— То есть? Что вы хотите этим сказать?

— Только то, что это довольно обычный для бронзового века вариант оберега…

— Что за оберег?

— Под угол сруба при строительстве «дома для мертвых» подкладывали голову собаки.

— Зачем? — ужаснулась Вера Максимовна.

— Чтобы стерегла, ясное дело! — явно дивясь бестолковости своей собеседницы, объяснил Корридов. — Для чего же еще?

— Но что же следует из этого, извините, «народного обычая»? Почему под Яшиной палаткой лежала собачья голова?

— Палатка — тоже дом.

— Чей, позвольте узнать?

Корридов пожал плечами:

— Вы сами сказали — Яшин.

— Как это?

— Так это. Получается, что это теперь Яшин дом. Последнее пристанище… Это его «дом для мертвых».

— И голову собаки подложили под палатку, чтобы она этот дом стерегла? — догадался Кленский.

— Разумеется… Только и всего.

— Ничего себе «только и всего»! Но кому пришло в голову возрождать старинные обычаи?

— Неплохо бы это выяснить, — согласился Арсений Павлович. — Я вообще думаю, что шутки заходят иногда слишком дале…

Корридов не договорил — в это мгновение раздался какой-то странный звук…

Возмутителем спокойствия опять был Миха.

— Ты чего? — Все повернулись к бедному парню.

На этот раз Миха уже не кричал… А только шипел.

Сильно жестикулируя, как глухонемой, он тыкал пальцем куда-то в сторону леса и луга. И шипел:

— Ш-ш-ш…

— Да что «ш-ш-ш»? — Вениамин треснул его по спине.

— Яш-ш-ша… — наконец, преодолев спазм, вызванный, очевидно, очень сильным стрессом или даже шоком, выдохнул Миха. — Там был Яша… Я его сейчас видел!

Все переглянулись с понимающим видом: слабому Михиному рассудку жизнь в постоянном напряжении оказалась не по силам.

Даже не обсуждая проблему, коллектив негласно и мысленно объявил Миху больным.

— Не верите? — Миха дрожал. И дрожал он от страха.

— Не верим!

— Это он был! Точно он… Долговязый такой — и в этой панамке своей камуфляжной, в которой он всегда ходит!

— Ну, все с вами ясно, голубчик… — И Вера Максимовна стала всерьез обсуждать вопрос о вывозе Михи. Точней, о «самовывозе». — Знаете что, поезжайте вы, Михаил, домой, к маме, — заключила она проникновенно свою нехитрую мысль тоном, исполненным милосердия и сострадания.

И все согласно закивали.

Но, обычно развязный и нагловатый, парень только испуганно мотал головой.

— Он это был! Он! Как живой… Яша! — с таким ошарашенным видом повторил Миха, что все подавленно замолчали, притихли.

Между тем у костра появились Прекрасные Школьницы и Саша.

— Вы чего затихли? — удивились они. — Странные какие-то!

— Затихнешь тут… Вам там, у реки, никто не встретился?

— Никто!

— А что такое? — испугались Прекрасные Школьницы.

— Да вон Михе только что Нейланд привиделся!

— Ужас! — ахнули девушки.

— Правда привиделся? — засмеялся студент Саша.

— Правда!

— А вот у меня прошлым летом, в другой экспедиции, такой был прикол!

— Ну, начинаются байки… — недовольно буркнула Китаева.

— Пошел я как-то в соседнюю деревню, — продолжал Саша. — Взял там у пацана велик покататься. Выезжаю на дорогу, и бамс — попадаю под машину! Ничего особенно страшного… Но водила испугался, отвез меня быстренько в больницу… Меня там бинтами ну всего с ног до головы обмотали. Я полежал немного — смотрю: вроде ничего, не помер! А лежать-то скучно… Ну, я и сбежал оттуда. Возвращаюсь обратно, к своим. А почти ночь уже… Все сидят у костра. А я иду весь белый — в бинтах! В темноте кромешной… Да они чуть со страху не описались! Думали, привидение.

— Не смешно, — оглядываясь по сторонам, почти шепотом произнес Тарас.

А Корридов, взглянув на студента Сашу крайне неодобрительно, покачал головой и молча удалился к своей палатке.

Глава 9

— Проснитесь, Владислав Сергеевич! Проснитесь…

Кленский открыл глаза. Кто-то звал его и скребся у палатки, пытаясь расстегнуть «молнии» полога.

— Кто там? — спросонок испугался журналист.

— Это я. — Ему ответил какой-то осипший шепот.

— Кто это — я?

— Ну я, я…

— А поточнее? — Кленский совершенно не узнавал этого странного шепота.

— Да я это, Миха!

— Черт! — Владислав Сергеевич чертыхнулся. — И что дальше?!

— Проснитесь, это очень важно!

— Ужас какой-то… — Кленский взглянул на часы. — Четвертый час утра…

Он вылез из палатки и включил фонарь.

— Не включайте! — Миха тут же закрыл фонарь рукой. — Я не знаю, как он реагирует на электричество.

— Он — это кто?

— Увидите… — мрачно пообещал Миха. — Сейчас увидите!

— В чем все-таки дело, Михаил?

— Сейчас узнаете! Только сначала разбудите Корридова, пожалуйста.

— А что-нибудь полегче не желаешь, чтобы я исполнил? Например, луну с неба достал… Нет?

— Нет. Луну не надо. Корридова нужно разбудить, — упрямо повторил Миха.

— А сам не хочешь это сделать?

— Не хочу. Он меня убьет.

— Сообразительный… Хочешь, чтобы он убил меня?

— Надо разбудить Корридова, — как заведенный повторял Миха. Глаза у него при этом были расширены от ужаса.

— Ну хорошо… Давай попробуем!

Тяжко вздыхая и чертыхаясь, журналист направился к палатке Корридова.

Миха, след в след, за ним.

— Будить Корридова! — возмущенно повторял Кленский. — Да это равносильно самоубийству… Надеюсь, Миша, риск того стоит?!

— Стоит… — убежденно повторил Миха. — Сами увидите…

— Что увидим-то?

— Увидите, что я не вру.

— Ну, сам понимаешь, Михаил, это должно быть нечто! Иначе нам с тобой просто не жить.

— Лучше пусть Арсений Павлович убьет, чем… — странно произнес Миха и, не окончив фразы, подавленно замолчал.

Наконец они подошли к палатке археолога.

— Арсений Павлович! — позвал Кленский нерешительно.

Молчание.

— Проснитесь! Это очень важно!

В ответ молчание.

— Дохлый номер… — пробормотал Кленский. И, собравшись с духом, сам открыл палатку и потянул за спальный мешок.

— Черт!

Сначала в них что-то полетело. Что-то тяжелое.

Потом раздались возмущенные вопли.

Наконец все-таки из палатки вылез Корридов.

— Ну, говори! — Кленский подтолкнул Миху к Корридову. — Выкладывай, что там у тебя случилось. Рассказывай Арсению Павловичу, в чем дело.

Корридов слушал невнятное Михино блеянье весьма мрачно и свирепо. И в полном молчании. Непонятно было даже, спит он еще или все же проснулся.

— Веди! — со вздохом наконец велел он Михе.

И тот двинулся вперед… К раскопу.

Не доходя до него метров сто, Миха вдруг остановился. От неожиданности остановились и Кленский с Корридовым.

Это и в самом деле было нечто… Как Миха и обещал!

На краю раскопа сидел человек. Мертвенно-бледное лицо.

Камуфляжной расцветки Яшина панамка.

В полном молчании, можно сказать, не дыша, Корридов и Кленский созерцали несколько мгновений это видение.

И в это время Корридов вдруг чихнул.

Фигура вздрогнула, поднялась — и стала в серебристом лунном свете медленно спускаться по пологому склону на луг.

На миг «оно» обернулось и поманило людей неестественно длинным пальцем.

— Я сейчас описаюсь, — прошептал Миха.

Фигура покачала головой, словно осуждая такие неприличные намерения… И потом снова стала удаляться.

По росному лугу тянулся за Яшей след.

Корридов молчал. А Кленский ошеломленно смотрел вслед удаляющейся фигуре.

— Видели? — шепотом спросил его Миха.

— Видел, — первым признал «очевидное — невероятное» Кленский.

— Теперь верите, Владислав Сергеевич?

— Верю…

А что оставалась Кленскому делать?

Это был Яша. Оживший Яша… Ну, вроде бы оживший! И Кленскому только и оставалось, что верить собственным глазам.

— Ну вот! Видите! — засуетился, вспоминая свои обиды, Миха. — Я же вам говорил. А вы все: дурак, мол, Миха, дурак!

— Я еще не изменил своего мнения, — мрачно произнес Корридов.

— А вам что же — не страшно?

Корридов пожал плечами.

— Как же ты его засек? — вдруг поинтересовался Арсений Павлович у Михи.

— Он к палатке подходил, к моей…

— Да ну?!

— Клянусь. Подошел, шаги такие тяжкие — хрум-хрум, — только ветки хрустят. Остановился там снаружи, а я лежу в палатке ни жив ни мертв, зажмурился. А он ко мне вдруг обращается…

— Вот как? Обращается?

— Да… «Миха!» — говорит он мне… — Парень замолчал, переводя дыхание.

— Что сказал-то? — невозмутимо поинтересовался Корридов, как будто речь шла о самом заурядном разговоре.

— В общем, он сказал… — Миха снова нерешительно замолчал.

— Ну, давай, давай выкладывай!

— Он сказал: «Верните мне мой дом!»

— И все?

— Нет, не все. Он еще раз повторил… Передай, говорит, всем: «Верните мне мой дом!»

— Палатку, что ли, просит ему вернуть?

— Получается, что так.

— Ну, поставим… Жалко, что ли. Что он только делать там собирается? Спать, переодеваться к обеду? Не объяснил?

— Нет… — Миха испуганно покачал головой.

— Так, значит… Ты обнаружил его исчезновение… И появление тоже обнаружил ты! Молодец, ничего не скажешь… И почему это именно с тобой у этого трупа-шатуна такой контакт?

— Не знаю… — смутился Миха.

— А правда, почему он именно с тобой решил поговорить, Михаил? — удивился и Кленский. — Почему он тебя выбрал передавать нам свои «сообщения»?

— Почему именно меня? — недоуменно повторил Миха.

— А башка у нашего Михи пустая, — объяснил Корридов. — Через вас, Кленский, например, ничего не передашь, ваша голова мыслями переполнена. А у Михи — как почтовый ящик или дупло. Пустая!

— Потом он еще сказал, — продолжал Миха стоически, не обращая внимания на насмешки Корридова. — Он сказал мне: не ходи за мной…

— Ну а ты?

— А я все-таки потом вылез из палатки, чтобы посмотреть.

— Разумно… Для такого идиота.

— Как же — не испугался? — удивился Кленский.

— Превозмог! — с трудом выговорил сложное слово Миха.

— С ума все посходили! — Корридов повернулся и пошел к своей палатке.

— Вы куда, Арсений Павлович?

— Куда? Вы еще спрашиваете куда? — Корридов зевнул. — Спать, разумеется. Или вы предлагаете позавтракать?

И он снова зевнул.

И вдруг на следующий день приехала Алиса…

Явилась не запылилась, когда все сидели за столом и обедали.

Выложила пакеты со свежими овощами — огурцы, помидоры, зелень.

— Витамины, — пояснила она.

Все были просто потрясены этим явлением.

Но понемногу пришли в себя — и наперебой бросились рассказывать следовательнице об исчезновении Яшиного трупа и его странных визитах… В общем, обо всех тех «удивительных вещах» — выражение принадлежало Китаевой, — что происходили с археологами последнее время…

Алиса внимательно все выслушала и произнесла только два слова:

— Тем более.

— Что это значит — тем более? — заинтересовался Корридов, поскольку далее Алиса замолчала. И пауза эта затягивалась.

— Тем более, — снова сказала следовательница, — не буду я заниматься неизвестно чем.

— Поясните все-таки… — попросил Корридов. — Что значит «неизвестно чем»?

— А то и значит! Если бы этот ваш Яша оставался трупом, я бы еще подумала…

— Неужели?!

— Может, и забрала бы его в конце концов. А так…

— Что «а так»?

— А так… То ходит, то лежит! Сами разбирайтесь.

— Вот как?

— И вообще… — вздохнула устало Алиса Сахарова. — «А был ли мальчик?»

— То есть?

— Может, вообще не было никакого Яши?

— А кто сидел у костра и читал, кто собирал малину, работал с нами на раскопе? — задумчиво почесывая затылок, поинтересовался студент Вениамин.

— А вы уверены, что так оно все и было?

— По-вашему, мы все одномоментно свихнулись?

— Ну, тогда другой вопрос: а был ли этот ваш «мальчик» мертвым? Да и вообще! Какая, собственно, разница: был, не был…

— То есть?

— Вы все хотели, чтобы проблема как-то разрешилась, — вот она и решилась.

И все изумленно уставились на Алису, переваривая услышанное.

— Ничего себе «решилась»… — пробормотал Вениамин.

— В общем, повторяю, с такими трупами милиция дел иметь не будет: то ходит Яша, то лежит. Сами разбирайтесь.

И вечером у костра, когда Корридов ушел спать, молодежь стала разбираться.

— Ну и дела…

— Да уж! Жизнь становится все удивительней…

— Верно.

— А может, права Алиска: какая вообще разница?

— То есть?

— Ну, ходит и ходит… Кто-то!

— Вот именно — кто?

— Кадавр — ясное дело… — хихикнул Саша.

— Может быть, может быть… — пробормотал Тарас.

— Ну, только не надо… — попросил Вениамин. — Давай без этой рыночной мистики, я очень прошу!

— Не проси.

— Вот как, это почему же?

— Потому что неспроста все это… — веско произнес Тарас.

— Ты о чем?

Левченко на мгновение задумался.

И в это время, нарушая царившее вокруг полное безветрие, вдруг налетел странный, почти ураганной силы порыв ветра…

Тарас молча оглядел высокие травы, по которым пробегали сильные волны, и произнес:

— Пока не знаю, что все это значит… Но знаю одно: неспроста!

— Давай говори! — потребовал Миха.

— Специалист по аномальным явлениям… — усмехнулся Вениамин.

— Не иронизируй. Место, я ведь предупреждал, тут особенное, — вздохнул Тарас. — Ямку с щучьими зубами, которую на раскопе обнаружили, помните?

Все замолчали, задумавшись. Рыбьи головы, сложенные кем-то этак пять тысяч лет назад в отдельную кучку, наводили на размышления.

— Это да! — произнес кто-то.

— Добрые люди селедочными головами не питаются, — усилил свое предположение Тарас.

И все снова замолчали.

— А вот и кровавая луна! — произнес вдруг кто-то.

Луна и правда была подернута в этот вечер дымкой красноватого цвета.

— Да… Напрасно мы все-таки елочками тогда не посыпали дорогу, — пробормотал кто-то. — Надо было, надо… Чтоб мертвец не возвращался! Вот Яша и ходит.

— Не к добру… — произнес кто-то.

— А эта зараза, Алиска, опять уехала…

— Зачем, спрашивается, приезжала?

— Огурцов привезла… Добрая!

— Нет, надо отсюда уносить ноги…

— В любом случае мы не можем бросить Нейланда. Живой он или мертвый, неважно… — заметил Вениамин.

— Неважно? Ты уверен, что это неважно?

— Да. Вместе приехали, вместе и уедем.

— Может, он как тень отца Гамлета? — заметила Прекрасная Школьница Зина.

— То есть?

— Хочет что-то нам рассказать! Потому и ходит…

— Что именно рассказать?

— Ну, о том, что с ним случилось.

— Что ж не говорит? — хмыкнул Саша. — Сколько уже ходит… Ходит и ходит! Давно бы уже мог рассказать.

— А может, это предупреждение?

— Ты о чем, Зинок?

— Ну, предупреждение, чтобы мы были осторожны… Что, мол, что-то может случиться.

— С кем? — уточнила Валя.

— С тобой, например…

— А может, с тобой?

— Да с кем угодно… Может, с ней? — Зина указала на молчаливую Дашеньку.

— Надоела ты, Зина, со своими примерами…

У костра опять заспорили.

Стоя в стороне, Кленский слушал ребят молча, задумавшись.

— Да ладно вам, — студент Саша прервал спор. — Какая разница: предупреждает кадавр о том, что может случиться, или хочет рассказать, что случилось? Все равно ничего не говорит.

* * *

Рано утром все проснулись от крика. Доносился он с раскопа… И принадлежал Корридову.

Когда наконец, выбравшись из спального мешка, Кленский прибежал к раскопу, Арсений Павлович продолжал еще кричать.

Кроме того, он ругался — самыми ужасными словами, — размахивал руками и вообще был в абсолютном неистовстве.

Народ молча и мрачно толпился вокруг него.

— Что случилось? Убили, что ли, еще кого-нибудь? — испугался журналист.

Китаева покачала головой:

— Хуже.

— Хуже?

— Да!

— У нас тут та-акое… — подтвердили студенты и указали на раскоп: — Мало не покажется!

То, что случилось, и правда было хуже. Во всяком случае, не лучше.

Раскоп был загублен.

— Ужас… — Кленский, сокрушенно качая головой, смотрел на раскоп. Тот был перерыт так, как будто по нему прошло стадо свиней.

— Что это значит?

— Что?! Все очень просто, — гневно дыша, стал объяснять Корридов. — Некие подонки покупают металлоискатель и копают… Как картошку! По принципу «что-нибудь да найдешь»!

— В общем, фигачишь квадратно-гнездовым методом, пока что-нибудь ценное в земле не обнаружишь, — встрял в разговор Миха.

— Да! Именно так, — подтвердил Арсений Павлович.

— Что значит «фигачишь»? — изумилась Вера Максимовна.

— Роешь, голубушка, роешь! На штык, как картошку.

— Но это же варварство! — возмутилась Вера Максимовна.

— Увы… Человеческие качества у «хомо сапиенс» биологически не закреплены, — вздохнул, немного стихая, Корридов.

Это была его любимая сентенция, означавшая: если человек ведет себя как животное, этому не следует удивляться.

— Но кто все-таки мог это сделать? — сокрушенно воскликнул Кленский.

— Ну, кто, кто… Скорее всего «черные археологи».

— Возможно, те ребята, что приезжали тогда на «Хаммере», — заметил Вениамин.

— Думаете?

— Почти уверен.

— Но что им надо тут было?

— Что надо? — удивился Вениамин. — Арсений Павлович ведь уже сказал: они копают по принципу «что-нибудь да найдешь».

— Что ищут?

— Еще спрашиваете… Известно что! Металл. В основном монеты.

— Значит, здесь рыли без определенной цели?

— Кто знает… Может, и с определенной!

— То есть?

— Это ведь целый бизнес. Причем основательный. Предварительно некие подонки даже изучают годовой отчет Института археологии. Потом покупается металлоискатель, а потом…

— Да, я поняла, — вздохнула Вера Максимовна. — Потом — «фигачишь»!

Весь день Арсений Павлович то и дело возвращался к загубленному раскопу. И, сокрушенно качая головой, смотрел на его поверхность, которая была перерыта так, словно здесь и впрямь прошло стадо свиней, возвращаясь в городище. Будто время вернулось назад…

Смотрел, смотрел…

А на следующий день Корридов снял дерн и «прикопался» рядом, слева от загубленного раскопа.

Солнце заходило, в зарослях ив на берегу реки снова принялась кричать странная птица…

Работа на новом раскопе уже закончилась.

И Кленский не выдержал. Прихватив фотоаппарат, отправился на птицу взглянуть.

Кленский вообще-то любил поохотиться с фотоаппаратом. Это было еще одно его хобби. Если Яша Нейланд собирал малину, то Кленский часто в свободное от раскопок время бродил по окрестностям и по берегам Мутенки с фотоаппаратом. Правда, в связи с событиями последних дней такого желания как-то не возникало.

Но теперь, слушая эти волновавшие его отрывистые, резкие крики странной птицы — больше похожие на то, что кто-то хочет засмеяться или напугать, — журналист решил прогуляться.

— Как птица странно кричит, — заметил он Корридову, который встретился ему по пути.

— Куда это вы?

— Пойду поохочусь. — Владислав Сергеевич улыбнулся, показывая фотоаппарат.

— Ну-ну… — кивнул археолог.

Таких ив, как на берегах Мутенки, Кленский прежде не видел.

И дело было даже не в том, что были эти деревья необычайно стары, кряжисты и высоки. Дело было в особой причудливости их форм.

Легенда о людях, превращенных в деревья, или мифы о дриадах, чья жизнь связана с деревом, здесь приобретала пугающую достоверность. Природа на берегах Мутенки словно вплотную занялась очеловечиванием древесного материала. Изгибы ветвей и стволов так удивительно напоминали изгибы человеческих тел, рук и ног, что — особенно в сумерках! — казалось, будто к берегам потаенно струящейся по дну оврага речки сходятся превращенные.

Особенно удивительны были два дерева… Гигантские, что называется, в два обхвата. С мшистыми, покрытыми наростами зеленого лишайника стволами. Сросшиеся у корня.

Владислав Сергеевич решил отчего-то, что именно в ветвях этого раздвоенного, как Яшино сознание, дерева и пряталась странная птица.

Но, когда журналист подошел, крик смолк.

Кленский задрал голову, чтобы рассмотреть этого невидимого крикуна. Козодоя, или как там его…

Какая-то птаха и правда скакала по ветвям этого раздвоенного дерева…

Птичка была невеличка и даже красива. И Кленского удивляло, что такое милое создание может издавать такие омерзительные, отрывистые звуки.

Но, очевидно, кричала все-таки другая птица. Потому что после небольшой паузы отрывистые резкие звуки раздались снова, и откуда-то теперь со стороны.

И крик этот приближался, как будто птица перелетала с ветки на ветку, все ближе и ближе…

Владислав Сергеевич приготовил фотоаппарат. Он был уже уверен, что вот-вот увидит птицу в просвете между листьями.

И он бы увидел…

Но что-то отвлекло его внимание. Увы, он даже не успел осознать, что именно его отвлекло. Что-то попало в кадр, помимо синего неба, окаймленного зеленой листвой.

Он успел нажать на кнопку…

Но в то же мгновение резкий внезапный удар, словно этот самый козодой, увеличившись до гигантских размеров, железным клювом долбанул его по темечку, вывел его из реальности.

Когда Владислав Сергеевич очнулся, солнце уже село. Голова болела. Птица больше не кричала.

А фотоаппарат исчез вместе с тем, что могло оказаться там, на последнем отщелкнутом кадре.

Вот только что же там было?

Этого вспомнить Кленский никак не мог, как ни напрягал свою ушибленную несчастную голову.

Вернулся журналист в свою палатку уже в темноте. И сразу лег спать. Голова болела невыносимо.

* * *

Наутро, потирая распухшую, чугунную по ощущениям голову, Кленский попробовал рассказать Корридову о том, что с ним случилось.

— Меня, можно сказать, вчера ранили… — пожаловался Владислав Сергеевич.

— Работа сегодня не отменяется! — вместо сочувствия мрачно произнес Корридов.

Журналист даже обиделся. По сути дела, его чуть не убили. И он вправе был рассчитывать если не на сочувствие, то хотя бы на внимание.

Но Арсений Павлович не слушал его.

Между тем события, следуя одно за другим, наворачивались, как снежный ком.

И надо было, хочешь не хочешь, все-таки что-то делать…

«Положение складывается аховое…» — размышлял журналист, потирая время от времени ушибленную голову.

Кленский и не ожидал, что народ у них в экспедиции окажется такой рисковый! Даже наиболее благоразумная из всех, немолодая «наставница юных археологов», Вера Максимовна, и та не выказывала желания покинуть ставшее таким опасным Мширское городище.

Одна только радость — Яша не очень беспокоил… Справедливости ради следовало признать: кадавр вел себя не слишком навязчиво.

Однако и далее пассивно ждать, когда еще кого-нибудь убьют, или стукнут по голове, или загубят и новый раскоп, очевидно, не имело смысла.

Между тем было ясно: Алиса, вычислившая до сантиметра границу между двумя областями, и новое преступление, как и Яшин труп, «своим» признавать не захочет.

Впрочем, и соседняя область вряд ли захочет вмешиваться, опасаясь, в свою очередь, за собственную кривую преступности…

И тут Кленский вспомнил об «этом человеке».

ЧАСТЬ II

Глава 1

Несколько лет назад — как раз в те времена, когда журналист Кленский вел в своей газете криминалистическую рубрику, — судьба и столкнула его с этим странным человеком по имени Дамиан Филонов.

Владислав Сергеевич писал тогда о весьма необычном преступлении: молодая девушка убила свою подругу. Причем на редкость изощренным способом. Доказать ее преступление было практически невозможно. Официальное следствие так и не смогло этого сделать. Преступление было раскрыто в результате частного расследования. И Дамиан Филонов имел к этому самое непосредственное отношение. У журналиста Кленского осталось тогда ощущение, что до истины докопался именно Дамиан.

Потом Кленский перестал вести криминалистическую рубрику и с той поры Дамиана почти не видел.

В журналистских кругах слухи про Филонова ходили самые удивительные. Одна газета даже однажды написала, что он связан с каким-то международным антипреступным картелем. Частной, но обладающей весьма большими возможностями организацией, «разветвленной, как Интерпол».

Впрочем, каких только слухов по Москве не гуляло…

Это было время легенд, а не биографий. Персонажи публичной жизни вели себя как знаменитые авантюристы прошлых веков: они сочиняли о себе настоящие мифы. Отделить правду от вымысла в их интервью было невозможно. Время от времени эти люди рассказывали удивительные вещи, потом исчезали, затем снова появлялись… Сообщали о себе сведения, которые нельзя было ни подтвердить, ни опровергнуть. Поскольку ни Мадонна, ни Брюс, ни львы объяснений давать не собирались.

Дамиан Филонов и был одной из таких загадочных личностей, засветившихся на московском модном небосклоне.

По слухам, за пределами Москвы, в провинциальной глубинке у Филонова был дом — убежище от суеты! — в котором он проводил немало времени…

По странному стечению обстоятельств археологический памятник, раскопками которого занималась экспедиция Корридова, располагался именно неподалеку от городка Мширы… Того самого, где и проживал иногда в своем доме шапочный приятель Кленского, «странный человек» Дамиан Филонов.

Увы, Дамианов телефон не отвечал.

Возможно, номер поменялся за то время, что Кленский им не пользовался. Зато у Владислава Сергеевича был адрес…

Правда, прежде Кленский дома у Филонова никогда не бывал. С Филоновым журналист встречался только в редакции.

И теперь, решившись на визит к Дамиану, Владислав Сергеевич гадал, как его встретят.

Журналист оказал когда-то Дамиану услугу… Мог ли он рассчитывать на ответную? Да и в Мшире ли сейчас Дамиан?

Оставалось полагаться на везение.

Вообще-то, кроме московских сплетен, Кленский мало что знал о Дамиане. Собственно, кроме них, больше и ничего.

Не больше, насколько это было известно Кленскому, знали о Дамиане и его мширские соседи. Попытки московских журналистов собрать сведения у мширцев трудно было назвать удачными. То, что думали о Дамиане жители Мширы, было, пожалуй, еще круче, чем московские сплетни.

Хотя Дамиан и появился в Мшире довольно давно, никто, например, в городке не помнил — во всяком случае, не мог вспомнить! — как и когда это случилось.

Мнения мширцев разделялись на три неравные части. Одни считали, что Дамиан шпион. Другие, что «просто алкоголик».

И это мнение имело под собой веское основание, потому что в любое время года, при любом состоянии души и тела цвет лица у Дамиана был зеленоватым. А точнее — просто зеленым.

Третья часть населения Мширы, не очень многочисленная — однако такие люди все же были! — высказывала предположение, что Дамиан не шпион, а вообще «оттуда». И все-таки припоминали, что Дамиан якобы появился в Мшире как раз после того «известного случая».

«Известным случаем» мширцы называли приземление неподалеку от Мширы на колхозных заброшенных полях летающей тарелки, случившееся лет десять назад. Было такое событие в Мшире, было…

Конечно, скептики сразу всех тогда заткнули… Никакая, мол, не тарелка! «Просто это военные что-то испытывали! Ну, вы понимаете?» Хотя что тут понимать? «Ну, что эти военные могут испытывать? — толковали наиболее здравомыслящие мширцы. — Только терпение налогоплательщиков».

В подтверждение же «инопланетной версии» приводился мширцами такой довод… Якобы соседский ребенок, часто заходивший к Дамиану утешаться после родительского ремня, утверждал, что круглый аквариум, стоящий на столе в доме Дамиана, на самом деле «работает», как «волшебный шар». На манер сувенирных… Только обычно в таких игрушечных шарах падают снежинки на сказочный домик, скачет лошадка… А в Дамиановом «аквариуме» картинки все время меняются. И однажды там якобы появились — ребенок это видел своими глазами! — изображения каких-то зеленоватых, похожих цветом лица на Дамиана людей.

Было, конечно, кое-что в поведении Дамиана, что настораживало соседей даже сильнее волшебного шара… Например, то, что Дамиан не держал огорода. Никогда не копал, не сажал, не полол.

В Мшире, кормившейся с огородов, этого было достаточно, чтобы прослыть и шпионом, и инопланетянином. Якобы даже однажды в сентябре зеленолицый Дамиан отважился спросить в местном магазине кабачковую икру. Доведя этим продавщицу до настоящего стресса: «Свою икру что ж — не мог накрутить?!» И откуда, мол, такие деньги у человека, чтобы покупную кабачковую икру есть?

В общем, ни по доходам, ни по образу жизни Дамиан местной жизни не соответствовал. И в самом деле, не пойми кто: то ли шпион, то ли инопланетянин.

Возможно также, что на такие подозрения — кроме странной привычки Филонова не запасаться кабачковой икрой и не держать огорода — мширцев наводила и тарелка спутниковой связи, установленная на крыше увитого плющом и виноградом Дамианова домика. Единственная в Мшире, эта тарелка серебристым своим видом в сознании мширцев ассоциировалась с чем-то космическим и недоступным.

Впрочем, из всего, что мширцам было известно о Дамиане, единственно достоверным фактом оставалось все-таки утверждение участкового милиционера, проверявшего однажды документы Дамиана. Участковый уверял, что якобы в удостоверении личности у Филонова черным по белому было написано: «НИИ астрофизики, специалист по серебристым облакам».

Опять же что-то странное: что за облака такие? И почему, скажем, не «специалист по кучевым облакам»? — недоумевали мширцы.

Но кто-то объяснил — кажется, учительница физики, — что, мол, к метеорологии эти серебристые облака никакого отношения не имеют. Облака эти серебристые, мол, очень редкое явление. Появляются они на высоте восьмидесяти пяти километров. То есть очень-очень высоко! И всего несколько раз в год. И имеет это явление отношение к космосу, а не к погоде. «Что-то вроде солнечного ветра».

Интересуют эти таинственные серебристые облака прежде всего военных, поскольку каждый раз их появление влияет на связь.

Однако, несмотря на столь скудные, странные и даже фантастические сведения и давно прерванные с Дамианом отношения, теперь, в сложившейся опасной ситуации, Владислав Сергеевич Кленский не нашел ничего лучшего, как отправиться в Мширу.

Все же на счету Филонова было раскрытие весьма хитроумного преступления… И это действительно было достоверным фактом, а не трепом!

В общем, у Владислава Сергеевича было ощущение, что именно Дамиан сможет разобраться. Кроме того, журналисту особо выбирать в сложившейся ситуации не приходилось.

В Мширу Владислав Сергеевич приехал довольно рано, поутру… Остановил машину на указанной в его записной книжке тихой улице. Огляделся… По зеленой травке смачно шлепала лапами парочка крепких белоснежных гусей — единственные «прохожие»…

Дом Филонова был спрятан под непроницаемым покровом листьев плюща и винограда, разросшегося настолько густо, что в какой-то миг у Кленского родилось странное предположение: а вдруг под этим зеленым покровом ничего и нет?

Просто зеленая оболочка, окутывающая пустоту.

К счастью, заросли плюща скрывали отнюдь не пустоту. Дверь открыли Кленскому почти сразу.

— Вы меня помните? — нерешительно поинтересовался Владислав Сергеевич у светловолосого и очень бледного молодого человека, встретившего его на пороге.

— Помню ли я вас? Разумеется. Я помню всех, с кем хоть однажды встречался, и все, с чем сталкивался.

— Правда? — обрадовался Кленский.

— Кажется, вы из газеты «Жизнь города»?

— Из газеты «Городская жизнь».

— Значит, все-таки не все… — самокритично заметил хозяин.

И Дамиан пригласил Кленского в дом.

Внутри дом поразила Кленского какой-то почти космической простотой и пустотой. И полным отсутствием каких-либо «милых мелочей». Или не милых, но дающих представление о характере и образе жизни хозяина.

А также абсолютным отсутствием пыли.

Правда, одну из белых и пустынных стен просторной комнаты украшал автопортрет художника Казимира Малевича, изобразившего себя в алой шапочке человека раннего Ренессанса. Хорошая копия.

Из других «украшений» наблюдались лишь компьютер и «тот самый» стеклянный шар…

Украдкой Кленский все-таки бросил на него взгляд. Но никаких зеленоватых людей в стеклянном шаре не увидел. Вообще ничего не увидел: шар заполняла молочная непроницаемая белизна.

Зато компьютер был включен. И на экране его монитора Кленский увидел столбики каких-то дат:

«1381 год, январь. Возвращение в Париж после проигрыша в Брюсселе.

1381 год, февраль. Брюссель. Весь Великий пост.

1381 год, март. Париж. Купил хороших лошадей.

1382 год, май. Флоренция.

1382 год, ноябрь — поле битвы близ Ипра во Фландрии».

И так далее. Столбик дат был длинным…

Кленский оторвал взгляд от экрана:

— Я вам помешал работать, Дамиан?

— Нисколько. Не волнуйтесь. Это несерьезное занятие…

— Правда?

— Просто с одним итальянцем все время случались неприятности, которые он простодушно принимал за случайности. Я хочу выяснить, так ли это было на самом деле. Видите ли, некто Бонаккорсо Питти имел привычку подробно описывать события своей жизни. И надо сказать, принадлежащая его перу «Хроника жизни» оставила заметный след в итальянской литературе пятнадцатого века. Не читали?

— Увы!

— Впрочем, «Хроника» написана на тосканском диалекте… Увлекательное чтение. Человек эпохи Возрождения, Бонаккорсо Питти не был писателем по роду занятий… Он купец, игрок, дипломат, исполнитель конфиденциальных поручений. Объехал весь европейский мир, в одном Париже побывал пятнадцать раз. Так вот… Я разгадываю причину постоянно приключавшихся с Бонаккорсо несчастий. На мой взгляд, их было слишком много даже для того бурного времени.

— Вот как?

— Мне кажется, это были покушения. Кто-то очень сильно его не любил.

— Но все было так давно! Ведь эти неприятности, насколько я понял, происходили с ним в одна тысяча триста… — Кленский не закончил фразы.

— Да, довольно давно.

— Что же можно теперь выяснить?

— Уверяю вас: в тексте «Хроники» содержится достаточно улик и указаний. Бонаккорсо Питти — реальный, невымышленный человек, и он записывал события своей жизни иногда весьма подробно. Надо сказать, «жизненный цикл» Бонаккорсо был довольно устойчив. Занял денег — выиграл в карты — купил хороших лошадей — поехал дальше. Проиграл деньги — снова занял — выиграл — и так далее. Вообще-то Бонаккорсо был удачлив в игре… В паузах — участие в сражениях. Таково было время: всегда какая-нибудь война.

— Вы кого-то подозреваете в покушениях? — Владислав Сергеевич, невольно увлекшись, вдруг принял близко к сердцу злоключения далекого Бонаккорсо.

— Прежде всего его управителя, «торговавшего всем, что может принести выгоду». В числе подозреваемых также «прекраснейшая юная девица лет четырнадцати, дочь одного знатного барона», которая однажды на балу подошла к Бонаккорсо и сказала: «Идем танцевать, ломбардец!» Некто, кто пообещал ему однажды в уличной стычке: «Увидишь свою рубашку в крови». А также флорентийский купец Бернардо ди Чино, одалживавший деньги для игры. Питти был членом торговой компании Бернардо и его должником: «Он вложил в компанию свои деньги, а я свою глупость». Ну, и еще кое-кто… Например, я считаю, что Бонаккорсо совершенно напрасно посчитал случайностью «происшествие в гостинице». Видите ли, он стоял на верху лестницы в гостинице, а «крупная лошадь», привязанная внизу к перилам этой же лестницы, «вдруг испугалась какого-то слуги». И потянула повод так сильно, что перила сломались… Питти упал вниз во двор, стукнулся головой об ящик с зерном, потерял сознание. Был еще «случай с молнией» и крайне подозрительная «двусторонняя ангина». Он простодушно принимал все это за случайности…

— Вы так не думаете? Даже про двустороннюю ангину? И про молнию?

— Нет…

— Зачем вам эти загадки, Дамиан? Это игра?

— Скорее экзерсисы. Упражнения! Понимаете, мозгам нужна постоянная нагрузка.

— Неужели вы надеетесь разгадать эти головоломки?

— Повторяю, Бонаккорсо Питти записывал события своей жизни весьма подробно…

«Почти как наш Яша Нейланд», — подумал Кленский. И, отчего-то понизив голос, сообщил:

— На меня тоже было совершено очень странное покушение!

— Давно? — нисколько не удивившись, поинтересовался хозяин дома.

— Не так давно, как на этого вашего итальянца… Два дня назад!

— Я слушаю.

И Дамиан терпеливо и внимательно, не отвлекаясь, выслушал рассказ Кленского.

— Итак, подведем итоги, — произнес он бесстрастно, когда Кленский наконец замолчал. — Перечислим ваши печали. Во-первых, работе экспедиции кто-то мешает. Во-вторых, лично на вас совершено покушение. И самое главное: умер или убит человек. А его труп…

— Исчез!

— Или украден. Что вполне логично, если все-таки предположить, что этого человека убили. Поскольку потерпевший, чье тело не найдено, считается «без вести пропавшим».

— Как раз вести-то он подает… — со вздохом заметил Кленский.

— Даже так?

— В этом-то и весь ужас. — И Владислав Сергеевич рассказал Филонову еще и о «явлениях» Яши.

— Похоже на фантазии, — пробормотал Дамиан. — Простите, а покушение — это действительный факт? Не могут ли это быть тоже… ваши фантазии?

Кленский молча снял панамку, демонстрируя разбитую, заклеенную пластырем голову.

— Н-да… Кажется, тупым тяжелым предметом! — Филонов осмотрел рану. — И, пожалуй, это факт, а не фантазии.

— Понимаете, в экспедиции есть люди и очень молодые, неопытные. И я не уверен, что они в безопасности. Я даже не представляю, чем это может закончиться.

— Не проще ли вам всем уехать оттуда, как и советовала вам эта милая дама из милиции?

— Невозможно.

— Отчего же?

— Никто не хочет уезжать.

— Совсем никто?

— Совсем. И в первую очередь наш руководитель Корридов не хочет уезжать.

— Поразительная решимость. И чем вы ее объясняете? Любовью к археологии?

Кленский пожал плечами.

— Не знаете?

— Не могу говорить за других.

— А за себя?

— Причина, которую я мог бы вам назвать, мне и самому кажется странной. Боюсь, что и вам эта причина покажется подозрительной.

— Интересно, интересно… Одну минуту!

Филонов вышел из комнаты.

Довольно надолго.

Вернулся обратно он отнюдь не «с пистолетом и зубной щеткой». В руках у Дамиана была трость (!) и небольшой, старомодный саквояжик. «А-ля доктор с частной практикой». Правда, марка кожаного изделия заставляла сразу же забыть о таких ассоциациях. Саквояжики этой фирмы, насколько это было Кленскому известно, не по средствам докторам даже с очень хорошей практикой.

Дамиан выключил компьютер и коротко предложил Кленскому:

— В путь!

«Глаза цвета ивовых листьев… Как листва над речкой Мутенкой! — думал Кленский, заводя машину. — И это светлое платье в цветах, как наряд Флоры. Девушка с подолом, полным цветов и сморчков. Вита, исчезнувшая за зеленой стеной деревьев!»

Это и была та самая «странная причина», по которой Кленский все время откладывал отъезд из экспедиции. Не мог, никак не мог заставить себя… Странная причина, о которой он не решился сказать Филонову.

Вместо этого он сказал Филонову:

— Лучше доехать до Корыстова на моей машине: я там все ямы знаю, все особенности местности.

— Вот как?

— Не волнуйтесь… Я вас и отвезу, и привезу обратно, — пообещал Владислав Сергеевич.

— Это вы не волнуйтесь, — кратко заметил Дамиан.

— Не волноваться?

— Да. Ведь пока ручаться вы можете только за первую часть своего обещания. А что касается «привезу обратно»… Увы, будущее всегда в тумане.

Глава 2

— На машине к нам трудно доехать, — пожаловался Кленский, когда, оставив «Жигули», как обычно, в деревне Корыстово, по тропинке, ведущей через лес, а потом и через поле, они с Дамианом направились к палаточному лагерю археологов.

— Как вы меня представите вашим коллегам? — поинтересовался Дамиан.

— Вообще-то я предупредил руководителя нашей экспедиции, Арсения Павловича Корридова, что хочу пригласить вас… Ну, так сказать, для расследования, — явно стесняясь этого слова, нерешительно произнес Кленский. — А вот стоит ли говорить остальным о том, кто вы? Понимаете… Прямо кино какое-то: расследование… частный сыщик!

— Людям всегда лучше говорить правду. Если есть малейшая возможность сказать людям правду, нужно ее говорить, — со знакомыми телевизионными интонациями, тоном министра, разговаривающего с народом, усмехаясь, подбодрил его Дамиан.

— Разве? — неуверенно промямлил Кленский.

— Другое дело, что такая возможность представляется довольно редко.

— Ах вот что… А сейчас?

— Тот самый редкий случай.

Не дойдя до палаточного лагеря, Кленский остановил Филонова возле раскопа:

— Вот здесь мы работаем… Это раскоп.

— Раскоп?

— Понимаете, раскоп — это разбитый на квадраты участок земли, с которого сняли дерн и тонкими слоями снимают — зачищают! — землю…

— Очень познавательно. Но не трудитесь объяснять: в Йемене я работал с французской экспедицией на раскопках садов Семирамиды, а в Израиле с экспедицией Кауфмана…

— Вот как… — смешался Кленский. — Значит, вы в курсе… Ну, тогда сразу к делу. То, что вы видите, Дамиан, новый раскоп. А вот это, — продолжал Кленский, — старый… Тот, что перерыли неизвестные преступники. Я уже вам говорил. Раскоп загубили, меня чуть не убили!

— Почему все-таки ваш Корридов так упорно не хочет покидать опасное место? — поинтересовался Дамиан.

— Видите ли… Сами причины обращения Корридова к Мширскому городищу необычны, — вздохнул Кленский. — Честно говоря, это долгая история…

— Расскажите. Расскажите, прежде чем я познакомлюсь с ним и начну работать.

— Ну, хорошо… — вздохнул Кленский. — Понимаете… Прежде Корридов вообще никогда не занимался ни «железом», ни «бронзой». Его конек — каменный век.

— Что же случилось? Что заставило его изменить своим привычкам?

— Раскопки Мширского городища — это что-то вроде обещания…

— Обещания?

— Дело в том, что нынешней весной умер Салтыков.

— Кто это?

— Его друг и ученый секретарь Института археологии.

— И что же?

— Видите ли, Салтыковы — это династия. Династия археологов… Дед, отец, внук…

— Любопытно!

— Понимаете… Все началось еще с их деда. В одна тысяча девятьсот одиннадцатом году известный археолог, можно сказать, отец русской археологии Аполлинарий Салтыков раскопал любопытный археологический памятник. Во всех учебниках он называется сейчас «Старо-Мширское городище». Вообще-то эти раскопки стали классикой. Но копал дедушка, по нынешним, современным представлениям, совершенно варварским способом. Приблизительно как Шлиман — Трою. Однако находки были удивительные. Просто фантастические. Например, знаменитые мширские идолы. Редчайшая вещь…

— Что за идолы? О чем речь?

— Ну, идол… Медная литая фигурка ритуального назначения, изображает божка, идола. Очевидно, принадлежность шамана… На них в свое время просто помешались.

— Кто же? Коллекционеры?

— Да нет, не только…

Кленский замолчал, задумавшись.

— В чем все-таки дело? — поторопил его Дамиан. — Почему же Арсений Павлович не хочет уезжать? Мширские идолы приворожили?

— Нет, ну что вы! Для серьезного ученого это не причина…

— А в чем же причина?

— Видите ли, внук Аполлинария, Сергей Салтыков, считал, что находки деда могут принадлежать какой-то особой культуре.

— Что значит в данном случае «особой культуре»?

— Ну, это слишком узкоспециальный вопрос; неспециалисту, неархеологу, трудно с ходу это понять… Хоть вы копали сады Семирамиды!

— У меня складывается ощущение, что вы не все хотите говорить.

— Да нет… Если коротко… Речь, возможно, идет о весьма древней общности людей, еще, кажется, не описанной и неизвестной археологам.

Кленский опять замолчал.

— И?

— Однако из-за ошибок, сделанных Аполлинарием Салтыковым, для выводов нынешним ученым не хватает информации. Ниточку упустил еще Аполлинарий. Сергей Салтыков всю жизнь мечтал разгадать эту археологическую загадку, был уже, кажется, генетически закодирован. Он давно еще хотел начать копать в этих местах, под Мширой. Но всегда что-то мешало. Все что-то не получалось. В общем, так всю жизнь руки у него и не доходили до Мширы.

— Почему же не доходили?

— Знаете, как говорит одна дама: «У нас в спонсорах не Французская академия наук». Наши археологи редко копают то, что они хотят. Все, как всегда, упирается в деньги.

— Я догадываюсь…

— Обычно это происходит так. Собираются, скажем, строить водохранилище — и тогда государству приходится, прежде чем затопят местность, выделять средства на археологические раскопки. Так все восемьдесят лет советской власти и копали. Теперь уж даже и этого порядка нет… Могут и построить, и затопить — так и не произведя раскопок.

— И что же?

— В общем, младший Салтыков так и не добрался по-настоящему до Мширы. В прошлом году нашел все-таки деньги на экспедицию. А тут бульдозеры…

— Что за бульдозеры?

— Появились бульдозеры и сняли верхний слой торфа.

— Много?

— Метра полтора. Сняли и увезли.

— Куда?

— Куда, куда… На огороды! В Корыстово.

— Соседняя деревня?

— Да. Еще разок приедут — и Мширскому городищу капут.

— Так почему вы не думаете, что ваш раскоп загубили те, кому срочно понадобился торф? Может, вас просто выживают? — Дамиан кивнул в сторону деревни Корыстово. — Или хулиганство?

— Раньше такого никогда не было. Кому хочется под статью? Все-таки это нарушение закона. Надругательство над археологическими памятниками уголовно наказуемо. Нет, это те… на «Хаммере»!

— Итак, вы хотите сказать, если это городище погибнет, возможно, оборвется весьма тонкая ниточка, ведущая к таинственной культуре?

— Можно так сказать… Нынешней весной Салтыков неожиданно умер. Говорят, перед смертью он взял с Корридова, лучшего своего друга, клятву: прежде, чем бульдозеры уничтожат городище, довести дело до конца.

— Клятву?

— Ну, не знаю точно. Я при этом не присутствовал. Может, просто обещание… Такова вкратце история появления Корридова под Мширой. Вот ответ, почему он занялся «бронзой». И почему не хочет сейчас уезжать.

— Так-так… А что же стало с идолами, которых нашел тот дед, Аполлинарий Салтыков?

— Что с ними стало, хотите вы знать? — задумался Кленский.

— Можно ли, например, на них взглянуть? Где они хранятся?

— Один, кажется, в Историческом музее…

— А другие?

— Другие… В общем, это неизвестно.

— То есть?

— Дело в том, что в свое время Аполлинарий Салтыков тех идолов раздарил.

— Раздарил?! Как это?

— Ну, такое случалось у археологов.

— Вот оно как…

— Да… Сейчас кстати так же.

— Неужели?

— Представьте!

— Значит, если бы Корридов захотел, то мог бы стать обеспеченным человеком?

— Уже давно. Даже богатым.

— Ну и?..

— Что «ну и»?

— В чем же дело? Почему не хочет? Продал бы пару-тройку находок… Купил бы себе машину не хуже, чем у тех проходимцев, что к вам приезжали…

— Не хочет.

— Не хочет быть богатым?

— Не хочет быть проходимцем, — вмешался в беседу хрипловатый бас.

Дамиан оглянулся и увидел мускулистого бородатого человека, стоящего на краю раскопа.

— Знакомьтесь, Дамиан… — вздохнул Владислав Сергеевич. — Это и есть Арсений Павлович Корридов.

— Очень приятно! — Филонов протянул руку для рукопожатия.

— Не могу ответить тем же. — Корридов демонстративно не подал Филонову руки. Взял лопату и принялся за работу.

— Арсений Палыч… — неуверенно начал Кленский. — Вы не возражаете, если наш гость…

— Пусть ваш гость располагается в свободной палатке. Я его прогонять не собираюсь, — бросил, не поднимая головы, Корридов.

Знакомство с остальным коллективом прошло менее драматично.

— Вы нас арестуете? — жеманно поводя глазками, поинтересовалась Прекрасная Школьница Зина.

— Непременно.

— А когда? — уточнила Валя.

— Вот поем и арестую. Кстати… Покормите?

— Всех арестуете? — кокетливо испугалась Наташа.

— Нет, самых красивых.

— Значит, меня! — хором обрадовались девушки. Кроме, разумеется, скромной Дашеньки.

— А волына у вас есть? — деловито поинтересовался Миха.

— Нет. Я без оружия, — разочаровал его Дамиан.

— Фигово… — Миха явно потерял к прибывшему сыщику интерес.

Студенты, выглянув из своей расположенной неподалеку палатки, поприветствовали Дамиана довольно мрачно.

Только самый нагловатый из них, Саша, оживился.

— Можно вопрос? — поинтересовался он.

— Попробуйте.

— Что у вас, извините, с цветом лица?

— Мало на свежем воздухе бываю… — объяснил Филонов. — А что? Не нравится?

— Нет, ну почему же! Напротив… Наверное, люди вам всегда рады?

— Почему вы так думаете?

— Вы невольно напоминаете им об их любимом увлечении… Всенародном хобби!

— Любимом увлечении?

— Я имею в виду коллекционирование денежных купюр зеленого цвета, изготовленных в США. Оттенок — поздравляю! — один к одному.

Филонов усмехнулся:

— А я-то думал, в чем секрет моей популярности… Еще вопросы будут?

— У нас все! А у вас?

— Пока нет. Но будут.

В общем, студенты Дамиана приняли без особого энтузиазма.

Зато Китаева, соболезнуя зеленоватому сыщику, угостила оставшимся от обеда борщом.

Филонов оказался непривередлив: опровергая свое инопланетное происхождение, борщ съел и похвалил.

— Вообще-то он ничего… — подытожила впечатление Зина, когда гость удалился устраиваться в своей палатке.

— Стильный, — добавила Валя.

— Приятно, что блондин, — заметила Наташа.

— Только уж очень зеленый… — покачала головой Вера Максимовна. — Немножко бы порумяней, что ли…

— Ну, Ве-е-ра Максимовна! Опять вы не врубаетесь… — вздохнула Зина.

— Что значит, деточка, не врубаюсь?

— Ну, ничего не понимаете. Он же светский человек. Ночная жизнь… Откуда тут взяться румянцу?

— Вот именно, — поддержала подругу Валя. — Неужели вы хотите, чтобы у молодого человека был румянец, как у засранца из рекламы памперсов?

— А что, это плохо — румянец?

— Это же просто неприлично!

— Вы думаете? — смутилась отставшая от жизни Вера Максимовна. — Нет, ну все равно как-то странно… А вы что думаете, Владислав Сергеевич?

— Я из тех, кого не смущают детали, если присутствует общая гармония облика, — непонятно объяснил Кленский.

— То есть?

— Вас ведь не смущают зеленолицые люди на картинах Марка Шагала, правда? Гармония вас смиряет…

— Почему не смущают? — удивилась Китаева. — Меня смущают.

— Кстати… Что-то мне фамилия этого сыщика напоминает… — заметил Миха.

— Это, Миша, фамилия великого художника Павла Филонова. Они с Дамианом однофамильцы.

— A-а, это тот, у которого люди на людей не похожи и ничего не поймешь?

— Тебе-то, Миша, и не нужно понимать. Не обязательно, — усмехнулся Кленский. — Видишь ли, художника Павла Филонова когда-то приняли на учебу в Академию художеств, поставив за анатомические рисунки высший балл. Так что, уверяю, он мог бы писать людей очень «похоже». Однако он говорил, что ему неинтересно изображать людей и их шляпы. Интереснее изображать то, что у этих людей в голове.

— Вот это пожалуй… — кивнул Вениамин. — У вашего Дамиана Филонова такой взгляд! Ощущение, что он видит и то, что под шляпой, и даже действительно больше… Этакая мысленная трепанация черепа собеседника — с целью детального анализа содержимого!

— Собственно, это не экспедиция в полном смысле этого слова, — стал объяснять Кленский Дамиану, убедившись, что тот устроился в палатке. — С утвержденным штатом сотрудников, лаборантами, финансированием. Корридов-то теперь свободный художник! Те, кто с ним, это либо его поклонники, как Китаева, или ученики, как Саша, Тарас и Вениамин. Либо старые знакомые, как я, либо…

— Частные детективы, как я! — добавил Филонов.

— Да, увы… Теперь и детективу к нам пришлось присоединиться. Если вы уже обустроились, отправимся осматривать иву.

— Иву?

— Ту самую!

— Где вас так сильно «клюнул» невидимый коварный козодой?

— Да…

— Ну, это первым делом, — согласился Филонов.

Глава 3

Огромные деревья нависали над речкой, образуя темный, тенистый свод. Кленский перешагнул через мшистое поваленное дерево.

— Вот… Место покушения! — объяснил Кленский, подводя Дамиана к той самой иве.

— Говорите, чуть не убили?

— Да так, знаете, здорово треснули… Пролежал без сознания по меньшей мере минут двадцать!

— Откуда вы знаете, что именно двадцать?

— А я тогда, прежде чем сделать фотокадр, посмотрел на часы, чтобы узнать, сколько времени осталось до заката… Хватит ли света? Ну а потом, когда после удара я пришел в себя, тоже, естественно, на часы взглянул.

— Фотография-то получилась?

— Фотография?

— Ну да… Удалось вам того козодоя щелкнуть?

— Щелкнуть я, кажется, успел. Но фотоаппарат исчез. Я когда очнулся, его рядом уже не было.

— Хороший фотоаппарат-то был?

— Хороший.

— Ну так, может, кто из корыстовцев позарился?

— Да вряд ли! На них первых падает подозрение, потому и не станут поблизости грабить…

— Что-то вы их все время выгораживаете… А кстати, как козодой?

— Да и не видел я этого козодоя.

— Может, и не было его?

— Как это?

— Ну… Вдруг вас заманили? Скажем, кто-то подражал крику птицы? Этот кто-то знал, что вы любите «охотиться» с фотоаппаратом. Или видел, как вы шли сюда.

— Вы думаете, меня заманили? — изумился Кленский.

— Все возможно.

— Но… Если, как вы говорите, кто-то знал, что я люблю «охотиться» с фотоаппаратом… Значит, кто-то из своих? Вы это имеете в виду?

— Повторяю, все возможно.

— Кто-то из наших ударил меня по голове?! Но зачем?

— Пока не знаю. Сыщику следует предполагать даже самое невероятное.

— Ах, вот в чем дело: невероятное… — немного успокоился Кленский.

— Впрочем, предпочтение я отдаю другой версии.

— Какой?

— Скажем, это те «черные археологи», что приезжали на «Хаммере», вас стукнули. Приехали еще разок, проведать настоящих археологов, ну и…

— Мы им мешаем?

— Возможно.

— Но почему именно меня?

— Очень много фотографируете. Наверное, кто-то попал в кадр случайно. Побоялись засветиться. Вот и ударили. А фотоаппарат похитили. Вместе с тем последним отщелкнутым кадром.

— Вы думаете?

— Не помните, что там, на том кадре, могло быть?

— Что? — Кленский задумался. — Я только помню: что-то удивило меня тогда, очень удивило…

— Что именно?

— Что-то красивое…

— Красивое?

— Да… Красивое. Какое-то цветное пятно… И вроде как знакомое!

— Знакомое? Постарайтесь-ка вспомнить, Владислав Сергеевич.

— Н-нет! — Кленский потер виски. — Не помню. Увы… Этот удар словно все стер… Всю память отшиб!

— Конечно, первое, что приходит в голову, — это разыскать по номеру машины тех злополучных «черных археологов»… — вздохнул Дамиан. — Вы, кстати, номер запомнили?

— Н-нет…

— Нет?!

— Как-то не обратил внимания.

— Не обратили внимания?! Сами же сказали, что эти люди сразу показались вам подозрительными! И не обратили внимания на номер машины?

— Даже не знаю почему…

— Извините, что-то даже не верится.

— Ну что вы! — смутился Кленский. — Можете смело мне доверять, Дамиан.

— Это почему же?

— Понимаете, когда я лгу, у меня розовеют мочки ушей. А если сильно вру — так просто краснеют! По молодости, когда крутил по нескольку романов одновременно, специально носил длинные волосы, чтобы девушкам врать. Хорошо, что мода такая была. А теперь, как видите…

— Да уж… — Филонов окинул взором лысоватую голову Кленского с несколько оттопыренными ушами. — Жаль, если не вы окажетесь преступником. С вас показания снимать одно удовольствие.

— Спасибо.

— Не за что. В общем, стукнуть вас мог кто угодно… «Черные археологи», пытающиеся запугать и изгнать законных археологов с «богатых мест»? Вполне вероятно. Корыстовцы, недолюбливающие, мягко говоря, интеллигентов-москвичей-археологов? И это может быть… Но, возможно, все-таки и кто-то из своих.

— Вы имеете в виду всех-всех?

Филонов кивнул.

И вдруг наклонился и поднял с земли какой-то камень. Некоторое время он его рассматривал. И даже достал лупу в щегольском замшевом чехольчике.

— А вот, кажется, и ваш козодой! — усмехаясь, заметил Дамиан. И протянул камень Кленскому. — Точнее, его смертоносный «клювик».

Владислав Сергеевич с некоторым ужасом взял в руки камень, покрытый подозрительными бурыми пятнами.

— Именно этим орудием преступления, кажется, и ударили вас по голове.

— Орудие преступления? — Владислав Сергеевич растерянно смотрел на своего спутника. — Обычным камнем треснули?

— А вы на что надеялись? Что вас треснули рукояткой «парабеллума», отделанной перламутром? Тут не Чикаго… Просто этот камень, очевидно, первым попался преступнику под руку.

— Вот как? Я рад, что ему не попался под руку железный ломик, — поблагодарил журналист, потирая ушибленный затылок.

— Кстати, это говорит о том, что покушение на убийство было спонтанным, — заметил Дамиан; — Импровизация, так сказать.

— Импровизация?

— Пожалуй… Возможно, нападавший не планировал — во всяком случае, в тот момент — это покушение на вас. Увидел — и ударил. Возможно, безо всякого подтекста, если это просто хулиганы из деревни.

— Импровизация? Не планировал?

— Впрочем, ничего пока не знаю, — сдержанно заметил сыщик.

Поднятый с земли камень Филонов убрал в пакет.

— Знаете что, Кленский… А давайте-ка мы с вами еще разок сейчас заглянем на место раскопок, — вдруг предложил Дамиан.

— На раскоп?

— Да.

— Хотите еще взглянуть на наш раскоп?

— Если, конечно, там нет сейчас вашего грозного Корридова…

— Думаю, что нет. Для работы поздновато.

— Вот и отлично.

— Да уж не боитесь ли вы Корридова?

— А что, если боюсь?

— Не стоит. Арсений Павлович вообще-то очень хороший человек.

— Правда?

— Очень хороший!

— Право, не знаю, что и ответить… Обычно преступники, с которыми меня сталкивала жизнь, производили впечатление именно хороших «человеков». Один из них, самый хороший человек, чуть не отправил меня на тот свет. А другой, тоже хороший… Впрочем, не будем о печальном…

Филонов замолчал.

Когда они подошли к раскопу, там было пусто.

— Хочу вас расспросить поподробнее, Кленский… — Филонов окинул взглядом раскоп. — Что вы уже «накопали»? Есть ценные вещи?

— Пожалуй…

— Так есть или нет?

— Ценных находок идет немало.

— Например?

— Ножны костяные, ножи, амулеты, украшения…

— А самая-самая?

— Форму недавно нашли для медной отливки.

— Форму для отливки — чего?

— Идола!

— Идола? Что же до сих пор молчали!

— Не успел рассказать… Конечно, такая форма — это редчайшая вещь.

— Догадываюсь… Значит, «отец русской археологии» Аполлинарий Салтыков нашел здесь под Мширой когда-то идолов… А вы сейчас — форму для их отливки?

— Получается так.

— А как эта форма выглядит?

— Ну, на взгляд неосведомленного человека — довольно невзрачно.

— Вот как?

— Это для археологов она, конечно, ценная и редчайшая, а для «просто человека» — так… обломки глины!

— Значит, «просто человек» вряд ли бы мог из-за нее позариться на ваш раскоп?

— Так те, что на «Хаммере» приезжали, хоть и «черные археологи», но все-таки археологи.

— То есть разбираются? Это вы хотите сказать?

— Должны, во всяком случае.

— «Свои» ведь тоже разбираются!

— Разумеется.

— Так не хотите предположить и другое?

— Что именно?

— Ваш раскоп перерыли отнюдь не «черные археологи»…

— То есть?

— Это была имитация.

— Имитация?

— Да. Скажем, кто-то поработал под «черных археологов».

— Зачем?

— Как, по-вашему, можно украсть находку? Ведь, наверное, это трудно?

— Да уж, у Корридова каждый черепок на счету…

— Ну и?..

— Что?

— Теперь в этом хаосе, — Филонов кивнул на загубленный раскоп, — поди разбери, что исчезло!

— Вы думаете, это тоже кто-то из своих? — ужаснулся Владислав Сергеевич.

Филонов промолчал.

— Ну, покушение на убийство — ладно… Подозревайте! — воскликнул Владислав Сергеевич. — Однако изуродовать раскоп — это уже ни в какие ворота не лезет! Ведь мы археологи!

— Ну, вы-то журналист…

— Это что — банальный обывательский намек на журналистскую продажность? — возмутился Кленский.

Но все-таки покраснел.

Намек Филонова попал в цель.

— Конечно, я могу в газетной строчке назвать «Идеал» хорошим порошком и идеалом, даже если он ни черта не стирает… Но продать археологическую ценность — то, что должно украшать музей?! И никто другой, уверяю вас…

— Вполне вероятно и такое, — заметил Дамиан.

— Нет! Не может быть!

— Ну что ж, ваше негодование можно понять.

— Не могу поверить! К тому же… Мотив?

— Мотив?

— Да!

— Да вы сами только что его озвучили, этот мотив… Сами произнесли это слово.

— Какое?

— Скажите… Если бы кто-то нашел не форму для литья, а самого идола, то мог бы стать богатым человеком?

— Именно идола?

— Именно.

— Н-н-ет… Пожалуй, нет…

— Нет?! Вы сами же говорите: идол есть редчайшая вещь и, стало быть, огромная ценность?

— Медный истукан, конечно, стоит денег. Верно… — Кленский покачал головой. — Но не сумасшедших!

— Просто кто-то мог бы подзаработать?

— Это точно… Но повторяю: для археолога тяжесть такого греха, такого кощунства несоизмерима с возможным гонораром. Не та сумма…

— То есть вы даже в курсе, каков порядок сумм?

— Я лишь предполагаю, — смутился Кленский.

— Что ж, придется мне позаботиться о более точной информации, — бесстрастно заметил Дамиан.

Кленский пожал плечами:

— Позаботьтесь. Ваше право! Конечно, я кое-что слышал… Но… Трудно сказать вот так сразу, с ходу…

— Почему же трудно? Мне кажется, что вы хорошо разбираетесь в теме, Кленский!

— Если честно, крайне поверхностно! Я дилетант.

— Я думаю, вы осведомлены более, чем хотите это показать.

— Да нет, ну что вы! Я ведь так… Просто интересуюсь всем понемногу. Расцвечиваю жизнь, чтобы не закиснуть совсем от скуки. Знаете, Дамиан… Если бы вы попросили определить меня одним словом, что такое жизнь, я бы сказал…

— Да?

— Скука!

— Однако вы мастер — «определять одним словом»… А Корридов?

— Что — Корридов?

— Вы могли бы определить, что он за человек, — одним словом?

— Слишком сложен — чтобы одним.

— Постарайтесь… Причем скажите сразу — особенно не задумываясь.

— Зачем вам?

— Обычно это подытоживает основные впечатления о человека. Даже подсознательные.

— Корридов? — Владислав Сергеевич на несколько секунд все-таки задумался. — Художник!

— Вот как?

— Да. По сути, ему никто и не нужен. Арсений остался один на один с наукой и «тьмой веков». Сквозь эту толщу времени он, в отличие от нас, что-то видит. Он не ценит деньги так высоко, как все мы. Не они главный его интерес.

— А большие деньги? Тоже не интересны?

— Нет, — решительно возразил Кленский.

— Но они ему все-таки нужны? Ведь ему нужны деньги на раскопки, верно?

— Еще бы! Вот, например, радиоактивный анализ угля, чтобы точно датировать время… Подумайте: майонезная баночка с угольком обходится в сто баксов! А Корридов платит свои.

— Охота пуще неволи?

— Опять вы намекаете? Да нет… Невероятно! Мертвое тело, загубленный раскоп, покушение… Причем вы не забыли — на меня покушение! И все это сделал кто-то из своих?

— Да не волнуйтесь вы так. Все это только предположения. Я пока не настаиваю ни на одной из своих версий.

Глава 4

Бестактное предположение — «продал бы пару-тройку находок!» — высказанное Филоновым и нечаянно — так некстати! — услышанное Арсением Павловичем, кажется, с самого первого дня испортило отношения сыщика и археолога.

Но работать в экспедиции Корридова и находиться одновременно в противостоянии с ним же было крайне затруднительно. Более того, практически невозможно.

И на следующий день после обеда, когда все разошлись отдыхать, Филонов подсел к археологу.

Корридов одиноко сидел под тентом за обеденным столом.

Перед ним лежали, как карты в пасьянсе, несколько десятков глиняных черепков. Как обычно, Корридов был занят склеиванием очередного горшка.

— Извините меня, Арсений Павлович, — предупредительно произнес Дамиан.

Корридов даже не поднял головы.

— Извините. Я высказал оскорбительное предположение, но оно не касалось лично вас.

— Мило… Кого же оно касалось? — наконец подал голос археолог.

— Вот вы перебираете, рассматриваете каждый черепок… — Филонов взял со стола обломок керамики. — Так и я! Я должен рассмотреть любую версию, даже самую невероятную… Глупо, если вы за это будете дуться на меня. Это просто работа. Ничего личного.

— Ну и работа у вас…

— Понимаете, моя обязанность в нынешней ситуации рассмотреть любое предположение.

— Какой еще «ситуации»? — недовольно проворчал археолог.

— Как вы и сами понимаете, здесь происходит что-то скверное, Арсений Павлович. Кажется, даже мертвецы разгуливают…

— Я не суеверен.

— Вот как? А не слишком ли легкомысленное отношение?

— Не слишком.

— Почему вы не хотите уехать? Подвергаете опасности людей, которые остаются здесь ради вас?

— Я никого не держу.

— Это не ответ. Почему вы не хотите все-таки уехать? В чем дело?

— Не хочу.

— Детское упрямство.

Корридов, вздохнув, отложил черепок:

— Ну как вы не понимаете?! Ведь вам, наверное, уже все постарались объяснить…

— Я готов послушать еще.

— Да я почти уверен, что речь идет о прежде неизвестной культуре! Городище-то это принадлежит вовсе не дьяковцам, как все думали поначалу… Вы понимаете это или нет?

— Не очень. Но, допустим…

— Сто лет назад Аполлинарий Салтыков допустил ошибку! И ее надо исправить.

— Ошибку?

— Здесь, на Мутенке, Аполлинарий копал два сезона. Крестьян нанимал! За это время раскопали семьсот пятьдесят метров. Понимаете, что это значит?

— Догадываюсь.

— Вот именно! Это значит, что копали «на штык»! Как огород.

— Я, разумеется, разделяю вашу скорбь…

— Да это варварство!

— Допустим. Сто лет назад археология была на ином уровне…

— Для сравнения! Когда я откапывал в Сунгире мальчика и девочку, то мы не копали, а скоблили квадраты ножами, а пыль заметали в совочки… И то мизинчик тогда срезал! Крошечный, — с умилением заметил Корридов.

— У кого это вы мизинчик срезали? — Филонова, кажется, все-таки покинула его невозмутимость.

— У девочки.

— Что за мальчик и девочка, позвольте узнать?

— Да при чем тут они… Сунгирское захоронение — это отдельная история. Так, к слову пришлось. Я вам про Мширское городище сейчас толкую.

— И я внимательно слушаю.

— Сто лет назад Аполлинарий Салтыков производил здесь раскопки, причем совершенно варварским способом. Он не брал кости, керамику…

— Он оставлял керамику? — Филонов кивнул на груду черепков.

— Представьте, не брал!

— Однако… При всей научной ценности этих замечательных осколков они все-таки не могут быть сейчас важнее жизни?

— Вот вы вроде бы сведущий человек, Филонов, а рассуждаете, все равно как бабка из Корыстова. Обывателю понятно, только если копают золото, украшения или оружие… Зачем они, эти остатки битых горшков? Да еще в таком количестве? «На каждом огороде, если поискать хорошенько…» — я это слышу постоянно. Не на каждом. Это во-первых.

— А во-вторых?

— А во-вторых и в главных… Собственно, только по горшкам и можно определить принадлежность, ну, скажем, вот этого городища к определенной культуре. Каждый горшок всегда украшен орнаментом. Понимаете, всегда… Всегда! Голый горшок — это считалось неприлично. На мокрой глине кончиком ракушки выдавливались ямки или полоски. Орнамент на горшки наносили только женщины. И конечно, каждая женщина делала это так, как ее в детстве учила этому ее мать. Если женщина переходила в другую семью или род, то…

— То что?

— Можно проследить родственные связи, понимаете? Только по черепкам глиняных горшков и можно это сделать! Любой другой предмет мог быть привезен, получен путем обмена. Украшения, оружие… А горшок нет!

— И что же?

— А мы не знаем, какие горшки были на раскопанном Аполлинарием городище. Он оставлял черепки, бросал… И теперь мы не знаем: а кто, собственно, селился там, где он нашел своих идолов? Финские племена? Славяне? Скифы-пахари? Понимаете?

— Кстати, Арсений Павлович, — прервал Филонов вдохновенный монолог ученого. — А о чем вы говорили с людьми, которые приезжали сюда на «Хаммере»?

Рука Корридова, потянувшаяся было к бутылочке с клеем, замерла.

— Это не имеет значения, — наконец произнес он.

— Правда? А вдруг имеет?

— Позвольте мне самому судить о том, что имеет значение, а что нет.

— Только до поры до времени, — согласился Филонов. — Пока время терпит…

— К тому же я в долгу, — продолжал археолог. — В долгу перед своим другом. Салтыков хотел исправить ошибку своего деда. И теперь мы с ним, молодой человек, можно сказать, на пороге открытия.

— Неужели?

— Определенно.

— Вам действительно так важно, кто здесь жил пять тысяч лет назад? — Филонов, прищурившись, смотрел на археолога. — Финны или скифы-пахари? И как именно — полосочками или ямочками они украшали свои горшки?

— А вам, кажется, это неважно? — В ответ бородатый мрачный Корридов поднял голову и с таким простодушным изумлением уставился на Дамиана, что обычно абсолютно бесстрастный Филонов даже немного смутился.

— Извините… Я, кажется, не прав. В определенном возрасте вдруг начинает казаться, что понимаешь в жизни все… — пробормотал Дамиан. — Это, конечно, никогда не бывает именно так.

— Подозрительнее всего выглядит искренность, Филонов, — вздохнул археолог. — Мне, наверное, следовало придумать что-нибудь, объясняя вам, отчего я здесь остаюсь несмотря ни на что. Но, увы, все именно так, как я вам сказал.

— Ну а что вы можете сказать об этом камне?

И сыщик протянул археологу увесистый камешек, украшенный бурым запекшимся пятном.

— Ничего интересного. — Корридов мельком оглядел камень. — Кусок известняка с отпечатками ракушек и кораллов. Привет от теплого мезозойского моря, плескавшегося здесь много миллионов лет тому назад. А чем он вас так заинтересовал? С собой даже таскаете…

— Храню вроде сувенира. Знаете, с детства помню: родители с черноморского курорта привезли камешек, а на нем надпись: «Привет из Анапы!» Вот я напишу: «Привет из мезозоя!»

— Ну-ну…

— Пятно на этом камне вас не заинтересовало, Арсений Павлович?

— Пятно?

— Ведь это кровь, Арсений Павлович.

— Кровь?

— Точно, кровь… Видите ли, именно этим «подарком из мезозоя» и треснули по голове вашего соратника, археолога-любителя Владислава Сергеевича Кленского.

— Ну, вот и ловите хулиганов!

И, отвернувшись, Корридов принялся за склеивание глиняного горшка, давая понять, что разговор закончен.

— Трудно с нашим Арсением Павловичем общаться? — посочувствовала Дамиану Китаева, мило, по-домашнему повязанная фартучком. Пока шел бурный разговор сыщика и археолога, она примостилась у стола и чистила грибы.

— Не то слово…

— Зато интересный человек!

— Интересный? — чуть заметно вздохнул Филонов. — Пожалуй, даже чересчур…

— Ну а как вообще?

— Что — вообще?

— Есть тут для вас поле деятельности?

— Поле? — Некоторое время Филонов, задумавшись, смотрел на Веру Максимовну. — Еще какое поле… Целина непаханая!

Про визит парней, приезжавших на «Хаммере», Дамиан расспрашивал всех. И очень подробно. И всем задавал один и тот же вопрос…

И получал один и тот же ответ.

Номер машины никто не запомнил. Даже не обратил на него внимания.

— Неужели не запомнили номер машины?

— У меня с цифрами проблемы, — вздохнула Валя. — Я, честно говоря, их боюсь! По математике — еле-еле тройка.

— Память у нас плохая… — охотно сообщила Зина.

— Девичья! — заметила Наташа.

Дашенька, как всегда, застенчиво промолчала вовсе…

— Вот как? Значит, рассеянные гуманитарии? — уточнил Филонов.

— Мы ведь древностями занимаемся, далеки от реальной жизни, — посожалел «гуманитарий» Вениамин.

— Вот вам бы с Яшей Нейландом поговорить, товарищ сыщик! — посоветовал, усмехаясь, Саша Дерюгин. — С него снять показания. Он тут часто бывает…

— Да уж… Ходит и ходит, — печально подтвердил Миха.

— Вы думаете, стоит побеседовать?

— Мертвецы возвращаются, — серьезно кивнул Тарас. — Можно сказать, «мертвые хватают за ноги живых».

— Так уж и хватают?

— Пока нет… Но, возможно, ждать осталось недолго…

— Вам бы в Яшину записную книжку заглянуть, — уже вполне серьезно посоветовал студент Вениамин.

— Так кадавр вроде без книжечки бродит? — недоуменно заметил Миха.

— И как он там? Без своей книжечки?! — с соболезнующими интонациями произнес Саша, задумчиво глядя вдаль на окутанный сумерками лес.

— Может, как снова появится, окликнуть? — предложила Зина. — И поинтересоваться?

— Сдурела!

— Кстати… Ушел-то Нейланд тогда на автобус с рюкзаком и, стало быть, с книжечкой… А когда мы Яшу нашли, рюкзака в яме не было, — заметила Валя.

— Не было… — поддакнули и остальные.

— Да, ходит кадавр без рюкзака, — недоуменно повторил Миха. — Это точно.

— А где же, в самом деле, его рюкзак и записная книжка?

— Может, он за своей записной книжечкой и приходит к нам? Ищет? — таинственным шепотом заметила Зина.

— О какой «книжечке» все толкуют? — поинтересовался Филонов.

— О какой? Вы еще спрашиваете… Нейланд вел дневник! — охотно стал объяснять студент Саша. — Бедняга считал себя писателем, а писателям это полагается. Ну, знаете, как это было принято в девятнадцатом веке: «С утра много думал». Да Яша ежедневно делал записи.

— Вот как?

— Может, хватит на сегодня вопросов? — не слишком любезно поинтересовался у Филонова Саша Дерюгин, перебирая струны на гитаре.

— Намек понял. Пожалуй, и правда на сегодня хватит… Пора спать!

И Филонов отошел от костра.

От своей палатки Дамиан слышал, как треньканье гитары смолкло.

Вслед за тем раздался голос кого-то из студентов:

— Сыщик все про номер этого «Хаммера» расспрашивает…

Филонов узнал голос студента Тараса Левченко.

— Да-а… Рыщет!

— Ну, сыщику полагается.

— А мне этот сыщик по фигу, — с детской непосредственностью заметил Саша Дерюгин, снова перебирая струны на гитаре.

— А мне — нет, — кокетливо призналась Наташа.

— Филонов тех парней на «Хаммере» подозревает, — продолжал Тарас. — А при чем тут, спрашивается, уголовщина?

— Как при чем?

— Допустим, те ребята, что на «Хаммере» приезжали, и правда испоганили раскоп. Может быть, даже они — не исключаю! — и Яшу грохнули. Это человеку по силам. Но оживить? Оживить-то они его никак не могли.

— Это точно, — протянул Миха.

— Не в «Хаммере» тут дело, — понизив голос, произнес Тарас. — Я и раньше говорил: неспроста все это… Я лично думаю, какие-то древние мистические и очень могущественные силы проявляют себя здесь. Вот в чем дело!

— Интересно, какие именно? — с неуверенным смешком произнес кто-то у костра.

— Вот послушайте… «Эти нечистые духи вселены заклинаниями в статуи, в идолов. Их наитием последние приобретают власть настоящих богов». Это я цитирую знаменитый «Трактат против язычников», написанный на заре нашей эры…

— Нынче все-таки не «заря нашей эры».

— Продолжай, Тарас…

— Вот вы подумайте… Здесь, на этом самом месте, много тысяч лет назад колдовал древний шаман. У него были идолы, у идолов власть. Мы место потревожили… Я-то думаю, что Корридов с самого начала надеялся найти тут и самого идола. Помните, как Корридов заволновался, когда металлоискатель запищал?

— Ну, помним…

— Наверное, наш Арсений тогда решил: не иначе как идол! Ведь в таком божке, как мширский истукан, бронзы, может быть, будь здоров сколько. А форму для отливки идола помните?

— И что?

— Корридов наверняка надеялся, что появится и он сам.

— Идол?

— Да.

— И он появился?

— А если появился?

— Что-то в этом есть… — задумчиво произнес кто-то.

— Раскоп, конечно, не зря перерыли. Причем с металлоискателем, — заметил рассудительно Вениамин. — Возможно, конечно, кто-то до истукана и добрался.

— А при чем тут Яша Нейланд?

— Как при чем? — изумился подобной непонятливости Тарас Левченко. — «Они так же тайно входят в человеческие тела, как неуловимые духи, причиняют болезни, тревожат умы, повреждают члены…»

— Опять трактат?

— Слушай дальше: «Они скрываются в сумасшедших…»

— Думаешь, духи вошли в нашего сумасшедшего Яшу?

— Да, елочки тогда не помогут, — пробормотал кто-то. — Можно и не посыпать… Все мертвяки начиная с бронзового века тут стаями скоро ходить будут.

— Как примутся «тайно входить в человеческие тела и тревожить умы»…

— Тараске вон уже «потревожили» ум!

— Главное, не поддаваться чарам, — веско заметил Левченко, не обращая внимания на насмешки. — Не играть в игры с истуканами и идолами. Кое-кто уже доигрался.

— Нейланд, ты хочешь сказать?..

— Слышал я, что Яша все время бормотал, сидя у костра…

— Что?

— «Говорят вам, это идол… Говорят вам, это идол!» Я сам слышал, как он это повторял. Кадавр, который появляется, — это лишь оболочка! У древних богов знаете какая сила… С ними шутки плохи, даже если их времена давно минули.

— Будем считать это «сказкой на ночь»… — заметил Вениамин.

— Кстати… — зевнул Саша Дерюгин. — Мы сыщика-то, конечно, припугнули кадавром… А Яшка-то что-то больше не ходит!

— Да, давно не было, — вздохнув, согласился Миха.

Глава 5

Как ни странно, Филонова менее всего заинтересовали «аномальные явления» мертвого тела Яши народу, о которых сыщику рассказывали все наперебой.

И повеления кадавра типа «Верните палатку!», которые тот передавал тому же народу через Миху, на Дамиана тоже впечатления не произвели.

Начав с находки орудия преступления, которым стукнули по голове милейшего Владислава Сергеевича, Дамиан и далее все время что-то искал и осматривал. Весь день бродил по лесу вокруг лагеря.

Все знали, что он ищет труп. А не призрака. Ищет мертвое Яшино тело. И его знаменитую записную книжку.

В очередной раз вернулся Дамиан из леса только к вечеру.

И, едва уселся за стол перекусить, как к нему сразу же подошел Владислав Сергеевич.

— Ну как ваши успехи? Нашли что-нибудь?

— Вы имеете в виду мертвое тело? — Дамиан покачал головой. — Об этом пока рано говорить. Правда, я свел интересное знакомство.

— Вот как? Любопытно… С кем же можно познакомиться, бродя по лесу? С каким-нибудь грибником из Корыстова?

— Нет. Я познакомился не с грибником.

— А кто же это?

— Пока секрет. Но, думаю, помощь в расследовании от этого «негрибника» будет! Причем очень серьезная.

— Любопытно, любопытно… А так — ничего?

— Так — ничего, — чуть заметно усмехнулся Дамиан.

— Значит, надежно преступник спрятал труп?

— Точней сказать, перепрятал. И постарался — вы правы, — чтобы не случилось оплошки. Как в тот раз, когда вашего Яшу случайно обнаружили возле раскопа.

— А правда, почему так… э-э… небрежно был тогда спрятан труп Нейланда? Как вы думаете, Дамиан?

— Вряд ли у преступника было время. Вот в чем дело.

— Вот как?

— Возможно, ему все приходилось делать спонтанно. На раздумья просто времени не было.

— Торопился, значит…

— К тому же преступник, наверно, надеялся, что на следующий день это место закидают отвалом. Вы ведь, зачищая раскоп, землю выбрасываете рядом с раскопом. День работы — и на том месте, где был спрятан труп, вскоре выросла бы земляная гора. Не так уж и глупо было задумано.

— Верно…

— Увы, преступник забыл про Яшины часы. Не Подумал о том, что будет, если начнется работа с металлоискателем.

— Точно…

— Не профессионал.

— Вы говорите, не профессионал?

— Ага, любитель…

— Вы думаете?

— Думаю. Если бы к этому преступлению готовились серьезные люди и они хотели бы скрыть труп, то сразу спрятали бы получше. Чтобы не пришлось перепрятывать.

— Вот как?

— А если экспедицию хотели запугать и потому убили Нейланда, то преступники не стали бы прятать тело вовсе.

— Верно…

— Нет, скорее, убили впопыхах. Наверно, как случайного свидетеля. Или помешал случайно чем-то ваш Яша.

— Не те ребята на «Хаммере»?

— Уж они-то явно не любители…

— И что же?

— Вот и выходит, Владислав Сергеевич: возможно, все-таки кто-то из своих.

— Значит, вы это всерьез… И уже догадываетесь, кто это сделал?

— Что именно?

— Я имею в виду смерть Яши.

— Видите ли, я поговорил с каждым… Хотел выяснить, может, кто-то запомнил, где кто находился в тот день, в тот момент, когда Нейланд уходил из лагеря…

— И что же?

— Увы. Проследить на здешнем, рельефном ландшафте передвижение даже нескольких человек практически невозможно. Высокие травы, деревья, кусты, пригорки… Все появляются внезапно. Кажется, что никого нет, а на самом деле…

— Верно, верно…

— Это место — раскоп, где Нейланда нашли и где, очевидно, его и убили, — находится по дороге к трассе, где курсирует автобус… Все могло произойти так же спонтанно, как и покушение на вас, Кленский. Наверно, там Яков остановился, и его…

— Убили?

— Да.

— Так вы говорите, «впопыхах»? «Помешал»? — задумчиво повторил Кленский. — А что, если…

— Да?

— Не помешал, а помешался!

— Ну-ну, продолжайте… Развивайте тему.

— Вообще-то, когда мы отрезанную собачью голову нашли… Я еще тогда подумал, что действие совершено явно ненормальное. И не замешан ли во всем этом не вполне нормальный человек? — заметил Кленский.

— Сумасшедший, вы хотите сказать?

— Кстати о «помешанных»… Об одном из нас это известно точно. У Нейланда был «диагноз». Не может ли тут что-то скрываться?

— Почему не может? Все может быть, Владислав Сергеевич, — согласился Дамиан.

— Правда?

— Ну, сами подумайте… Например, ваш Яков мог не умереть, а просто впасть в бессознательное состояние. А потом, когда очнулся, решил начать некую безумную игру…

— Но у него должен быть сообщник?

— А кто с кадавром более всего «общается»?

— Миха! — озаренно воскликнул Кленский.

— Возможно и такое. Договорились. И теперь Миха помогает Нейланду разыгрывать из себя «живой труп».

— А ведь они и правда могли встретиться по дороге и договориться! — снова воскликнул Кленский.

— А как вам другая версия: Миха встретил Нейланда по дороге, позарился, скажем, на его часы и убил?

— Точно… Часы снять Миха не успел, спрятал труп впопыхах…

— Продолжайте, продолжайте, — благодушно подбодрил журналиста Дамиан.

— Да нет, не стыкуется… Миха ведь тело и нашел!

— Просто у вас навыков маловато, Владислав Сергеевич… Состыковать можно все. Всему можно найти объяснение. Да вы не волнуйтесь…

— А я волнуюсь?

— Конечно. Я ведь подозреваю всех присутствующих.

— И даже тех, кого нет… Нейланда!

— Да. Не будем забывать, что был перерыт раскоп и, возможно, похищена ценная археологическая находка.

— Однако у вас нет пока ничего, кроме ваших рассуждений и подозрений, Дамиан. Подводя итоги на сей момент… Вы ведь так ничего не нашли?

— А орудие преступления?

— Ну да… тот камешек! Но самого главного, трупа, нет.

— Это верно. Зато…

— Да?

— Впрочем, не будем пока об этом. Купаться пойдете?

— Не откажусь.

Продолжая беседовать, Филонов и Кленский с полотенцами шли к реке. Луна была подернута легкой дымкой, над лугом поднимался туман.

— Смотрите… — вдруг прошептал Кленский.

— В чем дело?

— Да вон там! На другом берегу…

Филонов вгляделся в поднимающийся над травой ночной туман.

Кто-то шел вдоль противоположного берега Мутенки.

Длинная фигура словно медленно плыла в серебристом лунном свете над травой.

Голову странной фигуры венчала камуфляжной расцветки панамка.

— Яшина панамка! — потрясенно произнес Кленский. — Кажется, он появился снова…

На миг «оно» обернулось, и стало видно мертвенно-бледное лицо.

— Кадавр!

— Труп, — согласился Филонов. — Легок на помине… Вот ведь! И искать не надо — сам пришел…

Словно услышав эти слова, фигура погрозила наблюдающим за ней людям неестественно длинным пальцем.

— То манит, то грозит… — прошептал Кленский.

— Минутку!

И Филонов, сунув Кленскому в руки свое полотенце, почти бегом стал спускаться к реке. Но поскользнулся на мокрой от ночной росы траве и по крутому склону, сминая одуванчики и лопухи, покатился вниз…

Пока он катился, а потом барахтался, пытаясь выпутаться из высоких мокрых стеблей осота, фигура скрылась за деревьями…

Владислав Сергеевич осторожно спустился вниз, чтобы помочь Дамиану.

— Вот дьявол! — выругался Филонов.

— Это вы о нем? — Кленский испуганно смотрел в ту сторону, куда удалился кадавр.

— Да нет! Это я про траву… Скользкая! Каток какой-то, — отряхиваясь, ругался Дамиан. — Фантастический облом! Такой шанс упустить! Вряд он еще появится…

— Почему же больше не появится?

— Да я бегаю быстрее… В другой раз могу и догнать. И наш призрачный друг это понял.

Наутро, едва взошло солнце, Кленский, отправившись к Мутенке умываться, увидел Дамиана, бродящего в зарослях осота на другом берегу реки.

— Вы что же, и спать не ложились? — поинтересовался журналист, переплыв на другой берег.

— Почему же… Спал, конечно. Просто встал пораньше. С первыми, так сказать, лучами солнца… Кто рано встает, тому бог подает! — заметил Филонов, убирая в замшевый чехол увеличительное стекло.

— И как — подал?

— Кажется, да…

— Но что вы тут искали? — удивился журналист.

— Как что? Ведь Яшин призрак вчера ходил у реки в этих зарослях осота.

— И что же?

— Осот — удивительное растение, Кленский…

— Кстати, вы поосторожнее с ним — можно порезаться.

— Вот именно. Наверное, поэтому наш призрак гуляет, тщательно одевшись…

— И что же?

— Говорю же: осот — удивительное растение…

— То есть?

— У него свойства «липучки». Так и «хватает» за одежду — и все к нему прилипает.

— Прилипает?

— Да. Нитки от одежды, например.

— Так вы, значит, что-то нашли?

— Нашел волокна темного цвета. Причем в изобилии.

— Вот как?

— Да, кажется, это волокна шерстяной пряжи.

— У Нейланда был черный свитер… — понизив голос до шепота, испуганно произнес Кленский.

К обеду вдруг начался дождь. Он налетел внезапно и лил по меньшей мере с полчаса. Лил как из ведра.

Вытоптанная тропа, ведущая по склону вниз — от палаток к обеденному столу, — стала скользкой, как мыло… Палатки стояли наверху, а накрытый тентом стол для трапез — внизу.

В сухую погоду на это обстоятельство никто не обращал внимания. Но после дождя…

Все вылезли после дождя из палаток, и когда направились вниз, обедать, то стали один за другим падать.

Первой на скользком склоне упала Вера Максимовна. За ней Миха. Потом Зина. И сразу же Валя и Наташа… И Дашенька. Друг за дружкой… Затем, по очереди, Саша, Тарас и Вениамин. Не удержался и Кленский.

Интересно, что Филонов долго потом ползал там по склону с каким-то детским совочком. Что-то скоблил и собирал.

Но что? Кленскому это было непонятно. Вроде как мокрую глину…

— Обидно! — сказал позже Дамиану Кленский.

— Что именно?

— Дождь, наверное, уничтожил все улики?

— Всякое событие имеет минусы и плюсы, Владислав Сергеевич, — успокоил его Филонов.

— Всякое?

— Без исключения.

— Даже и этот весьма сильный дождь?

— Даже и этот ливень.

— Призываю всех сотрудничать со следствием! — предложил Филонов в тот же день. — Сдавайте…

— «Граждане, сдавайте валюту»? — засмеялся Саша.

— Сдавайте отпечатки пальцев.

— Надо сотрудничать! — почти с энтузиазмом согласилась Вера Максимовна.

И Филонов снял у всех отпечатки пальцев. И у Михи, и у Кленского, и у Прекрасных Школьниц, всех без исключения. Даже Коля протянул свои детские ручонки. Как честный бойскаут. Чтобы и с него сняли отпечатки.

— На что вы надеетесь, затевая подобные глупости? — довольно иронически поинтересовался у Дамиана Корридов.

— На что? Надеюсь, что, может быть, будут обнаружены вещи исчезнувшего покойника… Или он сам. И тогда…

— Цирк! Даже дети знают, что при совершении преступления отпечатки оставлять не следует. — Корридов презрительно отвернулся. И отказался дать отпечатки пальцев. — Я свободный человек, — добавил Арсений Павлович, — и мне не нравятся эти ваши полицейские штучки…

— Не штучки, а необходимые профессиональные действия, — поправил его Филонов.

И сказал он это таким тоном, что всем стало понятно: на этом «профессиональные действия» Дамиана вряд ли закончатся.

Размышляя над методами Дамиана, или «штучками», как обозвал их Корридов, Кленский смотрел на остроносый профиль сыщика, его холодные серые глаза и думал: «Как нож сквозь масло… Кажется, он проходит сквозь весь этот мистический туман, как нож сквозь масло».

Собственно, теперь, когда Владислав Сергеевич сделал все, что мог: привез сыщика и тот взял расследование в свои руки, — у Кленского больше не было никаких особенных моральных обязательств. Ведь соображение: не могу бросить экспедицию в опасности и сбежать… значило для него не так уж и мало… Однако теперь, когда за дело взялся Дамиан, Владислав Сергеевич вроде бы как освободился.

Это появление свободы и выбора — могу и уехать! — увы, дошло до него не сразу. Но, кажется, наконец все-таки дошло. Слова Дамиана «Я ведь подозреваю всех присутствующих» журналист счел обычной, ритуальной при расследовании фразой. И был уверен, что Филонов не станет возражать против его отъезда. Да и какое, в общем-то, Дамиан имеет право?! Путь домой был, конечно, свободен…

Однако те зеленые глаза и синие букетики… Светлое платье с подолом, полным цветов…

В общем, надеясь на неожиданную встречу с красавицей-незнакомкой, Владислав Сергеевич бродил по лесу не меньше сыщика Филонова, прозаически рыщущего, в свою очередь, в поисках трупа.

Именно таким образом Владислав Сергеевич и добрел однажды, в очередные свои блуждания, до Венериной Купели. Добрел и остановился…

Потому что сердце у него вдруг бешено заколотилось: сквозь зелень листвы белело чье-то платье.

Кленский бросился вперед, убыстряя шаг…

Увы… На краю Венериной Купели, опустив в воду ноги, сидела скромная, застенчивая Дашенька.

Милая девушка, как васнецовская Аленушка, смотрела на прозрачную воду и что-то шептала…

Увидела Кленского — вскочила и убежала.

Глава 6

Когда Кленский вернулся в лагерь, Дашенька уже была там. Сидела за столом, за которым, кстати, собрались почти все члены экспедиции. Исключая, кажется, Прекрасных Школьниц… И Корридова.

Когда Владислав Сергеевич подошел к собравшимся, все мрачно молчали.

— Что случилось?

— Да вот… Миха опять прошлой ночью видел кадавра! — объяснил Саша Дерюгин без обычных своих усмешек.

Кленский молча и устало присел возле сколоченного из досок стола рядом с остальными.

— Боги сильны, когда в них верят, — первым нарушил молчание Тарас Левченко.

— Ну, снова-здорово… — вздохнул Вениамин. — Здрасте — приехали!

— Не иронизируй. Представь, что, например, не столь уж и давно — в восемнадцатом веке! — на волне интереса к античности и увлечения культами Юпитера и прочих языческие боги были очень активны.

— Ну, процитируй снова свой «Трактат против язычников», давно что-то не слышали…

— Пожалуйста! Повторяю: «Они не поклоняются ни бронзе, ни золоту, ни серебру, из которых сделаны их идолы. А лишь тем существам, которые вследствие священных заклинаний вселились в эти искусственные изображения и живут в них».

— Они — это язычники?

— Да. И таких людей всегда было немало…

— Было?

— И есть.

— И что же?

— А то!

— Опять ты про идола?

— Опять!

— Ну и?..

— Вот тебе и «ну»! На мширских идолах помешался еще Салтыков…

— Откуда знаешь?

— Знаю… Слухами земля полнится!

— Но Салтыков этой весной умер.

— Вот именно. Неожиданно умер! Совсем не старый человек…

— А какими слухами земля полнится, Тарасик?

— Говорят, с мширскими идолами связаны жуткие истории. Неужели никогда не слышали?

— Нет… Не удалось как-то…

— Так вот… О силе мширских идолов ходят легенды!

— Не поведаешь, сказитель?

— Увы, я тоже мало что об этом знаю.

— А чего тогда треплешься? — усмехнулся Саша. — Жуткие истории!

— Ну, так говорят…

— Кто?

— Неважно, — уклонился от ответа Тарас.

— Нет, определенно, Тарас, это твоя репутация «специалиста по аномальным явлениям» на тебя давит!

— А я слышал, что идолов раздарили? — заметил Вениамин.

— Верно… Известный факт.

— Так что же дальше-то с этими подаренными идолами стало?

— А вот это как раз и неизвестно. Даже неизвестно, сколько их на самом деле было. Сколько именно Аполлинарий Салтыков тогда, в одиннадцатом году, их откопал…

— Как это?

— Вот так.

— И неужели неизвестно, кому он их подарил? Кому они достались?

— Говорят, темная история…

— Ну и что же из всего этого следует, Тарас?

— А то! Теперь и Корридов вслед за своим почившим в бозе другом Салтыковым, я так думаю, помешался на этом пунктике, — громко прошептал Левченко.

— О каком «пунктике» ты говоришь?

— О мширских идолах! Он, я так думаю…

— Так-так! Любопытно… Он — это кто? — Неслышно ступая босыми ногами, у стола за спиной Тараса возник Корридов.

От его баса Левченко испуганно втянул голову в плечи и замолчал.

— Извините, друзья! Невольно вышло — подслушал вашу беседу, — продолжал басить Корридов. — Так вот… Вынужден огорчить тебя, Тарасик! Я, видишь ли, не поклоняюсь истуканам, как некоторые. И, надо заметить, не очень-то верю во все эти страшные истории, связанные с мширскими идолами…

— Да я только хотел сказать… — стал оправдываться Тарас. — Я только хотел сказать, что идолами этими проклятыми не то что обладать, интересоваться… даже думать о них опасно!

— Еще как опасно, — проворчала Вера Максимовна. — Хотя и менее опасно, молодой человек, чем ваше увлечение мистикой… Пойду-ка я варить суп! — И она, махнув рукой, исчезла в большой шатровой палатке, где находилась кухня.

— Я лишь хотел сказать, Арсений Павлович: мол, не надо, ребята, играть в эти игры с истуканами, вот что… — стал снова оправдываться Тарас. — Яшка-то доигрался! Как он, по-вашему, ожил? А?! Ведь ходит и ходит…

— Если кто-нибудь опять видел кадавра… — презрительно фыркнул Корридов. — Так я уверен, это чьи-то шутки!

— Ничего себе шутки!

— Кто-то прикалывается! — продолжал Корридов. — Так это, кажется, теперь у молодежи называется?

— Юмор-то уж больно черный… — заметил Кленский.

— И молодежь нынче не очень светлая, Владислав Сергеевич. Какие дети, такой и юмор.

— Думаете?

— Узнаю, кто чудит, выгоню! Отправлю домой…

— Интересно… И кого именно? — усмехнулся Саша Дерюгин.

— Например, вас, молодой человек, — вдруг произнес доселе молчавший и внимательно слушающий общую беседу Дамиан Филонов, обращаясь к Дерюгину.

— Меня?!

— Вы, очевидно, рассеянный человек, Саша. И, наверное, не заметили, как обронили… кое-что!

— А вы, Филонов, конечно, очень внимательны и это «кое-что» нашли? — снова усмехнулся Дерюгин. — Не так ли?

— Представьте…

И Филонов неторопливым движением фокусника выложил на стол всем знакомую пятнистую камуфляжную панамку.

— Яшина?! — ахнул Кленский.

— Яшина, — подтвердил ужасное предположение Дамиан. — Это лежало на пороге вашей палатки, Дерюгин.

— Уж скажите — в палатке! А вы залезли туда порыскать…

— В такой ситуации я имею право на обыск.

— Такие, как вы, очевидно, уверены, что в любой ситуации имеют на него право!

Проигнорировав оскорбление, Филонов вывернул головной убор наизнанку:

— Видите эти белые пятна?

— Ну и что?

— Это остатки театрального грима! Понимаете, что к чему?

— Нет!

— Я объясню. Человек, который накануне ночью надевал этот головной убор, наносил на кожу театральный грим…

— При чем тут я?

— При том. Вы, оказывается, любите представления, Дерюгин?

— Нисколько…

— Не отрицайте очевидное! Иначе…

— Мне не страшно, Филонов.

— Напрасно. Видите ли, шутника, который имитировал «ожившего» Нейланда, вполне можно обвинить и в его смерти.

— Хотите попугать?

— Нисколько. Откуда у вас головной убор убитого Нейланда?

— Да это моя панама! А не Яшина.

— Вот как?

— Я ее купил, понимаете? Таких панамок в каждом магазине пруд пруди…

— Можете доказать, что купили?

— Могу.

— Это хорошо. Ведь именно убийца, Дерюгин, заинтересован в том, чтобы мертвое тело не было обнаружено, а вокруг смерти и трупа было как можно больше тумана и неясности. А вы этого тумана нагнали…

— Ну, знаете! Эти ваши обвинения… Нет, это уж слишком!

— Когда речь идет об убийстве — «слишком» не бывает.

— Не бывает?!

— Нет.

— Ну хорошо! Черт с вами… — Дерюгин вздохнул. — Допустим, я немного пошутил…

— Цель?

— Да просто пошутил… Прикольно ведь!

— А поподробнее?

— Привычка такая — с пионерского лагеря. Да что вы, в самом деле, такие подозрительные! — искренне возмутился Дерюгин. — Палатки, лето, девчонки — приколы на природе обычная вещь… Я лично всегда беру с собой баночку белил…

— Зубной пасты недостаточно?

— Дорогая… Тюбик «Колгейта» полтора доллара, а у меня стипендия шестнадцать.

— Допустим…

— Значит, никакого кадавра? — ошеломленно произнес Миха, глядя на пятнистую панаму.

— Можешь, Миха, успокоиться: никто тайно не входит в человеческие тела. Никакие духи! — удовлетворенно произнес сторонник здравого смысла Вениамин.

— Значит, Яша просто мертв и где-то спрятан? — растерянно прошептал Тарас Левченко.

— Как ни печально, но такой вариант все же лучше, чем живой труп, — облегченно вздохнул Владислав Сергеевич.

И в это время раздался ужасный крик. Точнее, девчачий визг…

— А-а-а!

Теряя на бегу шлепанцы, от реки к палаткам бежали Прекрасные Школьницы.

— Что случилось?

— Там… Там кто-то ходит!

— Кто?

— Н-не… — дрожа от страха и заикаясь, пролепетала Наташа.

— Что значит «н-не»?

— Н-не видно!

— То есть?

— Кто-то ходит, а не видно!

— Как это?

— Да мы не видели! Понимаете?! Кто-то ходит, а мы… Мы никого не видели!

— Так! Все! Успокоились! — скомандовал Корридов. — Выпили родниковой водички, сделали глубокий вдох — и по порядку!

— Понимаете, — немного успокоившись, начала рассказывать Валя, — мы, как обычно, сидим на берегу и моем находки…

— Да… — вступила в разговор Наташа. — Там мелко, вода прозрачная, песок на дне…

— И если кто-то идет по воде сверху, оттуда, где ил, то сразу видно: вода становится мутной! — объяснила Зина.

— И что же?

— И вот… — Зина снова задрожала от страха. — Мы сидим, моем археологические находки… И вдруг птицы смолкли. Понимаете?

— Не очень…

— Наступила тишина… Абсолютная! А потом…

— Что потом?

— Потом раздалось громкое бульканье, чавканье ила… Вода помутнела, и…

— И?

— Я же говорю: вода вдруг замутилась, затем снова стала светлой. Кто-то прошел рядом — судя по шуму, на расстоянии всего нескольких шагов, прямо рядом с нами. Но… — Девушка растерянно замолчала.

— Что же — но?

— Мы никого не увидели!

— Как это?

Зина заплакала:

— Лучше сами идите посмотрите!

— Черт знает что! — возмутился Корридов. — На что смотреть, если никого не видно?

Однако, оставив Прекрасных Школьниц успокаиваться, Кленский и Филонов почти бегом направились к реке.

— Всем оставаться на месте! — на бегу приказал Филонов.

На берегу Мутенки было пустынно. На траве валялись брошенные Прекрасными Школьницами щетки и тазики, пакеты с археологическими находками.

Некоторое время Кленский и Филонов стояли на берегу, безуспешно всматриваясь в просветы между деревьями и вслушиваясь в тишину, нарушаемую только щебетом птиц.

И вдруг эту идиллию явственно нарушил плеск воды…

Прекрасные Школьницы были правы: кто-то шел по руслу Мутенки!

— Вы кого-нибудь видите, Дамиан? — прошептал Кленский.

— Пока нет… А вы?

Неожиданно все стихло.

Кленский и Филонов постояли еще немного на берегу…

— Вроде никого!

— Ну, пожалуй, хватит сторожить…

— Да… Идемте отсюда.

— Взгляните! — вдруг потянул Кленского за рукав Филонов.

— Что это?!

— След!

Действительно, на мокром прибрежном песке ясно был виден след чьей-то ноги.

— Огромный какой… — прошептал Кленский. — Как тот, в палатке!

— О чем это вы?

— Ну, тогда, в той палатке, откуда Яша исчез… Или ушел! — Кленский испуганно огляделся по сторонам. — Тоже был такой след!

— Вот как?

— Может, опять шутки Саши Дерюгина? — с явной надеждой в голосе произнес Владислав Сергеевич. — Надо же — только мы немного успокоились…

— Да нет, Дерюгин сейчас в лагере. И все это время наш шутник находился там. У него, можно сказать, алиби. Нет, не успел бы он сюда добежать…

Дамиан наклонился и поднял что-то с травы.

— Что это? — поинтересовался он, протягивая журналисту плоскую глиняную пластину, похожую на печенье.

— Амулет… — Кленский повертел глиняную пластину в руках. — Девушки, наверное, обронили.

— Амулет?

— Это одна из наших находок. Амулет… Видите: на поверхности нанесены точки травинкой, в которых угадываются изображения. Это, например, птица.

— Птица?

— Бывают еще с головой быка или собаки…

— И что это значит?

— Видите ли… Люди бронзового века, населявшие Мширское городище, верили, что обжиг делает предмет священным. В общем, мы нашли уже здесь несколько таких амулетов. Возможно, их просто держали в руке, совершая ритуалы. Для удачи или напротив.

— Наоборот?

— Да.

— Интересно…

— Кроме того, некоторые археологи придерживаются точки зрения, что это «вместилище души».

— Так, значит… Вместилище души? — Дамиан довольно легкомысленно подкинул на ладони маленький глиняный амулет. — Вода становится мутной, луна кровавой… Невольно вспомнишь слова студента Тараса Левченко!

— Какие слова?

— Про идолопоклонников. Вы, кстати, этого разве не допускаете?

— Вот уж не знаю, про кого это Левченко толковал…

— Вам лучше знать, про кого. Что тут за игры такие…

— Какие?

— Может, тут у вас секта какая, служение культам? Это, вообще-то говоря, возможно?

— Возможно, возможно… — пробормотал Кленский. — Сами говорите, все возможно.

— Правда?

— Ну, не так прямолинейно, конечно…

— А как?

— Видите ли… — пробормотал Кленский. — В любом случае… Главное, не поддаваться чарам, как заметил тот же Тарас. Не играть в эти игры с истуканами, языческими богами и идолами.

— Даже если «он появился»?

— Кто появился?

— Идол, Владислав Сергеевич!

За деревьями послышался шорох.

Кленский и сыщик резко обернулись. И облегченно вздохнули.

С озабоченным видом из-за дерева показалась Китаева:

— Ну как, выяснили что-нибудь? Что так наших девочек разволновало?

— Увы… Никаких «существ, которые вследствие священных заклинаний вселились в искусственные изображения и живут в них»! — объяснил Дамиан. — Никого мы, дорогая Вера Максимовна, не обнаружили.

— Все-то вы шутите! — обиделась Китаева. — Ну ладно… Пойду, а то обед подгорит. — И она с оскорбленным видом удалилась.

— Да-а… — задумчиво протянул Дамиан, глядя ей вслед. — Мне кажется, если кто тут что и знает, так это наша вездесущая Вера Максимовна.

— Ну, что там? — встретили их обеспокоенно в лагере молодежь и Корридов.

— Ни-че-го… — Дамиан исподлобья взглянул на Прекрасных Школьниц и уселся за стол. — Плоды потревоженного ума и богатого воображения. И только.

— Как же так? — пробормотала Зина. — Как же — никого? Так и с ума сойти недолго.

— Ну уж… — довольно беспечно откликнулся Дамиан. — Погодите, не теряйте рассудка. Еще пригодится.

— Обед-то у нашей Веры Максимовны все-таки подгорел, — заметил Филонов, когда все наконец разошлись и за столом, кроме него, остался только Кленский.

— Подгорел? Правда? — рассеянно повторил журналист, отодвигая почти нетронутую еду.

— Скажите, Владислав Сергеевич… А что Корридов имел в виду, говоря: «Не очень-то верю во все эти страшные истории, связанные с мширскими идолами»? Что это вообще значит, «страшные истории»?

— Страшные истории? — задумчиво повторил Владислав Сергеевич. — И вы, Дамиан, хотите знать, что он имел в виду?

— Хочу.

— Конечно, я мог бы кое-что вам рассказать…

— Так рассказывайте! Что за истории?

— Прямо сейчас?

— Да, конечно. Зачем тянуть и рассказывать страшные истории на ночь глядя?

— Ну хорошо… Вот только кофе сварю.

Глава 7

— В общем, они действительно страшные. И конечно, очень странные.

— Вот как?

— Вы уже, разумеется, знаете, Дамиан, о мширских идолах, которых нашел в одиннадцатом году археолог Аполлинарий Салтыков? — вместо ответа сам задал вопрос Кленский.

— Разумеется! Я только о них и слышу последнее время.

— Хотите знать, что стало с теми идолами дальше? Точнее, что стало с теми людьми, кому они достались?

— Мне интересно.

— Так вот, мне удалось проследить судьбу некоторых персонажей. Провел, так сказать, журналистское расследование. Дело в том, что начало пути идолов, после того, как их откопал Салтыков, четко прослеживается. Правда, потом следы одного из них теряются.

— И что же известно о начале славного пути?

— Ничего хорошего.

— Вот как?

— Известно, что первого идола Аполлинарий пожертвовал музею… Там он сейчас вроде бы и хранится в запасниках. А вот второго идола…

— Да?

— Салтыков подарил женщине.

— Кто же она?

— Звали ее Нина… Нина Бельская-Рындина. По воспоминаниям современников, «она не была артисткой, как можно было бы подумать по ее двойной фамилии. Может быть, она и была артистка, но мы хотим сказать только, что она не пела, не танцевала и не играла на сцене».

— Я оценил иронию этого высказывания… — усмехнулся Филонов.

— Такие женщины не играют на сцене, Дамиан. Они устраивают театр из собственной жизни. И из жизни тех, кто попадает под их магическую власть, — вздохнул Владислав Сергеевич. — Вам известен, Дамиан, подобный сорт дам?

— Меня судьба миловала.

— А меня нет. В общем, у Нины Бельской-Рындиной жизнь была как роман. И конечно, бесконечные увлечения… И беспробудные кутежи. Вот ее портрет: деланая томность, декадентская прическа, туалеты с претензией на оригинальность… Сцены, истерики, письма, «полные яду». К тому же она была кокаинисткой.

— Набор «достоинств» впечатляет!

— Однако невероятно притягательна! При вполне очевидном, заметьте, уродстве… Наверно, именно про такой тип женщин Игорь Северянин написал:

Была худа, как смертный грех,
И так несбыточно миниатюрна,
Я помню только рот ее и мех,
Скрывавший всю и вздрагивавший бурно.

Я у нее встречал богему — тех,
Кто жил самозабвенно авантюрно.

Далее Кленский продолжил:

— Бельская-Рындина устраивала вечера, имевшие дурную славу… Бывал на них и навещавший Петербург Аполлинарий Салтыков. Как и все, он был, очевидно, в Бельскую влюблен. В общем, второй мширский идол вместо музея оказался у Нины. Был Аполлинарием ей подарен…

— И что же дальше?

— Магический успех Бельской-Рындиной и фантастическое, необъяснимое поклонение мужчин, вероятно, невольно наталкивали женщин-соперниц на мистические объяснения…

— Идол?

— Да. Именно тогда впервые возникли эти разговоры о мширском идоле — о его могуществе и недоброй силе.

— Недоброй?

— Да! Итог жизни Бельской-Рындиной был ужасен… По воспоминаниям современников, она искала смерти. И смерти невероятной — протыкала булавкой тело своей умершей сестры и той же булавкой колола себя, чтобы заразиться трупным ядом.

— Кошмар…

— Однако… Когда ее хоронили, на лице этой дамы-вамп застыла улыбка.

— А что же идол?

— Возможно, Нина Бельская-Рындина еще раньше подарила его своему молодому любовнику. Очень известный в артистических кругах Петербурга юноша Корняков. «Самый очаровательный талант», как о нем говорили и мужчины и женщины.

— Что же случилось с этим юношей?

— «Принял смерть в мелких водах Финского залива с вожделением»! Цитирую его современника, очевидца гибели. Причем лик утопленника был тих и светел. Ну, в общем…

Все, кто блистал в тринадцатом году, —
Лишь призраки на петербургском льду, —

вздохнул Владислав Сергеевич.

— У истории с идолом было продолжение?

— Разумеется… От очаровательного юноши Корнякова идол перешел к знаменитому поэту.

— Корняков был поклонником его таланта?

— Возможно, не только таланта. Юноша Корняков был многогранен. А я со свечкой не стоял. Так вот… Знаменитый поэт, у которого, кстати сказать, была в те времена слава сатаниста, занимался оккультизмом, спиритизмом, черной магией. Всегда — в черном, наглухо застегнутом сюртуке. У современников было ощущение, что этот человек умер еще при жизни. «Это душа угасшая. Последние струйки дыма поднимаются над ней лишь при разговоре об оккультизме».

— И что же?

— У знаменитого поэта были, разумеется, не только поклонники, но и поклонницы… Иначе не понять, как мширский идол снова оказался у женщины.

— У кого на сей раз?

— Юная поэтесса Анастасия Молева.

— Расскажите…

— Считается, что поэт подарил ей идола в благодарность за ее беззаветную и безответную любовь к нему, знаменитому… Вообще, вся история Молевой с этого момента печальна и загадочна. Мне удалось кое-что найти в мемуарной литературе.

— Ну так рассказывайте, что вы там накопали…

— По воспоминаниям современников, эта высокая девушка появлялась изредка на литературных вечерах футуристов. Всегда в черной повязке на голове. Иногда она читала свои стихи. «Эротика и скорбь»! Стихи наивные, но неплохо сделанные. Девушка прожила всего двадцать два года.

— Ого! Опять идол вмешался?

— Единственный сборник стихов Анастасии Молевой напечатал знаменитый в те годы издатель Кожебаткин. Колоритная личность! На столе, по воспоминаниям, у Кожебаткина всегда стоял литр красного вина… И это ему принадлежит знаменитая фраза: «Издательство приносит убытки. Вот на них я и живу». Ну, да не об этом удивительном человеке сейчас речь… За целый год было продано всего пятьдесят экземпляров сборника стихов, написанных Молевой. Книжечка в белой как снег обложке лежала в книжных магазинах мертвым грузом. Юная поэтесса, конечно, горевала: неужели так плохо?! И мечтала об успехе…

— И что же?

— В общем… В тот день у поэтессы Молевой должны были быть гости. Неожиданно она позвонила и сказала, что не сможет их принять. «Я очень занята», — сказала она. По словам говоривших с ней, голос у нее в тот момент был «радостным, почти ликующим». Понимаете?

— Не очень…

— За несколько секунд до смерти у говорившей по телефону Молевой был радостный, почти ликующий голос!

— За несколько секунд до смерти?

— Да. Уронив телефонную трубку, она выстрелила из «нагана» себе в сердце.

— Ну и дела!

— Когда встревоженные гости все-таки приехали, лицо у покойницы было совершенно спокойным… Рядом на столе стоял медный божок. Мширский идол!

И, как написано в мемуарах того времени, «как хлопья белого снега, полетели на другой день после ее смерти из магазинов экземпляры ее книги. В издательство звонили ежеминутно, прося пополнения. Издание разошлось в три дня. Сразу же было выпущено второе, уже с трауром». Были исписаны столбцы газет о книжке и ее авторе.

Успех к Молевой пришел… Но какой ценой!

— Неужели вы думаете — благодаря идолу?

— А вы так не думаете, Дамиан?

— Не думаю, конечно… Во все времена самой мощной «рекламной акцией» являлась смерть художника или писателя. Стоит умереть — и вы знамениты.

— Да, конечно… Очевидно, поэтессе была известна фраза, сказанная художнику Модильяни: «Чтобы прославиться, тебе осталось только умереть!» Но сама эта идея — самоубийство ради успеха? Как она овладела юной поэтессой? Как возникла?

— Просто у девушки были суицидальные наклонности.

— Ну, не знаю… Во всяком случае, ее родные и близкие верили, что идея самоубийства ради успеха была внушена поэтессе «черным демоном катастроф». Так стали называть с тех пор мширского идола. Используя выражение Омара Хайяма, которое часто цитировала сама Анастасия Молева.

— Вот уж не знали тогда, что такое «рекламная раскрутка», а то не стала бы Анастасия с идолами связываться…

— После смерти поэтессы мширский идол был продан ее напуганными родственниками.

— И были еще странные смерти?

— Представьте жизнерадостную симпатичную молодую женщину, обожающую розовую обивку на стульях и позолоченные безделушки. Жизнелюбка, хохотушка, мещаночка… И вот такая бросается в воду с моста. В темную осеннюю холодную воду Невы.

Муж ждал ее всю зиму. Каждый день, садясь обедать, ставил второй столовый прибор. И просил лишь об одном — чтобы она вернулась домой…

— Идола просил?

— Очевидно, да. Ибо она вернулась.

— Вот как?

— Весной к дому, из которого она ушла, приплыла льдина… И в ней — вмерзший труп женщины. Это была она. Говорят, муж снял с ее руки обручальное кольцо. И…

— Скончался, конечно? Причем его лицо было радостным и просветленным, не так ли?

— Да.

— Что потом?

— Потом… У меня ощущение, что дальше божка уже перебрасывали из рук в руки, как горячую картошку, которая жжет ладони. Старались поскорей избавиться. И все происходило стремительно… Ибо почти с каждым новым владельцем идола что-то непременно случалось!

Уже говорили, что обладатели мширского идола заключают с ним сделки. И он исполняет их самые заветные желания. Кокоток делает желанными. Литераторам дарит успех. Ценой почти всегда была смерть.

— Но как возможно было всерьез в это верить? Поясните.

— Как? Вместо ответа процитирую вам слова святого Августина, столпа христианского богословия…

— Слушаю внимательно.

— «Видимые и осязаемые изображения суть как бы тела богов. Они способны вредить людям или исполнять желания».

— Вот как?

— «Желания тех из них, кто оказывает им божеские почести или поклоняется… должным образом».

— Это как же — должным образом?

— Вы меня спрашиваете? Не в курсе: никогда не пробовал ни поклоняться, ни оказывать истуканам божеские почести.

— Сожалеете?

— Вряд ли… Слишком труслив. Как говорится, не дай, господи, исполниться тому, что я хочу. Ибо не в силах человек угадать, какими будут последствия исполнения его желаний. Короче, божеские почести кумирам я не оказывал. Хотя, вполне возможно, мои желания исполнились бы…

— Вот как?

— Видите ли, Филонов… Ведь доподлинно известно, что идолопоклонники на своих кумиров всегда смотрели как на предмет «деятельный сам по себе».

— Как вы сказали — «деятельный сам по себе»?

— Именно.

— Что это значит?

— Это значит, что для идолопоклонников само изображение заключает в себе известную силу или…

— Или?

— Или даже одушевлено личным присутствием высшего существа. Такое понятие господствовало в умах идолопоклонников на протяжении развития всей нашей цивилизации.

— Согласен… И что же?

— Тот же Августин, ссылаясь на древнегреческого бога Гермеса, который в эллинистическую эпоху считался покровителем магии, — говорит о «статуях, одаренных смыслом и духом и совершающих великие дела».

— Кажется, именно к таким следует причислить мширского идола?

— Возможно… Черный след от идола протянулся по судьбам того времени…

— И?..

— В итоге мширский идол попал к знаменитому богачу Рябушинскому. Эпатажный человек, Николай Рябушинский был привлечен его странной славой.

— Вот как? Не побоялся?

— Нет… Авантюрно-бесстрашный был человек. По слухам, и у него был договор с идолом. С любопытным условием «жить в свое удовольствие, но никогда ни о чем не пожалеть».

— Получилось?

— Как вы наверняка знаете, Дамиан, пиры-праздники на вилле Рябушинского «Черный лебедь» вошли в историю «серебряного» века. Представьте… Элегантная Москва, много красивых женщин. Обед сервирован на огромной террасе, выходящей в цветущий яблоневый сад. А когда темнеет, на деревьях зажигаются маленькие разноцветные лампочки, и еще меньшие огни, как светляки, зажигаются в траве. По тем временам — для гостей это сюрприз. «Это волшебно», — повторяют вокруг. По всему саду тоже сервированы столы. Пируют до утренней зари в благоухающем цветущем саду. Под яблонями — заводные кузнечики, лягушки, бабочки, ящерицы, привезенные из-за границы. И эти ползающие механические твари еще более прибавляют гостям веселья. Рябушинский обожал пиры и праздники. Чего только стоил банкет в «боярском» кабинете «Метрополя»! В длину огромного стола шла широкая густая гряда ландышей. Сорок тысяч штук, приобретенных в знаменитом тогда садоводстве Ноева. Четыре тысячи рублей за гряду! Январь — и каждый ландыш стоил гривенник. В ледяных глыбах ведра с икрой. Прекрасная Дама идет вдоль стола, срывает душистые цветы и бросает их в гостей. На шее у красавицы живой уж вместо ожерелья.

— При чем, однако, тут идол?

— Рябушинский явно хотел промотать свое состояние.

— Кажется, ему удалось это исполнить?

— Он прокутил свои миллионы. Но как вы думаете, когда?

— Когда же?

— Ровно к семнадцатому году. Имущество его благоразумных братьев экспроприировали… А Николай, чудесно проведя время — за несколько лет спустить миллионы! — уехал налегке в Париж. Открыл там небольшой антикварный магазинчик и… Вы угадали: никогда ни о чем не жалел!

К тому же, судя по всему, ему вовремя удалось избавиться от медного божка. Он не увез идола в Париж. Идол остался в России.

— Все-таки логика легенды о «черном демоне катастроф» не безупречна. Выходит, не у всякой истории финал был трагическим? Например, Рябушинский?

— Ну, если не считать некоторых разговоров в эмигрантских кругах о том, что Николай за границей работал на НКВД… И именно в этом был секрет процветания его антикварного магазинчика.

— Вот как? Продал-таки Николай душу?

— К тому же… Что вы скажете о том, что идол натворил после отъезда Рябушинского?

— Вы, кажется, намекаете, что и самим событиям семнадцатого года мы обязаны мширскому идолу?

— Наводнения и нашествия полчищ насекомых после того, как была открыта гробница фараонов, не кажутся вам сказкой? А Вторая мировая война, начавшаяся после того, как был потревожен прах Тамерлана?

— Воздержусь от комментария… Что же дальше стало с мширским идолом?

— Далее след идола теряется. Якобы Рябушинский передал идола помещику Неведомскому…

— Как будто знакомое имя?

— Знаменитая усадьба Неведомских, кстати, находилась неподалеку от Мширы, в здешних местах, Дамиан.

— Неподалеку отсюда?

— Да.

— Идол снова оказался под Мширой?

— Точно это неизвестно… Но вполне возможно предположить, что единственным, кто не побоялся «приютить» идола, мог быть именно граф Алексей Алексеевич Неведомский. Весьма своеобразная фигура! Даже на фоне неординарных персонажей того времени.

— Расскажите…

— Неведомский был страстным собирателем античной скульптуры и известным любителем Эллады. Он даже основал школу, в которой по изображениям на греческих вазах восстанавливал пляски и религиозные ритуалы Эллады. Причем учеников этой школы интересовали не только пластика, но и мистическая сторона этих ритуалов. Неведомский участвовал в раскопках в Греции. Привез оттуда много ценных вещей: светильники, кувшины для жертвенных возлияний. Крупный, с правильными чертами лица, с длинной холеной бородой, в греческом одеянии… Некоторым его современницам он казался воплощенным эллином. Женщины вспоминают его удивительные зеленые глаза… А когда Неведомский вдруг смертельно заболел и уже не мог встать с постели, то попросил своих учеников проделать античный погребальный ритуал. Просьба была очень настойчива… Принесли хитон… Говорят, его жена, не сочувствовавшая его языческим увлечениям, при этом пробормотала: «И перед смертью не может без комедии!» По окончании ритуала граф как-то очень восторженно благодарил своих учеников. Почти сразу после этого он скончался. В революцию имение было разграблено и сожжено. А вот идол с тех пор исчез.

— Погиб во время пожара?

— Неизвестно… Исчез, будто сгинул.

— Пропал, значит, божок?

— Учитывая его плохую репутацию, не исключаю, что кто-то, например та же графиня Неведомская, постарался запрятать его подальше от греха!

— От греха подальше? Это верно… Дел мширский идол, похоже, натворил — мало не покажется.

— И заметьте… По странному стечению обстоятельств, сгинул мширский идол в тех же местах, где и появился. Здесь, неподалеку от Мширы. Словно он прокладывал себе дорогу обратно. Черный, словно от шаровой молнии, след от идола тянется именно сюда…

— Верно…

— Но потом все про него забыли. Таков был двадцатый век. Не до этого идола было — людей сгинуло миллионы… Что там медный истукан!

— Это верно…

— Ну и как вам истории?

— Завораживают. Душу леденят.

— Правда?

— Вы и сами, Кленский, кажется, под большим впечатлением от этих легенд о юных поэтессах и «миллионщиках»… Так в те времена, кажется, называли миллионеров?

— Под впечатлением, признаю. Тем более что самое-то интересное только начинается…

— Начинается?

— Понимаете, нынешней зимой вдруг появляются описание и изображения этого пропавшего, сгинувшего идола в одном сугубо научном, для узких специалистов, журнале.

— Что вы говорите?!

— Да, спустя столько лет исчезнувший из поля зрения ученых и антикварных торговцев, найденный когда-то Аполлинарием Салтыковым идол неожиданно дал о себе знать. Он, покоящийся то ли в личной коллекции, то ли просто где-то на чердаке, вдруг всплыл!

— Ну и ну!

— Для ученых это была настоящая сенсация. Ведь, по сути, были только легенды, а вот научного описания этого второго истукана как такового у археологов не было. Получается, что откопали мширского идола в тысяча девятьсот одиннадцатом году, а описали только недавно… В начале двадцать первого века!

— И кто же автор статьи «в одном сугубо научном, для узких специалистов, журнале»?

— Кто? — Журналист вдруг замолчал.

Было заметно, что Кленский растерялся.

— Так все-таки… Кто же автор статьи? — повторил Дамиан.

— Это неизвестно… — наконец нерешительно произнес Владислав Сергеевич.

— Неизвестно? — Филонов с интересом смотрел на Кленского. — Правда неизвестно?

— То есть я хочу сказать… — Владислав Сергеевич замолк.

— Да уж говорите!

— Я хочу сказать, что это совершенно мне неизвестно.

— Да-а… — укоризненно протянул Филонов. — Таких красных ушей я давно уже не видал.

— Вы хотите сказать, что я вам лгу?

— Я-то этого не говорил. Но вот ваши уши… А ведь речь идет, возможно, о преступнике, Владислав Сергеевич!

Кленский подавленно молчал.

— Я…

— Да?

— Я должен подумать, — наконец произнес журналист.

Глава 8

Чувствуя себя пристыженным и вроде бы как уличенным во лжи, Кленский растерянно бродил по лесу, раздумывая, стоит или нет отвечать на вопрос Дамиана. Счастье приходит, когда его не ждешь…

Именно так появилась Вита. Так внезапно, что Кленский не успел даже обрадоваться.

Но это снова была она.

Наконец-то он опять ее увидел!

Светлое в синих букетиках платье мелькало между деревьями.

Девушка даже оглянулась на мгновение, невообразимо соблазнительно и нежно ему улыбнувшись…

И Кленский следовал за ней. Он убыстрял шаг, он пытался ее догнать… Ветки задевали по лицу. Кленский неловко спотыкался…

Но наконец он почти ее догнал.

И даже сделал решительную попытку приблизиться. Она обернулась, прижалась спиной к дереву…

И вдруг исчезла.

Исчезла!

Словно растворилась в зелени листвы.

Журналист от неожиданности остановился.

Он стоял, вглядываясь в шелестящую зелень…

И вдруг он почувствовал опасность.

Кленский был уверен, что совсем рядом, скрытый стеной деревьев и зеленью листвы, кто-то стоит. И уж, конечно, это была не его красавица незнакомка. От той пахло жимолостью и почему-то молоком… А это… животное какое-то…

«Увы, — подумал Кленский, — реклама дезодорантов не проникла еще в глубинные слои населения. Хоть бы помылся…»

Поначалу Кленский решил, что это какое-то животное… Возможно, парнокопытное… Кто-то большой, грузный и шумно дышит. Резкий запах скотного двора.

Владислав Сергеевич даже испуганно отодвинулся: вдруг забодает?

Между тем чувство опасности — неведомо откуда взявшийся страх — постепенно овладело им.

Все же пытаясь рассмотреть, кто там, Кленский сделал шаг…

И вдруг сквозь просвет в листве наткнулся на взгляд. И этот насмешливый взгляд явно не принадлежал никакому животному. За деревом стоял человек. И в упор его рассматривал.

Не выдержав этого взгляда, Кленский опустил глаза. И заторопился обратно к палаткам — поближе к людям.

Владислав Сергеевич шел так быстро, что чуть не сбил с ног Филонова.

— Откуда это вы так бежите? — удивился тот.

— Там… Там, в лесу, кто-то есть!

— И что же?

— Мне показалось…

— Что же вам показалось?

— В общем, это необъяснимо… Конечно, возможно, это какой-то человек… Но в его присутствии есть что-то пугающее.

— Может быть, у какой-нибудь красавицы есть ревнивый муж, который следит за ней, когда она собирается прогуляться по лесу? — на редкость проницательно заметил Дамиан. — И пугающий вас человек — это он и есть?

— Вы думаете?

— Не волнуйтесь, — снова успокоил Дамиан. — Конечно, все понятно — в такой ситуации начинаешь бояться даже собственной тени… Нервы, Владислав Сергеевич?

— Да, нервы… Наверное, — промямлил Кленский, потирая вспотевшие руки.

— Кстати… Вы подумали над моим вопросом? Не хотите на него ответить?

— Если можно, не сейчас.

— А когда?

— Когда? — растерянно повторил Кленский и хлопнул себя по щеке: — Просто безобразие!

— Что с вами?

— Да я о комарах. Закусали напрочь!

— Ах, вот что…

— Давайте поговорим вечером.

— Вечером?

— Знаете, заходите вечером на огонек — я вас кофейком угощу. И договорим.

— Отлично!

Вечером в палатке, затянутой от комаров сетчатым пологом, Кленский зажег спиртовку.

— Вам с сахаром? — поинтересовался он у Дамиана, снимая с огня кружку с закипевшим кофе.

— Нет… — Филонов покачал головой.

— Так вот, Дамиан… Возможно, я и отвечу на ваш вопрос. Но… Сначала скажите, для чего вам так нужно знать, кто написал статью?

— А почему вас это так волнует?

— Дело в том, что я боюсь повредить… одному человеку.

— Так-так… Ну хорошо. Тогда судите сами… Нынешней зимой вдруг появляется эта статья. Приблизительно в то же время археолог Сергей Салтыков начинает планировать Мширскую экспедицию. Но весной неожиданно умирает. А как вы думаете, почему Сергей Салтыков так на Мшире был зациклен?

— Его, разумеется, привлекала научная загадка Мширского городища.

— Думаете, все дело было только в этом?

— А в чем?

— Может, что-то еще притягивало его к Мширскому городищу?

— Что, например?

— Может, идолы?

— Допускаю… Вполне возможно, что в числе других — научных! — причин это тоже подвигло Сергея Салтыкова активизировать раскопки под Мширой. Салтыков — внук Аполлинария. И, кроме научного интереса к Мширскому городищу, Сергей, возможно…

— Тоже «поклонялся идолам»?

— Я бы сказал мягче: испытывал влияние легенды, которую я вам уже поведал. Но что же из этого следует?

— Заметьте, умирая, Салтыков практически завещал продолжить дело Корридову…

— Да. И что же?

— И тот взялся.

— Как видите.

— Из-за них, проклятых?

— Вы же знаете, Дамиан: Корридова эти «страшные истории» про мширского идола не завораживают нисколько. Для него идолы лишь археологический материал. Его фраза «не поклоняюсь истуканам» именно это и означает.

— Послушайте… Арсений Павлович сам не раз говорил: у человека, которому много тысяч лет назад принадлежали идолы, была огромная власть. Божки давали власть над окружающими. Открывали беспредельные возможности для манипуляций с людьми. Судя по вашим рассказам, и в более поздние времена идолы кое на что были способны! Сами же цитировали Августина: статуи совершают «великие дела», способны «вредить людям или исполнять желания»…

— И что же?

— Теперь скажите, вы бы удержались от соблазна иметь такую вещь? Да еще зная, что это не подделка, не рыночный амулет, а вещь истинная, в которой заключена сила тысячелетий? Неужели вы настолько скептичны, рациональны, вы настолько человек рассудка, что устояли бы перед искушением поверить в силу этого идола?