/ / Language: Русский / Genre:prose_contemporary

Злаки Зодиака, или Ижица-файлы

Игорь Чубаха


Игорь Чубаха

Злаки Зодиака, или Ижица-файлы

Истина путается под ногами

Ижица-файл 1

Собственно, говорить больше и впредь им было не о чем, поэтому Максим первым делом зарядил гражданину с надвинутой на глаза шляпой кулак в солнечное сплетение, а следом рубанул по шее. Гражданин отреагировал в лучших традициях учебника по рукопашному бою: осел и безвольно брыкнулся под ноги, пола плаща накрыла кем-то левым сорванную со стены и плавающую в луже предвыборную листовку так, что портрет кандидата остался виден, а имя – нет. Шляпа запоздало спикировала рядом. Хорошо, что не в лужу.

Максим на всякий случай поозирался – никого. Только пыхнули меж внушительными мусорными бачками янтарные кошачьи глазищи, да вдалеке продребезжали продавленные рессоры милицейского патрульного козла. Продребезжали и заткнулись.

Максим поднял и водрузил на темя трофейную шляпу, на ощупь – чешский фетр. Сквозь брючину подстраховочно всадил поверженному гражданину в ягодицу жало одноразового шприца – теперь пациент очнется только через два часа и напрочь забудет минувшие сутки.

Прежде чем покинуть подворотню, Максим размашисто и истово перекрестился: сверху – вниз, справа – налево.

Вне подворотни сеялся дождь, пахнущий уксусом. У ближайшего клена в отсветах уличных фонарей листья казались грязными. В доме напротив в одном окне тлел семейный скандал, сквозь другое просачивалась мелодия «Охотников за привидениями» – старался ночной ТВ-канал. Через два дома по улице гражданина в чешской шляпе ждал человек, нетерпеливо притаптывающий подошвой и дергающий головой, будто находится на концерте Боба Марли. А дальше – еще через три дома – пылала призывными огнями вывеска средней руки казино «Затерянный мир». Казино завлекало мелодией про дубы-колдуны, но Максиму туда было не надо.

И еще – Алине давно следовало появиться, но относительно этого вопроса улица подсказок не давала.

– Эй, приятель, ты тащишься от Боба Марли? – панибратски окликнул Максима незнакомец. Между ртом и подошвами незнакомца помещалось никак не меньше двух метров дистанции.

– Чек? – отозвался Максим, придерживая у горла поднятый воротник плаща. Имя незнакомца он услыхал минуту тому от гражданина в фетровой шляпе, что не пошло гражданину на пользу. Впрочем, Чек сегодня тоже не являлся главным героем Максовой ночи, так – звено в цепочке, дилер-наводчик.

– Можем заходить, – сказал Чек, отлипая от водосточной трубы и прекращая вращать на пальце брелок с ключами, будто какая-нибудь задрипанная ночная фея. Невнятный петербургский дождик пытался намочить на Чеке модное в посттарантиновских фильмах черное полупальто, скорее даже бушлат, чем полупальто.

– С чего ты взял? – спросил из глубины воротника Максим. Он учел брелок и сделал глубокомысленный вывод, что где-то рядом есть и авто, иначе говоря, Чек является персонажем с определенным уровнем достатка. Свою «семерку» (семь – серьезное число) Максим Храпунов припарковал в квартале отсюда и помаленьку начал переживать за ее сохранность.

– Можем заходить, – упрямо повторил Чек и, переходя дорогу, ускорил вихляющий шаг, пусть проезжающими машинами и не пахло.

Какая-то дамочка у казино напрягала голосовые связки:

– Нужно было уходить, когда я говорила, что нужно уходить!.. Детям одеть не чего, а он играет!..

Голос не принадлежал Алине стопудово, и Максиму ничего не оставалось, как припустить следом за рослым посредником.

Когда у входа в магазин Максим догнал Чека, тот вдруг поймал кулаком стоящий колом воротник попутчика. Навис двумя бестолковыми, не обросшими мышцами, метрами и, прижав Максима спиной к сырой стене, объяснил:

– Ты много вопросов задаешь, понял? Если б знал, что ты такой любопытный, гулял бы ты сейчас подальше, понял? Если будешь приставать с вопросами, в честь тебя споют третьи петухи, только ты их не услышишь, понял? – Чек отпустил воротник Максима и добавил вдруг совершенно миролюбиво, – Видишь эту банку «Чибо» в окне? Значит все чин-чинарем. Можно заходить, – лицо Чека напоминало желтую дыню, на которой тушью нарисовано все полагающееся. Не нарисованными казались только брови, от уличной влаги они слиплись и топорщились, словно плавники у ерша.

Весь этот монолог Максим воротил голову, чтобы, во-первых, не дышать запахом скумбрии в собственном соку, богато транслирующимся из пасти Чека. А во-вторых, лишний раз попытаться высмотреть Алину, которой под видом дамы соответствующего поведения давно полагалось нарисоваться на панели.

Хотя у магазина светились две вывески – «Двадцать четыре часа» и чуть ниже – «Лучшие сорта кофе и чая круглосуточно», жалюзи были опущены. А перед жалюзями за стеклом витрины маячила одинокая банка «Чибо», нелепая, словно негр в ушанке. Чек толкнул дверь, и парочка вошла под картавый стон дверной пружины. Чек чуть впереди и чуть заметно пританцовывая – этакий мальчик-сквозняк, у обоих руки в карманах, а у Максима еще воротник, стоящий колом, и низко надвинутая на глаза шляпа. Обрадовался бы НОРМАЛЬНЫЙ хозяин НОРМАЛЬНОГО ночного магазина таким визитерам?

Внутри магазин походил на лабиринт. И казалось, что благодаря скудости освещения в этом лабиринте вполне реально заблудиться.

Внутри магазин походил на лабиринт, потому что рачительный жлоб-хозяин утыкал стойками и стеллажами с кофе и чаем каждую вторую пядь магазинной территории. Здесь был «Нескафе Голд» и «Нескафе Классик», был «Амбасадор» и «Пеле», «Лисма-чай», «Беседа» и еще миллион самых разных сортов. С жестяных и картонных поверхностей на пришельцев недобро зыркали зубастые индейцы, хищные девушки-вамп, алчные сэры Кенты и прочие рекламные монстры.

В магазине присутствовали любой известный сорт кофе и любой известный сорт чая, но кроме Чека и Максима не наблюдалось посетителей. Да и откуда им взяться – в три часа ночи? Что НОРМАЛЬНЫЙ человек может делать в три часа ночи в круглосуточном магазине, не торгующим водкой и сопутствующей закусью?

– Эй, хозяин, покажись! – не шибко самоуверенно, хотя для попутчика строил себя с превеликим достоинством, воззвал Чек и отступил ближе к выходу.

А Максиму привиделось, будто из щелей меж кофейными банками пополз мутный, как вода в Обводном канале, мрак и стал сжимать кольцо. Но жетон согревал сердце, и выбранный путь следовало пройти до конца. Конечно, было бы нелепо считать, что три тонны приворотной травы сорта «Злаки Зодиака» спрятаны где-то рядышком, например, в подсобке. Однако имелись веские основания именно здесь получить какие-никакие намеки на темы: где эти триклятые три тонны схоронены?.. Не менее трепетный вопрос – зачем сильному черному человеку Богдухану приворотная трава в промышленных масштабах?..

Сперва ответом Чеку была глухая тишина, такая шершавая и душная, словно в высохшем аквариуме. Но вот где-то среди закоулков лабиринта раздался замогильный скрип, послышалось сухое шарканье, и в обманчивом свете перед посетителями предстал продавец. Обрюзгший, с всклокоченной невразумительного цвета шевелюрой и бегающими, горящими лиловым огнем глазами. И необходимо было очень постараться, чтобы принять лиловые всполохи за радость при встрече с потенциальными покупателями.

– Ну, че надо? – угрюмо потер продавец шею пятерней, словно по шее плакала веревка. На правой щеке рдел вытатуированный трилистник, а тень у вышедшего к гостям аборигена казалась несколько темнее, чем положено, и какого-то неправильного оттенка.

– Да это же я – Чек! Разве не узнаешь? – засуетился двухметровый, – Чека все знают! Чеку все процент отстегивают! Гляди, я тебе клиента привел? Привел. Значит, с тебя процент.

Продавец окатил вниманием с головы до ног стоящего в плотной тени Максима и сипло прогундосил:

– Не клиент это. Ты исаявца приволок.

– Хляст, да ты че?! – искренне возмутился Чек и щедро выдохнул запах бланшированной скумбрии. Брови встали ежиком, желтое лицо напиталось дынным рассолом. Долговязый поклонник Боба Марли был оскорблен в лучших чувствах. Ноги от негодования принялись расчесывать пол, с бушлата на картонные пачки чая посыпались брызги, за всю трудовую жизнь никто так облыжно Чека не обхаивал, – Ты совсем здесь со страху поехал? Какой это тебе исаявец? Это – клиент. Он – конкретный человек. Скажи ему, клиент! – от визга Чека кофейные банки зарезонировали, будто в них разбудили консервированное эхо.

Максим не поторопился выбираться на жидкий свет из конденсированной тени. И что-либо объяснять не поспешил. Его ноздри дразнил аромат кофе, а мысли были остры, как листья осоки. Из-за опоздания Алины базовый план накрылся медным тазом, и Максим готовился к сольному номеру.

– Ты здесь, Хлястик, скоро совсем долбанешься от страха! – неиствовал Чек, – А, может, ты решил процент зажать? Так и скажи – решил процентом не делиться! Только с Чеком такие шутки не катят! С Чеком все процентом делятся. Я тебе клиента привел? Привел. Значит, с тебя процент!

– Тише ори, всю моль в доме перепугал. Пусть он сам докажет, что не угодник, а честный граальник, – сипло оборвал посредника продавец и тоже отступил в непроглядную и вязкую, будто гудроновая смола, тень, только остались лилово пылать два глаза.

Максим продолжал молчать. Будет правильным добавить – высокомерно молчать. Не объяснять же этим двум шарахающимся собственных ангелов-хранителей персонам, что Максим еще банально не придумал, как повести себя дальше. Также учтем, что в тесном лабиринте магазина Максим, случись что, окажется в весьма плачевном положении. Например, если его обшарят и надыбают или радиомаячок, или жетон. Прямо здесь, на трехкилограммовом пакете чая захотелось размашисто написать Алине выговор с занесением в личное дело. Будет правильным добавить – строгий выговор с занесением.

– Эй, понтифик, так не пойдет, – продолжал накаляться Чек, – Я к тебе с нормальным человеком, реальным и щедрым по деньгам, а ты полное хамства мусорное ведро нам под ноги. А если я тебе глаз высосу?!..

И тут произошло что-то незримое. Что-то в ситуации мгновенно изменилось. Хотя продавец не сделал ни малейшего движения, Чек вдруг заткнулся и отступил на еще один шаг к выходу. И даже на какое-то время прекратил раздражающе дрыгать ногами.

– Мне нужны Злаки Зодиака, – процедил Максим, время которого, кажется, пришло, – Злаки Зодиака. Много, пять-шесть килограммов сушеных Злаков Зодиака, – кроме прочего следовало не позволить сдувшемуся Чеку вспомнить, что он не получил отзыв на пароль: «Эй, приятель, ты тащишься от Боба Марли?».

– Нету, – равнодушно зевнул продавец, спрятав лиловые зарницы зрачков под морщинами век, чтобы не выдали. Но трилистник на щеке откровенно налился фиолетовым соком.

– Эй, понтифик, он платит по долларию за одну сотую грамма!!! – аки боксер, запрыгал на цыпочках за спиной Храпунова оправившийся и вновь оживший неугомонный Чек. И чуть не обрушил стеллаж с коричнево-малиновыми банками чего-то, без чего кофеманы не мыслят жизни.

– Не подвезли, – равнодушно отпасовал продавец, как бы обозначив движением бедра, что грузное тело вот-вот развернется на сто восемьдесят градусов и отчалит. А сделки не будет, потому что хозяину круглосуточного заведения ни фига не интересны ни доллар за сотую грамма, ни даже доллар сорок шесть центов (такие цены приняты в светском и дорогом Копенгагене).

Максим вдохнул, выдохнул с оттягом, будто занимается Цигун, и, нажимая на каждое слово, сделал предложение, от которого нелепо отказаться:

– Ты поищи... Меня устроит и толика малая от той травы-муравы, которую для Богдухана припасли. Плачу по два бака за запятая-ноль-один грамм.

– А гребись оно все петушком! – пятки Чека прошибла восторжено-чечеточная дрожь.

Продавец выдержал длинную, как крысиный хвост паузу, и в голосе его заелозили нотки колебания:

– Откуда проведал про пятьсот Богдухановых кило?

– Не пятьсот кило, а три тонны. Недостачи в пять-шесть килограммов никто и не заметит. Усушка, утруска… А узнал от сороки-босоркани, – играл Максим надменную брезгливость, – Богдухан – известный скупердяй, всегда свом платит по минимуму. А я предлагаю солидный приработок. Потом разбегаемся, забыв о друг друге до скончания веков.

– Откуда я знаю, что ты не угодник? – Веки неторопливо поползли вверх, и снова лиловые зайчики пытливо запрыгали по фигурам гостей. Трилистник на щеке вдвое увеличился в размерах против прежнего.

– От вервольфа. Могу два перста к портрету Гребахи Чучина приложить.

– Да уж лучше приложи, любезный, а то мало ли, кто шляется, – закивал лиловыми огоньками из мрака торговец.

– Лады, только метро откроется, спустимся, и приложу. А пока... – сыпалась ложь изо рта Максима, а в висках пульсировало категорически иное: «Где же Алина? Где же прикрытие?!».

Что произойдет, если Максима раскусят? Может, два бойца незримого инферн-фронта стукнуться об землю, обернутся ночными бабочками и упорхнут в прекрасное далеко. А может, изловчатся и стукнут об землю Максима, и одним пламенным борцом с нечистью станет меньше. Как минимум, Богдухан в обоих вариантах останется в победителях.

– Зачем же ждать до полшестого. У меня и самого портрет сыщется, – жарко дохнул хозяин, приблизившись почти вплотную. В этакой тесноте – крайне опасная позиция.

Максим беззвучно заскрипел зубами, словно неосмотрительно пощекотал ежика и теперь придется бороновать впившиеся в любимую плоть иголки. И кроме обыкновенной досады и обыкновенного страха – мамочка, что сейчас начнется! – рыболовным крючком в мозговые доли фетрового кренделя впился беспристрастный вопрос: «Куда это Максим Храпунов попал, если здесь запросто хранят портрет Гребахи Чучина?» И еще оставалась надежда – вдруг его берут на эманации?

И еще оставалась призрачная надежда, что распахнется дверь, и на двоих гавриков направит уставной «Макаров» с нашпигованной серебряными пулями обоймой Алина…

* * *

В 1924-м году от Рождества Христова на заседании коллегии ОГПУ под председательством Феликса Дзержинского было принято решение о создании секретной лаборатории нейроэнергетики и ее целевом финансировании Спецотделом при Главном политическом управлении.

В 1937-м прежнее руководство Лаборатории было репрессировано, официально было объявлено о закрытии Лаборатории. Чем занималась Лаборатория с 1938-го по 1941-й год, материалы в архивах не сохранились. А в январе 1942-го года в рамках привлечения Иосифом Сталиным Православной церкви к борьбе с немецко-фашистскими захватчиками секретная лаборатория была передана в ведение Патриарха всея Руси и переименована новым руководством в отдел по искоренению аномальных явлений – сокращенно ИСАЯ.

С этих пор, по согласованию с органами НКВД, в ИСАЯ для расследования передавались все дела, связанные с необъяснимыми и мистическими явлениями.

В основном районные отделы искоренения аномальных явлений комплектовались незамужними женщинами – как наиболее способными к эзотерическим наукам. Но начальниками отделов всегда становились мужчины. И судьба их была незавидна...

* * *

От рабочего кабинета, до пункта Б, в котором сейчас нес нелегкую службу ее бравый командир, было не менее получаса путешествия на таксомоторе. И надежда Алины успеть в срок становилась все призрачней. Впрочем, Алина не сомневалась, что, коль ей прощаются сорокаминутные опоздания к девяти ноль-ноль, то не шибко нагорит и за аналогичное опоздание в два часа ночи.

Тем более, внушала себе сестра Алина, боевая подруга сестра Лариса тщательно – через маячок – прослушивает все, что с командиром происходит. И пока не происходило ничего предосудительного.

– Мне нужны Злаки Зодиака!.. – голосом шефа отчеканили наушники, соединенные с рацией крученным, как саксаул[1], черным проводом.

Три дислоцирующиеся в кабинете сестры-сотрудницы и ухом не повели. Сестра Алина к месту вспомнила, как шеф на прошлой неделе, тяжело сопя, промолчал на десятиминутное опоздание красавицы Ларисы с обеденного перерыва. Лариске можно, а Алине нельзя?

Все офисные аксессуары – календарь, степлер, калькулятор и т. д. – пришлось убрать к чертовой бабушке. На столе осталась только рация: выкрашенный в хаки, прибор с парой циферблатов и суставчатой антенной. И этот прибор стоял в самом центре рисунка – заключенной в окружность звезды, обильно сопровождающейся начертаниями имен демонов. Если верить инструкции, таковое местоположение защищало связь от прослушки надежней всяческих глушилок.

За расчерченным кабалистической геометрией столом в игуменском кресле (пока командир шляется), закинув безукоризненно красивую, как математическая формула, левую ногу на безукоризненно красивую, как строка гениального поэта, правую, пребывала сестра Лариса. Холеная блондинка листала глянцевый каталог с иностранцами[2], мечтающими о скромной девушке из России. Чтобы резиновые наушники не повредили стратегически идеальную прическу, Лариса их одеть погнушалась и положила рядом, а громкость в нарушение секретности врубила на полный:

– …А гребись оно все петушком!.. – транслировали наушники чужую радость.

Сестре Алине тоже было грех жаловаться на внешние данные: тоже вполне прельстительная сестра Алина наспех у зеркала делала помадой свои губы зовущими к поцелую.

– Ой, Лариска, ты мечтаешь о том, чего уже добились тысячи несчастных! – констатировала сестра Алина, плотно прижала губу к губе, разжала и осталась довольна результатом.

– …От вервольфа… – голосом шефа сказали наушники.

Устаревше огромные наушники не мешали Ларисе инспектировать реестр неинициированных суженых:

– Этот вроде ничего. Милашка с усиками. Если между нами что проклюнется, любезный, я заставлю тебя сменить усищи на бакенбарды, мода требует жертв... Что? Ранчо?.. Это я-то поеду в Оклахому, чтобы там свиньям хвосты крутить? Отлынь, обрыдлый, ты уволен! – Лариса маникюрным произведением искусства перелистнула очередную страницу каталога. Сестра Лариса была маленькая и миленькая. Миниатюрная, как фарфоровая статуэтка. Она была по мнению третьей сестры великой стервой.

Третья сестра – сестра Раиса – отворила рот сделать замечание, но вспомнила, что они с Ларисой по нравственным причинам не разговаривают уже второй день. Тогда, раскрыв наугад дээспешный словарик, мающаяся от безделья сестра Рая прочитала вслух:

– «Понтифик – достигший значительных успехов в тайных науках чародей. Иногда слово употребляется с ироническим подтекстом». – Сестра Рая с отвращением захлопнула книгу. – Никогда! Никогда я не вызубрю эту муру!

Сестра Алина вспомнила, как начальник сделал вид, что не заметил, когда сестра Рая отпросилась в библиотеку на два часа, а вернулась через два тридцать. Этому синему чулку позволительно опаздывать, а Алине нельзя?

– Тогда выбери такой образ жизни, чтобы никто не смог назвать тебя дурой, – пробегающая мимо Раиного рабочего места сестра Алина внахалку подмела патрончик туши, – Было бы из-за чего расстраиваться. Для меня что «понтифик», что «граальник». Лишь бы парень симпатичный, – договорила она уже из-за своего стола, склонившись над косметичкой и наспех увеличивая тушью объем ресниц. Движения ее были быстры и точны, как удары каратиста.

– Девушка опаздывает на свидание, – лениво откомментировала прекрасная сестра Лариса, вытянула руку с раскрытым каталогом на максимальное расстояние (так коллекционеры смотрят на китайские вазы, прежде чем вложить деньги), прищурившись, оглядела очередного кандидата и сделала вывод. – Давай останемся друзьями, – и шлепнула глянцевой обложкой по столу, будто убивала муху. – Ты уже с полчаса должна быть на месте, – как бы между прочим шпильнула она в спину Алину.

– Дашь потом полистать? – не устояв, кивнула суетящаяся Алина на каталог брачного агентства.

Сестра Рая собралась вписаться в разговор, но вспомнила, что с Ларисой второй день у них нет ничего общего. Рая презирала Ларису и за то, что сестра лихо вешается мужикам на шею, и за то, что наплевательски относится к служебным обязанностям, и за то, что два дня назад критически охарактеризовала покрой Раиной юбки.

– «Граальник»... «Граальник», – задумчиво повторила сестра Рая и затрепетала страницами словаря, – «Граальник – представитель круга посвященных, товарищ, соратник, подельник.» Никогда я не вызубрю эту муру!

– Максик сам виноват! – чересчур бойко парировала Алина Ларисин выпад, – Он сегодня назначался в антирусалочий патруль, я в конторе слыхала. И вдруг объявляет общий сбор, как будто нам ночью больше нечего делать, и прется в какой-то занюханый магазин. Что ж я – мымрой должна выглядеть?

Сестра Алина вспомнила, как на прошлой неделе шеф без объяснения причин на полчаса раньше ушел с работы. Самому, значит, можно вытворять что заблагорассудится, а подчиненные должны быть как штык? Покончив с ресницами, Алина отстреляла каблучками к столу Раисы и честно вернула тушь. И вспомнила о долге.

– Кстати, как он там? – снова застрекотали каблучки, и вот крепко опаздывающая сестра Алина уже скрипела створками шкафа и доставала плащ. Вообще-то у нее на душе все больше скребли кошки, в сорок минут опоздания теперь никак не уложиться, и последует втык. А Максимычу так не идет, когда он ругается.

– Проник на объект. Пытается выдать себя за крупного заказчика... – зевнула сестра Лариса и вдруг подпрыгнула на месте, словно лилипут из племени Уа-о-уа угодил ей под ноготь отравленной иголкой из духовой трубки. Девушка брезгливо подхватила двумя пальчиками наушники и брякнула поверх каталога раструбами к аудитории, – Господи, помилуй, праведный! Слушайте!!! – пальцы перещелкнули тумблер и крутнули на максимум ручку громкости.

– Натали... – проникновенно во всю мощь динамика мурлыкнул певец Хулио Иглесиас и дальше закурлыкал неразборчиво по-ненашему.

Алина застряла в дверях, будто угодила в невидимую гигантскую паутину.

Сестры выслушали песню в едином порыве, забыв о внутренних разногласиях. А когда песня истекла, сестра Лариса уменьшила звук и вернула тумблер в исходное. И успела едко крикнуть в спину воюющей с замком Алины:

– Линка, не рыпайся, ты уже опоздала! Нашего командира убивают.

* * *

Человек, которого этой ночью убивали, теперь шел, слегка подволакивая левую ногу, по коридору.

В головной контре как два месяца тому начали ремонт, так на этом и остановились. Потолок щедро украшали протечки, схожие с тестами на дальтонизм. Со стен лущилась краска, и легко угадывались места, где раньше красовалась старорежимно-кондовая наглядная агитация. Большое прямоугольное невыцветшее пятно прежде принадлежало застекленной коллекции дипломов за всякую бестолковую пургу. За второе место на скорочтение «Отче наш», за первое место в состязаниях на дальность выхода в астрал по Северо-Западному региону, за экономию медитационных человеко-часов. Этот стенд еще был знаменит тем, что в нужный момент рухнул аккуратно на голову якутскому шаману, когда тот, отведя глаза конвою, начал запихивать в рот мухоморы из потайных карманов. Иначе говоря, рухнувший стенд сохранил вещдоки, по массе достаточные, чтобы впаять грибнику срок за наркоту.

Е-мое, стоило Максиму оказаться в данных стенах, как наваливалась сумрачная тоска, свежего воздуха здесь не хватало, что ли? Прямо хоть пару пива для поднятия тонуса перед каждым визитом опрокидывай. Но нельзя, дверной косяк на этот счет заговорен вышестоящим начальством и банально не пропустит.

Сейчас начнется заунывная мутотень: «Какого лешего проявил инициативу? Какого черта не обеспечил в соответствие с приказом „Буки-ять-восемьдесят семь“ прикрытие? Какого дьявола ты, Храпунов Максим Максимыч, вообще ходишь по белу свету и раздражаешь меня уже одним своим независимым видом!?»

Начальница всего этого бардака Дина Матиевна любила, дабы подчиненные в кабинетах не запирались. Посему Максиму не приходилось стучаться, чтобы узнать, кто чем дышит.

– Кто взял мои ножницы?

– Проверь, у кого самые короткие ногти.

– Почему у вас котлетами пахнет?

– Отрыгнул.

Народ в конторе трудился не крепко умный и не заведомо дубовый, потихоньку рубил бабло надбавками, коптил до пенсии и не рыпался по сторонам, потому как вход в контору – рубль, а выход – мало не покажется. Если кто по молодости имел иллюзии, то разбазаривал их года за три и далее с циничной ухмылкой просто тянул лямку, по возможности забивая болт на службу, или становился записным карьеристом и лизал начальству, что причитается.

В одном кабинете пили кофе и гладили прямо на столе рясу пыхтящим и плюющимся утюгом. В другом перекладывали бумажки в поисках сгинувшего шеврона. Кто-то из сотрудников травил анекдоты, меланхолично начищая ядовито-зеленой пастой уставной амулет. Приближался осенний смотр формы одежды, но подхромавший к двери начальницы герой подозревал, что у него сейчас другие проблемы.

Секретарша на рабочем месте отсутствовала по уважительной причине: пребывала в оплачиваемом отпуске. Вот отпуска в конторе были славные – полтора календарных месяца плюс до трех дней на дорогу. Е-мое, как Храпунов сейчас завидовал секретарше. С каким кайфом бы Максик ноне оказался отсюда подальше, пусть в засаде посреди затянутых ряской Синявинских болот, что гордо именуется «антирусалочьим патрулем». Пусть внедренным агентом среди ковыряющих перемешанную с людскими костями грязь «черных следопытов». Даже пусть в команде диггеров, по канализационным стокам подбирающимся к вентиляционным шахтам метрополитена. Только бы не здесь…

От насквозь предугадываемого разговора с начальством заведомо воротило с души. Что ему могут сообщить-пожелать нового и интересного? Ну, влепят следующий выговор, ну, облают в последних выражениях, троекратно вытрут ноги и отправят на какой-нибудь особо богатый дерьмом участок героически затыкать брешь.

– Где этот Храпунов?! – раненой львицей возопила начальственная дверь.

Уже тянувшийся к двери Максим отдернул пальцы, словно с другой стороны в дверную ручку пырнули шокером. Впрочем, мера предосторожности не помогла. Пушечный удар изнутри распахнул дверь кабинета, и на пороге объявилась Сама собственной персоной.

Кто-то из сотрудников пролил кофе на рясу, кто-то рассыпал бумажки и нашел шеврон, кто-то подавился анекдотом. У Храпунова же распахнувшаяся дверь пронеслась электричкой в миллиметре от носа.

– Храни вас Бог, Дина Матиевна, – Максим прикинулся дурак дураком и сотворил на физиономии столь широкую улыбку, что чуть сусала со стыда не лопнули.

– Пройдите в мой кабинет, – шквальным блеском начальственных очей окатила затребованного на ковер Дина Матиевна, и, не оглядываясь, вернулась за командирский стол.

Максим с вселенской печалью отметил, что Матиевна не сказала ему обыденно-уставное «Сын мой» и фальшиво покорно след в след затопал за широкой начальственной спиной. Кабинет не поражал воображение: евростандарт плюс неизменный портрет Циолковского на стене.

Бегло взглянув на дорогой офисный костюм начальницы, герой подумал, что и доллары бывают категории «сэконд хэнд». Дину Матиевну дорогие шмотки не красили, впрочем, ей бы не к лицу оказались и блуза ткачихи, и передник доярки, ведь редкие зубы являлись отнюдь не главным недостатком ее внешности.

– Докладывайте, где вас черти носили этой ночью? – велела хозяйка кабинета, ниспав (как Ниагарский водопад, только чуточку быстрее) в не слишком новое, но и не слишком старое кресло.

– Под видом покупателя я посетил магазин «Кофе, чай – круглосуточно». Это настоящее гиблое место. Повсюду самых причудливых очертаний и форм похожие на сказочные «сущности» банки с чаем и кофе. Интерьер казался почти фантастическим, еще благодаря удивительным краскам. Тень подкрадывалась со всех сторон и меняла…

– Что вы делали в магазине «Кофе, чай – круглосуточно»?

– Под видом крупного заказчика я спросил, есть ли у них «Злаки Зодиака», – чуть выпятил лоб, пряча глаза, Максим и вдогонку соврал, – Наводку я получил через братьев Кожапаровых, но во избежание спонтанной утечки информации и в соответствие с параграфом Устава о необходимой доле непредсказуемости при выборе мотивации…

– И что было потом? – Внезапно на столе у Дины Матиевны не просто зазвонил, а даже запрыгал телефон. Она сняла трубку, словно схватила за шкирку шкодливого кота. Выслушав доклад, задумчиво повторила за звонившим. – …Приближается к ресторану «Камелот»? – пошевелила губами, будто пытается вместо пальцев ними сложить дулю.

Предоставленный сам себе Храпунов от скуки вспомнил единственное посещение ресторана «Камелот». Это была презентация кетчупов, случайно или преднамеренно торговая марка которых совпадала с проклятием на одном из тюркских языков, и Храпунов там крутился под видом журналиста. Шведский стол, вдоволь красного вина и фирменная фишка «Камелота» – восковый король Артур, в полный рост восседающий на троне и упирающий в основание трона сжимаемый обеими руками за рукоять меч.

Все было цивильно и манерно, Храпунов светски общался с редактором какой-то газеты и его супругой. Супруга проявила к мечу интерес, потрогала пальчиком, но, видимо, была не первая в этом смысле. Шишак с рукояти меча отвалился и юркнул в просторные хламиды гордо восседающего монарха-манекена. И от конфуза растерявшаяся дама сначала стала охлопывать легендарного короля в поисках пропажи, как мент рыночного хачика, а потом вообще полезла королю в штаны. Жаль, рядом не оказалось фотографа…

– Хорошо, продолжайте наблюдение! – Матиевна шваркнула трубку на место.

– Потом мне предложили поклясться на портрете Гребахи Чучина, – еще круче склонил повинную голову дождавшийся очереди Максим. Теперь он наблюдал лишь покрытый, будто дарами осени, важным и неважным мусором стол: конечно, в первую очередь табельные череп и хрустальный шар, дальше бумаги и бумажки, преимущественно с ятями, все в грифах секретности, фиолетовых печатях и пометках зелеными чернилами.

– И что было потом?

– Потом ничего хорошего уже не было, – совсем прилип виноватыми глазами к ковровой дорожке Максим. – Из того, что в магазине находился портрет Гребахи Чучина, я сделал вывод…

– Не было там портрета, вас дешево брали на эманации! – Дина Матиевна опять обошлась без «сын мой».

– Допустив, что в магазине есть портрет, я вынужден был допустить, что в любую минуту злодеям могут прийти на помощь резервные инфернальные силы. Пришлось прорываться с боем, еле оторвался.

…Кулак Хляста очертил дугу в воздухе, Максим выпрямился и перехватил торговца за бицепс, подонок же попытался садануть в лодыжку. Но положение для удара было не самым выгодным, зацепить Хляст мог не ребром, а только носком ботинка, который и соскользнул, не причинив урона. В этот момент хлюпающий расквашенным носом Чек покачнулся на нетвердых ногах, оглядел чайно-кофейный погром мутным взором и, дернувшись в сторону Максима, повис у того на руке...

– А где вы должны были быть этой ночью?

– Должен был патрулировать побережье Финского залива, – пусть дальше некуда, еще параболичней извернул шею Храпунов. И теперь он совершенно не наблюдал начальницу, а наблюдал только краешки разложенных у нее на столе бумажек.

С кривой внутренней улыбочкой он ждал предсказанного личным ангелом-хранителем-синоптиком урагана. Если ураган начнется в течение трех секунд, Максик позволит себе после сеанса пару кружек пива. Если Матиевна еще подопрашивает в спокойном тоне, пиво Максик сам себе проиграет.

– Прости меня, Господи, – прошептала Дина Матиевна, обращаясь к портрету Циолковского (Максим замер… решалась судьба двух кружек пива…), и взорвалась в манере парового котла, – Да какого ж ты беса поперся в «Чай, кофе – круглосуточно»?! Да какого ж ты василиска не патрулировал побережье?! Да какого ж ты гремлина сорвал операцию, которую не в пример тебе, олуху, готовили лучшие умы ИСАЯ?! Мы вокруг этого магазина три периметра скрытого наблюдения организовали, и тут появляешься ты… Трах-бах, все насмарку! – Хозяйка кабинета неожиданно взяла тайм-аут и углубилась в чтение разложенных по столу страниц.

Храпунов стоял весь такой покаянный-покаянный и равнодушно ждал, что будет дальше. Как там у классика: «Но, Боже мой, какая скука…». Два пива он уже у себя выиграл, теперь можно помечтать, с каким удовольствием он впаяет строгий выговор Алине… потом завалится дома на диван и воткнет в дивидюшник «Шматрицу»[3]... В три периметра скрытого наблюдения он, мягко говоря, не верил, зело врала начальница из каких-то высоких соображений.

А дальше, через пару тягучих, липких, как ополовиненная банка с медом, минут Дина Матиевна оторвалась от бумаг и вкрадчиво спросила:

– Ты еще здесь?

– Храни вас Бог, Дина Матиевна. Я жду дальнейших распоряжений! – на самом деле слушать дальнейшие распоряжения Храпунову было так же скучно, как читать книгу, написанную праведником.

– Вон отсюда!!! – привстав и опершись кулаками о стол, затрубила боевым слоном Дина Матиевна, и от ее голоса завибрировали стены, а бумажки разметало по кабинету, – Амулет и табельное оружие на стол и во-о-он отсюда-а-а!!! Я тебя отстраняю от дел впредь до особого распоряжения!

Куда делась оскоминная скука? Скуки ни в одном глазу, наоборот «все стало вокруг голубым и зеленым», очень интересно, просто драйв какой-то, просто выброс адреналина из всех крупнокалиберных желез по всем лобным долям ковровым бомбометанием…

Тут у командирши вновь зарезвился телефон, и она совершенно спокойно повторила услышанное в трубке:

– Занял третий столик от входа?.. Хорошо, продолжайте наблюдение.

Коронный номер начальницы тянул не на пару кружек, а на целый кег. Столь кардинальной санкции Максим не ожидал, подумаешь, чуть превысил дозу самообороны, грохнул некоего Чека. Неужели было бы лучше, если бы грохнули Максима? Храпунов, вжав голову в плечи, спешно выудил из-за пояса пистолетик и брякнул перед начальницей. Также спешно содрал с шеи уставной амулет, но руки его тряслись, и медная блямба упала на пол. «Ой, как мы растерялись, ой, как необходимо, чтобы нас видели растоптанным в блин». Суетливо Храпунов нагнулся, подобрал и возложил медяшку рядом с «Макаровым», обойма которого хранила серебряные пули.

– Ты еще здесь?! – продолжала грифоном налегать на стол командирша.

Храпунов попятился, попятился к двери... и оказался вне начальственных апартаментов.

– Эй, Храпунов, а правда, что одна капля кофеина убивает мокошь? – тут же подначил кто-то.

Демонстративно гордо и уже совершенно не прихрамывая на левую ногу, Максим подошел к коферазливочному автомату, правой рукой засыпал монеты в паз и правой же нажал кнопку «капуччино». Автомат погудел и нагло выплеснул оплаченный Храпуновым кофе мимо стаканчика сквозь решетку в помои. Максим оглянулся, с коллег сталось бы поколдовать за спиной ради такой подначки. Но, нет, обыкновенная непруха.

Храпунов двинул прочь мимо разномастного выставленного с насиженного места по случаю ремонта хлама. В ушах продолжал колбаситься голос Матиевны, щеки горели, будто натертые красным перцем, и богатырских сил стоило не пустить на скулы победную улыбку.

– Когда я буду выбирать между гейшей и нашим знатоком чайной церемонии, ни на минуту не задумаюсь, – подсыпал стрептоциду еще кто-то. Здоровый исаявский юмор, причем тупой здоровый исаявский юмор.

– Зато мне не придется маршировать по плацу перед архиереем, – с подчеркнуто кислой рожей отмазался разжалованный, проходя под плешью на стене, где раньше висела стенгазета «Если выключить свет, чудовища будут не видны».

– Максик, тебя все равно выперли, можно, я твою рясу на смотр одену? – тут же с места заканючил штатный ясновидец Эдик Перов, про которого шептались, что во сне говорит с турецким акцентом, хотя никогда не был в Турции. Лицо – вытянутый по горизонтали овал. Уголки губ вниз, словно в детстве обидели раз и навсегда. Мешки не только под глазами, а и над, что делало глаза раскосыми. Оттопыренные уши, волосы в два ручья. И вдобавок, сколько не бреется, черная поросль на щеках.

– Потом обратно повесишь, – сделал барский жест рукой Максим и не сдержался, загадочно добавил, – Я намерен сюда вернуться.

В левой руке его был зажат умыкнутый комок бумаги – из сметенных порывом гнева со стола. Когда Максим виновато гнул шею, содержание этой бумажки его очень-очень-очень заинтриговало.

* * *

Где-то около двух часов ночи мертвенную тишину коридоров кафедры патологической анатомии мединститута имени N нарушил заунывный скрип колес больничной тележки. За тележкой следовали две темные личности. Одним из запоздалых посетителей являлся хозяин магазинчика «Чай, кофе – круглосуточно» Хляст, второй оставался человеком-загадкой. А на тележке покоился похищенный из морга, уже выпотрошенный студентами и неумело заштопанный Чек. Полуосвещенный коридор казался Хлясту бесконечным, словно дело происходило внутри газопровода «Уренгой-Помары-Ужгород».

Каждая дежурная лампа в рамках служебного долга освещала сперва ледяное быльце больничной тележки, затем торчащие из-под простыни босые сизые пятки – одна нога с биркой, затем покрытое простынею с головой окоченевшее тело Чека, затем двух следующих за тележкой персонажей. Второго – Хляста, толкающего тележку. И первого, ставящего ногу на всю ступню при прямой спине, более ладно скроенного, более молодого, к тележке не притрагивающегося. В откатывающихся в обратную сторону окнах меж туч плескалась луна. Оконные стекла дребезжали, терзаемые порывами ветра.

– В такую погоду спасает только процеженная сквозь собачью шерсть водка, – в который раз пытался завести беседу Хляст. А все без толку, его сентенции не вызывали у напарника даже мимолетного интереса.

Хляст, прежде обыкновенный шарлатан, обещавший в газетных объявах очистить карму, найти пропажу по фото и снять венец безбрачия, был завербован Богдуханом лет семь назад и еще пару месяцев тому выполнял не шибко серьезные поручения. Однако прежние связи Хляста вдруг оказались востребованы: именно через Хляста Богдухан вышел на плантаторов приворотной травы и заказал небывало большую партию. А теперь Хляст выполнял еще более важное задание Богдухана…

А тележка въезжала в полосу мрака, и через пару секунд доставалась следующей лампе. И все прокручивалось по новой: быльце... пятки... труп... двое... луна...

Наконец, словно устав, тележка притормозила и вписалась в намертво пропахшую антисептиками операционную. Темную, будто склеп, только лиловыми огнями полыхали глаза Хляста. Первый на входе бережливо поднял повыше плоский чемоданчик, чтобы не царапнуло тележкой. У первого оказались непропорционально большие кисти рук с длинными музыкальными пальцами.

Хляст нашарил выключатель. Вспыхнул колючий, как иней, холодный свет, стократ более мощный, чем в коридоре. Двое из трех непроизвольно прищурились, и вытатуированный на правой щеке Хляста трилистник, завяв, сморщился.

Тот, что держал спину прямо, не стал мешать напарнику в одиночку перекатывать негибкий труп с тележки на белоснежную плоскость операционного стола.

– Опаньки! – поднатужился и сгрузил мертвеца Хляст, – Бревна легче ворочать, – это он пожаловался на нелегкую долю, хотя здоровьем был не обделен, – Помог бы? – без особой надежды добавил Хляст и, наконец, решился спросить, – Ну, здесь-то тебя свет устраивает? – а сам угрюмо потер шею пятерней, будто по шее плакала веревка.

Первый на эти слова бровью не повел. Мыча с захлопнутым ртом какую-то невразумительную мелодию, обошел вокруг стола и остановился в голове тленника. Глаза первого хранили отрешенную задумчивость, пальцы свободной руки барабанили по краю операционного стола. Так ведет себя ваятель, примериваясь к мраморной глыбе. И еще таилось в чертах первого нечто кошачье. Жиденькие усики, готовые встать дыбом волосы на загривке, какие-то нюансы в пластике. И еще читалось в повадках первого нечто извращенное. Наверное, в его духе было заказать всем в кабаке угощение, но не выпивку, а, например, шпроты.

…Буквально через час после того, как Хляст получил от Богдухана очень важное задание, в дверь Хлястовой квартиры позвонил тот, кто сейчас рядом, и предложил свои услуги приблизительно следующим образом: «В Китае есть совершенно уникальная школа, где врач, обнюхивая больного, может диагностировать порядка трехсот различных болезней. Я же – большой спец в парфюмерии…», «Чего?» – через цепочку переспросил оторванный от тяжелых раздумий Хляст. «Скажу вам, как художник, что по запаху ознакомился с вашей проблемой и берусь ее решить». Может, Хлясту оказалось бы умнее сейчас же вязать или мочить визитера, но инициатива туго давалась бывшему шарлатану. И Хляст, оставив гостя за дверью, связался с Богдуханом по заговоренному от прослушки мобильнику.

Очень важное задание, про которое пронюхал незваный гость, заключалось в том, чтобы выяснить личность нахала, устроившего безобразие в «Чай, кофе – круглосуточно», кстати, приведшее к гибели Чека. И главное – узнать, откуда просочилась в широкий доступ информация о трех тоннах зелья…

– Уж если и здесь свет для тебя не в кайф, не знаю, что и делать, – скороговоркой забубнил Хляст, поскольку четыре предыдущих палаты подельник, ссылаясь на фиговое качество освещения, забраковал.

Первый стал снова обходить стол по кругу, не отводя глаз с трупа Чека, будто тот, как тирольский гном, мог испариться, стоит перестать на него пялиться. И вдруг первый замер, и воздел палец к потолку, дескать, заткнись, Хлястик.

И быстро, слажено, профессионально ловко, как художник мольберт, положил чемоданчик на стол сбоку от тела убиенного. Раскрыл чемоданчик – это оказался ноутбук неведомой второму модели и без опознавательных логотипов фирмы-производителя. Включил.

…Что очень не понравилось Хлясту, Богдухан неожиданно на предложение «художника-парфюмера» согласился и даже предложил «художнику» за дополнительную плату обеспечить ликвидацию вторгавшегося в магазин проныры. Еще же неожиданней было то, что и «парфюмер» согласился на контрпредложение Богдухана, даже не поинтересовавшись платой. Но, понятно, прежде – выяснение личности лазутчика. Для этого, как похвастался художник, у него есть особый прибор. Кстати, только после первого раунда переговоров парфюмер-художник назвал свое имя…

И теперь Хляст смотрел на действо с жадным любопытством, но долго стоять без работы ему не выпало.

Первый зашел с головы и оттянул усопшему Чеку веки с глаз, и студеный свет ламп облизал мертво-стекляные зрачки. А первый поманил подбородком второго. Типа, подь сюды, становись здесь вместо меня, и держи, пока не поступят дальнейшие распоряжения.

Хляст брезгливо передернул плечами, но покорно занял освободившееся место и оттопыренными указательными пальцами прижал грозящие захлопнуться веки. Чек, понятно, не протестовал. Первый же распахнул куртку и, через голову сняв с шеи неуловимо отличающийся от заурядной мыльницы фотоаппарат, щелкнул несколько раз. При этом он приставлял объектив почти впритык к заострившемуся синему носу Чека. Хляст таращился на процедуру с плохо скрываемым любопытством.

Мыча под нос прежнюю мелодию, фотограф размотал извлеченный из кармана проводок и соединил компьютер и цифровую фотокамеру. Пробежался пальцами по кнопкам ноутбука. Не Рихтер, но весьма проворно. Хляст чуть не заработал растяжение мышц шеи, пытаясь со своего поста увидеть хоть что-нибудь. Тщетно.

– При чем здесь кофе «Чибо»? – недоуменно спросил фотограф, разглядев что-то на экране ноутбука. Его кошачий анфас скрылся за поднятым экраном.

– Ну, Валера, – ерзая и кляня себя, что не родился длинношеим жирафом, заворковал Хляст, – Дело происходило в ночном магазине, где только кофе и чай...

Тот, кого назвали Валерой, удовлетворился подсказкой и продолжил соло на клавиатуре. Операция по похищению трупа из морга и дальнейшие манипуляции с Чеком имели конкретную цель. Как известно, в зрачках покойника застывают последние секунды жизни. А у парфюмера имелась аппаратура, способная эти кадры считывать.

Хляст, прикованный к посту, перебирал ногами, будто вот-вот опоздает в сортир:

– Ну, как там, есть?

– Тебя вижу... – нехотя перестал мычать мелодию Валера, – Кофе много... И чая... И даже мой любимый «Цейлонский» со слоном. Вот еще... Нет, это падает банка с кофе... А это у нас что?.. Нет, это у нас сыпятся жаренные кофейные зерна, кажется, пережарили... Ага, вот! – Валерий оторвал взгляд от экрана и посмотрел на второго с выражением «Ты что, контуженый, все еще веки держать? Дуй-ка сюда» и сказал:

– Ты, Хлястик, там пальцами не примерз? Дуй-ка сюда.

– Мое аукало не «Хлястик», а «Хляст», – немного обиделся второй, но с облегчением оставил пост и стал к экрану передом.

На экране озаренное вспышкой (молния, что-ли?) застыло нечетко-мыльное изображение перекошенной физиономии Храпунова.

– Он?

– Он! По два бака за сотую грамма приворотной травы обещал. Чека оттризнил, ментяра. А потом сквозь подворотню просочился! – для убедительности несколько раз утвердительно тряхнул головой Хляст.

– А ты что?

– А я, понятно, обыкновенную милицию вызвал. Пишите в протокол, говорю, вот этот, который откинулся, зашел за покупкой. Потом появляется второй и кричит: «Не двигаться, это ограбление!» А этот, который откинулся, ему: «Приятель, здесь ты не поднимешься, вон через дорогу – казино. Там денег побольше. Пошли, вместе грабанем». А этот, который кричал, этому, который откинулся: «Ты что, герой?!» и банкой по кумполу!

– А они что?

– А они спросили, нету ли у меня трех бутылок водки для снятия отпечатков пальцев. А лучше кадра нету?

Валерий не ответил, а перегнал курсор на одну из команд в неизвестной Хлясту программе. Кликнул, и поверх картинки выстроились зеленые буквы: «Храпунов Максим Максимыч. Родился 12 апреля 1957-го года... Был насильно излечен от ликантропии и омоложен на пятнадцать лет… С марта 1999-го игумен Невского райотдела Управления департамента ИСАЯ по Санкт-Петербургу».

Волосы на загривке Валерия по-кошачьи встали дыбом. Повисла длинная-предлинная пауза.

Наконец Хляст позволил себе робко кашлянуть и как бы в оправдание затараторил:

– А никто и не говорил, что будет легкий заказ. Если б нам нужно было флюидануть какую-то порченую шушару, разве мы нанимали бы тебя? – лиловые светлячки бегали по сторонам, лишь бы мимо Валеры.

Лицо Валерия оставалось каменным, тогда Хляст подкатил с другой стороны:

– Лады. Задаток ты еще не брал, по-этому будем считать, что не состыковались. Так и доложу. Разчалимся, как два дирежабля. Но чисто теоретически – сколько б ты хотел за выполнение такой работы? – никак не мог Хляст взглянуть Валерию в глаза. Куда угодно, только не туда. Вот, например, большой опечатанный шкаф: йод, марля, вата, таблетки… Из всех банок еле пяток наберется, где подмешаны умные травы, вскрывать такой шкаф – только зря следить.

Валерий отсоединил, мыча мелодию, шнур. Захлопнул ноутбук, спрятал фотоаппарат. Побарабанил пальцами по столу рядом с бедным Чеком и, наконец, не спеша процедил:

– Деньги меня не интересуют, как художника. За непростого угодника... За игуменга-исаявца я бы запросил... Заклятие Котлера.

– Что? Заклятие Котлера?! – вдохнул поглубже насмерть перепуганный Хляст. Глаза его с одним выражением закатились к потолку... Но вернулись уже с другим выражением, – Хм! Заклятие Котлера! А что?! – но следующая мысль замутила лиловые глаза торговца, – О, Заклятие Котлера – прекрасный выбор! Значит, по рукам? – последняя гримаса Хляста оказалась настолько прожженной, что далеко не каждый согласился бы на сотрудничество.

И все же Валерий без колебаний вынул из кармана правую руку и протянул Хлясту. Но в последний момент отдернул, ведь не зря ему удавалось несколько раз сачкануть собственную смерть.

Из Валериного кулака вынырнул внешне обыкновенный судейский свисток. Свисток взмыл к губам, и Валерий в него дунул что есть мочи. Молодецкая трель не оглушила ночную операционную. Вообще никакого слышимого свиста не раздалось. И это было самое жуткое, потому что Хляста, именно в той позе, как стоял с протянутой рукой, будто пружиной или взрывной волной, отбросило и смачно шмякнуло об стену.

Лицо Хляста налилось багровой краской, а татуировка с трилистником стала непроглядно черной, будто не татуировка, а аппликация. Страшный, словно фобия, подельник сгреб себя с пола, заставил себя встать и пошел на Валерия разбуженным медведем:

– Я тебя, Соловей-разбойник, трахну, как пудель плюшевого медвежонка! – зашевелились губы ночного продавца чая и кофе, пусть тело его корежило от боли. Это была не просто боль. Это была симфония боли. В висках бабахали боль-басы, в затылке ломило от боли, насылаемой боль-контрабасами. А по позвоночнику смычком-пилой елозил виртуоз боли – скрипач.

Тогда Валерий дунул в свисток повторно. С тем же результатом. И дважды бабахнутый о стену Хляст решил больше не рыпаться. Беспомощный, будто неотправленная телеграмма.

– Значит, за то, что я уберу этого Храпунова, или как там его, твои хозяева готовы раскрыть тайну Заклятия Котлера?

Хляст кивнул и болезненно поморщился. Рожа Хляста лучилась недоумением, льстивым, как эпитафия. Дескать, я со всею душою, а меня об стену. Валерий поймал в фокус полные невинной муки глаза Хляста и зафиксировался на них, словно практикующий окулист. Через некоторое время игры в гляделки диагноз был поставлен:

– Почему-то, как художник художнику, я тебе не верю, – и Валерий принялся дуть в свисток, пока у впрессовываемого волшебной силой сатанинского оружия в кафель Хляста не потекла из ушей, рта и из зажмуренных глаз кровь. Кровь засочилась даже сквозь поры кожи там, где на щеке был вытатуирован трилистник.

Затем Валерий, мыча все ту же мелодию, подступил к оплывшему телу наказанного спутника и за шиворот переволок свежего мертвеца к больничной тележке. С кряхтеньем, но осторожно, избегая риска перепачкаться в крови, затащил тушу на тележку. Вспомнив, что чуть не забыл на столе шпаргалку, перекатил и разместил поверх Хляста негнущегося Чека. Чек опять не протестовал. В заключение оставшийся в живых накрыл попутчиков простынью, и композиция получила неприличный подтекст.

Валерия, как художника, это не смутило. Повесив фотик на шею, подхватив ноутбук, он вытолкал тележку из операционной. А далее пустил перед собой в обратном направлении. Каждая дежурная лампа в рамках служебного долга освещала сперва быльце тележки, затем торчащие из под простыни четыре ноги – две босые – одна с биркой, две обутые, затем верблюжьи горбы покрытых простынею тел...

Ижица-файл 2

Когда компьютер, штатный череп, хрустальный шар и монитор были передвинуты на другой край стола, на прежних местах осталась только бурая, похожая на лисью шерсть, пыль. Пропавшим документом здесь и не пахло.

Часы показывали лишь десять минут десятого, а Матиевна уже пребывала в том градусе бешенства, который обычно настигал ее перед обедом. Мать-перемать, с лихвой хватало пилить себя поедом за вчерашний конфуз на смотре формы одежды, но это – цветочки Бессмертника. Мать-перемать, дело гораздо хуже – у Матиевны со стола пропала крайне опасная бумага, фигурально говоря, не бумага, а фугас замедленного действия силой в тонну тринитротолуола. Мать-перемать!

Дина села ровно с намерением не вставать, пока не успокоится, ведь истериками делу не поможешь… Мать-перемать!.. Обычно для усмирения нервов ей неплохо помогал хрустальный шар, смотришь в него, и будто уносишься далеко-далеко отсюда, картинки наплывают разные: Карелия... Изумрудные пирамидальные ели склоняют лохматые лапы к черной воде... В одном месте вьется рой комаров – кто-то недобрый прячется. Нет, бригада угрюмых мужиков валит лес... Целлюлозно-бумажный комбинат, здесь делают бумагу, которая потом пропадает со стола неизвестно куда!!!

Нет, серьезно надо успокоиться, шар сегодня в ауте, но есть и более заветные средства. Лучше всего Матиевне в достижении пятипроцентной нирваны подсобляло перечисление в уме брачных примет. Первая – кто из молодоженов раньше наступит на ковер в зале ЗАГСа (в церкви во время венчания), тот и будет главой семьи. Вторая – встреча молодых из ЗАГСа, свекровь со свекром подносят им хлеб-соль, каждый из молодоженов должен угоститься, не дотрагиваясь до хлеба руками. Кто откусит больший кусок, тот и будет главой семьи. Третья примета – не дай Бог, если во время бракосочетания, надевая обручальное кольцо, кто-нибудь из супругов его уронит. Очень дурное предзнаменование…

Кажется, чуть полегчало, и Матиевна, прежде чем поднимать большой кипеж, решила в последний раз обыскать родной стол.

Бумажки, да не те: смета на ремонт офиса, «В ресторане „Дворянское гнездо“ заказал „Свинину по-боярски“... Нормы расхода ГСМ[4] по транспортному отделу, инструкция по использованию средств, необходимых... Отчет о противорусалочьих мероприятиях – «Толку-то, опять ни одной рыбехвостой бабы не поймали!», азбука Морзе для допроса барабашек... Сводка за вчерашний день...

Доклад, который Матиевна должна зачитать перед семерыми полковниками. Может, сюда сунула нечаянно? «...Депрограммирование в 70-х годах нашего века стало в США популярной формой насилия над личностью и очень выгодной формой бизнеса. Суть этого бизнеса принципиально заключается в двух шагах. Первое, распространение среди населения тревожных слухов о какой-либо религии (чаще о новой и немногочисленной) с целью вызвать религиозную нетерпимость и страх за судьбу „адептов“ у их родственников или друзей...» Нет, в эту папку она последний раз заглядывала третьего дня.

Итак, спокойная, будто автомобильный пресс, Дина Матиевна сидела и чесала репу. Из-за двери донеслась смакуемая подчиненными сплетня:

– …Подходит архирей, начинает проверять, подшит ли подворотничок, а тут у этого клоуна из рукава рясы голубь выпархивает! Да еще как капнет с высоты на архирейскую мантию!

Все, дальше рыться бессмысленно. Дина Матиевна встала так, что офисное кресло испуганно отпрянуло из-под вспотевшей попы, и, звучно бряцая бусами, покинула апартаменты. Подчиненные давно приноровились на слух распознавать ее властную поступь, посему за распахнутыми дверями кабинетов все занимались исключительно делом. Здесь раскладывали карты Таро, а там взвешивали на аптекарских весах конфискованные некромашки.

В дальнем конце коридора у выхода с этажа, рядом с запирающимся на волшебное слово турникетом, находился стол дежурного. Главное управление Петербургского департамента ИСАЯ легендировалось для смертных под лабораторию при заводе легких игристых вин и располагалось на третьем и последнем этаже двухсотлетнего особняка. Третий этаж – ближе к Богу. Дежурный – Паша Воскобойников – приближение начальницы бдительно усек издалека, и только грозное ее тело выросло перед столом, вытянулся в струночку.

Паше было около тридцати, высокий, с пышной шевелюрой золотисто-каштановых волос и крупными, резко обозначенными чертами на пышущей здоровьем ряшке. Он носил не подходившие всему его облику очки в круглой серебряной оправе, которые придавали брату вид ученого или, по крайней мере, опасной зануды. Когда Павлик общался с начальством, казалось, что каждый нюанс беседы доставляет ему неземное блаженство.

– Кто последним вчера покидал контору? – голосом, будто вещает мрачные предсказания Нострадамуса, спросила командирша.

– Это… кажется, Перов… сейчас проверю, – Паша в пасьянсовой манере задвигал журналы сдачи-приемки по столешнице. – Это… журнал учета прибытия-отбытия сейчас на проверке у игумена по хозчасти. Но, кажется, все-таки последним покидал территорию Перов.

– Опять этот… фокусник! – услышанная фамилия Дине Матиевне явно не подняла настроение.

Паша вчера готовился в наряд и на плацу отсутствовал, то есть о голубе ни ухом, ни рылом. И, не врубаясь, в чем здесь его вина, по-черепашьи втиснул голову в плечи.

– Журнал сюда! – рявкнула Матиевна.

– Мне же нельзя покидать пост…

– Может тебе еще и в письменном виде подтверждение приказа?! – Дина Матиевна смерила Воскобойникова взглядом номер семнадцать «Хороший подчиненный – мертвый подчиненный».

Пашу слизало смерчем. А Дина Матиевна двинулась к кабинету штатного авгура ИСАЯ Эдика Перова, крайняя у туалета дверь… Наглость какая, дверь оказалась не распахнута настежь.

– Сын мой, – пнув дверь ногой, с ядовитой медоточивостью полюбопытствовала начальница, – где объяснительная по поводу вчерашнего должностного преступления?

– Проступка! – жалобно пискнул Эдик. Он пребывал не за служебным столом, а рядом на расстеленном коврике в позе лотоса.

– Почему занимаешься йогой не дома, а в рабочее время? Где объяснительная?! – глас командирши не удержался в рамках стрихининовой любезности. И отныне подробности разноса становились известны соседним кабинетам.

Лотос завял, Перов самораспутался, мышкой юркнул к столу и, подобострастно поедая Дину глазками, стал совать ей в руки бумажку. Матиевна брезгливо приняла подношение.

– Вчера допоздна сочинял? Из конторы уходил последним? Все кабинеты опечатывал и мой тоже? – исподволь подбиралась хищница к главным вопросам.

И тут застрявшую в дверях начальницу потеснил незнакомый гражданин. Прежде чем молвить слово, новенький поставил у ног явно тяжелую и огромную, будто в ней по горизонтали упакован лифт, клетчатую сумку.

– Я – представитель российско-канадской компании. Я ничего не собираюсь вам продавать, – нараспев начал пришелец, рожа вытянутая и бескровная, черты смазаны, но было в портрете что-то острое: в резком изломе бровей, в выступающем вроде птичьего клюва носу, в заточенном подбородке и пронзительном взгляде маленьких черных глазок. – Но у нас сегодня рекламная акция, и я хочу продемонстрировать вам работу фотообъектива, позволяющего снимать изображение с сетчатки глаз – все, что было увидено за последнюю минуту. Вещь в хозяйстве незаменимая. К объективу мы в подарок прилагаем лазерный диск с компьютерной программой, позволяющей считывать отснятое изображение через цифровой фотоаппарат. Подчеркиваю, что лазерный диск вам достанется совершенно бесплатно!

Дина испугалась до мокрых подмышек, очерчивающие пышную грудь бусы затряслись погремушкой с хвоста гремучей змеи. Сорок процентов выделяемых из бюджета ресурсов ИСАЯ тратило на обеспечение секретности самоей своей реальности. В Питере о существовании ИСАЯ позволялось знать семерым полковникам в ГУВД и не менее ответственным чинам в других силовых структурах!

– У меня осталось всего три последних объектива. Семь вчера с руками оторвали в лаборатории винно-водочного завода «Цимлянский», вашего непосредственного конкурента, – гнул свое непрошенный гость.

Дине захотелось, не сходя с места, плюхнуться в ванну с ледяной водой и, может быть, утопиться. На ум приходила только одна разумная версия: после вчерашнего позора на смотре вышестоящее начальство оперативно приняло решение провести комплексную проверку департамента. Ужас-то какой!!!

Традиционно такая проверка начинается с инспекции службы внутренней безопасности. Вот оно! Вот куда делся документ со стола – его похитили высшие силы и теперь наблюдают, как отреагирует начальница местного департамента. А отреагировать она должна однозначно – первейшим делом официально зарегистрировать пропажу, затем доложить по инстанциям, а уж затем начинать внутреннее расследование. Но ведь это не просто секретный документ, это БУМАЖНАЯ АТОМНАЯ БОМБА!!!

– Ты кто? – не своим голосом спросила Матиевна непрошенного гостя.

Эдик Перов мудро отступил в тень.

– Я – представитель российско-канадской компании. Я ничего не собираюсь вам продавать… – привычно, однако, не теряя энтузиазма, завел шарманку посетитель. Маленькие черные глазки покалывали Матиевну, словно пузырьки пепси-колы.

– Как ты проник в офис? – в гляделки Матиевну никому не было дано переиграть, тем более, в критический день. Дина сделала лицо, будто она гебист из застоя, а перед ней – арестованный правозащитник, и только от его покладистости зависит, три или пять лет он посвятит процветанию Колымы.

– Кстати, – перехватил инициативу незнакомец, – Если у вас проблемы с вопросами безопасности, наша российско-канадская компания может предложить вам комплексную систему охраны объекта. Мы установим несколько сигнальных кнопок по всей территории, которые сторож должен нажимать в строго обозначенное время обхода. Если он заснет на посту, автоматически сработает тревожная сигнализация, если его свяжут проникнувшие на территорию злоумышленники, автоматически сработает тревожная… – заточенный подбородок склонился над клетчатой сумкой, незнакомец явно намылился продемонстрировать товар лицом.

– Кто тебя сюда пропустил? – Дина спросила уже так, будто решался вопрос жизни и смерти правозащитника.

– В подарок, то есть абсолютно бесплатно, мы готовы предоставить программное обеспечение к комплексу сигнализации. – Клетчатая сумка неумолимо расстегивалась.

Под мышкой с журналом учета появился деловитый Паша. Сразу было видно, что он только что провел большую и серьезную работу, но готов на несравненно большие свершения.

– Ты пропустил сюда этого блаженного? – набросилась Дина на дежурного.

Паша невинно хлопнул ресницами:

– Я выполнял ваш устный приказ. Вот журнал посещаемости, – верноподданно вытянулся по стойке смирно Паша, – Как я и докладывал, вчера последним покинул этаж Эдуард Перов. – И, преисполненный служебного рвения Воскобойников цапнул незнакомца за рукав. – Ты кто такой?

– Я – представитель российско-канадской компании, – гордо объяснил нарушитель, – Я не собираюсь вам ничего продавать…

– Ты вчера уходил последним!? – перенацелила начальница гнев на Эдика. Казалось, если б у нее были руки развязаны, она исполосовала бы ногтями Перову небритые скулы.

– Я писал рапорт. Вы сами приказали, чтобы я не смел покидать рабочее место, пока не напишу.

– И где же этот твой рапорт?!

– Господь с вами, Дина Матиевна, у вас в руках!

Начальница расгладила в сердцах смятую в кулак бумажку и пробежала глазами:

– «Я одолжил рясу у начальника районного отдела Максима Максимыча Храпунова, как более новую, стараясь не посрамить…» – зашевелились ее губы.

– …Но у нас сегодня рекламная акция, и я хочу продемонстрировать вам работу фотообъектива, позволяющего снимать изображение с сетчатки глаз – все, что было увидено за последнюю минуту. Вещь в хозяйстве… – втолковывал свое незваный гость Паше.

– Храпунов!!! – алчно вспыхнул очи Дины Матиевны. А память услужливо закрутила картинку: вот с ее стола разлетелись веером бумаги, вот Храпунов роняет амулет, нагибается, оказывается в мертвой зоне видимости… Слава тебе Господи, тревога оказалась ложной, сие была не комплексная проверка, хотя еще бабушка надвое сказала, что хуже.

– Я буду у себя в кабинете, – холодно сказала Дина Матиевна, – Вы – занимайтесь по расписанию. – Она переступила порог и оглянулась. – А этого канадца… Перов, загипнотизируешь под личную ответственность, я после с ним разберусь.

Она отправилась в кабинет переваривать вновь открывшиеся обстоятельства, впрочем, путешествия по коридору хватило, чтобы понять главное. Храпунов теперь – проблема глобальная, и решать ее следует со скоростью нейтрино. Переступая порог собственных апартаментов, она уже имела в голове название для операции – «Блудный сын».

Дина Матиевна воздела глаза на портрет Циолковского, тот был угрюм.

* * *

Храпунову снилось, будто он выпутался из развешенных флагами влажных простыней и негромко постучал в балконную дверь – постучал снаружи. За стеклом мелькнуло удивленное, но не очень, лицо Марьи Семеновны. Максим прекрасно отдавал себе отчет, это происходит именно во сне, разбираться, кто такая, по сну ему хорошо знакомая, Марья Семеновна, было лениво.

– Когда же ты, Юра, уже повзрослеешь? – мягко пожурила Марья Семеновна, отпирая лоджию, – Остепениться тебе следует, – шепотом сказала она, когда Храпунов мимо нее протискивался в сумрачную комнату, – А чтобы остепениться, нужно или жену найти, или машину купить, – шепотом посоветовала она, закрывая балконную дверь. – Машина надежнее, по вечерам в барах не сможешь штаны просиживать.

Отстраненной от сна частью мозга Максик прикинул, не вещий ли сон свалился на его голову? Слишком подробный и реальный по фактуре. Но сюжет завораживал, и мысль как мелькнула, так и растаяла без следа.

– Даша спит? – для порядка спросил Максим, наяву понятия не имеющий, кто такая эта Даша, – Как она сегодня?

– Да все так же, – грустно вздохнула Марья Семеновна, по ее осунувшемуся лицу легко было смекнуть, что хозяйка не приклонила головы всю ночь.

– А что врач этот модный?

– Да все они одинаковы, хоть модные, хоть не модные, – без обиды, но с горечью поделилась хозяйка.

– Никаких улучшений? – Максим мельком отметил, что на переднике женщины появилась новая заплатка. Он бы с радостью дал денег, но знал, что здесь ни за что не возьмут. И тут же реакция бодрствующей половины сознания – во сне действовал не совсем реальный Храпунов, а подделка под Храпунова с чуждыми позывами души.

И все крепче не нравился морфейный реализм, такие яркие сны добром не кончаются. И что еще беспокоило – отстраненная от сна часть сознания над гуляющим по сну Лжемаксимом не имела никакой власти, а случись что, отвечать подлинному Храпунову.

– Никаких, – удрученно опустила красные от вечной стирки руки Марья Семеновна.

– Тогда поступим так, – Максим достал из кармана баночку с мазью, – Мажьте Даше между указательным и средним пальцами правой руки, как заснет, каждую ночь. А грех... Грех я на себя возьму, одним больше, одним меньше...

Вот уже какие-то неведомые грехи на себя писать начал, дарвинист скарабейный! Опять во второй половине мозга возник вопрос: не вещий ли сон. Эта же половина головы попыталась вспомнить, какая ночь снаружи, и главное, какое время?[5] Тщетно.

– Может не надо? – робко спросила Марья Семеновна.

– Другого выхода у нас нет, – со значением посмотрел пожилой женщине в глаза исаявец и к облегчению второй половины нацелился на выход, – А мне пора. Через балкон вошел, через дверь тихонечко выйду, как солидный человек.

Увы, так просто из этого нереального мира было не вырваться:

– Может чаю на дорожку?

– После будем чай пить, дорогая Марья Семеновна, – непреклонно прошептал фальшивый Максим и на цыпочках двинулся сквозь бедно обставленную комнату: кровать с никелированными шишечками, шкаф с не закрывающимися дверцами и исцарапанной полировкой – вот и вся обстановка.

Рука почти дотянулась к спасительной дверной ручке...

– Дядя Юра, вы уже уходите? – остановил его слабый детский голос. Тихий, словно тихий ангел пролетел.

Максим замер. Сначала вернул добрую улыбку на лицо и только после этого повернул голову туда, где на кровати под двумя одеялами лежала девочка лет пяти-шести. Светлые волосы обрамляли личико по подушке, как зарево, щечки изнутри подсвечивались лихорадочным румянцем.

– Да, Дашенька, мне надо идти. Но сегодня ко мне приходил волшебник и пообещал, что ты скоро станешь поправляться, – на самом деле даже этому, только во сне существующему, доброхоту Храпунову хотелось сказать: «Слышь, Дашка, я понимаю, что тебя скука смертная под одеялом грызет, но, извини. Сегодня не твой день».

Не спящая половина нейроклеток приказала себе отставить панику и подумала: «Кажется, мне специально показывают этот сон», и тут же сама себя опустила: «Когда „кажется“, креститься надо». И все же – девять против одного, что кто-то умышленно проник в сны начальника районного отдела ИСАЯ с враждебными намерениями. Проще, чем ногти постричь, ведь при отстранении от должности с любого исаявца автоматически снимается защитный зонтик уставных заклятий…

– Дядя Макс, я уже не маленькая. Я уже знаю, что волшебников не бывает, – девочка попыталась поднять голову, но оказалась слишком слаба. Только бессмысленно и безрадостно скрипнули пружины кровати.

– Вообще-то бывают, – грустно улыбнулся доброхот Храпунов, – К сожалению, бывают не только добрые волшебники, а и злые.

– А тот, которого вы сегодня видели, он добрый, или злой?

– Если обещал, что ты скоро выздоровеешь, значит добрый. Ну, я пойду, Дашенька, у меня много дел.

А вот бодрствующую половинку черепа душный ужас томил уже, будто в бане. По всем резонам этого – приснившегося – Максима здесь умышленно пытались притормозить. Морочили пустотой, запутывали бесцветными словами, завораживали химерными узорами.

– Дядь Макс, вы обещали мне новую сказку рассказать, – у Дашеньки были не по годам мудрые глаза. Пронзительно-голубые. И в них, как вода в омуте, стояла вселенская печаль, таких глаз у человеческих детей НЕ БЫВАЕТ.

– Если обещал, значит, обязательно расскажу. Через несколько дней вернусь, как солидный гость, с тортом. Ты выздоровеешь, сядем пить чай, и я расскажу тебе новую сказку. – На самом деле даже у приснившегося полу-Храпунова на язык просились другие слова: «Какого лешего, сопля кукурузная, ты рот не закрываешь? Сопи в две дырочки, если припаркована к кровати, и не чирикай, пока я тебе Муромский фофан не отвесил!»

– Расскажите сейчас.

Тот, вымышлено-приснившийся Максим был слаб на чувство опасности, а бодрствующая часть нервных клеток как раз на этом собаку съела. И ей не составило труда просечь, что и эта золотушно-чахлая Дашенька, и пристегнутая к ней Марья Семеновна вполне могут числиться в списках «Их разыскивает ИСАЯ» по самым обсакраленным статьям. Зрачки у обоих неестественного диаметра; уши, рисунком напоминающие крапивные листья; пластика на уровне халявной компьютерной графики: верные сакры. Вторая половина головы трубила в ревун, чтобы разбудить тело, но Морфей не отпускал попавшую в его сети жертву.

По уму приснившемуся Храпунову пора было не разводить тары-бары, а начинать фехтовать осиной. Но бдящая половина сознания никак не могла послать SOS почивающей. При современном уровне развития магии, если неправильно себя поведет, Максим рискует, например, вообще никогда не проснуться…

– Сейчас, Дашенька, я еще не знаю, чем она заканчивается, – и приснившийся Максим категорически пошел к выходу. Хотя ему, соловку догматому, очень хотелось оглянуться и послать девочке ободряющую улыбку. Но и этот – виртуальный – Храпунов не был уверен, что у него получится именно такая улыбка, и не рискнул обернуться…

Он проснулся в холодном поту. Еще какое-то время сомневался, действительно ли проснулся, или это перескок на другой этаж сна.

Нет, таки проснулся, как всегда на будильнике конкретные рассветные семь ноль-ноль, впереди чай и засады автомобильных пробок. Но тут Храпунов вспомнил, что отстранен, имеет вагон-кучу-килограммы свободного времени и торопиться на службу не надо.

Поворочался до восьми, но дрема Максима игнорировала, словно обещанный прогнозом погоды дождь, хотя легкое похмелье после вчерашнего неприкаянного шатания по барам душу мытарило.

Надо было вставать, чтобы позавтракать – яичница с беконом или чай с ветчинными бутербродами, или хотя бы для того, чтобы прошвырнуться до ближайшего ларька за пивом. Храпунов не стал ни завтракать, ни собираться за пивом. Вместо этого он заставил себя покинуть диван, выскрести бритвой щеки, одеться и сесть за стол – лучше бы это был стол переговоров. Максим тут же подписался бы под безоговорочной капитуляцией, но о такой милости от судьбы не могло быть и речи.

И тут отсеявшийся сон вспомнился со всей в нем обитавшей триллерной конкретикой, до мельчайшей игры красок, даже вспомнилось, что розоватые резцы во рту у Дашеньки были миллиметров на пять длиннее, чем у типичного гомо сапиенса.

При чем здесь вещие сны или сны «заряженные»[6]? Как говорил Зигмунд Фрейд в известном анекдоте своей дочери: «Иногда сон – это просто сон». Следовало вчера не превышать с горя на четыре кружки недельную норму потребления пива. А коктейль барбарис-метакса-баккарди-йогурт-абсент был таким же лишним, как и голенастая девица, терпеливо слушавшая Юркины жалобы на судьбу. Где-то записан ее телефон – ага, на пачке сигарет, которую он выбросил, докурив.

Уже меньше проблем. Подводим итог, сон – похмельная ерунда. Бред, рожденный сторожевой частью сознания в пограничной сумеречной зоне, все остальные вчерашние напряги В СИЛЕ.

Разжалованный игумен Адмиралтейского райотдела Максим Храпунов (точнее, пока лишь отстраненный, но все едино себя очень жаль) сидел за письменным столом в своей квартире и рассеяно слушал, как тикают часы с кукушкой. Квартира – слишком громко сказано – комнатенка и кухня в старом фонде. Окна комнаты – в переулок, окна кухни – на Фонтанку.

В углу громоздились завернутые в бумагу доски, шкаф был куплен четыре месяца назад, а вот собрать руки не доходили, обычно, одноразовые гостьи бросали наряды просто поверх. Со стены на Максима угрюмо пялился стандартный Циолковский: черно-белый, в простеньком багете. Дедушка отечественной космонавтики, казалось, считал геморрой с Максимом в порядке вещей. А вот Максим так не считал.

Ладно – неправедная Матюгаевна – еще не все ИСАЯ. Но если похищенный и десять раз проштудированный документ – подлинник, не Гребаха Чучин, а беззащитный Храпунов становится для ИСАЯ врагом номер один. И его сотоварищи, как декларируется в помпезной отчетности: отважно подставлявшие грудь под ритуальный шаманский нож, гробящие здоровье и молодые жизни, вылавливая по карельским лесам и болотам черную нежить; «истинные герои, настоящие имена которых не произносятся даже на панихидах», ничтоже сумнящеся, возденут карающий меч...

Душу маяли наложившиеся на прочие излишества выкуренные вчера две пачки сигарет, но это – заурядный астеничный саспенс.

Не к ночи помянутый черт толкнул Максима стырить документ, а обратно подбросить бумагу и притвориться, что хата с краю, уже нельзя. КЛЯТВА НЕ ДАЕТ. Клятву-присягу составляли не дураки, и исаявец не может нарушить ее физиологически. Иначе на месте, в соответствие с клятвой «руки отсохнут» и «язык отнимется» в буквальном смысле. Клятва обязывает с одной стороны ни в коем случае не использовать могущество тайных знаний в мирской суете и всегда препятствовать попыткам оного. А с другой – требует повиновения начальству. Посему остается права и Матиевна, верная приказу очень вышестоящего лица; и в перспективе ринущиеся крошить Храпунова на ломтики сотоварищи – в соответствие с волей Матиевны. Останется прав и Максим, вынужденный бросить себя под танк, но не долго ему останется… И от этого во рту не слаще.

Нет, Максим так просто не сдастся. Он вернется в ИСАЯ победителем, он обязательно вернется. На худой конец вернется невинно убиенным призраком и таки всех достанет. «Ха-ха-ха», – леденящий смех у внутреннего голоса не удался, Максиму было не смешно.

Храпунов подхватился и принялся нервно мерить жилплощадь шагами. Четыре шага вперед, четыре назад, хоть глаза закрой. Храпунов закрыл и представил, что заблудился в дремучей тайге… нет, посреди трясины с залежами магниевых руд – компасу кирдык. И вот – темная беззвездная ночь. Пронзительный ветер? Да, ветер свищет, спички кончились, костер догорает, а сушняка больше нет. И духи болотные в разных ипостасях со всех сторон подбираются. И надежной территории осталось четыре шага вперед, четыре назад. Стоит хоть чуть-чуть уступить импульсу страха и побежать – и Максим неминуемо ухнет в хищную топь. Выйти отсюда игумен-расстрига сможет лишь в одном случае – если сумеет отстраниться от страха и отчаяния и, опираясь на мечту выбраться, доверится внутреннему ощущению верного направления. Ведь оно всегда сохраняется внутри, только-то и надо, что прочувствовать.

И вот уже, не открывая глаз, пять шагов вперед, пять назад. Десять шагов туда-обратно… Движение рук и ног воспринималось отстраненно, будто тело – чужое. Зато концентрация на внутреннем маяке была прямо таки атомной. И сколько длился этот челночный маршрут – сказать нереально. Не только в голове Максима, но и вокруг клубились мрак и безвременье. И вот уже расступились трясины, заработал внутренний компас… Максим открыл глаза в центре комнаты, решительно сел за стол и выдвинул ящик.

Последний вопрос перед стартом: на фига Максиму нужна вся эта морока? Мог бы и не рыпаться больше весу. Мог бы? Как та самая крыса-разведчик, которая первой погибает, когда община стабилизируется, Максик НЕ МОГ не совать свой нос, куда не просили. Проклятая карма!!! С этим определились, медицина бессильна, движемся дальше…

В столе хранилось нечто вроде архива (если здесь уместно слово «хранилось»). Потому что перерывался сверху донизу сей архив десятки раз, а навести порядок руки не доходили. Вот и теперь первыми в ящике коробились отнюдь не важные документы, а пожелтевшие грамоты. Грамота «Победителю городской олимпиады по физике среди учащихся средних школ ученику 7-б класса Максиму Храпунову». Помнится, он тогда выступил с докладом, развенчивающим фокусы Игоря Кио.

А это у нас что? Трофейная гога[7], с этой гогой благочинным отцом Максима был задержан на месте преступления кулацкий подпевала Юлий Большаков в двадцать девятом году. Серьезно к этой шелупони относиться нельзя, так, реликт идеологического перегиба. А вот диплом «Курсанту спецшколы имени страстотерпимцев Бориса и Глеба за успехи в толковании Библии». В табакерке прядь волос на память о пострижении...

Это копание затягивалось умышленно. Максим настраивался для резонанса.

Наконец, среди хлама объявился документ об окончании спецшколы. Сам диплом, номерной и отпечатанный в «Госзнаке»: виньетки, геральдика, символы; одельно – хвалебные слова за усердие, хотя именно усердием молодой Храпунов не славился. Теперь увидеть это в сумме. Теперь учесть это на фоне покоящегося в выдвинутом ящике барахла. Теперь постараться впитать глазами все на дипломе кроме хвалебных слов, виньеток и геральдических ребусов… Максим все еще настраивался.

И пришла злость, столь необходимая в эти минуты, чтобы не лезла в голову глупая идея сгонять до ближайшего ларька за пивом или разжевать приснившееся по Фрейду.

За бумагами обнаружился еще один, позвольте долю сиропности, дорогой сердцу предмет. Завернутым в суконку здесь хранился потемневший от времени и траченный зеленой ржавчиной амулет. Тоже медный, но вдвое тяжелей, чем те, которые сейчас выдавались сотрудникам ИСАЯ. А к амулету с тыльной стороны была припаяна серебряная пластинка с гравировкой: "Отважному бойцу ИСАЯ Владлену Антоновичу на вечное ношение от командования за борьбу с немецко-фашистскими захватчиками из «Аненербе»[8].

Долой цинизм – ведь это было – этот амулет лично вручил крестному отцу Максима маршал Рокосовский. И Максим без благовейности, но истово перекрестившись, посчитал правильным одеть теперь медь на свою шею.

Во-первых, амулет-жетон помогает осознать свои импульсы и проявление этих импульсов вовне, во-вторых, открывает глаза там, где они должны быть открыты… Довольно плутать вокруг да около, внутренний учитель разрешил Храпунову взять похищенную бумагу в руки.

Нет – рано, карма фонит обидой, помогла бы медитация на пупке, но после вчерашнего…

Храпунов уже не рылся в бумагах, а бездумно пялился в окно под тиканье часов. За окном проплыла стайка весело хохочущих розовощеких юных девушек, соблазнительных даже без пива. Потом протопала неопрятная старуха с авоськой, вмещающей буханку хлеба «Столичный». Другой рукой гражданка теребила бумажку и, сверяясь с ней, водила носом по сторонам, наверно, искала указанный на бумажке адрес. Потом прямо под окнами Храпунова затормозил фургон с надписью «Молоко», причем, слово «Молоко» было выведено славянской вязью.

Далее Максим уже в окно не глазел, а лихорадочно распихивал по карманам самое необходимое, включая стыренную бумагу и диплом из домашнего архива. А у подкатившего задом прямо к подъезду фургона с грохотом обрушился борт и, как апельсины из порвавшегося полиэтиленового кулька, из фургона посыпались вооруженные до зубов бойцы в герметичных шлемах – ни хлорпикрин им не опасен, ни улыбка Медузы Горгоны. Протиснувшееся сквозь тучи солнце отразилось золотыми рыбками в пластиковых забралах. И бойцы ринулись в подъезд.

На третьем этаже первый из них оказался через две секунды. Еще через секунду дверь в квартиру Храпунова перестала оказывать сопротивление. Но только никого в квартире бойцы не обнаружили. Кукушка из часов с сарказмом сообщила, что воины опоздали. Окно на кухне оказалось распахнуто, и осенний промозглый ветерок шевелил занавеску. И даже можно было поверить, что за занавеской кто-то прячется, если бы она не была прозрачной.

– Куда он делся? – наивно спросил младший в группе захвата.

Старший, встав на цыпочки, раскрошил двумя пальцами деревянную кукушку в часах и со злой иронией бросил:

– Вознесся, – его ждали неприятные минуты оправданий перед Диной Матиевной.

А Храпунов, по карнизу перебравшись на соседний балкон, уткнулся носом в вывешенные капитуляционными флагами сырые простыни. Однако это чересчур напоминало недавно пережитые напряжные минуты! Вывернувшись из прилипчивых влажных тряпок, Максим осторожно заглянул в чужую квартиру сквозь стекло балконной двери, жаль, меж пышными гардинами нашлась только скупая щелочка, и глаза долго привыкали к царящему там сумраку. Кто здесь обитал, он не ведал – редко бывал дома и не стремился поддерживать добрососедских отношений.

Предварительная разведка дала не так уж много информации: обстановка весьма не бедная, на стеклянном журнальном столике заложенная рекламным проспектом книга «Бесы» Федора Михайловича Достоевского. И никого, хоть в этом явь отличалась от приснившейся подляны.

Запор оказался не хитрым и, бесшумно помудрив с балконной дверью, Максим очутился в комнате. На цыпочках обогнув роскошный итальянский спальный гарнитур «Olimpia»[9], завлекательно застеленный атласным бельем, Храпунов заглянул в следующую комнату, его интересовал только выход из этих хором. Выход Максим за следующей дверью не обнаружил, но если бы только в этом заключались Юркины трудности.

Эта комната не имела окон, и здесь правила бы совсем уж непроглядная темень, если бы не в двадцать ламп пылающая под потолком, да еще преломляющая огни тысячей хрустальных висюлек, чешская люстра. Одна из украшающих стены этой комнаты дверей явно скрывала ванну, и оттуда вместе с журчанием воды доносился афродизиачный женский голосок:

– …А фонари с глазами желтыми
Нас вели сквозь туман.
Любить я раньше не умела так
Огненно, пламенно!
В душе моей неосторожно Вы
Разбудили вулкан!..

Но песня предназначалась не Храпунову. Левым плечом к незваному гостю на кожаном пуфике от гарнитура «Zodiaco» орлом ерзало обнаженное по пояс лицо кавказской национальности. Средних лет, офицерские брюки с лампасами, на груди буйные заросли седой шерсти, на крючконосой физиономии такое выражение, будто гражданин способен по плеску воды сквозь запертую дверь ванной угадывать, какую часть тела сейчас моет вожделенная дама.

А на курчавом плече пороховая татуировка – сиськастая русалка, пронзенная бамбуком. Как тут не вспомнить, что зря Максим сачканул дежурство в противорусалочьем патруле?

На кресло от того же гарнитура был небрежно брошен майорский китель с регалиями воздушно-десантных войск и портупея, в которой просчитывался, черт побери, боевой пистолет.

Помоги мне, помоги мне!
В желтоглазую ночь позови!
Видишь, гибнет, сердце гибнет
В огнедышащей лаве любви!

– Выводила рулады под аплодисменты воды запершаяся сирена.

Максим еще не был стопроцентно уверен, что влип окончательно, хотя сон явно был в руку. Вернувшись назад, Храпунов почесал затылок, реквизировал глянцевую закладку из Достоевского, оторвал клок и принялся интенсивно жевать, остальное свернул в трубочку. Во рту стало горько и, не затягивая, Максим выставил в заселенную комнату только трубочку. Прицелился, зажмурился и дунул.

Жеваная бумажка противно-влажно шаркнула по выключателю, и все двадцать ламп под потолком дисциплинировано погасли, оставив в глазах стража слепящие круги. На цыпочках Храпунов скользнул к кобуре, его пальцы нашарили скрипучую гладкую кожу, только пистолет в кобуре уже не ждал его ласкового прикосновения.

Ствол уперся исаявцу в висок, и был он такой же студеный, как глаза смертельно больной Даши из сна. «Стечкин» – сделал безрадостный вывод Максим, при этом амулет на его шее вел себя совершенно индифирентно, никаких чар против нашего игумена не использовалось.

– Эй, ты кто такой здесь? – раздался над ухом Максима возмущенный голос с кабардинским акцентом.

– Водопроводчик, – нашел Максим время шутить.

Храпунова, не убирая ствола, поймали за грудки и грубо подтащили к стене. Здесь грудки отпустили, но ствол по прежнему продолжал подпирать висок, и кожа под ним отчаянно зудела.

Услужливо вспыхнули двадцать дочерних ламп люстры, лицо кавказской национальности брезгливо вытерло ладонь, которой нашаривало обслюнявленный выключатель, о брюки с лампасами.

– Эй, ты, такой, откуда здесь пришел? – стал сверлить глазами пленника восточный человек, – Зачем порог моего дома переступаешь? Говори, а то убивать буду!

Нам попугай грозил загадочно
Пальмовой веточкой.
А город пил коктейли пряные,
Пил и ждал новостей.

Оба, не сговариваясь, оглянулись на дверь ванной, на то и сирены. Хозяин положения свирепо почесал косматую грудь напротив сердца.

Вы называли меня умницей,
Милою девочкой.
Но не могли понять, что шутите
Вы с вулканом страстей!

– Ты сюда к Софье пришел? Она тебя звала?! – заподозрил самое худшее горячий восточный человек, ствол серьезней надавил на висок. И под ним зуд стал нестерпимей, чем если бы там паслась эскадрилья комаров.

– Я ваш сосед снизу, – проворно сменил легенду Максим, – вы здесь моетесь и в потолок стучите, а у меня протечка, и заснуть не могу. Я буду жаловаться! Из какой вы воинской части? я буду жаловаться вашему командованию!

Максим знал, что люди военные пуще попасть в плен боятся жалоб местного населения. Но дитя гор не струсил, а амулет дубово считал, что в коллизии мистика отсутствует напрочь.

– Нет, ты лжешь, я по глазам вижу, ты к Софье пришел. Молись, если веришь в своего Бога!

– А она красиво поет, – вдруг нашел время для комплимента Максим.

– Да, она очень красиво поет, – сатанея на глазах, согласился хозяин положения. – Она тебе уже пела?!

Вернулся тот подкожный шуг, который прессовал Храпунова во сне. Как тут не вспотеть? Ствол «Стечкина» соскользнул и остановился на щеке, но рука представителя гордого народа твердо вернула поцелуй смерти обратно.

Ямайским ромом пахнут сумерки
Синие, длинные,
А город каменный по-прежнему
Пьет и ждет новостей.

– Софья, ты скоро?! – неожиданно громко рявкнул Максим.

От наглости пришлого незнакомца лицо кавказской национальности на секунду потеряло ориентацию в пространстве и опустило оружие.

– Уже иду, дорогой! – донеслось сквозь плеск воды.

Восточный человек поборол слабость и обнаружил, что незваный злодей походкой вразвалочку двинул на выход.

– Стой, стрелять буду.

Максим щедро рассмеялся:

– Не получится, геноцвали, – Храпунов разжал ладонь и показал умыкнутую под шумок из пистолета обойму. Сунулся в одну дверь – кладовка, сунулся в другую – то, что надо. – Счастливо оставаться, – сделал ручкой исаявец с порога, – обойму я в почтовый ящик подброшу.

Короткий коридор оканчивался долгожданной дверью на лестничную площадку. И стоило Максиму сделать по тамошнему ковролину первый шаг, воздух огласила требовательная трель дверного звонка. Это вполне мог быть исаявский спецназ с обходом квартир соседней парадной в поисках сбежавшего игумена. Но геноцвали лучше владел обстановкой:

– Вай, муж вернулся! – взвыл восточный человек и окончательно выронил из ослабшей руки Стечкина на ворсистый ковер.

– А ты тогда кто? – отпрянул Храпунов.

– А я – Гиви, – чистосердечно призналось лицо кавказской национальности. – Мужчина должен спать с женщинами часто, но много, да?

Закат опять окрасил улицу
Красками дивными.
Но грозовые тучи кружатся
Над вулканом страстей.

– Не подозревая о нависшей грозовой туче, решила допеть песню купальщица.

– Делаем так, – сориентировался Максим, шастнул к креслу, помог Гиви нахлобучить китель, перепоясал портупеей, подобрал пистолет и сунул в безвольную лапу – на все про все три секунды. – Приглашай понятых.

В ушлых глазках Гиви растаяло отчаяние, и проснулся интерес, но не более. И тогда уже Максим за шкирку поволок восточного ревнивца – в прихожую, отщелкнул собачку замка и поднял руки в позицию «сдаюсь».

Входная дверь открылась.

– Софья, сколько можно звонить… – начал было втискивающийся в квартиру товарищ генерал и растерянно забыл закрыть рот.

– Понятые? – некачественно сделал вид, будто очень обрадовался, Гиви, – А почему только один понятой, протокол говорит – два понятых надо!

– Вы кто? – честно не понял генерал, хотя его пантакль аж лоснился от усилий.

– Кто-кто? Квартиры на хороший замок ставить надо, – затеял учить генерала и больно тыкать дулом пистолета в спину Храпунову Гиви, – Балконную дверь надежно запирать надо! На сигнализацию не жалеть денег надо! Почему только один понятой?

– Я – хозяин этой квартиры, – стер ладонью генерал выступивший под козырьком фуражки пот.

– Ах, хозяин? Проходи в комнату, хозяин, бумагу и авторучку готовь. Протокол писать будем, допрос вести будем, веселиться будем. Квартирного вора задержали.

Генерал, все еще отираясь в дверях, повторно утер лоб и, не уступая дорогу, подозрительно спросил:

– А с каких это пор квартирных воров ловит ВэДэВэ, а не милиция? – не такой уж дубиной стоеросовой оказался генерал.

Максиму ужасно надоели истеричные тычки стволом в спину, и он опустил руки в позицию «вольно».

– Улыбнитесь, – сам, безбрежно скалясь, посоветовал генералу Максим, – вас снимает скрытая камера, – и для убедительности ткнул пальцем в глазок соседней по площадке квартиры.

– … – генерал, набрал воздуха, чтобы крепко выматериться, но взамен расплылся в улыбке. – Здорово вы меня… Это что, покажут по телевизору?..

Пошли взаимные смешки и похлопывание по плечам. Не рассусоливая торжественный момент, парочка шутников удалилась.

– А где же ваш кинооператор? – в лестничный пролет аукнул снова заподозревавший неладное генерал.

А в ответ – тишина.

– Ну, и куда ты запропал? – вышла из комнаты соблазнительно завернутая в прилипающий к телу розовый с перламутровыми пуговицами халатик Софья, на голове тюрбан из махрового полотенца. По инерции она еще промурлыкала, – В огнедышащей лаве любви! В огнедышащей лаве любви! – и тут разглядела вернувшегося мужа.

– Софья, кто это был?

– Где? – гарнизонная юность научила генеральшу оперативно брать себя в руки.

– Здесь, только что, двое, один с пистолетом… Кто это был?

– Двое? – не наигранно удивилась супруга. – Они ушли?

Генерал кивнул:

– Они сначала сказали, что задержали квартирного вора, а потом – «Улыбнитесь, скрытая камера»!

– Они так сказали? – Не дожидаясь подтверждения, Софья прогулялась по квартире и вернулась с томиком Достоевского. – Дорогой, я тебе говорила, что в этом доме не ладно. Это бесы шалят! – в доказательство версии она показала супругу обложку книги.

* * *

Эта тусовка называлась рабочим совещанием Городской межведомственной комиссии по ликвидации последствий аварии на Кировско-Выборгской ветке Петербургского метрополитена. И хотя возникла сия комиссия с легкой руки ныне дослуживающего последние недели губернатора, сам городской глава на совещаниях не появлялся никогда, слишком занят.

Дина Матиевна тоже считала, что зря тратит здесь ценное рабочее время, тем не менее, залегендированная под чиновницу от Комитета по экологии, старательно мероприятия не пропускала. По служебной линии ее касалось все, что делается в метрополитене, поскольку это было место «откуда церковных крестов не видно», и населяющая город нечисть на восемьдесят пять процентов обреталась в тунелях. Имелись у Дины Матиевны и личные интересы…

– Восьмивагонные составы[10] планируется ввести в эксплуатацию с 30 июня будущего года одновременно с восстановлением сквозного движения от станции «Проспект Ветеранов» до станции «Девяткино» – читал с трибуны по бумажке сухонький мужичонка в могучих диоптриях.

Не ради того, чтобы услышать его сладкий голос, скучала на здешних совещаниях Дина Матиевна.

– Введение в эксплуатацию восьмивагонных составов позволит увеличить количество перевозимых пассажиров, – скучно бубнил докладчик, – и улучшить условия проезда в метрополитене...

Своевольно ввинчиваясь в белый шум доклада, над самым ухом Матиевны приглушено задребезжал знакомый голос:

– Дина Матиевна, у нас серьезное ЧеПэ.

– Господи, – тихо вздохнула начальница, – отец Толик, неужели нельзя подождать конца совещания?

– Никак невозможно, Дина Матиевна, все очень серьезно, незамедлительно, иначе неприятностей не оберешься, нужно принимать самые неотложные меры, – отец Толик за глаза носил прозвище «Конец Празднику» и был неимоверным занудой.

Дина его терпела исключительно за рвение:

– Как ты меня здесь нашел?

– Чисто по наитию, – соврал подчиненный.

Дина подозревала, что раскололся шофер ее служебной «Волги». Крепко казнить водилу она не собиралась, перед занудством Толика и не такие истуканы пасовали.

Оббитые красным бархатом стулья стройными шеренгами уходили за спину украдкой позевывавшей до вмешательства Конца Празднику Матиевны. Всего в огромном зале присутствовало человек пятнадцать, и они едва закрашивали первые три ряда. Уже были обсуждены и скоренько утверждены планы празднования пока далекого Международного женского дня. Предлагалось провести конкурс красоты с некрофильским названием «Достань королеву из-под земли», участвуют сотрудницы и пассажирки. Матиевна с нетерпением ждала, когда, наконец, заговорят о размыве[11]. Не то, чтобы ее так уж волновали технические тонкости, она лишь имела виды на докладчика.

– Ладно, что там у тебя, сын мой? – смилостивилась начальница над Толиком.

– Сигнал от родственной души из анатомички мединститута имени N. Им вчера для развлечения студентов поступил труп, а сегодня под простынею прячутся уже два трупа, лежат в обнимочку, издеваются.

– Господи, Толик, какой ты зануда! – вздохнула погромче Матиевна, и на нее стали озираться. Пришлось взять уровень громкости под особый контроль, – Это же обычные шутки студентов над сторожем. И ради такой ерунды ты отрываешь меня…

– Дело в том, – позволил себе не только «оторвать», но и перебить начальницу отец Толик, – что первый труп – тот самый, который остался после несанкционированного визита Максима Храпунова в круглосуточный магазин.

– Я же распорядилась официальное расследование по этому делу закрыть!

На Матиевну опять заозирались.

– Но второй труп – не Вася с соседней полки. Вообще, второй труп будто сам с улицы пришел, в накладных института не значится, и картина смерти просто по нашему ведомству – множественные внутренние переломы и тотальное разрушение внутренних жизненно важных органов, без повреждений кожного покрова, обильное кровотечение через естественные отверстия…

– Я же распорядилась… – змеей зашипела Матиевна.

– Я на всякий случай кое-что проверил, – бесстрашно гнул свою линию Конец Празднику, – Оказывается, второй мучило[12]– тот самый продавец из ночного магазина, с вытатуированным трилистником на щеке.

Кафедру на сцене занял мэн, ради которого Матиевна здесь появилась, но это не могло уже спасти испорченное настроение.

– Бонджорно. Кратко доложу о наших планах, – с достоинством улыбаясь, сообщил в микрофон похожий на Льва Лещенко мужчина в безупречном костюме, – завершить работы по проходке тоннелей по первому и второму путям аварийного участка от станции «Лесная» до станции «Площадь Мужества» мы планируем двадцать восьмого новэмбрэ[13]. – Итальянский акцент угадывался чуть-чуть – В дичембрэ[14] предполагается демонтировать проходческий комплекс и поднять на поверхность…

Матиевна с минуту изучала свой маникюр, потом прошипела в прежнем регистре:

– Дело в соответствии с моим приказом, который никто не отменял, закрыть, но обо всех вновь обнаруживающихся обстоятельствах докладывать мне лично в любое время суток.

Звонок на ее мобильнике был вежливо отрублен, но вииброрежим фурычил.

– Алло? – спрятавшись за спинку впередистоящего кресла, прошептала Матиевна, – ...Как сбежал?!

– …Далее ОАО «Метрострой» перейдет к выполнению работ по укладке путевого бетона и монтажу технологического оборудования. – Серебром разливался итальянский акцент, но уже мимо ушей Дины Матиевны. – Пуск пробного поезда намечен на конец маджио[15] следующего года. Регулярное движение планируется начать с 30 джунье[16] 2004 года.

А Звиздец Празднику еле поспевал за покидающей актовый зал с дипкурьерской скоростью Матиевной и нудно блеял:

– Я ведь почему, матушка, позволил себе вас побеспокоить.

Знаете, чем word в ИСАЯ отличается от программ в компьютерах простых смертных?..

А Матиевна думала о том, что недооценила Храпунова, как противника, на язык так и просился приказ «приступить к ликвидации», но отдать его было страшно.

* * *

Сестра Раиса знала, что день у нее пойдет наперекосяк. Она, с ранья разбуженная будильником, позволила себе три минуты понежиться под одеялом и попытаться угадать, какие пакости день наступивший ей готовит. Во-первых, сбежит заваренный кофе, потом она забудет зонт и по дороге на работу попадет под дождь, далее, на работе – она почти всегда приходит первой – окажется, что коллеги вчера забыли сдать ключи на вахту, увезли с собой, и придется ждать под дверью…

Она не угадала. Завтракая, Рая разбила чашку и влезла локтем в масленку, хорошо еще, не успела выбраться из домашнего халата. Но чтобы все вот так…

– Тогда ведь как было? Максим Максимыч назначил операцию, не лейкопластыре нацепил под свитер маячок, нас троих отпустил с обеда и обязал выйти в ночную смену, все в нормах «Буки-ять-восемьдесят семь». Сказал, что поступила интересная информация и, опять же по «Буки-ять-восемьдесят семь», Лариса должна была держать звук, дабы в случае агрессивной реакции трубить тревогу спецназу. А Алина должна была прикрывать с улицы, она еще специально собиралась кино посмотреть – «Брат-два», чтобы быть похожей. И синий парик у всех спрашивала.

– Чтобы на уличную шлюху быть похожей?

– Ну, конечно, там казино рядом… рассадник разврата, так сказать. Но хочу лишний раз подчеркнуть, не виноват Максим Максимыч, и все тут. Это Алина на операцию опоздала, хотя и она не виновата, это Лариса на посту в рабочее время брачный каталог смотрела...

– Не поняла… Ладно, не будем о грустном, – слушательнице на фиг не надо было, чтобы «Максим Максимыч оказался без вины виноватым». И все едино архимандрит петербургского департамента ИСАЯ Дина Матиевна сидела за столом в позе «Я сегодня добрая», выражение на лице Дины Матиевны говорило «Проси, что хошь».

А у правого локтя навалившейся на стол начальницы злобно скалился штатный череп.

– Значит, заставлял работать сверхурочно? – процедив в голове сбивчивый доклад рядовой сестры, сладко зашевелила устами Дина Матиевна.

– Ну... Вот... – робко мялась вытянувшаяся перед столом большого начальника сестра Рая, – Вот опять же эта история с магазином «Кофе, чай – круглосуточно». Ведь по расписанию у него должно было быть дежурство в противорусалочьем патруле, а у нас – честный рабочий день с девяти ноль-ноль до семнадцати ноль-ноль. А он потребовал, чтобы мы тоже дежурили всю ночь. А сестра Алина еще и должна была прикрывать его. В наружном наблюдении. – Завершив выступление тяжелым вздохом, Рая вдруг с удивлением для себя осознала, что хает своего шефа, вместо того, дабы защищать. Как это вышло-то?

– Непорядок, – по-матерински кивнула отбойным подбородком Дина Матиевна, – А почему же вы рапорта не подавали? Жаловаться на непосредственного командира – ваше святое право, дочь моя.

– Да как-то неудобно, – не знала, куда деться непривычная к вниманию столь высокого начальства сестра Рая, – Да и вообще-то, он – хороший!

К неудовольствию командирши сегодня выпал день, когда Раиса жалела всех мужчин подряд.

– Ну, ласточка, категория «хороший» годится вне стен нашего учреждения. А здесь в ходу другие категории, – заметив, что последним замечанием чуть не перепугала сестру до смерти, Дина Матиевна снова заворковала душевно, – Тем не менее, ваше служебное рвение похвально. Я бы, например, пусть это останется нашим маленьким женским секретом, ни за что не стала вкалывать сверхурочно. А энтузиазизм нужно награждать...

Внезапно на столе у начальницы резво и противно зазвонил телефон. Дина Матиевна изобразила гримасу «Извини, Раечка» и приставила трубку к уху, как самоубийца – пистолет:

– Что заказал? – с первой попытки не расслышала она, – Котлету по-киевски и на гарнир цветную капусту?.. А салат?.. Ах, салат из крабов? – командирша опустила телефонную трубку назад с усилием, будто гасит окурок в пепельнице. И записала на подвернувшейся бумажке, диктуя сама себе, – Любит котлеты по-киевски, цветную капусту и салат из крабов.

Сестра Рая непроизвольно опустила руку в карман и начала терзать носовой платок. Спрятав поступившие оперданные в стол, Дина Матиевна посмотрела на подчиненную с безграничной лаской. И решив, что взрыхлила почву уже достаточно, архимандрит петербургского департамента ИСАЯ перешла к конкретному вопросу:

– Как вы, ласточка, относитесь к должности хранителя спецсредств? Сестра Ивона ушла в декрет, и я как раз подыскиваю замену. На этот ответственный пост мне нужна очень добросовестная кандидатура, нужно наладить отчетность. А то, пусть это останется нашим маленьким женским секретом, я даже не знаю, сколько у ИСАЯ какого волшебного барахла. Мне кажется, вы справитесь. Мне нравится ваша ответственность и чистосердечность в подходе к любому, пусть самому пустяковому вопросу, можно сказать, ваша бескомпромиссность.

Сестра Рая не смогла утаить радость, и Дина Матиевна это отметила:

– А если ваш бывший командир промелькнет каким-либо боком, дайте мне, ласточка, знать. Только ему о нашем разговоре сообщать не надо. Пусть это останется нашей маленькой женской тайной.

Конечно, не такая дура была Дина Матиевна, чтобы не отгадать подлинные мысли рядовой сестры: ни в жизнь эта клуша против Храпунова пальцем не шевельнет, а вот выручать бросится со всех ног. Тут-то, авось, невольно и подсобит сыскать беглеца без лишнего шума. Однако, одной клуши мало, и Дина Матиевна припасла в рукаве еще несколько козырьков.

Когда обнаружилось, что ДОКУМЕНТ исчез, даже позор архирейского смотра поблек. Если бы не несанкционированные инициативы районного игумена со Злаками, еще можно было бы кое-как поверить в непричастность Храпунова к пропаже, в Его Величество Случай. А теперь – крутые меры требовалось принимать незамедлительно, и перевербовка Раи в общем ряду мер являлась сущей мелочью, правда, Дина Матиевна никогда наплевательски к мелочам не относилась.

Итак, с бестолковой Раисы операция «Блудный сын» только начиналась.

* * *

Крылов отсутствовал по уважительной причине – на больничном; посему в просторном спортзале выжимало капли из потовых желез двенадцать парней, хотя по идее тренировки полагалось проводить именно с тринадцатью молодцами, так сказать, для пущей экстремальности. В широкоформатные окна ломилась золотая осень, а в спортзале воняло ядреным мужским потом, будто в заурядном спортзале. Двенадцать исаявцев, все – грудь колесом, как на подбор, с самым решительным видом в три ряда стояли перед тренером, аки кегли.

– Вы – нежить нестроевая! Но я научу вас Родину любить! – тонко пищал тренер – сухонький, жилистый, седой, как лунь, то ли якут, то ли эвенк. – Однако, изучаем блок «Тюлень, уворачивающийся от метеорита». Вопросы есть? Вопросов нет, аминь! – от пронзительного голоса тренера вяли уши и шарахались чахло-осенние солнечные зайчики. Если бы у тренера нашелся близнец, и стал ему на плечи, то и тогда они вряд ли дотянулись бы до баскетбольного кольца, выросшего из щита аккурат над его головой.

Двенадцать исаявцев в одинаковых блекло-зеленых, с портретами Циолковского на груди и пятнами пота под мышками, спортивных костюмах продолжали пожирать тренера глазами. Стойка: ноги на ширине плеч, руки сложены в замок за спиной. Губы сжаты, ноздри раздуты. Золотая осень за окнами – по боку.

– Идолы тризданутые, слушать сюда! Блок «Тюлень, уворачивающийся от метеорита» применяется, если к врагу попал металлический предмет из вашей амуниции, – неожиданно тренер сделал два неуловимо быстрых балетных шажка и отвесил пощечину крайнему в ближайшей четверке, – Шляев, о бабах будешь думать после тренировки! – и столь же неуловимо шустро вернулся на место.

Шляев – детина с вечно красной, будто только из парной, физиономией – невинно моргнул, как утерся, и еще пуще принялся пожирать тренера глазами.

– Однако, данный прием, скарабеи мои лупоглазые[17], – снова оседлал пилорамную ноту учитель. – Можно применять только тогда, когда магический противник стал в позу «Парад ногтей», то есть, выставил умыкнутый у вас, олухи царя небесного, предмет перед собой на расстояние вытянутой руки!

Пронзительное эхо отразилось от стен и вернулось обратно. Эху было тесно в провонявшем мужским потом спортзале. Эдик Перов слушал тренера и не слушал. «Все это иллюзия, ничего этого в реальности нет, все это происходит только в моей голове. Есть только настоящий миг, нет вчера и завтра. Как там – на Тибете? Если есть место, которого ты боишься, то предварительно объясни Будде, что готов раздарить себя без остатка всем живым существам, приди туда глубокой ночью и призывай демонов. Типа, берите меня бесплатно, жрите и мочальте, сколько хотите. Типа, такой разовый опыт трех лет медитаций стоит. Надо помириться с местом, надо помириться с местом, надо помириться с местом…» Насчет того, как Эдик выпутается из истории с чужой рясой, его Дар молчал в тряпочку.

Дверь за спиной тренера отворилась без скрипа, и в бескрайний зал осторожно вплыла Дина Матиевна. Сегодня ее волосы были выкрашены осветлителем «Смерть грузинам», трудности с зубами оставались не решенными. Никто из исаявцев, пусть не увидеть ее не могли, и бровью не повел.

– Для успешного выполнения блока «Тюлень, уворачивающийся от метеорита» надо правой ногой чуть выступить вперед. Далее следует вытянуть вперед от груди обе нетопырки, держа ладони лодочкой. Слушать сюда! – тренер зло взъерошил седину на затылке. Его бурые пальцы казались выточеными из мореного бука, – На счет «три» вытянутые ладони как бы принимают груз вражеского заклятия. И на счет «четыре» на вытянутых ладонях ментальный груз горизонтально земле переносится за спину. Одновременно правая нога возвращается в исходную позицию!

Матиевна осталась у двери, некоторая двойственность читалась в ее взгляде, она смотрела на подчиненных одновременно и как на сыновей, и как на самцов. Зачем начальник пожаловала – кто ее знает. Тренер Матиевну не боялся, рассоримся – любая коммерческая структура с руками оторвет, а кабальную подписку ушлый тренер исхитрился сачкануть. В соответствии с исаявской заповедью «Не показывай на себе» тренер, якут или эвенк, продолжал пребывать в той же позе, что и остальные: ноги на ширине плеч:

– Однако, ожидаю вопрос: через правый или левый бок следует отводить ладони за спину? Вопрос правильный, отвечаю по существу. Если ментальный противник – левша, груз заклятия следует отводить через правый бок. И наоборот. Однако, всем ясно?

Слушатели, храня мужественное выражение на лицах, скупо кивнули. «…Надо помириться с местом… – оставался под гнетом тяжких дум Эдик. – Подумаешь, осрамился на смотре, зато архирей фамилию запомнил». Месяца три во всех отчетных докладах Перова, понятно, будут пинать в хвост и гриву. Потом конфуз забудется, а фамилия в памяти начальства зацепится. Надо только перетерпеть месяца три. Дар советовал Эдику отнестись к проблеме философски. «Все это иллюзия, ничего этого в реальности нет, все это происходит только в моей голове…». Относительно явления в спортзал Дины Матиевны прорицательский Дар ничего хорошего Эдику не предвещал.

– Вопросов нет? Аминь. Начали! – скомандовал тренер, – И-и-и... Делай «раз», нежить нестроевая!..

Подопечные переставили вперед правые ноги. От одновременного удара двенадцати ступней крашеный дощатый пол ощутимо завибрировал.

– И-и-и... Делай «два», солитеры астральные[18]!..

Подопечные вытянули ладони лодочками вперед.

– Корчагин, на полную руку вперед! Почему руки в локтях согнуты? Шляев, гнус тебя забодай, почему чакры раскрыты?! Даю вводную: противник – правша! И-и-и... Делай «три»! Аминь!

Тренируемые исаявцы, тщательно изображая лицами, будто держат на ладонях непомерный груз, стали отводить руки вбок.

– Бердник, ты – уже покойник! Ты что, не знаешь, где «право», а где «лево», идол тризданутый?! И-и-и... Делай «четыре»! Шляев, гнус тебя забодай, почему пальцы разжаты, вроде бабу за сиськи щупаешь?! – взвизгнул тренер и смущенно поправился, – Однако, прошу прощения, Дина Матиевна. Храни вас Бог, – а ведь ни разу не обернулся тренер. Черт его знает, может по запаху узнал, а может, отражение в глазах подопечных приметил.

– Василий Прохорович, – сладко откликнулась Дина Матиевна, – Можно мне на минутку Эдуарда Перова?

Тренер повел шеей, и прорицатель Эдик покинул место в строю. Во рту у Эдика стало так мерзко, будто он пожевал лист алое. На выходе Эдик с печалью в глазах оглянулся, будто видит боевых товарищей, брусья и каратистские тренажеры в последний раз. Найти сочувствие в глазах соратников Перову не свезло, про него тут же забыли.

Начальница и подчиненный вышли в коридор, тщательно притворили за собой дверь и приткнулись к подоконнику. За окном в лучах заката тлела лимонная листва кленов и берез. Сквоз ветки просматривались ухоженные могилки с затейливыми надгробиями. А еще далее – за кладбищем – угадывался вход в Александро-Невскую Лавру.

Над окном, с этой стороны, распласталась прибитая гвоздем-соткой дохлая сорока.

– Почему здесь дохлятина? – нахмурилась командирша.

– Так ведь портреты Циолковского наперечет...

– Я же месяц назад расписывалась в получении очередной дюжины с егерской почтой, – попрекнула неведомо кого командирша, – ладно, проехали.

Дина Матиевна достала из сумочки пачку лайтовых «Мальборо», вырвала из блокнота чистый лист и свернула наподобие кулька для семечек вместо пепельницы. Извлекла сигарету себе и с барского плеча протянула пачку подчиненному:

– Курите, Перов.

Эдик не стал долго и нудно объяснять, что месяц как бросил, а осторожно клювиком из двух пальцев выудил сигарету и сунул в зубы. Затем прищелкнул правой рукой, и на конце указательного пальца вспыхнул факирский оранжевый огонек. Перов, насколько умел, галантно дал прикурить начальнице и после прикурил сам[19]. По завершении взмахнул рукой, чтобы сбить пламя. Получилось с третьего раза.

Перов явно смущался, оттопыренные уши по цвету напоминали лепестки пиона. И лезущие, не смотря на бритье дважды в день, черные волосики на щеках и запястьях от смущения сворачивались в пружинки. Перов переступал на месте, словно ему жмут кроссовки, Перов смущался, и пот прошибал вытрафареченного по футболке на груди Циолковского. А маленькие черные глазки Эдика шастали поздними мухами и мечтали смыться в заоконную золотую убаюкивающую даль.

Дина Матиевна все это время смотрела искоса на прорицателя, будто решала, стоит, или не стоит иметь с таким дело. Решила. Задумчиво сделала две глубокие затяжки и приступила:

– А вы знаете, Перов, что приказ о присвоении вам следующего звания отложен не подписанным?

Судя по реакции Перова, тот знал, все-таки прорицатель, пусть и третьей категории. Зато не знал Эдуард Перов, куда под суровым взором начальства деть руки: по швам – не годилось, мешала сигарета и кулек-пепельница.

– Храни вас Бог, Дина Матиевна! Оправдание слабое, но в рапорте я указал, что одел на смотр формы одежды, как более новую, рясу Максима Храпунова. И к подло и глумливо вылетевшему из рукава голубю не имею никакого отношения.

– Поздно, Перов, пить святую воду, когда печень отдал Прометеевому орлу на растерзание... – презрительно хмыкнула Дина Матиевна и выпустила струйку дыма, – Впрочем, есть одно задание, которое может помочь реабилитироваться... Знаешь, сын мой, чем word в ИСАЯ отличается от программы в компьютере тленника? У них команда – «сохранить», а у нас – «спасти и сохранить».

Дар морзянил, что ничего толкового здесь не светит, но Дар частенько ошибался, и маленькие черные глазки Эдика перестали рваться на волю. Радикально загнутые вниз уголки губ выпрямились на треть. Кажется, кончается мрачная полоса его гороскопа, Петров весь обратился во слух и первым делом услышал донесшееся из спортзала:

– Однако, делай «раз»! И-и-и... Делай «два»! Шляев, забодай тебя гнус! Чаек считаешь? Ты должен стоять, как нерпа об лед! И-и-и... Делай «три»! И-и-и... Делай «четыре»!..

– С Храпуновым на самом деле все не просто, – затянулась и выдохнула дым Дина Матиевна. И ногтем сщелкнула пепел мимо кулька-пепельницы на древний лавровский паркет, – Похоже, по другую сторону добра и зла оказался наш приятель Храпунов, – затянулась и выдохнула дым Дина Матиевна, а шелест ее платья превратился в змеиное шипение, – После его последнего визита у меня со стола исчез документ с заклятием «Пешка-Ферзь»... – начальница, как бы поправляя, коснулась прически – чисто кокетливый жест. К идее осветлить волосы она пришла, прочитав секретный меморандум о куклах Барби-убийцах[20].

Эдик Перов разжал рот отнюдь не для того, чтобы вставить сигарету. Вчера Эдик гадал на «Книге Зокана» Алистера Кроули, и страница открылась фразой: «...Чтобы ящерица выросла из потерянного хвоста, нужно оторванный хвост подложить слепой вороне в гнездо...». Теперь провидец понял, что ему присоветовала книга. «Все это иллюзия, ничего этого в натуре нет, все это происходит только в моей голове. Поэтому – никаких моральных проблем, это борьба за выживание, тьфу, то есть все это иллюзия, где сильному можно все».

Пауза в беседе была не нужна, кони напоены, хлопцы построены… недомолвки в пожеланиях начальства зевает только третий лишний, который мечтает так и оставаться не продвигаемым по шахматной доске карьеры отстоем.

– Да-да, ты все правильно понял, – Дина Матиевна затянулась, выдохнула дым, затушила окурок об стену. Окурок положила в импровизированную пепельницу, импровизированную пепельницу вынула из послушной руки Перова, смяла и спрятала в сумочку[21], – Теперь надо Храпунова найти и обезвредить. Я, естественно, не знаю, что там – в этом заклятии. Но, во избежание... Надо! Вплоть до ЛИКВИДАЦИИ, – Дина Матиевна придвинулась столь близко, словно собралась поцеловать подчиненного, и уже не сказала, а прошептала, – Есть мнение, что ликвидация в данной ситуации была бы даже ПРЕДПОЧТИТЕЛЬНЕЙ... Хоть он и был одним из нас!

Ижица-файл 3

– О, благородный рыцарь, скорее покинь мрачную пещеру! Иначе сейчас прилетит трехглавый дракон и пленит тебя так же, как и меня; и мы будем терзаться, прикованные по разным углам тяжелыми кандалами, не способные даже подать друг другу кувшин воды, и только струйки крови из наших ран будут встречаться посреди этого застенка, там, где водосток. А я? Что делать мне, когда ты уйдешь? Увы, я останусь страдать распятой на холодной камне, и согревать меня будет единственная мысль, что кошмарному чудовищу не удалось вслед за мной погубить и тебя.

– О, прекрасная принцесса, твои страхи напрасны. Нет больше жуткого дракона, поскольку я пришел под эти мрачные своды, дабы освободить тебя, и встретил трехглавое исчадье Ада у входа в пещеру.

– Что слышу я? Чудовище твоими стараниями вернулось в Ад? О, отважный рыцарь, скорее поведай мне, как это произошло!

– Да ничего особенного. Качу я по мосту на «Харлее» в сторону Марсова поля... Дракон отмокает в Неве, а головы выложил на просушку по бордюру, и нет ему ни до кого никакого дела. Вдруг, правая голова чудовища замечает блоху на шее средней головы и вопреки всем законам здравой логики пытается ее цапнуть, нечаянно перекрывая кислород коллеге. Вторая голова на всякий случай обижается – она то блоху не видела. И вся эта семейная разборка напрочь перекрывает мне дорогу. Поучаствовать в безобразии желания как-то не возникает… а расстояние критическое… Вот тут я дал! Рванул «Харлей» со всей дури вверх и вправо... а дури много! Так и воткнул хромированное чудо прямо на пешеходную дорожку моста, это через бордюрчик-то… почти полуметровый. Ясен пень, я ничего не понял... скорости вроде даже прибавилось… а дорожная обстановочка веселенькая – справа ограда моста, слева столб (большой такой, железный) и прямо промеж столба и ограды дрыхнет левая голова, или не дрыхнет, а, зажмурив глаза от кайфа, слушает плейер. А меня тащит рулем в ограду… а мне туды не хоцца… а левая драконья башня вроде с виду мягкая такая... так я ее, сердешную, и приложил… со всего маху... развалил по оси симметрии аж до перекрестка. А тем временем и обе остальные хлеборезки полегли в междоусобице и завяли этаким гербарием. Лежат все три, значится, ровным слоем, отдыхают.

– Какая удивительная история, прекрасный рыцарь. За столь благородный подвиг я готова назваться твоей Прекрасной Дамой Сердца. Только прежде освободи меня от тяжелых кандалов… О, ты все перепутал, благородный рыцарь, от кандалов, а не от парчового наряда!.. О, рыцарь, что ты себе позволяешь?!. О, рыцарь, ты не благороден… но все равно прекрасен!..

Он заглянул в ее ожидающие глаза, прикоснулся к губам, провел дорожку от губ до груди, приласкав оба сосочка.

Ее руки раскинулись в стороны, будто крылья взлетающей лебедицы, но он хищно поймал ее за запястья, словно мешая взлететь. И его сила проникла в нее, как расплавленный металл в форму. Он начал глубоко и сильно в ней двигаться, и от встряски чуть не сорвалась со стены абстрактная картинка–мазня.

Он стремился войти в нее еще глубже, чтобы она стонала от удовольствия. Она же, прикусив губу, изредка тяжело и прерывисто вздыхала. Глаза ее были закрыты, капельки пота проступили на лбу, шее, груди, простыни под ней сворачивались в жгут. Она мотала головой из стороны в сторону, но крепко уцепилась ногами за его спину. Ее пальцы цепко держали его пальцы.

Он же, распаляясь, все яростнее вторгался в нее.

Насчет рыцаря и принцессы Алина и Валера, конечно, дурачились. Дурачились, барахтаясь на просторах смятых простыней со всем удовольствием. До этого они успели сыграть в салон «Кити»[22], и в «Гарри Поттер и Гермиона нашли запретную книгу»…

…Он подошел к ее столику в китайском кафе с обезоруживающим предложением:

– Девушка, вы не против, если я присяду за ваш столик? Обещаю интересную беседу на ближайший час. Вы, конечно, будущая кинозвезда, и наше знакомство окажется вам не бесполезным. Хотите свежих сплетен о продюсерах? Можем поговорить про моду на шляпки, таблетки или породы собак. А можно просто и без прикрас говорить и говорить вам, какая вы красивая и неземная.

В силе личных чар – не мистических, а чисто женских – Алина не сомневалась ни капельки. Точеные ножки без малейшего намека на целлюлит, привлекательность которых только подчеркивалась скрупулезным выбором чулочного узора, обнадеживающе-разумная округлость форм тела в сумме с коротким каскадом рыжих волос и зелеными глазами делали ее неотъемлемой частью грез сильной половины человечества. Она была прельстительно-миленькая, будто утенок. Она была лисичкой-хитруньей, маскирующейся под прекрасного утенка.

Но главным ударным инструментом в ее арсенале была улыбка. Жемчужно-ожерельным блеском зубок Алина обезоруживала и валила с ног мужиков снопами и, конечно же, сейчас наступал подходящий момент пустить калибр улыбки в бой.

Масса комплиментов на количество слов убедила Алину в перспективности знакомства, и она благосклонно кивнула. Молодой человек занял место за столиком и не обманул. Алина действительно получила обещанное – час занимательнейшей беседы. Далее последовало посещение дельфинария, где новый знакомый выиграл на аукционе и торжественно вручил Алине (не банальный букет) картину, написанную дельфином Кешей: млекопитающее держало кисть в пасти и абстрактно мазюкало подставляемый ассистентом холст. Потом был вечер (до двух ночи) в ресторане Петропавловской крепости. Потом казалось просто издевательством не пригласить проводившего ее домой Валерия на чашку кофе…

…Через пятнадцать минут пепельница медленно в такт дыханию поднималась и опускалась на обнаженном животе спасенной дважды прекрасной принцессы, пардон, Алины.

В рассеянном свете бра упругая кожа сестры не прекращала приглашать коснуться рукой. Валера возлежал на боку, где-то у Алины под мышкой, так что ей не были видны его глаза. Только струйка сигаретного дыма доказывала, что этот потрясающий мужчина никуда не делся, не испарился, не смылся, а все еще присутствует в Алининой кровати. И не храпит.

– А ты где работаешь? – лениво и сыто спросил Валера, и голос его был похож на мурлыканье кота. Не драного помоечного кота, не бестолково гоняющего шерстяной клубок шалуна-недоросля, а породистого и холеного симпатяги.

– Да так, – вяло начала врать сестра Алина, – В одном рекламном агентстве. «Метроном» называется.

– И кем?

– Главным калибром, – загадочно ответила спасенная.

– Знаешь, – Валера перевалился с боку на спину и выпустил дым в потолок, – А я ведь достаточно известный в нынешнем моднявом кругу художник-дизайнер. Я делал плакаты для «Флеш-Колы», обложки попсовых журналов, да и дизайн для «Чупа-Чупсовых» игрушек-зубастиков именно я разрабатывал... Наверное, было бы здорово поработать с тобой в одной фирме... – кавалер рассеяно затушил сигарету, и далее повисла интригующая пауза. Настолько длинная, насколько умеют держать паузу породистые холеные коты, – Ты спроси у своего главного, не требуется ли ему классный художник? – таки выпустил коготки кавалер.

Алина подсмотрела: на самом донышке глаз потрясающего мужчины Валеры таяли изумрудные камешки, устоять против чар которых было невозможно.

– Я так понимаю, – игриво хмыкнула Алина, – Это предложение встретиться еще раз?

– Прелесть моя, ты все правильно понимаешь, – Валера, ласкаясь, потерся шевелюрой об ее обнажившееся из-под простыни пленительное бедро. И это было похоже, будто бедро погладил мягкий порыв теплого ветерка ночью где-нибудь на побережье Черного моря.

Алина чуть не задохнулась от звона миллиарда крохотных колокольчиков, пробудившихся в каждой клеточке тела, но она умела обуздывать порывы чувств.

– Тут одна проблема, – надула губки Алина, – Наш шеф отвалил в отпуск, и вернется не скоро, – она запутала мизинец в волосах Валеры. Ей было очень уютно, лежала бы так и лежала тысячу лет.

– За бугор? – томно потянулся Валера. Но нет, спать он еще не собирался. Наоборот, его запущенная погулять под простынь рука гуляла безумно многообещающе...

– Не-а. Здесь, – еле слышно прошептала Алина. И ее слова одновременно были ответом на вопрос и подсказкой, где мужской руке следует гулять под простыней. От предвкушения сердечко сестры сладко замерло в груди, миллиарды подкожных колокольчиков трезвонили оглушительно. Только та часть рассудка, которая всегда оставалась на страже, просигналила, что не худо бы убрать с живота пепельницу.

– А ты не догадываешься, куда он отвалил? Что-то мне не хочется долго ждать. Я б оторвал его от отдыха на минутку, и мы скоренько обо всем договорились бы, – серьезность намерений потрясающий мужчина Валера тут же подтвердил глубоко проникающим поцелуем.

Его ароматный, будто леденец, язык обласкал девушке десны, почти переплелся, при всей немыслимости такой задачи, с языком Алины. Обласкал. Оценка «трепетный восторг» для обволокшего Алину смятения казалась слабой и блеклой.

Свободной рукой Валера решительно переставил на пол пепельницу... И Алине показалось, что кроме них двоих нет больше никого на целом свете.

* * *

В офисе рабочей обстановкой не пахло, а пахло духами, Эдик не знал, что это «Живанши». Забытая полевая рация – вся такая грязно-зеленая, топырящаяся суставами антенны – до сих пор дремала на столе. По стеклышку одного из циферблатов деловито ползала поздняя муха, будто для нее там было медом намазано, или она стремилась проникнуть внутрь. От выведенной мелом магической звезды остались отдельные штрихи – рожки да ножки. В расстановке мебели, в расположении причандалов на столах, в составе мусора по мусорным ведрам вопиело именно столько безалаберности, сколько обычно вносят женщины в правое дело, и сколько ее нужно, чтобы сие правое дело загубить.

Так считал Эдик, и мешки под его глазами пухли от ответственности, как горло у жабы, завлекающей самку. Эдику доверили великую миссию – найти и обезвредить Храпунова. Эдик надумал поставить планку выше – не только выследить Храпунова, но и навести порядок в его отделе.

Ее юбка была бы тесной даже для мангуста, сестра Лариса сидела в кресле, закинув одну умопомрачительно соблазнительную ногу на другую, не менее умопомрачительную, и загадочно улыбалась. Она считала, что мужчинам больше повезло в жизни хотя бы уже потому, что им не приходится бояться очередей в общественных туалетах. За эту и другие дискриминационные подробности она мужиков не жаловала.

Эдуард Перов предпочел не садиться, он говорил и расхаживал по кабинету, расхаживал по кабинету и говорил:

– А ведь я – ясновидец, уважаемая сестра Лариса Сергеевна. И из нескольких возможных вариантов будущего мне удалось увидеть два. В первом случае я вижу вас на Гаити. Симпозиум экспертов по тайным ритуалам вуду. Выступает главный докладчик, что-то на тему использования куриных потрошков из Бразильских военно-стратегических запасов двадцатилетней заморозки, и тут вы, белая и пушистая[23], задаете скользкий вопрос из зала. Докладчик посрамлен… Во втором... Даже говорить не хочется... – вытянутое по горизонтали лицо Перова надвинулось на сестру, словно неотвратимо летящий в правый верхний угол ворот футбольный мяч, – Но надо... Вас приносят в жертву в тайном храме сатанистов, расположенном в подвалах бани на Казачьем[24]. Покрытый черным бархатом алтарь, блеющий вонючий козел, ритуальный нож-атаме и все такое прочее...

«О-ля-ля?!» подумала сестра Лариса. Девушка продолжала умело и загадочно улыбаться, только улыбка ее стала немного натянутей. Сестра ждала, когда этот плебей устанет раздувать жабры, приступит к делу и для начала пригласит ее в ресторан «Валхал». И она с шиком отвергнет приглашение.

– Поймите, уважаемая сестра Лариса, – взывал к разуму Перов, склонившись над игуменьим столом и заодно перелистывая оставшийся от Храпунова еженедельник, – Я вас призываю не к предательству. В руки Максима, кстати, моего хорошего друга, он мне даже свою рясу дал на смотр одеть... Так вот, в его руки попал документ, проклятый по системе «Пешка-Ферзь». У вас какой допуск? – Перов с сожалением захлопнул еженедельник, не найдя ничего любопытного.

– «Пятница, тринадцатое», – исподлобья, продолжая натянуто улыбаться, ответила сестра Лариса. «Мама мия!» – подумала девушка, по ее мнению этот плебей мог бы сэкономить жизненную энергию инь на прелюдии. И если ему «Валхал» не по карману, мог бы катиться на все четыре стороны.

– Тогда вынужден конфиденциально пояснить. Система «Пешка-Ферзь» обозначает, что в текст документа тайно вплетено заклятие. И прочитавший этот документ человек вопреки своей воле начинает работать на нашего главного стратегического противника – нечистую силу. Что именно заклятие от него потребует, мы не знаем, ведь документ являлся лишь уликой и в здравом уме никто его читать не собирался. Поэтому несчастный Максим становится во сто крат опасней, ибо непредсказуем. Однажды с ИСАЯ такое уже было. Прежний начальник Петербургского департамента на боевом посту превратился в оборотня[25]. Вы что, хотите чего-то подобного?!

Внутренне Перова очень возмущало, как здесь все запущено. Даже рацию никто не удосужился вернуть на склад. Но эта девушка... не казалась ему потерянным для ИСАЯ сотрудником. Наоборот, с возвращения Ларисы на путь истинный и следовало начинать выполнение поставленной задачи.

Эдуард отворил дверцу шкафа и как бы без интереса, как бы ища занятие рукам, пробежал пальцами по корешкам папок. Одну – пухлую – полувытянул из ряда, посмотрел на название – «Отравленные сны» – и задвинул обратно.

«История, леденящая кровь!» – подумала девушка. Сестра Лариса продолжала улыбаться, но глаза ее косились на Перова, будто у подкрадывающейся кошки на воробья. Или она чего-то не поняла, или этот плебей с выражением мордахи, словно в детстве его обидели раз и навсегда, к Ларке совершенно не клеится? Или пытается нагнать страху, чтобы затащить в койку по-шустрому? Сестру Ларису такой поворот не испугал. Вокруг нее регулярно исполняли брачные танцы старые пердуны самого высокого ранга. И случись напряг, она в обиду себя не даст.

«Никакой я не солипсист, – убеждал себя мысленно Эдик, – но в начале, как известно, было слово. Реальности нет, есть безбрежная сфера „здесь и сейчас“, нет прошлого и будущего, есть идеи и желания, живущие, будто черви, в этой сфере. Меня нет, здесь и сейчас есть мое первое желание найти Храпунова, и второе – превратить эту холодную пигалицу-красотку в соратника. Я справлюсь, я справлюсь, я справлюсь... Я сделаю этот отдел ИСАЯ правофланговым!».

– Уважаемая сестра Лариса, ваш бывший начальник поменял сущность. Поэтому, если он объявится на горизонте, и вы дадите мне об этом знать, сие НЕ БУДЕТ ПРЕДАТЕЛЬСТВОМ, – Эдик, кряхтя, нагнулся и зачем-то исподу осмотрел столешницу стола бывшего начальника кабинета, – Этим вы даже окажете помощь Максиму. Если нам удастся взять его до того, как действия заклятия станут необратимыми...

* * *

– Ты знаешь, я зря на тебя дулась, – повинилась первой сестра Рая.

– А я иногда бываю такой стервой, ты уж меня извини, – признала сестра Лариса, хотя признание далось ей очень нелегко.

– Девочки, мы обязательно должны ему помочь, – радуясь, что коллеги заключили союзный договор, перешла ближе к телу сестра Алина.

«О-ля-ля» – подумала Лариса, считающая: когда от человека ждут подвиги, человек обычно погибает. Но тут же прогнала нафиг трясогузную мыслишку.

Сестры сидели на лавочке в скверике, надкусив и тут же забыв про бутерброды. У Алины был бутерброд с сыром, у Ларисы с бужениной, а у Раи – только с салатным листом и нашинкованным помидором – вегетарианский. То там, то сям с деревьев пикировал желтый лист. Окружающий день был тих, умиротворен и прозрачен.

– А эта Матиевна – гадина... – начала изливать душу сестра Рая, – Предложила мне повышение по службе!

– И ты отказалась? – неподдельно заинтересовалась сестра Алина.

– Я промолчала! – гордо ответила Рая.

– Ну и дура! – фыркнула сестра Лариса, вспомнила про бутерброд, прицелилась укусить, но осознала тактическую ошибку, – Извини, я не специально. Мне вон тоже круиз на Гаити посулили... – «Ля-ля-фа-фа» – закончила мысленно она реверанс.

– А ты? – заинтересовано повела головой Алина.

– Знаешь, сколько козлов меня на Гаити звало? Обещает Гаити, а сам жмется в приличный кабак пригласить, – дальше объяснять Лариса не стала. Она постилась от лишних слов.

Чувствуя, что разговор уплывает не в ту степь, Алина напомнила объединяющую идею:

– Девочки, мы обязательно должны помочь Юрику.

– А что мы можем? – снова вспомнила про бутерброд сестра Лариса. – У меня расследуемое дело дамокловым мечом висит…

Рая чуть не ляпнула, что прекрасно знает все Ларискины дела, и хорошо, что удержала язык за зубами. Худой мир лучше толстой войны.

– На кого я дело свалю? – с тайной надеждой жаловалась миниатюрная сестра, – Дело о живом пластилине-убийце, еще та погань, принимает форму зубов, гвоздей, пуль…

Ее коллеги благоразумно не проявили интереса. Сеющиеся крошки заинтересовали приблудного голубя. Он засеменил вокруг. Сестра Рая от доброты душевной отломила половину обеда и стала по кусочку бросать птице. Если б она присмотрелась, то увидела, что к лапе голубя на нитке привязан и волочится какой-то черный, похожий на пуговицу предмет. Но сестра Рая не присмотрелась, она думала, как помочь опальному начальнику. Пусть все мужики тупицы, алкоголики и маньяки, Максима Храпунова ей было жалко.

Некоторое подобие идеи появилось у сестры Алины:

– Девчонки, просто мы должны найти его раньше остальных. И все рассказать!

– И предложить свою помощь! – обрадовалась Лариса, – Ведь он мне разрешал долбить брачные агентства по Интернету.

– А меня застукал на дежурстве с Тургеневым. И ничего, – призналась Рая.

Лариса и Алина навострили ушки, но сразу же вспомнили, кто такой Тургенев.

– А я вечно опаздываю. А он прощал, – вздохнула Алина. Она и не заметила, как уплела бутерброд. – Хотя загрузка у меня сейчас выше Нотердам де Пари, уже два дела глухарями повисли, и если я не выслежу одну сбрендившую колдунью… Представляете, девчонки, у нее раздвоение личности, и превращается она не в одну черную кошку, а в двух, а потом эти кошки… – Сестра Алина смахнула голубю крошки с плаща. Запустила ладошку в сумочку за платком и вдруг обнаружила там сигарету.

А ведь не курила! Уже неделю (в постели – не считается) и не собиралась. Повертев недоуменно находку в пальцах, сестра метко зашвырнула ее в урну. И сигарета, ударившись, казалось бы, ватным фильтром, о жестяную стенку чуть слышно брякнула, как сталь о сталь. Алина этого не заметила, она думала, как помочь опальному начальнику.

– У меня, подруги, тоже дел под завязку, – вздохнула Рая, – Один хиллер-душегуб чего стоит. Подходит обычно этот тип бочком к ничего не подозревающей жертве где-нибудь ночью на остановочке, льнет вкрадчиво, приобнимает за бочок, все время воркует «Манна-мана», и спокойненько так наматывает чужие кишки на локоть. Жертва в трансе, а Манна-мана смотрит ей в глаза с видом мелкого жулика, они как бы о чем-то торгуются. Потом Манна-мана себе уходит, жертва падает бездыханной, живот цел.

– Может быть, он скрывается у кого-нибудь из приятелей, – предположила Алина, имея ввиду, конечно же, Максимыча, а не Райкиного потрошителя.

– У приятельниц, – со знанием дела хмыкнула Лариса. Хотя в этом смысле ей не было до начальника никакого дела. Не ее – умопомрачительной красавицы – герой. Ведь у сестры Ларисы даже пальцы ног были прекрасны, как шея Нифертити.

Алина решила пропустить подначку мимо ушей:

– Ну, вот у него друг в магазине шубами торгует.

– В «Совмехкастории» или в «Лене»? – оживилась Лариса. «Ух, ты!» – подумала она.

– В каких-то «Дубленках на...». Их сейчас просто тьма расплодилась.

Взор Ларисы потускнел:

– Вряд ли он к честному мирянину отправится... – Лариса встала, грациозно потянулась, – Пора, подруги, на дыбу. Обед кончился.

– А вот еще у него был такой Дима, – вспомнила тоже покидающая лавку Рая, – Кастаньеду наизусть цитировал.

– А... – презрительно фыркнула гордо несущая прическу в офис Лариса, – Вечно в грязной джинсе, с немытыми патлами. В метро на переходе с «Владимирской» эзотерические книги продает...

– Зато умный! – заступилась сестра Рая, явно сегодня у нее был день, когда она жалела мужчин, вместо того, чтобы ненавидеть, и зло кольнула взглядом спину надменной сестры. Но так как они сейчас были заодно, Рая решила не обижаться, и даже заботливо сняла, пардон, с задницы сестры Ларисы прилипший мохнатый и колючий репей.

Репей упал под ноги и без умысла оказался растоптан. Со звуком, не более громким, чем крик убитого таракана. Но где-то на другом краю города снявши крест, сидящий в нежилой затемненной каморке перед гадальным зеркалом со свечкой Эдик Перов заорал, что есть мочи, потому что ослеп на гарантированную минуту. Потому что картинка с тремя беседующими сестрами в зеркале мигнула и пропала, а вместо этого поверхность зеркала вдруг полыхнула тысячей кислотно-ядовитых фотовспышек.

* * *

Максим переночевал очень весело – птицелюбы в простуженном Питере вымерли, как вид, но две-три фанатские голубятни на четыре с половиной миллиона жителей сохранились. Чем не явка? Тем более, традиционно эти фанерные пенальчики размещаются во дворах выше соседних пристроек и дарят идеальный обзор. А если вспомнить, что по Библии голубь принес в клюве оливковую ветвь алкоголику Ною, объявляя о финише Всемирного Потопа, то, значит, всякая черная душа будет обходить обиталища библейских птиц стороной.

Вытряхнув из шевелюры два ароматных птичьих пера, высморкавшись на асфальт и манкировав завтрак, Максим двинул решать насущные проблемы. Часы на башне ратуши у Гостиного Двора объясняли, что разумное утро только началось, зубы Храпунов почистил купленным в киоске «Орбитом». Отдельная обида, навстречу по поднимающемуся эскалатору не встретилось ни одной смазливой девчонки, «Наверное, я слишком рано сегодня выполз из берлоги» – сделал оригинальный вывод Максим.

Далее дело происходило только под землей[26], там, где питерский народ переходит с одной ветки метрополитена на другую: кому нужна станция «Достоевская», а кому-встречному «Владимирская». Ессно, переход обжили арендаторы в охоте за праздным покупателем, жаль, коловращение масс частенько оттесняло притормаживающих у лотков зарплатников.

В том, что продавец эзотерической литературы Дима встретил вжавшего голову в поднятый воротник плаща Максима Храпунова без особого восторга, не было ничего сверхъестественного. И все-таки Дима кое-чем был обязан, и, кажется, пришло время возвращать долг.

Конечно, прежде они вежливо поболтали ни о чем, даже в суе кроме неожиданного взлета продаж Мулдашева погоду помянули, но дальше Максим стал напрягать:

– Что при посредстве трех тонн Злаков Зодиака может содеять Богдухан во славу православной церкви? Что может заставить церковный генералитет пойти на сделку с богомерзким Богдуханом? – в третий раз повторил Максим пикантные вопросы, вертя головой в низко надвинутой шляпе, как крестясь: направо, налево и назад.

И Дима в третий прием закатил оловянные глаза к потолку метрошного перехода, словно собирается медузно грохнуться в обморок. Нет, не упал, потому что к книжному лотку подгреб покупатель и стал одну за другой бесцеремонно выдергивать и в беспорядке вталкивать обратно в обойму книги: «К пастырю» Иоанна Лествичника, «Облако непознанного» Григорьева, «Темную ночь души» Хуана де ля Круса...

Приценив таким хамским образом правое крыло лотка, дикий покупатель плечом бесцеремонно подвинул Максима и занялся левым крылом. Замелькали с обложек портреты Лонго, Кашпировского, Глобы, Горного и Джуны...

– Вы ищете что-то конкретное? – сквозь зубы выжал из себя остатки вежливости продавец, потому что клиент всегда прав.

Юрик жил на свете не первый год и врубался, что на него объявлена конкретная охота. И нелегальный образ жизни заставлял вспоминать задачи по конспирации из спецшкольного учебника. Процеживать окружающую обстановку следовало обстоятельно, пусть она – обстановка – не радовала. Максим, будто крестясь подбородком, истово вертел головой.

Очень не нравилась ему обосновавшаяся на бойком месте, где обычно под гитару доит мелочь из прохожих хайрастая молодежь, троица. Сегодня там фальшивили гармошка, контрабас и труба: шепелявили в руках крепышей среднего возраста. И дедукция стращала Максима, что не ради латунно-копеечной мелочи эта троица заняла пост в подземелье.

– Так у тебя же ни фига толкового нет! – безапелляционно заявил нордический клиент книготорговцу и отбыл восвояси.

Дима трясущимися руками поправил корешки книг, возвращая лотку товарный вид, и повернулся к, как на зло, за паузу не испарившемуся Максиму:

– Я бы на твоем месте формулировал вопрос иначе. – Дима старался говорить очень ответственно, к сожалению его барыжно-продвинутый ум пока не изобрел способ отвязаться от Храпунова. – Какой степени сложности магическую задачу можно решить при помощи трех тонн приворотного зелья? А с тремя тоннами приворотного зелья можно много чего сварганить, – озирающийся по сторонам чуть ли не чаще Храпунова Дима не говорил, а сипел, будто посадил горло на митинге. – Например, добавив по грамульке настоя в один сорт пива, можно добиться, что потребитель навсегда станет фанатом именно этого бренда, – оловянные глаза Димы периодически занавешивала пелена отрешенности, словно продавец книг читает по памяти стихи, и боится сбиться.

– Это я и сам секу, только при чем здесь церковная индульгенция? – отмахнулся Максим и на миг неосторожно вытянул шею из воротника, – Я к тебе пришел за ответом. Кто в городе надысь интересовался подобными рецептами? А если точнее, чем нынче дышит Богдухан, какие сны ему снятся, какие ордена и за что он обещает своим подручным? И, наконец, где обитает? – ах, если бы Храпунову не нравились только музыканты.

Чиркнув глазами в другую сторону, он еще приметил троих калек (один в инвалидном кресле на колесиках), скучающих у табачного киоска. Причем в этом конкретном случае дедукция пугала, что конкретные трое, не взирая на костыли и инвалидную коляску, по всем фигуральным статьям не курят и занимаются бойцовыми видами спорта.

И тогда Максим приказал себе считать, что его колбасит не от дедукции, а от нервов.

– Что ты от меня хочешь? Я давно спрыгнул с поезда! – заныл книжник, совершенно не находящий кайфа в том, что данная беседа похожа на встречу двух секретных агентов в тылу врага. – Я уже два года не совершаю ритуалы, даже мяса не ем в принципе. Я – сдулся. Я – в этих играх лишний и мои подсказки слабее фона. Я устал жить на два фронта! Мне ничего не нужно! Какая саньяса?! Отпусти ты меня!

– Не ори, люди оборачиваются! Если бы я тебя тогда не отмазал, твои кости сейчас гнили бы в одном из водостоков, аккурат, перемолотые колесами этого поезда!

Действительно, переход задрожал от прибывшего с «Лиговского проспекта» поезда. И слова Максима имели почву. Некоторое время тому, как куртуазный парикмахер, Дима промышлял по вызову бритьем ног ведьмам. Началось все обыденно, телефонный заказ по толстой газете частных объявлений «Реклама-Шанс»; ну, побрил, получил денег впятеро больше, чем привык и, конечно, смолчал, что цены на рынке другие. Потом его, как бы между прочим, пригласили участвовать в ритуале: «Пустяк, черношерстного козла надо обрить наголо, зато мажоры отпадно максают…» Потом пригласили брить грудь провинившейся гадалке, тетке пятьдесят с гаком, грудь – уши спаниэля, только, оказалось, не черным волосом обметало ее телеса, а Муромским мхом… Дальше-больше, и чужой крови дали лизнуть, и соком белены виски мазали… А Юрик, накрыв с поличным, подержал три часа в холодухе с летучими мышами и отпустил, хотя три-пять солнцеворотов за решеткой парню корячилось. Отпустил, а теперь явился вспоминать про долг, только Диме не хотелось отвечать за забытые грехи, Димыч изображал, будто прежние поляны быльем поросли, будто он уже совсем другой типаж, дружба – дружбой, но отвали, не заслоняй прилавок.

– Что ты от меня хочешь? – сморщился, будто вступил в собачью какашку, Дима, хотя до этого и так его портрет напоминал перезимовавшую грушу. И вдруг оловянные глаза книжного червя прикипели к чему-то за спиной Максима.

Вокруг традиционно толкались граждане, толпа шелестела подошвами, словно ветер в ивах. Одни застревали у прочих лотков: с театральными билетами, с радужными компакт-дисками, или сувенирами из обожженной глины. Другие спешили прокатиться по эскалатору к нижнему вестибюлю площадки «Владимирская». Третьи как раз «Владимирскую» покинули, одуревшие от вагонной духоты и мечтающие поскорей достигнуть площадки «Достоевская». А Дима в ступоре все смотрел и в глаза Максиму, и параллельно куда-то ему за спину, будто четырехглазый. И как будто уже не узнавал.

И тогда Храпунова словно такса за лодыжку цапнула.

– Я от тебя жажду получить пару-тройку имен, – машинально закрыл беседу Максим, хотя на последних словах для него уже гораздо интересней стало другое.

Самым интересным и заманчивым для Храпунова стало вовремя смыться, потому как он оценил потенциал свернувших концерт и нацелившихся с крейсерской скоростью на лоток троих широкопрофильных музыкантов. Сделав первый – инстинктивный – шажок от книжных корешков и приобретшей равномерный оловянный цвет Диминой физиономии, Максим оглянулся. Так и есть. Со стороны «Достоевской», будто шпорами бряцая костылями и уже ничуть не прихрамывая, двое инвалидов катили третьего. С ускорением!

Честно сказать, к такому повороту Максим был не готов, то есть, не готов в первое мгновение. Однако, сделав глубокий выдох и глубокий вдох, будто занимается Цигун, опальный исаявец отступил на пять шагов от лотка к середине перехода «Владимирская» – «Достоевская». Так, чтобы если хвать-команда предьявила стволы, то оказалась друг у друга на линии огня.

А далее, абсолютно не заботясь, какое возмущение произведет в умах смертных пассажиров, наплевав, что заплатил за плащ триста баков в «Хьюго босс»[27], Максим опустился на карачки и, скороговоркой бормоча заклинания, мелом очертил себя сплошной линией с радиусом скругления в пределах допустимого магической формулой. Шляпа из чешского фетра кувыркнулась и укатилась за черту, фиг с ней.

И вдруг в суммарный галдеж ворвалось тонкое и злобное «Дз-з-з-зинь!». У беглеца были и другие проблемы, но эта, спасибо предыдущим урокам, стоила особого внимания.

Храпунов не поверил глазам: буквально в шаге от начерченного круга воняющая пережеванным чесноком неказистая тетка зацепила авоськой матерчатую сумку другого неактуального мужика. И теперь хозяин сумки вытряхивал с заупокойным матом на шахматные квадратики пола осколки пива «Бавария»[28]. Вот вывалилось и покатилось запертое крышкой горлышко-розочка. Но ведь у тетки в авоське ничего, кроме буханки хлеба «Столичный»!

Одновременно специально обученные те, кто пришли за Максимом со стороны «Владимирской», и те, кто возникли со стороны «Достоевской», швырнули натренированные тела вперед. И это была их первая ошибка.

Буханкой хлеба расколоть пивную бутылку? Это ж кому может потребоваться столько таскать буханку хлеба, да еще и в авоське, чтобы она зачерствела, как камень?! Наверное, тому, кто хочет внушить посторонним: «Я не несу угрозы». Что может на первый взгляд быть безопаснее невзрачной тетки с буханкой хлеба? И что может быть на самом деле смертельно опасней? Уж ни как не шестеро широкоформатных молодцев.

Те, кто пришли за Максимом со стороны «Владимирской», и те, кто возникли со стороны «Достоевской», швырнули с ускорением натренированные тела вперед. И это была их главная ошибка.

Преследователи с двух сторон облепили удерживаемое заклятием мертвое пространство и стали бессмысленно шарить в воздухе, пытаясь нащупать невидимку Максима. А пафлюжная тетка, которая была их во сто крат опасней, оттерто-растеряно засуетилась за спинами, блестя из рукава отравленной вязальной спицей. От мадам перло чесноком так, что глаза слезились. И Храпунов вспомнил заповедь продвинутых подземельщиков: молясь Гребахе, нужно жевать чеснок, ибо – чем больше сжуешь, тем меньше на его долю останется. Ибо не терпит чеснок Гребаха Чучин, хотя он и не вампир.

Пользуясь кармической беззащитностью ряженых и по инерции бормоча: «Свят, свят...», Храпунов поддал жару – вырвал у крайнего нищего костыль и двинул по ногам музыкантов; выхватил у музыканта контрабас и, обломал о коленки убогих. Кто сказал, что борьбой за права и свободы занимаются только рабы?

Глубоко под прической мелькнуло: это же та самая мымра, которую он наблюдал из окна перед визитом спецназа – получается, тоже по его душу она здесь объявилась?

Случилось чудо, инвалид выскочил из кресла и лихо запрыгал, будто от боли, на вернувших чувствительность ногах. И когда сумбур достиг апогея, Максим меж штанин группы захвата юльнул за черту, оттолкнул наперерез хвать-команде бесхозное инвалидное кресло и гигантскими прыжками помчался к эскалатору, обгоняя собственные ноги на полкорпуса. Иначе не мог – разлитое снаружи пиво угрожающе подбиралось к меловой линии, да и уровень посвящения Храпунова не разрешал использовать заклятие «Мелового круга» дольше тридцати секунд.

На прощанье мелькнувшее из-за баррикады книжных обложек Димино лицо было уже не цвета расплавленного олова, а грязно-синее, как истертая джинса на локтях куртки забубенного хипаря. Только глаза оставались оловяно-тусклыми монетками. Ведьма загарпунила спицей шляпу и сунула в авоську. Наивная, она собиралась истыкать булавками восковую фигурку с клочком из шляпы, не ведая, что шляпа – не Храпунова, а трофей.

Прозевавшие виражи конкурентки преследователи же ринулись за Максимом шумною толпой. И это была их вторая ошибка – при виде орды побирушек народ хватался за карманы и застывал поперек пути, клиня все намерения.

Площадку перед эскалатором опальный исаявец преодолел в один затяжной вздох и покатился, еле успевая подставлять ступеням ноги, вниз. Задевая испуганно жмущихся к поручню старух и мамаш, прижимающих к животам потомство. Горохом трещащий за спиной топот и лязг костылей советовал не тормозить. А проносящиеся мимо плафоны семафорили, что если хочешь жить – иди на рекорд.

И тут Максим сделал финт. Без шеста он сиганул так высоко, словно с шестом, и приземлился уже на параллельной, только ползущей вверх, дорожке эскалатора. Нарисованная на рекламе пельменей девушка сочувственно улыбнулась Храпунову.

Естественно, ощетинившаяся костылями и музыкальными инструментами орда последовала примеру, правда, надежно мешая друг другу. У одного музыканта отвалились накладные усы, один из нищих отстегнул выточенную из не срубленного топором дерева[29] ногу и швырнул, как гранату, но промазал. А Максим перемахнул дальше – на третью, выключенную и свободную, дорожку. И по ней, как по проспекту, ссыпался вниз.

Дежурная из стеклянной будки скорчила Храпунову страшную рожу. Пугаться было некогда, и Максим с ходу врезался в бурлящую толпу покинувших вагоны пассажиров. Скользнул за чьими-то спинами, обошел по касательной пухлую мадам в вельветовом пальто и облаке запаха «Шанель номер пять», отдавил ногу надменному иностранцу с фиолетовым зонтом-тростью и чуть об этот зонт-трость не перецепился.

И втиснулся в сползающиеся двери вагона с суровой надписью «Не прислоняться». И вагон помчал Храпунова в светлую даль темного тунеля.

Максим, отсапываясь и отряхивая на коленях длиннополый трехсотбаковый плащ от «Хьюго босс», просканировал взглядом пассажиров. Пассажиры на всякий случай отводили глаза. Кроме одного, с чем-то неуловимо кошачьим в чертах. Этот же гад придвинулся к Максиму и, широко дружески улыбаясь, протянул для пожатия руку:

– Меня зовут Валерий. Постараюсь быть краток и вразумителен: меня пытались нанять тебя убить. Я только что любовался твоим шоу и подумал, что поступил правильно, когда отказался... – узор судьбы на протянутой для пожатия ладони был похож на след проскользнувшей по песку змеи.

Максим смотрел в кошачьи глаза настырному незнакомцу, в жиденькие усики настырному незнакомцу, в сладко стелющий сказки рот настырному незнакомцу и никак не реагировал. Только глубокий вдох, только глубокий выдох, только вдох, только выдох... Получалось так громко и размеренно, будто дворник шаркает метлой по асфальту.

– А вообще-то я занимаюсь парфюмерной магией. Я знаю двенадцать способов использования приворотной травы. И тут натыкаюсь на тринадцатый. Как художник художника ты должен понять, что я не мог пройти мимо, – незнакомый Валера сложил непропорционально большие кисти рук в замок и хрустнул пальцами на весь вагон.

Храпунов снял плащ, вывернул на изнанку, благо изнутри тот оказался не серым, а угрюмо-синим, и одел. Пассажиры своим видом показывали, что им нет до этого никакого дела. Поезд прибыл на следующую станцию, и дверь открылась.

– Пошел к чертовой бабушке! – беззлобно буркнул Максим и покинул вагон спиной вперед, лицом к настырному незнакомцу, мало ли что.

– А еще я знаю, как найти Богдухана... – не меняя улыбку, сообщил навязчивый, словно тень сомненья, Валера.

Максим обратно ступил в вагон, двери закрылись, поезд поехал.

– Ну не то, чтобы: где найти самого Богдухана. Он супертелепат, его собственное тело надежно спрятано. А душа по очереди вселяется в разных завороженных мирян. Так вот, к последнему мирянину я тебя и приведу...

Ижица-файл 4

– Когда мне посулили заклятье Котлера, я понял, что обречен, и есть только один способ остаться невредимым. Найти тебя и действовать на пару с тобой! – горячился Валерий.

– На фиг ты мне сдался, такой культовый? За моей спиной – ИСАЯ! – фыркал Храпунов.

Эскалатор кончился, следом кончился зашарканный кафель верхнего вестибюля станции метро «Звездная», скрипнули стеклянные двери, выпуская наружу. Это была почти окраина города; какие-то замшелые старухи, озираясь, не рыщут ли вблизи стражи порядка, продавали с рук сморщенные соленые огурцы в целлофановых пакетах, синтетические носки и домашние тапочки ручной работы; какие-то верткие студенты всучивали рекламные листовки ближайшего обувного магазина под сладкий шепот:

– Скидка – двадцать процентов, осенняя распродажа.

Валера и Максим, на ходу споря и размахивая руками, нацелились на белые полоски перехода, чтобы на всякий пожарный случай затеряться в дебрях раскинувшегося через дорогу просторного вещево-овощного рынка. Но сначала пришлось огибать возбужденную толпу.

– Граждане, не проходите мимо, подписывайтесь в поддержку кандидата в губернаторы Владимира Костромина! – забравшись на фанерный ящик, взывал в мегафон вихрастый паренек.

На соседнем ящике дамочка лет сорока подсовывала сочувствующим разлинованные листы бумаги и сверяла паспортные данные. На заднем плане высилась уже гора ящиков, еще двое активистов гремели стеклянной тарой, оттуда растекался могучий водочный аромат. И тут же каждому сочувствующему из-за спины дамочки некто в широком плаще протягивал пластиковый стаканчик с… В общем, готовых поддержать кандидата уже образовалась очередь, причем, стопроцентно из представителей сильной половины человечества.

– Граждане, Владимир Костромин является председателем партии «Союз обиженных», и кому же, как не ему, болеть за вас душой!? – старался вихрастый.

– У вас никаких шансов! – тетка в рыжем берете тянула за руку долой из очереди своего благоверного, у того в глазах булькала дремучая тоска.

– Владимир Костромин – из военной семьи, в юности издал поэтическую книгу, потом под давлением националистов был вынужден уехать из Прибалтики! – выкладывался вихрастый.

Беглецы, наконец, пересекли дорогу, и их обступили выкрашенные в бодренькие цвета павильончики и торговые ряды с навесами. Каждое второе лицо здесь было кавказской национальности. Походя, отвильнув на полметра в бок, Максим кинул рядовой замшелой старушке на прилавок монетку, схватил товар и сунул под самый нос новому знакомому, не разжимая кулак:

– Если ты – парфюмерный художник, то отгадай, что у меня в руке?

– Чеснок, озимый стрелкующийся, помесь сортов «Юбилейный грибовский» и «Башкирский восемьдесят пять», – без вампирического кочевряженья отмахнулся Валерий, – ИСАЯ в этом расследовании участвовать не будет, мы – одни против Богдухана, мы связаны этим делом.

Над столпотворением по местной трансляции гоняли рекламу:

– Мануально-рефлекторное воздействие на поясницу и таз; лазеротерапию предстательной железы или ручной массаж; постановку пиявок на биологически активные точки; подбор адекватной лекарственной терапии!..

– Ты подсмотрел, что это чеснок, – недоверчиво покачал головой гонимый игумен, – а с чего ты взял, что ИСАЯ до Богдухана нет дела?

– Если бы ИСАЯ всерьез работало по делу Богдухана, оно бы не распыляло силы и оставило тебя на недельку в покое.

Реклама по трансляции не унималась:

– Косметическая подпрограмма для мужчин, направленная на улучшение состояния кожи лица, тела, ликвидацию пивного живота, мышечную стимуляцию!..

Навстречу гусиными походками прочапала ватага таджикских цыганок, никто из дам не рыпнулся в сторону наших героев. Дорогу преградила тачка, на два метра в высоту груженая трениками «Адидас», толкали тачку два безусых басмача допризывного возраста – близился вечер, и торговля потихоньку сворачивалась. Максим не стал ждать, когда по трансляции объявят номер телефона, где творят косметические чудеса с мужчинами, остановился у небольшого павильона с ювелирными побрякушками на витрине:

– Давай зайдем. Примеришь серебряное кольцо, может, тогда я тебе и поверю.

– Несвоевременное предложение, от тебя пахнет птицей мира.

– Ах, святой дух не нравится?!

– Ну да – «человек рожден для счастья, как птица для помета».

– Значит, дьявольское отродье, слабо тебе к священному серебру прикоснуться?

Кошачьи усики Валеры изобразили «без двадцати четыре», Валера пожал плечами, дескать, по барабану ему – к чему прикасаться, и они вошли.

Продавец высыпал на толстое стекло прилавка горсть серебряных перстней. Валера стал их демонстративно мерить – один за другим.

– И что ты знаешь о Богдухане?

– Я знаю, что это демон высшего порядка, умеющий вытеснять на неограниченное время души из бренных тел, сам эти тела заселяя. Еще хорошо, что единовременно он может пребывать только в одном теле. А еще знаю, совершенно случайно, в чьем теле он будет присутствовать в час ночи.

– Нет, пацаны, – кисло вздохнул и сгреб перстни обратно, убедившись, что покупать ничего не будут, продавец, – что вы ни говорите, а «Терминатор-три» гораздо круче.

Валера и Максим снова оказались снаружи, посреди галдящей толпы покупателей и продавцов.

– Убедился, что я серебра не боюсь? – с нажимом сказал Валера.

– Мы рады предложить вам металлические двери для дома, офиса и служебных помещений от индивидуальных образцов до серийных партий, – с нажимом сказали по трансляции.

– Это – рынок, может, здесь все – голимый мельхиор, – с нажимом ответил Максим. – А откуда ты прознал, в чьем именно теле будет Богдухан в час ночи?

Наконец разозлившись, Валера взял Храпунова за жабры, точнее – за грудки:

– Я – художник, и очень обижаюсь, когда не верят в волшебную силу моего искусства. Мне нужен мертвый Богдухан, и тут есть серьезная проблема… – у Валеры не хватило слов, он разжал кулаки, в сердцах взмахнул правой рукой.

Мгновенно был за эту руку пойман, руку больно завернули за спину, а дальше Валеру втолкнули в кабинку удачно оказавшегося по дороге биотуалета. Пока художник пытался сориентироваться в темноте, Храпунов сунул мятый полтинник надсмотрщице и запер пластиковую тюрьму снаружи на замок.

Видя такое самоуправство сортирная смотрительница решила зажать сдачу, Максим не возражал. А прочим окружающим до инцидента вообще дела не было.

– Осуществим перекрытие коридоров, магазинов, предприятий и лоджий и других помещений! – искушала реклама.

– Начинаем с начала, с чего ты взял, что ИСАЯ до Богдухана нет дела? – очень довольный собой повысил Максим голос в дверную щель.

– Потому что сейчас ИСАЯ продолжает все силы на русалок тратить, на болотах заповедных трав в безлунную ночь спокойно не собрать, обязательно на ваших архаровцев напорешься.

– Ты, что – из «Гринписа»?

– В тысячный раз повторяю, что я – художник от магической парфюмерии, – пленный Валера на пробу ткнулся плечом в дверь. Той – хоть бы хны.

– Еще раз спрашиваю, откуда знаешь про русалок?

– Ты как маленький. Не парфюмер ищет женщин, а они его, и все такие болтушки…

– Откуда ты вообще знаешь про существование ИСАЯ?

– Не парфюмер с магическими способностями ищет ИСАЯ, а оно его, и если хочешь жить…

– И Богдухан тебя, такого обсакраленного, сам нашел, и сам заказал меня хичкокнуть?

– Спиши на мой нюх.

Рядом характерно заерзал селянин в засаленном картузе:

– Хлопцы, вы скоро ослобоните?

Максим пожевал губу и отомкнул замок, но радушия на его физиономии не прибавилось:

– Я думаю, тебе платят именно за то, чтобы ты привел меня к Богдухану тепленьким, а еще лучше – со связанными руками. Ты человек-ловушка. Сейчас я слаб, чтобы тебя наказать. – Храпунов стал пятиться, не выпуская художника из поля зрения, еще секунд десять, свернет за угол и ищи-свищи. – Но когда я снова стану сильным, ты от меня не спрячешься.

– Тогда отправляйся к Богдухану сам, сегодня в час ночи он будет зевать за директорским столом в клубе «Трясогузка».

Максим вздохнул, будто занимается дыхательной гимнастикой по системе ци-гун, и сделал шаг уже к биотуалету:

– Так, начинаем наш скучный разговор снова. Откуда ты вообще взялся на мою голову такой осведомленный?..

* * *

Конец Праздника затараторил, даже не дав начальнице выгрузиться на асфальт из служебной «Волги».

– Он здесь, уважаемая Дина Матиевна, уже полчаса зевает в конференц-зале.

Матиевне самой при виде Конца Праздника захотелось зевнуть, тем не менее, стараниями отца она была довольна.

– Ведите, сын мой, – благосклонно кивнула Матиевна.

Они поднялись по ступенькам Дворца Молодежи, миновали ресепшн, стойки с газетами «Деловая неделя», «На Невском» и «Пульс», миновали вход в боулинг-зал и прозрачные двери пустого ресторана. Матиевна в уме еще раз перелистывала досье нужного ей человечка: «…Тельцы, рожденные со 2 мая по 11 мая – под влиянием Луны – мечтательны, благородны, нерешительны, склонны к политике и литературе… Двойное влияние Венеры и Луны обуславливает чувствительность и сентиментальность…

Матиевна смотрела с террасы на пышные папоротниковые заросли зимнего сада, потерявшийся в этих зарослях ларек «Русских блинов» и как бы не замечала, она настраивалась на важный разговор. «…Потребность в гармонии заставляет Тельца мириться со многим, но ужасно, когда его терпению приходит конец. Телец не любит споров, особенно в повышенном тоне и не выносит дисгармонической жизни…»

– Здесь, – почему-то заговорщицким шепотом доложил Конец Празднику и ткнул пальцем в высокую дверь конференц-зала.

Матиевна вошла.

…– Таким образом, несмотря на все попытки руководителей лесного комплекса Карелии обвинить «зеленых» в современном кризисе лесной промышленности республики, лишь четыре и семь десятых процента ее жителей считают деятельность «зеленых» важной причиной кризиса, – глухо бубнил сидящий во главе вытянутого овалом стола лощеный хлюст.

Бубнение лощеного уже порядком надоело дюжине сидящих вокруг персон, только подпирающие стены журналисты вдумчиво кивали в такт и подсовывали поближе диктофоны. Дюжина «сидячих» голов с интересом повернулась в сторону визитерши. Матиевна, не тушуясь, заняла свободный стул, будто так и надо, и стала терпеливо ждать, когда интерес к ней иссякнет.

– Подавляющее же большинство жителей Карелии считают наиболее важными причинами кризисного состояния лесного комплекса вывоз лучшей части древесного сырья за рубеж – то есть именно то, на что в течение последнего десятилетия направлены основные усилия руководителей лесного комплекса и то, чему в наибольшей степени препятствует деятельность российских «зеленых»!

Усаженный четвертым от лощеного тамады кандидат в губернаторы Владимир Костромин – слегка подтоптанный мужчина лет пятидесяти, он же Телец по зодиаку, родившийся 7 мая 1950-го года – на Матиевну особого внимания не обратил, хотя ее бусы сегодня были заговорены на шарм. Впрочем, злость начальнице ИСАЯ сейчас пришлась кстати. Кандидат в губернаторы очень удивился, когда ему передали записку, даже перестал на пару минут морщить лоб в рамках образа радетеля за экологию. Прочитал, нашел Матиевну спрятанными под очками глазами, еще раз прочитал, пожал плечами, и, зачем-то виновато вжав голову в плечи, двинул на выход.

Матиевна следом, а следом за Матиевной засеменил к дверям еще один гражданин, из отиравших стену, никак по повадкам не телохранитель: пухлая ряшка, брюхо свешивается через ремень, пеликанья пластика.

– Особенно показательно то, что лишь два и четыре десятых процента опрошенных считают важной причиной кризиса слишком большую площадь охраняемых природных территорий и водоохранных зон!.. – в голосе докладчика проявилась доля укоризны, но дезертиры уже скрылись за дверью.

– У вас плохо организован пиар, – только за ними закрылась дверь, взяла быка за рога Дина Матиевна и с мстительным злорадством отметила, как потухла мордашка кандидатовского прихвостня.

Прихвостень самой Матиевны – Конец Празднику – маячил метрах в десяти, делал вид, что сам по себе и просто здесь любуется оранжерейной флорой зимнего сада. Кандидат в губеры внимал, не торопясь демонстрировать реакцию «мечтательного, благородного, нерешительного Тельца, когда его терпению приходит конец».

– Журналисты заявились с прицелом на фуршет, о самом круглом столе напишет всего парочка газет третьего эшелона, и не факт, что вы будете в статьях упомянуты. Между тем убили вы на эту тусовку не меньше полутора часов времени, – важно вещала, побрякивая бусами Матиевна.

– А вы, собственно, кто? – обиженно пискнул из-за спины кандидата прихвостень.

Владимир Костромин почесал нос:

– Извините, знаете примету –если нос чешется. Это или к пьянке, или значит, что по носу получишь Так кого вы представляете, вы говорили? – при этом плечи его понуро висели, ведь и сам прекрасно понимал, что пиар ни к черту.

Матиевна грустно поджала губы, оба мужчинки явно были не ее героями. Хотя за репликой про пьянку господина Костромина она прочитала второй смысл, клиент пытался создать о себе впечатление, как о существе миролюбивом и безопасном, тертый калач.

– Я – из комитета… – Дина Матиевна умышленно подержала паузу, – из городского Комитета по экологии. Уделите мне минуту, не пожалеете, а здесь, – Матиевна высокомерно кивнула на конференц-зал, – вы уже ритуал выполнили, глаза журналюгам намозолили.

– Я весь в вашем распоряжении, – Костромин почесал теперь из разнообразия подбородок. – Давайте присядем за столик. – Галантным жестом кандидат указал на окружающие киоск «Русские блины» шаткие пластиковые столики и повернул голову к личному прихлебателю, – Иннокентий, пригласи фотографа, пусть сделает пару фоток на фоне киоска, – голова повернулась к Матиевне, – Не правда ли, блин – прекрасный символ. Кандидат с «русским блином» в руках – это хороший пиар?

– Хороший, если вы намерены проиграть выборы. Тогда только ленивый не будет говорить: «Первый блин комом».

– А разве у меня есть шансы выиграть выборы? Так вы говорите – из Комитета по экологии? Лично я, и как кандидат, и как простой русский человек, проблемами экологии очень озабочен. Причем прекрасно понимаю, что все упирается в скудное бюджетирование вашего комитета. В моей предвыборной программе…

Матиевна, чтобы он заткнулся, не поленилась поймать говоруна за руку и сжать:

– Прекрати трепаться, родной, не в дартс играем. Я из Комитета, но сейчас представляю не Комитет. Сейчас я выступаю от группы мусороперерабатывающих компаний, и за моей спиной пребывают солидные деньги. И я уполномочена сообщить, что твои заигрывания с ЭТИМИ «зелеными» – опять презрительный кивок на конференц-зал, – только во вред. У нас есть свои, ПРИКОРМЛЕННЫЕ, «зеленые», и если ты согласишься ориентироваться на наших, мы перейдем к следующему вопросу повестки дня.

– Об этом можно подумать, – бесцветно произнес Костромин, кося на своего пиарщика. Терпение кандидата было просто безгранично. Опыт тертого калача подсказывал, что сейчас ему сделают предложение, от которого не стоит отказываться.

– Заодно и подумай о моем личном интересе в этом вопросе. Мне не нужны десять процентов комиссионных, от выделенных мусорщиками на твою избирательную кампанию сумм, хотя речь идет не менее, чем о трех лимонах евро[30]. Мне нужно, когда ты станешь губернатором, а ты им станешь, если начнешь играть по нашим правилам… Так вот, лично мне нужно будет твое всестороннее содействие, когда у тебя в приемной появится представитель некой фирмы с проектом подъема затонувших судов из Финского залива.

– Легко дарить то, что тебе не принадлежит. Берите себе не только залив, а и всю Балтику.

– И возьму, – не приняла шутку Матиевна. – Кстати, – она сняла пылинку с кандидатского рукава, – от часа ночи до трех у вас по гороскопу неприятности. Если на это время назначена какая-либо встреча, лучше отмените…

* * *

Ветер вертел опавшие листья, будто стиральная машина белье. К клубу «Трясогузка» подкатила «Мазда», чтобы высадить очередную парочку полуночников. Парочка ступила в освещенный неоном радиус и восторженно уставилась на окна, где по шторам плясали ломкие тени: на танцполе честные клиенты топтали рок-н-ролл.

Ночной ветер творил с опавшими листьями, что хотел, липовые сердечки метались, словно снежинки внутри вьюги. Это не помешало двум сгорбленным персонажам через засцанную подворотню подкрасться к служебному выходу из клуба. Правая личность метко плюнула на притаившуюся под козырьком видеокамеру наружного наблюдения, и та покончила жизнь коротким замыканием.

– У нас на все про все две минуты двадцать семь секунд! – не смог утаить тревогу в голосе Максим.

– Показываю! – надменно ухмыльнулся Валерий, приложил ладонь к кодовому замку, словно греется у печи, пошептал с закрытыми глазами, и под негромкий щелчок замок сдался, – прошу, – подчеркнуто вежливо Валерий отворил дверь перед воровато озирающимся Максимом и уступил честь войти первым.

Максим ничего на это не сказал, только глубоко вдохнул и выдохнул, будто занимается Цигун. Однако вошел таки первым.

Здесь, на подсобной территории ночного клуба, музыка стала слышна гораздо громче.

…Money, honey.
Money, honey.
Money, honey, if you want to get along with me.
emp1
Well, I screamed and I hollered,
I was so hard-pressed.
I called the woman that I loved the best.
I finally got my baby about half past three,
She said I'd like to know what you want with me.
I said…

А еще здесь урчала вода в фановых трубах и кранах. Исаявец с ужасом осознал, что его с иголочки светло-бежевый приталенный пиджак о двух шлицах и муаровый галстук здесь не в масть. Зато не маячил у служебного выхода типовой мордоворот в пятнистом балахоне да при кобуре.

Валера оперативно нашел щит сигнализации и отправил ее на каникулы. Не без лишений пробившись через гремуче звякающие штабеля ящиков с пустыми бутылками и завалы черных пузатых мусорных мешков, парочка выбралась в более просторное помещение, что-то типа кухни. Если кто сомневается, что это была кухня, пусть объяснит, где еще одновременно встретишь столько чистой и грязной посуды. Подозрение подтверждали пышущие жаром газовые плиты, на которых в сковородах и кастрюлях шкварчало и булькало. Выстроившиеся на потолке в цепочку неоновые лампы напоминали клювы пеликанов.

Подстать помещению оказался его обитатель. Посреди зала на деревянной колоде еле втиснувшийся в халат пятьдесят восьмого размера повар по-казацки рубил свиную тушу. Вскрытая грудина, прежде лишившись потрохов, только чавкала в такт ударам расползающимися ребрами. Ошметки и кровавые брызги складывались в узор на черном отсвечивающем бликами мясницком фартуке. Топор взмывал к потолку, чуть не задевал лампочку и, дробя костную ткань, смачно вгрызался в плоть.

– Че надо? – прервался повар, обнаружив гостей. Его усы воинственно зашевелились, и абориген перехватил топор поудобнее, будто ему встретились две беспомощные старушенции.

– Зинка, лангет клиенту два раза! – в произвольной художественной форме сбивая с панталыку и гипнотизируя повара, потребовал Валера.

Повар недальновидно растерялся.

– Показываю! – придержал за локоть Валерия Максим, скользнул к толстяку и, полуприсев, воткнул кулак в колыхающийся фартук с таким энтузиазмом, что халат жертвы затрещал в плечах.

Money, honey.
Money, honey.
Money, honey,
If you want to get along with me.
Well, I said tell me baby, what's wrong with you?

Повар квакнул и застыл с топором в руке, как сдувшийся игрок с теннисной ракеткой. Сапожной щеткой торчавшие усы изогнулись, словно ветви ивы. Максим выпрямился, без борьбы отнял у повара топор. И только тогда местный житель, будто лишившись опоры, рухнул на грязный пол носом в натекшую розовую лужу.

– Показываю! – выхватил из руки Максима топор Валерий и метнул с ловкостью заправского индейца. Мясницкий топор настиг вторую, раскачивающуюся на крюке свиную тушу. Впился, и будто так и было. А Валера даже мурлыкнул от удовольствия, однако, парад-але еще не закончился.

Развивая успех и не брезгуя, художник сгреб вычлененную свиную печень и шмякнул в хрустальную конфетницу:

– Свинина – чистый яд для мусульманина, даже если он не очень правоверный, – победителем улыбнулся Валера.

Конечно, парочка друг перед другом малость выпендривалась, и Храпунову стало завидно, что не ему первому пришла мысль вооружиться свининой.

– Не люблю тортовых боев, – как бы оправдался Максим, выудил из кармана секундомер, пригляделся и сообщил на повышенных тонах. – Осталась минута, сорок пять секунд!

Тогда Валерий переставил конфетницу на рядом оказавшийся кстати сервировочный столик. Больше в этом жарком помещении ловить было нечего. Из кухни визитеры вышли через противоположную дверь. Валера – уже привычно толкая перед собой штуку на колесиках.

Money, honey.
Money, honey.
Money, honey,
If you want to get a long with me.

Этот коридор оказался гораздо чище, даже имелась ковровая дорожка и высокие, похожие на гильзы от шестисотого калибра, пепельницы-плевательницы. Вдоль коридора располагались двери. Которую из дверей ищут провожаемые цепочкой неоновых ламп гости, было не трудно догадаться, потому что рядом с ней стенку отирал охранник, судя по комплекции, тоже не большой любитель ездить в метро в час пик.

– Мы с жалобой на работу повара, – ерничая, огорошил Валерий охранника, – Он в блюда майонез не доливает!

– На месте стоять, а то!.. – охранник полез под пиджак, скорее всего не за тем, чтобы проверить, забыл, или не забыл он дома карточку социального страхования.

– Показываю! – на бегу крикнул Максим и двумя ударами пресек попытку охранника выслужиться.

– А из шпрот выковыривает глазки и съедает сам! – досказал жалобу на повара художник, хотя вырубленный охранник съезжал по стенке на ковровую дорожку и не собирался дослушивать такую чушь.

Храпунов обшарил бедолагу, ствол у того оказался газовый. Дожили. Прикарманить газовую пукалку Храпунов погнушался.

– Только после вас, – любезно открыл исаявец дверь перед толкающим столик Валерием.

Тот, кто неосторожно одолжил душе Богдухана личное тело, сидел в кресле. Богдухану повезло: тело попалось средних лет, круглолицее, упитанное, но не жирное, и способное за себя постоять. Тот кто... Короче, Богдухан начал выбираться из кресла и тяжело осел в кресло обратно, когда сквозь солнцезащитные очки рассмотрел, какие-такие посетители прибыли в его офис без доклада. Проворно метнувшийся вперед Максим не успел в очередной раз объявить: «Показываю!», зато успел ногой садануть по выдвигаемому ящику стола и защемить отправившуюся в ящик руку Богдухана. Ясный перец, и хозяин кабинета искал там не карточку социального страхования.

Богдухану стало очень больно. И вздулись жилы на шее Богдухана, чуть не порвав царапающую золотую цепку, и солнцезащитные очки полезли на лоб. И взвыл от боли Богдухан что было мочи. А Валерий, подкатив поближе гремящий, будто лязгающий зубами, сервировочный столик, собрал свиную печень из конфетницы в горсть и залепил открывшийся в крике вражий рот.

– Пошла последняя минута, – тревожно сообщил и не подумавший убрать ботинок «Мак-Грегор» с закомпостировавшего вражью руку ящика Храпунов, сверившись с таймером. – Сиди тихо и не рыпайся. Ты не имеешь право на один звонок адвокату, ты не имеешь права молчать на допросах, ты не имеешь прав по жизни, пугало магнетическое!

– Ты сможешь покинуть это тело, только когда мы позволим. А позволим мы тебе убраться восвояси, только когда ответишь на вопросы. Если согласен – мигни два с половиной раза, – задушевно прошептал на ухо врагу Валерий.

Вопреки традиции никто из парочки не хотел играть доброго следователя, оба были очень злы. По щеке пленника скатилась скупая, словно налоговая декларация, слеза. Тем не менее, он моргнул дважды обоими глазами и один раз правым. Максим позволил себе оглянуться. Кабинет, как кабинет. Красное дерево, кожа и бархат – дурной вкус, но нас не касается. А вот за расставленные в серванте подкрашенные фото икон Богоматери с возложенными дешевыми пыльными пластмассовыми цветочками не будет понтифику пощады. Потому что у фотопортретов вместо очей зияли выжженные окурками дыры.

– Итак, – налегая ногой на ящик, чтобы, не дай Бог, рука не освободилась, недобро улыбнулся Максим, – Ответь нам, грязный шайтанщик, какой паломник тебе заказал скупить всю приворотную траву? Или ты ее покупал для себя? Зачем тебе, пугало магнетическое, три тонны душистых Злаков Зодиака.

– Ты что, дурак? – крепко прижимая ко рту пленника печень, Валера свободной рукой покрутил у виска, – Как он тебе ответит? Я ему не дам пасть открыть! Достаточно промычать одно маленькое заклинание, и душа Богдухана вернется в первородное тело. А мы будем иметь дело с ни во что не врубающимся директором клуба.

– А он пусть напишет красивым почерком, – продолжая налегать ногой на ящик, Максим вытащил манерную авторучку из помпезного прибора на столе и бросил перед Богдуханом, – Левой рукой!

По щеке пленника скатилась вторая слеза, он подобрал ручку и кое-как нацарапал на листе рядом с кляксой капнувшей свиной сыворотки: «Вы – смертники!».

– Чистописание хромает. Оценка «два»! – обиделся весь такой из себя в светло-бежевом приталенном пиджаке Максим и пуще налег ногой на ящик. Вспомнив обязанности, сверился с секундомером и посуровел, – Минус пять секунд!

– Показываю! – в свою очередь обиделся и Валера, и впрессовал свиную печень поглубже. Подальше в глотку, поближе к желудку.

И только тогда на бумаге появилось еле разборчивое: «Губернаторские выборы».

– Значит, ты, грязный шайтанщик, чистосердечно и по доброй воле сообщаешь следствию, что приворотное зелье заказал один из кандидатов? Чтобы завоевать любовь избирателей?

Грязный шайтанщик дважды моргнул обоими глазами и один раз правым, от этого усилия очки сползли со лба на обычное место. Валера поморщился недоверчиво:

– Интересно, а как заставить избирателей выпить зелье? На халявных проставах что ли?

Пониже «Губернаторских выборов» на листе бумаги появилась закорючка, не без труда расшифровываемая, как «Водоканал».

– Ух ты! – разгладил чистой рукой Валера жидкие усики, – Дешево и сердито! – наверное, идея поразила его настолько, что он расслабился.

– Побожись на портрете Гребахи Чучина, что в ауре не плодишь нежить! – потребовал весь такой из себя в муаровом галстуке, но недоверчивый Максим.

А Богдухан вдруг резво сжал челюсти и тряхнул головой. Раз, и вместо одного куска мяса стало два. И проглотил грязный шайтанщик Богдухан оставшуюся во рту отчлененную порцию сырой свиной печени. И успел таки увернуться от добавки и каркнуть трехэтажную магическую тарабарщину.

– Мы теряем его! – удрученно крикнул Максим, видя как солнцезащитные очки на физиономии пленника постепенно приобретают прозрачность, будто тает за стеклами мгла. Сверился с секундомером и добавил без восторга, – Минус минута сорок пять...

Well, I've learned my lesson and now I know
The sun may shine and the winds may blow.
The women may come and the women may go,
But before I say I love you so…

Как он мог?! – безвольно опустил горсть оставшейся печени Валера, – Ведь это – свинина, а он – мусульманин!

– Мы теряем его! – осторожно убрал ногу с ящика стола Максим, выдвинул ящик, мимо чужой руки ухватил покоящийся там наган и снова задвинул. И попятился, – Минус минута пятьдесят!

– Сам пообещал таксеру за каждую минуту стольник, сам и выпутывайся! – нашел каплю радости в чаше печали Валера и шмякнул печенку на исписанный лист, чтоб не оставлять следов.

– Отпечатки пальцев с потрохов сотри, – по инерции подначил исаявец.

А бывший пленник затряс головой, приходя в себя-мирского, очки соскользнули с потного носа и брякнулись на стол. Выражение лица неуловимо изменилось. И дальше теми же глазами на гостей глянул совершенно другой человек. Круглолицый, средних лет, упитанный, но не жирный, и способный за себя постоять, но совершенно другой!

– Алло, пацаны, вы, что тут забыли? – был первый вопрос этого человека. А ведь он еще не осознал, что кисть его правой руки расплющена ящиком стола и, может быть, там перелом. И что проглоченная сырая свинина грозит ему массой удовольствий от расстройства желудка до гепатита.

– Показываю! – сказал Максим, истово перекрестился и первым бросился драпать из клуба.

Money, honey.
Money, honey.
Money, honey,
If you want to get along with me.

Ветер швырнул в лицо листья, будто кипу предвыборных листовок.

* * *

«Время, как реальность, не существует, это обычная человеческая фикция, одна из любимейших. Здесь и сейчас – разве это время? Времени нет, есть только наши эманации вокруг химеры под названием „время“. Впрочем, и самих нас тоже нет. А восьмичасовой рабочий день – абсурд не меньший, чем людские представления, сколько человеку жить на белом свете отмерено: сорок лет, девяносто? Поскольку нет времени, как нет и самой личности, эти восприятия, эти САМОСТОЯТЕЛЬНО ЖИВЫЕ восприятия, которые у нас привыкли называть сознанием, существуют именно столько безвременья, сколько им интересно. Независимо, положительным или отрицательным будут результаты проявления интереса. Впрочем, на самом деле нет и никаких результатов. Есть всеобщее ничто, в котором вращаются иллюзии», – пытался отвлечься от безрадостных пасьянсовых прогнозов Перов.

Дежурящий в эту ночь за оперативным пультом Эдик Перов, мягко говоря, на работе не горел. В который раз, забывшись, словно услышав пение птицы Алконст, он раскладывал карточную колоду. Загадывая сестру Ларису и как даму треф, и как даму червей, и даже как пиковую девятку. А все выпадала ему, яхонтовому, дальняя дорога и пустые хлопоты. Ах, маленькая упряменькая сестра Лариса! Миниатюрная, словно фарфоровая статуэтка... не хочешь ты помогать святому делу.

На стене дежурки в ряд висели фотороботы гнусных клыкастых харь с обязательными грифами «Разыскивается». На столе сбоку стакан с недопитым чаем не давал захлопнуться «Журналу дежурств». А за спиной Эдика на вертикальной, подсвеченной изнутри карте города все крепче наливалась алым соком пульсирующая точка.

Наконец экстрасенсорные способности Эдика взяли верх, и Эдик оглянулся, будто почувствовавшая взгляд ужа лягушка.

У Эдика вспотело под ногтями. Как именно он выматерился, приводить не будем. Но тут же была нажата соответствующая кнопка.

И в помещении отдыха дежурной смены противно завыла сирена. В мигающем свете упакованных проволокой синих ламп под душераздирающий скрип панцирных сеток синие бойцы взлетели, шелестя отбрасываемыми синими одеялами и синими простынями. Кто-то метко шлепнул по выключателю, и очнувшиеся лампы уже дневного света наградили натягивающих форменные шаровары бойцов естественным цветом. Зашнуровывающие черные высокие ботинки бойцы стали красными с спросонья, смятые одеяла – зелеными, досчатый пол – коричневым.

А по громкой связи из дежурки Перов диктовал условия боевой задачи:

– В районе дома номер четыре по улице Верейского зафиксирован всплеск напряжения психокинетического поля! Шесть балов по шкале Бахтина! Дежурная группа – на выход! Уровень угрозы – «Пятница тринадцатое»!.. – взор Перова был тверд, как больная печень.

Эдика впопыхах заклинило вырубить громкую связь, и застегивающие пуговицы бойцы далее слышали, как Перов отзвонился Дине Матиевне и еще трем высшим офицерам Петербургского департамента ИСАЯ.

Далее Перов прокричал грубое богохульство, поскольку в запарке смахнул с края стола изъятый у коммивояжера объектив, и тот украсился витиеватой трещиной. А когда бойцы ринулись в оружейную комнату облачаться по последнему крепкому слову науки и техники, компьютер выдал на-гора следующий блок информации. И надтреснутым голосом Эдика Перова громкая связь доложила бойцам, что:

– Предположительно по почерку, инициатором возмущения психокинетического поля является телепат и телекинезчик по кличке Богдухан!

Бойцы скороговоркой шептали «Отче наш…»

– Трижды подчеркиваю: очень опасен!

Бойцы выхватывали из пирамиды короткоствольные калаши и набивали серебром подсумки.

– Никогда не работает напрямую, а только через завербованные тела, в которые временно переселяет собственную душу!

Бойцы нанизывали на пальцы перстни с библейскими цитатами, навешивали на пояса гранаты, испещренные рунами и начиненные злыми кореньями, застегивали на кадыках освященные на Пасху ошейники.

– Метод вербовки – дать жертве примерить очки!

Замыкающий боец съехал по отполированному шесту в гараж.

– Рекомендации: ни в коем случае не мерить очки любого фасона с рук случайных знакомых!..

Все. Отгремев коваными подошвами, семь бойцов, вооруженных по самое некуда, набились в спецмашину, замаскированную под автофургон «Молоко». Причем слово «Молоко» было изображено славянской вязью.

– Толян, у тебя зубная паста щеке.

– А у тебя ширинка расстегнута.

И, надсаживая мотор, спецмашина рванула за ворота.

* * *

Ветер панибратски хлопал листьями по плечам.

– Вот здесь я и живу, – показал Валера рукой на дом.

За секунду, на которую он отвлекся, Храпунов успел достать наган и уткнуть спутнику под ребра. Таксер из-за Валериной спины ствола не видел, вообще, ему все оставалось по барабану, лишь бы не кинули.

– Никак не угомонишься? – равнодушно пожал плечами парфюмерный художник, – и все же я бы на твоем месте не торопился засылать патрон в патронник. Сам прикинь, если я – восставший из Ада морок уровня, на котором пофиг чеснок и серебро, то чем мне может повредить пуля калибра семь-шестьдесят два в медной оболочке? Если же я – заурядный художник от парфюмерной магии, то ты потеряешь соратника.

Храпунов выдержал паузу и хмыкнул:

– Я просто хочу, чтобы за такси ты заплатил.

– Однако, ты умеешь настоять на своем. По рукам.

Храпунов убрал пистолет. Без колебаний Валерий вынул из кармана правую руку и протянул Максиму…

Пока художник расплачивался, беглый игумен осматривал втиснувшееся меж двумя другими четырехэтажное здание, не более мрачное, чем прочие на улице, где не светил ни один фонарь.

– И все равно я не верю! – будто и не было между ними предыдущей сцены, сжал кулаки Валера, – не верю, будто Богдухан имеет какое-то отношение к предстоящим выборам. Сам посуди, когда это понтифики лезли в дела простых смертных?

– А, по-моему, все естественно. Поднялся, почуял силу и решил ломануть в политику, – устало нахмурился Храпунов, стаптывая уличный прах с обуви – Это такая же мафия. Только обсакраленная.

– А я не верю, хоть кол на голове теши! Что-то здесь не так. А Богдухан мог нам запросто в уши нежити наплодить. Как мы его проверим? – вспомнив, что на дворе уже ночь, Валера последний аргумент озвучил с приглушенной громкостью. Будто разговор окончен, и спорить больше не о чем, внимательно осмотрел паутину в углу парадной, потом вытянул шею, вроде прислушиваясь, не сообщит ли паук чего интересного. Успокоенный поведением паука, Валера бросил ключ с брелком в форме маковой головки Максиму:

– Ну, уж тут тебе ничего не грозит.

– А ты? – с подозрением посмотрел вверх на спираль лестничных пролетов Храпунов. Но он так вымотался, что был согласен на все.

– А я пожрать чего-нибудь куплю. Квартира – сорок шесть, – и зашагал на выход, мурлыча что-то под нос.

Максим, не спеша, словно уже отмахавший десять вертикальных кэмэ альпинист, поднялся на следующую площадку, уже прицелился ключом в замочную скважину. И тут заторможенность канула, как мяч из-под ног форварда вдрыск продувающей команды. Дверь была не заперта, и в тонкую, палец не сунуть, щель падала на замызганный пол лестничной площадки полоса электрического света.

Храпунов оглянулся на убегающие вниз ступени, но переборол острое желание сделать ноги. Ведь никакой гарантии не было, что его не караулят внизу силы, втрое более мощные, чем впереди. Под сердцем затрепетало – эфирное дыхание страха. И тогда обозлившийся на себя за малодушие Храпунов достал из-за пояса оставшийся на память о директоре ночного клуба наган, ногой толкнул дверь и кувырком вкатился в прихожую. Оба-на!!!

Звонко и весело из карманов брызнула мелочь – рубли и гривенники. Храпунов перекувыркнулся и застыл в полуприсеве, поводя стволом, как жалом. Всем стоять! Руки за голову! Лицом к стене!

Однако «всем стоять» было некому. На стенах вдоль коридора пылились мрачные, в манере конца века эдак восемнадцатого, облаченные в основательные рамы картины. На ближайшем полотне по снегу за каретой гнались волки, и у одного из волков было человеческое лицо. Причем, очень похожее на физиономию Валеры. Мебель также была под стать, словно с антикварного аукциона, пузатая, древняя, дряхлая, в трещинах, щербинах и царапинах. На следующей картине Иван Грозный посохом наносил телесные повреждения сыну, причем, если сбрить Грозному бороду, он стал бы один в один Валериком.

У зеркала на кривоногой тумбе, начхав на старающуюся люстру, в три свечи пылал бронзовый канделябр. Языки свечей трепыхались на невесть откуда берущемся сквозняке, будто блесна. И из-за этих трех огоньков очень трудно было разглядеть еще что-нибудь отражающееся в зеркале.

Максим, задержав дыхание, словно это могло помешать двери заскрипеть, плотно ее притворил и двинулся направо. Медленно, будто по песку на коньках, миновал третью картину. Сюжет – «Возвращение блудного сына». Только на этой версии приникший к ногам папаши сынок, свободной рукой тайком вынимал из-за голенища ножик. А рожа опять совпадала с портретом Валерия.

Не успел Храпунов сделать и пяти крадущихся шажков, как внимание привлек подозрительный звук за спиной. Вроде кто-то кого-то в чем-то убеждает, долго и нудно. И тогда разжалованный исаявец повернул назад – не посчитал разумным оставлять в тылу таинственного зануду. Показалось, что на «Возвращении...» ножик из-за голенища вытянут дальше, чем при первом знакомстве. Но не это сейчас занимало Максима.

Ствол Максим держал в вытянутой руке, готовый нашпиговать свинцом любого, кто преградит дорогу. Однако коридор не дал Храпунову и шанса стать героем. Коридор свернул на щедро залитую светом кухню, где у плиты, поглядывая в экран вещающего телевизора, с прилежностью обретшей мужчину женщины хлопотала сестра Алина...

Через двадцать минут, когда вернулся Валера, и заговорщики присели за стол, Максим впервые за сутки открыто засмеялся. Он испытывал облегчение, словно нашел под диваном шуруп, про который все думали, что его проглотил ребенок:

– А я уж решил, что ты меня сдал! – потянулся Храпунов за принесенным Валерой и, к сожалению нетонко (предпочитал, чтобы чуть ли не прозрачно) нарезанным сыром, – Дескать, Богдухана раскололи, а дальше ты надумал справиться в одиночку. Меня сдал, а сам смылся!

Духовка наградила Алину удавшейся рыжей корочкой на истекающей янтарным жиром индейке. По телику кандидат в губернаторы от «Союза обиженных» сулил райское будущее, и моргал часто-часто. Богатый стол охраняли непочатые свечи в высоких подсвечниках. И Храпунов положил рядом неразлучную зажигалку, чтобы свечи зажечь, когда компания всерьез приступит к трапезе.

– А я? А я на кухне шурую, никого не трогаю, и тут вваливается мой начальник, и целится в меня из маузера! Уж дурным делом решила – за то, что в прикрытие к «Чаю, Кофе» опоздала! Не зря еще Матиевна Райке втирала, что ты, ненаглядный шеф, меняешь сущность.

– Из нагана! – хохоча, поправил Валерий, – А я? – спец по парфюмерной магии подлил в фужер даме вина, а мужикам в рюмки отмерил по второй дозе водки, – Поднимаюсь, волоку пакеты, дверь не заперта, а на кухне скандал! Да еще и один из голосов – женский!

– А я? – подняла фужер сестра Алина, – Я думала, что меня закадрил честный художник. Как обычная российская баба, прописочку подсмотрела в паспорте, когда дрых. А оказывается – опять обсакраленный тип! Да еще и грязно меня использовал, чтоб подобраться к моему ненаглядному шефу!

– Ну что ты, Лин? Как художник, поклянусь, не была б ты мне мила, я другую тропку к твоему командиру бы нашел. Ведь ты же не простая тленница, ты – как ни крути – ягиня. Фальшь мигом учуяла бы.

Лесть пришлась сестре по душе, и она чуть смущенно отвернулась к телевизору:

– Как часто мигает. Бог Шиву метит, – высказалась она по поводу кандидата от «Союза обиженных», но прежняя тема слишком занимала, чтобы просто так отступить, – Побожись на святом огне, что не врешь! – Алина подобрала неразлучную Храпуновскую зажигалку и выпустила коготок пламени.

– Бельмо на оба моих глаза! – галантно-лукаво отчеканил хозяин квартиры.

Храпунов полюбовался на заворковавшихся голубков и, приглушив звук телика, снял со стены гитару:

– Песня серийного убийцы! – кривляясь под конферансье, объявил он.

Алина и Валера прекратили клониться друг другу в объятия. Алинка захлопала в ладоши. Максим пробежал пальцами по струнам, остался доволен звуком и с выражением запел:

Не смотрите вы так сквозь прищуренный глаз,
Прокурор, адвокаты, в зал пришедшие леди.
Я за двадцать минут посчитать не успел
На тот свет мной отправленных денди.
Ведь я – маньяк-убийца, серийный убийца!
Дрожащая тварь и коварный плохиш!
Опасные бритвы – моя атмосфера,
Привет дяде Фрейду, он – славный малыш!

Отслушав куплет с припевом, Валера уважительно кивнул и поднял рюмку:

– Прекрасная песня. Высокохудожественная!

Максим прекратил щипать струны, раскланялся и хлопнул водки.

– Когда меня нанимали тебя замочить, – захрумкал соленым огурчиком, закусывая, Валера, – Не зря ообещали расплатиться заклятием Котлера, ты того стоишь.

– Это нереальное обещание, – выудил двумя пальцами и себе огурчик из трехлитровой банки Храпунов. Гитара на его коленях согласно загудела.

– Никто с тобой честно рассчитываться не собирался, этим заклятием заплатить невозможно, его можно только подарить. – Испугано сообщила Алина то, что все и так знают.

– Но поскольку я оказался посвящен в твою грустную историю, меня в покое вряд ли оставили бы, – снова наполнил рюмки Валера, – Вот и пришлось начинать свою игру. Тем более что меня крепко волнует все, связанное со Злаками Зодиака. Кстати, подруга, что ты там что-то про смену Юркиной сущности говорила?

Максим снова запел:

Мой отец – камергер – убежать не успел,
А порол меня в детстве не мало.
Ванну он принимал, и железное слово «торшер»
Его током скрозь воду достало!

Припев Алина уже подпевала:

– ...Привет дяде Фрейду, он – славный малыш! – весело каблуком притаптывала она.

Третий куплет Максим повел в миноре:

Я сказал психиатору: "Что ж вы хотите?
Руки в крови по локти как не умыть?
Вы меня среди буйных на денек поместите,
Будет вам всю неделю кого хоронить!"

– А хотите, я вам покажу свое изобретение? – неожиданно загорелся Валера, – Оказывается, если начинить трубку мобильника Злаками Зодиака, территория охвата увеличивается на сто кэмэ.

Максим ничего на это не сказал, он пел:

Только лишь иногда, в полнолунные ночи,
Вспоминаю всех тех, кого жизни лишил.
И тогда я смеюсь, задыхаясь от счастья.
Ведь выходит, не зря тридцать лет я прожил!

– А еще, если обрызгать разбавленным настоем Злаков дачный участок, со всей округи слетятся птицы, и не надо будет опрыскивать яблони ядохимикатами, – кажется, Валера немного захмелел, и его уже ничего не интересовало кроме пресловутых Злаков. Вот разве только придвинувшая стул к художнику поближе Алина.

– Алинка, чего там Матиевна грязными лапами трогала мою бедовую сущность?

– Ну, типа, ты стырил какую-то бумажку, заминированную заклятием «Пешка-Ферзь», и если ее прочитал, то обречен. Матиевна Райку так перепугала, что та на десять минут раньше с работы сбежала.

– Вот гадина эта Матюгаевна, гадость про человека брякнуть, как бусами бряцнуть.

На электроплите чайник уже урчал, как живот. Максим глянул на готовых, не сходя с места, слиться в любовном экстазе соратников и решил перенацелить их порыв не еду. А дальше, когда его гудящая от усталости голова наконец, коснется подушки, Храпунова уже не разбудят и залпы пушечных орудий, и мерный скрип диванных пружин. Посему с прежним подхохатыванием он отвлек внимание Валерия и Алины друг от друга:

– А я? – погрузил он в тарелку добрый шмат индейки и кивком пригласил художника опрокинуть рюмку, – Поднимаюсь на этаж. Дверь открыта, а снизу подгоняют шорохи недобрые.

– Корицы в самый раз, а вот лаврового листа я люблю побольше, – смешно пошевелил носом над четвертованной индейкой хозяин квартиры.

– Я точно помню, что запирала за собой дверь на замок! – еще готовая продолжить веселье, безапелляционно заявила сестра Алина.

Но улыбки с лиц Максима и Валеры разом испарились, как капли воды с раскаленной сковородки. Храпунов, у которого от острого предвкушения опасности даже язык за зубами побледнел, тревожно посмотрел на непроглядное окно, потянулся за пистолетом, Валерий рыпнулся в сторону коридора, но тормознул на пороге.

Сестра Алина кирдыкнула фужер, двумя руками оттолкнувшись от стола. И встала, опрокинув стул. Ей конкретно наплевали в душу, ее розовые, как носик котенка, и прозрачные, как котенка глазища, планы измазали дегтем. Ее лицо не скрывало, что девушка готова наделать глупостей. На негнущихся ногах сестра Алина двинулась к окну. Зачем? Вот дурочка!

– Не подходи к окну! – крикнул Валера.

И вдруг, будто от его крика, оконное стекло под жалобную трель лопнуло. И звенящей по подоконнику грудой осколков потекло внутрь кухни. И одновременно лопнула ваза за спиной Валеры, а он сам подстреленным партизаном рухнул на пол.

Максим метнулся вбок, подсек не успевшую наделать глупостей сестру Алину и прижал к полу.

– Жив?! – окликнул он оказавшегося по ту сторону шторой сползшей со стола скатерти Валерия.

– Корректировка гремлинов идет с крыши напротив, мы оттуда – как на ладони! Надо прорываться! – откликнулся вполне и даже чересчур живым голосом Валера, – Не высовывайтесь в окно!

Максим последовал мудрому совету не до конца. Сначала из-за глухой спинки опрокинутого стула выставил руку с наганом, затем и голову. Стоявшая на столе ополовиненная бутылка водки «Флагман» ноль-пять взмыла вверх, повисела с секунду, будто примериваясь, и лихо метнулась членовредить исаявцу. Слава Богу, тот успел спрятаться, и бутылка грохнулась о спинку стула. И только она кокнулась, Максим выглянул снова и бабахнул наугад в окно – времени разглядывать что-либо у него не было.

– Таксер видел дом, он и навел, когда его вежливо спросили. Мы ведь у Богдухана волну подняли, вот круги по воде и вернулись.

– Таксер отчалил раньше, в какой подъезд мы входили, не фиксировал. Туши свет! – гаркнул художник единомышленнику, пригибаясь от проносящейся над головой на бреющем и разлетающейся в дребезги об стену эскадрильи тарелок, – А то мы – как на ладони!

Это был старый добрый полтергейст, причем, наводимый. Верняк, наводчик предварительно проник в квартиру и напустил гремлинов (не запертая дверь!), затем переместился на крышу и теперь щурится в бинокль ночного видения.

– Черт с ним, со светом! – заорал в ответ из-за ножек стола единомышленник, – Надо прорываться к выходу!

Будто взрывпакеты, один за другим отхлопали упаковки с кардамоном, солью и корицей: пороШОковая терапия. Пыхнула пачка красного молотого перца, поле боя заволокло ядовитым оранжевым туманом.

– Только не хватает лаврового листа! – оценил ситуацию гурман Валера.

– Как тут прорвешься?! В ИСАЯ палтергейстные взаимоотношения запрещены! По уставу! Это не ИСАЯ, живьем брать не будут! – И Максим послал в заоконный мрак вторую пулю, даже не пытаясь обожженными перцем глазами оценить результат.

При этом рядом в спинку стула воткнулся шустрый кухонный нож. И самое страшное во вражьей атаке было то, что враг оставался невидим. То ли с крыши соседнего дома, то ли еще откуда, незримый дирижер управлял безумной пляской оживших предметов. Цеппелином под потолком мыкалась гитара, выбирая мишень – чье-нибудь темя – для жесткой посадки. По плите, броненосцем пуская пары, пер чайник. Доползет до края и ошпарит ту жертву, которая первой попадет под носик.

– Алина! – выбрав самое подходящее время для расспросов, затряс за плечо девушку Максим, – Ты кому хвасталась новым кавалером?

– Только подругам! – пискнула полузадушенная сестра.

– Тогда на нас должны были напасть исаявцы! – откоментировал Храпунов отгороженному скатертью Валере и схлопотал серию чувствительных оплеух слишком толсто нарезанными ломтями сыра, – Ну что, убедился, что это политика? Грызня вокруг выборов губернатора, никаких «Пешка-Ферзь»! И здесь ИСАЯ с Богдуханом заодно!

– Не бзди, прорвемся! – и Валерий вздыбил стол столешницей к окну. Катнул его в центр кухни и, как за осадным щитом, бросился на выход, чихая и кашляя, весь в соплях после перцового теракта. До поры притаившийся в засаде торт погнался быстрее метели за беглецом в коридор.

Отодрав от пола полурасплющенную сестру Алину, потолкал ее на выход и Максим. И тут же на освободившемся месте зашипела опоздавшая струя из чайника-тугодума. Гитара пропеллером завиляла следом, но не вписалась в проем. Бим-бом!!! Полуобернувшись, Храпунов пристрелил в лет метившую ему в затылок бутылку красного сухого вина.

– Гады, такую песню испортили! – пискнула выталкиваемая Алина то ли про самодеятельность Храпунова, то ли про индейку, то ли про пресеченную постельную сцену с Валериком.

Перед дверью из квартиры забывший выключить телевизор, утирающий с анфаса кондитерский крем и взбитые сливки Валерий на правах хозяина жестко скомандовал:

– Ждите меня в подъезде. Будет кто встречный, пали без разбора!

– А ты?

– А мне кое-что на память оставить надо, как художнику художникам, – многозначительно кивнул Валера в сторону комнат.

– А если?.. – жалобно захныкала сестра Алина.

– А если через полминуты не вернусь, значит – судьба.

Сестра Алина хотела добавить что-то на трагической ноте, но Максим не дал. Выскользнув на площадку, поведя стволом нагана вверх по ступенькам, поведя стволом вниз по ступенькам, Храпунов выдернул, как морковку, подчиненную из квартиры и поволок за собой, благо, у душой рвущейся к Валерию сестры не хватало сил сопротивляться.

«Заклятие „Пешка-Ферзь“ говоришь? – кумекал Максим, – а если я действительно стырил не ту бумажку, подцепил проклятие и теперь, будто чумная крыса, несу беду окружающим? А если в ауре этот полтергейст только из-за меня?

Внизу, перед выходом из подъезда, им долго ждать не пришлось. Валера сбежал следом на счет «пять», что-то на ходу утрамбовывая в кармане и распространяя запах, как на кондитерской фабрике – виной тому, понятно, тортовая атака. Но прежде, чем окунуться в ночь, парфюмный художник смахнул из угла паутину вместе с пауком и растер подошвой:

– Предатель!

Ижица-файл 5

Группа мгновенного реагирования ИСАЯ прибыла на место, подсказанное «Вальтазаровым знаком» на городской карте. Что их здесь ждет – в квартире на втором этаже мрачного дома – никто даже не пытался угадать – пустые хлопоты. Так, на прошлой тревоге бойцы ИСАЯ зачищали квартиру после того, как некий деятель пытался по самоучителю Парацельса продать душу дьяволу, скучная бытовуха. Зато в предшествующий выезд Перова ситуэйшен оказалась крайне неприятной.

...Они попросили напиться, и девушка вынесла им крынку с молоком, можно было только умиляться подобной щедрости в полувымершей деревеньке, куда спички и керосин завозят дважды в год. Эдик уже принял крынку, уже потянулся к краю губами, но Вильчур, как более опытный, Эдикову руку приостановил.

– Что-то, красавица, хлев ваш заколоченным стоит, где же прозябает коровенка?

И тут же оттолкнул замешкавшегося Перова в сторону, потому что мгновенно зрачки девицы стали желтыми и вертикальными, на пальцах за секунду вымахали десятисантиметровые грязно-прозрачные когти, и с места в карьер рванулась красавица полосовать чужаков этими когтями.

Понятно, далее серебряные пули вырвали из груди оборотня кровавые куски мяса, за сим история и закончилась. Только там, где пролилось молоко, трава стала черной, и рассыпалась от малейшего прикосновения…

Перов трижды осенил себя крестным знаменем и, затаив дыхание, будто совершает нехороший поступок, ступил в черное нутро квартиры последним. И дверь за ним сама-собой захлопнулась с деревянным стуком, точно гвоздь в крышку гроба вогнали, или сейчас раздастся не подлежащее обжалованию «Встать, суд идет!».

В глазах штатного исаявского авгура, а в данный момент и выездного дежурного[31], зарябило от мечущихся «солнечных» зайчиков. Оранжевые овалы фонариков плясали по масонским обоям, спотыкались о картины на стенах, ныряли в глубь зеркала или облизывали амуницию группы реагирования.

Бойцы добросовестно полосовали мрак лучами фонариков, но от этого темень не становилась внятней и прозрачней. Наоборот, непроглядность все агрессивней льнула к незваным гостям, все хищнее и жаднее сжимала пространство вокруг пришлых.

Эдик нашарил выключатель, и к облегчению присутствующих в коридоре вспыхнул свет. Свет был тускл и болезнен, но хоть так. Мрак шарахнулся в стороны, рассредоточился по углам. Вооруженных по самое некуда чудо-богатырей (с Эдиком) оказалось семеро; семь – самое серьезное число. Группа захвата беззвучно шевелила стволами калашей, как осьминог конечностями, на физиономиях отвага и готовность жизнь отдать. Эдуард Перов подтянулся, мысленно приказал поджилкам не дрожать, вынул из-за пояса что-то длинное и тонкое в фирменной бумажной упаковке, и эту упаковку сорвал. И шуршание бумажки было в сей момент единственным различимым звуком, настолько затаили дыхание исаявцы.

Аккуратно, не бросив обертку на пол, а спрятав, Перов согнул освобожденный медный прутик под прямой угол и переложил в потную от торжественности момента левую руку.

Медная рамка, принюхиваясь, совершила три нерешительных круга в неплотно сжатой ладони и замерла, указывая по коридору направо. Два бойца, по глазам Эдуарда прочитав приказ, беззвучно, аки летучие мыши, скользнули в заданном направлении и исчезли за углом.

И опять тишина. Только кажется, будто с картин двухмерные персонажи за посетителями квартиры недобро подглядывают. Да и в самих картинах, в позах персонажей читается нечто недоброе. Даже где-то жуткое. На одной картине стая волков догнала карету и теперь свежует задранных лошадей. На другой – молодой боярин распростерся поперек горницы. Весь в кровище. Не понятно, жив, или уже поздно доктора звать. А рядом клюка, тоже в кровище, ею, наверное, и постарались. Кто ж орудие убийства на месте преступления оставляет? На третьей картине...

Снова зашевелилась скользкая от лихорадочного пота медная рамка и теперь указала в противоположную сторону. И двое других бойцов с бесшумной грацией медуз двинулись по пеленгу налево. Сосредоточенные на задаче и отрешенные, будто уходят навсегда.

Опять ожила рамка, прут закачало туда-сюда, справа налево, и, наконец, согнутый медный перст прицелился в зеркало. Эдик присмотрелся, что-то в этом зеркале было не так. Эдик скорчил рожу перед вертикальной плоскостью, но зеркало и не подумало отражать такую пакость.

– Заговорить, – властно кивнув на неправильное зеркало, шепотом отдал Эдуард приказ оставшимся бойцам и снова поднял на уровень глаз руку с медным советчиком.

На этот раз прутик закружил быстро-быстро и на седьмом витке остановился четко против двери в туалет. Эдик согнул больше не нужную рамку в скобу и убрал за пояс. Нервно облизывая пересохшие губы, достал из кобуры ствол. Подобравшись на цыпочках, Перов освободившейся левой рукой медленно дотянулся до дверной ручки и рывком распахнул.

И сразу же раздался невообразимый рев, особенно страшный после царившей тишины.

В совмещенном санузле стоял седьмой боец группы захвата и зачарованно глазел на водопад в унитазе.[32]

– Она сама, я ни к чему не прикасался! – неубедительно объяснил боец, опомнился и стал браво водить дулом автомата от цепочки к вентиляционной отдушине, от отдушины к дырке в унитазе, от унитаза к стокам ванной и умывальника.

Выездной дежурный присмотрелся, черт побери, унитаз был баварский, какой Перов не мог себе позволить по зарплате. Разве что если Эдика повысят... У унитаза было название, похожее на название немецкого сорта пива. И Перов решил, что когда сменится – не отправится по обыкновению в бар пропустить пару пива. Впрочем, аналогичная идея посещала его на каждом дежурстве, и оставалась бесплодной. Работа такая, что никакие нервы не выдерживают.

Эдик спиной вперед выступил из санузла. Оказывается, двое бойцов уже споро изобразили фломастером на поверхности зеркала манихейскую печать. А вот дальше дело застопорилось[33].

– Нужно рисовать диск Венеры, а временем сейчас управляет ангел, именуемый Монашиэлем! – убежденно настаивал один.

Перов отметил: в нарушение устава тот носил не уродливые, зато лишенные рисунка на подошве[34] форменные боты, а модно остроносые ботинки. И еще зачем-то на его мешковатых пятнистых шароварах была выглажена стрелка, впрочем, последнее имело нулевой сакральный подтекст и не возбранялось.

– Сгинь, некрещеный! – не выбирая выражений, упорствовал второй боец, – В сей час имя высшей силы – Вералиан! – у этого воина каска оказалась на пару размеров больше, чем голова, и то и дело съезжала на глаза, как кепка у сявки.

– Обоим пересдать технику безопасности! – пресек базар Эдуард Перов, – А зеркало... Зеркало черной тряпкой завесьте!..

* * *

Когда час назад с бешенной силой их швырнуло в объятья друг друга, они даже не успели выключить радио или выловить в эфире какую-нибудь заводную музычку. Так и любили друг дружку на дежурном диване под грустную милицейскую сводку:

– Груз табачных изделий вместе с автомобилем «СуперМАЗ-тягач» общей стоимостью почти шесть миллионов рублей похищен на Суздальском проспекте в пятницу. Машину остановили двое неизвестных в форме сотрудников ГИБДД. Под предлогом проверки документов на груз они заставили выйти из машины водителя и вооруженного охранника. Угрожая оружием, преступники посадили мужчин в зачехленный тентом кузов автомобиля «Газель». Находившиеся там пятеро неизвестных, применив физическую силу, связали водителя и охранника, отобрав у последнего служебный пистолет ИЖ-71 с 16 патронами. Через четыре часа пленников высадили на проспекте Руставели. Машина и груз исчезли…

– Не соблаговолите ли вы повернуться на животик, Маняшенька, – нежно проворковал Георгий Семенович, не вслушиваясь в бойко сыплющиеся из эфира слова и не прекращая ласкать Любимую и Единственную на данный момент Женщину во Вселенной. С учетом того, что ему было пятьдесят три, а ей – двадцать восемь, у него лысина и животик, а у нее крутые бедра и бритые подмышки, и до этого дня, за пять лет работы, между ними ни разу не проскочила даже искра...

Маняша простонала что-то в ответ и медленно-томно, так, чтобы язык Георгия Семеновича ни на секунду не расстался с ее кожей, стала поворачиваться на бок. «Господи, что со мной творится?! – и раскаивалась, и пьянела от страсти Маняша, – Я это, или не я?»

С умопомрачительной грацией Маняша подставляла под жарко-влажные поцелуи сначала подмышку, затем талию, пупочек, бедро... Полюбовники – директор магазина и его секретарша – барахтались на скрипучей диванной коже, так и липнущей к прелестям. Ее супруг укатил навестить больную тетку в деревню, и дома ее никто не ждал, Георгий Семенович сообщил домашним, что принимает партию товара, причем, это была правда.

– Четыре уголовных дела похищены у следователя линейного отдела внутренних дел Витебского вокзала в понедельник. Как сообщил старший лейтенант своим коллегам из Адмиралтейского РУВД, неизвестный преступник взломал замки его автомашины «Фольксваген Каравелла», припаркованной у дома по Клинскому проспекту. Из иномарки пропала папка с делами, находящимися в следствии…

Когда же язык Георгия Семеновича начал плавно двигаться по крестцу, очень некстати на спинку дивана сел иссиня-черный ворон с солнцезащитными очками в клюве. От птицы непонятно почему шмонило падалью. Директор обиженно поджал губы – на самом интересном месте... Маняша проявила больше выдержки, ловко стряхнув с себя потно-скользкую массу любовника, она сползла с дивана, перво-наперво обула туфли и уже после этого вынула очки из услужливо повернувшегося к ладони клюва.

– Срочная эвакуация, – не терпящим возражений и приобретшим мужскую хрипотцу голосом скомандовала Маняша директору, лишь только очки заняли законное место у нее на носу.

– А я? – заломил руки сусликом на волосатой груди Георгий Семенович.

– Ваши услуги будут оплачены, – равнодушно отчеканила Маняша. – Доложите обстановку.

Полюбовники чуть не стукнулись лбами, когда стали делить в беспорядке сваленную у ножек дивана одежду.

– «Заряженные» телевизоры я сгрузил на склад, – путаясь в трусах, запрыгал на одной ноге пятидесятитрехлетний донжуан, – все с ними в порядке, разве что мыши из нор полезли и стали будто ручными, да кошка бродит шальная, будто валерьянкой назюзюкалась. – Складки на его брюхе тряслись, словно заколосившаяся рожь под ветром. – С вечера прибыл фургон с новым товаром, но грузчики уже смылись домой, шофер дрыхнет в кабине.

– Примерно в двенадцать сорок в Пушкине в парадной дома по Красносельскому шоссе двое неизвестных преступников в масках, угрожая пистолетами бухгалтеру-кассиру местного ГУЖА и сопровождавшему ее в качестве водителя рабочему РЭУ, отобрали сумку с одним миллионом сто двенадцатью тысячами рублей. Деньги были получены в бухгалтерии ГУЖА для выплаты заработной платы работникам РЭУ. Преступники скрылись на автомобиле ВАЗ-21099 белого цвета, задержать их по горячим следам…

– Да выключите вы это триклятое радио! Сколько человек в зале?

Георгий Семенович беспрекословно выполнил приказ и отчеканил:

– Два охранника.

– Посвященные?

– Посвященные.

– Помоги мне застегнуть, – хрипло приказала Маняша, поворачиваясь спиной к директору. – А то я в этих тряпках ни бум-бум.

Директор прервал застегивание брюк и помог раскомандовавшейся секретарше застегнуть бюстгальтер под лопатками.

Остальная процедура одевания заняла не больше минуты. Маняша впереди, Георгий Семенович на полкорпуса в обозе, источающий запах падали ворон на плече Маняши, они двинули в торговый зал.

Ряды «Панасоников» и «Филипсов» отражали мертвыми экранами друг друга и напоминали шеренги пластиковых щитов, за которыми полиция прячется от антиглобалистов. В просторном зале светили всего две лампы и то, где-то высоко-высоко, тени тонули во мраке, а мрак сливался с тенями. Толик и Фил, потягивая пиво из банок, совместно смотрели «Формулу-1» сразу по девяти выстроенным в три этажа телекам. Одновременно девять команд механиков меняло девять левых передних колес девяти гоночным гробам.

– …На втором месте в чемпионате идет партнер Шумахера Рубенс Барикелло – на его счету двадцать четыре очка. На один балл отстает пилот «БАР-Хонда» Дженсон Баттон!.. – сказал телекомментатор и потух вместе с экраном, это Маняша издалека прищелкнула пальцами, чтобы ребята оперативно поняли, кто вселился в ее тело.

Ворон стартовал с плеча секретарши, заставив лиловые накладные плясать в воздухе осенними листьями, целеустремленно вписался в форточку и был таков, разве что запах тлена еще некое время витал вместе со сметенными с кассирского стола накладными. Банки с недопитым пивом полетели в мусорное ведро, бойцы повскакивали со стульев и даже вытянулись типа смирно.

– За мной, есть срочная работа, – голосом, а ля крестный отец, распорядилась секретарша.

И вместо одного теперь за ней на склад заторопилось трое мужиков. Перед складской дверью Семеныч услужливо забежал вперед, снял с кода сигнализацию и поколдовал с замком. За дверью оказались те же многоэтажные ряды телевизоров, только в коробках из гофрированного картона.

Маняша пнула примерившую томно потереться об ногу кошку и хищно огляделась. По каким-то своим соображениям выбрала один из коробов, перламутровым маникюром, будто спецназовским ножом, вспорола гофрокартон, та же участь постигла пупырчатый целлофан, и на подставленную ладонь выпал белый катыш противоударного заполнителя. Маняша поднесла гранулу к носу и шумно втянула воздух. Пока все было в порядке, и подселившийся через непроглядные очки в секретарское двадцативосьмилетнее гибкое тело Богдухан даже прикинул, что, может, и зря он лихорадит с переездом. Но – береженого дьявол бережет.

Конечно, никакой это был не пенопласт или иной синтетический гранулированный заполнитель. Выкрашенные безобидной пищевой краской в белый маскировочный цвет роль противоударной мишуры при партии упакованных теликов играли три тонны прессованных Злаков Зодиака. Маскировка идеальная.

Обиженная кошка в углу зализывала травму с мазохистским сладострастием. Вернулся, щедро гоняя крыльями ветер, ворон и состыковался с плечом Маняши. «Снаружи все тихо» – прочитал Богдухан в бездонных, как виртуальный мир, глазах птицы.

– Пригласи сюда шофера фургона, – приказал Богдухан директору, – А вы, ребята, разминайтесь, придется поработать грузчиками.

– Пересыпать мы до утра не управимся, – рискнул вякнуть нервно вытирающий вспотевшие ладони о джинсы Толик.

– Кто сказал, что будем пересыпать? Будем грузить прямо в коробках вместе с телевизорами, – отрезал Богдухан в манере Марлона Брандо. – Я же объявил: «Срочная эвакуация»!

– Я разорен! – заскулил вибрирующий богатыми телесами директор, тем не менее, спешно расталкивая железные половинки складских дверей, выходящих наружу.

Тут же по залу загулял студеный ветер, шурша по картону и микшируя запах мертвечины. Охранники и директор поневоле запахивали полы пиджаков. У директора начала болеть голова – возраст.

– Не бзди, вместо этих заберешь телики из фуры, шофер не будет возражать, – Маняша-Богдухан двинулось внушать нечаянно оказавшемуся в эпицентре интриги шоферу глубоко эшелонированную иллюзию…

…Все, шофер «Камаза» забился в угол и бубнил по зацикленному кругу, будто школяр, зубрящий: «У Лукоморья дуб зеленый...»:

– На Суздальском проспекте машину остановили двое неизвестных в форме сотрудников ГИБДД. Под предлогом проверки документов на груз они заставили выйти из машины…

Именно и только эти слова в ступоре шофер будет твердить своим начальникам и прочим, желающим его выслушать, по внушенной Богдуханом легенде фура с товаром не успела доехать до магазина. Толян, Фил, а заодно и Георгий Семенович, кряхтя и стеная, вносили на склад коробки с плазменными панелями Fujitsu P42HHA10E-S и LG MT-42PZ12, а выносили с телевизорами SONY KV-14LT1K.

Ветер играл принесенными из соседнего сквера кленовыми листьями, но иногда находил в закутках хоздвора более соблазнительные штуковины – обрывки ветоши или шпагата – и коварно швырял их под ноги груженых телевизорами полуночников. Шофер бубнил и бубнил:

– …В форме сотрудников ГИБДД. Под предлогом проверки документов на груз…

– А чего он прохлаждается? – притормозил, чтобы сбросить пиджак, потный Толик и кивнул на шофера, – Заодно можно было бы его заговорить, чтоб и коробки с нами потаскал. – Только дикая усталость спровоцировала Толяна рискнуть открыть пасть.

– Будешь много трындеть, превращу в мандавошку, – лениво отмахнулся отдавший лучшие силы сеансу магии Богдухан, – думать надо, его менты допрашивать будут, а у него кровавые мозоли на руках.

Машину загрузили за неполных два часа. Фил остался с директором, Толик остался в кабине, фуре отперли внешние ворота, фура тяжело тронулась с места, оставляя узоры на выездах из луж, сделала полукруг и взяла курс на Лодейное Поле. Ворон взмыл выше троллейбусных проводов и отправился следом дозорным.

– Отбой тревоги? – вернулся запиравший ворота Фил.

– Сколько? – робко спросил директор секретаршу.

Секретарша сняла очки, будто кандалы:

– Он ушел, не назвав сумму премии.

– Машенька, с тобой все в порядке? – робко тронул ее за локоток Георгий Семенович и непроизвольно облизал губы.

Он надеялся, что опять между ними проскочит та самая – сумасшедшая – искра, но до судорог корчившая их всего пару часов назад страсть не возвращалась, будто Мэри Поппинс, она словно умотала в Лодейное Поле вместе со Злаками.

– Богдухан дал мне еще одно поручение, – осторожно высвобождая локоть, потупилась вернувшаяся в себя секретарша, ведь теперь начальником снова был Георгий Семенович… А еще предстояло переварить произошедшее между ними на дежурном липком кожаном диване, и придумать, как к этому относиться, и заготовить заранее сказку для мужа, если он вдруг вернулся с полдороги, и…

* * *

– Бздым! – сказала притаившаяся под электроплитой гитара, когда Перов нечаянно зацепил ее ногой.

Мебель дыбом, или вверх тормашками, на стенах запекшиеся брызги и похабные слова кетчупом, на полу битая в окрошку посуда и зарывшийся носиком в кондитерское месиво чайник – кухня производила душераздирающее впечатление, будто это совсем и не кухня, а загон для свихнувшихся бегемотов, причем, помешанных буйно. Изгнав жильцов, вещи бесились еще минимум минут десять в свое удовольствие, словно дорвавшиеся до винных складов купца Калашникова латышские стрелки.

– Помещение по коридору направо является кухней, – отчеканил Эдуард Перов в диктофон, – На полу богатые следы пищи, – добавил Перов, вступив в черную лужу красного вина.

– Очень странно, – наконец открыл рот один из двух ранее засланных сюда бойцов, тот, который водил калашом в нижнем секторе обстрела, – ужинали с вином и водкой.

– Что-то здесь не так, – кивнул, не отрываясь от прицела направленного на окно калаша, второй боец. – Какой смертный станет мешать вино с водкой?..

– Наибольшее возмущение психокинетического поля наблюдается на кухне... Стол опрокинут, – делился с диктофоном априори скорбящий, что все вокруг мало похоже на иллюзию Перов, – Стулья тоже. В спинку одного из стульев воткнут кухонный нож заточенным краем вниз. Судя по этой примете, хозяин скоро должен переехать на другую квартиру. Скатерть на полу изнанкой кверху, значит, зима будет снежной, но короткой. – «Зачем я это ляпнул в диктофон? – подумал старшой, – наверное, от внутреннего конфликта с собой, эта стерва меня слишком изводит». Но из песни слов не выкинешь.

– Это подозрительно, – под грузом полной боевой выкладки тяжело задышал боец, ответственный за нижний сектор обстрела, – Огонь велся на поражение, а все атакуемые остались целы. – Шея воина клонилась под весом полевого энвольтационного прибора, грудь сжимал антифлюидный бронежилет. На поясе кроме обязательного подсумка, набитого магическими травами, болтался колчан с осиновыми кольями девятого калибра. – Дурная примета.

На обследуемом объекте их не встретили ни блохастые оборотни, ни кариесные вампиры, а по опыту – если на «тревожной» площадке никто тебе не пытается перегрызть глотку с кондачка, кровавое развитие событий переходит в область малых вероятностей. Можно умеренно расслабиться.

– Что-то здесь не так, – кивнул боец, ответственный за потолок, почесал репу и дедуктивно-задумчиво промычал, – флюиды посылались вроде оттуда, – указал он на худо-бедно различимую в разбитое окно крышу противоположного дома.

И оба воина сделали по паре балетных шагов вперед, расширяя защищенному их спинами Перову территорию осмотра. При этом гвардия настырно продолжала водить калашами, точь-в-точь шотландская волынка дудками.

– Телевизор включен, – доложил Перов диктофону, – Работает ночной канал, транслируется отечественный художественный фильм «Вий».

– Не обязательно, – хорошо подумав, подал голос главный по нижнему сектору боец, – В смысле, не обязательно, если скатерть сползла на изнанку, то зима будет снежной. Это еще может означать, что сидевшая за столом девушка не скоро выйдет замуж.

– Логично, – пораскинув мозгами, присовокупил свое мнение ответственный за верхи. В его боекомплект не входил колчан с осиновыми чурками, зато к поясу была пристегнута специальная мошна, в которой хранились отточенные, волос на лету стригут, серебряные сюрикены[35] в форме креста, полумесяца, шестиконечной звезды...

Перов понял, что над ним – «штабной сволочью» – жестоко стебутся, и решил запомнить фамилии бойцов на будущее, дабы не повадно...

– А-а-а!!! – дико заорал первый боец, сунувший руку не туда, куда надо. От его уже искреннего крика даже задрожала притулившаяся в углу полки непонятно как уцелевшая баночка горчицы.

– Также оставлена включенной электроплита, – злорадно объяснил конфуз бойца диктофону Эдуард.

Второй боец, пряча глумливую ухмылку, услужливо выключил электроплиту и телевизор.

– Руками ничего не трогать, – не очень уверенно сказал Перов уже не в диктофон, кроме прочего его жутко колбасила ответственность.

И, наконец, к великой радости изнывающего под грузом ответственности Эдика из коридора раздался такой знакомый, такой родной и такой заставляющий дрожать поджилки голос Дины Матиевны:

– Плевать мне на ваш «протокольчик»! Тоже мне сионские мудрецы! Какой еще участковый?! На месте кругом! Шагом марш вон отсюда! – слабые голоса оппонентов остались за кадром, – А мне плевать!.. Все, что положено, вы узнаете от своего начальства!.. А ты кто!?.. Пожарник!? Катись отсюда, пожарник, здесь тушить нечего! Смотреть мне в глаза, сейчас вы покинете помещение и все забудете, в глаза смотреть, не улыбаться!..

И тут баночка горчицы из последних усилий взмыла под потолок и опорожнилась на единственную не защищенную каской голову. Отгадайте, чью? Конечно, Перова. Объяснялся энвольтационный всплеск банально – во время палтергейста предмет отлынивал от выполнения боевой задачи, а командирский голос Матиевны нагнал страху. Но кому нужны эти объяснения?

Нервы бойцов сыграли плохую шутку – лопнули. Указательные пальцы дрогнули. И в два ствола серебряные притупленные пули кавалеров анонимного ордена пошли пронзать кухню: круша к ядрене фене вещдоки.

Это была не просто ошибка, это была КАЛЛИГРАФИЧЕСКАЯ ошибка. Радостно прыснули раскаленные дождики из простреленных водопроводных труб. Фиолетовый предутренний сумрак посерел от радующегося свободе пара. Воздушным шариком взорвался оказавшийся на линии огня телевизор, и серебристые осколки кинескопа исписали рунами паровое облако.

– Граната!!! – в две надорванные глотки решили рядовые воины ИСАЯ и плашмя рухнули на пол в объедки.

Струя кипятка из простреленной батареи ошпарила щеки Эдуарда, и он истово завыл волком. И тут на кухню ввалилась всеми своими габаритами Дина Матиевна:

– Оборотень!!! – пересилила голосом запаниковавший личный состав начальница и впопыхах чуть не пристрелила подчиненного из дамского браунинга.

Не принять за оборотня это красномордое, грязное, дико скалящееся и вращающее безумными глазищами чмо было бы нелепо.

* * *

Подвал, а точнее, застенок, если допустимо величать тесным словом «застенок» площадку в метров семьдесят квадратных, был неплохо обжит. Неоштукатуренные стены из слоящегося свекольных тонов древнего кирпича стыдливо обтянули полиэтиленом, да еще поверх где нашпилили, где пришпандорили скотчем коллекцию выцветших по доброму ностальгических плакатов типа «Не стой под стрелой», «Уходя, гасите свет», «Не перебегай пути перед идущим поездом», наверное, совет психолога... За округло вгибающейся стеной играла живая музыка, полиэтилен и плакаты здесь мелко-мелко нервно вздрагивали.

Трехгранным символом пацифистов «лапка голубя» по круглой площадке подвала стояли три конференционных – пузатые ножки, почти бесконечная столешница из корабельной сосны – стола. За каждым происходило свое действо. За столом номер два, уткнувшийся носом в бумажку, пачкающий эту бумагу почему-то не шариковой авторучкой, а допотопной перьевой, то и дело промахиваясь мимо гимназической чернильницы-невыливайки, выслушивал показания гражданки персонаж с солидной плешью.

– Собаки не лают, скулят, да так жалобно, будто плачут грудные дети, – с трагическим надломом в голосе докладывала гражданка. За черный платок и понурые плечи ее хотелось окрестить вдовой. – Представляете, вжались наши любимые шавки в дальние углы вольеров, и скулят, будто жилы тянут.

– Собаки скулят. Что дальше? – даже наблюдение за одной только плешкой, оставив без внимания движенья рук, движенья глаз: изобличало: не задевает лысого история, мало помалу тянет лямку престарелый кавалер непонятного ордена, из служебного долга выслушивает тягомотину и по долгу службы соболезнует.

– А знаете, как страшно было? Страх такой, что пальцем пошевелить не можешь, мороз по коже. И еще собаки скулят.

– Уже записал. Скулят собаки, дальше-то что? И, кстати, все собаки в питомнике скулили, или были и такие, которые вели себя неадекватно? – а вот здесь у лысого глазенки-то блеснули. Любил он ловить на противоречиях, а кто из следаков не любит?

– Да что там собаки, весь персонал был готов скулить, так это было страшно. И ведь чему особо пугаться-то? Ну, пришла такая, вся в терракотовом, ну, лицо у нее бледное-бледное было, будто фарфоровое, и глаза фисташковые. Только почему-то от одного взгляда на эту козу ужас нечеловеческий до селезенок пронимал.

– У нее были рога?

– Коза – фигуральное выражение. Но мандраж до селезенок!!!

– До селезенки. У человека одна селезенка, а не несколько. Но мы остановились на собаках. Значит, вы утверждаете, что все собаки скулили в один голос, отколовшихся, либо саботирующих не было?

– Я утверждаю, что было страшно всем. Особенно когда эта стерва лишайная сверкнула фисташковыми глазами, и мы вдруг поняли, что не можем сдвинуться с места, будто отрезано. Знаете, Михеич у нас мужчина отважный, на нем бультеръеров натаскиваем, а тут вдруг обмочился. Вот как всем страшно было.

– Ладно, с собаками разобрались. С приметами анонимной гостьи питомника, если вам нечего больше добавить, тоже. Мы остановились на том, что не назвавшая имени-отчества женщина, возраст ориентировочно под тридцать, проникла на территорию частного собачьего питомника... – рука плешивого с зажатой двумя пальцами перьевой ручкой повисла над протоколом знаком вопроса.

– Не уверена, что ей меньше тридцати, все тридцать пять, – поджал блеклые, будто дождевые черви, и такие же скользкие губы черный платок.

– С ваших же слов задокументировано, что под тридцать.

– Это она выглядела под тридцать, а на самом деле ей, гарантию даю, все сорок.

– Хорошо, – плешивый не стал ничего править в ранее оттруженных записях. Вяло ему было перечеркивать зафиксированное прежде. – Вот вы все окаменели, Михаил Иваныч Васипов обмочил штаны. А дальше что?

– А я вам сейчас расскажу, что было дальше. Эта, как ни в чем не бывало, идет себе так важно между вольерами, терракотами шуршит, ларечница. Останавливается у вольера с ощенившейся неделю тому сукой Шасти – длинношерстная такса, пять зарубежных выставок, три медали – и тычет в отползшего слепого кутенка. И говорит так спокойно-спокойно, что мороз по коже еще крепче, будто тебя заперли в холодильнике: «Этот щеночек, эта самочка, – говорит она и глазами пуляет во все стороны. – Назовите ее Лаской. Когда подрастет, станет СУЧЬЕЙ КОРОЛЕВОЙ. Так что если не доглядите, чумка там, энтерит или олимпийка, всем вам будет тяжелая смерть!» У меня и сейчас в ушах стоит этот муторный голос!

– Так и сказала: «сучьей королевой»?

– Так и сказала. Я не могла спутать, я не могла забыть эти страшные слова! – дальше поджимать губы вдове оказалось некуда.

– Повторите услышанное дословно! – склонилась лысина над чернильницей...

Весь подслушанный эпизод являлся не более чем подслушанным эпизодом, и что там дальше – не важно. Гораздо интересней судьба того, чьи глаза и уши этому эпизоду внимали. Тем паче, что он оказался разменной фишкой в больших играх, только никак не мог с таким поворотом согласиться.

Усаженный за первый стол хозяин ночного рок-н-рольного клуба «Трясогузка» пытался по музону определить, кто играет за стеной, звук оставался отцежен, долетали лишь старания ритм-секции. Мало, но попытаться отгадать исполнителей можно. Не «Рогатые сковородки из мельхиора» с сомнительным пост-фанком, не «Пастеризованный портвейн», и не те, запамятовал название, которым русскоязычный «Роллинг Стоунз» посвящает в каждом номере информашки по пятьсот знаков, включая пробелы. То, что за кирпичной преградой ночной клуб, а не репетиционная площадка, Мартын Матвеевич не сомневался, как профессионал. И если повезет прочухать, что за группа изгаляется, он вычислит, какой там клубешник обитает, а значит, определит свое местоположение в городе. Ведь сюда его привезли с завязанными глазами, и есть подозрение, что наручники не одели только из-за травмы правой руки.

Если бы за стеной напрягались «Боевые цикады» с «пьесами из акустической бездны», где-там бы обитал клуб «Молоко». Если бы рубила драман бэйс группа «Пакова ить», к гадалке не ходи, что там поселился клуб «Манхеттен». Если бы лабали дум-металл «Вопящие демоны», то оставалось бы подозревать, что хозяина «Трясогузки» привезли на улицу Мира к клубу «Орланда».

За вторым столом плешивый велел черной вдове расписаться в протоколе и, уже убрав бумагу в кислотно-яркую канцелярскую папочку, полюбопытствовал:

– А про русалок ваша странная посетительница ничего не говорила?

– Про русалок? – растерялась вдова. – Нет, про русалок не говорила.

– Очень жаль, – оставил плешивый перо в чернильнице и повернулся к маячащему у единственного выхода мордовороту. – Свидетеля Куксенкову на замену памяти!!!

Удивительно проворно для своих габаритов мордоворот оказался рядом со столом номер два и под ручку уволок понурую гражданочку на выход.

Рука у хозяина кабака «Глаукома» опухла и ныла не хуже иного зуба. Кишки бурлили, будто поужинал мясом по-татарски, да и во рту привкус жирный никак не таял. И не смотря на такие пытки, его, как только что кикимору в черном платке, вынуждали под запись отвечать на нелепые вопросы.

– Ты знаешь, как моя фамилия?! – брызгал слюной сатрап напротив. Барашковые кучеряшки, прилившая к лицу кровь, глаза выцветшие и очки от «Виженс экспресс» на самом кончике носа. – Мое аукало – Воскобойников! От моей фамилии у вампиров на резцах эмаль желтеет!!! А ты тут решил дурачком-дарвинистом прикинуться? В несознаночку поиграть? Ну-ка, гражданин Курбатов, выкладывай как на духу, кто твои граальники?

– И не такие менты об меня обламывались, плавали, знаем, – брезгливо воротя нос, отвечал гражданин Курбатов Мартын Матвеевич, круглолицый, спокойный в этом бардаке, будто Будда, умеющий за себя постоять. В том, что против него работают именно менты, а не закрасившиеся под ментов урки, Мартын Матвеевич не сомневался, после инцидента в «Трясогузке» он законопослушно позвонил, и они приехали. Также Мартын Матвеевич не сомневался, что в данный момент эти товарищи служат не букве закона, а своим, пока не разгаданным корыстным интересам.

Перед Воскобойниковым лежал протокол, в котором были заполнены только обязательные места: ФИО, прописка, дальше нашла коса на камень, хозяин «Трясогузки» не проявил сознательность.

– Плавали, знаем. Если следователь начинает грубить и угрожать свидетелю, – возвестил с брезгливым прищуром наученный дорогими адвокатами Мартын Матвеевич, – то свидетель вправе требовать внесения всех этих некорректных речей в протокол на том основании, что если так будет продолжаться, то он, свидетель, вправе будет воздержаться от дачи показаний. И так как он несет за отказ юридическую ответственность, то для объективного и всестороннего рассмотрения дела в суде потребуется протокол, воспроизводящий обстановку допроса. – Хозяин «Трясогузки» позволил себе секундную саркастическую улыбку. – Если же у меня статус обвиняемого, то неужели я похож на идиота, готового свидетельствовать против себя?

За столом номер три дела не было до остальных, там морщинистый перец запенсионного возраста подчеркнуто вежливо калякал с парочкой старух крайне гнусного вида:

– Олежек был очень сильным, – меццо-сопрано заявила старичку карга, – а если вы учтете, что его тень стерегли двенадцать старейших ягинь во Второпрестольном городе, вы поймете, что он протянул слишком мало. Слишком! Мы-то уж думали, что ангел-хранитель вернется к нему: в древности такое случалось, хоть вы, райские, в это и не верите!.. Олежек тоже не верил, но это и не нужно. У него все равно были все шансы заполучить ангела обратно!

– Никогда о таком не слышал, милая сакра, – заинтересованно придвинулся ближе постпенсионный слушатель, при этом он не только ничего не записывал, он даже не потрудился приготовить бумагу для записи. – Я то считал, что бедняга прожил без присмотра ангела на удивление долго, а он, оказывается, хичкокнулся бессовестно рано!

– Никто не умирает слишком рано, все умирают вовремя. Кому-кому, а тебе, истый, надо бы знать такие вещи. Ты ведь смотришь в темноту... Но Олежек огреб бесплатно заупокойную свечку не по нашей вине.

– В этом я не сомневаюсь, сакра.

– Ты во всем сомневаешься, истый. Должность у тебя такая. Я могу сказать тебе одно, никто из призывавших ангела-хранителя ягинь не знает, почему нет больше с нами Олежки. А ведь должны знать, иначе какие же мы ягини!

– Пелагея знает, – вдруг подала голос горбатая товарка. – Поэтому она не откликнулась на твое приглашение, райский, но ее визит не обязателен. Лучшая из сакр, она мне многое рассказывала, – голос у этой старухи был вообще не подходящ для женского тела – этакий подсевший уксусный баритон...

То, о чем говорили за столом номер три, Мартыну Матвеевичу тоже было интересно, но оттуда долетали совсем уж обрывки, мешала музыка за кирпичной стеной. А может это «Ленинград» с новой программой? Жаль, Мартын Матвеевич еще не удосужился прокрутить последний альбом.

– И тут туман с залива дополз до автостоянки... – донеслось от третьего стола.

Мартын Курбатов перестал подслушивать и мыслями вернулся за свой стол. Он прекрасно понимал, что данное шоу старательно разыгрывается, чтобы его запугать, все эти подставные травильщики баек только на это и работают, очевидно, идет обкатка какой-то новой методики, менты на выдумки гаразды. «Плавали, знаем.» Если бы не боль в руке, Курбатову было бы даже любопытно подразнить зарвавшегося ментяру. Вспомнить, например, про адвоката, или про отдел внутреннего контроля, где у Курбатова служил кое-кто. С другой стороны, пожелай хозяин «Трясогузки» пойти на чистосердечное сотрудничество с органами, он все едино не смог бы ничем помочь. В так заинтересовавший силовиков момент он, кажется, вздремнул, а когда продрал глаза, увидел двух улепетывавших из директорского кабинета мелких бандитиков, стыривших ствол. И еще непонятно, какого лешего дико болела рука. Потом Курбатов нашел вырубленного охранника и повара, и вызвал «ноль-два», про незарегистрированный ствол не распространялся. Какого черта к нему прицепились с какими-то русалками?!

Тут хозяин «Трясогузки» пожалел, что чересчур отвлекся на сопутствующее-посторонние разговоры и мысли. Презрение задержанного довело составителя протокола до крайнего каления, и доставальщик Воскобойников выдал коронный номер:

– Конечно, вы вправе запираться, сколько влезет, – вдруг присмиревшим голосом согласился Воскобойников. – И ведь бить подследственных нельзя. – Воскобойников как бы поделился мешающей показателям трудностью с сочувствующим приятелем, со значением придвинул по столу поближе внушительный, форматом напоминающий ведерко для льда и шампанского кубок «За дальность полета в астрале» и приценил, достаточно ли в нем Живой воды. Достаточно.

Благородную воду держали в кубке на всякий пожарный, в подвал попадали тленники при самом разном состоянии здоровья и духа. Правда, Воскобойников гораздо чаще использовал воду по иному назначению. Хозяин «Трясогузки» сонно смотрел на эти манипуляции – дешевая разводка, если бы не боль в руке, он бы сладко захрапел прямо здесь – приплюснув щекой протокол.

От третьего стола долетел обрывок:

– Ее гнобили в школе учителя, одноклассники доставали, знаете, как это бывает у подростков – с особым цинизмом! Да еще мамаша, поехавшая на католических стигматах!..

А взбешенный Воскобойников вдруг разверз хлебало и со всей дури тяпнул себя за ладонь – кожный покров со всеми своими эпилярами и волосками не смог препятствовать. Слабо сказано, неожиданно острыми зубами разъярившийся следак вырвал у себя из ладони серьезный кусок мяса, будто это какой шницель, и, не морщась, стал жевать. Чума полная, вы бы это видели. Тошнота зрителю прописана.

Кровь из бессердечно пожертвованной руки палача так и брызнула, вторая кровь приторно-какаовым зигзагом побежала из уголка губ по тщательно выбритой щеке следователя. Покалеченную руку Воскобойников между прочим опустил в кубок, дожевал свою плоть, как ни в чем не бывало гулко сглотнул, и, не вытирая с рдеющего лица потек, меланхолично спросил:

– Ну что, тленник, и дальше будем отпираться? – и не оставалось сомнений, что если господин хороший опять начнет лепетать, будто ничего не видел, вариант – ничего не слышал, Воскобойников продолжит каннибальский ужин.

Господину Курбатову Мартыну Матвеевичу поплохело. Он перестал надеяться на счастливый финал сегодняшних приключений. Его алгебраический ум подсказал, что на простой ментовский наезд, пусть и с обкаткой новомодых технологий допроса, происходящее не тянет. Очевидно, по какой-то причине очень нужен этим странным людям хозяин «Трясогузки», и они готовы играть за последним шлагбаумом. Теперь этот следак Воскобойников запросто запишет телесные повреждения на Мартына Матвеевича, дескать, проводил профилактическую беседу, а Мартын Матвеевич начал отчаянно кусаться, будто дегустатор мясокомбината «Микояновский». И упекут под справку о неадекватности Мартына Матвеевича в дурку. И новый человек сядет в директорское кресло «Трясогузки».

Вот зачем вся эта байда – отнять клуб! И еще эта странная фраза: «Свидетеля – на замену памяти!». Что бы это могло означать?

– Ладно, – стараясь не смотреть на опущенную в кубок руку следака, совсем другим тоном заговорил господин Курбатов. – Завтра в моем клубе должна состояться передача четырех килограммов героина. Понятно, я и мои работники к этому не имеют никакого отношения. Почему я до сих пор не обращался с данной информацией в следственные органы? Хотел убедиться в ее достоверности. – Это было откровенное вранье, и это был резервный аэродром для подбитого самолета Курбатова, разработанный совместно с дорогими адвокатами именно на случай прессовки в органах. Расчет на то, что менты, или кто там за ними стоит, позарятся на более смачный куш, чем собственно клуб. Расчет на то, что Курбатова выпустят на какой-то момент, и он успеет принять ответные меры (здесь и телефон службы внутреннего контроля, и телефон собственной, тоже весьма не слабой, крыши Курбатова, и еще парочка кастетных дуль в кармане).

– При чем тут в ауре героин?! – искренне возмутился де юре травмированный Воскобойников. – Уже битый час я от вас, гражданин Курбатов, пытаюсь получить внятный ответ, с какой целью вы намеревались строить на территории собственного клуба просторный плавательный бассейн?!

– Какой, нафиг к Изумрудному городу, бассейн?! – гражданин Курбатов забыл про боль в своей руке и отвесил челюсть на уровень золотой цепочки.

– Вот! – целой рукой следователь выудил из-под стола средней затертости кожанный портфельчик и швырнул поверх протокола. – Это обнаружено в вашем офисе. Здесь есть ВСЕ. Чертежи Финского залива с обозначением мест, потенциально благодатных для компактного проживания русалок! Секретные планы ИСАЯ по антирусалочному тралению залива – отдельный вопрос, как вам удалось их добыть! И после этого вы будете утверждать, что не собирались возводить на территории находящегося в вашей собственности клуба «Трясогузка» плавательный бассейн?!

Челюсть господина Курбатова отвисла гораздо ниже золотой цепочки, слюна горчила. От проскользнувшего на уровне подсознания сочувствия к тоже маявшемуся болью в длани следаку –стокгольмский синдром – остался пшик. А Воскобойников так и буравил допрашиваемого увеличенными очками «Вижен экспресс» бесцветными глазками. Так и буравил.

Немая сцена закончилась, когда вдруг затрещал притаившийся на краю стола телефон. Воскобойников снял трубку здоровой рукой:

– Воскобойников на проводе!

– Воскобойников, – продребезжала трубка так громко, что даже господину Курбатову удалось расслышать каждое слово. – Срочно в главк, за истое рвение ты получил внеочередное повышение воинского звания!

– Посиди тут, тобой займутся, – бросив трубку, промямлил мигом потерявший к Курбатову всяческий интерес следак. Его надкушенная рука вынырнула из кубка и (о, диво!) оказалась целехонька.

Уже этой, то ли исцеленной, то ли Курбатова поймали на фокусе, рукой Воскобойников выгреб из-под портфеля протокол, скомкал, вытер ним, будто носовым платком кровь со скулы и был таков. А что делать Курбатову? Поверить, типа до сих пор дрыхнет у себя в кабинете?

– Этого не выпускать! – на бегу кинул Воскобойников перекрывавшему единственный выход мордовороту...

Оставшийся за бесконечно длинным столом один Курбатов приосанился, чтоб не выдать, как ему худо. Забудем про обе потерпевшие руки (свою и чужую) и жирный тошнотворный налет на языке. Он не мог врубиться, что за фигня? Что происходит?? Что за ваще???

– Я так думаю, в яблочном пироге все дело и было, – прорвалось сквозь музыкальный гул от третьего стола. – Америкосы, что с них взять? Яблочный пирог для них очень важный символ семьи...

Интересная беседа с мерзкими старухами продолжалась и за вторым столом.

– Знаю, как уходит тень, – вздыхал запенсионный сотрудник. – Скажите, понтифийские сакры, неужели никто из вас кроме Пелагеи не почуял неладного? – Тут у старичка зазвонил телефон, ни кого не стесняясь, ветеран подпрыгнул на стуле. – Перов с группой отбыл на задержание?.. Наверное, Матиевну разбудят… Да, везите всех сюда, через полчасика зал освободиться.

– Все почуяли шумер, – усмехнулась первая старуха, выждав, пока телефонная трубка вернется на место. – Почуяли неладное и только! Никто из нас не проканонил, что это было такое. Нам это не по зубам. И твоей мандрагоре, истый, тоже не по зубам, хотя вы смотрите в темноту.

– Это тайна, райский, – запричитала подельница, – Просто чужая плохая тайна. Всем нам она не нравится, мы не любим о ней говорить, потому что нельзя говорить о том, чего не знаешь.

Место по ту сторону стола перед господином Курбатовым занял следующий персонаж.

– Добрый, вечер, моя фамилия – Шляев, надеюсь, мы с толком проведем ближайший час. – Новый вел себя бодро, деловито и внятно. – Ух, ты! А вот и мой портфельчик, а я гадал, где это я его забыл.

Если бы господин Курбатов сорок лет тому родился барышней, от навалившихся непоняток он бы сейчас с великим кайфом рухнул бы в обморок.

– Будет расстраиваться, уважаемый Мартын Матвеевич – угадал настроение хозяина «Трясогузки» новый следак. – Далеко не все в нашей конторе находят методы Воскобойникова правильными. Давайте считать, что ваше знакомство с ИСАЯ начинается с чистого листа. – В доказательство своих слов Шляев достал из портфеля свежий бланк протокола.

Опять протоколы? Курбатов пригорюнился в тысячный раз за вечер.

– Назовите свою фамилию, имя, отчество?

– Я же уже отвечал этому палачу-мазохисту-обжоре.

– Не притворяйтесь занудой, уважаемый, быстрее покончим с формальностями, быстрее поговорим о приятном. Итак, фамилия, имя, отчество?

– Курбатов Мартын Матвеевич.

– Когда и где вы родились?

– Шестнадцатого, ноль-пятого, шестьдесят второго, город Пушкин Ленинградской области.

– Ваши национальность и гражданство?

– Русский, российское.

– Привлекались ли вы ранее к уголовной ответственности?

– Не сподобился, – господину Курбатову показалось, что он, наконец, просек, какая группа лабает за кирпичной стеной. Украинский арт-фанк-поп-рок, название: «Мертвые груши». Но если Мартын прав, то тогда где-то там доит клиентов позвавший их на гастроли (Курбатов отслеживал – кто, где, куда) ночной клуб «Одеколон», который, как известно всем профикам, размещается не в Питере, а в Вологде. Везли же Курбатова сюда с завязанными глазами не более сорока минут. Наваждение.

– Попрошу отвечать «да» или «нет».

– Нет.

– Ваше место работы и занимаемая должность?

– Владелец и директор танцевального ночного клуба «Одеколон», тьфу, привязалось. Ночного клуба «Трясогузка». – Курбатов решил якобы обмолвкой проверить, а вдруг и правда Вологда.

Следак не попался на крючок – и бровью не повел:

– По какому адресу вы проживаете?

– Кораблестроителей сто четырнадцать, квартира пятьсот тридцать восемь.

– Что вы можете сообщить по существу дела?

– Плавали, знаем. Опять вы будете тянуть жилы о бассейне. Не собирался я делать в клубе бассейн. Не собирался!

– Спокойнее-спокойнее. Следствие интересует, каким образом попали к вам в руки и в дальнейшем оказались вами надеты солнцезащитные очки модели «Кошачий глаз».

– А вам-то что за дело?

– Не отвлекаемся.

– Будь по-вашему. Но, плавали, знаем, вы мне башню не запудрите. Вечерний посетитель схлынул, ночной еще не подошел, я вернулся из зала в кабинет передохнуть. Гляжу, на столе лежит журнал «Медведь», раскрытый на статье, как солидному мужчине выглядеть моложе. А рядом эти очки.

– Вам ничего не показалось странным?

– В каком смысле?

– В любом.

– Не понял вопрос.

– Тогда продолжайте рассказывать.

– Я полистал журнал, пробежал статью. Там утверждалось, что очки скашивают лет пять, типа я в них буду тянуть еле-еле на тридцать пять.

– Как вы считаете, кто вам мог подложить журнал и очки?

– Сначала я решил, что Галька, это у меня барменша. Три года работает, собрался увольнять. Потом подумал, что Тамара, это новенькая официантка, и решил примерить.

– Обе имеют право доступа в ваш кабинет?

– Да, – кивнул господин хороший и почему-то покраснел, хотя последний раз краснел три года назад, находясь с вышеупомянутой Галиной на нудистском пляже. Он тогда обнаружил, что пора заняться раздавшимся пузом всерьез.

– А дальше?

– А дальше я, наверное, вздремнул. Открываю глаза – в кабинете два отморозка...

– А вы знаете, что ни в последнем номере, ни в предыдущих номерах журнала «Медведь» описываемой вами статьи не публиковалось?

– Не понял?

– Это так, к сведению. Теперь перечислим всех, кто имел право доступа или мог несанкционированно оказаться в вашем кабинете, когда вас там не было. Хотя надежда, будто в провокации участвовал кто-то из персонала, крайне мала.

Хозяин «Трясогузки» стал покорно перечислять охранников, повара, арт-директора, музыкантов...

– А не известен вам некий Храпунов Максим Максимович? Нет? Ладно, это к делу не относится. Так вы говорите, что знакомы с лидером группы «Звери»? У меня дочь на нем свихнулась. Еще кто у вас бывает?..

– Представляете, – возмутились за третьим столом. – Почтальон взял, да и запинал цепную собаку каблуками до смерти. Конечно, письмо в почтовый ящик он в этот день опустить не решился... – хозяин ночника «Трясогузка» подумал, что о собаках в этих странных стенах он уже сегодня слыхал.

– Осталась маленькая формальность, уважаемый, подмахните протокольчик, и все забудем.

Хозяин «Трясогузки» красноречиво предъявил распухшую руку.

– Что ж вы молчали, уважаемый, нельзя же так мучится! – сочувственно затоковал Шляев и подвинул господину хорошему спортивный кубок. – Опустите болезную сюда, не пожалеете.

Господин Курбатов опустил и не пожалел. Вместо ноющей боли в травмированные мышцы и сухожилия пришла блаженная прохлада. Следователь из мусорного ведра вытащил старый, в разводах засохшей крови протокол, и подождал, пока Курбатов не вытрет исцеленную длань насухо.

Под запротоколированные скудные показания легла красивая подпись Курбатова.

– Последний вопрос уже не для протокола, – убирая документ, спохватился следак. – Что бы вы могли добровольно сообщить следствию о проживающих в акватории Невы русалках?

– Опять двадцать пять, – зло выдохнул Курбатов, еле сдержавшись, чтоб не ляпнуть что-нибудь трехэтажное. – Ни сном, ни духом о русалках не знаю ничего!

– А почему тогда неоднократно утверждали: «Плавали, знаем»?

Курбатов подавился очередной порцией мата.

– Лады, я просто обязан был спросить на всякий случай. Вижу, хватит с вас впечатлений, пройдемте, гражданин, на процедуры. «Перезагрузка памяти» – это не больно, а даже приятно.

Пока под надсмотром Шляева хозяин «Трясогузки» следовал на выход, от третьего стола донеслось:

– Симпатичный такой набор игрушечных солдатиков, только в некоторые комплекты входит ядерная минибоеголовка...

В подвал господина Курбатова Мартына Матвеевича прямо к столу доставили в повязке на глазах, и теперь он озирался с интересом. За дверью обнаружился коридор из такого же древнего щербатого кирпича, только не задрапированный полиэтиленом. В нише был оборудован буфет, именно не барная стойка, а буфетная. И за ней дежурил разбитной буфетчик, как полагается, с зализанными назад волосами, в белом переднике. Выше него вздымалась конструкция, скопированная из полузабытых киосков газированной воды. На револьверной станине шесть прозрачных стеклянных конусов вверх тормашками, в каждом сироп яркого колера: изумрудный, оранжевый, малиновый...

– Что желаем? – обратился буфетчик не к Курбатову, а к Шляеву.

– Арсен, голубчик, у потерпевшего травма руки. Первая помощь оказана, но...

– Понимаем. – Арсен нацедил на донышко граненого стакана розовой жидкости.

– Его телом гнусно воспользовался Богдухан.

– Исправим, – Арсен подплеснул вишневой цикуты.

– Три часа он отсутствует на рабочем месте, якобы увезенный ДПС для дачи свидетельских показаний.

– Учтем, – Арсен добавил фиолетового и залил пустоту змеино шипящей газировкой. – Пей, родной, все как рукой снимет. – Протянул буфетчик стакан господину хорошему, и столько властности оказалось в последних словах, что вымотанный господин Мартын не посмел ослушаться.

С последним глотком волшебного напитка он отключился, при этом остался на ногах.

– Значит так, барыга, – жарко зашептал на ухо утонувшему в трансе Курбатову Шляев, – Когда Богдухан пребывал в твоем теле, ты что-нибудь запомнил? Пароли, явки?

Курбатов сонно и равнодушно отрицательно помотал головой, при этом пустил безвольную струйку слюны на обшлаг.

– Тогда вникай хорошенько, барыга. Твой танцевальный гадюшник посетили разбойнички-гастролеры, приковали тебя наручниками к батарее и стали пытать, где заначка. Но ты – парень крутой, вывернулся и нажал тревожную кнопку. Подробности сам нафантазируешь. А в ментуре тебя вербовали, но ты ушел в глухой отказ, так своей крыше и доложишь. Проваливай.

– А могобыть нам самим ему маячок стукаческий насакралить? – потянулся Арсений под прилавок.

– Пустые хлопоты. Богдухан дважды в одно тело не ходит, – скрипнул зубами Шляев.

* * *

...Глядя на Эдуарда, было трудно предположить, что ему птица Гамаюн счастье напела, мокрый Перов стоял перед грозной, как валькирия, начальницей и почтительно протягивал диктофон[36]. В спадающих ручьями волосах пострадавшего сохли остатки не вычесанной горчицы, ошпаренные уши и щеки пухли и пылали, скоро начнут шелушиться.

Диктофон перекочевал из руки в руку.

– На обследуемом объекте прибор зарегистрировал силу полтергейстного возмущения уровнем три балла по шкале Адамсов. Помещение кухни носит астральные следы пребывания двух человеческих особей, по знакам – Стрельца и Овна. Аура привлеченных к палтергейстной атаке предметов имеет характерный цвет желтого металла, – скармливала последние штрихи к протоколу в диктофон начальница.

Перов нагнулся и ловко прихватил с пола зажигалку «Зиппо»:

– Здесь был Храпунов! – радостно отрапортовал он командирше. – Теперь этот дезертир от нас никуда не денется, поворожу, и приползет на коленках.

– Сын мой, тебе что – мало? – свысока поморщилась Матиевна, – У тебя на руках и ряса евоная, и домашний архив, а ты зажигалки тыришь!

– Ряса и архив не фурычат. Он будто готовился – над личным барахлом обряд отстранения исполнил, – привычно проглатывая обиду, насупился выездной дежурный. Уголки его губ крепче загнулись вниз.

– Фигня. У Максика по гороскопу вечер следующего дня – лучше сразу повеситься. Тут мы его и сграбастаем, – мечтательно почти пропела Матиевна, невольно задержала взгляд на ошпаренных щеках Эдуарда и добавила, – тепленького...

* * *

К клубу «Трясогузка» подкатила «Бээмвуха» чтобы высадить очередного полуночника. Это оказался пожилой, лет пятидесяти с гаком, человек, очень похожий на один из всюду развешенных плакатных портретов кандидатов в губернаторы, а может быть, и сам кандидат. Только полуночник ступил в освещенный неоном радиус, из тени к нему скользнула женщина, лет двадцати пяти – двадцати восьми, вполне привлекательная, но чем-то крепко встревоженная.

Узнали? Это пару часов тому изменившая мужу секретарша выполняла последнее на сегодня поручение Богдухана.

Она что-то шепнула скороговоркой. А сквозь фрамуги на волю рвалась песня:

…Oh, Moody blue
Tell me am I gettin' through
I keep hangin' on
Try to learn the song
But I never do…

Не мешкая, мужчина забрался обратно на заднее сидение авто, и машина газанула с места.

Под шумок исчезла и женщина.

И только ночной ветер творил с опавшими листьями перед окнами клуба, что хотел, под Элвиса Пресли:

…Oh, Moody blue,
Tell me who I'm talkin' to
You're like the night and day
And it's hard to say
Which one is you.

* * *

...Составление протокола к всеобщей радости завершилось: дурная квартира надоела всем, словно чтение многотомного собрания сочинений Кастаньеды, и, слава Богу, внушительных потерь ИСАЯ здесь не понесло. Дина Матиевна, Перов и двое ранее отправленных на пост именно в эту комнату бойцов собирались покинуть последнюю осмотренную площадку – спальню Валериного жилища. Увы, обследованное в последнюю очередь помещение вдруг преподнесло сюрприз.

Надо было только дождаться, когда прибудет спецмедслужба и выковыряет из угла то, что осталось от воняющей пережеванным чесноком пожилой неряшливо одетой женщины.

Будто раздвинутые взрывной волной тахта и шкаф, тем не менее, ощутимо не пострадали: из шкафа выпало несколько прошлогодних журналов, на тахте лишь свернуло по законам оригами простыни. А вот на неряшливую гражданку, казалось, несколько раз уронили многопудовый сейф, а потом для пущего эффекта тело неоднократно оприходовали кувалдой. Рядом с трупом гражданки валялась в дулю завитая вязальная спица, допотопная авоська с напрочь зачерствевшей буханкой хлеба и грязная фетровая шляпа, почему-то мужская.

– Старуха-то из Богдухановской орды, – присмотревшись, сообщил один из бойцов, – мирской ликвидаторшей у него трудилась. Из идейных сатанисток, на ней по нашему ведомству четыре мученика висят.

– Но полтергейст корректировался с крыши дома напротив! А старуха – так, народное ополчение, типа, авось, и она на что-то сгодится, хотя бы для рассеивания внимания, – второму бойцу не понравилось, как напарник прогибается перед начальницей, не худо бы посадить в лужу.

– Старуха – идеальный засадный полк, под шумок полтергейста должна была вынырнуть из тени и всадить Храпунову спицу в почку, – гнул свое первый воин, – да где-то облажалась.

– Есть подозрение, Храпунов остался жив, – чересчур близко принял к сердцу открытие Перов.

– Естественно. Единственный обнаруженный на месте происшествия труп-то женского пола, – кивнув на мученицу, с сарказмом прошипела Матиевна. – Тупой ты, Перов. Из-за таких, как ты, нас «угодниками» прозвали!

У Перова скопились две версии о причинах присутствия отстраненного игумена Невского райотдела Максима Максимыча Храпунова в этой квартире. Во-первых, проклятый по системе «Пешка-Ферзь» Храпунов, прекрасно знакомый с принципами оперативно-розыскной деятельности ИСАЯ, мог умышленно устроить тарарам, чтобы из-за угла убить прибывшую на место преступления Матиевну, однако, тут его черным замыслам невольно помешали участковый и пожарный инспектор. Или лучше – рассудительные действия дежурного офицера Эдуарда Перова. Возможно такое? А почему бы и нет? Во-вторых, мишенью Храпунова мог планироваться сам Эдик, как особо уполномоченный вести розыск сбежавшего. Мало ли, в своих дознаниях Эдуард случайно задел, только пока сам этого не заметил, ниточку, от которой Храпунову не отвязаться.

У Перова еще в запасе имелись и три версии, почему параллельно с ИСАЯ на Храпунова охотится Богдухан. Во-первых, могло оказаться, что на самом деле Максим – уже давно внедренный в святая святых шпион инферналов (витали смутные кулуарные слухи про ликантропию Максима), и теперь, списанный в тираж, он стал не нужен прежним работодателям. Кроме того, слишком много знает… Во-вторых, помнится, в прошлом году Максим повязал призрака Михайловского замка, и ходили слухи, что на допросах призрак раскололся, где спрятан клад. Тем не менее, в протоколах допросов о кладе молчок. Может теперь, когда Максим лишился исаявской крыши, Богдухан вознамерился добраться до этого злата-серебра. Третья версия самая интересная… Однако, ни одну из пяти версий Эдуард не стал высказывать слух, он обиделся на Матиевну за «угодника» при подчиненных.

В комнату, по-военному печатая шаг, вошел боец из тех, что переминались в коридоре:

– Дина Матиевна, разрешите доложить? – навощенные черные шнурованные боты воина мерцали, как театральный рояль.

– Валяй, сын мой.

– Получена информация из ПИБа. В данной квартире уже месяц как прописан некто Валерий Иванович Ползунов 66-го года рождения. Однако при проверке указанного номера паспорта выяснилось, что данный паспорт в природе не существует. Мистика какая-то.

– Я вижу, кто убил старуху, – закатив глаза, спонтанно начал вещать штатный прорицатель Эдуард. – Я вижу его! Вижу! – Мешки под глазами вещего Эдика стали пульсировать нервным тиком, – Он тот, кто ставит ногу на всю ступню! Он тот, у кого большие кисти рук и длинные пальцы! Он тот, у кого кошачьи глаза и кошачьи усы!..

* * *

Рассвет грозился скоро быть, по пока еще царил мрак. Светофоры сонно мигали желтками. Завороженный водила гундел и гундел втемяшенные фразы, навевая шершавую скуку:

– На Суздальском проспекте машину остановили двое неизвестных в форме сотрудников ГИБДД. Под предлогом проверки документов на груз они заставили выйти из машины… – глазные яблоки на выкате, подбородок строго вперед по курсу, шея задеревенела, мозоли прикипели к баранке, ногти на коротких пальцах от напряжения покрылись испариной, будто завороженный шибко дрейфил забыть текст. Впрочем, так и было, не знал водила сейчас ничего страшнее, чем запамятовать роль.

С прямыми обязанностями – управлением груженой телевизорами фурой – он справлялся кое-как, по остаточному принципу. Раскачивающийся рядом в пропахшей кирзачами кабине фуры Богдухан – в личине охранника Толика – лишь поскрипывал зубами. Самим же сочиненный бубнеж крепко доставал, мешал здраво прокачать варианты: Богдухана мытарило предчувствие опасности, но он никак не мог поймать за хвост посылы предчувствия.

Фура выкатила к Обводному каналу и потрусила дальше с дозволенной скоростью, подчеркнуто кланяясь всем светофорам и дорожным знакам, никому не нужны лишние проблемы. Днем забитая до отказа грузовыми конкурентами дорога была пуста, будто карман наркомана, за километр только и проявлений жизни – голосующая жопастая клофелинщица. Но лишь стоило Богдухану позволить себе чуток расслабиться, начались крутые неприятности.

Во-первых, два отморозка на «Мерсюках» избрали этот ночной час и эту пустынную дорогу, чтоб посоревноваться в лихости. Безбашенно сжигая резину и выжимая где-то за двести, они пронеслись мимо, словно фавориты тараканьих бегов, словно карты из сдаваемой шулером колоды, словно летучие мыши, только не бесшумно. В-ж-ж-ж-жик, по ушам проехался надрывный рев движков, и лихие ковбои растворились в приблизительности сумрака. А пока Богдухан сквозь солнцезащитные очки пытался что-то зачем-то впереди разглядеть, груженую фуру сбоку подрезал и заставил притормозить милицейский, конкретно крашенный в два цвета и заляпанный грозными эмблемами «Опель».

– На Суздальском проспекте машину остановили двое неизвестных в форме сотрудников ГИБДД… – интимным шепотом откомментировал ситуацию водила.

Еще не хватало, чтобы этот тленник выпалил белым стихом сию легенду важно выбирающимся из задней двери «Опеля» сержантам.

– Заткнись! – Богдухан взмахнул ладонью перед глазами шофера, наводя краткосрочное заклятие «Тормозок». Полностью инсталировать дубль-легенду не оставалось времени.

Вообще, расклад получался крайне паршивый, поневоле начнешь ожидать подстав по всем векторам – сорвалось рандеву с кандидатом, грохнули Хляста, непредугаданная проверка на дороге… короче, карма повернулась раком. Богдухан на секунду зажмурился, проверяя, как там дела с истинным телом, мало ли, и там причалил пароход с непрухой. Слава дьяволу, с телом было все в порядке, истинное тело благополучно возлежало в блаженном ступоре на панцирной койке и сопело в две дырочки. Богдухан мысленно пролистнул свой гороскоп на сегодня – здесь тоже все было ажурно, гороскоп сулил лишь карьерные хлопоты. Но когда Богдухан проверил гороскопы водилы и охранника Толика, понтифику поплохело – такие «кризисные дни» выпадают не чаще раза на пятилетку; при этом гороскопы недвусмысленно советовали смертным «зря не рыпаться, себе дороже».

– Выйдите из машины! – рыкул сержант, остановившийся со стороны шофера. – Быстрей, три раза говорить надо?!

– Приготовьте документы к проверке! – рявкнул тот, что выбрал позицию со стороны Богдухана. – Чего вошкаемся? Живенько шевелись, живенько!

Оба старателя в серой форме являли собой былинные образцы – крепкозубые, дородные, обвешанные точно папуасы масляно чернеющими палками и латунно отсвечивающими браслетами. Герои ДПС маячили слишком далеко, чтобы подпадать под защиту отвода глаз, да и потратился уже на волшебную силу Богдухан, работая над водилой. Оставалось только в ауре покинуть теплую кабину и попытаться вступить в тактильный[37] контакт, а там кривая вывезет.

А почему бы и нет? Почему бы проблеме не рассосаться после сосредоточенного дыхания в трубочку и презентации купюры за отсутствие аптечки? Хотя нет, это не ГИБДД. Тогда почему бы вопросу себя не исчерпать, когда бодры молодцы изучат очень похожую на честную накладную и столь же безупречный путевой лист?

Но лишь подошвы Богдухана встретились с асфальтом, в тактильный контакт вступили с ним самим. В висок охранника Толика уперся ствол снятого с предохранителя «Макарова». Горько смеющийся над собой Богдухан поэкономил коситься, что там происходит с водилой, и так понятно – то же самое. Получается, внушенной водиле легендой Богдухан НАКАРКАЛ и теперь нарвался на объективный грабеж.

И если бы их остановил простой уголовный патруль, случилось бы еще полбеды, исхитрился бы Богдухан, вымучил бы магических возможностей йоту из неприкосновенных резервов, достаточную на разводку липовых служивых. Но даже через прижатое к виску железо чувствовалось, что кто-то премудрый, могучий, душный и дотошный не пожалел на лжесержантов охранной магии по всем нервным окончаниям.

Из боковой улочки подхватно вынырнула потрепанная грузовая «Газель» цвета беж, таких настоящие дэпээсники не тормозят – слишком скудный бакшиш. Над областным номерным знаком радушно распахнулись задние дверцы. Богдухан намылился по цепочке иллюзий через железо «Макара», через запястье сержанта, через руническое значение знаков на милицейской форме, через молекулярную память медных клемм в милицейской рации… выйти на гения-инициатора засады. Каналы оказались бдительно заэкранированы. Вот уроды!

– Быстренько полезайте в закрома, если любите просыпаться по утрам без боли! – стволами сержанты, или кто там на самом деле, нагло облачившиеся в милицейскую форму, стали подталкивать неудачников к «Газели». – И хлебала держите на замке. Только пикните – уроем!

Фуру с телевизорами и, что в миллион раз важнее – с тремя тоннами Злаков, угоняли по классической схеме, и привыкший решать самые кашемировые вопросы Богдухан ничего не мог поделать. Как жалко беспомощен он был в чужом теле. И надежда, что какое-то время пленника подержат рядом с грузом, а уж он придумает что-нибудь, выворачивающее конфуз наизнанку, не имела оснований. По в славном Питере принятой единогласно угонщиками грузов схеме, конечно, никто лишать жизни охранника с шофером не собирается. Увезут в дребезжащей «Газели» за город, пшикнут в рожи для уважухи из газового баллончика и продержат в дремучем подвале пару деньков. А фуру отгонят на подпольный склад, находящийся обязательно в другом конце области. Телевизоры – в розницу или на свалку, фуру – на детали, злаки – в дело мимо Богдухановых планов. Или все иначе? Или это реальные сержанты, заочно подкрепленные боевой магией исаявских борцов за справедливость?

Кто??? – мучился Богдухан, его оскорбленное «я» истекало едкой щелочью. Неужели долбанный майор Храпунов, не смотря на собственные заморочки… Или этот невесть откуда явившийся некто Валера?

Уже погрузившийся водила заведено лопотал в эхом пародирующей оцинкованной темнице:

– …Машину остановили двое неизвестных в форме сотрудников… – но слушателей шоферским сказкам не находилось.

Богдухан остервенело перещупывал версии. Когда Хляст доложил Богдухану, что некто Валерий слишком много знает и просится на работу, Богдухан приказал общение продолжить и развить. Именно затем, чтобы загадочная личность была на виду, нельзя же таких знаек оставлять вне поля зрения. И вот результат – Хляст и его подручный поклонник Боба Марли мертвы, копавший под операцию Богдухана Храпунов пусть и стал нелегалом, но ошивается на свободе. А самое кривое – Злаки сейчас отправятся в неизвестном направлении, и нет рядом верного ворона, чтоб проследил. Хоть инь, хоть янь – в итоге дрянь.

Все. Можно не гадать, кирдык Богдухану устроил сей прыщем выскочивший из ниоткуда Валерий. Он и Храпунова из-под исаявской облавы в метрополитене вывел. Он и внушил, пока некогда докапываться как, Богдухану идею эвакуировать Злаки. Ведь штурмовать магазин телевизоров накладно, гораздо проще выманить груз на большою дорогу и подослать двух соловьев-разбойников в форме. Но ведь и Богдухан – понтифик тертый, будто сыр в спагетти. Еще считая Валерика всего-навсего сакраликом, осторожный Богдухан тому октябрьский презент отхимерил. Через рядовых дурочек Храпунова, которых только ленивый не пас, проследил, где обитель Валерика и отправил туда свой лучший, хоть и лишенный магических талантов кадр – старуху-киллера. Да приплюсовал полтергейстную атаку, чтоб старушке к окопу пережидающего артналет ворога подкрасться было бы сподручней. Инь и янь, в глаза смерти глянь.

– …Остановили двое неизвестных в форме… – гудело, вторя чистосердечному рассказу шоферюги оцинкованное газельное железо.

– Живенько шевели копытами! – пнули коленом под зад охранника Толика у самых гостеприимно распахнутых дверец «Газели».

– Умоляю, очки не забирайте, я за них триста баков отдал! – заскулил охранник Толик, это был последний козырь в рукаве Богдухана.

– …Двое неизвестных… – жаловался шоферюга эху. Сопля зомбированная.

– Триста? – с уважением переспросил сержант, снял с Толика очки, но не померил, а сунул в карман...

Мелькнула совсем уж безумная идея: навести глюк, будто рядом люди в шляпах с высокими тульями и при автоматах Томпсона грабят инкассаторов. Пули вспарывают опломбированный холщевый мешок, а лучше – три, доллары застилают дорогу ковром… Это могло бы сработать против обыкновенных сержантов, но не против этих, да и поздно…

…Богдухан открыл глаза. Он пребывал в истинном теле далеко-далеко от угоняемой фуры. За быльце панцирной кровати держался сухими лущащимися лапами крепко воняющий мертвечиной ворон. Богдухану не пришлось спрашивать, зачем птица пожаловала сюда, что из соображений конспирации не приветствовалось. По глазам слуги-падальщика Богдухан прочитал, что визит обусловлен неотложным докладом. Повод самый палисандровый – гибель на боевом посту верного бойца Богдухановой армии – старухи-киллера. Причем, симптомы – кости, будто после мукомольного комбината, жизненно важные органы всмятку – те же, что и у Хляста.

Ижица-файл 6

Молодой человек, не коротко стриженный и не хайрастый, не в спортивном костюме и не в обтяжных кожаных штанцах, другими словами – благонравный средний класс, подсеменил к боулинговой дорожке. Полиэстеровый шар был помещен слегка «внутри» по отношению к плечу. На первом шаге стандартного четырехшагового подхода рука вытянулась немного вправо от бедер. Игрок стал придавать шару свинг, позволяющий снаряду двигаться без инвестиций мышечной силы… Плавный толчок с антилопьей пластикой, и тяжелый шар загремел в сторону кегль.

Молодой человек снес девять кеглль и был поощрен поцелуем в щеку подружки. Лапшистая челка, короткая юбка, ножки достойны отдельного внимания, проперченные на пляжах Анталии они оставались на внутренних визорах мужчин и черз пять минут после того, как отведешь взгляд на что-нибудь нейтрально-остужающее. Лобзания парочки происходили за десять дорожек от дорожки, арендованной Максимом, Валерой и Алиной.

Троица посчитала, что круглосуточный боулинг-зал на целых тридцать три дорожки в помпезном торговом центре окажется последним местом, где их будут искать. Они выбрали самую дальнюю от гардероба дорожку, кроме них и коротающей за коктейлем из боулинга и петенинга парочки этой бесконечной ночью отдавала дань шарам всего одна компания – три борющихся с ожирением дамы в том возрасте, который принято скрывать.

– Знаете, ребята, сейчас покатаем шары на прощанье и расстаемся, – невесело инициировал назревшую терпкую беседу Максим.

– Не понял, – шевельнул кошачьими усиками Валера. Он выбрал место за столиком с откидными креслами подальше от шароприемника, поближе к барной стойке, за которой снуло дежурил единственный на зал представитель персонала.

– Лучшего места, чтобы прятаться, Максик, все равно не найдешь, – сестра Алина после полтергейста стала с непосредственным начальником фамильярничать, уверенная, что никто не вознамерится ее одернуть.

– Я опасен для окружающих. Я – гексогенно-термитно-фугасно-сакральная бомба замедленного действия, которая неизвестно когда шандарахнет, может быть через месяц, а может быть через минуту.

В тылу нашей троицы, за стойкой единственного функционирующего в этот поздний час бара бармен, пользуясь отсутствием начальства, посчитал, что еще сто грамм кампари ему не повредит.

– Максик, ты просто устал, у тебя выдался тяжелый день, выпей водочки, расслабься.

– Максимыч, что ты в самом деле? Найдем мы твоего Богдухана, и мало ему не покажется. – Валера вел себя самонадеянно, будто иностранная страховая компания, обеспеченная ликвидами от Аляски до Австралии.

– Нет, ребята-демократы, только чай, – искренне страдал Максим. – Вы слишком славные, чтобы я так безоглядно вами рисковал. Не врубаетесь, что этот разгром квартиры из-за меня? Никто за нами не охотился, это был случай самонаведения спонтанного инферно, и антенной послужил я, только я и никто кроме меня!

– Ты намеков-то не городи, – сделал серьезное лицо Валера.

– Да какие тут намеки? Исаявец ошибается в жизни только один раз, вот и я ошибся, напоролся на заклятие «Пешка-Ферзь», и беду на твой дом накликал.

– Это ты про спертый у начальницы документ? – посерьезнев, хмыкнул Валера. Не хотелось ему к ночи поминать вопросы «кто виноват» и «что делать», ведь классиками доказано, дескать утро вечера мудренее, да, видимо, придется, – давай сюда твое заклятие, изучим, исследуем, профлюрографируем и запротоколируем.

– Ты сдурел? Мало того, что я причастился криптографической заразы, так и ты хочешь?

– Давай-давай, не страшны мне писчебумажные заклятия. И с других начинающих художников зловредную порчу снимать научен, как художник широкого профиля. А ты, Алинка, покеда кегли попугай для конспирации. Видишь, как бармен зеньки вытаращил, удивляется, что мы ни водки не пьянствуем, ни тремя пальцами попадать в шаровые дырочки не спешим.

Алина приценила, куда выставил проветривать свои глаза бармен, и у нее зародилась иная версия, почему он глазенки-то пялит, но задекларировать такую версию Алина посчитала неприличным. Алина оценила, с какой грацией запустила шар уже девушка через десять дорожек, и решила, что грех отказывать себе в удовольствии попозировать в выгодных ракурсах перед Валерой. Конечно, именно для Валерика, а не для бармена с рачьими глазками. Покинув столик, сестра приняла выгодную позу номер один – оттопырив зад, склонилась над накопителем и занялась выбором катательного снаряда.

– Это тебе не шуточки, «Пешка-Ферзь» квартиру распотрошила под чистую, будто гиена дохлого суслика. А знаешь, что заклятие устроит здесь? Хочешь, чтобы кегли стройными рядами пошли на нас в психическую атаку? Хочешь, чтобы в нас стреляло из шароприемников начиненными шимозой хаузболами? – Максимыч барахтался на дне отчаяния. Ему сейчас было жалко всех, и себя, невинно подзалетевшего, не в крайнюю очередь.

– Классные ты сценки для фильма ужасов гаразд придумывать. Ты мне зубы не заговаривай, давай документ.

– Последний раз предупреждаю... – Максима кочевряжило от безысходности, Максима ломало и колбасило с привкусом тмина. Он пару минут назад попробовал было метнуть боулинговый шар и по результату усек, что лучше бы и не рыпался. И тут заклятие показало зубы – так позорно в этом зале, наверное, еще никто никогда не бросал. С заклятием «Пешка-Ферзь» не пошутишь.

– Последний раз говорю по-хорошему: доставай свою цикуту!

Максиму надоело упираться, мерзлячно вжав голову в плечи, он из-за пазухи выложил на стол два документа. Или реально этот парфюмерный художник силен в инфернальных тяжбах, или семь бед – один ответ. Валера, не скрывая трепетного нетерпения, придвинул к себе ближний, распахнул корочки:

– Диплом об окончании Спецшколы имени страстотерпимцев Бориса и Глеба... И где тут «Пешка-Ферзь»?

– Ты вторую бумагу посмотри.

– И посмотрю, не постесняюсь, не беспокойся. Что тут у нас? Ага: «Ведомо стало нам, что допреж отстраняющаяся от политики, аки от ладана, инферн-дрянь вдруг стала проявлять к той самой политике недюжинный интерес... Дьявольские отродья все настырней норовят проникнуть во властные структуры, как регионального, так и федерального уровней... – Валерий читал с выражением, немного, но в меру, ерничая. Своим видом он как бы давал понять, что не относится к произносимым словам всерьез, но с другой стороны не очень то и тужится изображать этакое казачье пренебрежение к опасности. В общем, вел себя как доктор с большим стажем из Боткинских бараков.

Три фактурные тетки катали шары с пионерским задором и гиканьем. Они громко ржали над промашками друг друга, они подначивали друг дружку, им было весело, они отрывались здесь по полной. Алина долго выбирала шар. Она колебалась – предпочесть обычное сверление, которое позволяет пальцам входить в шар до второй фаланги, или сверление первой фаланги. И на протяжении ее колебаний попа оставалась картинно выпяченной.

– Есть вельми серьезные основания полагать, де аналогичные процессы намечаются как в сопредельных государствах, так и в более отдаленных ведущих державах... – не отвлекаясь на посторонние искусы, жадно шевелил губами и короткими усиками Валера. – Упустить исторически благоприятный момент было бы не патриотично... Поелику для престижа Государства Российского оказалось бы полезным всемирную борьбу с таковыми бесовскими потугами возглавить...

Далекие тетки неинтересного возраста поспешили и умудрились пырнуть очередным шаром выставляющую свежие кегли механику. Взывать к клюющему носом бармену мадамы не стали, сами разобрались с проблемой. Парочка через десять дорожек целовалась взасос, поскольку девушке удалось выбить страйк[38]. Алина из зависти теперь видела только кегли. Ее грудь и плечи были направлены прямо на цель движения. Шар в раскачивании достиг высшей точки сзади, плечи и грудь сестры сработали не хуже катапульты, и шар каретой «Скорой помощи» рванул вперед.

– Нужен судебный прецедент, – не отвлекаясь на соблазнительные потуги пассии, гонялся взглядом по строчкам за буквами шантажного манускрипта Валерий, – но, дабы провокация не ускользнула из-под контроля, следует ее выхолить и выпестовать от самого первоистока... Пресечь политически злокозненные замыслы нечисти следует в самый заветный завершительный момент, дабы накопить вдоволь обличающего юридического материала для тайного показательного процесса, под благоприятный международный резонанс...

Максима так и подмывало расцвечивать звучащее вслух комментариями. Но он сдерживался, прекрасно отдавая себе отчет, что все его комментарии сведутся к строчкам из песни «Больно мне, больно! Как унять эту злую боль!?». Максиму Максимовичу было и стыдно, и не стыдно, будто явившемуся в вендиспансер хвастаться гонорейными подвигами пациенту.

Алине не повезло со страйком. Шар, зря она выбрала самый тяжелый шестнадцатифунтовый, свернул в левый желоб, не докатившись до нагло выпячивающихся кеглей и трети дистанции. Ладно, в этой рамке[39] у Алины есть вторая попытка.

– Губернаторские выборы в Санкт-Петербурге с данной точки зрения... Начальнику Петербургского Управления ИСАЯ оказывается великое доверие в связи с вышеперечисленным не препятствовать начинаниям некоего антипослушника Богдухана, а по возможности даже содействовать...

Со второй попытки Алине удалось сковырнуть одну единую сиротскую кеглю, но при этом случился заступ, и табло безжалостно не засчитало очко, показав сестре грубую букву «F».

– Ты подпись, подпись прочитай! – не утерпел дальше сидеть молчком Храпунов. Максимычу окружающий мир казался муторным настолько, что отставник, будь рядом стерильная гильотина, сунул бы туда голову, как пожарник на подушку.

– Не ерзай, прочитаем и подпись: «Записано с высочайших слов секретарем». Подпись – «Молюсь за вас, Патриарх Всея Руси собственной персоной».

– Ты понял? Сам Патриарх, пусть временно, пусть для повышения международного рейтинга страны, но приказывает ИСАЯ вступить в альянс с нечистью и играть в одни ворота! Сам Патриарх!!! Будто цель может оправдывать средства, будто, единожды поступившись принципами, не поступишься впредь дважды!

– Прекрати истерику. Теперь я понимаю, почему тебя свои же пытались флюидануть! Ты слишком близко принимаешь к сердцу житейские мелочи. Ладно, не пучь глаза, пошутил. Теперь я понимаю, во что ты, точнее – мы, вляпались. – Валера, наплевав на то, насколько его жесты лишены элегантности, стал скрести пальцами щеку, чесать затылок, ерошить волосы, щупать себя за губу, теребить мочку уха, дергать веко и иже с ними. Разве что не ковырялся в носу.

– Такие дела, – в бессилии царапал ногтями пластик столика Максимович.

После непродолжительного ступора Валерий оставил в покое уши, веки и бакенбарды:

– Только неувязочка здесь наблюдается. Если это – проклятая бумага, то ее содержание никто не посмел читать бы. Но тогда против тебя бросали бы обыкновенный дежурный наряд ИСАЯ с парочкой санитаров, а не весь истый спецназ. Так что, художественно посредственный дружок, нету никакого заклятия «Пешка-Ферзь», а есть несанкционированное знакомство низового игумена с глобальными архиерейскими тайнами. И во избежание дальнейшей утечки этого проныру игумена пытаются заставить молчать всеми возможными подручными средствами.

– Ага, нету заклятия!? Ты тоже уже заражен отравой «Пешка-Ферзь» и видишь то, что заклятие пожелает! Откуда ты знаешь, будто в письме Патриарх требует не мешать Богдухану? Это видят наши отравленные глаза, это заклятие заставляет нас видеть измену. А на самом деле на бумажке может быть написано все, что угодно, это запросто может быть повестка из медвытрезвителя или просроченный билет на Хулио Иглесиаса!

Услыхав волшебное имя, Алина непроизвольно дернула плечом и опять закатила шар в кювет[40]. Оставленный без контроля начальства бармен, устав зевать и созерцать, как жарко спорят о чем-то и размахивают руками двое мужиков (наверное, бабу поделить не могут, одна она у них на двоих), решил, что еще всего сто грамм текилы ему не повредят. И принял. Чесно сказать, до этого ему не повредили пинта «Хольстена», сто кальвадоса и сто кампари.

– Ты надеешься выгородить своего Патриарха. – Чтобы лишний раз не спорить, Валерий достал цифровой фотоаппарат неведомой Максиму модели и сфоткал документ. – Теперь посмотри в это окошко. Видишь, текст не изменился? А фотоаппарат – бездушная машинка – ее заклятием не обдуришь.

– Это не отменяет «Пешку-Ферзь». Может быть, я, отравленный, уничтожил прежнее письмо и в тайне от самого себя состряпал фальшивку.

– Да, тебе реально лечиться надо, но не от «Пешки-Ферзя», а от мании преследования.

– Так так-таки и нету никакого заклятия?

– Нету. И не из-за тебя моя хата погрому подверглась. Не хотел рассказывать, да ладно. Почему входная дверь была не заперта – в дальней комнате старуха пряталась, лучший киллер Богдухана. Она перед тобой проникла, будто ниндзя, да с замками не успела справиться, ты мымру спугнул, загнал в дальний угол. Работала мастер отравленными вязальными спицами, метала их, как бог. Пауков созерцателей-стукачей умела завораживать. Но в этот раз ей не повезло.

– Так что не про меня отвлекающий полтергейстный маневр устраивался?

– Не про тебя, а по мою душу. Как говорится: «На месте трупа должен был оказаться я, если бы не подсуетился».

– Погоди. Задрыпаная старушонка с черствой буханкой в авоське?

– И в авоське же талисман мокрушный – фетровая шляпа. Типа, мужская шмотка, типа я – не слабее сильного пола, судачили, комплексы у старухи были, Фред позавидовал бы, вроде бы в юности ее Блюхер соблазнил, а потом выгнал, с той поры она мужчин презирала. Короче, был у Богдухана классный киллер, а теперь нету. Не будем о грустном, ты лучше объясни, на кой ляд с собой диплом таскаешь? На новую работу решил устраиваться?

Бармен за стойкой одним махом запил сто текилы пинтой «Гинесса».

– Шуточки у тебя, Шарапов... – поморщился уставший психовать Максим. – В этом дипломе не только выпускные оценки. Там отдельно вписаны хвалебные слова за усердие, хотя именно усердием молодой Храпунов не славился. И как ты думаешь, чьей рукой эти скрижали писались? Да, Он тогда был еще далеко не Патриархом, но почерк с годами мало меняется, я хотел сличить, а вдруг...

Влюбленная парочка из среднего класса под ручку покинула зал. Алина устала валять кегли, тем паче, что те не особо и валились.

– Мальчики, вам не надоело? – в глазах красавицы гуляли бесы, пришла ей на ум шебутная идея, и сестра настолько сейчас пребывала во власти идеи, что подчинялась ей не хуже, чем некоторые мифологическому заклятию «Пешка-Ферзь».

– Ступай, Алинка, вкати им и за меня, – отмахнулся Валера. И уже Максиму, – Ну-ка дай, я как художник... А глянь-ка, друже, на росчерки у буквы «в». Здесь округлые, свидетельствующие о кротости нрава и недюжинной силе воли, а здесь спешащие, набегающие на следующие буквы, и холерически худые. А фигуры «а»? День и ночь. И главное, буква «з». Ничто так не рассказывает о характере писавшего, как эта буква. Не можешь не заметить, что здесь «з», словно рыболовные крючки, а здесь – будто начали рисовать колокольчик, да не дорисовали. Нужно ли после такой графологической экспертизы декламировать выводы вслух, или и так все ясно?

– Валерик, – не отступилась Алина, голос же ее стал сладко гортанен до приторно рахат-лукумового, движенья плавней, чем обычно, – глянь, милый, бармен назюзюкался и скопытился под стойку. А у него за спиной просторная афродизиачная подсобка, где никого лишнего. Давай, Максимыч здесь шары погоняет, а мы отправимся туда и сыграем в «Администратор поймал пытавшуюся слинять, не заплатив, студентку», или «Директор принимает официантку на работу».

– Вот ненасытная зараза, – восхищенно буркнул художник от парфюмерии, так, чтоб не обидеть. Так, чтобы это звучало комплиментом женским прелестям.

– Хорошо, – тряхнула гривой покорная, будто гейша, сестра. – Тогда сыграем в «Язычники празднуют сатурналию на складе пищевых продуктов».

Но не суждено оказалось сбыться мечтам Алины. На далеком входе в тридцатитрехдорожечный зал нарисовалось пятеро крепких парней. Их носы шевелили крыльями и веснушками, прочно держа след, их жвала перемалывали «Ригли Суперминт» ради отсутствия гнилого запаха, их брови были веско насуплены, а глаза процеживали действительность на предмет обнаружения правых и виноватых. Их руки не прятали короткоствольные семизарядные дуры.

Пятерка двигалась с уверенностью и вседозволенностью акульей стаи. Кто-то сильный заточил пятерку под результат, а вы говорили, что нет места безопасней, чем круглосуточный боулинг. Валера, наверное, от растерянности выловил из ворота рубашки судейский спортивный свисток на тесемке и сжал зубами. Максимыч потянулся за своим пистолетом, пришло время поиграть в тир.

Но три дородные тетки опередили нашу троицу. С тем же кайфом, который они демонстрировали при забавах с шарами, дамы предварительного преклонного возраста предъявили пятерке нахалов собственные шпалеры – одной «Глок», у другой «Беретта», у третей «Чешска збройница». И нашим героям тут же стало понятно, как на духу, что пятеро тамплиеров явились сюда не по их души, а для ломки кайфа незнакомым дородным дамам.

Кто были эти три столь заинтересовавшие молодежь веселые мотроны, шут знает, может быть, королевы питерских бензоколронок, может быть, комитет бизнес-леди, не пускающий тамбовцев в сферу крышевания над гостиничным сектором. А может быть тайный союз маркетологов, считающий, что пора переделить рынок наружной рекламы Петербурга. В любом случае на лицах обеих сторон читалась бескомпромисность и готовность жать на пусковые скобы огнестрельного оружия, стволы черными живоглотными зрачками уперлись в лбы. Смерть зыркала в обе стороны, хотелось ей, жадной, в смак побезобразничать на здешнем танцполе.

Только насосавшийся к концу смены бармен не учитывал происходящего. Его жизненное пространство сузилось до дистанции, куда он еще мог, сползши на пол, дотянуться рукой. Под руку ему попалась бутылка шампанского «Граф Голицын». Не долго колеблясь. Представитель администрации развинтил фольгу и проволоку, и шутихнул пробкой в строй бутылок кампари, текилы и виски. Пробка по боулинговому метко попала в бутылку с кальвадосом, откуда и отпито было всего сто грамм. Тем не менее кальвадос не стал вести себя словно Ванька-встанька, а чистосердечно грохнулся со стойки на пол. Грохот кончины бутылки не позволило бармену расслышать небоулинговый грохот в зале.

Понимая, что лучше им оставаться чужими на этом празднике жизни и смерти, Алина, Валера и Максим мимо погруженного в блаженный аут бармена через кухню, снаряженную всех необходимым для приготовления суши, через подсобные коридоры, пропитанные неистребимым кулинарным амбре, дернули из понтового торгового центра.

Только оказавшись за три квартала троица обратила внимание, что собственную обувь они оставили в зале[41] и теперь обуты черти во что. Но вернуться никто не предложил.

* * *

Громоздкая полевая рация теперь переселилась под стол отсутствующего Максима Максимовича Храпунова, опустим все иезуитские наименования должностей и чинов. Эдик обнаружил ее, плюхнувшись в кресло и осознав печальный факт, что ноги придется поджимать.

– Сестра Раиса? – властно прогремел голос Эдуарда Перова. – Почему рация до сих пор не сдана в хранилище? – Сегодня Перов был одет в лучшее из китайско-турецкого барахла, которое можно найти на вещевых рынках.

– А я откуда знаю? – сестра Раиса сличала последнее издание Брема Стокера с каноническим гриммуаром от Сойкина, делая пометки химическим карандашом. Мысли сестры Раисы витали галактически далеко: жизнь не задалась с утра, сестра вспоминала с мазохиз(харизмо)матической сладострастностью – будильник продолжал зудеть, сколько она ни пыталась его урезонить, он звонил и после десятого нажатия на пимпочку, и тогда, когда сестра забаскетболила его в форточку. А когда изнуренная войной с будильником Раиса отправилась на кухню завтракать, наша синечулочная дева обнаружила, что в банке с манной крупой завелась моль. А в метро в голову сестры пришел запоздалый совет от ангела-хранителя, что швыряться будильником не стоило, следовало вынуть из евоных внутренностей батарейку.

Сестра Раиса машинально переворачивала пальцами страницы Стокера. Сестра безмерно страдала, и обращала внимание на Эдика не более, чем на собственную тень.

Рабочий день только начался, планы на сегодня у штатного авгура ИСАЯ Эдуарда Перова были самые радужные.

– Дина Матиевна в приватной беседе, – значительно смерил взглядом неказистую сестру Эдик, – намекнула, что рассматривает вашу кандидатуру в качестве хранителя исаявских арсеналов. Не скрою, мое мнение о вас, как об исполнительном сотруднике, может качнуть чашу весов в выгодную сторону. Но прежде такое мнение у меня должно создаться. Кстати, где сестра Алина?

Сестра Раиса Ивановна одолевала девятнадцатую страницу, сестра Лариса Сергеевна заворожено уткнулась в монитор компьютера. Перов к великому удивлению вдруг понял, что к его речам не очень-то прислушиваются.

– Сестра Раиса?

Сестра Раиса перевернула страницу. На столе у Ларисы затрезвонил радиотелефон – трубка без шнура (Однажды некий понтифик заговорил проводную связь, и провод чуть не задушил дежурного офицера, пришлось тратиться на модернизацию). Лариса сняла трубку безупречно отманикюренными пальчиками:

– Мне второй раз выставили квартплату за один и тот же месяц! – гневно загремела трубка.

– Позвоните деньков через тридцать, – надменно процедила сестра.

Адмиралтейский райотдел ИСАЯ маскировался под контору маловнятного назначения в бескрайней и мутной структуре Комитета жилищного хозяйства[42]. Иногда сюда звонили с жалобами какие-то жильцы, иногда безапелляционным тоном некие генералы коммунального быта вызывали «представителя» на ковер, эти вызовы, впрочем, благополучно манкировались.

– Сестра Раиса, я к вам обращаюсь! – Эдик подумал, что стол Храпунова стоит неудобно, и лучше его передвинуть к окну.

– Слушаю, брат, – нехотя оторвалась от черно-романтической прозы сестра.

– Не брат я тебе. По рангу, напоминаю, «отец». Сестра Раиса, в виду того, что в скором времени вам предстоит заведовать хранилищем ИСАЯ, приказываю доставить туда рацию. – Еще Эдик бы выписал настоящий штатный череп, хрустальный шар диаметром с пляжный мяч, и украсил бы стол, как у Дины Матиевны.

– А почему я? У меня столько дел возбуждено, вы за меня раскрывать будете?

– Потому, – повысил тон Перов, – что я сейчас временно исполняю обязанности начальника Адмиралтейского райотдела и здесь приказываю.

– Того же серийного маньяка-хиллера кто выслеживать будет? Подойдет этот тип к ничего не подозревающей какой-нибудь засидевшейся над квартальным отчетом бухгалтерше где-нибудь ночью на трамвайной остановке, перебросится парой фраз о плохой погоде, потом ворковать начинает, приобнимет за бочок, все время завораживающе шепчет на ушко «Манна-мана», и спокойненько так наматывает чужие кишки на локоть. Жертва в трансе. Потом Манна-мана себе уходит, жертва падает бездыханной, живот цел...

В общем, через семь минут препирательств сестра Раиса Ивановна отбыла вместе с рацией, если возжелает на такси, то за свой счет. Эдуард блаженно вытянул ноги под столом, у него на сегодня были большие планы. Если задуманное выгорит, Эдик во-первых, реабилитируется перед Матиевной, да и перед архиереем за неприятность на смотре. Собственно, выпорхнувшие из рукава голуби послужили штатному авгуру в плюс: архиерей запомнил Эдика, Матиевна тоже выделила Перова из безликой массы подчиненных, доверила секретное поручение, и если Перов оправдает доверие, он взлетит высоко. И это уже не иллюзия.

– Сестра Лариса, я рассчитываю на вашу помощь. Надеюсь, нет необходимости объяснять, что все, чему вы окажетесь свидетелем, следует хранить в глубокой тайне. – Голос Эдика в сухом воздухе казенного помещения звучал наэлектризованно.

Сестра Лариса нехотя отвернула голову от неотвратимо мерцающего экрана:

– Ну, что еще? – она гуляла по сайтам зарубежных брачных агентств в Интернете с инспекцией, не объявился ли после ее прежнего посещения какой-нибудь завалящий директор швейцарского банка или, на худой конец, шейх с матримониальными планами.

Ладно, Перов решил не давить, а интриговать:

– У вас есть свечи?

– Романтические ужины в рабочее время запрещены. – Лариса еще не въехала, что Перов умышленно остался с ней в конторе наедине, и насколько все серьезно.

– До ужина, уважаемая Лариса Сергеевна, нам еще многое успеть надо. Вам знакома эта вещь? – Эдик потряс в воздухе, будто пачкой денег, зажигалкой.

– Сперли у Максимыча? – Иностранные соискатели российских невест отарой проходили по дисплею, каждый на порядок солидней Перова, этого понаехавшего в Питер провинциала из дикого городка, где достопримечательностей – Театр юного, но очень гордого зрителя да памятник неизвестному омоновцу.

– Нет, ваш бывший сам обронил. – Не стал обижаться на грубость Эдуард, он был выше этого. – Сейчас мы с данной зажигалкой произведем простенький обряд. И если вы, как сотрудник, хорошо знавший гражданина Храпунова, окажете мне посильную помощь, вероятность того, что солярование подействует, увеличиться. – А это, во-вторых, промолчал Эдик, позволит доказать Матиевне и прочим сослуживцам-насмешникам, что Эдуард Перов обладает магическим талантом, и нет у него надобности втихаря списывать гороскопы из газеты «Асток-пресс».

«Оба на!» – подумала сестра. Этот чупа-чупс с шелушащимися, будто ошпаренными, щеками круто взялся и, похоже, перспективен. И, опять же, похоже, что Максиму Максимовичу не суждено вернуться в кресло начальника райотдела. Век живи – век акстись. Иноземные женихи на мониторе поблекли.

– Какой именно обряд? – позволила проскользнуть в голосе капельке заинтересованности миниатюрная Лариса, вспорхнув длинными, будто поля сомбреро, ресницами. – Ставить свечи у зеркала, и в полночь глядеть, кто станет новым начальником отдела?

– Нет, мы будем делать куклу с принадлежавшим Максиму предметом внутри. Найдутся здесь свечи, на худой конец просто воск, стеарин, сургуч, пластилин?.. – Челюсти Эдика выстреливали слова с превеликой вескостью, это были идеальные механизмы для производства убедительных речей и проветривания кариеса.

– Мыло сойдет? – чуть более заинтересованно откликнулась сестра. «Тра-ля-ля» – удивилась она. Он уже командует, и она почему-то позволяет ему здесь распоряжаться.

– Мыло – это прецедент! – восхищенно поскреб шелушащуюся щеку Перов. – У тебя золотая голова!

Сестра Лариса прогулялась в туалет. Зазвонил телефон, Перов был вынужден поднять трубку.

– У вас есть вакантная должность электрика, – не спросила, а как бы поделилась конфиденциальной информацией трубка. – А у меня на примете как раз имеется кандидат, не пьющий, работящий. Это мой зять.

– Какая еще должность? – честно не понял Перов.

– Я же вам человеческим языком объясняю. Вашего электрика только что убило током...

Вернувшаяся Лариса раскрыла перед носом авгура мыльницу, мыло пахло яичным желтком. Она испытывала дикий прилив энергии, даже ладони зудели.

– А в чем мы его растопим? – выдал Эдик, что в хозяйских делах он полный нуль.

– Да хоть в кофейнике, – пожала плечами Лариса. Приключение ей нравилось все крепче. Это было стократ интересней, чем париться в дорогом кабаке и учитывать, как морщится кавалер, когда ты заказываешь, не проверив в меню цены.

И, в-третьих, тайно ликовал Эдик, сегодняшний подвиг позволит ему вытравить из фарфоровой головки этой надменной девушки последние симпатии к бывшему начальнику Храпунову. И это тоже не иллюзия, женщины предпочитают победителей.

Поняв женской интуицией, что в быту Перов беспомощен, будто одуванчик полевой лекарственный, Лариса сама набрала воды в триумфиально сияющий благородно-черными боками тубус электрокофейника, вытряхнула мыло из мыльницы в воду и включила электричество.

Лариса немного злилась, но вот новость – не на штатного авгура ИСАЯ, а на себя. За то, что в предыдущее рандеву поленилась использовать против Перова приемчики из богатого арсенала. Во-первых, это взгляд глаза в глаза, да так, чтобы ресницы на максимальную высоту, чтобы влажные губы чуть приоткрылись, и ты их, словно от девичьего смущения этак нежненько поглаживаешь язычком. Во-вторых, она ни разу, якобы в растерянности, не прикусила жемчужными зубками маникюр мизинца. В-третьих, не нашла повода встать у окна, чтобы солнечный свет сквозь одежды намекнул на безупречность точеной фигурки.

Чайник закипел, мыло растаяло, и жир забулькал вулканической лавой поверх кипятка.

– Давай формочку, – от усердия у Ларисы над губой выступила капелька пота.

– Какую формочку? – нехотя оторвался от созерцания этой красоты Перов.

– Ты что, формочку под куклу не приготовил? Я кофейник испортила, я мыло нашла, а что сделал ты?

– Выливай в мыльницу, – наконец, проявил смекалку Эдик. Положил на донышко пластмассовой миниванночки злополучную зажигалку. – Давай, лей сверху, только осторожно, не ошпарься, – и не удержался от почесывания шелушащейся щеки.

Сестра пожала плечами (признаться, роль исполнителя ее привлекала меньше, чем амплуа руководителя проекта, но ладони хищно зудели) и бережно слила в половинку мыльницы испускающую миазмы яичницы ворвань.

– Ты в художественной школе учился? – У Ларисы имелось в загашниках фотографий зарубежных женихов на три кило, а вот фото отодвинутого шефа отсутствовало. А насколько она представляла ритуал, от портретного сходства колдовского продукта и сакраливаемого пациента зависел успех.

– Нет, но я много чертил гороскопы. У тебя есть, чем рисовать?

– Фломастер подойдет? Вон в офисном наборе дюжина засохших.

– Слишком тупые.

«Сам ты – тупой!» – хотела сказать Лариса, но удержалась.

– Канцелярские кнопки, шпилька для волос? – сестра азартно потирала руки.

– Слишком короткие и неудобные.

«Сам ты короткий и неудобный», – не произнесла вслух Лариса. Сестра Лариса, также умолчав, что в сумочке прячется приличный маникюрный набор, не жалея лака на ногтях, принялась рыться в ящиках собственного стола. После пятого каталога брачных объявлений – только глянцевые, ни единой дешевки – на свет появились парикмахерские ножницы. С зазубринами за беспорочную долгую службу – не жалко. Эдик засопел от усердия, склонившись над мыльницей, он был серьезен, как человек вынимающий занозу.

Лариса от мужского внимания пришла в лирическое настроение, девушке вспомнились стихи, некогда ей посвященные отвергнутым поэтом-песенником:

Твоя рука в моей руке, в моей ноге заноза.
Пойдем под ручку налегке навстречу злым склерозам!

Стихи в отличие от отверженного автора сестре нравились, но отвлекаться на мирское ностальжи не было времени. Претендент на место шефа демонстрировал соблазнительную беспомощность, как тут промолчать?

– Гороскопных талантов для достижения портретного сходства мало. Ну, где ты царапаешь? Разве у него такие брови? – глядя, как старается вооружившийся ножницами Перов, критиковала сестра Лариса Сергеевна. – Дай, я.

Перов был сама покорность.

– Брови у него чуть на излете, – принялась ковыряться ножницами в застывающем мыле сестра, будто скульптор над гипсом. – Скулы не такие покатые, и подбородок не квадратный. – Непроизвольно она чуть приоткрыла влажные губы и этак нежненько принялась щекотать язычком. А когда закончила труд, задумчиво прикусила жемчужными зубками маникюр мизинца, разглядывая содеянное. – Похож?

Перов ощутил укол ревности к личине в мыльнице и сам себе удивился – с какой это стати?

– Я нанесу ему удар в лоб и... наверное, в скулу, – взял Эдик ножницы обратным хватом, будто уголовник финку. – От удара в мозг он потеряет проклятый заклятием «Пешка-Ферзь» разум и не увидит причин, почему бы ему не придти в ИСАЯ. От удара в скулу у него начнется нарыв, врачи помочь не смогут, и он будет вынужден обратиться за помощью в ИСАЯ. Глаза трогать не будем, чтоб он быстрее нашел дорогу в ИСАЯ.

Эдик с душой замахнулся, ударил, промазал, острие ножниц пришлось на кромку мыльницы. Та взлетела, кувыркаясь в воздухе, будто испуганная лягушка. Левой рукой авгур Перов попытался мыльницу поймать. Вместо мыльницы рука в воздухе встретилась с острой зазубренной кромкой ножниц.

Кровь Эдика оросила каталоги брачных объявлений. Рана на ладони была не глубокая, но кровоточила, дай Боже иной нефтяной скважине. Сестра Лариса Сергеевна посмотрела на все это и решила, что незачем больше строить глазки такому придурку. Над запекшейся кровью она найдет время произвести обряд приворота, и там уже будет не важно, окажется ли в кресле Храпунова новый начальник, все равно быть облупленному фрукту у Ларисы под каблуком.

– Наверное, ты из тех, кому лучше посидеть на берегу и подождать, пока мимо проплывет труп врага, – выдала Лариса лишенный тепла вердикт. – Где-то у нас были бинт и йод.

Зазвонил телефон, Лариса, безжалостно позволяя авгуру истекать кровью, подняла трубку.

– Я слыхал, – заговорщески спросила трубка тенорком, – вы покупаете человеческие органы для трансплантации? Почем вы берете усы и брови?..

* * *

Валера повертел в руках повешенный на плечики пиджак, прижал к собственной фигуре и посмотрел в зеркало. Очевидно, отражение не произвело на специалиста по парфюмерной магии художественного впечатления, и пиджак отправился обратно – на вешалку, лязгающую плечиками с полусотней такого же и иных покроев пиджаков.

– А через кого ты проведал, что зелье у Богдухана есть? – без восторга путешествуя рукой по вывешенным в ряд пиджакам, поинтересовался Валера.

Хотя они в паре работали уже разумное количество часов, оба, являясь профиками, скупились делиться наработками и не забывали пинать друг друга подковырными вопросами.

– Мне удалось выйти на одного человечка, – Максим типа рассеяно крутил вертушку с галстуками, – Естественно, он не шарил, что я из ИСАЯ, – Храпунов типа остановился на галстуке в крупную шоколадную клетку, – Этот молдаван торговал фальшивыми визами в США, и ему требовались Злаки для приворота консульских чиновников – чтоб стопроцентно доверяли. Наш смертный не подозревал, кто такой Богдухан на самом деле, в смысле – в ауре. Но знал, что шестерки Богдухана продадут и отца родного, если предложить хорошую цену. Я прикинулся денежным мешком, и мирянин позвал меня в долю, – Максим только большим напряжением воли заставил себя тут же не примерить понравившийся галстук, – У этого гладиолуса, что мне реально понравилось, была классная фетровая шляпа...

Выпавшая из разговора сестра Алина то и дело поглядывала на полки с трикотажем. Ей очень нравились рукава «летучая мышь». К такому джемперу она бы одела любимые туфли на танкетке с открытой пяткой и перепонкой на петле. И все мужики падали бы к ее ногам.

– Три тонны Злаков, это не иголка, – задумчиво изрек Максим и вдруг пристально уставился на роскошное длиннополое пальто: в елочку, с меховым воротником. И в глазах разжалованного исаявца загорелся охотничий азарт.

Чтобы не нарваться на случайных знакомых, трое изгоев, обутых в обновы, с на этот раз спрятались в магазине мужской верхней одежды. Хозяин магазина считал эту одежду элитной, редкие посетители со своей стороны приходили к выводу, что хозяин – очень жадный человек.

– Макс, – стала предельно серьезной Алина, – Это прекрасное пальто, просто великолепное. Но тебе не подойдет. А приворотное зелье я бы, будь главным злодеем, спрятала где-нибудь рядом с «Водоканалом», чтоб всегда под рукой. Я правильно поняла, что приворотные Злаки зарядят в водопроводную воду, чтобы все проголосовали за Костромина?

– Ну, ты даешь, Линка – Это ему-то не к лицу такое пальто? В самый раз пальто, доверься художнику, – явно думая никак не о шмотках, выдал вердикт Валера.

– Надо проверить, нет ли поблизости от «Водоканала» гомеопатических аптек? – стала другими глазами смотреть на пальто сестра Алина.

– Нет, не буду я покупать это пальто, – тяжко вздохнул Максим, – Да и Богдухан не такой колдырь, чтобы хоронить зелье рядом с «Водоканалом». Подальше положишь, послаще лизнешь.

К троице, старательно-трудологически улыбаясь, приблизился продавец. В форменном сюртуке, с бейджиком «Вольдемар Тарасенко» на груди. Не красавец, но что-то в нем было, и Алина улыбнулась в ответ на всякий случай.

– Ну, как, выбрали?

– Слишком молодежное, – вроде бы сомневаясь, пробурчал Максим, глядя не на продавца, не на пальто, а на Алину. Подаренная девушкой продавцу улыбка навела Храпунова на некую, пока еще смутно формулируемую идею.

– Ну что вы. Это мода теперь такая. Последний фасон, – не очень убедительно сказал продавец, потому что в первую очередь поедал Алину глазами.

– Мода? – саркастично переспросил Максим, – А как вы считаете, в противостоянии дизайнера «Гуччи» Тома Форда и хозяина эЛВээМНа Бернара Арно кто победит? Окажет ли содействие Форду владелец сети универсамов «Принтемпс» Франсуа Пино? Приобретет ли «Гуччи» контрольный пакет акций марки «Александер Мак-Куин»? И вобще, получит ли «Гуччи» титул первой модной компании две тыщи четвертого года? Я это спрашиваю не просто так. Кто станет первым – будет диктовать фасоны начала следующей пятилетки. А я не настолько богат, чтобы покупать дорогую вещь на один сраный сезон.

Умиротворенной по жизни Алине стало душевно-жалко посрамленного приказчика, и она отмерила Вольдемару следующую улыбку из просторного арсенала. Ободряющую.

– А есть такое же, но не приталенное? – как ни в чем не бывало, сказал Максим столь проникновенно, словно всю жизнь мечтал о таком же, но не приталенном пальто.

Продавцу до жути не хотелось отваливать, ему хотелось тянуть время, пребывая рядом с незнакомой, но такой симпатичной девушкой. И пусть этот сноб стебется сколько угодно.

– Надо на складе посмотреть, – со скрипом признался Вольдемар Тарасенко.

– Ну? – подхлестнул продавца Валера, которому весьма не понравились пробегающие между Алиной и продавцом флюиды-искры.

– Сейчас проверю, – и продавец Вольдемар без всякого энтузиазма отправился в отдаленные дебри брюк, пиджаков и галстуков.

Проводив работника торговли глазами, выпестовавший идею Максим заговорил неожиданно апломбно:

– Слушай, ведь вряд ли Богдухан будет дробить партию? Так?

– Так, – согласился Валера, еще ничего не подозревая. – Это неудобно, да и больше риска – больше сакраликов к операции привлекать надо.

– А теперь скажи мне, как лучший спец по парфюмерной магии, неужели три тонны приворотного зелья не будут фонить? Фонит же у нас Ленинградская атомная станция!

– Конечно, должны. Испарения там, пылеобразование... То да се.

– А сильно они будут фонить? – с азартом, будто футбольный фанат, проведавший про подкуп судьи, двигал идею Максик. – И что будет с теми, кто зачерпнет этого фона? Что станет с их любвеобильностью?

Валера, наконец, впитал идею и хлопнул себя по лбу:

– А я, кретин, никак не могу просечь, куда ты клонишь. Еще как будут фонить! Через девять месяцев ближайший роддом побьет все рекорды по младенцам – так будут фонить три тоннаря приворотных Злаков Зодиака!

– У нас нет девяти месяцев форы, зато... – хитро улыбнулся Максим. – Зато в нашей компании имеется прекрасный индикатор. Не индикатор, а настоящий счетчик Гейгера!

– Ребята, вы что: с ума посходили? – возмутилась врубившаяся, куда клонит Храпунов, сестра Алина, – Ребята, я так не согласна!

– Сестра Алина, – в голосе Храпунова загудели стальные струны, – От вас зависит успех операции! – далее Храпунов заговорил совсем иначе, как старый приятель, – Ну же, Алинка! Всег-то и делов, что покататься по городу, да поискать место, где тебе начнут нравиться даже те замухрышки, мимо которых ты раньше проходила, как каравелла.

Алина ничего на это не сказала, а посмотрела в лицо Валере.

– Раз надо... – промямлил, пряча глаза, художник.

– Ладно, пожелайте мне легкого поведения! – зло фыркнула сестра Алина и решительно на каблучках развернулась к выходу, – Да здравствует Эра Вожделея!

И волокущий на плече неприталенное, как заказывали, пальто приказчик увидел лишь три удаляющиеся спины неслучившихся покупателей. Вольдемар Тарасенко выпал в осадок, как волосы у облучившегося мичмана. И настроение у приказчика испортилось на целый только начавшийся день: не потому, что продажа сорвалась, а потому, что ушла, не оставив телефончик, девушка его мечты.

* * *

Дина Матиевна сегодня одела дорогущее шерстяное платье с воротом ручной вязки, кроме прочих аксессуаров повесила на шею пуд янтаря. Выглядела она безупречно, только это ее не радовало. Она сидела в обшитой мореным дубом, но имеющей безжалостные признаки обветшания кают-компании и сходила с ума от скуки. Ее собеседники только начали рассуждать по делу, а она уже заранее жалела зря потраченное время. Стратегически правильнее было бы не маячить здесь буруном, а продрейфовать в ГУВД и, наконец, оттарабанить доклад семи посвященным полковникам. Но здешние собеседники теперь не отстанут, пока не выговорятся.

Первый тленник вещал, мешая романтику с прагматизмом. Этакий революционный матрос-браток в засаленном тельнике. Все при нем – сизые татуировки, клеш, анархические нечесаные патлы и пузо, не помещающееся в тельник, и нагло демонстрирующее пуп.

– Хозяйка, нам–татарам – до балды где тралить, куда нырять. Ты вот правду скажи, какое довольствие наемным морским волкам обещаешь? Какой харч, какие премиальные? Мы ведь – не кочегары и не плотники, мы люди особой породы, с тонкой организацией души, и задаром в водолазный костюм не полезем, пучина халявы не прощает.

Солнце перевалило через меридиан и впилось в многострадальные книжные корешки, ударило в стекла полок, в полированные дверцы шкафа, и злобные зайчики задрожали на мутной бронзе барометра. По аурам троицы Дина Матиевна легко прочитала, что китобои, мягко говоря, с бодуна. И еще заметила, как второй мореман пнул революционного братка под столом ногой, дескать, дешево запрягаешь.

– Ваше предложение очень интересно, – подарил Матиевне второй тленник скупую мужскую улыбку, от которой, наверняка, таяли катаемые на яхтах иностранные старушки-туристки. – Только добывать сокровища со дна морского ой, как не просто… И по морскому кодексу все, поднятое со дна, принадлежит только тем, кто это поднял. Конечно, вы – спонсор, и имеете первоочередное право на долю. Вопрос в том, какой размер этой доли.

Ее, наивную, пытались грубо развести, морские котики не въехали, кто к ним пришел. Такую наглость Дина Матиевна не смогла проглотить, хотя про себя успела решить, что глубоко ей до экватора, о чем бы эти похмельные дельфины ни сутяжничали.

– Тюлени, я ставлю вопрос так: вы – наемная рабочая сила. Оплата строго фиксированная. Если согласны опускаться на дно на таких условиях, ударим по рукам. Если нет, я водолазов в порту найму.

– А вы представляете, сколько они заломят? – взвился второй, будто ему наступили на любимую мозоль. Этот ловец чужого жемчуга походил на Ихтиандра из древнего советского фильма «Человек-амфибия», гибкий красавчик, гроза сухопарых престарелых туристок. – Лады, забудем про морской кодекс, – оперативно умерил аппетит второй. – Но для подъемных работ потребуется особое оборудование. Кстати, я подскажу, где можно купить самое надежное.

– Вот вы тут про порт упомянули, – вкрадчиво подал голос третий, он до поры ждал в засаде. Начальница ИСАЯ про себя окрестила его пиратом. А почему бы и нет? Одноглазый, загорелый, как черт, сильные жилистые руки в шрамах. – И очень умно поступили. И я позволю себе задать следующий вопрос, а на фига вам сдались сокровища, которые обозначены на вашей карте, когда в самом порту добра выше адмиралтейской иглы? Хотите, я перешепнусь с парочкой приятелей, и мы организуем весьма прибыльное предприятие? – Этот осьминог вообще не желал мочить обросшую ракушками корму в холодной воде, но и упустить инвестиционный авианосец, за который выдавала сегодня себя Матиевна, не торопился.

Дина Матиевна явилась сюда от безысходности, покуда все ее операции по поимке русалок оканчивались фиаско. Ночные патрули по болотам откровенно манкировались подчиненными. Нет, не откровенно, бойцы сообразили, что проконтролировать, сидишь ли ты в трясине по уши, или смотришь с дивана по телику Тарантино, у начальства особых возможностей нет. Поэтому с утра являлись на службу в рыбацких сапогах, кропотливо извазюканых в луже перед гаражом горуправы ИСАЯ, и требовали отгулы. И вот Матиевна нашла выход: в аналитическом отделе ей сварганили карту затонувших кораблей Финского залива и искусственно состарили. С этой картой она явилась в яхт-клуб, надеясь навербовать здесь энтузиастов. Они будут искренне считать, что охотятся за сокровищами затонувших кораблей[43], но на самом деле под старым добрым гипнозом станут мутить воду антирусалочьими ингредиентами, теоретически русалки должны будут переселиться ближе к берегу, тут исаявский спецназ их и… Но с энтузиастами промашка вышла, не обретались в данном яхт-клубе особи этой породы.

– А вот у меня еще вопрос, – хлопнул ладонью с обкусанными ногтями по столу революционный браток, на запястье шевельнулась татуировка: растопыривший клешни краб. – Знаешь ли, хозяйка, что полагается включать в паек? И спирта надо пару канистр на палубу погрузить. Растираться после ныряния.

– И у меня вопрос, – перебил коллегу, чтоб тот не ляпнул лишнего, Ихтиандр и пульнул в Матиевну кильватерной улыбкой. – Когда мы все богатства выловим, куда снаряжение девать будете? У меня есть приличные знакомые, которые скупают бэу.

Дина Матиевна ответила что-то пустяшное, вопрос про паек повернул ее упаднические вспоминания к операции «Выловим за три часа». Поскольку русалки – суть водная нечисть вампирского толка, питающиеся разве что не кровью, а людскими эмоциями[44] – была сделана попытка отсечь русалок от источников ментального питания. В пропаганду отказа от страха перед щекоткой вбухались адекватные суммы. В приличных журналах были проплачены пространные статьи, развенчивающие эротическую привлекательность щекотки… А в итоге пшик.

В кают-компанию после вежливого стука заглянул вестовой. С таинственным видом, будто здесь плетется заговор против Путина, он сообщил:

– Дина Матиевна, это вы? Вас там какой-то сухопутный мужчина разыскивает.

– Я вас оставлю на минутку, – ожила Матиевна и, отсвечивая янтарем, покинула стены из мореного дуба.

Снаружи катились к берегу барашки волн, бриз ерошил снасти покачивающихся на приколе яхт, скрипело дерево об дерево. Оказавшись на чем-то дощатом вроде пристани, Матиевна с кайфом подставила лицо свежему ветру, и даже на секунду перестала жалеть, что манкирует доклад перед семью полковниками. Но куцый обмылок хорошего настроения, который только успел постучаться в женское сердце, всполошено упорхнул, лишь взгляд Матиевны встретился с взглядом Конца Празднику.

– Мне придется обзавестись телохранителем, причем, чтобы он телохранительствовал именно от тебя, – грубо пошутила начальница.

– Дина Матиевна, есть очень важная информация, которую я не посмел доверить мобильному телефону.

Господи, как ей не хотелось знакомиться с важной информацией. Здесь, в яхт-клубе, ветер нашептывал совершенно другие желания, и солнце, осторожно гладящее лицо лучами, ему вторило. Но служба есть служба.

– Валяй.

– Вскрытие показало, что старуха-киллер из Богдухановского преступного сообщества и владелец магазина «Чай-кофе круглосуточно» тризнанулись с идентичными симптомами. Почерк один и тот же.

– Отец Толик, ты все знаешь. Может, ты назовешь и имя убийцы? – Дина перестала подставлять лицо ветру и солнцу, хорошего понемножку.

Дина смерила подчиненного взглядом. Маленький, толстенький, грязноватый человечек неопределенного возраста, в сереньком обтерханном костюмчике: брюки дудочками, спустившиеся носки, тоже серые, и серые же от долгого употребления штиблеты, никогда не знавшие ни щетки, ни гуталина, ни суконки. И серенький скрученный галстук с узлом, как говорят англичане, под правым ухом. Человечку этому было жарко, он так спешил, что взопрел, пухлое лицо его было красно и покрыто мелкими бисеринками пота, влажные белесые волосенки прилипли к черепу, сквозь них просвечивало розовое.

– И второе, – субординационно-вежливо улыбнулся подначке Звиздец Празднику. – Посреди ночи в головной офис прибежал Воскобойников, на полном серьезе уверенный, дескать, ему присвоили очередное звание. Дескать, ему по телефону сообщили.

– Мне начинают надоедать эти шуточки подчиненных друг над другом. Пора выявить зачинщиков и наказать, дабы другим неповадно было.

Отец Толик покорно чиркнул птичку в расползающемся блокноте. Но, оказывается, он еще имел, что сказать.

– Так вот с горя Воскобойников подал докладную записку. И там новые предложения по антирусалочьей деятельности. Очень дельные, никто не ожидал, что Воскобойников умеет думать.

Если бы Дина Матиевна в силу игры судьбы родилась не человеком, а сеттером, она сейчас бы приняла охотничью стойку.

– Ты на машине? Немедленно в контору! – распрямила спинной хребет трубой начальница и спохватилась. – Да, загипнотизируй этих, что в каюте заседают, пусть все забудут, и вестового не пропусти.

– Все забудут?

– Ну, пусть верят, что с утра спонтанно надрались кубинским ромом. Но обыденно, без особого фанатизма и изнурительного бодуна на следующий день.

* * *

– Ребята, вы бы толком объяснили, что мы ищем? – ныл ворочающий руль вправо-влево шофер.

– Тихо-тихо. Нэ мэшай! Один собак бэшенный сэстру опозориль. Поймаэм, жениться будэт, как милэнький! Да?! – отмахнулся Максим и с переднего сиденья повернулся к Алине, – Ну как?

Такси добросовестно тряслось по колдобинам улицы Седова вдоль грязной стены какого-то чумазого завода. Собачьи какашки украшали придорожье, словно морские звезды шельф. Алина добросовестно пялилась в окно, провожая каждого пешехода мужского пола пытливым пополам с девичьей тоской взглядом. Такая работа ей явно не доставляла удовольствия.

– А вот тот, с овчаркой, ничего себе? – прервав мурлыканье какой-то мелодии, с надеждой спросил Валера.

– Подонок, – процедила Алина, – И он – подонок, и ты! – однако интенсивное наблюдение не прекратила.

– Вот через два дня вы так уже не поездите, – злорадно сказал шофер.

– Па-а-чэму? – без интереса откликнулся Максим, вертящий головой по сторонам, будто спящий жилец, поскупившийся купить фумигатор.

– А бензин опять подорожает! – злорадно сказал шофер, – Сразу после выборов и подорожает!

– А ти откуда знаэшь? Здэсь павэрни, – ткнул пальцем направо Максим, – Па-а-пробуэм Масковский район, а па-а-том махнэм на Юго-Запад. Да?!

Такси повернуло, но пейзаж за окном не изменился. Грязные коробки домов, унылые грязные заборы, почти лишившиеся листьев закопченные редкие деревья. Одним словом – промзона.

– Ребята, я еще – час от силы. У меня сменщик! – снова заныл шофер, – Кто он хоть такой, этот «собак бэшенный»?

– Он тот, из-за кого мэня станут називат «убийц бэшенный»! Да!?

– А, может, кликнуть сестер? – попыталась зацепиться взглядом за понуро бредущего ветерана Алина и, зажмурив на пару секунд уставшие, словно после ночи за компьютером, глаза, потрясла головой, – В три раза быстрее бы город прочесали.

– Что, их тоже опозорили? – заерзал заинтригованный шофер, обгоняя тяжело груженный ни шатко, ни валко ползущий «Камаз». – Одновременно?

– Ну, как? – загорелся надеждой, имея ввиду оставшегося за кормой ветерана, Храпунов.

– Отстой, – скривилась, будто после третей сигареты подряд, ерзающая от несчастья Алина, – Серьезно, давайте я сестрам звякну, скажу, что переезжаю на новую квартиру, и нужно помочь паковать вещи... – Алина прочитала по лицам спутников, что идея хромает, не вызывает энтузиазма, вообще – порочная идея, (какая дура тут же не отмажется неотложным визитом в косметический салон?) и быстро поправилась. – Лучше скажу, что есть компания симпатичных мальчиков...

– Отстой. В смысле – глагол, – прервал ее Валера, обидевшийся на «подонка».

– Вот бабы! – возмутился шофер, – Тебе чепчики для будущего мальца штопать пора, а ты плэйбоев никак из головы не отцедишь!

– Или будто есть лишние билеты на концерт Меладзе... – Алина пропустила мимо ушей шоферскую (заодно и Валерину) реплику, – Хотя Райку на Меладзе не купишь... Придется все же на компанию мальчиков. Хотя и тут Райка, как якудза, заговор молчания... Наша сестра предпочитает непорочное зачатие порочному незачатию.

– Сестры отменяются, – веско отчеканил Максим, – Их пасут по уровню «Ребенок Розмари»[45]. Думаешь, как ИСАЯ на моего приятеля в метро вышло? А на Валерину раздолбанную квартиру? Через ваши бабские длинные языки, – Храпунов задумчиво поскреб щеку и перевел взгляд на Валеру, – Может, попробуем загерметить приятеля, который тебе меня заказывал? Авось на заказчика выведет?

– Да я его с дуру флюиданул, – нехотя признался Валера.

Шофер покосился на пассажиров, но задать вопрос, куда делся акцент, не рискнул, а только вжал голову в плечи. Товарищу было очень и очень напряжно. Если бы нынешние пассажиры согласились высадиться здесь и сейчас, он бы не заикнулся про деньги. Бывали в жизни таксера очень неприятные истории, и семьдесят пять процентов неприятностей начинались приблизительно так – садятся в машину два мужика и смазливая краля, и начинают мозги пудрить.

– Тогда не помешает проведать труп, – концептуально подмигнул в зеркальце заднего обзора Максим Валере.

– Ребята, у меня сменщик. Мне пора в парк! – дрожащим голосом проблеял шофер. «Если мне накинут струну на шею, – тасовало его сознание одну картинку страшнее другой, – кто выведет сегодня вечером собаку? Она ведь ковер загадит…»

– Слюшай, дарагой! – небрежно отмахнулся Храпунов, – За-а-чэм вэдешь сэбя, как гнильой мандарын? Хочэшь, я тэбэ саблю подарю шантарской работы?

Таксист оторопело заткнулся. Что и требовалось.

– А вот этот? – ткнул пальцем Валера в выбирающегося на обочину из навороченного «Мерседеса» круто упакованного атлета, – Неужели у тебя даже на этого терминатора ничего в груди не шелохнулось?

И тут Алина истошно завопила:

– Тормози!!!

– Что!? Что случилось?! – в один голос аукнулись Максим и Валера. – Проняло?!

Шофер проехал еще метров тридцать и прижался к тротуару.

– Значит так, – во все голосовые связки заявила сестра Алина, от гнева ее щеки стали цвета фламинго, – Вы, козлы, своего добились! Меня теперь от любого мужика мутит! Меня сейчас даже от Алена Делона стошнило бы!

Максим поскреб скулу, через зеркальце заднего обзора переглянулся с Валерой и изрек со значением:

– Ну что ж. В морг, так – в морг.

Валера, не разжимая рта, замурлыкал свою загадочную мелодию громче. А у таксерного шофера задрожали руки, но перечить он не осмелился.

* * *

Ряды «Панасоников» и «Филипсов» транслировали все немыслимые телеканалы. В просторном зале толклись посетители, от одного посетителя к другому с вежливым вопросом: «Вас что-нибудь заинтересовало?», «Выбрали что-нибудь?» или «Вам помочь?» сновали продавцы в одинаковой корпоративной форме. Развертывающаяся в стороне от столпотворения сцена выглядела вполне обыденно: заглянул покупатель в магазин, и поскольку клиент никак не тянул на мелкую сошку, обслуживанием его занялся сам директор. И стариной тряхнуть, и с молодыми продавцами от щедрот опытом поделиться. Только почему-то напялил директор магазина бытовой техники на нос солнцезащитные очки.

И почему-то оказалось, что покупателя не интересует обычная бытовая техника вроде беспроводного USB адаптера USR805422, DVD-плеера Rolsen RDV-790 с поддержкой Mpeg-4, или даже новинка – плазменные панели Fujitsu P42HHA10E-S и LG MT-42PZ12. Вместе с директором клиент уединился в отделе, куда наведывалось не более двух трех зевак в день – в отделе проекторов.

Если бы кто присмотрелся, то узнал бы покупателя, в последние дни сие лицо все чаще глазело на горожан с предвыборных плакатов, где расклеенных по столбам, а где по шершавым стенам домов. Впрочем, как такового, лица на лице покупателя не было, дюже взволнован был клиент, удостоившийся директорского сервиса.

– Мне она сразу не понравилась – взяла, да и раскритиковала мой пиар, – мямлил, стараясь не вертеть носом от мандража по сторонам, кандидат в губернаторы.

– Посмотрите на эту модель, – создавая шумовую завесу, бездумно тараторил директор Георгий Семенович, а точнее, благодаря очкам пребывающий в теле директора Богдухан. – Компания «Скан Офис Сервис» начала поставки в Россию нового миниатюрного проектора Sharp, созданного специально для мобильных презентаций. Яркость проектора – тыща двести, что позволяет получать насыщенное изображение даже в освещенном помещении. Контрастность – две тысячи к одному.

Кандидат посмотреть на модель не удосужился:

– И маячивший в сторонке ее консиглиори тоже не понравился, весь такой серый, будто помойная крыса.

– В модели есть ряд особенностей, выделяющих ее из себе подобных. Прежде всего, прямой доступ к функции отключения белого сектора, служащего в цветофильтре в ДээЛПэ-проекторах для увеличения яркости, что важно для получения контрастного изображения и передачи реальных цветов, особенно при просмотре фильмов… Давайте ближе к сути, что хотела эта дамочка?

– Сначала о том, что она мне предложила. Она сказала, что пришла от городского Комитета по экологии, но представляет не Комитет, а неформальный консорциум мусороперерабатывающих компаний. Якобы эти компании уполномочили ее предложить мне очень большую сумму на избирательную компанию, если я перестану сотрудничать с «зелеными».

– Не слабое требование… Также можно отметить наличие в проекторе интеллектуального деинтерлейсера, который для необработанного сигнала использует свои мощности, а при наличии в проигрывателе более мощного видеопроцессора отключается.

– Я не точно выразился. Они хотят, чтобы я перестал якшаться с нашими родными «зелеными», и стал опираться на прикормленных этими компаниями других «зеленых». Типа, есть и такие экологи. До консультации с вами я поостерегся наводить справки.

– «Зеленые» бывают разные: желтые, голубые, красные. Теперь о том, что она хотела… Похвастаюсь, Sharp XR 1X автоматически выполняет настройку геометрии изображения, а также поиск и синхронизацию сигнала... – Кроме соображений конспирации Богдухан, если не хочет профукать самую важную в своей бытности игру, был обязан соблюдать кодекс поведения лидера. Он – старший, он держит руку на пульсе, он знает неведомые прочим нюансы, он рулит, и будет вам счастье. Богдухан и соблюдал. Но в формате барыги-директора командирские замашки выглядели, словно слесарь учит банкиров играть на фьючерсах. Или – более удачное сравнение – словно поиздержавшийся Остап Бендер в Грузии разводит нэпмана на бабки под свержение Советской власти.

– «Мне не нужны десять процентов комиссионных, от выделенных мусорщиками на твою избирательную кампанию сумм, хотя речь идет не менее, чем о трех лимонах евро» – дословно сказала эта толстуха. И обязала, когда я стану губером, дать зеленый свет проекту подъема затонувших судов из Финского залива.

– Чокнутая. Хотя на дне покоится многое, что и не снилось нашим мудрецам… Вижу модель вам не приглянулась, тогда посмею предложить ЖК-проектор Sony VPL-CX80 для офисных и учебных помещений среднего и большого размера. Проектор с разрешением XGA обеспечивает яркость три тысячи ANSI, достаточную даже для сильно освещенных помещений… А как она выглядела?

– Как пушечное ядро, на которое напялили дорогую безвкусную тряпку.

– Не продолжайте, господин Костромин, я понял, кто это был… Новая модель оснащена двумя входами RGB, одним выходом на монитор, а также двумя аудиовходами и одним аудиовыходом. Для управления применяется порт RS-232C.

– И как мне поступить? Соглашаться?

– Еще вчера я бы ответил: «нет». Но сейчас... Здешней секретарше придется последний разок надеть очки и составить вам компанию при визите к таинственной даме, благо муж поставил дражайшей половине душевный фингал. – Конечно, Богдухан был крут и без Злаков в закромах, чтобы дважды не использовать одни и те же фигуры. Но явку в телемагазине он считал спалившейся, и не полагал зазорным поманипулировать телами верных, но обреченных тленников напоследок. И, если уж откровенно, не так много смертных пахало на него в городе. Каких-нибудь тридцать четыре адепта (шваль здесь не катила), плюс бригада по вербовке. Так что каждого не засвеченного очконоса приходилось беречь, а засвеченными жертвовать.

– Это нарушит прежнюю договоренность, – тут же заартачился ловящий перспективы с полуслова Костромин.

– Не пытайся быть политической проституткой больше, чем умеешь. – Богдухан учитывал, что ушлый и никому не доверяющий господин Костромин боится держать Богдухановых очкариков в ближнем окружении, самому Костромину вербовки пока удавалось избегать, и до поры – до времени с Богдуханом их единили сугубо союзнические отношения. Но тут уж пошла такая игра, что кандидату придется поступиться принципами и подпустить очкастую секретаршу ближе, чем на метр.

Ижица-файл 7

Луну обложили гриппозные сине-зеленые тучи. Ледяной ветер врывался в настежь распахнутые окна и свирепо трепал исписанные кабалистическими знаками полоски бумаги. Полоски были настрижены из тут же под ноги брошенных кардиограмм и историй болезней. Знаки на полосах были выведены зеленкой, а когда ее запас иссяк – йодом. К занавескам, балахону над операционным столом и всюду, где только можно, полоски были пришпилены иголками от одноразовых шприцов.

На операционном столе плясала сестра Алина, босая и обнаженная по пояс. Вудический ритуал оживления мертвецов она исполняла впервые в жизни и старалась пуще провинциалки на приемных экзаменах в театральный институт.

У стола, прямо на полу, точнее – на расстеленной простыни, смирно лежали рядком два окоченевших трупа: даже в смерти разные, как голод и жажда, Хляст и Чек. Почти голые – кожа цвета застывшего бетона – только бедра из приличия обернуты марлей. От раскуроченого электрощита к вискам и запястьям почивших тянулись провода, заканчивающиеся крокодиловидными клемами. А еще у электрощита, как опустивший руку на штурвал капитан, стоял столбом, держась за рубильник, Максим Храпунов. Весь в белом – в наброшенном на плечи медицинском халате.

Валера – тоже босой и полуголый – с самым серьезным видом возложил каждому из усопших на грудь по мороженной куриной лапе, а в зубы воткнул по мороженному куриному сердцу. Остальное содержимое пакета с суповым набором осклизких потрохов парфюмерный художник разбросал по операционной.

– Готово! – дал отмашку он соратникам, – Алинка, теперь все дело за тобой! – И, подхватив эмалированную кювету, стал прыгать в африканском ритме по диаметру вокруг стола. Следя, чтобы не зацепить провода, прижимая к животу кювету и что есть мочи лупя по ней аптекарским пестиком. Эмаль отшелушивалась рыбьей лузгой. Бах-бах-бах!!!

– Ребята, а вдруг, ни фига не выйдет!? – хныкала, но продолжала трясти телесами Алина. Почему-то у нее получалась не разнузданная пляска жрицы вуду, а как бы прелюдия к стриптизу, карма виновата.

– Ну, давай же, сестренка! – заскрежетал зубами, подбадривая, Максим, – Поднажми! – и запел истово и яростно, и рожденные в кипящей слюне, будто Венера в пене морской, слова посыпались щелканьем бича:

– Встань пораньше! Встань пораньше! Встань пораньше! Только утро засияет у ворот!..[46]

Алина старалась. Алина выделывала руками и ногами немыслимые антраша. Алина царапала пальцами врывающийся в окна ночной мрак и падающий сверху электрический свет. Юбка развевалась стягом в конной лаве. Пятки лупили по столу, груди прыгали, словно баскетбольные мячи.

– Ты увидишь, ты услышишь, как веселый барабанщик! – подхватил песню беснующийся вокруг жрицы Валера, – В руки палочки кленовые берет!

Бах-бах-бах!!! – помогали пестик и кювета. – Ш-ш-ш! – трепыхались на ветру испачканные зеленкой и йодом полоски бумаги. Только весело никому не было. Вуду – их последний шанс выйти на исконное тело Богдухана раньше ИСАЯ и спросить с пристрастием, отравлен ли Храпунов заклятием «Пешка-Ферзь»? И куда делись три тонны Злаков Зодиака?

Алина полностью растворилась в неистовой пляске. Глаза закатились, и только бело-голубые бельма сверкали на всю операционную. С налившихся кровью губ в стороны полетели брызги слюны.

– Батарея... Огонь!!! – взревел Валера.

И Храпунов дернул рубильник.

Рядом с Максовой рукой в щите загромыхал майский гром, посыпались сухие колючие искры. Вспышка отразилась в стеклах распахнутого окна, в хромированных конструкциях над операционным столом, в склянках, запертых в медшкафу. Разряд помчался по проводам и шарахнул мертвецов, даже простынь вокруг почернела, благо, тлеть не начала. Полоски настриженной бумаги задрожали, словно листья пальмы под тропическим ливнем.

Какое-то мгновение казалось, что больше ничего и не случится. Что опыт провалился, и зря заговорщики ночью проникали в морг, выкрадывали павших слуг Богдухана, а потом волокли тяжеленные трупы сюда, в уже печально знакомую Валере операционную. Но нет.

Доселе безжизненный, как президент на долларе, первым зашевелился Хляст. Он, не сгибая протянутых ног, рывком сел и стал растопыренными суставами ощупывать пространство вокруг. С закрытыми глазами. Чуть погодя шевельнулся, а затем тоже сел и Чек.

– Чую, человеческим духом тянет, – на распев прогундел Хляст.

– Они живые! – как сумасшедший заорал суеверно не рискующий отпустить рубильник Максим, – Живые!!!

И его истошный крик вышвырнул Алину из транса. Тяжело дыша, истекая потом, пошатываясь на непослушных ногах, сестра Алина с удивлением обвела взглядом стены. С трудом вспомнила – кто она, где она и зачем она здесь. И по щекам девушки потекли слезы радости.

– Они живые! – возмутился выходец с того света Чек. – Живые!!!

– Назовитесь! – отставив греметь пестиком и кюветой, властно приказал Валера разупокоенным телам.

И отозвались они в соответствии с деяниями их:

– Заремба Аркадий Геннадьевич, – бесцветно зашевелил навсегда остывшими губами Хляст, – В армии надо мной подшутили, за хлястик шинели пристегнули к турникету в метро. С той поры и прилипла ко мне эта мерзкая кличка «Хлястик». С ней и помер. Погиб двадцать восьмого октября двухтысяче третьего от рождества Христова года при попытке сделать заказ на убийство.

– Чалкин Венедикт Архипович. Семьдесят первого года рождения, – забубнил в свою очередь Чек, – Я из тех, у кого в жизни ночей больше чем дней. После ПТУ забил болт на родной завод. Дружки вальяжные появились, и покатился я по наклонной к философскому разврату. Так и докатился до шестерения на Богдухана. Однажды с подельником решили бомбануть лоха, которому зачем-то понадобились Злаки Зодиака. Ясен пень, собирались втюхать не зелье, а сушеную ромашку. Отрепетировали. А лох оказался шизовый. Психанул. Началась драка. Мне трехкилограммовая банка «Нескафе» шарах по темечку – и поминай как звали.

– Эй вы, граждане, лишенные планов на будущее, где Богдухан прячет свое истинное тело!? – Сурово спросил Валерий, притормозив сжимаемые в руках, как марокасс и бубен, пестик и кювету.

– В Караганде! – зло бросил так и не размеживший век цвета гнилого яблока Чалкин Венедикт Архипович. Не то, чтобы он совсем не двигался. Нет, он совершал столько же минимальных движений, сколько и живец. Но пластика этих движений отличалась разительно, как отличается пластика гражданина, несущего полную кружку с пивом от стойки, от пластики персонажа, мнущегося за пивом в очереди.

– Заткнись, червивый, – цыкнул на младшего партнера Хляст, – Тебе по сроку смерти не положено лезть поперед батьки в пекло. А вам, господа хорошие, скажу: пусть я отправился в лучший мир, Богдухан стукача и под землей достанет. Поэтому делайте, что хотите, тайну я вам не открою!

– Где Богдухан прячет свое истинное тело? – во второй раз прозвучал вопрос Валерия. Голос страшный и всезажигающий, как камень Маргарит.

– При жизни я тащился от Боба Марли, – лениво процедил Чек, – Но вы отняли у меня последнее удовольствие. И после этого еще что-то спрашиваете?

– Салабонам слова не давали! – повысил голос Хляст, – До Страшного Суда будешь вместо дедушки в геенне огненной париться! А на вас, господа хорошие, я чихал из глубокой штольни!

– Файл закрой! – огрызнулся на реплику старослужащего жмурика Чек, – Тоже мне, земеля обетованный.

– Холодно! Холодно! – заскулила Алина, кутаясь в собственные ладони.

– А может, им звезды Давида на груди вырезать, чтобы в молчанку не играли? – хищно раздул ноздри Валера, более чем когда либо похожий сейчас на дикого разбойника-кота.

– Да разве ж мы звери? – ужаснулась Алина и, дрожа от холода, принялась увещевать запирающихся хлопцев-холодцов, – Мальчики, миленькие, может, у вас последние желания остались? Может, саваны шелковые хотите? Может, могилки, чтобы грунт песчаный и никаких проточных вод? Может, гробы химией против короедов обработать? Может, родендроны на могилках посадить?

Подельники-зомби ответили гордым презрительным молчанием, они прели от кайфа, что кому-то еще нужны на ЭТОМ свете и надеялись поизгаляться над допросчиками по классу V.I.P. И, понятно, ЖИВОЕ ВРЕМЯ потянуть.

– Что ты с ними цацкаешься? – озлился на подругу Валерий, – Я вот возьму, у каждого по ноге отрежу и бродячим собакам брошу! – ногти художника плотоядно заскребли пестик и кювету, загривок встал ершом, и даже кошачьи усики вздыбились.

– Фашисты! – кривляясь, возопил Чек, – Ваша совесть вам не простит! Вы приговариваетесь к пожизненным воспоминаниям! – Ой, как перло товарища Чалкина от ситуации. Терпеливые слушатели есть и ни куда не денутся, какую бы пургу он не нес. А он будет и еще раз будет нести развесистую пургу, ведь возвращаться в небытие ему не хоцца.

– Мне в смоле кипеть не слабо, – ерничая не хуже салабона, гордо фыркнул Хляст, – Не страшны мне твои пытки, инквизитор!

– Мой дедушка был красным партизаном! – вдохновленно подхватил Чек, – Я весь в него!

– Так держать, салага! – одобрил проявление виртуального героизма Хляст, – Мертвые не потеют от страха!

Это издевательство мертвых над живыми могло бы тянуться, будто качественная бабл-гум. И уже казалось здесь присутствующим живым, что форс-мажор не преодолим. И тогда Максим снял с шеи старый амулет крестного отца. И данная ерундовина звякнула цепочкой тихо-тихо, но Хляст этот звук услышал и на удивление беспокойно заерзал сухожилиями. А Храпунов плавно, с садистской улыбочкой стал приближаться, оставляя грязные следы на попранных историях болезней. И чем ближе он оказывался, тем большее смятение охватывало принудительно оживленных.

– Это случайно не именной исаявский амулет на серебряной цепочке у вас тренькнул? – не выдержав, уже не наигранно заискивающе спросил Хляст. Сквозняк зашевелил его волосы, и было похоже, словно они встали дыбом.

За окном луна выбралась из дебрей туч, будто кто-то снял с раны ватно-марлевую повязку. Внимание Максима вдруг отвлек посторонний подозрительный звук: все в порядке, это оголенная до пупа Алина от дубака стучала зубами.

– Эта песня посвящается нашим дорогим гостям из лунной астралии! Сейчас я вас, бесово отродье, осенять буду! – глухо посулил потомственный исаявец.

– Да вы на ЭТОМ свете совсем озверели! Отпевайте меня, святой водой кропите – своих не выдам! – Уже реально стал запираться Заремба Аркадий Геннадьевич.

И, наверное, сдержал бы слово усопший гражданин Хляст, да подкачал Чек:

– Все скажу, только медь святую уберите!

– Ну? – довольно осклабился Валера.

– Богдухан – хитрый. Он там, где его никто искать не додумается. На нарах в камере ИСА..! – неожиданно мертвец схватился обоими руками за горло, страшно захрипел, будто подавился рыбьей костью, и опрокинулся на спину, остаточно суча пятками. Вывалившееся из его рта куриное сердечко скатилось с подгорелой простыни...

И только тогда Максим понял, в чем причина мгновенного обрыва связи. Верный хозяину и после смерти Хляст незаметно нащупал рукой провод, питающий Чека, и рывком вырвал шнур из дебрей электрощита. А за тем дернул и свой провод. И, словно раскусив ампулу с цианидом, завалился бездыханный на спину.

А дважды один и тот же ритуал, как известно, не прокатывает.

* * *

Дина Матиевна распорядилась свернуть наружное наблюдение и последний раз из-за спины шофера глянула в зеркальце: как говориться, перед смертью не надышишься. Мысленно приказав себе не бздеть, она вышла из служебной тридцать первой «Волги» цвета кефира на тротуар. По статусу Матиевна имела право разъезжать хоть на антикварной «Чайке», но зачем выеживаться?

Рядом с «Волгой» притормозила синяя «Тойота».

– Друг, не подскажешь, как проехать на улицу Семенцова? – спросили Дининого шофера из «Тойоты».

– А какое там кладбище рядом?

За ноги Матиевна была спокойна, фиалковые туфли со штыковоподобным каблуком обошлись начальнице Петербургского ИСАЯ в пятьсот долларов. Также она была спокойна за юбку – что может быть надежней классического покроя? А вот блузка то и дело наводила на паникерские мысли. Не сама блузка, а цветочный ручной вышивки орнамент у сердца. Конечно, Дина Матиевна ужасно рисковала-подставлялась, одев под строгий черный пиджак от «Плуто Дамиани» такую несерьезную блузку. Но как еще она могла дать понять человеку, с которым предстояла встреча, что решилась Дина на контакт не только и не столько ради будущей экономической выгоды.

Вывеска и фасад свидетельствовали, что заведение с бундесовской кухней не из расхожих. Холл встретил гостью коллекцией фотографий, на которых хозяин кабака гламурно терся с разными эстрадными звездами. Дескать, прикиньте, кто у нас завтракает, и не ругайте цены в меню. Матиевна не успела вздохнуть, как рядом зажужжал метрдотель:

– Свободен прекрасный столик у окна. Не желаете ли аперитив? – контингент был одет не в тирольские глупые кожаные шорты и шляпу с перышком (по статусу здесь маскарадная клоунада не приветствовалась), а в уважаемый смокинг.

– Мне назначено, – холодно отмахнулась от ненавязчивого сервиса Матиевна и через полупустой вытянутый зал прошествовала к одиноко заседающему в углу над креветочным салатом мужчине.

– Синьор позволит?

– Бонджорно. Мы знакомы? – ничуть не удивился сорокалетний красавец.

– Заочно. Ваша фирма помогает городу восстановить метрополитен. А я работаю в Комитете по экологии. Вот моя визитка.

– У нас экологически чистая технология проходки горизонтальных шахт, – осторожно сказал красавец мужчина.

Дине Матиевне он до жути напоминал певца Льва Лещенко. Но не нынешнего гальванизируемого ветерана эстрады, а сердцееда времен «Соловьиной рощи», Дина Матиевна тогда по-девичьи втюрилась в звезду, фотографии собирала, в подушку плакала. Эти годы канули, но сердцем Матиевна оставалась молода, да и как женщина – еще вполне. Конечно, ничего такого личного она синьору Эмилю говорить не станет. Об умалчиваемом за Матиевну скажет откровенная вышивка на блузке. У Матиевны же приготовлена совсем другая речь, полная цифр и соблазнительная для человека, умеющего считать деньги.

– Я пришла поговорить с вами не об экологии.

– Будете что-нибудь заказывать? Здесь прекрасно готовят... – потрясающий мужчина жег гостью влажно-каштановыми глазами очень осторожно. Несанкционированные визиты молодящихся дам пугают светских красавцев. Мало ли, она начнет требовать денежное воспомоществование на ребенка-дауна, плод их случайного, двадцатилетней давности, греха в Балатоне, Саратове или Ватикане.

– Да. Особенно капусту по-гамбургски.

– Или у нас совпадают вкусы, или вы за мной следили, – осторожно промакнул губы салфеткой синьор Эмиль Лапероне.

– Ну, не могла же я явиться к человеку с серьезным предложением, не подготовившись.

– Вы меня интригуете, прекрасная незнакомка, в чем же ваше предложение? – Он умолчал, что произнесенное на любых известных ему языках слово «предложение» не радует его никогда.

Он назвал ее «прекрасной незнакомкой». Конечно, это лишь форма вежливости, но как приятно, как дрогнуло под тонкой блузкой истосковавшееся по мужскому вниманию женское сердце. Дина почувствовала, что тает раньше времени. «Не расслабляться!».

– Не буду вас долго интриговать. У меня сугубо деловое предложение. По моим оценкам вам осталось работать в России три–шесть месяцев. Дальше работы по восстановлению размытого туннеля метрополитена закончатся, и вы будете вынуждены вернуться в солнечную Италию. – Она уже купилась на этого мужика, личная встреча только подплеснула огня. Сейчас она даже верила, что он не спит с секретаршами.

– Возможно, – осторожно пригубил бокал с минералкой светский лев. – Кое-кто с нетерпением ждет меня в Палермо.

– Мое же предложение позволит вам задержаться в России. Далеко не безвозмездно, я представляю ваши финансовые масштабы и уверена, что размер будущей прибыли вас заинтересует.

– Вы ищете партнеров по бизнесу? – Макаронный Лев Лещенко предположил, что осторожная интенсификация беседе не повредит.

Дина решила, что клиент созрел:

– Я, как лицо, числящееся работающим на государство, не имею официального права заниматься бизнесом. Отсюда следствие – мне нужна фирма, в которой мое учредительское участие не станет широко известным. – Она ставила на то, что отмотавший на ремонте метрополитена внушительный срок итальянец знаком с подводными реалиями российского бизнеса.

– Вы предлагаете создать совместную фирму?

– Я предлагаю вам сорок девять процентов участия в новой фирме со стопроцентно иностранным капиталом. Вы представляете инвестиционные перспективы России? Это вам не Генуя или Венеция! Здесь два года увеличивают вложенные средства вдвое-втрое, а иногда и в десятки раз.

– Капитал будет ваш? – он сам задал неизбежный и главный на любых бизнес-раутах вопрос.

– Капитал будет мой, но для моих и ваших соотечественников он должен выглядеть вашим. А как легализировать кредитную историю, уже чисто ваша проблема.

– Это интересно, – затеял задумчиво играть брильянтом перстня итальянец. – Что я должен буду делать, синьора?

Другой реакции Дина и не ждала, ведь не она просила деньги на проект, она предлагала крайне щадящие условия.

– Повторюсь, чтобы все лежало по полочкам: вы будете официальным лицом иностранной фирмы, мне нужны именно вы, человек с безупречной репутацией, иностранец, уже, благодаря работе по метрополитену, наладивший определенные связи в Смольном. Конечно, новый губернатор через месяцок после выборов сменит половину администрации. Но вторая половина-то останется. А я со своей стороны постараюсь, чтобы и среди сменившейся половины оказались сочувствующие.

– Прекрасная незнакомка, вы зря тратите слова. Все это я понял с полуслова, перейдем к десерту.

Опять он назвал Дину «прекрасной незнакомкой», чем смешал все ее претендующие на здравость и практическую сметку мысли. Что у нее тут же вылетело из головы? Что денег, которые она обещает вложить, у нее на самом деле нет, а есть практически неисчерпаемые трудовые ресурсы? В это синьора Эмиля до времени «Икс» нельзя посвящать ни в коем случае, иначе она все испортит.

– Для начала я готова вложить в проект три миллиона долларов, – бесцветно сообщила начальница ИСАЯ. Соврала, конечно, такие деньги и для начальства ИСАЯ, даже с учетом секретных фондов были запредельными. Но имелось у Матиевны кое-что взамен, прочь сомненья, стократ более дорогое: докладная записка Воскобойникова с модернизированной методикой охоты на русалок.

– Удивляюсь традиционному русскому почтению именно к долларам. Исторический факт, выхожу я с вашим соотечественником в Нью-йоркском аэропорту, а он меня спрашивает: «Где тут доллары на валюту меняют?». Три миллиона американских долларов, – осторожно переспросил синьор. – Сколько это будет в евро?

– Для начала хватит, – Дина Матиевна придвинулась ближе чисто по-деловому. План Воскобойникова так и рвался на язык, такая это была конфетка. Но рот на замок и молчок. План предлагал заменить карательный подход в охоте за русалками на поощрительный. Среди масс простых смертных вычленяются потенциальные носители контакта, лица, которые с большей вероятностью, чем прочие, могут подозреваться в не афишируемых сношениях с русалками вплоть до контактов третьего рода – удачливые рыбаки, яхтсмены-одиночки типа Алена Бомбара, сумасшедшие биологи, чересчур часто малюющие русалок в ущерб другим сюжетам художники... В общем, все, кого можно подозревать – всего четырнадцать категорий лиц. И далее эти лица получают намек на щедрое вознаграждение за любую профильную информацию.

Боже упаси, оплата общительности будет происходить не через ИСАЯ, а от структур прикрытия: сумасшедших меценатов, центров изучения черной и белой магии, рыболовецких трестов... Дина рассчитывала, что благодаря новой методике первая русалка угодит в ее сети через пару недель, а за месяц она надергает, будто морковку с грядки, роту русалок.

– Вы уверены, синьора, что не хотите отобедать? Я угощаю, – придвинулся ближе к Дине и светский лев. – Мы успеем обсудить то, что мешает мне дать согласие на ваше предложение сразу. – Когда он говорил о деньгах, его русский был безупречен. – Мне нужно закончить работы по нынешнему заказу. Сроки же очень жесткие, и что-нибудь вечно происходит: рушатся щиты в метро, обнаруживаются свежие подводные озера... Надеюсь, вы говорили о проекте, реализация которого начнется не раньше чем через пять-шесть месяцев?

– Мерси, – засмущалась Дина, – но я не голодна. – Правильно она решилась идти к итальянцу с одним только планом Воскобойникова, не дожидаясь первого улова. Мало ли, как человек разумный, лицо итальянской национальности уже начинал подумывать о том, чем займется после Петербургского опыта. Мало ли, у него доходное место зреет в Сардинии. Вот пусть и подумает, что сиропнее – Ломбардия или Васильевский остров?

Дина – не наивная девочка, и особых иллюзий не питала насчет своей внешности. С мужчиной ее мечты ее дородные мышцы может связать только общее дело и крепкий счет в банке. Будет долгосрочный совместный проект, мужчина и женщина будут видеться с утра до вечера, стерпится-слюбится. Придет пора, она приснится. На свадьбу Дина закажет пятиметровый лимузин с целлюлозным пупсом на бампере.

– Тогда хотелось бы в самых общих чертах услышать...

– Только не стройте мне глазки.

– Но мне так приятно слышать ваш голос. Синьора, умоляю, не молчите.

– В Лужской губе Финского залива, недалеко от места, где должен быть построен порт Усть-Луга, на глубине шестидесяти метров лежит потопленный во время Северной войны шведский корабль «Аврора». В Выборгском сражении – тысяча семьсот девятый год – было потоплено восемьдесят кораблей. Самые известные корабли, покоящиеся на дне Российского сектора Финского залива: корабль шведского короля Магнуса Эриксона, корабль прусского ордена, флагманский корабль адмирала Флеминга, корабль посольства герцога Шлезвиг-Голштинского Фридриха Третьего к царю Михаилу Федоровичу... – Дина рапортовала, внутренне трепеща. Дамокловым мечом висело воспоминание (Ах, какой был мужчина!) о предыдущем обломе. «Я на тебя глаз положила», – призналась она год тому похожему на Андрея Миронова капитану первого ранга, а он с флотской прямотой ответил: «А я на тебя – болт». – Добавлю, донные осадки в Балтике накапливаются медленно, бич южных морей – корабельный червь – в Балтийском море не живет. Поэтому даже древние суда сохранились идеально, их подъемом и будет заниматься наша фирма со стопроцентно иностранным капиталом. Мне уже обещано содействие в будущей администрации губернатора. – Матиевна говорила с жаром влюбленной и ради любви на все готовой немолодой женщины. Она так увлеклась, что чуть не похвасталась неисчерпаемым ресурсом рабочей силы, который даст охота на русалок.

Из-за третьего столика синхронно поднялись два молодых человека в приличных костюмах, оставив после себя только рюмки и пустой графин, синхронно сунули, каждый из собственного кармана, по таблетке «Антиполицая» в рот и твердой походкой отбыли. Как истинный бизнесмен, которому лишь бы лиры капали, синьор Лапероне повествованию не удивился, или, во всяком случае, никак удивления не выразил.

– Позвольте отсутствие кислой мины посчитать за половину согласия, – впервые за беседу улыбнулась Дина Матиевна. Ее раскрасневшиеся щеки медленно остывали, будто жерла мортир после виктории. – Я знала, вы – романтик. Вас манит поиск затонувших сокровищ. – Она знала больше. Слежка и прослушивание телефонных разговоров Эмиля Лапероне прояснила, что именно о таком бизнесе он грезит, только пока не нашел инвесторов.

– Когда говорят: «Три миллиона евро для начала», трудно отказать прекрасной незнакомке.

– Всего три миллиона долларов, – откланиваясь, дала Дина Матиевна задний ход от стола. Она была почти уверена, что взяла гарибальдийского Льва Лещенко за яйца крепко. – Я вам позвоню.

Снаружи заведения швабской кухни в белоснежной «Волге» вместо шофера Матиевну дожидался отец Толик.

– Обратите внимание, матушка моя, на витрину вон того магазина «Семена для дачников». Туда полчаса назад зашла миловидная девушка лет двадцати восьми, но главное – в солнцезащитных очках, и до сих пор не выходит. А я не очень верю кралям, столь терпеливо получающим наслаждение от щупанья черенков. И не очень девушка-то очки прятала, несла гордо, будто выиграла в лотерею. Думаю, с вами пытаются вступить в контакт.

– В тех самых очках, что я думаю?

– В тех самых.

– Ну, что ж, отец Толик, это может значить только одно. Богдуханов кандидат заглотил наживку. – Дина Матиевна довольно осклабилась. Сегодня ей перло по всем фарватерам, ведь по гороскопу она – скорпиошка. – А мы не будем торопиться принять верительные грамоты. Мы поедем к семерым полковникам, заждались, поди, нас. – С заднего сидения Дина Матиевна подхватила представительную кожаную папку и, отринув прочее, углубилась в чтение, вспоминая тезисы: «Избавиться от последствий обучения в центрах Хаббарда можно лишь за не менее чем полутора годовой срок... Депрограмирование заключается в содержании адептов в укромном месте в жестких условиях... Практической реализацией идей депрограммирования в России занимаются: Комитет по спасению молодежи от псевдорелигий (Москва), Комитет защиты семьи и личности (Санкт-Петербург), Центр апологетических исследований (Санкт-Петербург)... Глашатаем депрограмирования и борцом с нетрадиционными религиями в России выступает Александр Дворкин, родился в пятьдесят пятом, в семьдесят седьмом эмигрировал в США...»

Отец Толик знал дорогу, мотор «Волги» плавно завелся. Двадцативосьмилетняя секретарша, решив, что, как ни лезла на глаза, ее не заметили, запоздало выскочила из магазина и увидела только задний номер сворачивающей за угол служебной машины. Богдухан, понятно, это он распоряжался телом секретарши, только зло шлепнул кулаком в ладонь. Нет, его присутствие, конечно же, зафиксировали. Но решили вести переговоры не с ним, а персонально с кандидатом в губернаторы Костроминым. Ладно, Богдухан знает, что дальше делать, как подчинить норовистую ситуацию.

* * *

Гремя ведром и держа швабру наперевес, будто в штыковой атаке, в операционную вдвинулась тетя Маша. Открывшаяся глазам картина не могла прийтись по душе тете Маше в принципе. К занавескам, балахону над операционным столом и всюду, где только можно, иголками одноразовых шприцов были пришпилены полоски бумаги. Да ведь и не просто полоски, а настриженные из кардиограмм и историй болезней! Не просто настриженные, а испоганенные зеленкой и йодом!

У тети Маши в голове вспыхнуло одно единственное, но емкое слово «Бардак!», и ведро выпало из ослабевшей руки. Выпало и покатилось.

И, как волшебный клубок, ткнулось в босые пятки виновников содеянного. На расстеленной по полу простыни в гарнире куриных потрохов смирно, будто алики опосля крутого загула, возлежали два сизокожих жмурика.

– Ах, ты ж – гаденыш! – признала тетя Маша Чека. Подняла повыше свое оружие и, как Троцкого ледорубом, огрела Чека шваброй по черепу, – Вот тебе, ирод! Тебя, как человека, пустили в приличный морг, а тебе не нравится?! – снова швабра обрушилась на беззащитное чело, – Мало того, что сам повадился по ночам куролесить, так и товарища подбил! Смотри, еще раз сбежишь, главврачу доложу!

И тетя Маша отправилась искать каталку, чтобы свезти блудных мертвецов обратно. И еще она попросит Митрича, чтобы этих двоих привязал к полке. Ишь, моду взяли бродяжничать!

* * *

За окном проревел мотор, затем жалобно запищали тормоза.

– Бум! – в один голос сказали сестра Раиса и сестра Лариса, но «Бума» за окном не последовало.

Сестра Лариса листала забытую Эдиком записную книжку. Кроме телефонных номеров там присутствовала богатая коллекция цитат из мемуаров Казановы. Например: «Я всегда полагал, что без очарования слова любовные наслаждения даже не заслуживают сего именования, и невозможно себе представить ничего более нелепого, чем утехи с немой, даже если б она была прекрасна, как богиня амазонок». «Тра-ля-ля-ля-ля…», – подумала сестра Лариса.

Сестра Рая над раскрытым на двадцать шестой странице «Дракулой» мысленно беседовала со степлером. «Господин скрепкосшиватель, вы – такой важный, такой солидный. А что вы скажете на мое предложение взять вас на новое место работы? Вы опасаетесь, что учет материальных ценностей давно компьютеризирован, и вас ожидает заточение в ящике стола? Уверяю вас, господин скрепкосшиватель, вы заблуждаетесь, нас с вами там ожидает непочатый край работы, вы будете просто незаменимы. И я вас обязательно возьму с собой, если будете себя хорошо вести».

За окном зарычал следующий мотор, по гонору никак не слабей джипа. Опять раздался противный визг тормозов.

– Бум! – машинально в один голос сказали сестры, но «Бума!» опять не произошло.

«А может быть, для возбуждения чувств нам необходимо не более, чем угадывать все прелести под покровом притворного стыда?», – прочитала Лариса и откомментировала: «Футы-нуты».

«А вы, мои верные дырокол и линейка, что сделали вы, дабы меня повысили в должности? – продолжала беседу по душам с канцелярщиной Рая. – Так-таки и ничего? Прощаю за откровенность. Но впредь вы клянетесь служить верой и правдой?»

Оконное стекло привычно задребезжало. На этот раз визг тормозов напоминал крик раненой чайки.

– Бум! – единогласно предположили сестры.

«Бум!», – оправдала реальность их надежды. Окна Адмиралтейского отдела ИСАЯ выходили на перекресток, с гордостью держащий первое место в Питере по дорожно-транспортным происшествиям. Сестер, словно осенним ветром опавшие листья, смело с рабочих мест, они прижались плечами друг к дружке у окна, чуть не плюща носы о стекло.

– Всего-то, – разочарованно прошипела кровожадная Лариса.

– Бедненький, надеюсь, машина застрахована, – посочувствовала Рая и сдала назад.

– Что, истые угодницы, – с порога затараторила сестра Алина, – ничего интересного? Всего делов, помято правое переднее крыло?

– Интересно будет здесь, когда ты объяснишь, где пропадала вчерашний рабочий день, – вернулась к записной книжке Лара.

– Только между нами, девочками, – не стала упираться и отнекиваться Алина. – Завелся на моем участке тип, является во сне и насильно воплощает самые гнусные эротические фантазии со всеми проживающими в радиусе трех домов. Возраст потерпевших спящих красавиц – от сорока и до помнящих Русско-Японскую войну. Пока собирала факты и жалобы под видом работника райсобеса, пока замеряла напряженность психокинетического поля, пока проводила с этим придурком профилактическую работу…

«Женщины приходят в наибольшее расстройство чувств, когда сами рассказывают о своих несчастиях»! – огласила Лариса цитату из чужого блокнота.

– Какую это работу? – настолько заинтересовалась сестра Рая, что перестала мысленно разговаривать с венчающим процессор кактусом.

– Я навела пару мороков, чтоб являлись сластолюбцу во сне. Ничего эротического, теперь он будет от одеяла шарахаться. Теперь он будет видеть только два сна. В первом за ним будет гоняться черный человек, загонять на крышу и сталкивать. А во втором все его личные вещи будут грызть мышиные орды, и он будет метаться по квартире, пытаясь спасти то книжный шкаф, то последние ботинки. Так что шастать по снам пенсионерок у него времени не останется.

– Это жестоко, – вздохнула Рая и погладила степлер, будто сочувственно протянутую руку верного друга.

– Почему-то мне эта история уже знакома. Это кошмарно напоминает третью серию «Моя славная мумия», – подначила Лариса.

– Разве ты смотришь сериалы? – невинно хлопнула ресницами Алина.

– Вот она где! – шагнувший в офис Эдуард Перов был гладко выбрит и даже пах не очень дорогим одеколоном. В три шага оказавшись у стола Ларисы, он выхватил записную книжку и заколебался, не поцеловать ли сестре в благодарность за находку руку. Но при других сестрах не решился.

– Я вижу, сестра Алина сегодня с нами, – пряча находку во внутренний карман пиджака, фальшиво обрадовался он. – Хотелось бы знать, уважаемая Алина, по какой причине вы вчера отсутствовали на посту, пардон, на рабочем месте?

– А кому какое дело? – в предвкушении сеанса трудотерапии выкладывая помаду, тушь и зеркальце из сумки на собственный стол, вскользь бросила Алина. Эдика она не удосужила и взглядом.

– Я интересуюсь на правах временно исполняющего обязанности руководителя отдела, – без паузы нервно заскреб щеку авгур.

– А я вчера исполняла конфиденциальное поручение реального начальника отдела. – Алина продолжала ковыряться в сумочке вместо того, чтобы одарить Эдуарда почтительным поеданием глазами.

– Вы с ним виделись? – пропустил сарказм мимо ушей Перов и хлопнул себя ладошкой по бедру, будто в поисках штатного оружия.

– Я выполняла задание по утвержденному в августе месячному графику местных профилактических работ, – невинно улыбнулась рассыпанной по столу косметике блудная сестра.

– Так вы не виделись с Храпуновым? – Эдик стал нервно застегивать пиджак на все пуговицы.

– С начальником Адмиралтейского райотдела ИСАЯ Максимом Максимовичем Храпуновым? Нет, не виделась.

Когда Эдик застегнулся наглухо, он принялся поправлять узел галстука.

– Алина, можно тебя на минутку, – решила пресечь назревающий скандал Лариса. – Эдуард Евгеньевич, мы отлучимся на перекур?

– Я – не Евгеньевич, – обижено промямлил в спину удаляющимся из офиса дамам штатный авгур.

– Подруга, ты зря выделываешься, – на фоне туалетных кабинок круто взяла быка за рога сестра Лариса. – Все переменилось. Похоже, Максим сюда уже не вернется, а нашим начальником станет Эдуард.

– Ну, ты и стерва, подруга, а говорила: «Давайте Максиму поможем, давайте Максиму поможем…».

– Говорила. Ну и что? Как учил Казанова: «Больше всего в жизни я смеялся над Дон Кихотом, когда бедному рыцарю пришлось защищаться от освобожденных им же каторжников».

– С какой попытки вызубрила?

– С первой, – гордо выпятила обтянутую бежевым свитерком грудь Лариса.

– Ладно, подруга, – решила, что против танка не попрешь, Алина. – Ну и как он тебе?

– Кто?

– Я что – дура, ничего не понимаю? Твой Перов?

– Почему «мой»?

– Лариса!

– Алина!

– Лариса!

– Ладно, пусть будет «мой». Ты знаешь, подруга, парниша ни свят, ни клят, но что-то в нем есть. А щеки и палец у него пройдут. Пойдем, не будем затягивать перекур, но я тебя предупредила.

Они вышли и в сумраке коридора столкнулись со странной парой.

– Владимир, позвольте представить вам сестер Алину Петровну и Ларису Сергеевну, – свысока махнула на них перстами гражданка лет двадцати восьми в солнцезащитных очках.

Держащийся на шаг за ней немолодой папик равнодушно вежливо кивнул благородными сединами, и парочка вперед сестер устремилась в офис ИСАЯ.

Обе наши красавицы синхронно испытали мощный укол подсознания, они где-то видели этого папика, то ли он играл роль второго плана в сериале «Моя славная мумия», то ли его вчера тиражировал телевизор в ранге эксперта в ток-шоу против абортов. Обе наши красавицы перебороли инстинктивный позыв на всякий случай сделать книксен перед без сомнений важной персоной. А пришельцы, то ли бывали здесь раньше, то ли их подучили, четко нацелились именно на дверь ИСАЯ, а не других контор, обитавших в административном центре.

– Владимир, позвольте вам представить, сестра Раиса Ивановна и исполняющий обязанности руководителя районного отдела ИСАЯ Эдуард Евгеньевич Перов.

– Я – не Евгеньевич! – не придумал ничего лучше сказать Перов. Эдика проняли смутные сомнения. Седовласого посетителя он где-то видел, то ли на порыжевшем фото в бабушкином альбоме, то ли в жюри на выставке бронежилетов, то ли в нуднейшей телепередаче «Депутатский час».

– Кандидат в губернаторы Санкт-Петербурга Владимир Костромин, – барственно пророкотал гость и воздержался от протягивания руки для пожатия.

– Что застыл, «не Евгеньевич»? – С бесшабашной наглостью хлопнула Перова по плечу гражданка в солнцезащитных очках. – Давай, срочно звони начальству, докладывай, кто к тебе в гости пожаловал.

Эдик еще отходил от озарения, он узнал! Он узнал эти седые контуры. Они ежедневно преследовали его с предвыборных плакатов, расклеенных, где только можно.

– Какому начальству?

– Ну, уж не жилконторному. Матюгаевне звони!

Петров взвесил «Про» и «Контра» и таки ж позвонил на служебный, загораживая ладонью нажимаемые кнопки.

Выслушав его сбивчивый доклад, Матиевна приказала в дебаты с визитерами не вступать, категорически помалкивать, от диспутов уклоняться, чужим речам не внимать и дожидаться ее, она выезжает сию секунду.

* * *

Персонаж на портрете напоминал раздавшегося с годами до болезненной дородности салтыково-щедринского генерала. Разве что не с романовской бородкой, а с бородищей помелом, вполне подобающей дикому викингу. Отдельного почтения требовали шишковатый рдеющий шнобель в половину свободного от бороды пространства, щедро рассыпанные оспенные шрамики и глаза цвета безумной гжельности под рыжими саваннами бровей.

Кроме портрета в тяжелой ореховой раме кабинет иных предметов не терпел: дверь, окно, портрет и двадцатиквадратометровая пустота, оклеенная полосатыми обоями. Перед портретом стоял навытяжку этакий не расстающийся с бутылкой душистого «Гинесса» бритоголовый английский футбольный фанат. Образу соответствовали драная футболка с веским ругательством, мятые камуфляжно-пятнистые штаны и высокие боты на шнуровке.

– Не считаю, что поторопился с изъятием Злаков у Богдухана, – докладывал бритоголовый, – ведь начальница ИСАЯ уже вступила в контакт с господином Костроминым, – докладывал футбольно-камуфляжный, – Мы прокачали ситуацию с аналитиками, Богдухан без Злаков будет вести себя только агрессивней, – докладывал шнурованный, – все крепче запутываясь сам и подталкивая на неразумные шаги своих союзников.

Это был никакой не полусбрендивший фанат, а штурмбан-вампир Дэмиен-Эдвард-Ральф, начальник разведки и контрразведки восточной инферн-группы войск «Старшая Эдда», пребывающий сегодня в личине Ральфа. А на портрете красовался никакой не провинциальный варяг, а Гребаха Чучин собственной персоной.

* * *

Встреча кандидата в губернаторы и сопровождавшей его фифы с Матиевной оказалась короткой до странности. Матиевна перво-наперво в приказном порядке выставила из кабинета развесивших уши сестер, затем обменялась с пришельцами парочкой фраз, скорее похожих на шпионские пароли, и все на этом закончилось. А стоило странной паре откланяться, у Матиевны ожил и подарил свидетелям мелодию Мендельсона мобильник.

– Слушаю, – надменно пробасила Дина Матиевна в трубку мобильника, и почти сразу голос ее заметно потеплел, – Сидит в сквере на лавочке? А как он одет? А какая сейчас температура на улице? А шарф он дома не забыл? – начальница хотела задать еще пару вопросов, но вспомнила, что, затаивший дыхание Эдуард Перов невольно ловит каждое ее слово, – Ладно, продолжайте наблюдение, – нехотя распорядилась Дина Матиевна и одарила Эдика кислой миной.

На начальнице потрескивало на выпуклостях глухое шерстяное платье (часть гардероба она держала на работе и переодевалась не реже трех раз в день). На взращенной под пространную коллекцию орденов груди одиноко сверкала брошь в форме петушиной головы. На ногах окучивали мозоли фиалковые туфли.

– Разрешите спросить? – рискнул прервать затянувшуюся паузу Эдуард. – А кто это был, неужели настоящий кандидат в губернаторы? И откуда им известно про существование ИСАЯ?

– Наши временные союзники, от которых рекомендую тебе держаться подальше. – Ну, не рассказывать же правду. Хватит с Матиевны и одно Храпунова. – Что у тебя с пальцем? – Это она меняла тему, не хотелось ей объясняться вокруг временных союзников.

И ведь примчалась она в райотдел именно поэтому: чтоб подчиненные не услышали лишку от чужаков. Такая она опасная штука – даваемая при вступлении в ряды негибкая клятва исаявца. Услышит исаявец из уст начальства инструкцию, и воспримет ее аксиомой, и голову положит, если надо. Но не уследит начальство, набредет исаявец на реалистичную версию, де в самом ИСАЯ черные дела творятся, и во имя искоренения зла на все пойдет, вплоть до заклания той же головы. Пусть то же самое, не успевшее собственную интерпретацию изложить, начальство останется по другую сторону баррикад. Далеко за примерами ходить не надо – бродит где-то по городу подчиняющийся одной только заскорузлой клятве Храпунов, и делит мир в угоду одной только голой клятве на правых и виноватых. Ну, правды для, не проклят он «Пешкой-Ферзь», это обыкновенная дезинформация, так уж лучше бы был проклят!

Указательный палец левой руки Перова заботливо баюкался в коконе из бинтов, словно принесенный аистом младенец.

– Да я это...

– Что?

– Нечаянно...

– Что нечаянно?

– Да я пытался иголку в известную вам зажигалку воткнуть...

– Герой, – хмыкнула Дина Матиевна столь неопределенно, что Эдика отравили сомнения: действительно похвалили его, или нет.

Опять мобильный телефон осмелился побеспокоить начальницу.

– Отец Толик, неразлучный мой?.. Ладно, докладывай.

– Поступили свежие данные по квартире.

– Какой еще квартире?

– Ну... Где Перов зажигалку нашел.

Дине Матиевне после предыдущего телефонного разговора предстоящее сообщение Конца Празднику было настолько не интересно, что она как-то не по-начальственному, а по-бабьи, с тоской уставилась в угол кабинета – на обязательный портрет Циолковского.

Нечисть заставляет клясться перед портретами Гребахи Чучина, а в ИСАЯ клянутся и божатся перед дедушкой космонавтики, и ежели происходит лжесвидетельство, лики на портретах идут рябью. Нет, не собиралась Матиевна никого проверять, просто видеть никого не хотела. Уел ее таки Богдухан, продемонстрировал, что прекрасно осведомлен о явочных адресах и слабых звеньях ИСАЯ, показал, что если Матиевне необходим выпестованный ним кандидат, то отношения могут быть лишь равноправные. Ничего, останется последний день до выборов...

– Продолжай уж, чего запнулся?

– Выяснилось, что проживавший в квартире некто Валерий, не только проживал по фальшивому паспорту, а в общем даже как бы и не проживал.

– Прожевал – не прожевал, проглотил – не проглотил. Толик, тебе не кажется, что мы занимаемся черт знает чем? – Дина Матиевна посмотрела в глаза перекладывающему на Максимовом столе бумажки Перову и нашла там что-то такое, что прокашлялась, – Что значит: «проживавший не проживал»?!

– По всем показаниям приборов выходит, что не проживал, а только пребывал. Выходит, не человек он вовсе.

– Вот так пыжишься день-деньской, вкалываешь, а у тебя под носом нелюди оседают, – вздохнула начальница. Впрочем, это было остаточное явление после мимолетной грусти. Далее Дина Матиевна внимала отцу Толику с неподдельным интересом, – И кто он там по всем показаниям приборов?

– Демон. Чистый демон.

– Неплохо, сын мой. Значит, наш пострел уже с демонами связался? – Не хотела обсуждать эту тему Матиевна даже сама с собой, но мыслям не прикажешь. Почему она обрекла Храпунова? Потому, что до выборов осталось всего ничего, ситуация цейтнотная, если где-нибудь случится прокол, времени отыграть и залатать пробоины не останется. Почему не распорядилась брать только живым? Да ведь профессионал он крутой, такого шустрика живым разве возьмешь? И разве потом переубедишь, разве втемяшенная клятва даст переубедить?

А если он вдруг возьмет, да и сбежит!? Нет, правильно распорядилась Матиевна прихлопнуть истого, ведь если она не выполнит приказ Патриарха, ее лишат должности, а потом и памяти, иначе в их сфере нельзя – секретность самой глубокой стадии. Дина спасает самое святое, что есть у женщины – свою любовь. Ведь вместе с памятью сотрут и любовь!

Да и вообще – ну, не нравился ей Мальцев! И ведь сам был он до той, нашумевшей в понтифических кругах, истории с черным колдуном Передерием, начальником Петербургского ИСАЯ[47], так что прямая выгода ему свергнуть Дину, авось, вернут в главное кресло города. Нет, архисправедливо распорядилась Матиевна живым Мальцева не брать.

Губы Матиевны вздрагивали, будто потревоженная лазутчиком колючая проволока.

– Одно пока не установлено, Дина Матиевна, Наши эксперты никак не могут выяснить – добрый, или злой демон. У демонов всегда с этим так запутано...

– К черту подробности, – с императорским величием отмахнулась Матиевна. – Чем попусту языком молоть, объявите-ка лучше стандартную операцию «Бдение».

Если бы в этот момент пребывающий в головном офисе ИСАЯ отец Толик удосужился взглянуть в окно, он бы обнаружил, что к зданию ИСАЯ по гравиевой дорожке лицо, по всем показаниям приборов являющееся вовсе не человеком, то есть Валерий, конвоирует Максима Максимовича Храпунова. И руки Храпунова скованы за спиной наручниками.

Но не выглянул в этот момент в окно благочестивый отец Толик, записывал приказ в дежурный журнал.

Ижица-файл 8

Непокорные кудри отверженного исаявца были выкрашены в черную смоль и завиты под диванные пружины. Лоб украшал накладной пластиковый шрам. Но все едино дрейфил Максим Максимович Храпунов, что в этом богоугодном заведении его кто-нибудь признает. Валерий до экспериментов над внешностью не опустился, для исполнения задуманного хватало и такого аксессуара мужского костюма, как наручники, впрочем, замаскированные переброшенным поверх запястий дождевиком.

Бар назывался витиевато – «Приют инока», здесь подавали дрожжевое нефильтрованное пиво «Монастырское» от небольшой пивоварни за углом, стоило пиво запредельно, а на вкус было – мерзопакостная кислятина, «Цинандали» и то слаще. Не удивительно, что обитателей в баре оказалось всего трое: бармен и парочка забубенных читателей газет за столиком у входа. Один завсегдатай шелестел «Тайнами ХХ-го века», второй «Тайнами здоровья», при этом физиономии у обоих отличались такой невзрачностью черт, что в жизни словесные портреты не составишь.

Храпунов с Валерой подрулили к стойке. Двое читателей напряглись, бармен оторвался от откупоривания штопором бутылки «Шепот монаха».

– Бутылочку не оставите? – заговорщицки прошептал Максим Максимович.

Двое сзади медленно и беззвучно стали вырастать со стульев. Бармен сузил глаза и перехватил штопор обратным хватом[48].

– Шутка, – оскалился вроде и не заметивший клинического наклона ситуации Максим. – Саечку за испуг. Настоящий пароль: «Чем дальше на кладбище, тем больше крестов».

Висящий над стойкой с молдавского разлива винами «Исповедь грешницы» и «Монастырская изба», водкой «Александр Невский» и ликером «Бенидиктин» портрет Циолковского, казалось, перестал дуться. Парочка у входа меланхолично осела на стулья, их услуги оказались не востребованы.

– Милости просим, – буркнул бармен, не скрывая, что шутка ему не понравилась.

Максим и Валера в манере праздных плейбоев продефилировали в туалет, где канарейками чирикала вода в писсуарах, и остановились у заколоченной мощными гвоздями-сотками кабинки. Выкрашенные дремучей темно-зеленой краской фанерные борта кабинки украшали похабные потуги на остроумие, нацарапанные ребром монетки. Для совсем неповоротливых умом джентльменов к дверце пришпандорили объявление на тетрадном листке «Унитаз засорился». Рядом с кабинкой висел еще один портрет Циолковского.

Повернувшись лицом к вентиляционной отдушине, уже без всяких шуточек Максим как можно внятней произнес пароль номер два:

– Старый крест Луну не заслоняет.

Державшие утлую фанерную дверь гвозди-сотки ожили, что ни на есть в буквальном смысле: заизвивались, ну точно хвосты ящериц, и втянулись в дерево. Дверца кабинки с замогильным скрипом открылась сама собой, как бы приглашая пройти. За ней обнаружился не фаянсовый унитаз, а уходящие в смердящий плесенью сумрак подземелья ступени из щербатого кирпича. Словно побитая молью гардина, проход заслоняла местами рваная паучья сеть, лохматая, как оренбургская пуховая шаль. Но прежде чем ступить в лабиринт застенков, Максим сделал отрешенное лицо, шагнул к портрету Циолковского и приложился губами к губам.

Валера пожал плечами, толерантно ничему не удивляясь.

Расчет Храпунова строился на том, что обыкновенная бюрократическая волокита не позволила службе безопасности оперативно вычеркнуть код его ДНК из допуска. И расчет оправдался, замаскированная под портрет автоматическая лаборатория провела экспресс-анализ слюны на присутствие ДНК в базе данных, получила подтверждение допуска номер два и отдала соответствующую команду по несенсорным каналам узкоспецифического доступа. Сотня паучков, не медля, взялась за работу и расплела оренбургскую пуховую завесу в три секунды. Максим, направляя перед собой арестованного Валерия и через раз оскальзываясь на стертых чужими подошвами ступенях, стал нисходить. А по портрету из-под верхней багетной планки потекла дезинфицирующая жидкость, и боковые багетины стали ее растирать в манере автомобильных дворников.

Лестница оказалась винтовой, спуск кончился через два витка, носы притерпелись к фимиамствующей плесени. Начался неоштукатуренный коридор из того же сырого красного кирпича, кое-где оклеенный ветхими агитационными плакатами, обещающими страшные кары свыше за нарушение правил дорожного движения. Редкий сюжет не оканчивался смертным исходом для нарушителя: неизменно под безжалостными колесами оказывалась и перебегавшая дорогу на красный свет старушка, и обходящий трамвай сзади, а троллейбус спереди школяр. Из репродукторов здесь играла музыка. Не оскоминное какое-нибудь «Лав-Радио» с трехаккордовыми любовными балладами, а первомайский репертуар из времен СССР:

Дети разных народов, мы мечтою о мире живем,
В эти грозные годы мы за счастье бороться идем.
В разных землях и странах, на морях, океанах,
Каждый, кто может, дайте нам руку...

Без встречи со старыми знакомыми не обошлось.

– ... Трах-тарарах, кровища по асфальту, – увлеченно рассказывал коллеге Шляеву Воскобойников, – А потом они долго меня искали.

Максим напрягся, сейчас его изобличат. Но парочка протопала на выход, увлеченная беседой. Очевидно, в отличие от Максима Шляев впервые слышал историю, как Воскобойников учился ездить на велосипеде.

Песню дружбы запевает молодежь. Молодежь. Молодежь!
Эту песню не задушишь, не убьешь. Не убьешь. Не убьешь!..

Больше на пути Максима и Валеры никто не попался, только на развилке коридора из отдела дознания донеслось:

– ...Он хотел схлопотать деньги любым путем, и решил подписать договор с тем, кого к ночи поминать себе дороже.

– Схлопотать – это по роже, а деньги – зарабатывают.

Максим правильно оценил подсказку судьбы:

– Валерка, мы не позаботились придумать официальное обвинение. Вот шляпы! Пусть это будет Статья «Веди» секретного приложения к Уголовному Кодексу. Не пучь глаза, как стрекоза на кактусе, я объясню, с чем это едят – «Вступление в сношения с дьяволом через вызов оного посредством кабалистических знаков». Пункт «Ять» – «В целях обретения личной выгоды».

Валера лишний раз пожал плечами, если иначе никак…

Коридор по прежнему шелушился плакатами про суицидальность двойного обгона и греховность пьянства за рулем. На запирающем путь в следственный изолятор временного содержания КПП Максим предъявил амулет.

– Холодное, огнестрельное оружие, недозволенные мракобески, некромашки есть? – лениво пробасил дежурный младший брат через окошко.

Лет младшему брату было столько, что уже все по барабану, выслуга в кармане, а дальше пенсии не выгонят. Кобура почти горизонтально на пузе, лысина раздалась до размеров яичницы, которой можно накормить всю тайную вечерю.

– Ни инь, ни янь, – сделал скучающий вид Максим (пистолет вместе с дипломом, подложным письмом и завещанием он спрятал в надежном месте), и их пропустили.

Дальше Валера, как было прежде условленно, стал на шухер, а Максим суетливо, пардон, впервые в такой преферанс играет, вынул из кармана марлевую повязку, щедро оросил ее из манюсенького шкалика кетчупом и на манер чалмы одел. Теперь он получился похож на раненного в голову югославского партизана, и им ничто не мешало перейти к следующему этапу операции «Меня дома не ждут».

«Марш демократической молодежи» сменил следующий музыкальный фон, правда, в этом ответвлении коридора он звучал глуше и многозначительней:

Если бы парни всей Земли хором бы песню одну завели,
Вот стало б весело, вот это был бы гром!
Давайте, парни, вместе запоем!
Парни, парни, в этом наша сила – землю от пожара уберечь!..

Плесенью здесь несло на три порядка легитимней. Или носы притерпелись? Не постучав, Максим распахнул дверь «приемного покоя» настежь и за шиворот вволок талантливо заупиравшегося Валерия.

Это оказался самый что ни на есть обыкновенный кабинет. Офисный стол лет сорока от роду и некогда блестящий черным лаком, а сейчас замаранный, словно штукатуркой, табачным пеплом и усыпанный горелыми спичками, будто тополиная аллея сломанными ветром сучками. Неоднократно крашенный первой попавшейся краской сейф – достойный партнер по интерьеру, одни только впадины в линолеуме вокруг его ножек выдавали, что он здесь проторчал не меньше, чем Илья Муромец на печи. И, естественно, распахнутый – а кого здесь бояться? И, кроме стопки замшелых и пыльных, как египетская пирамида, ворсистых папок, хранящий связку чеснока.

Стул перед столом был из осины и прикручен шурупами к полу. На ветхом шкафу обгладывалось молью чучело петуха, настолько серого от пыли, что Макс было принял за чучело совы. А на стене вместо портрета начальника петербургских внутренних дел висел надоедливый портрет лукаво прищурившегося Циолковского.

– Принимайте подкрепление, – цинично проволок Валеру Максим к середине кабинета и силком усадил на осиновый стул. Сам же сквозь маску бывалого угодника сторожко осмотрелся. Но на ловушку сцена не тянула даже с точки зрения страдальца от мании преследования, так здесь антуражно все было уютно и сонно.

Повезло. Итак, в кабинете маячил лишь совсем еще зеленый юнец: на пядь длинней, чем полагается по уставу, чуб; взгляд глубоко посаженных глаз загодя предупредительно-покорный; редко приветствуемые бритвой бледные от ответственности скулы и под корень обкусанные ногти. Предварительный диагноз – типичный неврастеник. Диагноз окончательный – приятный объект для работы.

– Браток, – покровительственно распорядился налегший пузом в лучших традициях вестернов на стол Максим. – Оформи этого пылегрима на трое суток. – Буквочку «ы» в жаргонном термине «пылегрим» Храпунов прогудел с особым шиком.

– Что они с вами сделали, гады! – восхищенно уставился на героя зеленый.

– Да, братишка, чуть тапочки на орбиту не метнул. – Храпунов раздулся от важности, углядел на столе пыльный графин и столь же замурзанный стакан, для эксперта просто счастье снимать с них отпечатки пальцев, и, тем не менее, плеснул воды столь щедро, что вокруг стакана образовалась лужица. – Вода живая? – За лужу МакМак виноватым себя не почувствовал.

– Нет, но... – паренек, упакованный в обычную серую форму, но на петлицах петушиные головы, замялся.

– Освященная?

– Нет.

– Водопроводная?

– Есть маленько, – паренек не скрывал стыда.

Максим жадно выхлестал стакан и брезгливо кивнул на Валерика.

– Оформляй гайдамаку по Статье «Веди», пункт «Ять».

Циолковский вопреки ожиданиям Максима смотрел с портрета благостно. Здесь стоит объяснить, что обильно развешанные по кулуарам ИСАЯ портреты дедушки советской космонавтики вели себя незаменимо не только при охоте на клятвопреступников. Это были настенные экзорцические индикаторы широкого профиля, аналогичный эффект наблюдался и у портретов Гребахи, только с полярным знаком.

После брошенной на пристрелку реплики пауза не могла не возникнуть. Герой, которого юноша почти боготворил, нарушал предписания с особым цинизмом. Может, героям сие и позволено в запредельных высях, но спросят потом с мальца. И в соответствии с должностью спросят, и в соответствии с должностными инструкциями, и где гарантия, что богоподобный герой тогда снизойдет заступиться?

– По уставу так не положено, – чувствуя себя перед героем последней штабной сволочью, промямлил парнишка.

– Что, брат, только из спецшколы имени страстотерпимцев Бориса и Глеба? – Максим раздумывал, не разыграть ли ему почетный обморок от ранения, авось догматик устыдится.

– Какое это имеет значение? – Нежданно окреп голос юнца, он изобрел выход из конфликта между совестью и долгом. – Давайте, я вызову старшего дежурного офицера?

На объективный взгляд такая реакция заслуживала только уважения, именно подобные буквалисты здесь и нужны. И юнец, не ведая того, огреб бы от Храпунова хвалебную характеристику, если бы МакМаку поручили проверку. Но случай, приведший Храпунова сюда под гримом… Короче, юниор повернул фортуну к Максимычу раком.

– А я тебе объясню, какое! – Храпунов понял, что обмороком делу не поможешь, переходим к варианту «Буки». – Я кровь проливал, я по притонам вшей кормил, я гоблинов голыми руками душил, вот какое это имеет значение! Я знаю стихотворение о потоке времени, который размывает стену настоящего, и на ней появляются все новые узоры, часть которых мы называем прошлым. Память уверяет нас, что вчерашний день действительно был, но как знать, не появилась ли вся эта память с первым утренним лучом? – Корчил классический синдром фронтовика Храпунов. – Я видел, как призраки утаскивают пассажиров метрополитена с перрона в туннели и там пируют, и среди пассажиров были мои товарищи! Я видел, что остается после охоты оборотня на грибников, и среди грибников были женщины и дети, вот какое мне до этого дело! А ты знаешь, что мои глаза имели удовольствие наблюдать сошествие с небес языческой богини смерти Моры!? А твои глаза медленно закрываются, медленно закрываются, медленно закрываются… Тебе хочется спать... хочется спать... глаза закрываются... ты засыпаешь.

Проворно оказавшийся рядом с закатившим глазки салагой Валера не дал тому брыкнуться под стол в позицию шахматного короля при раскладе «Мат».

– Вот перед тобой задержанный, – продолжал гипнотически вещать и пучить зеньки Максим, – Я тут отлучусь на минутку, а ты, черпак, ему покажи, чему там вас в спецшколе учили. – Прихватив стакан, Храпунов направился к порогу. Его движение завихрило пыль на папках в распахнутом сейфе, но не серьезно, слишком залежалые запасы пыли там фигурировали.

– Повязочку-то сними, – иронично поцокал языком Валера, – А то получается: «Щорс идет под знаменем, красный командир. Голова повязана, кровь на рукаве...

За дверью пучилась и тужилась следующая мелодия из древних социалистических маршей, но сквозь препятствие не угадывалась. Пока Макс сдирал повязку с подсохшим кетчупом и наспех вытирался, Валера успел доцитировать:

– След кровавый стелится по сырой земле». И, кстати, какого лешего ты меня «гайдамаком» назвал? Обидно.

Рядом с Валерой, заворожено зажмурив глаза, паренек в обычной серой форме, но на петлицах бравые петушки, вопил, тщательно топал ногами и брызгал слюной:

– Ты, шишага последний! – а ведь совсем еще на вид был мальчишка, и такими нехорошими словами выражался! – Ты обвиняешься по статье «Ять», часть «Веди» секретного приложения к Уголовному кодексу!

– Что я сделал такого, гражданин начальник? – добросовестно заскулил Валера, провожая терпеливой улыбкой выскользнувшего со стаканом за дверь Храпунова.

– Ты душу дьяволу продал!

– Неправда ваша, не продавал.

– А это что!? – хлопнул остающийся в иллюзорном мире мальчишка об стол первым попавшимся подробно исписанным пергаментом с подписью кровью, – Это по-твоему не улики?!

– Ничего я не продавал! Разве что самый краешек. – Пока еще забавлял дилетанскими потугами молодой человек художника от парфюмерной магии.

– Тебе грозит от пожизненного пострижения в монахи до проверки на ведьмовство со связанным по рукам и ногам в холодной купели![49]

Валере наскучило отпираться:

– А вот здесь уже нежить плодишь, гражданин начальничек! За такое – максимум епитимью наложат или запретят хоронить в пределах церковной ограды.

– Ага, умный такой?! Думаешь, если я – новичок, меня можно на эманации разводить? Кайся, шишага, кто тебя подучил!?

– Да пошел ты... Угодник! – рявкнул невесть с какого дуру рассвирепевший Валера.

А вот ентого рявкать не стоило ни в коем разе. Вернувшийся с наполненным лимонадом стаканом Максим обнаружил у Валерия раскровяненную губу.

– Брэк! – резво скомандовал Храпунов и отчеканил персонально молодому да раннему. – Сейчас ты вызовешь конвой, который препроводит обраслеченного гайдамака в камеру. Оформлять никаких документов не станешь, мы ведь не чинуши, правда? Вздремнешь на посту в нарушение устава и забудешь наш визит, как дурной сон.

Стакан с лимонадом забвения, за которым Максим прогулялся в следственную часть, юноша принял торжественней, чем посвящаемый в рыцари оруженосец меч у сюзерена. Без экивоков шумно выхлебал угощение.

– Ну, ни духа, ни гуру, – стал откланиваться Максим Храпунов. – Пароли ты знаешь, выход самостоятельно найдешь. – Почему-то расставаться было трудно, получалось, прикипел Максимыч товарищеской симпатией к этому благородному жулику от парфюмерной магии.

– Что-то с памятью твоей стало, – укоризненно качая головой, протянул вперед скованные наручниками руки парфюмерный художник. – Второй раз уж.

– Извини, слишком нервная обстановка. – Максим расстегнул браслеты на Валере и одел себе, как побратимы и договорились час назад.

Час назад они подошли к облепленной анфасами кандидатов станции метро «Елизаровская». Калейдоскоп предвыборных плакатов испятнал все мало-мальски подходящие места – вплоть до фонарных столбов и коммерческих киосков. Диковатые взгляды и раскосмаченные бороденки прежних лет канули – как-то незаметно отсеялись и сгинули в полной безвестности горластые демократы, в качестве козырей заявлявшие лютейший антикоммунизм, родственные связи с «врагами народа» и многократные ходки в психушку. Нынешний кандидат попер сплошь респектабельный – галстуки, аккуратные прически, вальяжные и чуточку обеспокоенные судьбой России физиономии. Однако по неистребимой привычке чуть ли не все они категорически и клятвенно обещали кто Луну с неба, кто принародный дележ Золотого фонда Эрмитажа посреди Дворцовой площади. Рядом с людским водоворотом приплясывала тетка, размахивая двумя яркими тряпками и напевая:

– Тарара-тарата-тарара!

Максим с подозрением отметил, что в последние дни чересчур часто встречает на улицах сумасшедших. Но потом допер, что мадам кричит: «Свитера-свитера-свитера!», которыми торгует с рук.

На посадке в вагон среди прочих пассажиров вошла среднеазиатских паспортных данных немолодая мулатка с тяжелой клетчатой сумкой известного фасона.

– Уважаемые пассажиры! – перекрикивая шум колес, запричитала гражданка, только с шипением съехались двери, и состав тронулся. – Хочу предложить вашему вниманию незаменимую в хозяйстве вещь... – здесь вдруг хозяйка стушевалась, помолчала, изображая губами картину Айвазовского «Девятый вал» и начала панегирик по новой. – Уважаемые пассажиры! Вещь, необходимая в любом хозяйстве. Причем, если в магазинах города вы приобретаете ее по тридцать рублей, то мы напрямую работаем с оптовиками. Поэтому предлагаем всего по пятнадцать... – Здесь горлопанка опять сбилась.

– Медицинский лейкопластырь? – сочувственно подсказал пенсионер поверх усаженной на колени сумки с картошкой.

– Распродажа женских журналов? – предположила пенсионерка напротив, оторвавшись от примитивной игры на дешевенькой мобиле.

Немолодая дочь Киргизии (или Таджикистана) не сдавалась:

– Уважаемые... хочу... причем, две вещи отдам за двадцать!

– Стеклорезы?

Все, бизнес сгорел синим пламенем. Мулатка устало села на свободное место и полезла за шпаргалкой в сумку. Какой позор, она забыла текст роли.

– Ты не понимаешь, – так, чтобы не слышали посторонние, рубил фразы Валерий. – К Богдухану в гости должен идти я. Он меня к смерти приговорил, а я таких шуточек не умею прощать. Я, может быть, только ради этой встречи ушел с тобой в нелегальное дальнее плавание. Должен же быть у Тузика праздник?

– Не туда мыло трешь, – не очень прислушивался к аргументам художника Максим. – Это мое доброе имя! Это моя работа – брать Богдухана за жабры!

– Пассажиры, а вот кому пальчиковые батарейки? – нашла нужные слова в шпаргалке женщина с Востока. – По пятнадцать три штуки. Шесть штук – за двадцать рублей, дешевле не бывает!!!

– А если провал? – не унимался Валерий. – Если окажешься в камере с теми, кого сам сажал?

– Я с Алиной договорился и комара заговорил, станет мне жарко, он ее в ухо укусит. Тогда пусть посвящает в наши виражи Матиевну, хуже не будет. – Отлученный игумен, сказать по совести, не очень стремился в гости к Богдухану, но обстоятельства складывались так, что явиться к Богдухану по наводке покойного Чека, для Храпунова было жизненно важно. – Ладно, подбросим амулет, – изобрел компромисс Максим. – Если он упадет лицевой стороной к небу, твое дело – сторона. Если тыльной, так уж и быть, отдыхаю я.

* * *

– Нетопырки за голову, пантаклем к стене! – распорядился конвоир.

Непохожий на себя, вспомним про вытерпевшую окраску и завивку прическу плюс накладной шрам из актерского реквизита, Храпунов не поторопился исполнить приказ:

– А матрац бросать, начальник? – скатка набитого сырой ватой матраца оттягивала Максиму руки.

– Поговори у меня, недотыкомка, – буркнул конвоир, но настаивать на исполнении команды не стал.

Под взглядом обезопасившегося за очередной стеной паутины корпусного надзирателя, зевающего на перекрестке тюремных коридоров, конвоир осенил себя крестным знаменем, поколдовал с замком, опять осенил, для острастки вынул из кобуры серебряный крест размером с бумеранг и только после этого распахнул дверь.

– Дежурный по камере? – на повышенных тонах, будто громким голосом пытался отогнать инстинктивные страхи, заслал конвоир запрос в разверзшуюся пасть каменного мешка.

– Дежурный по камере Иван Финита.

– Принимай новенького, Финита ля комедия, – выдал некий образовательный уровень конвоир.

– В лучшем виде! – многозначительно и злорадно посулили из каземата, дохнувшего вонью перенаселения.

– Доброй ночи! – уверенно глянул на будущих соседей с порога Максимыч. – Да не достанутся ваши тени полуденному лучу.

– Ты глянь, граальники, к нам сакралика подселили. Как правильно здороваться – знает, – решил, не откладывая, прокачать Максима на слабака Финита, – и за что тебя загерметили? – Лет хаму было не больше двадцатника, кося под старших, он сутулился и прятал руки в карманах. И из соображений осторожности держал дистанцию, мало ли – прописываемый окажется крут немеренно и без рассусоливаний плюнет в задиру миллионоджоулевым фаерболом.

Максим не стал суетиться с ответом, а сперва огляделся. Пенал три на двенадцать, по левую руку от двери унитаз в коросте ржавчины, дальше по стенке рукомойник в похожей коросте. По диагонали от санузла – в противоположном углу жилплощади – кухонный стол под стертой на изгибах сиротской клиенкой. Вдоль остальной дистанции боковых стен притулились двухъярусные шконки из осины, чтоб поселенцам жизнь медом не казалась. Свет тусклый, максимум, на что способна сороковаттная лампочка в оплетенном толстой проволокой грязном плафоне. Окна нет, да и откуда ему взяться в подземелье, зато на торцовой стене с талантом вышкрябан космический спутник планеты Земля в фазе полнолуния. Что это именно Луна, а не какой-нибудь арбуз, специалист легко определит по географической точности расположения кратеров и лунных морей. И никаких наскальных сентенций уровня «Здесь мотал предвариловку Штуцер» или «Паштет с Наркозом запетушили Чистякова Саву Галиновича 07.09.98»

Семь человек (или не человек?) оттопыривались кружком на корточках в центре камеры. А в образованном участниками загадочной церемонии кругу на мятых газетах животом вниз, ногами к двери возлежал восьмой. И очень это походило на собравшихся за пиршественным столом каннибалов, перед началом трапезы благодарящих молитвой языческого бога Ранидрагонасора за ниспосланное угощение.

Все. Топографическое сканирование замкнутого пространства МакМак завершил и приступил к решению кадровых вопросов:

– Для тебя, фрейдахнутый, я – не сакралик, а обсакраленный. Порченый по статье «Веди», прим «Ять», – подозревая, что знакомство может затянуться, и, дабы хоть частично освободить руки, поставил Максимыч скатку матраца на попа, но не на пол, а на носок лишенного шнурков ботинка.

У земных зэков все, что коснулось дна камеры, подбирать считается в падлу, а как у этих узаконено, МакМак не был осведомлен. Все таки не по данному сегменту лямку тянул.

– Ты глянь! – плоско играл подковырное восхищение Иван, или, переходя на личности, Ваньку валял. – У того, кого к ночи поминать не резон, теугрики мессажил? – так и норовил обидеть Иван, а между делом перевернул вверх тормашками висящую в самом углу над унитазом икону. Очевидно, главной его, как дежурного, обязанностью и было вертеть икону так и сяк при приближении к камере и удалении от камеры на безопасную дистанцию истых вертухаев.

Ответ на скользкий вопрос Максим демонстративно нацелил не Фините, а остальным сокамерникам.

– Угодники захимерили по подставе. Не для зуз я, мертвые души, соловковал, а почетных понтификов буддал.

– В ауре? – оскалил гнилые зубы Финита.

– В скарабейной ауре, аскет.

– А не шишажишь ли? – перейдя границу дозволенного, Финита оставался на месте, рядом с кругом товарищей. Наверняка рассчитывал на поддержку.

После его предъявы, если Максим почитал себя в ауре за обсакраленного, полагалось непременно зарядить дежурному по камере кулаком куда ближе – в зубы или ниже пупа, иначе не будет Максиму никакого уважения. Максим осмотрелся, куда бы свалить матрац, на пол нельзя – западло...

– Аминь нежить плодить, шпана, – веско прикрикнули с нижней (уж в этом МакМак был продвинут, по понятиям почетной – ближе к центру матери-Земли) шконки из дальнего угла, – базар развели, рай-зоне стыдно!

– Да он на эманации берет! – в челобитной манере заскулил Иван.

– Ша, в ауре, догматый, в секунду хичкокну! – повысили голос от Луны, и этого оказалось достаточно, чтоб Финита, наконец, увял.

Максим облегченно вздохнул, постаравшись совершить это как можно неприметней. Начинать с рукопашной – дурной тон.

– Не маячь в дверях, гермеченный, – пригласили из темного угла. – Дуй сюда, покамлаем о делах наших скорбных.

Максим двинулся, Финита покорно посторонился, остальные предупредительно убирали руки и ноги оттуда, куда целилась нога Храпунова. И по движению Максима глухо назывались:

– Аристарх Чекан.

– Семен Майданный.

– Феофан Ботов.

– Василий Беломор.

– Андрон Шрамов.

– Кеша Дрын.

– Аквафор Таймырский.

Только распростертый на газетах организм оставался индифирентен. Впрочем, Максим срисовал, что клиент еще дышит.

– Неудобно получается, люди назвались, а ты молчишь, – без нажима упрекнул новичка сидящий с ногами на одеяле сухопарый мистик, – аукало и осанну нареки. – Росту авторитет был от горшка два вершка, уши острыми углами вверх, как у эльфа-инородца, босые же ступни ног размером вполне угодили бы гиганту, и покрывала их густая курчавая вороная шерст