/ / Language: Русский / Genre:sf_space, sf_action / Series: Иная Терра

Иная вера

Иар Эльтеррус

Благодаря бескорыстной помощи Ордена Аарн все многочисленные реальности Терры продвигаются на пути к Свету. В одной из реальностей, где Российская Федерация мирно сосуществует с Германской Империей и Франко-Британией, ученые вплотную подошли к созданию гипердвигателей, открывающих перед человечеством Терры всю Галактику. Небольшая подсказка со стороны Ордена и… Но не все так просто. Всегда найдутся те, кто ради своих корыстных целей не остановится ни перед чем. И тот, кто ударил ножом в сердце Дориана Вертаска, главы Братства Повелителей, меньше всего думал об интересах человечества…

Иар Эльтеррус, Влад Вегашин

Иная вера

В чужую руку вложили твою звезду,
Земную муку сменили на пустоту…
Не стоит веры, не стоит боли и зла
Печать на двери, сияющий лед стекла.

Все было – мраком и верой, что боль свята,
Все будет прахом – сгорела твоя звезда.
Все стало страхом и жаждой найти покой.
У края краха мир полнится – пустотой.

Устала вера и ненависть умерла,
Была без меры боль, но она ушла,
Поняв, что сбыться ей в мире не суждено,
Как говорится – «надежда – последней», но…

Не устояла, последней, но умерла.
Душа устало к ногам пустоты легла.
Когда вернешься, поднимешь и счистишь прах,
Она зажжется другой звездою в твоих руках.

(с) Мистардэн

Пролог

Над Невой стелился молочно-белый густой туман. Где-то в глубине его слышались голоса и смех, плеск волн, бьющихся о борта лодки, и неторопливые удары весел по воде. За пролетами разведенного Дворцового моста виднелось матовое сияние шпиля Петропавловки в сумеречно-таинственном свете белой ночи.

Они неторопливо шли по набережной, негромко разговаривая и не боясь, что их услышат – поставленный Иларом щит не позволил бы какому-нибудь случайному прохожему узнать то, что неподготовленный человек знать не должен. Этой ноши достаточно для них двоих и ни для кого больше.

На первый взгляд, эти двое ничем не выделялись из сотен таких же случайных прохожих, совершающих прогулку или спешащих по делам. Разве что выражением глаз… Спокойствие, горечь, понимание – как отражение пережитого не единожды ада.

– Как вам наш Питер? – поинтересовался седой.

– Очень похож на тот, в котором я прожил две жизни на Земле, – недолго подумав, сказал Командор. – По крайней мере, старый город мало отличается, разве что некоторые улицы иначе называются. Люблю этот город, он чем-то очень важным отличен от любого другого. Подобных я не встречал ни в одном мире. Разве что Квенталион на Оронге, но у него все же несколько иная атмосфера, более чопорная, что ли.

– Я хотел бы увидеть города иных миров…

– Это не проблема. Ваша цивилизация созрела, поэтому мы передадим вам гипертехнологии. Если, конечно, захотите.

– Не знаю, стоит ли… – с сомнением покачал головой седой. – Понимаете, до сих пор мы всего достигали своими силами. Я боюсь, что получение чужих знаний заставит многих расслабиться, посчитать, что что-либо может достаться легко, без усилий…

– Я говорю не о готовых технологиях, а о физическом и математическом обосновании перемещения через гиперпространство, – мягко улыбнулся Командор. – Тем более что ваши профессора Кузьмин и Джонсон из Петербургского и Лондонского университетов независимо друг от друга почти дошли до всего этого самостоятельно, причем с разных сторон, но уперлись в кое-какие нестыковки. Их стоит всего лишь свести друг с другом и немного подтолкнуть. Самую малость – два-три вывода из их же собственных выкладок. Это поможет сократить путь на несколько десятилетий.

– Если так, то ничего не имею против. Скажу спасибо, нам действительно пора покинуть колыбель, нам здесь уже тесно. Не пойму только, почему Кузьмин с Джонсоном не сумели прийти к нужным выводам самостоятельно…

– Ничего сложного. Эти выводы слишком неожиданны и противоречат многим постулатам, считающимся вашей наукой аксиомами. Плюс несовершенство математического аппарата. Однако молодые ученые из Сиднейского университета на грани осознания новых законов многомерной математики. По словам двархов, сканировавших их.

– Мне нужно подумать, – покивал седой, глядя на воду. – Оставим пока эту тему.

– Хорошо, – не стал спорить Илар ран Дар. – Хочу сказать вот еще что о вашем городе. В этом Петербурге мне легко дышится. Здесь почти нет зла, горя и ненависти. В который раз повторяю – вы сумели добиться невозможного, за что вам низкий поклон.

– Я был лишь одним из многих… – В глазах седого промелькнула грусть. – Почти никого из них уже нет, но я их никогда не забуду. Они отдавали все, чтобы мир вокруг стал добрее, хоть на самую малость добрее.

– Цепочка доброты…

– Именно. Просто помоги, не прося ничего взамен, если можешь. А тот, кому ты помог, поможет еще кому-то. И так далее. Это работает, как ни странно.

– Ничего странного, – Командор положил руку седому на плечо. – Даже в самых плохих людях часто остается что-то хорошее, нужно просто достучаться. Это нелегко, но возможно. Не всегда, правда, получается…

– Не всегда, – подтвердил тот. – Далеко не всегда. Но… Впрочем, неважно. А какова атмосфера в том Питере, где вы жили?

– Лучше, чем была у вас в прошлом, но хуже, чем сейчас. Однако ситуация медленно, но неуклонно улучшается. Понимаете, там всем руководит небезызвестный вам Эрик. Думаю, это многое объяснит. Точнее, не он сам, его воспитанница, но…

– Тогда все ясно. Эрик… Тому миру повезло. Палач на многое способен.

– Думаю, он постепенно становится чем-то большим, чем Палач, но сам этого еще не осознает. – Командор смотрел в никуда, словно видел там что-то, недоступное никому, кроме него. – По крайней мере, так сказал Вл… э-э-э… сверхсущность. Простите, не буду называть ее имени.

– Я читал о Владыке Хаоса, – усмехнулся седой. – Хотя поверить в его существование и нелегко.

– Все забываю об этих книгах… – досадливо поморщился Илар. – Странное что-то с ними. Не могу понять, кому понадобилось приносить информацию об Ордене в ваш мир… Кому-то, видимо, понадобилось. Хотелось бы еще знать, кому.

– Без них у нас не получилось бы… Это была мечта о мире без зла, нереальная и недостижимая, но давшая нам толчок.

– Многие получали толчок, но мало кто сумел добиться цели. Сколько пророков бесчисленных религий говорили об одном и том же, но человеческие эгоизм, жестокость и жадность извращали все в свою пользу. Я много раз наблюдал такое… Если честно, ваш мир – всего лишь третья успешная попытка из известных мне. Я не говорю о древних цивилизациях, ушедших в Сферы, я говорю о людях.

– Да, наша раса, видимо, одна из самых хищных и жестоких… – тяжело вздохнул седой. – Но тем ценнее, если мы дойдем, сумев преодолеть свою природу.

– Мы дойдем, – прямо в глаза взглянул ему Илар. – Обязательно дойдем. Увидев ваш мир, я снова поверил в это. И хочу узнать все вехи вашего пути. Это очень важно для множества миров.

И они двинулись по набережной дальше. Слова седого падали тяжело, словно камни в пропасть, они явно нелегко ему давались. Обнажать душу перед кем-либо всегда тяжело, не каждый способен на это. Но он обнажал, понимая, что должен это сделать. А долг превыше всего – так он жил, так и уйдет, когда придет время. Иначе нельзя, иначе пройденное будет бесполезным. И он говорил. Ведь все еще только начиналось, все еще только разворачивалось, и впереди лежала бесконечность.

Путь вел вдаль. И иначе невозможно.

Часть первая

I. I

Нынче медный грош головы ценней,

Нынче хлеб и жизнь – на одном лотке! [1]

Едва ли найдется в мире хоть что-то, о чем мечтают чаще, чем о деньгах, – даже в анекдотах люди, нашедшие лампу с джинном или поймавшие золотую рыбку, обязательно загадывают несметное богатство в валютном эквиваленте на швейцарском счете. И чем беднее человек, тем о больших деньгах он мечтает, хотя зачастую даже не представляет, что будет делать, если вдруг и в самом деле получит такую сумму. Впрочем, большинство все же представляет: огромный дом или квартира, дорогая мебель, роскошное убранство, самая лучшая техника, путешествия, престижный автомобиль… Получив большие деньги, умный человек начинает их приумножать: открывает бизнес или, к примеру, делает выгодный вклад. Так или иначе, есть у человека деньги или нет их – он всегда хочет больше, и еще больше, и еще, и еще, еще больше! И совершенно не задумывается о том, что деньги – это всего лишь средство для упрощения обмена, и не более.

Люди, выросшие в бедности, разбогатев, придают деньгам значение даже большее, чем те, кто родился в состоятельных семьях. Они, что называется, знают деньгам цену. Они вообще знают цены – деньгам, связям, власти. Но, увы, – совершенно не представляют себе цену искренним чувствам: дружбе, любви, доверию… Словом, всему тому, что бесценно.

Дориан Вертаск, петербуржский практик, один из членов Братства Повелителей, родился в очень бедной, но гордой семье. Отец, представитель старинной немецкой аристократической фамилии, хоть и давно обрусевшей, но все еще помнящей корни, вкалывал на трех работах, стараясь прокормить четверых детей и жену. Мать, всю жизнь стремившаяся к «идеальной семье», отказывалась работать, посвятив себя детям, дому и витанию в облаках в то немногое свободное время, которое у нее было. Дориан был старше брата и двух сестер, и утром дня, в который ему исполнилось четырнадцать, отец отвел его в небольшую фирму – работать. Начиная с дня рождения. За этот украденный праздник Дориан возненавидел отца. Мать – за то, что с того же дня она начала воспринимать его как взрослого. Да, до четырнадцати он мечтал о том, чтобы родители поняли, что он «уже взрослый». Вот только взрослость они понимали по-разному. Дориану больше не перепадало ни ласк, которых в изобилии доставалось младшим, ни кусочка торта в праздник, ни послаблений в учебе – он был взрослым, и у него появились обязанности. А вот прав как-то не досталось – в семье уже был мужчина, который имел права, отец, и пока он был жив – Дориан воспринимался исключительно как дополнительный источник дохода. Спустя год он ушел из дома. Оставил на столе записку – прощайте, не ищите, забудьте – и ушел. Сменил работу, переехал в другой район, где родители никогда не появлялись, и вычеркнул ставшую ненужной семью из памяти. Когда ему исполнилось восемнадцать, Дориан поступил в институт, на факультет менеджмента. Учился молодой человек на «отлично», уверенно шел на красный диплом, а на пятом курсе поехал по обмену в Прагу на семестр – ради этой поездки ему пришлось за год выучить чешский. Государственное управление там преподавал высокий чех по имени Вацлав Пражски. Он с первого же дня присматривался к Дориану, совершенно не скрывая своего интереса. Несколько раз предлагал русскому изучить дополнительные материалы, спрашивал строже, чем кого-либо еще, а начиная с третьего месяца пребывания Вертаска в Праге стал приглашать его два раза в неделю отужинать вместе в каком-нибудь небольшом ресторанчике, каждый раз – новом. Они разговаривали обо всем на свете, начиная с этичности эвтаназии новорожденных, имеющих сильные отклонения, и заканчивая целесообразностью восстановления какого-нибудь города, полуразрушенного в дни катастрофы. Когда Дориан как-то раз обмолвился, что он сам родился в первый день так и не свершившегося до конца апокалипсиса, Вацлав несколько минут молча разглядывал собеседника, и глаза у чеха были пугающе темными.

По истечении семестра Вертаск узнал, что Пражски добился продления срока его обучения. А в конце года Вацлав рассказал молодому человеку о существовании некоей организации, тайно управляющей миром и не дающей шаткому подобию равновесия, установившемуся после катастрофы, рассыпаться карточным домиком. Рассказал – и предложил работать на эту организацию. Дориан не раздумывал ни секунды.

По окончании института Вертаск по настоянию Вацлава тут же подал документы на второе высшее образование, на этот раз – юридическое. К его удивлению, Пражски настаивал, чтобы Вертаск учился и жил в Петербурге, хотя сам говорил, что в Франко-Британском королевстве, например, образование лучше. Параллельно с заочным обучением Дориан занимался бизнесом, изучал предоставляемые наставником материалы, периодически летал с ним на международные форумы и саммиты. Вацлав представил своего протеже многим влиятельным людям Российской Федерации в целом и Петербурга в частности, познакомил с вице-канцлером Германской империи, двумя членами Парламента Франко-Британии, сыну испанского президента и итальянскому премьер-министру. Когда Дориан получил второе образование, Пражски неожиданно велел ему готовиться к двум годам службы в рядах армии Прибалтийского союза, причем по поддельным документам. Подготовка, помимо всего прочего, заключалась в том, что Вертаск должен был за четыре месяца в совершенстве выучить литовский язык, который он знал хоть и неплохо, но не более, и говорить на нем без акцента. Кроме того, ему предстояло на два года оставить без присмотра молодую, но уже развернувшуюся корпорацию.

Когда Дориан вернулся из армии, ему исполнилось тридцать. А Вацлав при первой же встрече со своим учеником объявил ему, что подготовительное обучение закончилось – пора приступать к главному. И Вертаск отправился на девять лет в Тибет.

Как и другие Повелители, Дориан никогда и никому не рассказывал, что именно происходило с ним в древних горах, но из Китая он вернулся совершенно другим человеком. Вацлав встретил ученика с самолета и одобрительно кивнул, когда тот, едва завидев наставника, тут же подошел к нему, учтиво склонил голову и поприветствовал:

– Учитель.

– Я вижу, что ты готов, – удовлетворенно кивнул Пражски.

Вечером того дня Дориан стал одним из Повелителей. Он вернулся в Петербург и приступил к работе на благо Братства. Ну, и на свое собственное благо тоже.

За все годы обучения Вертаск прекрасно усвоил цену деньгам, власти, связям, умению работать, в том числе – над собой, таланту и многому другому. Разве что чувства не ценил и в глубине души посмеивался над своим собственным учеником, придающим такое значение ерунде вроде моральных принципов, дружбы и тому подобного. Посмеивался, но понимал, что ему самому предстоит еще нелегкий труд по искоренению этих сорняков в личности Велеса.

Не успел. Велес оказался слишком умен, но в то же время – слишком наивен. Дориан смеялся, когда мальчишка, получив утвердительный ответ на вопрос о правильности своих догадок, швырял ему в лицо обвинения во лжи, двуличности, подлости. Да, это был смех сквозь слезы – слишком многое было вложено в юношу, чтобы так запросто от него отказываться, – но все же это был смех. Вертаск учел полученный опыт и уже корректировал в уме список требований к будущему потенциальному ученику, одновременно глядя в глаза ученику нынешнему. Впрочем, уже не ученику и вовсе даже не «нынешнему».

– Выброси мобил в реку и убей себя, – коротко и буднично проговорил Дориан, наблюдая, как тускнеют глаза Велеса, как ярость, гнев, боль в них сменяются покорностью и безразличием.

Да, он учел ошибку, но новый кандидат был слишком привлекателен, и Вертаск решил рискнуть. Вот только чертов мальчишка откуда-то имел такую ментальную защиту, что практик не то что преодолеть ее не сумел – он даже не смог приблизиться к ней! Ветровский мгновенно покинул список возможных учеников, а его место занял его же злейший враг – Черканов. Вот уж кем Дориан был доволен полностью! Но только до определенного момента. Олег оказался слишком зубаст для своего нежного возраста, даже сам Дориан был доверчивее и мягче в свои неполные двадцать лет. Что хуже – Олег оказался гораздо осторожнее. Что совсем плохо – он не был готов терпеть над собой никого, даже того, кто был гораздо умнее, опытнее, сильнее. Наверное, в особенности того, кто умнее, опытнее, сильнее. Да и сам Вертаск совершил ошибку, позволив себе использовать мальчика в своих целях раньше, чем тот оказался подвластен ему в достаточной степени.

Но даже после первого провала в налаживании контактов с Черкановым Дориан не отказался от возлагаемых на юношу надежд, всего лишь отложив реализацию своих планов на некоторое время, за которое намеревался вернуть доверие Олега. Все планы испортил, как ни странно, снова Ветровский, от которого Вертаск, казалось, уже обезопасил себя. Кто ж знал, что неведомый человек-из-тумана имеет в виду вовсе не его, а Черканова! Дориан понял, какую ошибку совершил, только когда человек-из-тумана обрел лицо. Но было уже поздно…

То воистину был час осознания ошибок. Равнодушные слова Олега, его сопротивление, даже нет, не сопротивление – он просто не заметил приказа! И отказался. Отказался, возможно, спасти Дориану жизнь. Пусть даже ценой собственной, но он-то об этом не знал! Он просто отказался. Вертаска не обманули слова Черканова о жизненной необходимости остаться там, где он находился, – Дориан чувствовал, чем занят его несостоявшийся ученик, сексуальную энергию вообще сложно не чувствовать.

И сейчас, находясь на грани между жизнью и смертью, уже практически преодолев эту грань – и вовсе не в том направлении, в котором хотелось бы, – Дориан вспоминал Велеса. Молодого, талантливого, слишком эмоционального. Готового в любой момент броситься учителю на помощь, рискуя всем, что имел, включая даже жизнь. И думал о том, что, наверное, он зря так недооценивал – или, скажем прямо, презирал – доброе отношение. Да, чувства делают слабым, любовь – уязвимым, дружба – доверчивым. Но…

Дориан привык за все платить. Сейчас нужно было заплатить за спасение собственной жизни. Заплатить цену, которую он даже не мог себе представить. Но другого варианта не было.

Он на память набрал номер, дождался ответа.

– Grüße, Bruder Ludwig. Ich bedarf deine Hilfe [2].

Закончив разговор, Вертаск позвал Аполлона. Он чувствовал, что с минуты на минуту потеряет сознание, и не знал, сможет ли его внутренняя энергия помочь телу продержаться до приезда Людвига, но должен был попытаться. И слугу следовало убрать из дома – Дориан не хотел рисковать. Сейчас он был беспомощен, как младенец.

– Вы звали меня, господин? – Дверь находилась за спиной Вертаска, и грек не мог видеть кровь, залившую одежду.

– Да. До послезавтра ты мне не нужен. Уходи сейчас же, дверь не запирай – ко мне скоро придут, я не хочу отвлекаться до того времени. На посту охраны попросишь, чтобы пропустили человека, который скажет, что он ко мне. Вернешься послезавтра, в девять вечера. Все понятно?

– Да, господин, – с удивлением сказал слуга.

– Тогда почему ты все еще здесь?

Когда дверь за Аполлоном закрылась, Дориан позволил себе наконец-то потерять сознание.

Если бы Дориана спросили: «Как это – умирать?» – он бы ответил всего одним словом: «Холодно». Не больно и даже нестрашно почему-то, но ужасно холодно. И совсем не похоже на то, как замерзаешь при низкой температуре. Лед ожидания смерти проникает под кожу, не затрагивая ее, минует мышцы, сразу же пробираясь к самому костному мозгу. Холод распространяется изнутри, и через несколько не то часов, не то суток такого медленного умирания начинаешь ощущать себя ледяной статуей, закутанной в теплую кожу.

Позже Дориан понял причину этого. Холод был оттого, что жизненная энергия, у обычных людей сосредоточенная на физическом уровне, а у таких, как он, обученных практиков, – вне тела, эта энергия иссякала с каждым ударом пронзенного сердца, которое уже не должно было биться, но билось, подстегиваемое мистической силой и сумасшедшим желанием жить. Билось, и Вертаск страшился начать отсчитывать время по его ударам. Он боялся, да – но боялся не смерти, смерть была слишком близко, чтобы от ее присутствия внутримогло быть страшно. Его пугали мысли. Собственные мысли, настойчиво и упорно пробивающиеся сквозь смертный лед и назойливо тормошащие сознание.

Что, если?..

Что, если кто-нибудь найдет его в таком состоянии? Что, если Людвиг передумает и не приедет? Что, если передумает Олег – и приедет? Что, если Людвиг запросит непомерную цену за свою помощь?

Впрочем, с последней мыслью Дориан расправился быстро. Он знал – чего бы ни пожелал австрияк за спасение жизни собрата, Дориан заплатит. Нет той цены, что выше его собственной жизни.

Да, Вертаск хотел жить. Страстно, яростно, безумно хотел жить, хотел, как ничего другого. Собственную жизнь он почитал величайшей ценностью, превыше которой не было ничего. Пожалуй, для Повелителя он слишком сильно любил себя и свою жизнь. И если бы Теодор Майер знал точно, до какой степени изменились Повелители, он бы отрезал своему недостойному последователю голову, а для надежности сжег бы ее в камине. Чтобы уж наверняка.

Думать о Майере не получалось – Майер был слишком далеким и слишком живым, чтобы о нем думать, будучи почти мертвым. Смешно сказать – Майер, и вдруг «слишком живой». Нет, этого секрета он Людвигу не продаст, это его собственное, что потом, возможно, поможет выкарабкаться из любой бездны.

Иногда казалось, что рядом кто-то есть, что кто-то дышит в унисон, смотрит, улыбается чуть насмешливо. Тихие, едва слышные шаги, тень скользит по опущенным векам, и нет сил открыть глаза, посмотреть на тень, прогнать ее… остается только лежать, молча и неподвижно. Лежать и ждать – не то Людвига, не то смерть. Что быстрее – крылья, сотканные из тысяч и тысяч мертвых душ, или сверхскоростная воздушная яхта?

Он не знал, сколько времени прошло до того момента, когда хлопнула дверь оранжереи и рядом на стул грузно опустился австрияк.

Яхта оказалась быстрее.

Через несколько секунд холод отступил. Кровь, заструившаяся по венам, казалась обжигающе горячей и нестерпимо живой. Дориан осторожно вдохнул и открыл глаза.

– Еще пару часов протянешь, – вместо приветствия сказал Людвиг.

Если бы Вертаск мог, он бы поежился. Сейчас, чувствуя, что собеседник полностью в его власти, Повелитель сбросил обычную маску добродушного дядечки – в конце концов, ни для кого в Братстве не была секретом его настоящая личность, равно как и некоторые, безусловно, предосудительные пристрастия. Впрочем, последнее он благополучно скрывал от Вацлава Пражски, хотя как – до сих пор оставалось загадкой. Загадкой, которая сейчас в самую последнюю очередь волновала Дориана.

Людвиг сидел возле его кресла, смотрел чуть презрительно, явно наслаждаясь полнотой своей власти. Петербуржцу стало не по себе – он не помнил уже, когда последний раз был настолько зависим от кого-либо.

– Перейдем сразу к делу, раз уж у нас так мало времени, – с трудом сказал он.

– Я рад, что ты так решительно настроен, брат Дориан, – улыбнулся австрияк. – Но кто же тот фантастический везунчик, которому удалось отправить тебя на тот свет?

– Почти удалось, – поправил Вертаск.

Людвиг снова улыбнулся. Ох, и скверная же это была улыбка!

– Пока что – удалось. Весь вопрос в том, уговоришь ли ты меня вернуть тебя оттуда. Но все же кто это был?

– Неважно. Что ты хочешь в обмен на спасение моей жизни?

Дориан знал, что пока Людвиг добирался, он тысячу раз продумал, что именно хочет получить. Торговаться бессмысленно, и он уже готов был отдать все.

– Твою базу, разумеется. Полную и полностью. Что еще ты можешь мне предложить?

И в самом деле – разумеется. Что ж еще? Вся информация, которой владел Дориан. Вся его осведомительная сеть, весь компромат, позволявший держать в узде многих видных деятелей по всему миру – политиков, бизнесменов, популярных музыкантов… Одним словом – все. Кроме разве что денег – но вот уж в чем в чем, а в деньгах Людвиг не нуждался. И это мерзкое дополнение – «полную и полностью»… Оно означало, что Людвиг хочет действительно все и полностью. У Дориана не останется даже копии.

– Ты хочешь забрать у меня все, – не вопрос – утверждение.

– Я даю тебе жизнь. Тебе не кажется, что это дороже, чем все? Остальное ты со временем заново отстроишь.

– Но тебя уже не догоню.

– Именно. Ты знаешь, что старик хотел сделать тебя своим преемником?

– Нет.

– Теперь знаешь. Впрочем, теперь он передумает. Так что, ты согласен? Ах да, вот еще что: в качестве бонуса и, так сказать, компенсации за мой поспешный перелет – ты же знаешь, как я не люблю летать! – ты назовешь мне имя того, кто тебя убил.

– Почти «убил», – черт. Черт, черт, черт! Он ведь почувствует ложь… Назвать имя – значит он уже не сможет оправдаться в глазах Вацлава даже тем, что принесет столь ценную информацию. Впрочем… Людвиг не побежит докладывать главе Братства, это точно. А Дориан – побежит. Это его шанс… единственный шанс.

– Это можно считать твоим согласием?

Он помедлил едва ли дольше двух секунд.

– Да. Я согласен на твою цену.

– Тогда назови имя, и я начну. Только помни, что я лучше всех чувствую ложь.

– Не подавись такой информацией, брат Людвиг, – не удержался Вертаск. – Ты хорошо слушаешь?

– Более чем. Говори.

– Это был Теодор Майер, – улыбаясь сказал петербуржец. Он отчаянно жалел, что в той мутной пелене, что застилала сейчас его взгляд, не может видеть лица австрияка.

– Ты… ты шутишь! – выдавил тот через полминуты. – Он же умер!

– Он спросил меня, допускаю ли я, что мощь Повелителя может помочь вернуться с того света? Я ответил, что, видимо, да. Он ухмыльнулся и сказал, что теперь у меня есть возможность проверить. И ударил.

– Но, может…

– Нет. Это был именно он. Я уверен на сто процентов.

– Что ж… – Людвиг почти обрел свое обычное хладнокровие. – Надо сказать, что ты проверил весьма успешно. Правда, это оказалась не твоя мощь, но это уже детали. А теперь закрой глаза и расслабься. Не надо ничего принимать или преобразовывать, я все сделаю сам. Просто лежи и получай удовольствие.

I. II

Звон двоичного кода,

Мед восьмигранных сот…

«В век компьютерных технологий среднестатистический человек всего лишь процентов на тридцать состоит из плоти и крови. Остальные семьдесят процентов составляют нули и единицы двоичного кода. Мы живем в информационном поле мировой паутины. Проснувшись, первым делом не делаем зарядку, не идем умываться, не завтракаем – мы включаем комп. Новости узнаем не из газет, а читаем на новостных сайтах. Друзьям не звоним, а пишем в Сети, не встречаемся, а болтаем по веб-камере, заменяя ею живое общение. Даже сексом заниматься научились по камере, еще чуть-чуть – и браки начнут заключать в Сети, а там и до цифровых детей недалеко…

Мы не можем без компов, мы не осознаем, насколько становимся уязвимы, лишившись привычного источника информации, пока не лишимся его. А еще не осознаем, насколько мы уязвимы, имея доступ в Сеть. Или давая Сети доступ к себе?

Бесконечные строчки двоичного кода, целый мир в цифровом формате, от края до края – нули и единицы, и не узнаешь ни Бога, ни черта, ни самого себя в этом беспределе, пока он управляет тобой. А он будет управлять вечно.

И лишь одна возможность есть отделить от себя нули и единицы, вырваться из силков кода, порвать Сеть, опутывающую тебя, – отказаться от сладкого наркотика. Просто взять и выбросить это все из себя – сайты, социальные сети, джейди [3], блоги, информационные и развлекательные порталы с миллионами ссылок… Перестать быть рабом Сети. Хотя бы перестать в ней развлекаться.

Нет, конечно же, есть еще одна возможность. Но она – для исключений. Для тех, кто способен стать не нулем и не единицей, а кем-то отдельным. Кто способен выйти из Сети, встать не над нею, но в стороне от нее, управлять ею, не позволяя ей управлять собой. Кто выделится из толпы, но не попадет при том в толпу, пытающуюся выделиться. Кто-то, кто, быть может, и существует. Но мы, безвольные пленники Сети, даже не заметим его, если он окажется рядом. Нам и не положено – мы здесь никто, мы нули и единицы, бесконечные и одинаковые».

Знал бы неизвестный сетевой автор о том, насколько же он прав – и далеко не только в отношении инфосети! Коста усмехнулся, мысленно заменяя понятия Сети и сайтов на паутину Закона и то, что Закон оставляет простым жителям планеты – смысл остался прежним, разве что только стал еще более пугающим. И страшнее всего было задать себе вопрос: «А я – вырвался из сетей Закона? Я – встал в стороне от Закона, получив возможность в той или иной степени управлять им, или мне только так кажется?» Было страшно – но Коста задавал себе этот вопрос раз за разом и всегда давал самому себе утвердительный ответ. Да, встал. Да, получил возможность.

Слишком много лет крылатого вела вперед вера в правильность собственных действий, в свое право нести крест, в право искупления через наказание. Он не стремился ни к чему конкретному, у него не было общей цели – он просто существовал, выполняя свою функцию. Теперь все изменилось. Теперь цель была и была свобода, и осознанное решение делать именно то, что он делал. Но дало ли ему это возможность встать отдельно? Или, выделившись из одной толпы, он попал в другую толпу?

«Нет, сегодня определенно хватит работать», – Коста с досадой потер виски, пытаясь отогнать сверлящую боль. Почти двое суток, проведенных за экраном, отрицательно сказывались на умственной деятельности, судя по тому бреду, что сейчас лез в голову.

Он встал, потянулся, разминая затекшие от долгого сидения в одной позе мышцы, подошел к окну, за которым раскинулся спящий город. Мелькнула мысль отправиться к Кате, но Коста только покачал головой: не стоило, во-первых, лишний раз мелькать рядом с девушкой, а во-вторых – позволять себе слишком уж расслабляться.

Распахнув окно, он встал на подоконник, расправил крылья. В конце концов, можно просто полетать – быть может, от свежего ночного воздуха и сознание очистится, а значит, будет возможность еще часов десять-двенадцать поработать.

И в тот момент, когда он, крылатый, уже готов был сделать шаг вперед, в объятия свободного падения, динамики компа тихо пискнули, а на экране всплыл оранжевый восклицательный знак. Пришло письмо от одного из лучших информаторов. Даже нет – от лучшего информатора.

«Неделю назад, шестнадцатого апреля этого года, был смертельно ранен небезызвестный тебе любитель экзотических цветов. Некто, не замеченный входящим через дверь или окно, появился в его оранжерее. Между цветоводом и его гостем-невидимкой состоялся короткий разговор, в котором речь шла о некоем запрете, нарушенном хозяином оранжереи. Цветовод утверждал, что перепутал, не поняв, о ком идет речь, но гость, по всей видимости, ему не поверил. Далее последовал довольно забавный диалог о смерти и возвращении с того света, а также о возможности такового возвращения для братьев – тебе должно быть известно, о чем идет речь. Невидимка предложил цветоводу самому проверить, достоин ли он считать себя принадлежащим к братьям. Сказал он, конечно, несколько иначе, но сути данный факт не меняет. После такого напутствия гость ударил собеседника старинным немецким ножом в сердце и исчез. Цветовод, вопреки законам логики, совершил пару телефонных звонков, один из которых был внутригородским, а второй – международным. Больше того, с собеседником из Австрии он договорился о скорой встрече. После разговора с Веной цветовод наконец вспомнил о том, что он все же человек из плоти и крови, хотя последняя и грозила из него вытечь, и дисциплинированно потерял сознание. В таком плачевном виде его застал гость из Австрии – ты его знаешь, такой цивилизованный дикарь. К сожалению, их разговор для истории не сохранился, однако известно, что темой беседы была печальная участь орхидей, которые некому будет поливать. Дикарь согласился спасти цветовода, но – вот ведь ирония судьбы! – лишь взамен на сами орхидеи, да и всю прочую оранжерею тоже. Таким образом, на данный момент цветочки приобрели нового владельца – хотя я полагаю, что как раз цветочки-то дикарю совершенно ни к чему, зато от всего, что к ним прилагается, он не откажется. Пока что дикарь тщательно выполняет свои обязанности, предусмотренные договором, а цветовод дни и ночи размышляет о том, как бы ему не выполнить свои.

С наилучшими пожеланиями, твой шпиен в цветочном логове!»

Прочтя письмо, Коста сперва подумал, что было бы здорово, окажись оно шуткой. К сожалению, несмотря на манеру изложения, этот осведомитель не имел привычки шутить такими вещами. И он еще ни разу не подводил крылатого, а сотрудничали они уже почти шесть лет. Хотя, конечно, «сотрудничали» – это не самое подходящее определение…

Первое письмо попало к Косте с безвредным, но назойливым вирусом. Вирус разрисовал экран объемными изображениями обнаженных бестий с рожками и хвостами, которые, принимая максимально соблазнительные позы, развернули стилизованный свиток. В свитке содержалось приветствие и предложение сотрудничества. Для подтверждения согласия предлагалось погладить грудь одной из бестий курсором. Будь предложение сделано в чуть менее нахальной манере, Коста бы его проигнорировал. Но проблема была в том, что нахальство потенциального осведомителя заключалось даже не в манере письма: файл с вирусом пришел на личный электронный адрес Косты, а это означало, что наглеца рекомендуется устранить во избежание проблем в дальнейшем. Выполнив указание, крылатый стал ждать следующего письма, предварительно активировав программу-маячок, которая должна была незаметно прикрепиться к ответному письму и сообщить местоположение компа, с которого письмо было отправлено.

В ответе содержалась краткая информация о человеке, до которого Коста давно пытался добраться, список его преступлений – крылатый и за вдвое меньшее отправлял на тот свет и был прав, а также указание места и времени. Ответив что-то вроде «почему я должен верить», Коста стал ждать сигнала от программы. Через полчаса он узнал, что письмо пришло с его собственного компа.

Крылатый решил рискнуть и проверить информацию «в действии». В назначенное время он оказался в одном помещении с приговоренным им политиком, без помех отрубил ему голову и спокойно покинул место приведения приговора в исполнение. Когда в убежище он включил комп, тут же пришло очередное письмо – незнакомец поздравлял с успехом и интересовался, согласен ли теперь крылатый на сотрудничество. Коста подумал и написал: «Да». В пришедшем через несколько минут ответе содержалось еще одно место-время, а также просьба «больше не присылать такие дешевые игрушки, они слишком быстро ломаются».

За шесть лет ничего не изменилось. До сих пор остававшийся неизвестным собеседник периодически присылал информацию, каждый раз разную, но всегда – эксклюзивную. Иногда он писал, кто и когда будет в том месте, где до него можно будет сравнительно легко добраться, иногда сообщал о тех, кого стоило бы уничтожить, но о ком Коста до поры не знал, иногда просто подбрасывал интересные факты. Никто не мог ни подтвердить ее, ни опровергнуть, и каждый раз крылатому приходилось верить на слово, и ни разу он не пожалел – незнакомец был единственным, кто поставлял информацию о непубличной жизни и действиях Братства. В основном о питерском Повелителе, Вертаске, но порой сообщал что-нибудь интересное о Нойнере, Шенберге, совсем редко – о Пражски.

И теперь вот это. Цветовод – это Вертаск, дикарь – Нойнер. А «невидимка»… Внезапное появление, разговор о возможности воскрешения для Повелителя, немецкий нож – это может быть только один человек. Теодор Майер.

Итак, Теодор Майер пришел к Дориану Вертаску для того, чтобы убить его. Ударил ножом в сердце и ушел. Не проверил пульс, не заблокировал энергию – просто бросил. Несмотря на собственные познания о том, как живучи Повелители. Бред какой-то.

Вертаск, разумеется, ухватился за любезно предоставленный ему шанс и выдернул в Питер Нойнера. Но почему именно его? Почему не Пражски или венгра Миклоша? Последний – известный и действительно талантливый целитель. И, по мнению Косты, единственный достойный человек в Братстве.

Ладно, допустим, Нойнер. Разумеется, австрийский прохиндей не упустит возможности содрать с Вертаска все и, вероятно, останется в Питере вместо него. Что это дает?

– Много проблем это дает, – пробормотал Коста вслух, быстро набирая текст короткого послания.

«Теодор, нужно срочно встретиться…

Коста».

– Что случилось? – вместо приветствия спросил немец.

Крылатый внимательно посмотрел на собеседника. Лицо Майера частично скрывал капюшон, и Коста подумал о том, что большая часть их встреч почему-то случается в дождь.

– Если ты еще раз соберешься делать мою работу – потрудись сделать ее качественно, – бросил он.

– Что ты имеешь в виду? – Кажется, Теодор не знал. Впрочем, он достаточно хорошо владел собой и своей мимикой, чтобы не подать виду.

– Вертаска.

– И что не так с Вертаском?

– Только то, что он жив.

А вот теперь немец удивился. Ну, или сделал вид, что удивился:

– Ты серьезно?

– Абсолютно.

– Вот черт. А мне казалось, я хорошо его убил!

– Ударил ножом в сердце и ушел – это, по-твоему, называется «хорошо убить Повелителя»? Хоть бы голову ему отрубил, что ли.

– Головы рубить – это не моя специализация, – едко парировал Майер. Он выглядел удивленным и уязвленным, но Коста ему не верил. Сам не знал – почему, но не верил.

– Оно и видно.

– Как вышло, что он жив?

– Связался с Нойнером, тот прилетел на следующий день. Скорее всего Нойнер теперь займет место Вертаска, и мы вместо умного, но осторожного и через это – сдержанного Повелителя получим неуправляемого и непредсказуемого психа, от которого даже Пражски не всегда знает что ожидать. Ты этого хотел?

– Вообще-то, нет, – признался Теодор, и Косте показалось, что он говорит правду. – Но, если честно, такая картина мне нравится больше. Нойнер, в отличие от Вертаска, может оказаться вменяемым. В том плане, что с ним удастся договориться.

– Ты собираешься с ним сотрудничать? – холодно спросил Коста, отступая на полшага.

– Почему бы и нет? После устранения Вертаска во главе Братства вполне может встать именно Нойнер, а он – гораздо лучше Вертаска. Например…

– Я не хочу этого знать, – крылатый покачал головой. – И… я не должен этого говорить, но в знак того, что мы были на одной стороне, скажу тебе: я начинаю охоту на Нойнера. Он совершил достаточно, чтобы я обезглавил его еще десять лет назад, но тогда у меня не было возможности. Сейчас она есть.

Теодор тяжело вздохнул. Сбросил капюшон, подставляя светлые волосы дождю. Посмотрел на собеседника, еще раз вздохнул.

– Ничего не получится. Вчера мне пришло письмо от Кейтаро. Он категорически запретил трогать кого-либо из Повелителей до его особого распоряжения и велел максимально воздерживаться от каких-либо контактов с ними. Видимо, ему тоже не пришлась по нраву моя самодеятельность.

– И ты, разумеется, послушаешься? – очень тихо спросил Коста, глядя Майеру в глаза.

«А ведь он даже не представляет себе, сколько всего сейчас зависит от его ответа», – подумал он.

В первое мгновение Теодор подумал, что он ослышался. Потом на секунду его охватила радость – вдвоем, пусть даже и с этим убийцей, он имеет шансы добиться своего, получить свободу от Кейтаро. А в следующий миг предчувствие мокрой и холодной змейкой скользнуло по позвоночнику: крылатый всегда был верным псом Кукловода. На памяти Теодора, он ни разу не поставил под сомнение ни одно слово, он беспрекословно выполнял любые приказы японца, приводил в исполнение вынесенные приговоры – даже когда они казались совершенно несправедливыми. Коста безгранично предан Кейтаро.

А еще Теодор прекрасно понимал, что его враг, во-первых, очень умен, а во-вторых, прекрасно осведомлен о том, как Теодор к нему относится. До поры Кукловод держал его на длинном поводке, позволяя думать, что поводок можно порвать, ошейник стянуть, а руку, поводок держащую, укусить. Но откуда знать, когда Кейтаро решит, что пес зарвался? Когда сменит полоску плотной кожи на стальной строгий ошейник? Когда?

В любой момент.

И, быть может, именно сейчас и настал этот момент.

Вопрос Косты – провокация. Если сейчас сделать вид, что отступился от своих замыслов, покорился судьбе – еще есть шанс сохранить длину поводка. А там можно что-нибудь еще придумать.

– Разумеется…

– …А ты – нет? – Теодор как-то весь подобрался, словно готовясь к атаке, глаза его сузились.

Коста подавил вздох разочарования. А ведь в какой-то момент он подумал, что Майер тоже может бросить Закону вызов! Немец силен, умен, справедлив и честен, он достойный человек… насколько вообще можно оставаться достойным человеком, служа Закону. Да, Теодор мог бы стать хорошим союзником.

Мог бы.

Но не станет.

И Коста не даст ему повода донести Кейтаро о странных изменениях в поведении крылатого.

– Именно такого ответа я и ждал. – На душе было погано. – Что ж, оставим Повелителей в покое. Пока что.

– Пока что, – с мрачным удовлетворением повторил за ним Майер.

– Да, еще. Хотел спросить: ты утвердил кандидатуру своего ученика?

Теодор помрачнел еще больше. Но Коста молчал, ждал ответа, и ему пришлось говорить.

– Нет. Я спрашивал несколько раз, но все мои письма были проигнорированы.

– И он хочет, чтобы мы не трогали Повелителей.

– Я способен сложить два и два, – огрызнулся немец.

– Это хорошо, – кивнул Коста. – Потому что у меня почему-то получается пять.

I. III

Для себя вы сами плетете сети,

В кои скоро вам же дано попасть!

Если бы он имел возможность выбирать между силой и искусством, между тяжелым мечом и легкой, быстрой шпагой, между грубой атакой в лоб и изящным фехтовальным приемом, он бы обязательно выбрал последнее. Наверное, потому, что сама жизнь лишила его возможности выбирать. Семь лет обучения, семь лет упорных тренировок, развития в себе Дара, труд, сравнимый с попыткой взрастить в иссушенной пустыне влаголюбивый побег. И все напрасно. Сколько было надежд, сколько было чаяний, и все их перечеркнул спокойный, даже равнодушный, голос старого монаха.

– Ты похож на огромный каменный топор доисторического человека, – сказал он. – Таким топором можно сокрушить человека, но нельзя даже обтесать бревна для постройки дома. Ты как лавина, сходящая с гор в плодородную долину, сметающая на своем пути деревни и уничтожающая посевы, но неспособная творить – только разрушать. Чистая сила, грубый деструктивный инструмент. Твой напор почти невозможно остановить, но больше ты ничего не можешь.

Сознание охватила неведомая до сих пор багряная ярость, и он ударил, всей своей силой, всем собой, выплескивая себя в этой ярости, – но не смог достичь цели. Наставник легко отвел поток энергии в стену, с потолка пещеры посыпались осколки песчаника.

– Вот видишь? – покачал он головой. – В тебе нет ничего ценного. Ты – разрушение. Уходи, ты больше здесь не нужен.

Если бы он смог… да, если бы он смог, через несколько лет за ним прилетел бы в горы вертолет, он стал бы одним из повелевающих миром, у него было бы все. А теперь у него не было ничего, совсем ничего, даже самого себя, даже имени – он забыл его, выплеснул вместе с яростью, вместе с памятью и собственным сознанием. Единственным местом, где он мог быть, оставалась эта пещера, но теперь отсюда его гнали – он был не нужен.

Он развернулся и побрел прочь. В негостеприимные горы, в холодные ночи, в голодные дни, в никому не нужную жизнь. То немногое, что оставалось от его разума, еще пыталось напомнить величайший девиз всей его жизни, девиз, принятый им при рождении, когда крохотный комок покалеченной пьяным акушером плоти сражался против выдохнутого с перегаром: «Не жилец». Девиз, впервые произнесенный – еще не вслух, только неслышно и самому себе, – когда обезумевшая мать пыталась выкинуться вместе с шестилетним мальчиком из окна двенадцатого этажа, а он только крепче стискивал пальцы, до боли впившиеся в подоконник, и сосредоточенно пытался стряхнуть сумасшедшую с собственных плеч. Девиз, высказанный вслух, когда в двенадцать он подслушал, как врач сказал приютскому директору, что через год, не больше, ребенка не станет. Девиз, который он нес всю свою жизнь, как гордый крест – через побои и унижения, через страх и боль, через крах всей жизни и через каждую ложную надежду.

Никогда не сдаваться. Никогда.

Эти слова он писал на полях школьных тетрадей, выцарапывал ногтями на коже, задыхаясь в тесном и холодном карцере, повторял раз за разом, как мантру, и следовал ему неукоснительно в каждый миг своей жизни.

И даже после самого страшного краха, который даже нельзя себе представить, забыв все, чем он был, он все еще помнил эти слова.

– Никогда не сдаваться, никогда не сдаваться, никогда не сдаваться… – бормотал он себе под нос, карабкаясь по почти отвесной скале, раздирая кожу в кровь, но забираясь все выше и выше.

Тибет лежал у его ног, Тибет высился вокруг, Тибет мрачно взирал на него с недостижимой высоты. Тибет ждал его смерти. Вот только он не собирался умирать.

Никогда нельзя сдаваться. Из любой ситуации есть выход. Если его лишили оружия – он сам станет оружием.

Минуты и часы складывались в сутки, проведенные в непрерывной медитации. Он не ел и не пил неделями, заставляя собственную неуправляемую силу поддерживать его, и сила подчинялась – она не хотела перестать быть. За год он не произнес ни единого слова и не видел ни одного живого человека – и не хотел видеть. Он учился, учился у самого себя, твердо зная, что только сам может дать себе настоящее знание. Все, что вокруг, все те, кто предлагает чему-то обучать, на самом деле лишь хотят навязать свое собственное. Но он – единственный в своем роде, таких, как он, больше нет в этом мире, и никто не имеет права его учить – никто просто не знает, чему его можно научить.

Прошел еще год, и рельеф тибетских скал начал неумолимо меняться. Мало – владеть силой, способной только обеспечивать свое существование, нужно еще уметь менять при ее помощи окружающий мир. Деструктивный инструмент? Ха! Это была даже не проба сил – всего лишь шалость маленького ребенка, из любопытства ломающего игрушку. Да, грубая сила. Да. Тысячу раз да! Чего будут стоить все хитроумные плетения искусных практиков, когда придет он – и одним ударом сметет их всех, сомнет и уничтожит, заберет себе и подчинит все их помыслы, каждый их вдох, любое намерение от начала и до конца?

Лавина способна создавать. Просто очень мало людей, способных оценить красоту ее мощи и пугающее великолепие ее творений.

День сменялся днем, год – годом, и с каждым часом он становился сильнее. Постепенно наращивание собственной мощи стало самоцелью, он забыл, что и зачем делал – просто продолжал существовать так, как привык. Забыл человеческую речь, и даже сам факт существования человечества, принимая странных двуногих, иногда забредавших на его территорию, за животных. Забыл о цели. Не забыл только девиз, хотя сам уже не понимал, зачем бормочет холодными вечерами себе под нос: «Никогда не сдаваться, никогда не сдаваться, никогда не сдаваться…»

А потом прилетела большая птица со странным, бешено вращающимся крылом на спине. Из птицы вышло двуногое, и он как-то сразу же понял – это двуногое не похоже на обычных неполноценных животных, на которых он порой тренировал воздействие на живую плоть. Это двуногое было чем-то сродни ему самому, и только потому он не стал нападать.

Двуногое открыло пасть и стало издавать какие-то звуки. Давно, очень давно, наверное, в прошлой жизни он знал, как издавать их, знал, что они означают. Но это было очень давно, и сейчас он не мог понять, чего двуногое хочет от него. Он уже хотел было на всякий случай убить незваного гостя, но гость вдруг начал издавать звуки прямо у него в голове, и теперь он понимал их.

«Почему ты сидишь здесь, как дикое животное?» – спросило двуногое.

Он зарычал, показывая клыки – он знал, что он не животное.

«Лжешь. Ты животное. Вернее, ты стал животным. Очень сильным, но животным. Я предлагаю тебе вернуться в тот мир, который по праву принадлежит нам».

«Кто есть мы?» – спросил он: слова – он вспомнил, эти звуки назывались словами – двуногого затронули в нем что-то давно забытое, но все еще важное.

«Такие, как ты и я. Имеющие то, чего нет у людей, – дар».

Дар!

Теперь он вспомнил. Да, когда-то он считал, что у него есть дар, но тупое животное сказало, что он не нужен, и прогнало его. Позже он вернулся и убил животное, хотя уже не знал, зачем это делает.

Нельзя верить тем, кто говорит про дар, это он усвоил надежно. Но двуногий, похоже, уловил изменение настроения собеседника.

«Тот, кто пытался тебя учить, был слабым. Он ошибался, и ты правильно сделал, что наказал его. Я правлю теми, кто правит миром. Я предлагаю тебе встать рядом со мной».

«Зачем?»

Это был единственный вопрос, который его волновал. Ему было хорошо в пещерах, несмотря на холод и жару, он давно привык есть сырое, теплое еще мясо, он не помнил, зачем прикрывать свое тело мешающими тряпками. Его устраивала такая жизнь.

«Смотри», – вместо ответа сказал двуногий.

Перед внутренним взором вспыхнула картина. На картине был он сам – умирающий новорожденный, умирающий мальчик, умирающий подросток, юноша, молодой человек, мужчина… он умирал раз за разом и никак не мог умереть. А потом картина потемнела, нестерпимо ярко вспыхнула – и показала других людей: детей, подростков, женщин, мужчин. Все они умирали, потому что мир не принимал их. Затемнение, вспышка – и люди. Сотни, тысячи, миллионы людей – умирающих, даже не осознавая, что они умирают. Отгремела катастрофа, унесшая с собой жизни миллиардов людей, забравшая многие знания, перечеркнувшая многие открытия и поставившая крест на дальнейшем развитии человечества. Человечество смогло выжить после бесчисленных стихийных бедствий, но не смогло заново научиться жить. Человечество нуждалось в ком-то, кто станет направлять, кто сумеет заставить, кто даст верный путь и стимул по нему двигаться.

«Мир лежит в руинах, – говорил двуногий. Говорил, понимая – его слушают, и очень внимательно. – Это наш с тобой мир, и ничей кроме. Мы ответственны за него. Мы должны им править, потому что люди не способны идти своим путем. Нам придется дать им путь».

«Зачем это нам?»

«Потому что это наш мир. И у нас нет другого».

«Зачем нам люди?»

«Люди – и есть мир».

«Я подумаю».

«Подумаешь. Но не здесь. Я не буду предлагать второй раз. Решай – летишь ты со мной или нет. Решай сейчас».

«Что будет, если я пойду с тобой?»

«Я верну тебе сознание, научу жить в этом мире. Если ты откажешься быть со мной – я убью тебя. Если согласишься – я дам тебе знания, которыми владею сам, научу править. Ты войдешь в Братство Повелителей».

«Ты слишком слаб, чтобы убить меня».

«Никогда не смотри на внешнее. Смотри внутрь».

«Ты научишь меня своему миру. Потом мы сразимся, – решил он. – Кто окажется сильнее – тому и решать. Если я тебя одолею – я убью тебя и заберу твой мир. Если ты окажешься сильнее, ты сделаешь со мной, что захочешь».

«Согласен. Но пока я не научу тебя тому, что ты должен знать, – ты будешь меня слушаться. Это не займет много времени».

«Сколько лун?»

«Две. Ты согласен?»

«Да».

«Тогда иди за мной».

Двуногий залез обратно в железную птицу. Ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.

Первый день он обследовал большой дом, в который его привезли. Вокруг были горы, но какие-то непривычные, незнакомые, хотя он не понимал, как чужие горы оказались настолько близко к его собственным, ведь птица летела совсем недолго! Вблизи дома расстилалось огромное чистейшее озеро, полное холодной вкуснейшей воды. Сам дом был огромен, в нем находилось безумное количество разных комнат, соединенных переходами, и он не успокоился, пока не облазил все и не убедился, что всегда сможет найти пути к отступлению. Перед тем как пустить его свободно ходить по дому, тот двуногий, который забрал его из гор – его звали Вацлав, – велел ему помыться. Он не понимал, зачем, пытался отказываться – но Вацлав напомнил об их уговоре: две луны он должен слушаться Вацлава. Вода в маленьком белом озере, называвшемся ванной, была теплая и приятная, но мыло гадко щипало глаза. Он терпел – еще не пришло время. Отмыв, его завернули в какие-то тряпки, пришел двуногий с острым лезвием и обрил его голову. Чистого и одетого, его выпустили ходить по дому и вокруг него.

Следующие три дня он только ел и спал. Интуиция, ни разу не подводившая его в горах Тибета, подсказывала, что здесь он действительно может чувствовать себя в безопасности – и он этим пользовался.

На пятый день к нему впервые за все это время пришел Вацлав. Дал стакан с резко пахнущей травами жидкостью, велел выпить, а потом лечь на кушетку и расслабиться. Когда он выполнил указания, Вацлав сел в головах кушетки и положил ладони на его виски.

– Теперь слушай мой голос, и не замечай ничего, кроме него.

Сперва было темно и спокойно. Потом темнота сменилась безумным калейдоскопом образов и воспоминаний, обрывков чьих-то фраз, звучанием голосов, вспышками эмоций…

Когда он открыл глаза, в окно заглядывала клонящаяся к горизонту луна.

– Как тебя зовут? – вслух проговорил Вацлав, в его голосе явственно слышалась усталость.

– Людвиг Нойнер, – хрипло проговорил он.

– Вот и хорошо. Отдыхай – завтра начнется все самое сложное для тебя.

Вацлав не солгал – на следующий день и в самом деле начался ад. Впрочем, Людвиг был совсем не против. Теперь, осознавая, сколько времени он потерял и сколько знаний утратил, австриец включился в учебу с невероятным фанатизмом. История, точные науки, языки, литература, политология, юриспруденция, медицина… он хотел знать все. Хотя бы поверхностно… пока что – поверхностно. Раз в неделю к нему приходил Вацлав, и они разговаривали о том, о чем учебников не написано. Они разговаривали о собственной силе.

– Я надеюсь, ты способен держать свою энергию под контролем, – спокойно начал чех их первый разговор.

Мужчины устроились на веранде, выходящей на запад. Дорогой коньяк в пузатых бокалах, фрукты, которые Вацлав употреблял в огромном количестве, пледы на спинках плетеных кресел. Солнце, величаво опускающееся в залитые алым сиянием горы. Чем не атмосфера для доверительной беседы?

– Я тоже на это надеюсь, – сказал Людвиг, стараясь, чтобы его голос прозвучал как можно мягче.

– Итак, пришло время поговорить начистоту. Я знаю, почему ты ушел от учителя в горах, и знаю, за что ты его убил. К сожалению, в целом он был прав: ты способен вырабатывать и накапливать в себе количество энергии, сравнимое с энергией всего Братства, вместе взятого, может, даже больше. Ты можешь ею управлять – но только в виде грубой силы. Ты способен заставить вздрогнуть гору, но не сдвинешь с места бокал – скорее он разлетится осколками. И с этим ничего нельзя сделать. Однако, как ты понимаешь, я не просто так отправился за тобой в Тибет и не из человеколюбия вернул тебе разум. И нет, я не планирую использовать тебя в качестве «батарейки» для Братства. Я хочу, чтобы ты вошел в наш Совет на равных правах со всеми остальными Повелителями. Твоя сила поможет тебе там, где другим помогает дар, она же поможет там, где дар бессилен – но остаются области, в которых окажешься бессилен ты. Потому ты должен учиться. Каждый Повелитель имеет несколько образований официально и еще с десяток – неофициально, но тебе не хватит и этого. Ты должен знать больше и уметь больше.

– Зачем я тебе? – Людвиг не хотел играть в эти игры с Вацлавом. С кем угодно, но только не с ним.

– Ты невероятно силен. Я хочу понять, как можно развить такую силу. И я хочу твоей благодарности. Видишь, я откровенен. Я не буду использовать тебя как «батарейку» для Братства, но я хочу, чтобы ты делился своей силой со мной. Я дам тебе место в Совете, если ты сможешь его заслужить. Ты дашь мне силу. Все честно. Если тебя устраивает такой вариант – я научу тебя управлять твоей энергией, насколько это возможно. Ты согласен?

Людвиг размышлял недолго. Он все понял и все запомнил.

– Да. Я согласен.

Занятия начались на следующий же день. И Нойнер очень быстро понял, почему Вацлав так легко согласился на поединок. Австриец был подобен бешеному мамонту, в то время как чех – опытнейшему снайперу, заранее занявшему позицию. Если мамонт доберется до снайпера, от хрупкого человечка останется только мокрое место, причем в прямом смысле. Вот только снайпер имеет возможность пристрелить мамонта задолго до того, как тот вообще поймет, что ему угрожает хоть какая-то опасность.

Значит, следовало обзавестись броней, которую не способна пробить выпущенная из снайперской винтовки пуля. И будет даже лучше, если снайпер сам поможет проверить крепость такой брони.

Спустя полгода с того дня, когда Вацлав забрал полудикого человека из Тибета, чех то ли в шутку, то ли всерьез сказал своему ученику:

– Я же совсем забыл! Ты говорил, что войдешь в состав Братства только после поединка и победитель в этом поединке получит все.

– Я помню, – кивнул Людвиг, чувствуя, как неприятно засосало под ложечкой.

– Я готов сразиться с тобой в любой момент.

– В этом нет нужды. Я уже согласен войти в Братство и выполнить все обязательства по отношению к тебе, которые на меня это накладывает.

– К сожалению, в этом есть нужда, – строго сказал Вацлав. Предчувствие беды охватило австрийца. – Тебе, может, уже не нужен поединок, зато теперь он нужен мне. Ты помнишь, как ты тогда сказал?

– Помню. «Если я тебя одолею – я убью тебя и заберу твой мир. Если ты окажешься сильнее, ты сделаешь со мной, что захочешь».

– Это сказал ты, не я. И ты пусть неосознанно – но подкрепил свои слова своей же силой. Теперь ты знаешь, что это означает.

– Да.

Несколько минут прошло в молчании: Людвиг искал выход, Вацлав с нескрываемым удовольствием наблюдал за ним. Не исключено, что читая мысли.

– У меня есть хоть какая-то возможность избежать драки? – спросил Нойнер. Он мог сказать еще прямее – «избежать позорного проигрыша», но это было слишком даже для него. Мамонт не успел нарастить даже намека на броню, которую не смог бы пробить снайпер.

– Да. Ты можешь просто признать свое поражение – со всеми вытекающими. Ты согласен?

Людвиг ненавидел эти слова – «ты согласен?». Вацлав спрашивал его так уже в третий раз, и всегда ответ мог быть только один: «да».

– Да. Я признаю свое поражение.

Отныне у Вацлава Пражски стало больше на одного заклятого врага, полностью подчиненного ему.

Впоследствии Людвиг Нойнер взял в свои руки руководство Австрией и Хорватией. И с того момента, как он оказался в отдалении от Пражски, австриец начал искать способ справиться с ним. Искал – и не находил. Встречаясь с ним раз в месяц, Людвиг пытался нащупать хоть какие-то слабые места чеха, но безрезультатно.

Надежда появилась в две тысячи шестьдесят втором: Вацлав начал стареть. Стремительно и неумолимо, проживая каждый год, как три. Да, в свои семьдесят два он все еще выглядел на пятьдесят, но до того лет тридцать Пражски казался сорокалетним…

– Ты слишком выкладываешься, – покачал головой Людвиг, когда Вацлав впервые заговорил об этом. – Я уже давно заметил. Пока ты был ограничен собственными силами – ты еще как-то берег себя. После того как ты начал забирать мою энергию, ты стал тратить ее, не задумываясь о последствиях.

– Значит, мне пора задуматься о преемнике, – кивнул Пражски, хмурый и сосредоточенный.

– Может, стоит просто себя поберечь? – Нет, Людвиг нисколько не заботился о здоровье Вацлава. Но еще не пришло то время, когда единственной кандидатурой на пост главы Братства окажется он. Если же над Повелителями в ближайший десяток лет встанет кто-то другой, то у Нойнера не останется шансов. Значит, Пражски должен протянуть эти десять лет.

– Еще слишком многое нужно сделать, Людвиг. – Чех покачал головой, потянулся к бокалу с коньяком. И отдернул руку. – Да, надо беречь себя… но только не в ущерб работе. Мне потребуется больше силы, чем раньше.

– Да, я понимаю.

Снайпер слабеет. А мамонт научился подкрадываться.

И если потребуется, он будет подкрадываться и десять, и двадцать лет.

Людвиг всегда знал, что его Вацлав ни за что не станет готовить в качестве преемника. Слишком грубая сила. Управлять миром следует тонко. Людвиг умел быть тонким, умел настолько хорошо, что об этом не подозревал даже сам Пражски – и не должен был подозревать. Но когда австриец узнал о том, кого чех выбрал в преемники… Сказать, что он был зол, – не сказать ничего. Петербуржский выскочка с его сумасшедшими, но вполне выполнимыми проектами был совсем не тем противником, с которым Нойнеру хотелось бы сражаться за главенство в Братстве. И, что самое обидное, именно против Вертаска у него не было ровным счетом ничего.

Кроме судьбы, определенно благоволившей Людвигу. Чем еще, если не ее подарком, можно было объяснить то, что Дориан ухитрился вляпаться в такое? И мало того, что ухитрился, так еще и не придумал ничего умнее, кроме как позвонить именно Нойнеру! Не любимому учителю Вацлаву, не непревзойденному лекарю Миклошу, а Людвигу, своему заклятому врагу! Впрочем, последнего Вертаск не знал. Что его и погубило.

Пусть живет. Пока что – пусть живет. Потеряв все – но живет. Его еще можно будет использовать. А если вдруг он попытается что-то строить против Людвига – Людвиг его легко уберет.

Улыбнувшись своим мыслям, Нойнер посмотрел на глубоко спавшего Дориана. Еще неделя – и он уедет отсюда, из этого промозглого, злого города. Уедет – чтобы вернуться через месяц и забрать все.

I. IV

Игра в «хорошо и плохо»

По чьей-то чужой подсказке,

В надежде наивной пешки

Когда-нибудь стать ферзем.

Каждое утро тысячи людей просыпаются – и ненавидят утро за то, что оно наступило. Надо вставать, умываться, завтракать, идти на работу – все как всегда. Повторять бессмысленный алгоритм действий, не задумываясь о том, что это и есть жизнь. Или наоборот, задумываясь – и иногда даже осознавая, что на самом деле не такая уж это и жизнь. Тысячи людей ненавидят утро – за необходимость продолжать алгоритм.

Каждое пасмурное утро тысячи и тысячи людей ненавидят жизнь. Просто за то, что за окном – серое небо, с ночи зарядил мелкий дождик, и погодное ненастье проникает в каждую клеточку, заставляя внутренне всхлипывать вместе с плачущей непогодой.

Да что там, каждый день тысячи тысяч людей просто ненавидят жизнь. Постоянно, изо дня в день, или кратковременно, по какой-то определенной причине. Просто ненавидят – и все тут.

И лишь немногие способны, проснувшись и еще даже не успев открыть глаза, начать радоваться новому дню. Радоваться тому, что этот день наступил. Что можно еще дышать. Что еще не все кончено. Что впереди еще – жизнь.

Особенно хорошо радоваться наступлению нового дня умеют те, кто вчера не знал – настанет ли этот день? Или и вовсе был уверен, что не настанет.

Сегодня Дориан в полной мере постиг простую истину: осознать ценность чего-либо можно лишь после того, как едва не лишишься этого чего-то. Он проснулся сам, без будильника, без деликатного прикосновения Аполлона, принесшего утренний сок, без бесцеремонного вторжения Людвига, имевшего свои, весьма специфические, взгляды на обращение с больным. Просто проснулся, глубоко, с наслаждением, вдохнул, и лишь через минуту открыл глаза. Попробовал приподняться на локте, вслушиваясь в ощущения и готовясь в любой миг рухнуть обратно на простыни, кусая губы и борясь с острой, пронизывающей все тело болью – но боли не было. Дориан осторожно сел. Потом спустил ноги на пол, попытался встать – и у него получилось. Дотянувшись до спинки кровати, он набросил на плечи халат и даже не стал его завязывать.

– Аполлон! – негромко позвал он.

Юноша материализовался на пороге спустя несколько секунд.

– Да, мой господин?

– Принеси мне, пожалуйста, кофе, круассаны и сок в оранжерею. Сегодня я позавтракаю там. А Людвигу накрой, как обычно, в столовой.

– Герр Нойнер улетел вчера вечером, господин, – сообщил слуга.

– Да? Тем лучше.

– Он просил передать вам, что он очень ждет вашего звонка.

– Разумеется, ждет… вот и пускай ждет, – беззлобно проворчал Дориан. Воистину, сегодня не хотелось злиться даже на Людвига.

– Вам помочь одеться, господин?

– Не нужно. Я уже в порядке.

– Я рад, господин. Сейчас принесу завтрак.

– Спасибо, Аполлон, – улыбнулся Вертаск, направляясь ко второй двери спальни, ведущей в оранжерею. Он не представлял себе, какого зрелища лишил себя, отвернувшись – воистину, выражение лица молодого грека, впервые за несколько лет услышавшего от своего господина благодарность, стоило нескольких потерянных секунд.

За занимавшим всю стену французским окном моросил, временами усиливаясь, мелкий дождь. Как правило, подобная погода навевала на Дориана тоску и он оставался в глубине оранжереи, избегая окон, но сегодня настроение ему не могло испортить ничто. По крайней мере, он был в этом уверен.

Прижав ладони к прохладному стеклу, Повелитель вглядывался в дождливое марево, словно пытаясь что-то в нем разглядеть. На самом деле он просто любовался дождем. Это было самое прекрасное утро в его жизни, и плевать, что времени – шестой час вечера!

Аполлон вошел неслышно. Примостил поднос с завтраком на краю кадки с герберами, осторожно, стараясь не потревожить хозяина, переставил столик и легкое плетеное кресло к окну, быстро накрыл и удалился. Конечно, Дориан заметил присутствие слуги, но не счел нужным это показывать.

Дымящийся кофе, свежевыжатый грейпфрутовый сок, испеченные буквально несколько минут назад круассаны – обычный завтрак, но никогда еще он не казался таким удивительно вкусным, как сегодня. Никогда еще не пахли столь пьяняще и нежно распустившиеся лилии, никогда не были такими насыщенно-яркими тугие бутоны алых роз, никогда еще не цвели так долго орхидеи – будто бы хотели дождаться возвращения Дориана, чтобы он мог насладиться их цветением… Повелитель был уверен, что уже завтра орхидеи отцветут.

Сегодня Дориан впервые в жизни жалел, что не умеет бездельничать. Ему безумно хотелось провести здесь весь день, пить чай, любоваться цветами, быть может – открыть окно и полной грудью вдыхать дождливый воздух…

Но сейчас он должен был работать. И в первую очередь – узнать, что, не нарушая условий Людвига, он может сохранить для себя.

Хотя… нет, начать надо даже не с этого.

Вертаск помедлил несколько секунд, прежде чем набрать номер.

– Приветствую вас, учитель, – спокойно сказал он по-чешски в выжидающе молчащую трубку.

Ответ прозвучал далеко не сразу. Но он прозвучал – и это уже многое значило.

– Давно я не слышал от тебя такого именования, – ответил Вацлав по-русски. Это было хорошим знаком, и Дориан чуть расслабился – все равно сейчас он собирался говорить правду, и только правду. – Я должен понимать это как твое желание, чтобы я воспринимал тебя по-прежнему?

– Мне проще признаться в провале учителю, а не начальнику, – честно ответил практик.

Немного помолчав, Пражски тяжело вздохнул.

– Рассказывай.

– Я нашел ученика… то есть ученика я нашел давно, но с ним не вышло. Я взял другого, очень перспективного, но, если можно так сказать, проблемного. Правда, даже при тщательном анализе выходило так, что его перспективность с лихвой перекрывает возможные неприятности. Но в анализе я не учел одного… Не учел, потому что никто, даже вы, не мог бы предположить, что такое возможно. Он уже оказался учеником Повелителя, – Дориан замолчал, пытаясь собраться с мыслями.

– И чего в этом невозможного? – уточнил Вацлав, когда понял, что пауза затягивается чрезмерно.

– Все дело в том, чей он ученик. Не просто Повелителя… Его учитель пришел ко мне, это было около трех недель назад… он почти убил меня. Это был… Учитель, это был Теодор Майер!

Теперь настала очередь чеха пораженно молчать.

– Ты уверен? – наконец спросил он.

– Абсолютно. Он приходил в мой сон, предупреждал, чтобы я оставил его ученика в покое, но я неверно его понял, я решил, что он говорит о другом человеке, который мне мешал и которого мне надо было убрать. Собственно, этого человека я убрал и успокоился. А потом Майер пришел наяву и ударил меня ножом. Мне пришлось обратиться за помощью к Людвигу…

– Почему не ко мне?

Это был самый сложный для Дориана вопрос. Да, он с самого начала решил говорить только правду, но…

– Вы же сами понимаете, учитель…

– Возможно. Но я хочу услышать это от тебя.

Вертаск тяжело вздохнул. Он уже давно отвык говорить с кем-либо, находясь в положении слабого. Видимо, пришла пора заново привыкать.

– Я не хотел, чтобы вы знали о моих ошибках. Я хотел казаться как можно лучше, сильнее, умнее, достойнее. Я не знал, что вы хотели сделать меня своим преемником, мне об этом сказал Людвиг, так что дело не в этом. Просто вы говорили, что верите в меня, и мне не хотелось как-либо разочаровывать вас.

Несколько минут Пражски молчал. А когда заговорил – слова ронял, как камни.

– Ты бы не разочаровал меня, если бы позвонил сразу же. Что взял с тебя Людвиг за свою помощь?

– Все. Все, что у меня есть, кроме разве что денег. Сети информаторов, собранные мною досье на все правительство РФ, в том числе – компромат. Все мои наработки… нет, он просто забрал все, что мог забрать.

– И что ты теперь хочешь от меня? Зачем ты звонишь?

– Я решил, что вам стоит знать о возвращении Майера, – виновато сказал Дориан.

– А еще ты решил, что за такую информацию я прощу твой проступок и, возможно, помогу не отдавать долг Людвигу. Так?

Отпираться было глупо.

– Не «решил». Я надеялся, что вы, возможно, поможете мне. Но я понимаю, что не оправдал…

– Не надо всех этих слов, Дориан. Мне нужно обдумать то, что ты сказал. Я сам свяжусь с тобой, но позже. Долг Людвигу ты отдашь. Потом решим, что тебе делать дальше.

– Спасибо, учитель, – сказал Вертаск коротким гудкам.

Больше всего его пугало то, что он никогда не мог сделать всех выводов из того, что говорил Вацлав. И этот разговор не был исключением. Учитель все же поможет ему? Заберет к себе, в Прагу? Быть может, позволит начать заново в другой стране, да хотя бы в Прибалтийском союзе – язык Дориан знает, связи есть, он может сразу же начать работать! Все же предложенный Братству на съезде Совета в две тысячи семидесятом проект многого стоит, а без Дориана они не смогут его реализовать… Или смогут. С Людвигом, если Людвиг получит действительно всюинформацию, которой владеет Вертаск!

Он поднялся на ноги, залпом допил кофе и направился в кабинет – вот теперь действительно надо работать.

Пожалуй, в рабочем кабинете Дориан любил проводить время почти так же сильно, как в оранжерее. Каждая мелочь здесь была сделана по его проекту. Массивный стол из цельной древесины, удобнейшее кожаное кресло, резные деревянные полки, в шахматном порядке разбросанные по стенам и заставленные всяческими диковинками из разных стран, занимающая целиком одну из торцевых стен библиотека… Пожалуй, о том, что на дворе стоял двадцать первый век, плавно приближающийся к завершению, не говорило ничего. По крайней мере, на первый взгляд.

Вертаск опустился в кресло, откинулся на спинку, закрыв глаза. Необходимо было привести мысли в порядок, вернуться к своей обычной манере мышления. Почти неслышные шаги – Аполлон принес чай. Не глядя протянуть руку, сомкнуть пальцы на тонкой фарфоровой чашке, поднести к губам – горячий напиток слабо обжигал язык и горло. Поморщившись, Дориан потянулся за сигаретой – он не одобрял курения, особенно собственного, но иногда горьковатый от холодящего ментола дым помогал сосредоточиться, собраться с мыслями.

Потушив сигарету, Повелитель глубоко вдохнул, задержал дыхание, выдохнул. Положил пальцы на край стола, аккуратно поддел ногтем идеально прилаженную пластинку – она с тихим щелчком откинулась, открывая сенсорную панель. Дориан вслепую набрал длинный пароль, подождал несколько секунд, набрал еще раз. Чуть слышно загудел голографический проектор, на столе развернулся экран. Вертаск ввел команду на включение компа…

Нервно пискнул автономный блок, объединяющий системный блок, проектор и систему запуска. На экране загорелись буквы: «No signal».

– Что за?.. – пробормотал практик. Выключил систему, запустил заново – то же самое. – Нет, ну что за ерунда?

Наклонившись, он нащупал едва заметные на ощупь выпуклости на внутренней боковой поверхности стола, нажал – панель отъехала в сторону. Дориан сунул руку в нишу, привычно нащупывая удобную ручку системного блока…

Блока не было.

Сердце сжалось от дурного предчувствия. Повелитель не поленился отодвинуть кресло и самолично залезть под стол, светя себе экраном мобила. Но системного блока все равно не было. Тонкий слой пыли, покрывавший полированное дерево, почти чистое пятно на том месте, где стоял блок, и все.

Он выбрался из-под стола, буквально рухнул в кресло, потянулся за сигаретами и зажигалкой. С третьей попытки прикурил, глубоко затянулся, закашлялся, яростно потушил сигарету, прикурил новую…

Кто? Кто мог это сделать? Людвиг? Но с Людвигом они договорились, и Нойнер не мог не понимать, что Дориан не станет его обманывать – себе дороже выйдет. А если все же Людвиг? Он никогда не был перестраховщиком, но мало ли… Нет, кроме Нойнера, некому. Просто некому, и все тут. Но каков подлец!

Стоп. Надо взять себя в руки.

Разумеется, Дориан не был настолько глуп, чтобы держать всю информацию, все гаранты своего состояния, положения и власти на единственном носителе. Еще четыре дублирующих блока, но система самоуничтожения… С трудом подавив дрожь, Вертаск достал из ящика планшет, выругался при виде погасшего индикатора заряда, подключил питание.

Запрос доступа к основной сети… пароль на получение доступа к блокам, выбор блока… да хотя бы «Е», какая разница? Пароль, еще один пароль, ответ на контрольный вопрос, подтверждение цифрового кода вживленного чипа, еще один пароль – сумасшедшая система безопасности.

«Нет доступа к блоку «Е». Причина – отсутствие сигнала от блока «Е».

Дориан откинулся на спинку кресла. Закурил. Промокнул лицо платком.

Блоки «Б», «В» и «Г» – отсутствие сигнала.

Активирована система самоуничтожения всех блоков, запускаемая только с блока «А» – того самого, который был частью личного компа Вертаска.

– Людвиг, я тебя убью… – прошипел Повелитель, трясущимися руками хватая мобил. Кипя от ярости, он быстро набрал номер австрияка.

– Здравствуй, брат Людвиг, – прошипел он, в этот раз не переходя из вежливости на немецкий. В конце концов, по-русски Нойнер тоже говорит – все Повелители знали не меньше десяти языков, за исключением категорически не способного к языкам Миклоша, с горем пополам выучившего немецкий в дополнение к родному венгерскому.

– Здравствуй, брат Дориан, – предсказуемо по-немецки отозвался Людвиг. – Я сейчас очень занят, ты не мог бы…

– Нет, брат Людвиг, не мог бы. По крайней мере, пока ты не объяснишь мне, с чего ты решил, что наша договоренность дает тебе право похищать мою личную – личную! – информацию!

– Говори по-немецки, брат Дориан, или успокойся немного. Я не понимаю русского языка, когда на нем говорят так неразборчиво.

– Какого черта ты забрал мой комп? – очень тихо проговорил Вертаск. Он уже чувствовал, что ошибся, но все еще не хотел в это верить.

– Если это шутка – то очень дурная шутка, брат, – спокойно сказал Нойнер, но Дориан прекрасно расслышал скрытую за напускным спокойствием угрозу. – Если же ты надеешься таким нехитрым обманом избежать необходимости отдавать свой долг…

– Брат, мой комп кто-то украл, – безнадежно выдохнул Дориан. – Я готов поклясться, что это правда.

– Копии у тебя есть? – К счастью, австриец сразу же поверил.

– Уничтожены. С моего компа можно отдать команду самоуничтожения на остальные блоки. Конечно, некоторые копии сохранились, но далеко не всего. Досье, проекты – словом, то, что тебя больше всего интересует, – существовали только на защищенных блоках. Восстановить это я не смогу. Черт, мой комп был защищен настолько, насколько это вообще возможно! Я не знаю, кто его похитил, но он все равно не сможет добраться до информации.

– Этот кто-то уже добрался до системы самоуничтожения. Возьми себя в руки, брат, и начни думать головой! Кроме того, не стоит недооценивать хакеров. Особенно ваших, русских, с их неповторимым подходом «авось сработает». Они-то способны совершенно случайно сломать даже идеальную защиту. А раз уж крали целенаправленно комп – ломают твою защиту лучшие. Так что ищи. Мне все равно, как ты это сделаешь, но ты должен мне очень многое за свою жизнь. И если ты не отдашь долг – я заберу ее.

В трубке раздались короткие гудки.

Дориан выронил мобил, сжал виски.

В такой безвыходной ситуации он еще ни разу не был.

Осторожно заглянувший в кабинет Аполлон, заметив своего хозяина в состоянии, близком к истерике, поспешил удалиться – он прекрасно помнил о манере господина в случае чего срывать злость на безропотном слуге. Да, потом следовала весьма щедрая компенсация – но сегодня молодому греку почему-то не хотелось получать несколько тысяч такой ценой.

Мысли метались, как сумасшедшие. С чего начать? Кому звонить? Как действовать? Кто, кто, КТО мог посметь ограбить его, Дориана Вертаска? Камеры слежения даже нет смысла проверять: наверняка тот, кто спланировал это ограбление, наверняка предусмотрел такую мелочь. Хотя… для успокоения стоит.

Записей не оказалось. То есть не оказалось совсем. Все данные за тот день были стерты, причем стерты через пароль доступа к управлению системой безопасности.

Звонок мобила неожиданно довел Повелителя до предельной степени ярости. Дориан сжал его в руке, безумным взглядом окидывая окружающее пространство и размышляя, в какую стену лучше запустить. Но его взгляд случайно упал на экран, где высвечивалось имя звонившего. Олег Черканов. Что ему может быть нужно от Вертаска, которого он бросил умирать?

Взяв себя в руки, Дориан коснулся экрана, принимая вызов.

– Я слушаю.

– Добрый вечер, – спокойно поздоровался Олег. – Прошу прощения, что не звонил так долго – ездил во Францию. Дориан, помните, мы с вами как-то раз говорили о Париже? Ну, по поводу сети отелей.

Конечно, Дориан помнил. Довольно интересный проект, в перспективе способный принести не только немалую прибыль, но еще и достаточно много интересного. Конечно, сейчас было не до проектов, но…

Как и всегда, мысль о работе подействовала на Повелителя благотворно – как минимум он сумел более-менее успокоиться и вновь начал связно мыслить.

– Помню, разумеется.

– Так вот, я разведал обстановку, кое-что подготовил – хочу показать. Если вас все устроит, то требуются только деньги.

– Деньги – не проблема, но…

– Что?

А впрочем – почему бы и нет? Может, привычная работа поможет собраться с мыслями, настроить себя на нужный лад?

– Ничего. Давайте встретимся через полтора часа в Янтарном.

– Боюсь, я не могу в Янтарный, – тяжело вздохнул Олег. – После встречи мне надо будет ехать на Петроградскую сторону, я не успею вернуться с другого конца города. Быть может, лучше встретимся в «Береговом узоре» на Каменном острове? Там хорошая кухня и тихо, можно заказать отдельный кабинет.

– Хорошо, пусть будет «Береговой узор». Через полтора часа.

– До встречи.

– До встречи.

Положив мобил на стол, Дориан позвал Аполлона.

– Принеси кофе и проверь мою машину.

– Быть может, стоит вызвать такси? – осторожно спросил грек. – Я вижу, что вы прекрасно себя чувствуете, но надо ли рисковать?

Сначала Вертаск хотел рявкнуть на лезущего не в свое дело слугу, но потом согласился с его словами.

– Ты прав. Вызови такси. Через полтора часа я должен быть на Каменном острове.

– Сию секунду, господин, – Аполлон поклонился и исчез.

Дориан подошел к окну, хмуро взглянул на затянутое тучами небо. Жизнь уже совсем не радовала его. И в звонке Олега Повелитель вдруг начал видеть совсем не то, чем этот звонок скорее всего являлся. Конечно, тут же вспомнился тот факт, что с того дня, как осудили Стаса Ветровского, Черканов избегал встреч с Дорианом. Они вместе реализовали уже пять проектов, три из которых и сейчас работали, принося немалый доход, выраженный не только в денежном эквиваленте, но за все это время встречались партнеры всего три раза. Тогда почему сегодня Олег решил изменить выработавшейся за без малого год привычке? Встречаться с ним в любом случае опасно, в конце концов, Вертаск еще не оправился толком от полного энергетического истощения, полученного в те долгие часы, когда он пытался удержать себя на этом свете, несмотря ни на что. Истратив тогда все резервы, сейчас Дориан был почти что обычным человеком.

– Я буду сегодня особенно осторожен, – пообещал себе Повелитель, глядя в мокрое стекло.

I. V

Тебя спасли – но ты сбежал,

Зачем тебе их рай?

Ясным майским утром из здания Петербуржского международного аэропорта «Меридиан-1» [4]вышел юноша лет семнадцати. Он шел, размахивая дорожной сумкой на длинном ремне, улыбался встречным прохожим, хмурым и спешащим, и, казалось, его совершенно не тревожило то, что в ответ он не получил ни единой улыбки – только несколько заинтересованных взглядов от молоденьких девушек. Впрочем, как раз в этих взглядах не было ничего удивительного – юноша был хорошо одет и очень красив. Жгуче-черные вьющиеся волосы спадали до плеч, обрамляя аристократическое лицо, смуглая кожа, покрытая бронзовым средиземноморским загаром, даже на взгляд казалась мягкой, каре-зеленые глаза смотрели с вызовом, но не враждебно. Светло-серый пиджак небрежно, но элегантно наброшен на плечи поверх шелковой рубашки, верхние пуговицы которой расстегнуты – не по неряшливости, а потому, что юноше просто так захотелось. Не было никакого сомнения в том, что если бы ему потребовалось – он за несколько секунд принял бы вид строгий и официальный. Вот только ему не требовалось.

Не обращая внимания на призывные улыбки девушек и еще более призывные, но куда более навязчивые выкрики таксистов, юноша проследовал к метростанции. С интересом оглядываясь вокруг, приобрел проездной на двадцать поездок, вошел в поезд, но садиться не стал – встал у двери, разглядывая расстилавшийся вокруг город. Любой внимательный наблюдатель принял бы брюнета за испанского туриста, решившего посмотреть Петербург «дикарем», а не основываясь на мнении туристической компании, решающей, что приезжему интересно, а что – нет. Однако такого наблюдателя сильно удивил бы выбор станции, на которой сошел предполагаемый турист – возле Ушаковского моста не было ни более-менее приличных и известных отелей, ни каких-либо интересных увеселительных заведений.

Тем временем испанец, весело насвистывая, сбежал вниз по лестнице, проигнорировав битком набитый лифт, и быстро зашагал по набережной вдоль Приморского проспекта. Под ноги он не смотрел, во все глаза разглядывая окружающие дома, и через несколько минут едва не упал, неудачно запнувшись о пустую банку из-под пива. Юноша остановился, с удивлением посмотрел на предмет, чуть не ставший причиной падения, а потом сделал то, что повергло в состояние крайнего изумления всех, кто стал свидетелем его поступка: он наклонился, подобрал банку, вернулся метров на пятьдесят назад и бросил мусор в автоматическую урну. Потом улыбнулся какой-то мысли и продолжил свой путь.

Спустя сорок минут юный испанец шел обратно к метростанции. Теперь он уже не улыбался, на красивом лице читалась сосредоточенность, а ярко очерченные губы были чуть поджаты. Он прокручивал в голове недавний разговор и все никак не мог понять, какие еще неприятные новости может сулить полученная информация.

– Здравствуйте, я ищу Вениамина Андреевича Ветровского, он жил здесь около двух лет назад, – сказал испанец в динамик видеофона. По-русски он говорил с едва различимым акцентом.

– Вениамин Андреевич? Ой… вы знаете, он умер.

– Как умер? Когда?

Пухленькая и дружелюбная женщина спокойно впустила юношу, угостила травяным чаем, отвратительным на вкус, но по ее словам – ужасно полезным. И подробно ответила на его вопросы – насколько сама знала.

– Вениамина Андреича я помню хорошо, такой душевный был мужчина… У меня здесь дочка раньше жила, пока жива была… Плохая это квартира, сколько народу уже перемерло из тех, кто тут жил! Но я счастливая, меня приметы не берут, так что я и не боюсь. Так вот, это вообще комната мужа моего, тоже покойного уже нынче. Когда он помер-то, сюда дочка переехала, совсем ей невмоготу было со мной жить – да и, положа руку на сердце, мне с ней тоже не сахарно было. Настенькой звали дочку мою. Так вот, я когда Настю навещала по первому времени – потом-то она меня быстро отвадила – так вот, я ее навещала и тогда же с Вениамином Андреевичем познакомилась. Хороший был человек, очень хороший, мало сейчас таких, если вообще остались. Время нынче злое, безжалостное, и люди такие же – вон, Настю-то мою убили, на наркотики подсадили и убили… О чем я? А, ну да, Вениамин Андреич. Он хороший человек был – всегда вежливый такой, небогатый, но аккуратный – не поверите, ни разу его небритым не видела или чтобы в рубашке мятой… И добрый, да. Настьку подкармливал, когда совсем с деньгами у нас плохо было, о кошке ее заботился – девка-то дура еще была, в голове ветер один – и то забывала животину кормить, то просто корм не покупала… Так вот, Вениамин Андреич кормил. Его небось и убили-то за то, что добрый был…

– Его убили?

– Ага… Прямо лопатой в грудь ударили, едва не пополам тело разрубили! Полиция, как всегда – ни бе ни ме, ни кукареку, ничего не знают, подозреваемых у них нет, улик у них недостаточно… У нас-то тут думают – Вениамина Андреича сынок его приемный укокошил… ах, вы же не знаете, наверное! Вениамин Андреич парня подобрал, из трущоб! Наркомана и бандита, может, даже убийцу… хотя я точно не знаю, конечно. Я, если честно, вообще не думаю, что это он Вениамина Андреича того… убил. Вениамин Андреич был человек, конечно, хороший и добрый, но еще и умный, он подонка не стал бы к себе брать. Но все думают, что это он. Хотя полиция отпустила.

– Так он сейчас здесь живет? – вклинился юноша в непрерывный словесный поток.

– Нет, что вы! После похорон Вениамина Андреича времени совсем немного прошло, как заявилась какая-то родственница его, дальняя. Та еще дамочка, я вам скажу. Ну и выселила мальчишку. Уж не знаю, как – он-то, по идее, должен считаться более близким родственником…

– И где он сейчас, вы не знаете?

– Понятия не имею… В общежитии, наверное, он вроде как в институте учился.

– Логично, – улыбнулся испанец. – Что ж, спасибо вам большое!

Следующим пунктом в маршруте уже точно не туриста было главное здание Высшего института Петербурга. Просторный холл, нелепо выглядящие на фоне колонн и лепнины голоэкраны, безразличная охрана, пропустившая гостя сразу после предъявления испанского паспорта. Ожидание конца пары у психологического факультета, судорожный поиск знакомого лица – судорожный и безрезультатный. Когда третьекурсники ушли, испанец спрыгнул с подоконника и направился в деканат. В конце концов, мало ли что могло произойти? Пропустил год по семейным или рабочим обстоятельствам, перевелся на другой факультет или просто учится в другой группе…

– Здравствуйте! Подскажите, пожалуйста, где я могу найти декана факультета психологии?

– Третий этаж, триста первый кабинет. – Секретарь даже не оторвала взгляда от экрана.

– Спасибо, – в пустоту сказал гость и отправился на третий этаж.

«Галина Викторовна Артемьева, декан факультета психологии»

Испанец осторожно постучался.

– Войдите, – донесся усталый ответ.

Галина Викторовна оказалась седовласой дамой «далеко за шестьдесят», одетой небогато, но со вкусом, из украшений на ней была только тонкая серебряная цепочка с кулоном. Держалась декан с поистине королевским достоинством.

– Присаживайтесь, молодой человек, – она указала визитеру на стул напротив. – Я вас слушаю.

– Здравствуйте, – пробормотал юноша, искренне жалея, что не догадался купить цветы, прежде чем идти сюда. Не для того, чтобы расположить Галину Викторовну к себе, а просто… ну, просто! – Я ищу одного человека, мы потеряли контакт несколько лет назад. Он учится – или учился – на вашем факультете, сейчас должен был оканчивать третий курс. Его зовут Станислав Ветровский.

Дама помрачнела. Смерила гостя тяжелым взглядом.

– А в каких отношениях вы были со Стасом?

– Он мой друг… по крайней мере, был моим другом до того, как мы потерялись.

– А когда вы потерялись?

– Около двух лет назад. Семейные обстоятельства…

Галина Викторовна задумчиво посмотрела на собеседника, словно бы прикидывая, стоит ли ему доверять. Помолчала немного, взглянула в глаза юноши, вздохнула.

– Стас уже год как не учится в этом институте. Я дам вам визитную карточку его друга, поговорите с ним – возможно, он что-нибудь вам расскажет.

– Спасибо, – вежливо поблагодарил испанец. На душе было тяжело – от всей этой конспирации веяло чем-то нехорошим.

Сунув простенькую сине-белую визитку в карман, он попрощался и покинул здание.

На карточке значилось: «Государственное образовательно-воспитательное учреждение «Детский дом» № 3. А.Н. Гонорин, заведующий учебной частью», адрес и номер мобила. Детский дом номер три… Стас, помнится, работал там со своим Орденом.

Фамилия завуча казалась странно и смутно знакомой и ничего неприятного с ней связано не было. Юноша решил рискнуть.

От ворот, ведущих на территорию института, до детского дома было от силы десять минут быстрым шагом.

– Здравствуйте, – сказал он охраннику – которому по счету за сегодняшний день. – Мне нужно встретиться с вашим завучем.

– Покажите документы, пожалуйста.

– Вот.

– Испанский гражданин? Подождите секунду.

Он связался с кем-то, коротко и быстро переговорил – испанец не расслышал ни слова, а потом, улыбнувшись, кивнул гостю.

– Проходите, пожалуйста, вас ждут. Первый этаж, из холла налево, дверь в торце коридора.

– Благодарю, – ответил несколько удивленный резким изменением отношения охранника юноша.

Пересек небольшой, но ухоженный двор, поднялся по ступенькам, чуть помедлил в холле, быстро прошел по коридору и замер перед дверью, на которой красовалась табличка: «Завуч: Алик Николаевич Гонорин».

Алик??? Ну конечно же!

Пытаясь унять бешено заколотившееся сердце, испанец глубоко вдохнул и постучал.

– Открыто, входите!

Алик сидел в кресле у большого стола, заваленного бумагами. Он очень, очень изменился за эти два года – сильно похудел, обзавелся недлинной растительностью на лице, раньше вечно разлохмаченное подобие прически сейчас аккуратно приглажено. Костюм остался джинсовым, но куда более строгого покроя, а кроссовки сменились туфлями.

– Здравствуй, Алькано. Вот уж не ждал тебя когда-нибудь еще встретить, – негромко сказал Алик, улыбаясь. – Где ты пропадал все это время?

– Я еще меньше ожидал увидеть тебя здесь! – чуть запинаясь, ответил Гранд. Он чувствовал повисшую в воздухе напряженность, но не понимал ни ее источника, ни причины, и потому, отчаянно улыбнувшись, просто сделал то, что ему самому казалось наиболее естественным и правильным: он шагнул вперед, к Алику, раскинув руки для объятия. Юноша рассчитывал, что приятель встанет ему навстречу, но тот только покачал головой.

– Если ты хочешь меня обнять, тебе придется наклониться, – с грустью в голосе сказал Гонорин. – Встать мне никак не удастся, хотя я был бы не против.

Только сейчас Алькано разглядел, что показавшееся ему несколько громоздким кресло является инвалидным. Вздрогнул, поймал взгляд друга и, сохраняя внешнее спокойствие, наклонился и обнял его.

– Ты бы знал, как я рад тебя видеть!

– Взаимно! Но все же, куда ты пропал два года назад?

Гранд тяжело вздохнул, даже не представляя себе, с чего начать. Алик, видя его смятение, не стал торопить. Отъехал к окну, нажал кнопку – автоматика подняла стекло. Гонорин достал из-под подоконника пепельницу с зажигалкой и пачку сигарет.

– Будешь? – предложил он гостю. Тот покачал головой.

– Я бросил.

– Молодец. А я вот начал…

– Знаешь, давай. Я уже давно бросил, так что заново не подсяду. А так хоть компанию составлю.

Первая затяжка с непривычки обожгла горло, от второй закружилась голова, после третьей Гранд начал говорить.

– Отец узнал про Стаса. Про наше прошлое… я не знаю, ты сам в курсе, откуда мы выбрались?

– Уже в курсе, – как-то мрачно сказал Гонорин, но Алькано не обратил внимания.

– В общем, отец узнал про все. И про то, что я общаюсь с парнем, с которым в трущобах был, и что все еще наркотики принимаю, и что деньги у него украл, и многое еще, чего ему лучше бы никогда не знать. Запер меня под охраной, я пытался сбежать, несколько раз, но ничего не вышло. Он пытался договориться, чтобы меня взяли в приют для трудных детей с богатыми родителями, есть такой в Италии… жуткое место. Но они отказались, потому что мне уже было четырнадцать. Тогда он отказался от должности испанского посла – и ведь не пожалел же! – и вернулся вместе со мной в Испанию. Уж там-то, под постоянным надзором, я ничего не мог сделать… Ну, почти ничего. Я почти два года был паинькой, отлично учился, был вежлив с отцом, обсуждал с ним политику… меня наконец-то начали отпускать из дома без четверых охранников, которым разрешено было применять ко мне силу. А полгода назад мне исполнилось шестнадцать. Я сказал отцу, что хочу совмещать работу с учебой, что хочу проверить себя на способность выдерживать серьезную нагрузку, ну и так далее. Словом, навешал ему лапши на уши. Много лапши. Такой, какая ему должна была понравиться. Ну, он и съел ее с удовольствием. Устроил меня в российском посольстве на должность секретаря, причем с хорошим окладом. Я полгода работал, заработанные деньги не тратил, копил, добавляя к ним все, что мне на карманные расходы давал отец. Кроме того, там представилась возможность украсть у него сто тысяч так, что он их не заметил бы. Сложно объяснять, как именно. Эти деньги я положил под хороший процент на полгода. Потом снял, процент оставил себе, а деньги вернул отцу. А еще я за эти полгода сдал экзамен и получил статус зрелости. Не знаю, ты в курсе? Нет? Сейчас объясню. В Испании, Италии, Греции, Германии, Франко-Британии, Чехии и Ирландии человек считается полностью дееспособным и имеет все права и обязанности после подтверждения статуса зрелости. В основном этот статус автоматически получают по достижении двадцати одного года. Часто его получают в восемнадцать-девятнадцать, но надо сдать определенные экзамены. Официально эти экзамены можно сдавать с шестнадцати, но так редко кто делает – лишаешься всех льгот, положенных несовершеннолетним, в том числе – права на бесплатное обучение. В исключительных случаях возможно получение статуса начиная с четырнадцати, но только если нет близких родственников или с ними действительно плохие отношения, что надо доказать юридически… та еще муть. В общем, когда мне исполнилось шестнадцать, я подал документы на подтверждение статуса. И подтвердил. Месяц назад, когда отец был в двухнедельной командировке, я подал документы на увольнение, отработал десять дней и уехал в Мадрид, причем на попутке, а оттуда уже на машине – права у меня с пятнадцати были, просто без права вождения, а когда я получил статус зрелости, сразу же подтвердил и право вождения. У нас есть такая компания, занимающаяся прокатом автомобилей, мотоциклов, яхт, катеров и других средств передвижения, ее филиалы почти во всех странах Евросоюза есть. Можно взять машину в Милане, а вернуть ее в Брюсселе. Если ехать не задерживаясь, выходит куда дешевле самолета. Вот я и поехал из Мадрида в Новую Ниццу [5]на машине – Евровиза [6]у меня с четырнадцати лет. В Ницце взял катер и добрался до Италии вдоль берега, там опять на машине пересек страну, дальше на катере вдоль побережья – в Венецию, из Венеции – поездом в Загреб, и только из Загреба – самолетом в Петербург. Обошлось мне это, конечно, в круглую сумму, зато отец нескоро меня выследит. Я ему год рассказывал, как я рад, что мы вернулись в Европу, как хорошо, что ему не надо больше в Россию, и как я хочу побывать в Германии. Даже немецкий выучил ради этого. Так что искать меня в Петербурге он сообразит нескоро, а я к тому времени адаптируюсь, оформлю получение гражданства, поменяю документы… в общем, даже если он меня и найдет, то все равно ничего у него не выйдет.

– Ну ты даешь! – только и смог сказать Алик. – Хоть приключенческий роман про твою историю пиши… Но что ты собираешься делать дальше?

– В первую очередь – снять жилье и найти официальную работу. Потом, на основании работы, подать прошение о досрочных экзаменах в вуз. Соответственно, поступить в вуз и подавать документы на гражданство. Сейчас середина апреля, следовательно, до середины июня я могу находиться на территории страны. За это время я поступлю и получу учебную визу. Поскольку я имею статус зрелости, виза будет с правом на работу. Самая большая проблема – это как устроиться на работу официально. Я иностранный гражданин, сам понимаешь. Налог за меня платить до получения мною визы – огромный. Я бы даже без денег работал, только б иметь официальное подтверждение факта трудоустроенности.

– Я возьму тебя преподавать физкультуру, – пожал плечами Алик. – Для этого тебе не обязательно педагогическое образование, тем более – в детском доме. Но налог за тебя придется вычитать из твоей же зарплаты – извини, нас очень плохо финансируют, и я даже не уверен, что от зарплаты в итоге что-то останется. Жить тоже можешь здесь, у нас полно свободных комнат. Я сам, кстати, тоже здесь живу.

– Здорово! – Гранд просиял. – Тогда у меня почти не остается проблем. Все остальное решаемо, и достаточно просто!

– Вот и замечательно, – Алик мягко улыбнулся. – Кстати, я все хотел тебя спросить: как ты вообще меня нашел?

– Меня к тебе послала Галина Викторовна Артемьева, декан вашего факультета…

– Я перевелся на педагогический, так что она уже не мой декан, – поправил его Гонорин.

– Ну, пусть так. В общем, я пришел к ней искать Стаса, а она сказала, чтобы я шел к тебе, и дала твою визитку.

Алик помрачнел. Да так помрачнел, что даже жизнерадостность Алькано как-то сама собой угасла.

– Так. Я явно не знаю чего-то очень важного. И, судя по выражению твоего лица, это «что-то» не только важное, но и крайне неприятное. Он хоть жив?

– Не знаю. В конце прошлой весны его посадили в тюрьму.

Гранд едва не выронил кружку, пролив половину чая себе на джинсы, схватился за сигарету.

– За что?

– Подделка документов и распространение запрещенной литературы. Там очень мутное дело было. Я его защищал, выступал как адвокат на суде, но сумел добиться снятия только половины обвинений – правда, самых тяжких. А потом меня столкнули под колеса грузовика, я месяц провел в коме, и… сам видишь, каким я стал. Сейчас еще ничего, а поначалу я даже руками едва двигать мог. Ну да не о том речь. Я даже не знаю толком, с чего начать…

– Начни с начала, – серьезно посоветовал Алькано.

Алик собрался с силами и заговорил. Об Ордене, о работе с детским домом номер три, о том, как они перешли дорогу тем, кто делал бизнес на сиротах. О том, как Стаса пришли арестовывать и озвучили обвинение в педофилии, и от него отвернулись почти все. О том, как Алик с Женькой Алфеевым искали способы опровергнуть обвинения, о том, как им почти это удалось, но противник решил избавиться от Гонорина, который имел все шансы пусть не оправдать Ветровского, но, по крайней мере, добиться условного приговора. О Леше Каноровом, о фотографиях, о том, как Леша выступил на последнем суде, – это Алик знал со слов Алфеева. О том, как отвернулся и раскололся Орден, как разбежались все, кроме пятерых, не считая самого Алика. О том, как Гонорина уговорили занять место завуча, и о том, как они сейчас хотели отбить у Алисы и ее последователей детские дома, и отбили бы, если бы хватало денег. Но денег не хватало, невзирая даже на активное участие отца Женьки, который оказался очень хорошим человеком – это он дал пятьдесят тысяч на операцию, позволившую Алику остаться инвалидом только на нижнюю часть тела. И снова о Стасе: о том, что невозможно добиться свидания с ним, как ни старайся, о том, что его срок увеличен уже до двенадцати лет, а прошло меньше года с момента вынесения приговора, о том, что неизвестно, жив ли он вообще или его уже убили…

Гранд слушал, курил, нервно кусал губы.

– А еще неделю назад в здании этой корпорации творилось что-то совсем мутное. Взрывы были, пожар, говорят – кто-то сбежал, а кого-то застрелили во время побега. Но это по другим каналам, в новостях подобного не сообщают. И даже по каналам невозможно узнать ни имен погибших, ни имен сбежавших. Я на всякий случай написал Стасу на электронную почту – если он сбежал, то есть шанс, что он найдет это письмо. Но оно пока что даже не прочитано.

– Я хочу присоединиться к Ордену, – твердо сказал Алькано.

Его слова прозвучали так странно в контексте предыдущих реплик Алика, что тот сперва не понял, что именно произнес визави. Гильермо-младший поймал взгляд друга и четко повторил.

– Я хочу присоединиться к Ордену. Что для этого нужно?

– Но ведь у тебя сейчас будет очень много своих проблем, а Орден требует полной отдачи от каждого из своих членов… – начал было Алик.

– Если не думать о моих проблемах – я вам подхожу? Не знаю, по моральным качествам или что там еще надо?

– Подходишь, но…

– Я подхожу, я готов работать, я буду вам полезен. Что не так?

– Все так…

– Тогда – Арн ил Аарн.

I. VI

Уже «один – один»,

Открыт безумный счет…

Продумывая все детали, Олег волновался. Подготавливая «фундамент» предстоящей операции – почти что психовал. Когда он собирался на встречу с Дорианом, в последний момент чуть не позвонил и не отменил все к чертовой матери, но из трясущихся рук выпал мобил, и уже посланный вызов сорвался. Тогда Черканов решил все-таки ехать.

Да, риск. Невероятный риск, он еще ни разу не ввязывался ни во что настолько опасное и прекрасно понимал: проиграет – потеряет все. Его идея пугала его самого своей простотой и грубостью, но в то же время она была наиболее действенной и логичной из всего, что он мог предпринять.

Решив для успокоения пройтись, Олег отпустил такси сразу за мостом. Посмотрел на время – до встречи оставалось еще минут двадцать. Бросив взгляд на темную Неву, молодой человек спустился по ступеням к самой воде, мерно бьющейся в гранитные оковы. Ледяной, пронизывающий ветер забирался под легкую куртку, и Черканов в очередной раз пожалел, что не оделся теплее – май в этом году выдался дождливым и холодным, несмотря на все усилия OverTown. Присев на корточки, Олег протянул руку, коснулся подернутой рябью воды, глубоко вдохнул, представляя, как вбирает в себя мощь и спокойствие большой реки, из века в век несущей свои воды от Ладожского озера до Финского залива, и почувствовал, что буря эмоций в его душе медленно, но верно сдает свои позиции, уступая место покою и равновесию.

В конце концов, он все решил. Колесо завертелось, и его уже не остановить, остается только вовремя подкладывать зерна под жернова и успевать отдергивать руку – колесу безразлично, что перемалывать: зерна ли, тела ли, человеческие ли души…

Пять минут до встречи.

Олег поднялся, вытер мокрые, холодные пальцы платком, на секунду сунул руку в карман, коснулся лежавшего там предмета – и успокоился окончательно. Через несколько минут он вошел в «Береговой узор». Кивнул метрдотелю, назвал свое имя – его тут же проводили в отдельный кабинет. Не глядя в меню, Черканов сделал заказ на двоих – он хорошо помнил предпочтения Дориана в еде и питье и не боялся ошибиться.

Еще через пару минут появился и сам Дориан. Выглядел он отвратительно – ввалившиеся щеки, запавшие глаза с темными кругами, неестественно яркие искусанные губы… Но галстук завязан идеально, на костюме ни единой мятой складочки, а голос спокоен и дружелюбен, хотя его обладатель отчетливо демонстрирует свой настрой на исключительно деловой лад.

Поздоровавшись и выпив кофе за ни к чему не обязывающей беседой о новостях города и поездке Олега во Францию, мужчины приступили к обсуждению деталей проекта.

– Таким образом, все можно запустить уже завтра. Нужны только деньги.

– Сколько?

– По расчетам моего финансиста – около миллиона, может, чуть больше.

– Непредвиденные обстоятельства учтены?

– Отчасти.

– Я дам полтора миллиона.

– Эти деньги вернутся умноженными вдвое, причем буквально через полгода, – улыбнулся Олег.

– Меня интересуют не деньги, Олег. Вы же знаете. И меня вполне устроит, если сумма просто вернется. Прибыль от проекта вы можете оставить себе, в конце концов, вам деньги пока еще важны.

– Все остальное я хотел бы разделить, – мягко сказал Черканов. В конце концов, он этот проект тоже придумывал «не ради денег». И не имело никакого значения, что на самом деле проект существовал только в тех электронных документах, что высвечивались на экране открытого перед собеседниками ноутбука.

– Я полагаю, у нас разные сферы интересов, Олег. Не думаю, что мы окажемся конкурентами в собственном бизнесе.

– Я надеюсь, что этого не случится. Но все же я хотел бы услышать конкретику относительно раздела получаемой нами информации…

Разумеется, ему совершенно не была нужна эта конкретика. Но Дориан мог насторожиться, если бы Черканов легко согласился на его условия, не выставив при этом свои.

На обсуждение всех деталей ушло почти два часа. Наконец последние пункты были согласованы.

– Когда вы перешлете деньги? – спросил Олег, закрывая ноутбук. Не то чтобы он рассчитывал на это… но полтора миллиона евро оказались бы очень, очень приятным дополнением ко всему прочему. – Если вы хотите, чтобы завтра я запустил проект в работу, хотя бы полмиллиона нужны к полудню.

– Да хоть сейчас.

Спустя пять минут несложных манипуляций организация «Мир» разбогатела на полтора миллиона евро. Но Черканов пока что этому не радовался.

Подтвердив трансфер денег, Дориан украдкой бросил взгляд на собеседника. Олег, вновь открыв свой ноутбук, быстро вбивал данные в таблицы. Присмотревшись, Вертаск понял, что молодой человек анализирует пути развития их проекта. Черканов никогда не терял даром ни одной свободной минуты.

Мог ли он украсть системный блок? Разве что только теоретически. Он, конечно, знал адрес, но его не впустила бы охрана, в конце концов, в дом ему не дал бы войти Аполлон. Нет, определенно, Олег не мог украсть блок. Если бы он это сделал – то не стал бы устраивать сегодняшнюю встречу, не стал бы планировать такой долгосрочный совместный проект, реализация которого в дальнейшем все равно потребует спонсорского участия партнера.

Хотя все равно надо проверить. В конце концов, Дориан остается Повелителем, сильным практиком, и телепатия – это его конек.

– Сегодня на удивление приятный вечер, несмотря на дождь, – задумчиво проговорил Олег, останавливаясь на ступенях кафе. – Даже странно…

– И в самом деле, странно, – согласился Вертаск. – Холодно, дождливо – но вечер все равно кажется хорошим. Быть может, это от морального удовлетворения, вызванного хорошей работой?

– Вполне возможно… Кстати, раз вам этот вечер тоже нравится, быть может, прогуляемся немного по набережным? Здесь тихо и спокойно, и можно будет заодно обсудить еще одну мою идею, мне кажется, она вам понравится.

– Я смотрю, вы фонтанируете идеями просто безостановочно, – усмехнулся Дориан. – Мы еще не реализовали проект с отелями, а вы уже рветесь в бой, и наверняка в какой-то другой отрасли.

– Конечно, в другой. В этой уже неинтересно. Я понимаю, что у меня слишком много идей, но… как бы это объяснить? Дело в том, что я очень боюсь, что когда-нибудь идеи закончатся и я останусь ни с чем. Потому я и пытаюсь придумать как можно больше всего сейчас, чтобы потом, когда фантазия мне откажет, иметь возможность использовать уже существующие наработки.

– Звучит вполне логично. Но зачем вам делиться ими со мной? Нет, я не против – мне интересно. Вот только что от этого имеете вы?

– Вы во много раз старше и опытнее меня, – честно ответил Олег. – Мне важно ваше мнение, ваши советы, ваши поправки. Ведь те же отели – изначальная идея моя, была хороша, она обещала высокую прибыль и в плане финансов, и в других областях наших интересов – но именно ваши советы позволили нам разработать проект так, что он принесет плоды в кратчайшие сроки, и плодов этих будет куда как больше, чем я мог бы рассчитывать.

– Я рад помочь вам, поделившись своим опытом, – улыбнулся Дориан. Все-таки неведомый вор – это не Черканов. Хотя бы потому, что Черканову это невыгодно. Вертаск спонсирует его проекты, которые потом начинают приносить прибыль уже самому Олегу, Вертаск дает ему действительно ценные советы, Вертаск подсказывает ему, как выйти на нужных людей… нет, Вертаск ему нужен.

Продолжая неспешный разговор, собеседники вышли на набережную. Олег повернул левее, где высокие фонари сменялись укрытыми в траве светильниками, дающими мягкий, рассеянный свет.

– Спустимся к воде? – предложил Дориан, глядя с каменного парапета на черную в ночи воду.

– Как раз хотел предложить то же самое.

Мерный плеск воды о гранит вызывал желание молчать и слушать реку. Спокойствие и умиротворенность… и совершенно лишняя среди них нотка страха. Он кожей ощутил опасность, обернулся – Олег стоял у стены, безучастно смотрел на воду. Почувствовав взгляд, молодой человек взглянул на Вертаска.

– Кстати, вы в курсе, что Ветровский бежал из тюрьмы? Чуть больше трех недель назад.

Олег растянулся на диване, опустил голову на скрещенные руки, закрыл глаза. Через несколько секунд кожи мягко коснулись несколько капель чуть подогретого ароматического масла, бережные руки осторожно распределили масло по всей спине. Черканов глубоко вдохнул и выдохнул, позволяя себе полностью расслабиться – первый раз за несколько месяцев. Умелые пальцы Миланы пока что ласково перебирали мышцы, разминали, разогревали, подготавливая к настоящему массажу. Когда она перейдет к делу, придется перелечь с мягкого дивана на массажный стол, но это будет не сейчас, а пока что можно просто расслабиться и отдохнуть…

Повинуясь мягкому нажиму, Олег чуть повернулся, открывая девушке доступ к груди и животу. Приятное тепло, растекающееся по всему телу, действовало возбуждающе, и через пару минут Черканов понял, что в ближайшие полчаса до массажа дело не дойдет…

Тревожно запиликал мобил. Выругавшись, молодой человек чуть отстранился, не позволяя, однако, массажистке убрать руки, дотянулся до тумбочки.

– Да?

– Олег, это Дориан, – голос Вертаска звучал странно – тихо и прерывисто.

– Добрый вечер, – проворчал Олег. Ну какого черта ему обязательно звонят в самый неподходящий момент? – В чем дело?

– Мне… – собеседник закашлялся, словно ему было тяжело говорить. – Мне нужна твоя помощь. Срочно.

«Я вам, кажется, уже помогал. Больше почему-то не хочется».

– Извините, я сейчас очень занят, – недовольно сказал он вслух. – Это может подождать хотя бы пару часов?

– Нет. Олег, я ранен. Я умираю…

В голосе Дориана слышался страх, нет, даже не страх – настоящая паника. Он не лгал – это Олег почувствовал сразу же. А еще он почувствовал, что страх Вертаска передается ему – вместе с желанием что-то сделать, как-то помочь…

«Нет. Эти твои игры со мной больше не пройдут».

– К сожалению, я не врач, – холодно сказал Олег. – Вам стоит позвонить в «Скорую помощь», или же… – он понизил голос. – Или же воспользоваться своей, гм, силой.

К тому, что последовало дальше, Черканов был готов. Но все равно едва не подскочил с кровати, чтобы броситься выполнять приказ.

– Мне очень нужна твоя помощь! – В динамике мобила было слышно, как собеседник глубоко вдохнул. – Срочно приезжай ко мне, на Крестовский остров… – Он назвал адрес и повторил: – Приезжай сейчас же.

Императивная речь? Видимо, Дориан и правда ослаблен, если пользуется всего лишь ею. Сам Олег императивную речь любил, умел ею пользоваться, и главное – умел ей противостоять.

– Если вы все еще способны приказывать – значит, вам не так уж и плохо. А если я сейчас попробую уехать оттуда, где я нахожусь, то мне смерть грозит еще быстрее и надежнее, чем вам, – с чистой совестью солгал Черканов. – До свидания.

Он коснулся сенсора, заканчивая разговор, отложил мобил на тумбочку, перевернулся, подставляя массажистке левый бок и плечо.

– Милана, не отвлекайся. Это деловые вопросы, они тебя не касаются и они не должны нам сейчас мешать. Да, девочка, именно так…

От пальцев девушки, казалось, струился обжигающе-страстный жар, но Олег уже чувствовал, что всякое возбуждение спало и вряд ли вернется в ближайшее время. Он уже начал думать, прикидывать, анализировать, и мозг привычно подавил реакцию тела.

– Ну какого черта, а? – тоскливо проговорил молодой человек, садясь на кровати. – Вот ведь угораздило его позвонить… Милана, сегодня ничего не получится, так что отдыхай – я оплатил всю ночь. Где моя одежда?

Милана удивленно распахнула глаза.

– Вы же сказали, что остаетесь до утра, и одежду отдали в чистку после ужина…

Ну да. Конечно. Ужин. Проклятые спагетти, соскользнувшие с вилки на грудь и ухитрившиеся испачкать и рубашку, и пиджак, и брюки ярким томатным соусом.

– Мне срочно нужно ехать. Ты можешь найти мне какую-нибудь одежду? Я заплачу.

– Одну минутку… – Милана бросилась к шкафу. – На ваш размер… вот, только это.

– Н-да… – протянул Олег, разглядывая облегающие штаны из псевдокожи, белую футболку и длинный, до пола, кожаный плащ. – Как ты думаешь, на кого я буду в этом маскарадном костюме похож?

– На рок-звезду, – совершено серьезно ответила девушка. – Волосы у вас длинные, телосложение отличное, и плащ вам очень пойдет.

– Ты издеваешься? – с надеждой проговорил молодой человек.

– Что вы! Я правда так думаю, – покраснела Милана. Надо же, с ее работой – все еще не разучилась…

– И про телосложение – тоже? – подозрительно уточнил он, натягивая штаны.

– Да. Мне вообще нравятся такие мужчины, как вы: худощавые, стройные, гибкие. Гораздо лучше, чем гора мускулов, не говоря уже о бурдюках с салом…

Олег прекрасно понимал, что нечто подобное от Миланы слышит почти каждый ее клиент, и «предпочтения» девушки меняются в зависимости от внешнего вида мужчины, но все равно было приятно.

Набросив поверх футболки плащ, Черканов шагнул было к зеркалу, но Милана его опередила – удержала за плечо, дотянулась до стянутого резинкой «хвоста», распустила волосы.

– Вот так совсем замечательно.

Что интересно, увиденное в зеркале понравилось даже самому Олегу. Однако любоваться собой было не время. Налюбуется, если из сегодняшней ночи получится что-нибудь полезное.

Сидя на заднем сиденье флаера-такси, он смотрел в окно на проносящийся мимо ночной город и усиленно обдумывал ситуацию. И чем дольше обдумывал – тем яснее понимал, что едет, по сути, неизвестно куда и неизвестно зачем. Кто знает, что там на самом деле происходит? Может ли это быть ловушкой? Вряд ли, конечно, но… черт его знает. Надо приехать и посмотреть на месте. В конце концов, у него есть право приехать – его позвали.

Дом, в котором жил Дориан, оказался огромным и отвратительно элитным жилым комплексом, обнесенным собственным парком. На территорию не пропускали автомобили, и Олегу пришлось под ледяным проливным дождем, в который обратился недавний липкий снег, пробежать три сотни метров, отделяющие основное здание от ворот.

За автоматическими дверями обнаружился небольшой, но просторный холл, разделенный на две части стеклом – по всей видимости, пуленепробиваемым. За стеклом сидели двое охранников, еще двое стояли у противоположного выхода, и двое – у входа. Олег, с трудом сдержав легкую дрожь, подошел к стеклу.

– Меня ждет господин Вертаск, – сказал он, глядя будто бы сквозь охранника.

– Он предупредил. Проходите, пожалуйста. – Створки стеклянной же двери разъехались, пропуская визитера. Черканов спокойно направился к выходу, как будто уже не в первый раз здесь был. Через несколько минут он стоял перед квартирой Дориана. И почему-то совсем не удивился, поняв, что массивная стальная дверь не заперта, а только прикрыта.

Жилище Вертаска оказалось огромным. «И зачем одному человеку может быть нужно столько комнат?» – недоумевал Олег, начавший сбиваться со счета. Огромная прихожая, широкий коридор, гостиная, столовая, кухня, кабинет, несколько пустых комнат, несколько жилых комнат, библиотека, зал с бильярдом, еще одна не то гостиная, не то еще что-то, гигантская оранжерея, занимавшая больше половины всей квартиры…

Дориана он нашел как раз в оранжерее. Вертаск полулежал в большом, удобном кресле, обитом светло-бежевой кожей, и на этой коже пугающе-яркой казалась алая кровь, почти незаметная на темной ткани рубашки. Кожа Дориана была бледной настолько, что он казался мертвым… или не казался?

Боясь дышать, Олег осторожно приблизился, вслушался – дыхания не было. Коснулся пальцами правой руки, облепленной тканью перчаток, шеи – пульса тоже не было.

Через секунду Черканов уже вылетел из оранжереи. Он всегда считал, что с нервами у него все в порядке, но, похоже, на трупы знакомых ему людей стальные нервы не распространялись.

Через несколько минут, успокоившись и взяв себя в руки, Олег начал обдумывать ситуацию. Уйти надо как можно скорее, но уходить с пустыми руками не хочется. Что есть такого ценного у Дориана, ради чего он, Олег, готов был бы рискнуть?

Конечно же, информация.

Молодой человек бегом бросился в кабинет.

Конструкция стола была ему знакома, он пару раз видел нечто подобное и достаточно быстро нашел выпуклости с внутренней стороны, открывавшие системный блок. Аккуратно достав довольно тяжелый ящик, на передней панели которого перемигивались сигнальные огоньки, Олег вернул панель на место. Теперь весь вопрос был в том, чтобы выбраться и вынести свою добычу.

Системный блок представлял собой «чемоданчик» формата стандартного ноутбука с диагональю пятнадцать дюймов, но был несколько толще – около трех сантиметров, и весил почти шесть килограммов. Подумав немного, Черканов расстегнул ремень и набросил его уже поверх штрипок штанов. Удерживая блок правой рукой, он заправил его за ремень и затянул пряжку. Свободно лежащий плащ надежно скрыл неестественные очертания. Долго так шестикилограммовую пластину не пронести, но разве ему нужно долго? Только пройти мимо охраны…

Все прошло идеально. Через десять минут Олег уже сидел в теплом и сухом салоне такси, крепко сжимая свою драгоценную добычу.

На следующий день трое хакеров, которым Черканов доверял больше всех, принялись за работу. Для начала, правда, они едва не активировали систему самоуничтожения – зато стал известен факт ее существования, что позволило эту систему взломать и уничтожить копии блока.

На то, чтобы получить доступ к первому из жестких дисков, составлявших блок, у хакеров ушло две недели, но когда все получилось… Да, ради этого стоило рискнуть.

Олег три дня просидел за компом, просматривая файлы – пока что поверхностно, не особо вникая, – и с каждым документом все отчетливее понимал: при должной осторожности эта информация поможет ему заставить работать на него как минимум четверть российского правительства. Да и не только российского… А чего стоила информация о Братстве Повелителей? Да МСБ [7]любые деньги отдаст за такое! И еще больше отвалит за молчание. Хотя, конечно, гораздо выше вероятность, что МСБ сочтет лучшим гарантом сохранности тайны техническую невозможность эту тайну выдать.

Также пригодилась и возможность дистанционно управлять сервером системы безопасности квартиры. Олег стер все записи с камер слежения за тот день, а дальше настроил все так, чтобы копии записей попадали к нему незаметно для сервера. Неприятным известием оказалось то, что Дориан выжил… но на этот счет у Черканова теперь тоже имелся план.

Когда Вертаск обнаружил пропажу системного блока, Олег выждал пару часов, переписал выхваченный камерой номер с экрана мобила – как он понял, это был личный номер главы Братства, Вацлава Пражски, связался с одним из исполнителей, дав ему простое поручение, а потом позвонил Дориану. И Дориан согласился на встречу.

Теперь Олега остановить не могло ничто.

– Что значит – сбежал? – глаза Вертаска округлились. – Но это же…

– Невозможно? – договорил за него молодой человек. – Ну да. Невозможно. Но он все-таки сбежал. Вернее, сбежала группа заключенных из корпорации «Россия», но я уверен – он в их числе.

– Когда?

– Около трех недель назад, шестнадцатого апреля.

– Где он, неизвестно?

– Нет, – вздохнул Олег, незаметно опуская руку в карман. – И, полагаю, его не найдут – по крайней мере, в ближайшие пару лет.

Дориан нахмурился, снова повернулся к реке – обдумывал услышанное.

И тогда Олег достал из кармана плазмер.

Дориан вздрогнул, начал оборачиваться, но поздно.

Олег выстрелил. В голову.

– Простите, господин Вертаск, но вы – слишком опасный противник, чтобы мне сражаться с вами лицо к лицу, – проговорил он. – Я многое хотел бы вам сказать еще до того, как вы умрете, но… вы смотрите боевики? Там всегда главный злодей произносит пафосную речь над поверженным, но еще живым героем, и герой за время этой речи успевает оклематься, собраться с силами, разозлиться и в итоге все-таки побеждает злодея, хотя тот, как правило, умнее. Вы не герой, конечно, но аналогия, полагаю, ясна. В общем, я решил сперва вас убить, а потом уже все сказать. В конце концов, торжествовать по поводу вашего поражения мне не очень-то хочется, так что мне плевать, что вы меня не услышите. Знаете, за что я вас убил? Вы хотели меня использовать, как использовали в свое время Бекасова. Он, конечно, был тем еще придурком, но если смотреть строго – он был хорошим парнем. Вы его использовали и обучали тому, что вам было нужно, а когда в нем отпала надобность – просто убили. И со мной вы планировали поступить так же, просто не успели. Вот за это я вас и убил.

Олег убрал плазмер, вытащил из кармана нож и хирургические перчатки. Надев перчатки, он разрезал рукав пиджака и рубашки Дориана, аккуратно взрезал кожу возле локтя, пальцами вытащил чип и положил его в целлофановый пакет. Извлек из внутреннего кармана пиджака документы и портмоне, сунул к плазмеру. Принес спрятанные в корнях приметного клена гири – на пятнадцать килограммов каждая, их оставил парой часов раньше человек, понятия не имевший, за что именно он получил свои триста евро. Вспомнив тщательно зазубриваемую в течение трех дней теорию, связал неплохие узлы, привязав к ногам по гире.

И с усилием спихнул тело в воду.

– Прощайте, господин Вертаск, – пробормотал Олег.

Завязал пакет с чипом и направился к мосту, по дороге вызывая такси.

Часть вторая

II. I

Что считают добром – значит,

свято и истинно,

Что помимо – как зло быть должно

уничтожено!

В две тысячи тридцать седьмом году председатель совета МАН [8], господин Исаак Клаус Хенцер, торжественно объявил: жители Терры сумели оправиться от последствий катастрофы. Больше нет голода, решена проблема нехватки жилья, во всех жилых городах восстановлена инфраструктура, работают производственные предприятия – словом, жизнь на планете в очередной раз восторжествовала над апокалипсисом. «Я не стану преувеличивать наши достижения, – сказал он. – Мы только-только вернулись к тому уровню жизни, какой был до наступления двадцать первого века, не более. Наша цивилизация – человеческая цивилизация! – потеряла тридцать семь лет прогресса, и теперь мы должны наверстывать упущенное».

Известный своей эксцентричностью профессор Московского университета прикладных искусств Всеволод Владимирович Меркурьев так прокомментировал заявление господина Хенцера: «Это, конечно, очень здорово: мы снова можем жрать и гадить, как в благословенные докатастрофические времена. Я бы очень хотел сейчас радостно и согласно похрюкать над полным – от щедрот МАН – корытом и уставиться в экран, ожидая своей порции развлекательного контента, но увы! Господь зачем-то дал мне разум. Я не знаю, за что он меня так проклял, ибо это проклятие – иметь разум в мире, в котором мозги миллиардов, то есть уже миллионов людей, работают только в направлении изобретения новых способов удовлетворения двух простых желаний – «хлеба и зрелищ».

Передача должна была идти в записи – Всеволода Владимировича уже давно не выпускали в прямой эфир. Телеведущий, тяжело вздохнув, уточнил:

– Что вы имеете в виду?

– Херр Исаак говорил, что, мол, жители Терры вернулись к той жизни, что была до смены веков. А я со всей ответственностью заявляю, что херр Исаак нагло [цензура] в прямом эфире. Потому что уровень потребительства, как водится, вырос, а вот уровень производства с каждым годом, с каждым днем, с каждой очередной лощеной мордой неумолимо падает.

Ведущий вытер пот со лба.

– Профессор, вы что-то путаете. Быть может, вам стоит отдохнуть? Мы можем продолжить съемку через пару часов.

– Ни в коем случае не путаю, молодой человек! Вот вы мне сейчас можете привести контраргумент? Можете, знаю. Начнете показывать циферки, гордо продемонстрированные пару дней назад на заседании совета МАН, рассказывать, как выросло производство одного, другого, пятого, десятого… и будете в корне неправы. Даже если циферки эти не лгут. Да, производства производят – на то они и производства. Но производят-то они исключительно продукты потребления! И серая масса, которая народ, радостно предложенное потребляет. И похрюкивает с удовольствием.

Ведущий залпом выпил стакан воды, подумав, что в следующий раз пусть Всеволода Владимировича интервьюирует кто угодно, а он сам больше ни за какие деньги на это не подпишется.

– А что же, по вашему, нужно производить, если не продукты потребления? – спросил он уже просто для того, чтобы что-то спросить.

Профессор грустно вздохнул.

– Вот вы и ответили. На все ответили. Действительно, для чего живет человек? Чтобы потреблять. Некоторые еще и производят потребляемое.

– Все что-то производят, – возразил ведущий. – Все люди работают, что-то делают, все что-то производят.

– Да? И что же производите, к примеру, вы?

– Телепрограмму, которую смотрят сотни тысяч людей.

– Сотни тысяч свиней, – грубо рявкнул Меркурьев. – Сотни тысяч свиней, усаженных перед полными корытами и способных только потреблять. Неужели вы действительно не понимаете? Общество восстановилось после катастрофы? Ничего подобного! Создалось новое общество, общество потребления! Вы сидите в своей студии и производите жвачку для мозгов, не думая ни о чем другом. Вы потребитель, не более. Создавать что-либо вы не способны. Вы только потребляете, потребляете, потребляете. Потребляете человеческий ресурс, потребляете энергию и технику для создания медиажвачки – и это вы еще называете «производством». Так что же тогда вы признаете потреблением? Хотя я сам отвечу на этот вопрос, скажите только, как вы проводите время вне работы? Я даже сделаю вам скидку и предположу, что работа для вас – это всего лишь зарабатывание необходимого для жизни ресурса.

– Я… я смотрю телевизор, иногда кино, раз в неделю хожу в клубы, дважды в неделю – в спортзал, общаюсь в интерсети, играю в игры. Как и любой человек, вне работы я отдыхаю.

– Вот и получается, что на работе вы потребляете ресурсы для производства рекламы потребления, а вне работы – потребляете ресурсы для своего развлечения. Вы совершенно бесполезны для человечества. Хуже того – вы вредны для человечества. Нет, еще хуже – человечество само для себя крайне вредно.

– Я не понимаю, к чему вы ведете.

Всеволод Владимирович посмотрел на собеседника, тяжело вздохнул.

– Ни к чему. Ваше начальство все равно не пустит это все в эфир, – неожиданно резко ответил он. – Вернемся к теме передачи.

Ведущий снова вытер лоб, отпил воды, поправил галстук.

– Вы имеете три высших образования, одна из ваших специальностей – социология. Вы являетесь ведущим московским специалистом в области прогнозов развития общества. Что вы как специалист можете сказать о ближайшем будущем крупных городов нашей страны?

– Вы знакомы с понятием кастовой системы?

– Да, но какое…

– Самое прямое. Одна из особенностей кастового общества заключается в том, что общество очень жестко разделено. Перейти в другую касту практически невозможно. Вот примерно так же будет и в крупных городах. Будут сильные мира сего – бизнесмены, политики, звезды так называемой музыки, так называемого кино, и так далее – ничтожно малый процент населения, возглавляющий процесс потребления. Будут менеджеры всех мастей – управляющие компаниями на разных уровнях, такие же потребители, только вынужденные еще и производить продукт потребления. Будут рабочие – эти будут служить машинками для изготовления продукта. И будут изгои. Мне представляются трущобы за границей города, этакие гетто, возможно – даже специально обустроенные, куда будут сбрасываться бракованные винтики потребительской системы. Это будут очень разные люди. Наркоманы и алкоголики, мелкие преступники – от карманников до бандитов, просто неугодные тем, кто сидит наверху. Еще это будут люди, не желающие быть винтиками в системе, но не способные пробиться к управлению системой – неспособные потому, что либо будет у них недостаточно сил, чтобы пробиться, либо недостаточно подлости, чтобы пробиться. Будут там родившиеся ненужными дети и ставшие ненужными родители. Будут дураки – дураки никому особо не нужны. Будут гении – потому что гении зачастую неспособны развивать свой потенциал в рамках жесткой системы. Словом, все те, кто по той или иной причине оказался профессионально не пригоден на должность винтика. Кстати говоря, я сам скорее всего окажусь там же – если доживу.

– А я?

– Вы можете не переживать за себя, если не станете думать обо всей той ерунде, которую я сейчас наговорил, милейший. Вы прекрасно вписываетесь в общество, вы очень хорошо потребляете и, к вашей чести, не утруждаете свое серое вещество излишними размышлениями.

– Всеволод Владимирович, а вы никогда не думали, что если бы вы чуть меньше хамили собеседнику – быть может, вас лучше бы понимали?

Брови профессора взметнулись вверх.

– Хамить? Помилуйте! То, что я вам только что сказал, по нынешним временам считается комплиментом. Просто я сказал в прямой форме, а принято – в завуалированной. «Вы хорошо зарабатываете, имеете престижную работу в медиасфере, имеете возможность проводить свой досуг в модных клубах и не думать о дне завтрашнем». Разве нет? Но вернемся к кастовому обществу. Вы знаете, был такой анекдот в свое время: «Может ли сын полковника стать генералом? Конечно же, нет, ведь у генералов есть свои сыновья!» Вот и здесь так же: дети сильных мира сего станут новыми сильными мира сего. Дети управляющих – управляющими. Дети рабочих – рабочими. И да, под «рабочими» я подразумеваю отнюдь не только работников заводов. Дети изгоев…

– Станут изгоями? – с иронией перебил ведущий.

– Нет, что вы. Популяция изгоев и так будет пополняться. Человечество не безнадежно, и у него есть шанс побороть систему, так что профнепригодные винтики всегда будут оставаться и отваливаться. А дети изгоев… знаете, это я глупость сказал. У изгоев просто не будет детей.

– Как вы считаете, существует ли вероятность того, что изгои могут объединиться внутри системы, мимикрируя под добропорядочных членов общества?

– Для начала давайте определимся, о каких именно изгоях вы говорите? Со знаком «плюс» или со знаком «минус»? То есть о тех, кто является наркоманами, алкоголиками, преступниками, попросту дураками, или же о людях, чей дух восстанет против потребительской системы ценностей?

– И о тех, и о других.

– Те, что со знаком «минус» – безусловно, смогут мимикрировать. Больше того, многие из этих самых преступников и алкоголиков в итоге даже не станут изгоями. А вот другие… нет. Не смогут. Система провоцирует потенциальных революционеров, лишенных возможности развивать свои таланты, на бунт.

– То есть вы считаете… как вы сказали? Изгои со знаком «плюс»? Так вот, вы считаете, что революционеры – это, так сказать, положительные изгои?

– Безусловно.

– Слово «революция» у девяноста процентов населения ассоциируется с кровавой бойней.

– Это оттого, что девяносто процентов населения не имеет не то что образования, но, как мне иногда кажется, и мозгов, – издевательски усмехнулся Всеволод Владимирович. – Революция в изначальном понимании этого термина – качественное изменение, скачок в развитии. К примеру, гелиоцентрическая теория Коперника – это революция. Я понятно объясняю?

– Вполне, профессор. Но что-то мне подсказывает, что те революционеры, о которых говорите вы, – они будут устраивать революции вовсе не в науке.

– Разумеется. К науке их не подпустят толстозадые чиновники, самозваные правители мира, которым развитие науки и как следствие развитие человека – невыгодно. Многие из моих – позвольте называть их так – революционеров могли бы кардинально изменить сам взгляд на понятие «человек», но система не даст им такой возможности. Осознав непроходимость болота тупости и косности системы, они будут бунтовать, будут отвергнуты обществом и окажутся на задворках жизни – в тех самых трущобах или гетто, о которых я говорил.

– Таким образом, общество будет защищено от них?

– До какого-то момента – безусловно.

– Какого, например?

– Новый апокалипсис, – улыбнулся профессор. – И вы не представляете, как мне жаль, что я до этого момента не доживу.

– Вам всего сорок пять лет…

– Увы, на ближайшие полстолетия концов света не запланировано. Вернемся к теме беседы?

– Да, конечно. Мы остановились…

– Мы остановились на том, о чем мне больше нечего сказать.

– Тогда вернемся к вопросам производства. Ваша позиция относительно производства одежды, жилья, продуктов и тому подобных предметов ясна…

– Не надо передергивать.

– Что же, по-вашему, должно производить общество на самом деле?

– Нынешнее? Аннигиляционную бомбу, чтобы взорвать себя. А если серьезно… Вы никогда не задумывались о том, сколько средств тратится на разработку, допустим, новых автомобилей, отличающихся только внешним видом, на создание новых виртуальных игр с эффектом присутствия, на изобретение новой косметики, которая не размажется даже при ядерном взрыве? Задумайтесь и поинтересуйтесь. Еще можете сравнить, к примеру, суммы, затраченные на постройку элитного жилья, и суммы, затраченные на восстановление жилых районов Екатеринбурга, где до сих пор не решена проблема перенаселения коммунальных квартир.

– Вы не ответили на вопрос.

Всеволод Владимирович опять вздохнул. Посмотрел на интервьюера, вздохнул еще раз. Взял со столика стакан, наполнил водой, покрутил в пальцах, поставил на место.

– Не то, что направлено на усугубление потребления. Не то, что служит для удовольствия. Вместо новых виртуальных игр и новой техники для них – роботы для выполнения простой работы на заводах, к примеру.

– И тысячи людей тут же останутся без работы.

– Да, тысячи людей смогут получить образование. На сэкономленные государством при замене работников машинами деньги.

– Допустим. А где будут работать эти получившие образование люди? Кому нужно такое количество…

– Кого? – перебил Меркурьев. – Инженеров? Ученых? Врачей? Моя бы воля, я бы ввел обязательное тестирование подростков среднего школьного возраста на определение предрасположенности к тому или иному виду деятельности. Какое количество проблем сразу решилось бы, сколько прекрасных специалистов получила бы страна через десять лет, сколько судеб не было бы сломано! Но это все мечты, к сожалению. Обществу потребителей, где новый вид туши для ресниц куда важнее, чем освоение космоса, специалисты не нужны.

Он тяжело поднялся.

– Но мы еще не закончили… – робко заметил ведущий.

– Какая мне разница, закончили вы или нет? – безразлично сказал профессор. – Я сказал все, что хотел. А у вас в программе стоит интервью со мной. И черта с два вы нарежете даже половину времени из того, что я наговорил «нейтрального». Придется либо заменять программу – а на вашем канале это не приветствуется, либо…

– Либо пускать в эфир то, что вы наговорили. Умно, Всеволод Владимирович, – раздался со стороны двери приятный баритон. – Но предсказуемо, к вашему сожалению.

В круг света ступил мужчина лет тридцати пяти, темноволосый, с привлекательным лицом и живыми темно-карими глазами. Меркурьев при виде него помрачнел, кулаки его сжались.

– Майор Лебягин, какая неприятная встреча, – процедил он сквозь зубы.

– Мы же предупреждали вас, Всеволод Владимирович, – совершенно спокойно сказал Лебягин, останавливаясь в паре шагов от профессора. – Вы известный ученый, прекрасный специалист, добропорядочный семьянин и все такое. Казалось бы, образцовый член общества. Ну зачем вам вся эта муть? Оппозиция, одинокий глас правды… Зачем?

– Вам не понять.

– Безусловно. Зато вам, Всеволод Владимирович, должно быть предельно понятно, что у вас ничего не выйдет. Ни одна передача с вашим участием не пойдет в эфир до того, как с ней ознакомятся в Четвертом управлении. Госбезопасность – это, знаете ли, не шутки… Да и даже если бы пошла, даже если бы люди услышали ваш, простите, бред про систему и винтики – думаете, вам бы кто-нибудь поверил? Хотя, возможно, кто-нибудь и поверил бы – вот только едва ли стал бы что-нибудь менять.

– Тогда какая вам вообще разница? Зачем вам так важно заставить меня молчать?

– Вы же сами говорили, Всеволод Владимирович. Изгои. Негодные винтики. Сломанные, неспособные работать в системе. Хуже того – могущие по злому умыслу или по глупости нарушить что-то в отлаженном механизме. Одна из задач Четвертого управления – не допустить преступного инакомыслия. А вы именно его и провоцируете.

– И теперь вам поручено заставить меня говорить то, что угодно системе?

– Что вы! Во-первых, если вы начнете говорить то, что полезно слышать людям, это будет воспринято неправильно.

– Вы хотели сказать, что это будет трактовано именно так, как есть на самом деле, – желчно поправил Меркурьев.

– В данном случае нет никакой разницы. Нас устроит, если вы хотя бы не будете говорить то, что людям слышать вредно.

– Там было еще какое-то «во-вторых».

– Во-вторых, если бы мы хотели вас заставить, Всеволод Владимирович, то мы разговаривали бы с вами в менее удобном для вас месте. И не только с вами, а с вашей женой, к примеру. Или дочерью – на ваш выбор.

Профессор побледнел.

– Семью не трогайте, – тихо сказал он, опуская взгляд. – Они-то тут ни при чем.

– Поверьте, не имею не малейшего желания трогать вашу семью, – спокойно отозвался Лебягин. – Вот только и вы меня поймите – если вы не пойдете нам навстречу, мы будем просто вынуждены прибегнуть к иным методам уговоров.

– Что вы от меня хотите? – после непродолжительного молчания спросил Меркурьев. Он уже не казался таким уверенным, широкие, совсем не профессорские плечи поникли, взгляд сделался, как у загнанного пса.

– Ничего особенного, Всеволод Владимирович. Для начала будет вполне достаточно, если в следующей передаче, в которой вы примете участие, вы не станете выдвигать эти свои умозрительные теории.

– Это для начала. А дальше? Мою семью оставят в покое, если я буду молчать?

– Полагаю, что да. Хотя, сами понимаете, гарантировать я ничего не могу. Если бы вы образумились раньше – может, и можно было бы говорить о гарантиях.

– А если я решу уехать из города? – осторожно спросил профессор.

– Да ради бога, Всеволод Владимирович! Вы что, думаете, за вами теперь будет круглосуточная слежка? Ничего подобного. Просто замолчите. Этого достаточно.

– Тогда я уеду, – бросил Меркурьев, резко вскидывая голову. – Завтра же.

– Уезжайте. Еще раз повторяю, если вы будете молчать – вас никто не тронет. Вы – достаточно известный человек, нам невыгодно делать из вас мученика за свободу. Собирайтесь и уезжайте.

– И вы не боитесь, что я, оказавшись в безопасности, снова начну говорить правду?

– Всеволод Владимирович, вы соглашаетесь на наши условия только потому, что опасность грозит вашей семье, верно? И я не думаю, что ваше отношение к жене и детям изменится вместе со сменой места жительства.

Он все понял. Стиснул зубы, посмотрел Лебягину в глаза.

– Вы могли бы прямо сказать, что не отпустите семью со мной.

– Вы опять меня не понимаете. И опять демонизируете Четвертое управление. – Майор тяжело вздохнул, подошел к столику, залпом осушил наполненный профессором десять минут назад стакан. – Никто не станет мешать вам уехать даже вместе с семьей. Но ваша семья сама с вами не поедет. По крайней мере, жена и сын. Да и насчет дочери я не уверен. Они довольны той жизнью, которую ведут. У них карьера, учеба, личная жизнь. Они не обращают внимания на то, что вы говорите, – слышат, но не слушают. Понимаете? Всеволод Владимирович, вы слишком много думаете о так называемом всеобщем благе и совершенно не думаете о своем собственном. Вы так много знаете и видите в окружающей вас системе, но ничего не замечаете в собственной семье. Нельзя так.

– Вы несете полную чушь!

– Можете убедиться в моей правоте сегодня же вечером. Машина отвезет вас домой, и вы поговорите с семьей об отъезде. В пределах Российской Федерации, конечно же – из страны вас не выпустят, извините. А после того как поговорите – подумайте хорошенько. Мой номер у вас есть, можете звонить в любое время дня и ночи. – Лебягин с сожалением посмотрел на пустой стакан, поставил его на столик и пошел к выходу. У самой двери он обернулся. – И еще одно, Всеволод Владимирович: пожалуйста, не надо считать меня бесчувственной скотиной. Я всего лишь делаю свою работу, и, поверьте, делаю ее не только хорошо, но и максимально человечно.

– Как я могу не считать вас бесчувственной скотиной, если вы работаете бесчувственной скотиной? – ядовито поинтересовался Меркурьев.

Но оба они знали, что волку только и осталось, что безнадежно скалиться.

– Как хотите, – сказал Лебягин и вышел.

Оставшись в одиночестве – ведущий тихо исчез куда-то буквально через несколько секунд после появления безопасника, – Всеволод Владимирович первым делом извлек из внутреннего кармана пиджака фляжку с коньяком, из которой имел обыкновение добавлять несколько капель в кофе, и основательно к ней приложился. Через несколько минут в голове слегка зашумело, напряжение чуть отпустило, и профессор снова начал думать связно.

Первым делом – добраться до дома и прощупать почву. Потом уже делать выводы и принимать решения. Уезжать в любом случае надо – что бы ни говорил Лебягин, пока у Четвертого управления есть возможность его достать, они его достанут и в покое не оставят. А вот гоняться за одним человеком, тем более не таким уж важным человеком, по всей стране не будут. Не того полета он птица.

Он вызвал такси, проигнорировав стоявшую у выхода из телецентра машину Управления, и через час уже сидел за столом, за которым на ужин собралась вся семья. Меркурьев начал разговор издалека, очень осторожно, планируя сперва настроить домашних на беседу, а потом уже выдвигать предложение о переезде, вот только до предложения даже не дошло. Как выяснилось, дети и жена знали отца и мужа куда лучше, чем отец и муж – жену и детей.

– Всеволод, я никуда не поеду из Москвы. У меня бизнес, у меня здесь все друзья, у меня здесь дом, в который я вложила душу.

– Пап, я не уеду без Сашки. А Сашка тоже не уедет из Москвы, он пятый курс заканчивает, отец ему к диплому квартиру обещал и работу хорошую в «New World’s New Games». Мы пожениться хотим.

– Тебя прижали в Четвертом, – только и сказал сын. Встал и вышел из-за стола.

Меркурьев даже не стал никого уговаривать. Он уже понимал, что Лебягин оказался прав, что никому не нужна его правда, все готовы быть винтиками в системе.

Остаток ужина прошел в молчании. А когда все разошлись, Всеволод достал из бара бутылку коньяка и бокал. Сегодня он планировал напиться.

Через полчаса пришел сын. Посмотрел на отца, на бутылку, молча достал второй бокал, сел напротив.

– Рассказывай, пап, – попросил он.

И профессор стал рассказывать. О своих идеях, о борьбе с системой, о нежелании быть винтиком. О необходимости уехать, чтобы семью оставили в покое.

– Куда ты собираешься?

– Не знаю еще. Может, в Архангельск, может, в Новосибирск, может, в Ростов… какая разница?

– Тебя не оставят там в покое, – покачал головой Руслан. – Пока они могут тебя найти – тебя не оставят в покое. Что бы там ни говорил этот твой майор, ты им нужен. Люди тебя слушают и тебе верят.

– И что ты предлагаешь? Повеситься? – горько усмехнулся Всеволод Владимирович.

– Вот что…

II. II

Кто-то вновь себя выводит

К зарешеченной свободе…

Шестой день стояла испепеляющая жара. Воздух дрожал от зноя, земля высохла и растрескалась, пруд, из которого брали воду для полива, с каждым днем мелел. Надо бы в конце августа его осушить и заглубить, мелькнула ленивая мысль и тут же утекла, расплавившись в перегревшейся черепной коробке.

Загорелый парень с некогда просто светлыми, а сейчас выгоревшими под солнцем до почти белого, волосами бросил очередную кипу сена на телегу, вонзил вилы в стожок, тяжело вздохнул и присел на деревянный край, заставляя себя вспомнить беглую мысль в подробностях.

«Надо осушить и заглубить пруд. В конце августа, пока не начались осенние дожди».

Собственно, а почему в конце августа? Жара будет еще дня три как минимум – за это время пруд обмелеет еще сильнее, и вычерпывать придется совсем немного. Надо только еще пару человек позвать, на одного работы многовато выйдет. Значит, завтра обсудить с мужиками, а через день можно и приступить.

Прикрыв глаза ладонью, он взглянул на солнечный диск, поднимавшийся в зенит. Самое пекло через полчаса начнется, пора ехать.

Закинув на телегу последнюю кипу сена, парень подхватил вожжи и стегнул сонную кобылку. Та послушно шагнула вперед, заскрипели оглобли и старый хомут, чуть перекосилась дуга, но через пару шагов выправилась.

Выбравшись с полевой колеи на грунтовую дорогу, кобылка безо всяких напоминаний перешла на трусцу. Возница переложил вожжи в левую руку, правой поправил сплетенную из соломы шляпу.

– Конец июля, а как печет-то! – пробормотал он себе под нос. – А потом ливанет, и картошка вся полопается. Или не полопается – были же дожди… А, там видно будет.

Кобылка трусила, телега поскрипывала, жесткие соломинки покалывали голую, коричневую от полевого загара спину, и если бы не иссушающее пекло – было бы так хорошо! Белоголовый специально сегодня выехал затемно, встав около трех часов утра, и был в поле уже к пяти, чтобы успеть собрать скошенное третьего дня и успевшее высохнуть по такой жаре сено в кипы, а заодно скосить траву на втором поле – возить по пеклу куда как проще, чем косить. А после обеда можно будет и с сараем закончить – осталось-то всего ничего.

Подул легкий ветерок, золотое поле пшеницы по левую сторону дороги пошло сияющими волнами. Возница придержал лошадку, спрыгнул в пыль, чихнул – хоть бы самый маленький дождик, пыль прибить! – и перепрыгнул через канаву, оказавшись в шаге от налитых колосьев. Наклонился, присмотрелся…

– Опаньки. Вот тебе и пруд, – пробормотал он, осторожно ломая колосок. Встряхнул – пара зерен выпали на ладонь.

Парень быстро вернулся на дорогу, подхватил вожжи, запрыгивая на телегу.

– Пошла, пошла!

Кобылка неохотно побежала рысью – тяжело, переваливаясь. Заскрипела дуга, трясь о старую оглоблю, и белоголовый в очередной раз подумал: «Надо бы оглобли на телеге заменить. Но это все потом. Сейчас вообще все потом».

В деревне он был спустя буквально минут пятнадцать. Но поехал не к своему дому, а сразу же к Деду – показать колосок.

Дед был во дворе. Стоял у поленницы, по пояс голый и коричневый, укладывал нарубленные дрова в штабель. На скрип телеги не обернулся, хотя не мог не заметить, что у него гости. Парень обращать на себя лишнее внимание не стал – знал, что раз Дед занят, то отвлекаться не будет. Закончит – сам позовет и квасу холодного нальет, а потом уже спросит. Вот если бы что-то действительно срочное – тогда да, тогда другое дело.

Дед тем временем поставил на массивную колоду березовую чурку, с хеканьем обрушил на нее топор – чурка раскололась на две равные половины, каждую из которых Дед разрубил еще на четыре части. Белоголовый уже был рядом – подобрал наколотые дрова, отнес к поленнице, уложил аккуратно. Дед одобрительно хмыкнул, мотнул головой в сторону крыльца, гаркнул:

– Катя! Квасу две кружки подай! – и только когда и он, и гость уселись на широких ступенях, сказал: – С чем пожаловал?

Парень протянул ему колосок. Дед взял, тряхнул над ладонью, пересчитал взглядом выпавшие зерна.

– Завтра страда, – тяжело обронил он и отложил колосок в сторону, бережно, как может только человек, понимающий, что держит в руках будущий хлеб. – Вот что, Леша – обойди-ка дворы, предупреди. А потом пойдешь в амбары, там крыша прохудилась, залатать надо. Я думал, еще неделька у нас есть, но пора жать. Сарай твой постоит до конца жатвы?

– Постоит, что ему сделается? – пожал плечами Леша. И не утерпел, спросил: – Дед Всеволод, а как вы в первые годы обходились? Ну, когда народу не было почти.

Дед помолчал. Взял кружку с квасом, начал пить и не отрывался от деревянного ободка, пока не выпил все до капли.

– Как-как… Тяжело. Покупать многое приходилось. Денег было мало, везти издалека – жили впроголодь первые годы. Да пришлось трактор в аренду брать. Поле-то было – целина! Это сейчас кобылу впряжешь, с плугом пройдешь, и довольно. А тогда… Эх! Но я тебе так скажу: если люди ставят себе какую-то цель, действительно нужную и важную, то они любые трудности могут преодолеть. Я тебя никогда не спрашивал, откуда ты такой взялся? Не спрашивал, а ведь видел, что пришел ты издалека, много километров пешком прошел, хотя не приучен был к нагрузкам. Видно было, что городской мальчик, руки белые, неумеха. За косу не знал, с какой стороны браться, топором скорее свои же ноги рубил, чем дрова, а про плуг я вообще молчу. Но ведь научился! Потому что надо было, вот и научился. А нам с Андреем выжить надо было. Да и ладно бы только выжить…

– А что еще? – спросил Леша, когда стало понятно, что Дед сам продолжать не будет.

– А то, что я деревню не для того только строил, чтобы выжить. Вот ты, городской, посмотри: как люди в городах живут, как друг к другу относятся?

– Я не городской, я здешний, – по-детски обиделся Леша. Дед покачал головой.

– Это тебе так хочется думать. Поверь, я хорошо вижу, кто останется, а кто нет. В тебе слишком много такого, что не позволит спокойно жить. Не знаю я, как это называется, но уверен – надолго ты здесь не задержишься.

– Тогда почему брали?

– Как это – почему? Во-первых, если бы тебя не взяли, ты бы помер под ближайшим кустом. Надо было помочь. Во-вторых, ты же не дармоед. Работящий здоровый парень, дом вон какой построил, девку с приданым оставишь, и память о себе добрую. От тебя деревне польза, тебе от деревни польза. Так что, помнишь, как в городах люди друг к другу относятся? Кусок друг у друга из глотки рвут. Помочь кому-то без выгоды для себя глупостью считают. А здесь? Деревня как семья большая. Да и есть семья – через одного родственники, спасибо еще, что новые люди приходят, кровь разбавляют. Работать вместе, отдыхать вместе, праздновать вместе. Если у кого беда – всей деревней поможем. Дом сгорел – всей деревней построим. Помер кто – всей деревней хоронить и провожать будем. Понимаешь?

– Понимаю, – медленно проговорил Леша. Он не хотел вспоминать, на что это похоже. Не хотел – но не мог не вспоминать.

Может, это и есть тот самый путь?

– Знаешь, что… – сказал вдруг Дед. – Жатву закончим – поедешь в город. Картошки в этом году много уродилось, помидоров столько, что не съедим – надо продавать. Я списки составлю, чего нам надо, на обратном пути купишь.

– Дед, я ж говорил – нельзя мне в город, – нахмурился парень. – Я в розыске…

– Ты в розыске был два года назад, когда бежал. Чипа у тебя нет, на ту бледную дохлятину, что к нам приползла, цепляясь за придорожные кустики, ты давно не похож. Так что не бойся и поезжай спокойно в город.

– Почему именно я?

– Потому что тебе не помешает вспомнить, какой он – город. Какие там люди. И определиться, чего ты хочешь на самом деле.

– Я знаю…

– Ты только думаешь, что знаешь. Чтобы знать – надо видеть больше, чем ты можешь видеть отсюда. – Дед встал, давая понять, что разговор окончен.

Леше оставалось только попрощаться.

Он отвез сено, заехал домой распрячь кобылу, наскоро пообедал и отправился к амбарам – пешком, чтобы дать себе времени немного подумать над словами Деда. Может, Дед прав? Может, действительно стоит съездить в город, чтобы убедиться, что его собственное место – здесь? В этой деревне, в доме, построенном своими руками, с женщиной, которую он, наверное, все-таки любит и которая точно любит его. В поле, где он работает, среди людей, которые подобрали его, еле живого, выходили, дали кров, научили трудиться так, как он не трудился никогда. А город, суета, молчаливая злоба, жадность – это все тем, кто хочет так жить.

Меряя путь широким размеренным шагом, он вспоминал. Прошло всего лишь чуть больше двух лет, а кажется, что это было в прошлой жизни. Ночной город за спиной. Самое тихое, самое темное время, час перед рассветом. Тысячи направлений – как выбрать, куда идти? Он пошел наугад. Шел долго, пока солнце не поднялось в зенит. Стоял апрель, но день выдался знойный, он устал, рана на руке болела, и он нашел какое-то укрытие, забился, заснул. Проснулся ближе к ночи, совершенно разбитый, словно не отдыхал вовсе. К усилившейся боли в руке прибавилось сосущее чувство голода – пришлось выйти к поселку, найти ближайший магазинчик, купить там хлеба и маленькую бутылку самой дешевой водки – промыть воспалившуюся рану. К счастью, немного денег у него было, но совсем немного. Там же, в поселке, удалось украсть сушившееся на веревке полотенце и перевязать руку, которая выглядела совершенно ужасно – видимо, в первый раз недостаточно хорошо обработал. Сжевав всухомятку хлеб, он пошел дальше, стараясь двигаться на юго-восток, но избегать при этом трассы. Услышав невдалеке вой полицейской сирены, он шарахнулся в кусты, мешком рухнул за просевший апрельский сугроб и лежал там, не дыша, пока сирена не стихла. Потом встал и пошел дальше.

На следующий день он шел уже по трассе, поминутно оглядываясь и быстро прыгая в канаву, если где-то мелькала полицейская машина. Иногда безнадежно поднимал руку, надеясь поймать попутку, но никто не хотел брать грязного, оборванного парня. А вот вечером повезло – хозяин дешевой придорожной кафешки пожалел бродягу и отдал ему недоеденную кем-то из посетителей жареную курицу и половинку зачерствевшего хлеба.

На третий день пути наконец-то остановилась машина. Водитель взял пассажира до Москвы, чтобы не заснуть в дороге, но пассажир мгновенно отключился, едва устроившись в кресле поудобнее. Водитель сначала хотел было выгнать бродягу, но почему-то не стал – разбудил только через пару часов, останавливаясь на ночлег, поделился ужином, а на следующий день довез до Подмосковья – парень сам не захотел въезжать в город.

Дни сменялись, похожие один на другой, как две капли воды. Когда-то удавалось поесть, когда-то нет. Иногда везло остановить машину и сотню-другую километров пути проделать не пешком, но большую часть времени он шел. И что хуже всего – понятия не имел, куда и зачем. Знал только, что надо добраться как можно дальше от Питера, и только.

А потом один из водителей рассказал ему о деревнях. Рассказал, что в конце тридцатых – начале сороковых годов, когда стройная и работающая система только-только начала стабилизироваться, было немало людей, не желающих в ней существовать. Бунтари, анархисты, бездельники, отказывающиеся подчиняться существующим правилам, желающие жить по своим собственным законам, презирающие нормальных людей – словом, отбросы общества – неустанно пытались разрушить с таким трудом воссозданный из руин мир. Они призывали присоединяться к ним, не жить, как все, уничтожить все вокруг и построить заново… все как обычно. Естественно, люди, стоящие на страже закона и людей, старались изолировать опасных бунтарей, но некоторым удалось бежать. Кто-то выбрался за границу, кто-то осел в небольших городках, перестав продвигать в массы свои дурацкие теории, кто-то просто пропал без вести. А некоторые… Некоторые собрались в группы и ушли в заброшенные деревни. Восстановили дома, распахали поля, стали выращивать зерно и картофель, разводить живность, в общем, вести натуральное хозяйство. Поначалу власти отыскивали эти деревни и объясняли жителям незаконность застройки государственной земли, предупреждали о необходимости платить налоги, уезжали, через месяц возвращались – и не находили никого. Брошенные дома, брошенные поля, и ни единой живой души. Деревенские забирали все – и обустраивались на новом месте. Несколько лет власти безуспешно пытались бороться с «незаконным использованием государственной земли», а потом им это надоело – в конце концов, от деревень не было никакого вреда. В пятьдесят первом деревенским даже официально разрешили не проходить процедуру чипирования – правда, при этом они лишились всех прав граждан Российской Федерации, а еще через четыре года была разработана схема, по которой житель деревни мог приобрести чип и гражданство.

Как только власти смирились с существованием деревень, у тех возникла новая проблема: в «свободные поселения», как они теперь назывались, валом повалили разные личности, имеющие проблемы с законом. Приезжали и по одному, и группами, поселялись, пытались переиначить жизнь деревни по своим представлениям, но в итоге у них ничего не выходило. Привыкшие к легким деньгам грабители и воры не умели и не хотели трудиться, так что одиночек выгоняли сами деревенские. Группы же, оккупировавшие деревню, в один прекрасный день, проснувшись, обнаруживали вокруг то же самое, что полиция во времена преследования свободных поселений – то есть ничего и никого. Либо же вовсе не просыпались – привычные к тяжелой работе мужики были вполне способны за ночь выкопать яму достаточных размеров, а потом, защищая свой дом, прирезать захватчиков во сне и отправить в эту самую яму.

– И что же, – спросил попутчик, с интересом выслушав рассказ водителя. – Власти так и оставили потенциальный рассадник революции в покое? Пусть плодятся и размножаются?

– Да какой там рассадник, если честно, – махнул рукой рыжебородый мужик, похожий на располневшего Тора. – Это только так принято было говорить, когда с ними боролись – мол, бунтари, анархисты, все такое… А на самом деле туда уходят в основном от безнадежности. Кого с работы выгонят, и деваться некуда или если жить негде, или еще чего. Когда не выжить – кто-то вешается, а кто-то уходит туда, где любой выживет, только пускай трудится.

– А вы были когда-нибудь в такой деревне?

– Не, не был. Они не очень-то приветствуют, чтобы кто-нибудь к ним приезжал просто так. Продукты на продажу сами привозят, на телегах с лошадьми. Все, что надо, – тоже сами покупают, а покупают они не так много – инструмент да ткани, ну и кое-чего из продуктов, что самим не вырастить. Скажем, чай или сахар.

– И где можно найти такую деревню?

Водила напрягся, посмотрел искоса на собеседника.

– А тебе зачем?

Парень вздохнул. Засучил рукав старой куртки, показал окровавленную тряпицу, присохшую к начавшей заживать ране.

– Я беглый, – прямо сказал он. – Посадили за ерунду, а потом в корпорации срок увеличился раз в несколько. Бежал. В городе мне жизни нет, а жить хочется. Я ж еду-то просто так, «и подальше от». Мне было все равно, куда. А тут – эти деревни. Я не лентяй, работать могу, может, примут?

– Беглый, говоришь, – тяжело проговорил бородач. – Не боишься о таких вещах первому встречному говорить? А если я тебя, беглый, полиции на ближайшем посту сдам?

– Не сдашь, – уверенно покачал головой парень. – Ты человек грубый и жесткий, но честный и порядочный. Я такое чувствую. В худшем случае – выгонишь сейчас на трассу. Но не сдашь.

Несколько минут прошли в молчании. Потом водитель прикурил, в несколько глубоких затяжек прикончил сигарету, затушил ее в пепельнице.

– Я тебя высажу в полусотне километров за Ростовом. Там глухой лес такой – раньше поля были, а после катастрофы разросся этот лес за каких-то десять лет, и хрена с два его вырубишь. Пойдешь через этот лес строго на юго-запад. Если повезет – выйдешь на деревню. Не повезет – там и сгинешь. Больше ничем помочь не могу.

– Спасибо. Это уже очень много.

«Гораздо больше, чем то, на что я мог бы рассчитывать», – добавил он про себя.

Указанием направления водила все же не ограничился – он отдал попутчику старый, еще докатастрофических времен, компас, полторы буханки хлеба, палку колбасы, полбутылки воды и два коробка спичек, завернутых в полиэтиленовый пакет.

Лес и впрямь оказался глухим. Метров сто – сто пятьдесят вдоль дороги еще можно было идти относительно свободно, но дальше начинался бурелом. Очень быстро непривычный к подобному парень устал, спала первоначальная эйфория, сопутствовавшая мыслям о деревне, в которой он видел что-то вроде Рая. Оказалось, что поваленные стволы гигантских деревьев, каких он, дитя города, ни разу в жизни даже не видел, очень скользкие от разбухшей под дождями и талым снегом трухлявой коры, а глубокие, полные слякотной грязи овраги обладают раскисшими берегами, и, перепрыгивая с одного края на другой, никогда нельзя быть уверенным в том, что приземлишься на твердую почву, а не провалишься по пояс в разжиженную землю. На первый взгляд, нестрашные тонкоствольные кусты имеют отвратительную привычку сечь хлесткими веточками лицо, каждый сучок норовит ткнуть в глаз, секунду назад твердая кочка проваливается под ногами, а льдистая глыба на проверку оказывается ноздреватым сугробом, и колкие комочки снега забиваются под одежду, где, вопреки законам термодинамики, вовсе не торопятся таять. Стоило выбрать направление, в котором лес казался наиболее редким и чистым, как на пути, будто бы из ниоткуда, возникли густые заросли низкорослого, покрытого колючками кустарника, цеплявшегося за штаны и полы драной куртки. Стоило преодолеть рывком полосу поваленных деревьев, устремляясь к свободной, привлекательно-голой полянке, как ноги проваливались в оттаявшую трясину по самую задницу, и приходилось десять минут медленно и осторожно, вспоминая все прочтенное когда-либо по этой теме, выбираться из болота. Стоило, устав, присесть на широкий, мшистый пень в надежде четверть часа передохнуть и подкрепить силы, как пень разваливался в труху, пробивающуюся сквозь ткань и вызывающую дикий зуд. Стоило…

К вечеру он совершенно выбился из сил. Несколько раз на пути встречались подозрительно похожие друг на друга причудливо изогнутые деревья, постоянно попадались на глаза одни и те же заросли какого-то кустарника, дважды он видел плоский валун, покрытый черной плесенью, а один раз заметил на сучке что-то темное. Приблизившись и рассмотрев находку, парень пришел к выводу, что это обрывок его собственной куртки. Сил не было даже на то, чтобы выругаться – он просто нашел местечко посуше, закутался в драные остатки одежды, уселся под деревом, прижавшись спиной к твердому стволу, расположил компас так, чтобы оказаться ровно на северо-западе от него, и провалился в глубокий сон.

Утро оказалось еще отвратительнее вечера. Во-первых, пошел дождь, и то немногое, что осталось относительно сухим после вчерашней «прогулки», вымокло до нитки. Во-вторых, компас остался на том же месте, где и раньше, но теперь, согласно его показаниям, парень спал на юге. В-третьих, плохо упакованный хлеб размок и превратился в бурую кашу. Зато колбаса уцелела, но парень решил оставить ее на потом. Не обращая внимания на вкус, он съел раскисший хлеб, отжал куртку, натянул ее на себя и пошел дальше – ни на что не ориентируясь, просто наугад.

К полудню выглянуло солнце, да и лес, кажется, поредел – по крайней мере, молодой человек был уверен, что уж пару километров в час он точно проходит.

А вечером лес внезапно оборвался. Стояли стеной полувековые деревья, а перед ними расстилалось поле. Несколько секунд парень стоял как вкопанный, за полтора суток в буреломе городской мальчик успел забыть, как бывает без леса. Потом присмотрелся – в вечернем тумане виднелись очертания каких-то строений. Не помня себя от радости, он бросился вперед, воображение рисовало картины горячего ужина, бадьи с водой, теплого одеяла и пылающего огня в печи…

Реальность, как и всегда, оказалась куда печальнее.

Деревня была заброшена. Судя по всему – довольно давно. В домах почти не было целых стекол, выбитые двери скалились темными провалами, кое-где провалилась крыша, и дом с перебитым хребтом будто бы замер в агонии. В другой ситуации страх пересилил бы, и парень предпочел бы обойти брошенную деревню стороной, но сейчас он слишком замерз и устал, чтобы бояться хоть чего-то.

После двадцати минут поисков были обнаружены: относительно целое отдельное строение вроде бани – по крайней мере, на жилое оно похоже не было, зато имело большую печь; слегка заржавевший, но непрохудившийся котелок на треноге; глиняный горшок, полный грязи, но без единой трещины; плотно заколоченный ящик, на дне которого нашлись две пригоршни пшеницы; большой, совершенно тупой нож; топор без топорища. Парень оглядел свои находки, прикусил губу и внезапно рассмеялся.

– Ничего, – сказал он самому себе. – Ничего, мы еще поборемся.

Камни, из которых была сложена печь, оказались сносным заменителем точила. Из обломка доски при помощи ножа и чьей-то матери получилось приличное топорище. Внутренние доски соседнего дома, почти не тронутые влагой, отдирались от каркаса тяжело, но все же отдирались.

Спустя три часа молодой человек сидел перед весело потрескивающим в печи огнем и щепкой черпал из котелка разваренную горячую пшеницу. И эта безвкусная каша сейчас стоила всех яств дорогих ресторанов!

Спалив в печи чуть ли не половину дома, юноша просушил одежду и отчасти – обувь. Тем временем на улице рассвело, и он еще раз обошел деревню в поисках чего-либо, что могло сгодиться в дороге. Нашлось еще немного пшеницы, заплесневевшая мука, которую он, как и разбитую банку прокисших консервов, брать не стал, моток синтетической веревки и старое, побитое молью, но все еще сносное одеяло. Из свернутого и обвязанного веревкой одеяла вышел недурной рюкзак, в складках которого были спрятаны пшеница, горшок, обломок камня в качестве точила, драгоценный батон колбасы, бутылка с водой и компас. Топор юноша заткнул за пояс, как и нож.

Ложиться спать он не стал. Дождался, пока станет совсем светло, и бодрым шагом направился на юго-восток. Точнее, в ту сторону, где, по его мнению, должен был находиться юго-восток. То есть снова в лес.

Пшеницы и колбасы хватило всего лишь на первые два дня пути, хотя он ел только тогда, когда начинал чувствовать слабость – не обращать внимания на сосущий голод оказалось почти просто. На третий день повезло набрать горсть прошлогодних красно-оранжевых ягод, сладких, но очень вяжущих язык. Сначала он съел только две штуки, подождал пару часов и, убедившись, что ягоды не ядовиты, проглотил все, что собрал. Вечером скрутило живот, и всю ночь парень просидел в кустах – благо кусты здесь были повсюду. Однако у подлых ягод оказался свой плюс – на четвертый день есть не хотелось совершенно. Зато на пятый сосущее чувство голода взялось за путника с удвоенной силой, но он не хотел рисковать – жевал на ходу березовые почки, создавая себе иллюзию насыщения.

На шестой день встать оказалось очень сложно. Его мутило, ноги подкашивались, словно он только что прошел бодрым шагом пару десятков километров, перед глазами все плыло. Подумав, он бросил весь свой нехитрый скарб, рассудив, что если сегодня он найдет человеческое жилье, то старый топор и гнилое одеяло ему не понадобятся, а если не найдет – то они ему просто не помогут. Без «рюкзака» идти оказалось легче, но только первые минут тридцать – потом усталость вновь обрушилась на плечи непокоренным Эльбрусом. Он не видел, куда идет, не думал, зачем идет – просто механически переставлял ноги, заставлял себя подниматься, в очередной раз запнувшись о подлую корягу, вытирал с лица грязь и шел, шел, шел…

Они появились совершенно неожиданно, словно бы вышли из пелены дождя. Два плечистых мужика, один полностью лысый, но с длинной густой бородой, чем-то отдаленно напомнивший давешнего водилу, а второй, в противоположность первому, гривастый и даже несколько дней назад выбритый. Они что-то спрашивали, но молодой человек не мог понять, что они от него хотят, он пытался объяснить им, что ищет деревню, но они его тоже не понимали, и он мельком подумал, что, кажется, случайно перешел границу, хотя, чтобы перейти границу, надо или пройти много сотен километров, или переплыть море. Море он точно не переплывал, да и пройти столько тоже определенно не мог…

Мужики тем временем жестко, но негрубо взяли парня за плечи и куда-то повели. Он не сопротивлялся, только временами пытался объяснить, что ему надо в деревню, но он заблудился. Потом стало тепло, по горлу заструился жидкий огонь, мысли вдруг стали четкими и яркими.

Он, закутанный во что-то теплое, сидел на широкой лавке, прислонившись спиной к стене. Напротив него, оперев локти на стол, расположился мужчина из тех, кого даже в сто лет язык не поворачивается назвать стариком. Полностью седой, морщинистый, с выцветшими от возраста глазами, он был могуч и широк, свободная рубашка не скрывала выпуклые мышцы груди и массивные бицепсы, а такими кулаками только и надо было делать, что валить быков одним ударом.

– Кто ты такой и зачем пришел к нам? – спросил мужчина.

– Я бежал из корпорации. В городе мне нельзя, – начал отвечать юноша, стараясь говорить короткими фразами – горло жгло огнем, каждое слово приходилось выталкивать через боль. – Мужик подвозил, рыжебородый. Сказал – есть деревни, где примут. Если работать и не навязывать свое. Высадил у леса, сказал идти на юго-восток. Если не сдохну – дойду. Я не сдох. Дошел.

– За что сидел? Убийство, грабеж, изнасилование? – резко и громко прорычал мужчина, перегибаясь через стол и глядя парню в глаза. – Говори!

– Нет, нет… – Лицо седого стало вдруг расплываться, потом изменилось, стало совсем другим, мир вокруг завертелся, но он понимал, что сейчас надо говорить, и пытался говорить. – Он его убил, понимаете, убил! А все думали, что он сам себя убил, а его он убил… Мы искали, хотели поймать, наказать… а он сам нас нашел, искалечил его, свел с ума… Он не человек, понимаете, он какой-то другой, неправильный… он сделал так, что меня посадили в тюрьму… Дориан, Дориан Вертаск, он так сделал, а еще Олег…

– Парень, ты бредишь, – почти с сочувствием произнес голос седого мужчины, но юноша знал, что надо говорить, и говорил, он помнил, что если не делаешь то, что должен делать, то потом бывает очень плохо и больно, и он говорил.

– Меня не посадили бы, но он хотел убить Алика и других тоже убил бы, я не хотел говорить, но надо было, я не мог иначе, он бы всех убил…

Вокруг стало темно и тихо, как в тумане, чужой голос доносился, как сквозь вату, он не слышал слов, но разобрал вопросительную интонацию, он понял, что его о чем-то спрашивают, а когда спрашивают – надо отвечать, и он пытался отвечать, но получилось только произнести еще имя, а потом стало совсем темно и тихо.

Когда он проснулся, за окном светило яркое весеннее солнце. Он лежал на все той же широкой лавке, застеленной одеялами, и солнечный лучик светил прямо в глаза. Юноша поднял руку, прикрываясь от света, и огляделся, насколько позволяло его положение.

В помещении было просторно и свободно: вдоль стен – лавки, чуть в стороне – стол, в углу большая печь, на которой что-то булькало и упоительно вкусно пахло. Возле печи – еще один стол, для готовки, а за этим столом стояла, быстрыми движениями нарезая овощи, девушка лет восемнадцати, с забавно взъерошенным ежиком коротко остриженных черных волос.

– Э-э-э… здравствуйте, – сказал молодой человек, совершенно не представляя себе, с чего начать.

Девушка выронила картофелину, резко обернулась, как застигнутый врасплох дикий зверек. Нашла взглядом гостя, с облегчением выдохнула.

– Нельзя же так пугать, – с укором сказала она. – Как ты себя чувствуешь?

– Спасибо, хорошо… кажется.

– Я знаю, есть очень хочется, но пока придется обойтись бульоном – ты довольно долго голодал и нельзя сразу начинать питаться, как обычно.

– Знаю… А бульона-то можно? – не удержался он.

Девушка рассмеялась, и дикий зверек тут же конкретизировался: маленькая черно-бурая лисичка.

– Подожди минутку, сейчас достану. Дед сказал – как проснешься, тут же его звать, но я не думаю, что десять минут сделают погоду. Так что ты пока ешь, а я Деда позову.

– Деда? – уточнил юноша, принимая большую, исходящую ароматным паром кружку.

– Дед Всеволод, наш старейшина, если можно так сказать. Пей, пока горячее, я сейчас вернусь.

– Как тебя зовут? – крикнул он вслед девушке.

– Олеся. – Лисичка снова улыбнулась, и ему показалось, что это ее естественное состояние – улыбаться, светло и искренне.

Дверь закрылась, в комнате как будто бы стало темнее.

«Стоп. Влюбиться – это самое глупое, что я могу сейчас сделать», – сказал он себе. И продолжил думать об Олесе-лисичке, маленькими глотками отхлебывая горячий наваристый бульон.

Минут через пятнадцать дверь снова отворилась и закрылась – в дом вошел Дед. Деда молодой человек узнал сразу, Деда вообще сложно было не узнать. Таких людей – раз-два, и обчелся, такие люди запоминаются с полувзгляда.

– С возвращением, – сказал Дед. И тут же, без перехода, добавил: – Ну что, рассказывай. Как дошел до жизни такой, как в тюрьму угодил. С какой радости к нам пошел – можешь не говорить, и так знаю.

– Не знаете, – неожиданно для самого себя огрызнулся юноша. – Точнее, не полностью знаете.

– Даже так? Тогда и это рассказывай, Леша.

Он напрягся.

– Почему вы называете меня Лешей?

– Потому что когда тебя – точнее, твой почти что труп – принесли, на вопрос о твоем имени ты назвал это. А что, тебя иначе зовут?

– Нет, просто… неожиданно было. Я не помню почти, как сюда попал, и чтобы имя называл – тоже не помню.

– Я тебе расскажу, что знаю. Но сперва ты говори.

Дед устроился на лавке напротив, поставил перед собой большую кружку с квасом и явно приготовился к долгому разговору.

Леше ничего не оставалось, кроме как начать рассказывать.

Когда он закончил, солнце уже начало клониться к горизонту. Пару раз дверь открывалась и в избу заглядывала Олеся, но каждый раз исчезала, едва поймав взгляд Деда. Один раз заходил лысый бородатый мужик, откуда-то смутно знакомый, но Дед и его прогнал, зыркнув из-под бровей.

– Так что вот так вот, – закончил Леша. – Решайте теперь, что со мной делать. Работать я умею, правда, в поле не приходилось, но учусь быстро.

– А если погоним? – прищурился Дед.

– Пойду искать другую деревню. Мне деваться больше некуда.

Дед тяжело вздохнул, поднялся на ноги, прошелся по комнате.

– Я вижу, что ты многое недоговариваешь, – наконец сказал он. – Но если хочешь остаться – оставайся. Чему можем – научим. Построишь дом – можешь жену взять, если кто за тебя пойдет. А ведь пойдут, ты парень видный. Захочешь поговорить – приходи, вечера длинные. Что-то мне подсказывает, что у нас с тобой найдутся прелюбопытнейшие темы для разговора.

– А вы ведь не всегда в деревне жили, – сказал вдруг юноша.

– Да что вы говорите, молодой человек? – Всеволод саркастично приподнял бровь. – Учитывая то, что мне было лет так сорок к тому моменту, как деревни только начали появляться, вы, несомненно, сделали потрясающее открытие.

Леша смущенно замолчал, но Дед, к его удивлению, продолжил:

– Когда-то я преподавал в Московском университете прикладных искусств. Имел ученые степени, награды, если вам интересно.

– Интересно, – сказал Леша. – Я же не смог закончить обучение из-за той истории…

– А зачем тебе тут образование? – усмехнулся Всеволод, в очередной раз заставив юношу стушеваться. – Или ты собираешься чуть оправиться – и деру?

– Нет, что вы! Я просто…

– Я понял. Отдыхай… Леша.

Он вышел.

А молодой человек устало откинулся на одеяла и закрыл глаза. Он хотел обдумать все то, что услышал, и то, что просто почувствовал, но не успел даже осознать это свое желание – разморенное непривычным ощущением сытости и тепла тело не желало ничего другого, кроме как долгого и здорового крепкого сна.

II. III

Тот, кто вечно считает потери, —

Забыл о прежних дарах.

Каждому образу – свое место и время. Эту истину Людвиг Нойнер усвоил еще в тот год, что провел в горном поместье Вацлава. Образ почтительного ученика был допустим только с Пражски, девушкам из обслуги больше всего нравился диковатый неудержимый горец, охранники поместья лучше подчинялись уверенному практику, не стесняющемуся продемонстрировать свою мощь, но и не пускающему ее в ход по поводу и без. Обосновавшись в сытой и спокойной Вене, Людвиг выбрал для себя образ преуспевающего бизнесмена, слишком любящего простые удовольствия, чтобы отказываться от них в пользу спортивного вида и здорового желудка. Впрочем, как раз со здоровьем у Нойнера все было в порядке, здоровье у него оставалось идеальным с самого Тибета, когда он только начинал эксперименты с силой, направленной на него самого.

Австрийцы подсознательно доверяли невысокому пузатому человеку с вечной добродушной улыбкой и обрамленной длинными редкими волосами блестящей лысиной. Он выглядел успешным, довольным жизнью, радостным, спокойным за свое будущее – а значит, его партнеры могли быть спокойны за свое.

Для России этот образ не подходил, и Людвиг подошел с другой стороны. Ненавязчивая демонстрация силы, прямой намек на собственное отличие от большинства, подчеркнутая современность и в то же время – традиционность. Для достижения поставленной цели Нойнеру пришлось провести два месяца в спортивном зале, совмещая физические и энергетические тренировки, но результатом он был более чем доволен. Низенький круглый человечек лет пятидесяти с мягким, одутловатым лицом превратился в невысокого, крепко сложенного сорокалетнего мужчину, подтянутого и чисто выбритого. Людвиг отказался от горячо любимой им, австрийцем, коллекции бархатных и вельветовых костюмов, к которым прилагались рубашки светлых теплых оттенков, теперь в его гардеробе ровными рядами висели черные строгие пиджаки и брюки, белоснежные сорочки, а рядом – кожаные штаны и черные шелковые рубашки и несколько комплектов камуфляжной униформы. Полка с обувью отличалась еще меньшим разнообразием – узкие модельные туфли со скрытым каблуком, прибавляющим к росту сантиметров шесть, тяжелые военные ботинки на толстой рифленой подошве и байкерские сапоги-казаки с металлическими носами. Три похожих друг на друга образа, отличающиеся только акцентами. И надо признать, русские образы нравились Нойнеру куда больше, чем австрийские.

Просыпался Повелитель всегда в шесть утра, вне зависимости от того, во сколько он ложился. Принимал ледяной душ, проводил полчаса в спортивном зале, потом завтракал и ехал работать. В отличие от своего предшественника, он очень четко разделял территорию личной жизни и личных дел, и территорию работы и дел Братства. От квартиры, принадлежавшей Дориану, Людвиг разумно отказался, предпочтя ей небольшой особняк на том же Крестовском острове. Для своей корпорации, где был устроен также и петербуржский штаб Братства, он приобрел в собственность недавно построенный бизнес-центр – разумеется, тоже на Крестовском.

Негромко щелкнула минутная стрелка на больших часах – семь часов девять минут.

– Аполлон!

Через несколько секунд слуга появился в прихожей, поклонился.

– Да, господин Людвиг?

– Я позвоню за час до обеда. Сегодня подашь жаркое со свининой, в горшочке. Десерт не нужен. Я поем и тут же уеду.

– Как скажете, господин Людвиг. – Грек снова поклонился, и Нойнер в который раз подумал, что не ошибся, решив все же взять к себе бывшего слугу своего предшественника: Аполлон был исполнителен, в меру инициативен, прекрасно готовил, причем блюда самых разных стран, но даже не кулинарные таланты были его главным полезным качеством. Грек служил Вертаску около десяти лет и очень, очень многое знал. В отличие от Дориана, австриец никогда не забывал, что прислуга – не элемент декора и не удобный инструмент, прислуга имеет уши. А хорошая прислуга – еще и хорошие слух и мозги.

После памятного разговора по мобилу, когда петербуржец обвинил Людвига в том, что тот украл базу, Нойнер сразу же отправился в Россию. Что бы он ни сказал, он прекрасно понимал – Дориан не настолько глуп, чтобы пытаться не отдать информацию под таким смехотворным предлогом. Все это слишком хорошо проверяется.

Прилетев, Людвиг тут же направился к собрату домой, но не обнаружил его. Чуть встревоженный, Аполлон сказал, что господин уехал на какую-то встречу и должен был вернуться вскоре после полуночи, но почему-то не вернулся. Терзаемый дурными предчувствиями, Нойнер за пару часов развил бурную деятельность – деньги позволяли ему нанять на пару лет хоть всю полицию, спецслужбы, детективные и поисковые агентства. Пары лет, конечно, не понадобилось – за трое суток Петербург прочесали вдоль, поперек и еще в глубину на километр. Безрезультатно – Дориан Вертаск как сквозь землю провалился.

Пришлось звонить Вацлаву. Пражски прилетел через четыре часа, взял флаер с водителем и за ночь объехал весь город, пытаясь найти хоть какие-то следы своего потенциального преемника. Вернулся злой, молча выгнал всех из квартиры Дориана, заперся в оранжерее и не выходил оттуда до следующего вечера.

– Брат Дориан мертв, – объявил Вацлав, без стука входя в номер Нойнера. – Я знаю о конфликте, возникшем между вами с его слов. Хочу теперь услышать твою сторону.

Людвиг ощутил волну энергии, хлынувшую от чеха, и приготовился заниматься неприятным и непривычным делом – говорить правду.

Пражски проверил каждое его слово. Кажется, не поверил, но прицепиться было не к чему – в конце концов, австриец действительно не солгал ни в единой мелочи. Что-то недоговорил, да, но не более.

Так ничего и не сказав, глава Братства вернулся в Чехию. И уже оттуда спустя неделю позвонил Людвигу.

– Во-первых, принимай Петербург – в Вене тебе делать нечего, там все прекрасно работает и без тебя. Придется работать с нуля, раз база брата Дориана утрачена. Во-вторых – ищи базу. Сам понимаешь, если эта информация попадет в руки спецслужб, ничего хорошего не получится.

– Хорошо, учитель, – сказал Нойнер коротким гудкам.

И принялся за работу.

Первым делом он взял в оборот слугу Вертаска, поставив его перед несложным выбором: работать на Людвига так же, как он работал на Дориана, плюс выполнять некоторые другие несложные обязанности, плюс рассказать новому хозяину все о делах хозяина прежнего или же…

– Я согласен, но у меня будет два условия, – спокойно ответил Аполлон.

– Какие еще условия? – удивился Нойнер.

– Дополнительные два выходных в месяц и повышение зарплаты.

На несколько секунд австриец потерял дар речи – он-то думал, что речь пойдет о чем-то существенном!

– Получать будешь вдвое больше, выходные – один день в неделю и еще два в месяц по твоему выбору, но с согласованием минимум за три дня.

– Я согласен.

– Значит, с этого момента ты работаешь на меня. И для начала – расскажи мне все, что ты знаешь о делах покойного Вертаска. Лгать не советую – я не силен в телепатии и даже недоговорку могу принять за вранье. А когда мне врут – я злюсь. А когда я злюсь…

– Я понял, господин Людвиг. Можно начинать?

Рассказал он очень и очень многое. Пожалуй, гораздо больше, чем Нойнер мог рассчитывать. Да, с этим можно было начинать работать. Но сперва – база.

– Как и когда вор мог проникнуть в дом и украсть системный блок?

– В тот день, когда вы прилетели. Дориан приказал мне уйти, оставив дверь незапертой – видимо, боялся, что не сможет вам открыть. Еще он велел сказать охране на посту, чтобы те пропустили человека, который пойдет к Дориану Вертаску. Он нередко давал охране такие распоряжения, и они не удивились. Вор точно пришел в промежутке между моим уходом и вашим приездом. Иногда к Дориану приходило несколько человек за вечер, и потому охранники не удивились, что следом за одним гостем пришел другой.

– А записи с видеокамер?

– Уничтожены, к сожалению. С украденного системного блока управлялась система видеонаблюдения за квартирой и был нелегальный доступ к компу охраны. Все записи за те сутки уничтожены и восстановлению не подлежат. Но есть словесное описание первого гостя, составленное одним из охранников. Это был молодой мужчина среднего роста, бледный, худощавый, с длинными темными – возможно, черными – волосами, в кожаных штанах и кожаном же плаще на голое тело. Я не припоминаю никого, кто подходил бы под это описание.

Работать с Аполлоном оказалось сплошным удовольствием – грек обладал хорошей памятью, не имел привычки додумывать, если чего-то не помнил, рассказывал подробно, не упуская важных деталей, но в то же время не тратя время на ерунду. К сожалению, найти базу это не помогло. Нойнер искал ее полтора года, и все безрезультатно.

– Господин Людвиг, с вами все в порядке? – осторожно спросил слуга, вырывая австрийца из воспоминаний.

– Да, все хорошо, – он скинул пиджак, протянул его Аполлону. – Повесь обратно в шкаф – сегодня жарковато для полного костюма.

– В вашем офисе хорошие кондиционеры, а в шкафу висит еще один точно такой же костюм с пиджаком, – напомнил грек. – На случай, если будет какая-нибудь важная встреча.

– Точно. А я и забыл. Спасибо. – Он последний раз взглянул в зеркало, провел ладонью по гладко выбритому черепу и направился к двери. – За час до обеда я позвоню.

– Буду ждать, господин Людвиг.

После уличной жары – всего семь утра, а уже духота, как в полдень, и куда только OverTown смотрит? – прохлада кабинета казалась райской. Нойнер приказал секретарше принести кофе, поздоровался с личным секретарем – в отличие от длинноногой блондинки-кофеподавательницы, секретарь была немолодой и не очень красивой, зато отрабатывала свою двойную зарплату на все сто процентов.

– Доброе утро, господин Людвиг.

– Здравствуйте, Маргарита Юрьевна.

– Вы просили вчера напомнить, что ваша первая встреча – специалист по сетевой безопасности из две тысячи семьдесят третьего года.

– Да, спасибо.

Ага, конечно, специалист. То есть специалист – но наоборот. Проще говоря, хакер. Знаменитый в очень узких кругах хакер, два года назад взломавший государственный сервер, на котором хранилась информация обо всех гражданах России.

Он успел выпить кофе и просмотреть подробный список дел на сегодня, когда в кабинет постучалась секретарша Милочка и пропела:

– Федор Андреевич Шестков, специалист по…

– Пригласи.

Федор Андреевич оказался мужиком лет пятидесяти с хвостиком, в джинсах и драной футболке, заросший недельной щетиной. Суммарная стоимость одежды на нем не превышала стоимости белья на Людвиге, зато костюм Людвига, сшитый на заказ у лучшего портного города, не стоил и одной четверти сверхмощного компа-наладонника, выглядывавшего из широкого кармана не очень чистых штанов.

И все вместе это было слишком нарочито, чтобы казаться естественным.

– Здравствуйте, Федор, – спокойно поприветствовал гостя Нойнер. – Итак, я позвал вас, чтобы предложить… впрочем, подождите минутку.

Он быстро набрал на экране команду – тихо щелкнули замки, слабо загудело устройство, создающее непреодолимые помехи любой прослушке.

– Итак, вы – тот самый знаменитый Вайсс, взломавший в семьдесят третьем госсервер.

– Вы меня с кем-то путаете, – прищурился хакер.

– Не путаю. И не предлагаю играть со мной. Я знаю, кто вы. Я знаю, что за тот взлом вы получили денег достаточно, чтобы всю оставшуюся жизнь провести на итальянском побережье, где вы приобрели виллу. Однако через год вы вернулись в Россию. Почему? Потому что вам стало скучно. Вы не работяга, взломом зарабатывающий себе на хлеб и комп, и хакерство для вас – не ремесло, а творчество. Я прав?

– Да, – после паузы сказал Вайсс. – Вы не полицейский и вы не из спецслужб. Вы не стали бы устраивать эту беседу, если бы собирались меня сдать. Следовательно, вы хотите дать мне задание. Так?

– Именно. Задание – крайне сложное даже для вас, хоть вы и считаетесь одним из лучших хакеров в мире. Кстати, хотите кофе?

– Не откажусь.

– Сахар, сливки, корица?

– Просто кофе.

– Маргарита Юрьевна, пожалуйста, принесите нам кофе. Мне – как обычно, а Федору Андреевичу – без корицы. – Отключив связь, Людвиг вновь посмотрел на собеседника. – Так вот, господин Вайсс. Мне нужна информация, содержащаяся на трех компах. Один из них находится в Берлине, второй – в Нюрнберге, третий – в Гамбурге. К сети компы не подключены, но для вас, как мне известно, это не должно оказаться проблемой. Оплата – на ваше усмотрение. В качестве аванса могу предложить… Да, Маргарита Юрьевна, спасибо.

Дождавшись, пока секретарь выйдет, Нойнер открыл ящик стола, достал из него небольшую коробку, размером с две сигаретные пачки, протянул Вайссу. Тот повертел коробочку в руках, поставил на край стола, нажал единственную кнопку на гладкой металлической поверхности. Из края коробки выскочила крохотная игла.

– Проверка ДНК, – пояснил Людвиг. – Придется уколоть палец.

Хакер смотрел на коробку с недоверием, и австриец сам протянул руку, слегка надавил на иглу. Игла втянулась, а коробка начала стремительно раскладываться. Через несколько секунд перед Вайссом стоял разложенный ноутбук.

– Максимальные характеристики, проецируемая на панель клавиатура, экран с сенсорным вводом, проецируемый голографический экран. Основной материал – специальный сплав, жаростойкий, водонепроницаемый, удароустойчивый и так далее – но это все ерунда. Добраться до информации можно, только включив комп. Включение – только по коду ДНК, и никак иначе. Экспериментальная разработка. Абсолютная безопасность. Хотите?

– Да, – хрипло ответил Вайсс, не отводя взгляда от чуда техники. – Хочу.

– В таком случае… – Нойнер переставил ноутбук, удалил из его памяти информацию о своей ДНК – комп тут же сложился обратно в коробку, которую Людвиг вернул на самый край стола. – Забирайте. Он ваш. Будет открываться только по вашей ДНК, если не перепрограммируете. На меня он уже не сработает.

– Я приступлю к работе сегодня же. Максимум через месяц…

– Не надо сроков. Просто сделайте как можно быстрее. И самое главное – никто не должен знать, что информация скопирована. Адреса и вся прочая информация, которую я могу предоставить, – в этом пакете, – он положил на стол простой бумажный конверт. – Ну и, само собой, я не потерплю ни малейшего обмана. Вы пейте кофе, он вкусный и хорошо бодрит после бессонной ночи.

Вайсс залпом выпил обжигающий напиток, даже не почувствовав вкуса.

– Какие гарантии моей честности вы хотите? – тихо спросил он.

– Мне не нужны гарантии. Мне нужна сделанная работа, и только.

– Она будет сделана.

– Вот и хорошо. Тогда обсудим детали…

На обсуждение деталей ушло минут десять – все это время австриец внимательно следил за зрачками визави и за скоростью его реакции. Когда препарат, подмешанный в проходящий под кодовым названием «кофе без» напиток, начал действовать, Людвиг легко вытянул из ставшего очень разговорчивым и неосторожным хакера всю нужную ему информацию. Теперь Вайсс не сможет обмануть ни при каких обстоятельствах – Нойнер знал о нем все.

– Кстати, вот еще что хотел спросить! Скажите, а кому вообще мог понадобиться тот взлом госсервера? Или вы это делали исключительно для себя?

– Для себя? Не, для себя это слишком геморройно и рискованно. Это парень один заказал, он хотел кого-то из корпы вытащить. Устроил побег – помните, как раз в том апреле была история? Вот мы и подчищали следы за теми, кого он вытаскивал. Вообще, странный мужик, говорил странно, одевался странно, платил совершенно бешеные деньги даже за такую работу.

Людвиг почувствовал, как в груди вдруг стало на мгновение очень холодно. Он ненавидел само это ощущение, но безумно любил то, что оно означало. Он напал на след. Неизвестно, чей это был след, – но точно что-то очень важное и нужное.

– Странно говорил?

– Ага. Короткие такие рубленые фразы, и смотрел на нас, словно бы не видел. А одевался – вообще атас. Мы первый раз встретились в марте. Тогда холодно было, градусов шесть ниже нуля – а он приперся в плаще. Плащ кожаный и так не греет, так еще и распахнутый. А под плащом – ничего, голая грудь.

– Как он выглядел? – тихо спросил Нойнер.

– Ну, довольно высокий, худощавый, но крепкий, жилистый, сильный очень на вид. Волосы длинные, темные, распущенные всегда – ни разу его с «хвостом» не видел. Бледный, взгляд злой.

– Когда вы его видели в последний раз?

– Да в тот же день, когда побег был. Он велел начинать и ушел. Это около девяти вечера было, шестнадцатого апреля. Но это не главное. Вы бы знали, как сложно было удержаться от соблазна и не перекачать к себе с государственного сервака инфу на всяких там политиков, бизнесменов и тому подобных! Можно было бы вообще никогда в жизни больше не работать ни мне, ни детям, если они у меня вдруг появятся.

– А его изображение у вас есть?

– Да, остался один снимок с камеры, который я сохранил на всякий случай… Сейчас покажу, в наладоннике есть. Так… вот он.

– Позволите скопировать?

– Копируйте, – махнул рукой Вайсс.

– Вам и вашим детям и так можно будет никогда не работать после того, как вы выполните мое поручение, – торжественно провозгласил Нойнер, возвращая хакеру комп. – А теперь, извините, я должен работать.

– Да, конечно! Что-то я засиделся.

– Буду ждать от вас вестей, Федор Андреевич, – сказал Людвиг, открывая перед гостем дверь. – Маргарита Юрьевна, мне нужно поработать, никого ко мне не пускайте, пожалуйста!

– Конечно, господин Людвиг.

Тщательно заперев дверь кабинета, Нойнер дошел до стола, рухнул в удобное кресло, вытер платком выступившую на лбу испарину и открыл досье, в котором была информация обо всех людях, когда-либо как-либо контактировавших с Братством. Выбрал папку со снимками и запустил поиск на совпадение с оставленным Федором изображением.

Спустя полторы минуты напряженного ожидания программа завершила работу. Чувствуя, как бешено колотится сердце, Людвиг посмотрел на результаты поиска.

Семнадцать похожих изображений. И среди них – только одно подходящее, все остальные просто не могли быть в Петербурге в то время.

Теперь Нойнер знал, кто его враг. И, в отличие от собратьев, не собирался давать этому врагу ни единого шанса.

II. IV

Только зачем же охотник

По имени «прежде»…

Что бы там ни говорили, все же дурным воспоминаниям свойственно блекнуть, когда у человека все хорошо. Даже если кажется, что этот кошмар не забудешь никогда: проходит несколько лет – и радость жизни стирает злое прошлое из памяти, оставляя только тень его, чтобы помнить и не повторять ошибок.

И Стас убедился в этом на собственном примере. Два года назад он был уверен, что никогда не забудет рабство в корпорации, свист плети и расписанную до последней секунды жизнь. Думал, что не сможет избавиться от боли предательства и не сумеет вычеркнуть из памяти имена и лица тех, кто, называя себя аарн, отвернулись от него, едва только появился повод. Считал, что глухая, стонущая тоска, поселившаяся в его сердце после смерти Вениамина Андреевича, останется с ним до конца жизни.

Потом он думал, что никогда и ни за что не забудет неделю, проведенную в весеннем лесу, практически без еды, без возможности развести огонь и просушить вещи. Думал, что не оправится от сильнейшего воспаления легких, которое подхватил во время своих блужданий, – оно дало о себе знать через неделю после того, как Ветровский, казалось, поправился. Думал, что не сможет научиться жить в деревне, с людьми, ничего о нем не знающими – за исключением Всеволода Владимировича, которому Стас рассказал о себе действительно все. Кроме имени, разве что – и то лишь потому, что действительно хотел начать все с начала.

Все прошло. Свист плети ассоциировался теперь только с ленивой лошадью, боль предательства вызывала грустный смех над собственной наивностью, тоскливая боль потери сменилась светлой печалью по близкому человеку. Неделя в лесу казалась теперь не кошмаром, а своеобразным испытанием, которое он сумел пройти, воспаление легких осталось в памяти просто болезнью – да, неприятно, но с кем не бывает? А чужие люди за два года перестали быть чужими, и Стас готов был, не раздумывая, броситься в драку за любого из них.

И все же он так и не стал своим. Быть может, из всех жителей деревни это ощущали только сам Стас да Всеволод Владимирович – но этого было более чем достаточно. Молодой человек раз за разом вспоминал их последний разговор и всякий раз убеждался в ощущении, что бывший профессор хочет, чтобы он ушел. Не потому, что этого хочет сам профессор, а потому, что это нужно Стасу.

Ветровский упрямо сжимал кулаки, кусал губы и повторял себе снова и снова: «Я останусь, это мой дом, мое место – здесь». В конце концов, такая деревня – чем не Орден?

«Ничем не Орден», – отвечал он самому себе. Да, здесь живут хорошие, честные, работящие люди, и это очень много, это непредставимо много в мире, где каждый второй готов на любые подлости во имя выгоды. Но для Ордена – этого недостаточно. Деревня статична, деревня не имеет пути развития, и не потому что нет возможностей. Сами люди статичны, они создали свой стабильный мирок, в котором могут спокойно жить и радоваться жизни, и они уже не стремятся ни к чему новому. Кроме того, как ни печально это признавать – деревни обречены на вымирание, как и любая замкнутая система. Либо вымирание, либо трансформация во что-то совершенно иное – и Стас был уверен, что трансформация приведет не к моральному и умственному развитию, а только лишь к техническому прогрессу.

«А если я останусь и возглавлю деревню – что будет тогда? Смогу ли я найти новый путь, которого до сих пор не вижу? Сумею ли научить этих простых людей Звездному ветру, стремлению к познанию Вселенной?» – спрашивал он себя. И тут же отвечал – нет. Не сможет. Не пойдут за ним эти люди, привыкшие к своему миру. Если бы он позвал в города – быть может, кто-то из молодежи и согласился бы. Та же Олеся…

…Олеся. Еще одна причина, по которой Стас должен был остаться. И собирался остаться. Трехлетнюю Лесю привела в деревню мать – женщина умирала от рака, не имея средств на дорогостоящее лечение. Она понимала, что скоро умрет, и не хотела, чтобы дочь попала в детский дом. Девочка выросла в деревне и искренне считала Всеволода Владимировича своим дедушкой, хотя правду от нее никто не скрывал. Но она пошла бы за Стасом – юности свойственно совершать необдуманные поступки во имя любви, а Олеся Стаса любила. Осенью, после праздника урожая, хотели сыграть свадьбу, и Стас знал – уйти он может только до праздника. Потом будет поздно.

– Ненавижу выбирать, – пожаловался он.

Соловый мерин всхрапнул, ткнулся бархатным носом в плечо. Ветровский рассеянно погладил крутую шею, пальцы машинально пробежались по гриве, выбирая застрявшие в жестких волосах репьи и колючки.

– Ты сам вызвался, я не виноват, – сказал молодой человек коню. – Так что ждет тебя долгая прогулка.

– С кем болтаешь? – осведомился Андрей, выходя из амуничника с хомутом на плече и уздечкой в руке.

– С кем тут говорить, кроме лошадей? – пожал плечами Стас. – Ты когда будешь готов?

– Щас запрягу и буду готов. Все проверил?

– Угу. Все по списку, и списки тоже по списку.

– Много нам обратно заказали?

– Да уж достаточно. Глашу берешь?

– А кого еще?

– Тоже верно. Я на Солнечном поеду.

– Не ты, а мы. Мне тоже неохота всю дорогу на возу трястись.

– Угу, – сказал Стас и пошел за седлом.

Выезжали на торговлю с вечера. Ехать далеко, воз тяжелый, дороги – одно название, а не дороги, так что в городе в лучшем случае часам к шести утра быть. Воз поставить на рынке, лошадей распрячь и увести – это уже задача Стаса, пока Андрей будет торговать. Как пекло схлынет – торговля уже кончается, останется только заехать за товаром, что в деревню везти, и можно домой. Часам к трем утра как раз вернутся – и можно спать хоть весь день.

По вечерней прохладе кони шли резво, а Солнечный вовсе норовил сорваться в галоп – застоялся за время жатвы. Мерин был заезжен только под седло – при виде хомута у него начиналась настоящая истерика, и даже Витька, прирожденный лошадник, не сумел переучить солового упрямца под упряжь. Глаша бежала экономной рысью, Андрей берег силы лошади, и Стасу очень быстро надоело сдерживать своего коня.

– Солнечный застоялся, – сказал он, заставляя мерина держать один темп с Глашей.

– Хочешь – погоняю, – пожал плечами рыжебородый.

– Да я сам справлюсь. Просто предупреждаю.

– Угу.

Стас надеялся получить от короткой скачки удовольствие, но его ждало разочарование – стремена мешали, веревочные путлища неприятно давили на икры, а седло оказалось гораздо жестче лошадиной спины. Помучившись минут десять, он вернулся на дорогу, спешился, быстро расседлал Солнечного, дождавшись Андрея, закинул седло на телегу и снова вскочил на спину коня.

Совсем другое дело! Шелковистость шкуры отчетливо ощущалась сквозь тонкую ткань штанов, слабо пахло конским потом и сильно – подсохшей травой, скошенной третьего дня. Ветер приятно холодил кожу, остужал, выгонял из тела дневной зной, и если бы Стас спросил себя «оставаться или уходить?» сейчас, то ответ был бы очевиден.

Около трех утра сделали короткий привал, перекусили хлебом, домашней колбасой и квасом, поменялись местами. Снова в седле Ветровский оказался уже перед самым городом – Андрей, родившийся и выросший в деревне, с чистой совестью свалил на «городского» процесс получения временных удостоверений личности, совершенно не замечая, как побледнел Стас, едва представив себе процесс общения с полицией. Воображение рисовало ему картины одна страшнее другой, но он все же заставил себя направить Солнечного к человеку в форме, с интересом изучающему непривычное даже для этого городка зрелище.

– Здрасти, – молодой человек спрыгнул на землю, ухватил начавшего нервничать коня под уздцы. – Мы с отцом с деревни приехали, торговать. Батя сказал, надо взять эти, удостоверения временной личности.

На лице полицейского отразилось высокомерное презрение к деревенщине, неспособной даже разговаривать нормально. Стас растянул губы в наивной улыбке, захлопал глазами, корча из себя этакого сельского увальня, но никак не юношу с пусть незаконченным, но все же высшим образованием.

– Будет тебе удостоверение личности… временной, – снисходительно сказал полицейский. – Что везете на продажу?

– Овощи: картошку, помидоры, огурцы, зелень всякую, еще сыр, пшеницы четыре мешка… – принялся перечислять Стас.

– Да кому тут нужна ваша пшеница, совсем сдурели? Здесь город, понимаешь? У нас свой хлеб пекут. Звать вас с батей как? На сколько приехали?

– Вечером уедем, а звать – Василий Андреич и Иван Васильич, – брякнул парень первое, что пришло в голову.

– А фамилия?

– Э… Нету фамилии. А зачем она?

– Значит, надо говорить – Ивановы! Всему вас учить надо…

Продолжая ворчать себе под нос, он удалился в бронированный «стакан», как в народе именовали круглые полицейские помещения, встречавшиеся на каждом втором крупном перекрестке.

Через пятнадцать минут Стас получил две пластиковые карты, подтверждающие их с Андреем право находиться в городе в течение суток.

Чтобы попасть на территорию торгово-рыночной зоны, пришлось полчаса скандалить с местным охранником, которому пришло в голову получить на халяву мешок отборных натуральных помидоров. Тем не менее, когда парни добрались до своего ряда и Андрей принялся распрягать Глашу, на рынке еще никого не было.

Оставив товарища превращать воз в торговый лоток, Стас повел лошадей за территорию города, где привязал на длинной веревке и оставил пастись под присмотром долговязых веснушчатых близнецов – Вали и Левы, знакомых Андрея. Теперь можно было или вернуться на рынок, или побродить по городу – у него было немного денег, оставшихся еще с тех пор, когда он только уезжал из Питера, и Стас хотел купить какой-нибудь подарок Лесе. Подумав, молодой человек рассудил, что Андрей справится пока что сам, и направился в сторону центра города.

Утреннее солнце бликовало на лакированных бортах флаеров – Ветровский с удивлением заметил, что автомобилей почти нет, и это в небольшом городке! Что же творится в городах? Тихо шурша, мимо прополз робот-уборщик, и Стас подумал, что последний раз он видел такого, когда работал в «Гермесе», и тот, гермесовский, был куда больше, шумнее, несовершеннее. Присмотревшись, юноша заметил еще несколько таких роботов – они не спеша ползли вдоль домов, оставляя за собой чистый асфальт.

Из-за угла, чуть накренившись на повороте, вылетел флаер-такси, сбросил скорость, приземлился на другой стороне улицы. Беззвучно разъехались двери, из флаера, покачиваясь, выбрался молодой человек в облегающем костюме какого-то супергероя и направился к ближайшей парадной. За ним вылезли три девушки – Стас протер глаза, взглянул еще раз и отвернулся: на девушках не было никакой одежды, кроме тоненьких ниточек на бедрах, придерживающих лоскуток ткани в паху. Громкий пьяный смех раскатился по улице, одна из девушек ухватилась за дверь флаера, согнулась – ее тошнило на свежевымытый асфальт. Тем временем парень добрался до парадной, попытался попасть магнитным ключом по сенсору, промахнулся, попытался еще раз – снова неудачно, но дверь все же открылась. Правда, без его участия – из парадной вышла бедно одетая женщина лет сорока. Взглянула на молодого человека, сделала шаг в сторону, явно пытаясь скрыть отвращение, но парень, несмотря на свое состояние, заметил выражение ее лица.

– Че уставилась? – презрительно процедил он. – А ну, пшла отсюда!

– Как тебе не стыдно? Ладно сам, так хоть бы мать пожалел, – покачала головой женщина.

– Че ты сказала, коза? – Он рванул воротник облегавшей тощее тело тряпки, шагнул к обидчице. – А ну, повтори, сука!

На лице женщины отразился страх.

Стас бросился к парню, но не успел – он ударил женщину кулаком в лицо, она, вскрикнув, отшатнулась, он ударил еще раз, сбивая жертву с ног, а Стас был уже рядом, но в его локоть вдруг вцепились не по-девичьи сильные пальцы, и одна из голых девушек, рыженькая и очень красивая, серьезно взглянула ему в глаза.

– Не вмешивайся, – едва слышно сказала она. – Хуже будет. Ты уйдешь – а он станет мстить ей. Не надо, пожалуйста.

Тем временем другая девушка, оставив сползшую на тротуар перепившую подругу, уже висела на шее парня, что-то быстро говорила, прижималась к нему, и Стас видел, что ее действия явно отвлекли ублюдка от жертвы.

– Почему бы мне просто не переломать ему руки? – процедил он сквозь зубы.

– Потому что ты уйдешь. А он останется, пожалуется отцу, и нам переломают не только руки, – напряженно повторила рыжая. – Пожалуйста, не вмешивайся! Хочешь помочь – помоги моей матери.

Прежде чем Стас осознал услышанное, девушка выпустила его руку и тут же оказалась возле парня, обняла со спины, незаметно подталкивая в сторону открытой двери.

И только тогда Ветровский заметил, что не он один был свидетелем этой кошмарной сцены. Но другие старались перейти на противоположную сторону улицы, отворачивались, преувеличенно внимательно смотрели на экраны мобилов…

Он до крови прикусил губу. Подошел к женщине, осторожно коснулся плеча, тут же отдернул руку, когда несчастная вздрогнула и попыталась отстраниться.

– Я не причиню вам вреда, – как можно мягче проговорил Стас. – Пожалуйста, вставайте, не надо здесь находиться. Вы ведь можете встать?

Она опасливо подняла голову, посмотрела ему в глаза, и юноша с трудом подавил желание сейчас же броситься в парадную, догнать того парня и оторвать ему голову к чертям – настолько затравленный и смирившийся со всем происходящим взгляд был у этой женщины.

Не слушая робких благодарностей, Стас помог ей подняться на ноги, проводил до квартиры.

– Я могу вам чем-нибудь еще помочь? – спросил он уже у самых дверей.

– Нет-нет, ничего не надо, спасибо вам большое, – скороговоркой выпалила женщина и быстро закрыла дверь.

Ветровский постоял несколько минут на лестничной площадке, зачем-то глядя на серую железную дверь, потом развернулся и вышел на улицу. В голове шумело, словно он выпил залпом полстакана водки. Первый раз за два года хотелось курить.

Мимо шел парнишка лет шестнадцати, от него несло табаком – Стас сделал шаг наперерез.

– Извини, приятель, у тебя сигареты не найдется? – как можно миролюбивее сказал он.

Тот сперва посмотрел на заговорившего, потом побледнел, отшатнулся.

– Э-э-э… Чего?

– У тебя не будет лишней сигареты? – повторил Ветровский. – И огня, если несложно.

Парнишка окинул широкоплечего, загорелого Стаса диким взглядом, полез в карман, трясущимися руками достал пачку, протянул.

– Бери, конечно… – и попытался продолжить путь, но молодой человек удержал его за плечо.

– Всего одну сигарету, – пояснил он, возвращая пачку. – Спасибо большое.

Проводил взглядом почти перешедшего на бег парня, огляделся в поисках кого-нибудь, у кого можно попросить прикурить.

Просьба одолжить зажигалку была воспринята гораздо спокойнее. Пожилой мужчина удивленно посмотрел на «деревенского», позволил прикурить и еще несколько секунд странно смотрел на Стаса, отошедшего к стене.

Что творится в этом городе? Что вообще происходит с этим миром???

Стас всегда считал, что мир катится в пропасть с каждым годом. Но, похоже, пока он сидел два года в деревне, мир успел в эту пропасть скатиться и сейчас летел на дно, с каждым мгновением набирая скорость. То, что он только что видел, – каких-то три года назад подобное было возможно разве что в трущобах, и то даже там женщин бить было не принято, особенно ни за что. Голые девушки на улице – и никто даже не посмотрел косо. Пытаешься вступиться за женщину – ее же дочь уговаривает этого не делать, мол, хуже будет.

– Какого черта? – тоскливо проговорил он, ни к кому не обращаясь.

С непривычки в горле запершило после первой же затяжки, голова закружилась сильнее, но Стас был этому рад – меньше всего ему сейчас хотелось сохранять ясность мыслей. Докурив сигарету до середины, он бросил ее ползущему мимо уборщику, на крышке которого была надпись: «Если у тебя есть маркер – ты можешь раскрасить все, кроме этого маркера».

«Если у меня есть вера, я могу верить во все, кроме этой веры», – перефразировал Стас. – «Если у меня есть любовь, я могу любить все, кроме этой любви».

Нигде больше не задерживаясь, он пошел на рынок, мрачно кивнул Андрею и встал за прилавок. Уходить из деревни обратно в город больше не хотелось.

Торговля шла бойко, горожане с большим удовольствием покупали вызревшие в открытом грунте без капли химических удобрений помидоры и огурцы, двадцатикилограммовыми мешками брали картошку, а домашний сыр, масло и творог вовсе разошлись в первые два часа. Стас скрупулезно запоминал, сколько человек подошли за молочными продуктами, когда те уже закончились, – в следующий раз надо будет взять больше масла, сыра и домашних копченых колбас.

К полудню воз почти опустел, а около часа Андрей, взглянув на последний мешок картошки, громко объявил цену на него, снизив прежнюю в полтора раза. Через минуту мешок забрали.

– Я за лошадьми, – сказал Андрей. – Сходи пока, закупись.

Стас кивнул, развернулся, молча побрел в сторону магазина тканей – все же полностью на самообеспечении деревня прожить не могла: часть строительных материалов, ткани, инструмент, некоторое количество топлива для электрогенератора на зиму (летом хватало солнечных батарей, привезенных в деревню еще Всеволодом Владимировичем) и некоторые другие вещи приходилось покупать. Впрочем, только для того и затевалась вся торговля – сами по себе деньги в деревне никому не были нужны.

В этот раз требовалось купить довольно много ткани – в деревне сейчас было двенадцать детей, и вся одежда на них словно горела, да и у взрослых износилась за последний год. В магазине всего нужного не нашлось, но молодому человеку предложили подождать полтора часа, и все доставят со склада. Стас пожал плечами – ему было без разницы. Продавец, конечно, принял это за согласие, взял предоплату и вернул через два часа – для надежности.

Ветровский обошел все остальные магазины, с трудом дотащил купленное до телеги, оповестил Андрея о том, что за тканями надо будет зайти через полтора часа, и пошел искать подарок для Леси – денег осталось больше, чем он рассчитывал, и Всеволод Владимирович не обидится, если Стас потратит несколько евро на безделушку, которая порадует девушку.

В глаза бросилась яркая неоновая вывеска – старая, потрепанная, но крикливая: «Виртуал-центр». Стас подумал минутку – и зашел.

– Мне нужен доступ в инфосеть на полчаса, – сказал он администратору.

Полный парень в игровом костюме, от которого отходило десятка два проводков, удивленно оглядел клиента.

– Вы умеете пользоваться компом? – недоверчиво спросил он.

Стас хотел было съязвить, но сдержался.

– Да. На уровне продвинутого пользователя.

– Хорошо. Пятая машина, полчаса, неигровой доступ в инфосеть, – скомандовал он в микрофон, прицепленный к вороту костюма. – С вас один евро.

Ветровский молча расплатился и так же молча прошел к компу.

Оказывается, пальцы совсем отвыкли от клавиатуры – он то и дело не попадал по старенькому сенсору, смазывал, набирая совсем не то, что хотел, но умный браузер понимал запросы, невзирая на опечатки.

Да, мир успел перевернуться. Вниз головой и в пропасть.

Полная автоматизация городского метро в Петербурге и Москве, частичная автоматизация флаер-такси. Увольнения на крупных предприятиях, замена живых работников машинами. Последние годы использования автомобилей – закон, запрещающий их использование, вступит в силу первого января две тысячи семьдесят седьмого года, то есть – через полтора года. Государственный совет объявил о пересмотре финансирования муниципальных учреждений благотворительной направленности, таких как: бесплатные больницы, детские дома, бюджетные школы. По словам министра финансов, «благотворительные учреждения потребляют существенную часть бюджета, никоим образом не окупая затраченных денег». Также в совете обсуждается вопрос о введении принудительной эвтаназии для граждан РФ, достигших семидесятилетнего возраста и не имеющих возможности окупать свое существование. «Принудительная эвтаназия – это как соленый сахар», – отстраненно подумал Стас. И тут же, в тех же новостных сводках – популярная певица Алеско сожгла клуб, в котором ей не оказали должного внимания, погибли семь человек из обслуживающего персонала клуба, певицу приговорили к выплате штрафа владельцу клуба в размере ста тысяч евро и выплате компенсаций семьям погибших, размер компенсации на каждого погибшего составит одну тысячу шестьсот пятьдесят три евро. Автогонщик Клаус Ханцмер, многократный победитель Формулы-один, призер Европейской Олимпиады, чемпион мира в городских гонках посетит Петербург: город готовит торжественную встречу гонщику номер один, в программе праздника – мастер-класс спортивного вождения и специальная гонка, победитель которой получит настоящий гоночный флаер. На праздник планируется выделить около…

Стас не стал дочитывать – коснулся экрана, закрывая страницу с новостями. Да, этот мир спасет только принудительная эвтаназия. Произошло окончательное разделение населения на несколько слоев: те, кому можно все, те, кому можно многое, те, кому что-то все-таки можно, и те, кому нельзя ничего. И еще те, кого нужно уничтожить: изгои общества, преступники, беспризорники, старики, больные, ненужные дети…

– Господи, если Ты есть – пожалуйста, сделай что-нибудь, – прошептал Стас, невидяще глядя в экран. – Пожалуйста, хоть что-нибудь. Хуже уже не будет, но вдруг станет лучше?

Господь не отвечал, и Стасу пришлось открыть глаза. На экране всплыло рекламное окно очередного почтового сервиса, и Ветровский вспомнил, что именно на этом сервисе он когда-то давно, еще во времена наивного и нелепого студенческого Ордена создавал резервную почту, адрес которой знали только самые близкие друзья.

Не позволяя себе подумать, что и зачем он делает, молодой человек перешел по ссылке, ввел логин, пароль, комбинацию кода и ответ на проверочный вопрос – «арн ил аарн». Ну да, что еще он мог тогда поставить на свою почту?

«В вашем ящике сто тридцать пять непрочитанных сообщений», – доложила программа. Стас коснулся сенсора, пролистнул страницу, другую – все до единого письма от одного и того же адресата. Алика Гонорина.

Первое письмо пришло три года назад, в июле две тысячи семьдесят второго, – в то время Ветровский еще только-только начал осваиваться в корпорации.

«Не знаю, зачем пишу тебе – ты же не сможешь прочитать… но если вдруг сможешь – мало ли, как повернется, – я хочу, чтобы ты знал: я благодарен тебе за то, что ты дал мне смысл жить дальше, невзирая ни на что. Я верю, что ты освободишься, верю, что ты не сломаешься. Я верю в тебя, Командор. И очень хотел бы, чтобы ты тоже сохранил веру в нас».

Сентябрь того же года:

«Знаешь, а ведь у нас все получилось. Это не то, чего ты хотел, не то, во что мы все верили, о чем мечтали, но это гораздо больше, чем то, на что мы могли рассчитывать».

Декабрь того же года:

«Сегодня у нас пополнение – я взял волонтером моего соученика с педагогического факультета. Дал ему прочитать книгу, он загорелся идеей, хочет вступить – но я сказал ему, что не могу принимать решение о вступлении в Орден без тебя».

«Стас, ты нужен нам. Я не знаю, где ты, что с тобой, но просто знай – ты нам очень нужен. Ты не имеешь права нас теперь бросить».

«Пишу тебе, как будто в свой дневник. Жду и боюсь того дня, когда ты прочитаешь все это. Знаю, я выгляжу идиотом. Но я до сих пор не жалею ни о чем».

Апрель две тысячи семьдесят третьего года:

«Только что позвонили из полиции, спрашивали про тебя, хорошо ли я помню твое лицо. Когда я ответил – хорошо, велели ехать в морг на опознание. Я верю, что это не ты. И я рад этому звонку – значит, ты на свободе. Значит, ты еще вернешься. Приеду из морга – напишу тебе».

Тот же день, спустя четыре часа:

«Я знал. Стас, где ты? Появись. У меня есть возможность тебя легализовать».

Через два дня:

«В новостях сообщили о массовом побеге из корпорации, в которую тебя отправили, и что несколько человек были убиты при задержании. Мол, скрыться никому не удалось, все опознаны и водворены обратно под стражу. Я знаю, что они лгут. Стас, мы тебя ждем».

Май того же года:

«Стас, приехал Гранд. Он тебя ищет. Просто, чтобы ты знал».

Август того же года:

«Командор, я уже не надеюсь. Но жду. И буду ждать. Раз в месяц я буду выходить в чат нашего первого сайта – помнишь, который в итоге почти загнулся. Раз в месяц я буду присылать письмо с датой и временем выхода в Сеть».

Несколько минут спустя:

«Семнадцатое августа, шестнадцать часов».

Сентябрь того же года:

«Двенадцатое сентября, тринадцать часов».

Дальше каждый месяц – по письму. Дата и время, и больше ни слова.

Стас пролистнул страничку наверх, открыл последнее письмо, пришедшее неделю назад:

«Тридцать первое июля, семнадцать часов».

По позвоночнику пробежала ледяная дрожь. Он несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, прежде чем перевести взгляд в верхний угол экрана и прочесть: тридцать первое июля, среда, семнадцать часов сорок восемь минут.

Трясущимися руками Ветровский с четвертой попытки ввел адрес страницы. Вместо привычного оформления старого сайта перед ним всплыло черное окно с белой строкой, над которой была надпись: «Призови». Несколько секунд Стас помедлил, потом нервно усмехнулся и быстро набрал: «Арн ил Аарн».

Через секунду на экране появилось окошко регистрации в чат. Логин, пароль – системное сообщение: «В чат приходит Ветер».

«Здравствуй, Алик» – непослушными пальцами набрал Стас, чувствуя себя… нет, не предателем, а чем-то мельче, хуже, гаже. Краем глаза он отметил, что оплаченного времени осталось восемь минут.

Ответ пришел спустя секунду:

«СТАС??? ЭТО ТЫ???»

«Перед экзаменом по общей психологии мы с тобой спорили – дарить Галине Викторовне цветы до экзамена или после. Я настоял на том, чтобы дарить до экзамена, и она решила, что мы хотим подмазаться. Ты мне припоминал этот случай еще полгода».

«Где ты, что с тобой?»

«Я жив, я в России, за Ростовом».

«Мы можем встретиться?»

«Это был вопрос?»

«ДА, КРЕТИН!!!»

«Только если ты приедешь. У меня нет ни чипа, ни каких-либо документов, ни денег. И у меня еще три минуты времени в Сети».

«Выезжаю в пятницу вечером, раньше не могу работа какой точно город».

«Новый Озерск, это четыреста километров к югу от Ростова».

«В субботу буду к вечеру где именно встречаемся».

«Западный парк, фонтан с дельфинами. Я буду там вечером, точное время не знаю».

«Приеду в Новый Озерск сразу поеду к этому парку буду ждать хоть до утра».

«Все, время кончается. До встречи».

В последнюю секунду Стас успел разлогиниться и закрыть сайт. На экране всплыло системное сообщение, но он даже не стал на него смотреть – поднялся и вышел.

Спустя два часа полегчавший воз тащился по улицам к выезду из города, за ним ползли сразу два робота-уборщика.

– Андрей, как ты думаешь – если я куплю бутылку водки и напьюсь в хлам, что со мной Дед сделает? – задумчиво спросил Ветровский.

– Выпорет, – флегматично и совершенно серьезно ответил бородач. – И не за то, что пьешь, а за то, что дрянь пьешь. Если так надо – как вернемся, поди к нему да спроси самогона. У Деда знатный самогон. Дед тебе и нальет, и выслушает, если надо, и совет даст. А не надо – так просто помолчит рядом. Сам говорить начнешь, и, кстати, очень быстро полегчает.

– Спасибо.

– За что?

– За совет. Мне как-то в голову не пришло – к Деду за самогоном идти.

– Угу.

Всю дорогу в голове билась всего одна мысль: что делать?

II. V

На диво цельным

Выходит мой Икар.

Она вошла совершенно бесшумно – он узнал, что теперь находится на террасе не один, только по едва ощутимым потокам энергии. Поставила на столик серебряный поднос, сделала шаг ко второму плетеному креслу, но садиться не стала, устремив на него вопросительный взгляд.

– Чуть позже, Кира, – сказал Вацлав, не глядя на нее. – Я устал и не хочу сейчас разговаривать.

– Как скажешь, отец. – Ничуть не обидевшись, она направилась к выходу с террасы. У самой двери замедлила шаг, обернулась. – Я принесла травяной отвар и минеральную воду. Януш просил узнать у тебя, будешь ли ты ужинать, и если будешь, то когда и с кем.

– Спасибо. Я поужинаю через пару часов и буду рад, если ты составишь мне компанию.

– Хорошо, я передам Янушу. – Она вышла с террасы.

Только тогда Вацлав Пражски повернул голову, взял со столика глиняную кружку, полную светло-зеленого пахучего отвара, поморщившись, сделал первый глоток. Травы были отвратительны на вкус, но великолепно поддерживали силы измученного слишком долгой и насыщенной жизнью организма. Восемьдесят пять лет, а он до сих пор целыми днями работает, и видит Бог – работает хорошо, на совесть!

«Не это ли величайшая издевка Господа – дать талант на совесть делать то, что совести противоречит?» – подумал чех, делая еще несколько глотков.

Еще вчера вечером он был в России. Играл в бильярд с президентом, с отвращением наблюдая, как тот пытается доказать свое уважение и верность богатейшему и влиятельнейшему человеку мира, обсуждал подробности поправки к Трудовому кодексу – словом, добивался того, что ему было нужно. Сегодня утром завтракал с Артемом Федоровичем Шуткиным, главой крупнейшей корпорации России, продумывая вместе с ним нюансы нового трудового договора. Обедал в представительстве Научной Ассоциации России, подробно объясняя профессору Неглядову, главе НАР, что от него требуется. А ужинать полетел домой, в Прагу. Хотел посидеть спокойно на террасе, любуясь охваченным закатным пламенем городом, но вместо того вновь думал о делах.

Самым сложным представлялось избежать народных волнений, способных привести к какой угодно катастрофе, вплоть до новой революции. Но и здесь Вацлав нашел выход, больше того – в своей обычной манере он не только решил поставленный вопрос, но заодно и улучшил положение в иной области интересов. И теперь мог только поражаться в очередной раз тому, как многое способны не заметить люди, когда чувствуют запах денег.

Роботизация заводов – он мечтал об этом больше пятидесяти лет. Другое дело, что, когда идея только пришла к нему, еще молодому и наивному, Пражски пока не мог осознать всего, что стоит за ней. Ведь тысячи, десятки тысяч людей останутся без работы! Что они будут делать, лишившись единственного заработка? Если бы речь шла о сотнях человек – все было бы понятно: кто-то сумел бы адаптироваться, перепрофилировавшись, получив новое образование, подстроившись под изменения, а большинство бы спилось, деградировав и перестав существовать. Но когда дело касается многих тысяч, да еще и единовременно – пахнет революцией.

А революцию сейчас допускать было бы некстати. Совсем некстати.

И тут на помощь пришли ученые двадцатого века. Так кстати вычислившие максимальное количество людей, которое может жить на Терре, не убивая ее экологию. Пресловутый золотой миллиард, многократно охаянный псевдогуманистическим обществом прошлого столетия и, как никогда, актуальный сейчас. Значит, оставшимся без работы людям можно будет предложить выбор: увольнение – или перевод на другую работу. Опасную, сложную, со специфическими условиями – но так хорошо оплачиваемую, что не меньше половины тех, кто окажется под угрозой увольнения, с радостью согласится, не замечая странных сносок в трудовом договоре. Вахтовый метод, полгода на службе – два месяца дома, зарплата выплачивается целиком в конце полугодия, ежемесячно – небольшой аванс. Но в случае смерти сотрудника не по вине приглашающей стороны – семья погибшего не наследует заработанные им деньги. Остается только создать условия, при которых люди будут гибнуть. И главное – будут гибнуть те люди, которых не жалко.

Завтра на восьми крупнейших заводах России начнется бесплатное медицинское обследование сотрудников. На основании результатов обследования людям будут предлагать тот или иной вариант – от выбора между увольнением и работой, с которой большинство не вернется, и до получения образования за счет корпорации с последующим предоставлением рабочего места, в зависимости от результатов психологического тестирования, уровня интеллекта, физического и генетического здоровья и готовности по-настоящему трудиться. Большинство, конечно, поедет за большими деньгами на тяжелую работу и уже не вернется домой, но наверняка будут и такие, кто поднимется из грязи даже не в князи – куда выше. У физически здоровых людей, не имеющих генетических проблем, соберут сперму – впоследствии, когда начнется наконец-то колонизация космоса, Терре понадобятся здоровые, крепкие люди. А колонизация начнется скоро, очень скоро.

Также большой проблемой оставались старики. Те, кто был совсем молод на момент катастрофы, сумел пережить ее, но не успел ничему научиться. Те, кто в прежние времена жил бы теперь на пенсию, охаивая хоть как-то, но кормящее их государство. Те, кто был больше не нужен, потребляя ресурсы, но не производя их. Эта проблема решалась удивительно просто, ее простота могла сравниться разве что с ее циничным безразличием. Принудительная эвтаназия людей, достигших семидесятилетнего возраста и нигде не работающих. Обсуждаемый сейчас в Государственном совете закон имел множество поправок, уточнений, сносок – к примеру, «налог на жизнь», то есть возможность неработающему семидесятилетнему человеку оправдать свое существование, ежемесячно выплачивая определенную сумму государству. Этакая «пенсия наоборот». Государство же, в свою очередь, выплачивало «соболезнование» родственникам эвтаназируемого – небольшое, но все же ощутимое. Пражски понимал, что едва ли кто-то из стариков согласится добровольно пойти на смерть, а материальное соболезнование мотивирует родственников сообщить специальной комиссии о местонахождении неработающего человека, достигшего указанного возраста. Да, это было подло – но человечество само довело себя до такого состояния, когда любая подлость стала оправдываться определенной суммой в евро.

Следующим пунктом в плане Вацлава стояла задача полностью лишить финансирования детские дома и перевести школы на ту же систему, что и высшие учебные заведения – несколько полностью бесплатных мест для одаренных, остальные учатся за деньги. Этот проект даст возможность действительно талантливым получить хорошее образование, не заплатив ни копейки, и выкинет из системы тех, у кого недостаточно мозгов, чтобы закончить даже школу. Детские дома же, переведенные на негосударственную основу, будут скуплены Вацлавом на следующий же день после утверждения закона. Талантливые, способные развиться дети получат лучшее образование, какое только может быть. Бездарности… что ж, сорняки надо выпалывать. Скорее всего начальный этап работы в этом направлении он поручит Кире, она должна справиться.

Кира… Да, Кира. Единственная дочь. Вацлав невесело усмехнулся, вспомнив историю ее рождения.

Когда-то он не хотел ставить во главе Братства одного из Повелителей. Как ни старался Пражски, он так и не сумел привить ни одному из них свою идею. Те, кто проходил через ломку чрезмерной гуманности, теряли слишком многие принципы, теряли само понимание истинной морали, становясь хоть и контролируемыми – но все же ублюдками. Те, кто не мог сделать того, что требовал Вацлав, – просто ломались. Нескольких он оставил в покое, но большинство пришлось устранить – чех очень хорошо помнил, что оставлять за спиной живых врагов нельзя. Особенно идеологических врагов.

Тогда-то, окончательно разочаровавшись в собратьях, Пражски решил передать свою мировую империю собственному сыну. Правда, сына у него не было – но разве это проблема для пятидесятипятилетнего мужчины, выглядящего на сорок и имеющего здоровье тридцатилетнего? Конечно же, нет.

К выбору матери его будущего сына Вацлав подошел крайне обстоятельно: он составил подробнейший список требований к такой женщине: белая, совершенно здоровая, не имеющая в предыдущих трех поколениях никаких серьезных заболеваний, обладающая высоким энергетическим потенциалом, но никогда не развивавшая его – это повышало уровень способностей будущего ребенка. Это была только начальная, основная часть списка требований. Еще очень важную роль играла совместимость генетического кода потенциальной матери и самого Вацлава – несмотря на всю свою циничность, чех не был уверен, что он спокойно перенесет устранение результата неудачного эксперимента, и хотел сделать все надежно с первой попытки.

Ну и, конечно же, это должен был быть мальчик.

А потом случилось то, чего никто и никак не мог предугадать. Невероятнейшее из всех невероятных совпадений. В то время у Вацлава не было никаких проблем с мужской силой, и в Праге он содержал нескольких любовниц. Женщины знали свое место, не пытались лезть в его дела, не намекали на брак, не просили денег сверх того, что он давал – за единственным исключением, когда одной из них понадобилась большая сумма на жизненно важную операцию для маленькой дочери. Мария просила любовника выделить ей эту сумму в долг, Вацлав же полностью оплатил лечение ребенка и оставил еще столько же на реабилитацию, но отношения с Марией прервал – он почувствовал, что начинает испытывать к женщине какие-то чувства кроме влечения, что для него было совершенно недопустимой роскошью.

Кроме постоянных партнерш у полного еще сил мужчины случались и краткие связи в тех городах, где любовниц не было, – услугами проституток Вацлав брезговал, но сексуальную неудовлетворенность по праву считал вредной. Одной из таких случайных женщин стала Паула – румынка африканского происхождения. И с ней Пражски единственный раз в своей жизни ухитрился проколоться. Когда он в очередной раз приехал в Будапешт, Паула в письме попросила его о встрече. Вацлав отказался – он не хотел продолжать с ней отношения, но женщина написала повторно, добавив, что она всего лишь хочет задать один вопрос. Подумав, Пражски согласился – у него как раз выдался свободный обед.

Поздоровавшись, Паула не стала заводить ни к чему не обязывающий «этикетный» разговор – она сразу перешла к делу.

– У меня всего лишь один вопрос, Вацлав: тебе нужен твой ребенок? – спросила Паула, пригубив сок.

Вначале чех отметил, что женщина предпочла свежевыжатый апельсин любимому ею прежде белому сухому вину – и только потом осознал, что она сказала.

– Поясни, – холодно сказал он.

– Я беременна. От тебя – ты единственный мужчина, с которым я спала за последние два месяца. Если захочешь, любой генетический тест подтвердит твое отцовство.

– И что ты хочешь?

– Есть два варианта. Если тебе нужен этот ребенок, я согласна его выносить и родить, а также ухаживать за ним первый год – разумеется, не бесплатно. Если тебе ребенок не нужен – я буду благодарна, если ты устроишь меня в хорошую клинику, где мне сделают аборт. Ты, думаю, знаешь, что в Румынии медицина бывает двух видов – дорогая и плохая.

Вацлав с облегчением вздохнул – он боялся, что Паула попытается на него как-либо давить – требовать брака, или содержания, или признания ребенка, или еще чего-то в этом духе. Предложение женщины казалось ему вполне логичным и обоснованным, хорошая клиника на примете была…

И тут что-то дернуло его на мгновение рассредоточиться и взглянуть на Паулу другимвзглядом.

Пражски ощутил нечто подобное тому, что чувствует человек, когда через его тело пропускают электрический ток не очень высокого напряжения. Такого потенциала он не видел никогда и ни у кого! В перспективе Паула могла стать сильнее его самого – точнее, могла бы, если бы ее обучением занялись хотя бы лет пятнадцать назад.

– После обеда поедем в клинику, – сказал он. – Если плод женского пола – ты останешься там же и вечером тебя прооперируют. Я все оплачу и оставлю тебе деньги на то время, что ты будешь приходить в себя. Если плод – мужского пола, то ты будешь рожать. Сколько ты хочешь за ребенка?

– Столько, сколько ты посчитаешь нужным заплатить, – пожала плечами женщина. – Ну и, если тебе несложно – я была бы благодарна за помощь в получении немецкого или франко-британского гражданства.

– Это не проблема.

– Хорошо. Можно еще один вопрос? – Она дождалась кивка и продолжила: – Твоя категоричность относительно пола ребенка – это что? Отчаянное мужское желание сына? Почему такое пренебрежение дочерью?

– Я хочу сына, а дочь мне без надобности, – солгал Вацлав.

На самом деле причина была другой. Требование к потенциальной матери ребенка – принадлежность к белой расе – обуславливалось чистой генетикой. Ею же обуславливался и пол ребенка.

Диагностика показала, что ребенок – мужского пола. Вероятность погрешности – не более одной десятой процента. Паула поехала собирать вещи, а Вацлав заказал билет на самолет – ему нужно было лететь в Новую Ниццу, а свой личный самолет он оставил Пауле: сейчас она хранила в себе его самое главное богатство.

Спустя восемь месяцев, ровно в положенный срок, Паула родила. Пражски приехал в больницу на следующий день. Вошел в палату – и остановился, дурное предчувствие заставило его напрячься.

– Что случилось? – прямо спросил он женщину.

– Пан Пражски, позвольте, я вам все объясню, – появился словно бы из ниоткуда врач. Его Вацлав знал, профессиональному мнению доверял и потому согласился.

– Понимаете, пан Пражски… дело в том, что пани родила… не мальчика.

– У нее дочь? Но все обследования показывали, что плод – мужского пола, – нахмурился чех.

– Все не так просто. Дело в том…

– Говорите прямо, доктор. Я невпечатлительный папаша.

– Хорошо. Ребенок родился с внешними половыми органами обоих полов. Женские нормальные, мужские сильно недоразвиты. Анализ на кариотип показал наличие у ребенка Y-хромосомы. Генетически – это мальчик, но полноценным мужчиной он не вырастет. Гормональное развитие определит операция, которую мы должны сделать.

– Что будет, если прооперировать ребенка так, чтобы он стал мужского пола?

– Будет мальчик с недоразвитыми половыми органами, бесплодный. Если наоборот – будет девочка, физически полноценная, но, опять же, бесплодная.

Вацлав почти сказал – «делайте мальчика». Но в последний момент передумал.

Физическое уродство порождает комплексы. Сексуальная несостоятельность у мужчины порождает очень большие комплексы. Бесплодность для женщины – пусть не вариант нормы, но далеко не такая трагедия.

– Что вы как врач можете порекомендовать?

– Я бы оперировал и адаптировал ребенка в женский пол.

– Тогда так и делайте, – сказал Вацлав и вышел.

Вечером он ужинал с потенциальным поставщиком, обсуждал контракт, который в случае его подписания должен был уменьшить расходы на производство почти в полтора раза, но мыслями был далеко от собственного бизнеса.

Что делать теперь с ребенком? Если дитя унаследовало силу обоих родителей, то позволять ему расти где-то отдельно нельзя. Либо оставить у себя и обучать, либо обезвредить сейчас.

«Обезвредить» отдавало кислятиной и ложью, ложью самому себе. Вацлав долго подбирал это слово, а подобрав – скривился, будто наступил в вонючую лужу. Он не привык врать себе.

Ребенка надо либо оставить и воспитывать самому, либо убить.

Да, так звучало честнее. Но произнеся мысленно это «убить», осознав его, он понял, что убить не сможет. Даже приказать кому-то не сможет.

Если же девочка не имеет особой силы, то…

То ее все равно придется оставить. Ребенок, в котором течет кровь Вацлава Пражски – слишком лакомый кусочек для кого угодно. Если она не унаследовала силу – из нее можно вырастить неплохого специалиста. Плохо, что она мулатка, но это можно перебить правильным воспитанием и образованием.

После ужина он снова поехал в больницу – поговорить с Паулой. Женщина явно ждала его, ждала – и боялась. Когда Пражски вошел в палату, она вздрогнула, подалась вперед.

– Я не знаю, почему так получилось. В нашей семье не было ничего подобного, я узнавала…

– Я тоже узнавал. Успокойся. Это не твоя вина, что так вышло. Ты родила здорового ребенка, выполнив этим свою часть договора. И ты можешь не бояться, что я не выполню свою.

– А что будет с… ребенком?

– Первый год ей нужно грудное молоко, насколько я понимаю. Ты возьмешь это на себя или мне искать другую женщину? Косметическую операцию по восстановлению внешнего вида груди я оплачу, разумеется, кроме того, ты будешь получать жалованье за каждый месяц работы кормилицей и няней. Но ты должна забыть о том, что ты – ее мать.

– Понимаю. Но…

– Спрашивай.

– Почему ты так щедр? Гражданство, квартира, большие деньги – и это только за роды. Ты не обязан оплачивать мне подтяжку груди и все такое – но ты это делаешь. Почему?

Вацлав поймал ее взгляд, усмехнулся. Как и все, кто был до нее, Паула пыталась принять одно за другое.

– Не обманывайся. – Он покачал головой. – Я не влюблен в тебя. Но я хочу полной отдачи в том, за что плачу. Мне нужно высшее качество. И для его получения лучше не скупиться. Ты – наемная кормилица и няня. Если ты будешь знать, что по окончании своей работы ты получишь не только деньги, но и бесплатное восстановление твоей внешности, ты не станешь отлынивать лишний раз от кормления, к примеру.

– Прагматично, – сказала Паула.

– Да, – кивнул Вацлав и вышел.

Через несколько дней он впервые увидел ребенка. И испытал что-то вроде горького разочарования, не увидев в ней ни малейшего признака силы родителей. Но переигрывать что-либо было уже поздно.

– Как вы назовете ребенка?

Он посмотрел в окно, скользнул взглядом по крохотному зеленому скверику, за пределами которого сдержанно горели вывески. Кафе «Нуар», стрелковый клуб «Вильгельм Телль», салон цветов «Кира»…

– Кира.

II. VI

Что проку лелеять чужую мечту?

Да полно! Все это – чудаческий бред…

Деревня лежала между двух холмов, тихая и темная. Спящая или мертвая? Стас тыльной стороной ладони стер выступившую на лбу испарину. Конечно же, спящая, как же иначе?

Солнечный всхрапнул, повернул голову, внимательно посмотрел на всадника – мол, ты чего? Ветровский натянуто улыбнулся, погладил коня по крутой золотистой шее и вновь перевел взгляд на деревню.

Шестнадцать дворов, пятьдесят восемь человек, если считать с маленькими детьми. А сорок лет назад был покосившийся домишко, выстроенный руками людей, хоть и привыкших работать, но совершенно не умеющих плотничать. Всеволод Владимирович и его сын, Руслан, вдвоем прожили здесь пять лет, выстроили дом, распахали два поля, вырастили на них первый урожай. Потом Руслан привел из города женщину с двумя детьми, брошенную мужем. Женился на ней… ну, как сказать, женился: пред ликом природы Всеволод Владимирович со своего отцовского благословения объявил Руслана и Елену мужем и женой. Еще через год Лена попросила приютить ее старую знакомую, которую она встретила на базаре, – после смерти мужа Катя оказалась выброшена на улицу свекровью. Юрку подобрал Всеволод Владимирович – бездомный подросток замерзал на улице. Виктора привел он же, пообещав закопать в ближайшем лесу, если не бросит пить. Что характерно, с тех пор Виктор прикасался к алкоголю только на празднике урожая, и то – чуть отпивал из общей чарки, и все. И пошло-поехало… Строились новые дома, возделывались поля, плодился скот. Создавались семьи, рождались дети – и если вдруг что случится, то всем миром бросались помогать. Да, жили вроде бы по отдельности – но в то же время все вместе, одной большой и дружной семьей. И не было такого, чтобы на кого-то наговаривать или пытаться получить больше, чем другие, или тем более – воровать… Случилось раз, один из пришедших, кто быстро женился, по злости руку на жену поднял – так Всеволод Владимирович его лично отметелил так, что неделю морда вся лиловая была, и сказал – предупреждение одно, последнее. А тот не понял всей серьезности и через полгода история повторилась – так гнали его взашей. Потом, правда, все не очень хорошо обернулось… но не в том суть!

Конь нетерпеливо переступил, мотнул головой.

Стас прикусил губу, чуть натянул повод.

Там, между двух холмов, был его дом. Дом, где его любили и ценили. Дом, где он был нужен. И все тут.

Отвернувшись, он ударил коня пятками – застоявшийся Солнечный с места взял крупной рысью, а спустя десяток тактов перешел в галоп – молодой человек не стал его сдерживать.

Он останется. Так будет правильно. Только почему тогда так больно?..

Против воли в памяти всплыла та ночь. Темный город за спиной, где-то в отдалении – истерический вой полицейской сирены. Ощущение жесткой, уверенной силы рядом.

– Скрыться, переждать – можно в городе. Не нужно уходить неизвестно куда. Я знаю места, тебя не найдут. Жди до осени, а там все стихнет.

– Я должен, понимаешь? Я хочу изменить этот мир, хочу сделать его лучше, хочу построить здесь настоящий Орден… но я ведь даже не знаю этого мира! Мне девятнадцать лет. Я знаю, как живут в трущобах, как учатся в институтах и каково рабам в корпорациях. Я знаю что-то – но только в пределах одного крупного города. Я не представляю, как живут люди в провинциях, в селах, я не знаю, чего они хотят и на что они способны. Я могу досконально изучить психологию, но это не поможет мне понять людей. Я могу изучить медицину, но это не даст мне знания о том, чем живут люди. Мне всегда кто-то помогал, защищал. Отец, потом Алик с Женькой, теперь ты… так я никогда ничего не пойму и не узнаю! А другой шанс может не представиться. Мне все равно надо исчезнуть из поля зрения властей хотя бы на полгода. Почему бы не побродить за это время по стране? Понимаешь, я же представления не имею о том, как строить этот самый Орден… Хочу – но не знаю даже, с чего начать! Может, я смогу что-нибудь понять, если…

– Я тебя не держу. Иди. Ты прав… наверное. Но возьми с собой деньги.

– Нет. Деньги – это слишком легко, это неправильно. Да и к тому же я их не заработал.

– На что ты будешь жить?

– Подработаю, где придется. Честно, вот об этом не беспокойся.

– Возьми хотя бы на первое время. Иначе я тебя не отпущу. Не для того из тюрьмы вытаскивал.

– Ты…

– …всегда такой упрямый. Да.

– Спасибо. Скажи, что будет с остальными?

– Две недели на восстановление. Потом документы. И свобода.

– Ты можешь сделать так, чтобы я потом смог их найти?

– Разумеется.

– Спасибо.

– Не благодари.

– Буду. Спасибо тебе… за все, что ты сегодня сделал для нас. И за то, что сделаешь, – тоже спасибо. Я вернусь…

– Естественно.

– Удачи…

– Успеха тебе.

Ударили по воздуху крылья, взметнулась тонкая пыль на дороге, и крылатый растворился в ночной тьме. Стас улыбнулся ему вслед, сунул в карман смятые купюры и пошел прочь от города – узнавать мир и набираться опыта…

«Я не узнал мир и не набрался опыта. Зато я нашел дом. Место, где я нужен. Место, где меня любят. Прости меня, Коста, я солгал тебе, хотя тогда еще думал, что говорю правду. Но я не вернусь. Прости меня, Алик, я дал тебе надежду и веру, но я оставляю их тебе. Простите меня, ребята, я знаю, вам без меня будет чуть сложнее, но вы справитесь. Я не вернусь».

Когда Стас добрался до города, солнце приближалось к зениту. Приближаться к бетонным громадам не хотелось, слишком живы были в памяти люди, живущие в этом городе, то, что они творили, и то, что они позволяли творить. Подумав, Ветровский развернул коня к лесу. Он знал тропку к красивому чистому озеру, к которому надо было ехать через болото, если не выведать обходной путь, и горожане, к счастью, его не выведали, а ради какого-то озера засыпать болото сочли нерациональным, и водоем остался чистым и безлюдным. Стас с удовольствием искупался, повалялся пару часов на солнце, еще искупался, пообедал взятым из дома хлебом, холодным мясом и сыром. Взглянул на небо – четвертый час уже, пора ехать…

Он быстро получил временное удостоверение – худой полицейский с несчастным лицом даже не стал спрашивать цель визита. Нашел Вальку, попросил постеречь Солнечного за кольцо домашней чесночной колбасы и, посадив мальчишку позади себя на круп коня, поехал к парку.

Когда пластиковая ограда оказалась в поле зрения, Стас почувствовал, что сердце вдруг забилось чаще. Спешившись у ворот и передав повод Вальке, он подумал, что сейчас ему станет плохо, как при тепловом ударе, если в поле переработать в пекло. За воротами ноги внезапно стали ватными, а пульс участился до тахикардии. На дальней аллее, ведущей к фонтану с дельфинами, молодой человек ощутил, как диафрагма покрывается тонкой корочкой льда, при каждом шаге этот лед крошится, впивается в легкие мелкими осколочками и тут же нарастает заново.

А потом он увидел человека в инвалидной коляске, и горло сжали стальные пальцы.

Алик сидел у фонтанного бассейна, смотрел, не отрываясь, на воду, и курил. Когда он начал курить? Сигарета закончилась, судя по резкому движению – обожгла пальцы. Гонорин достал из пачки новую, прикурил от уголька, бросил окурок на землю, прямо под лопасть мелкого робота-уборщика, крутившегося рядом. И продолжил курить, все так же не отрывая взгляда от текучей воды.

– Алик, – негромко позвал Стас, приблизившись.

Тот вздрогнул, выронил сигарету.

– Стас… Это все-таки ты…

Он смотрел на потерянного друга и никак не мог поверить, что это и в самом деле Стас. Ветровский сильно, просто невероятно изменился за те три года, что они не виделись. Казалось, он стал выше ростом и уж точно – значительно шире в плечах. И до того светлые волосы выгорели почти до белого под жарким южным солнцем, рубашка без рукавов открывала взгляду крепкие мышцы, кожа была коричневой от загара. Руки, нежные руки горожанина, студента, дизайнера стали обветренными и грубыми. Но разительнее всего изменился взгляд. Куда делся мечтатель, фантазер, идеалист? Сейчас перед Аликом был человек, твердо знающий, чего он хочет, как он будет этого добиваться, для чего он проживет жизнь.

«Неужели я где-то ошибся? Или…»

– Здравствуй, Алик…

Стас подошел ближе, сел на край бассейна, неуверенно протянул руку, и Гонорин с удивлением подумал, что у него почему-то все плывет перед глазами, а потом друг оказался совсем рядом, крепко обнял, так крепко, что Алик почувствовал, как хрустят кости, и ощутил щекой мягкую щетину, почему-то мокрую…

– Орден… Нет, не смотри на меня с таким ужасом – никто не ушел. Нас как осталось тогда шесть человек, так и сейчас шесть человек. Еще двое волонтеров и Гранд, но я не посчитал себя вправе принимать кого-либо в Орден в твое отсутствие. Это твое право – в конце концов, это ты наш Командор.

– Не называй меня так, – вздрогнул Стас, но Алик, кажется, не заметил.

– А те, что отделились тогда… с ними все очень сложно. Алисина группа – они хотя бы безвредные. Ну, в сравнении. Да, стригут деньги, прикрываясь благотворительностью, но все же часть реально отдают детским домам и больнице, которая последняя осталась бесплатной. Да и реального вреда от них нет, по крайней мере. Вот только они тоже раскололись, еще тогда, в самом начале. От Алисы ушли те, кто на самом деле поверил в идеи Ордена, но притом побоялся остаться с тобой. Так от них ничего слышно не было, а полгода назад я случайно на их сайт забрел. Причем забрел случайно и через защиту пробрался случайно – наугад пароль подобрал, по ассоциации с логотипом, «легион аарн». В общем… там такая неслабая боевая группа. Они тогда все вместе бросили универ и все вместе же пошли служить по контракту на два года. А вернувшись, продолжили заниматься боевой подготовкой. Их идея в том, что для того, чтобы сделать мир лучше, надо уничтожить тех, кто делает его хуже, причем безо всякой жалости. И если каждый, кто разделяет идеи Аарн, возьмет автомат и пойдет на улицы «убивать пашу», то мир станет лучше в считаные дни. И прилагаются критерии отбора в аарн и критерии определения пашу. Это страшно, честное слово, страшно. И я понятия не имею, что с ними делать. В лучшем случае они ничего не успеют натворить, их за один только сайт переловят и посадят. В худшем – посадят уже за массовые убийства.

– Ты с ними переписываешься? – напряженно спросил Стас.

– Я написал, хотел отговорить, но я не умею, как ты. Мне ответили очень вежливо, но ощущение сложилось, что на хрен послали. Мол, если вы боитесь решительных действий – мы не станем вас осуждать, но не мешайтесь у нас под ногами. Я пытался объяснить что-то, но… Бесполезно.

– Напиши еще раз. Протяни время. Скажи, что ты понял, что они, наверное, по-своему правы, но попроси отсрочку. Словом, протяни время.

– Думаешь, поможет?

– Не знаю. Но лучше пускай их поймают сейчас, а не после того, как они расстреляют сантехника дядю Васю за то, что дяде Васе плевать на Серебряный ветер и все звезды вселенной для него не стоят одной бутылки дешевой водки.

– Хорошо, я так и сделаю. Что-то я тебе еще рассказать хотел… Про Гранда уже рассказал, что же еще было-то? Ну да, конечно. Я ж не сказал, что мы сами сейчас делаем. Знаешь, я сперва думал – бред, но Женька уговорил попробовать. И у нас получилось. Так что я теперь – завуч детского дома номер три. У нас все хорошо до невозможного. Разве что денег не хватает, но старшие ребята все понимают, подрабатывают по вечерам, кто где может, – официально на обучение копят, но сам понимаешь. В этом году – пятеро выпускников, двое готовятся поступать в вузы, один – на медицинский, второй – на педагогический, там много бесплатных мест. Один останется у нас, только преподавателем физкультуры, место после ухода Гранда вакантно было. Остальные двое идут в училища. И знаешь, четверо из них – наши. Совсем наши, аарн. Пятый – он хороший парень, но насквозь земной… не знаю, как тебе объяснить. Работа, дом, жена, дети – и больше ничего не надо.

Стас в очередной раз содрогнулся. А Алик говорил, говорил, говорил… И больше всего он говорил о том, как теперь все будет хорошо, когда Стас вернулся.

«Когда он успел так в меня поверить? Я же ничего не сделал, совсем ничего… Я просто предложил, руководитель из меня – так себе. Да, придумал пару проектов, что-то удалось реализовать, что-то нет… Почему он в меня так верит? Я же даже не аарн, я самый обыкновенный, у меня дом, семья, и сено на зиму заготавливать надо, какие, к чертям, звезды?»

– Алик, я не вернусь.

Рубить – так сразу, чтобы больно и резко, но быстро.

– Что? – спросил Гонорин так тихо, что сразу стало ясно – он все услышал и понял. Просто верить не хочет.

– Я не вернусь. Извини. Я не Командор и никогда им не был. Вы называли меня так, но я был против… и теперь ты видишь, что я был прав. Я не способен построить Орден. Я не знаю, как, и я не знаю, надо ли. Я живу сейчас в деревне – знаешь, почти что Орден, только разве что без каких-то там стремлений. Живем дружной большой семьей, работаем вместе, отдыхаем вместе, празднуем, горюем, хороним – все вместе. Это мой дом, там мое место…

Он говорил и не мог остановиться, словно была жизненная необходимость доказать праведность своих слов, и не кому-то, пусть даже Алику, а самому себе. Говорил – и становилось как будто бы легче.

– Ты гораздо больше подходишь на роль Командора, Алик. Ты хороший, добрый, умный, целеустремленный, у тебя есть лидерские качества – ты сможешь, если только перестанешь постоянно оглядываться на меня. Я не тот, кто вам нужен, и тем более я не тот, на кого стоит оглядываться, честно. Ты можешь все сам, без меня. Я помогу, чем смогу, правда, я очень мало чего могу – но если кому-то надо будет спрятаться, в деревне точно не найдут…

– Стас, ты не имеешь права, – по позвоночнику пробежала ледяная дрожь ужаса, когда он услышал этот голос: холодный, безэмоциональный… словно зачитывающий приговор. – Ты дал надежду. Ты дал веру. Ты дал цель. Ты дал идею. Ты в ответе за это. Уйдешь – предашь даже не нас. Предашь самого себя. Все, во что ты верил и ради чего жил. Хочешь ты этого или нет – но ты Командор. Ты стал им, когда повел нас за собой. Ты наш символ, и не тебе решать, оставаться ли им.

– Но что делать, если Орден не нужен мне? – горько спросил Стас. Больше всего ему сейчас хотелось даже не умереть, а вовсе никогда не рождаться на этот свет.

– Ты можешь посмотреть мне в глаза и сказать, что Орден тебе не нужен?

Повисло молчание.

«Если рубить все и сразу, то рубить сейчас. Но это та грань, за которую я еще не готов зайти. Пока – не готов».

– Не знаю.

– Будешь знать – ты в курсе, как меня найти.

Скрипнула резина, чуть слышно загудел мотор, зашуршала гранитная крошка под колесами – и через полминуты все стихло. Осталась только одна мысль: «Кого я только что убил?»

Он вернулся в деревню под утро. Поставил Солнечного в конюшню, автоматически развесил амуницию, задал овса, проверил, все ли в порядке, и пошел к дому. Во дворе остановился, огляделся – здесь каждый сантиметр земли был его. Не принадлежал, просто был его. Земля, трава, дом, хозяйственные пристройки, квохчущие в курятнике птицы, старая телега, на которой надо было менять колеса, согнувшаяся под тяжестью плодов старая яблоня… Все это было его.

Он тихо вошел в дом, открыл чулан, достал хлеб, два кольца колбасы, четверть круга сыра и кусочек масла, сложил в мешок, вышел на крыльцо, остановился.

На востоке медленно и величаво поднималось солнце, заливая золотым и розовым бледное небо. Невдалеке темнел лес, из которого он вышел два с лишним года назад – едва живой, никому не нужный и неожиданно оказавшийся нужным здесь. От дома было не слышно, но он знал, что на поле шелестит еще не пожатая рожь, прекрасная рожь, колосок к колоску, в этом году рожь на славу…

Тихо ступая, на крыльцо вышла Олеся, закутанная в простыню. Встала рядом, обняла, с тревогой заглянула в глаза.

– Пойдем домой, – беззвучно, одними губами произнесла она.

Стас глубоко вдохнул и выдохнул.

Лямки мешка выскользнули из ослабевших пальцев.

– Да. Пойдем.

Часть третья

III. I

Не ходи по ночам в этот город —

Там живут безголосые звери.

– Вероника, сходи, скажи, что скоро сядем, – бросив взгляд на экран, сказал пилот.

Стюардесса молча кивнула и вышла из кабины.

Не открывая дверь, она заглянула в салон через маленькое окошко, снаружи казавшееся обычным зеркалом. Пассажирка сидела в кресле у окна, поглаживая пальцами стакан со свежевыжатым ананасовым соком, который она потребовала в начале полета, но до сих пор даже не прикоснулась к нему.

Вероника три года работала в компании «Ласточка», чьей специализацией были сверхсрочные перелеты на небольших, но очень быстрых самолетах бизнес-класса – такое своеобразное авиатакси. И за эти три года она насмотрелась самого разного – стюардесса сопровождала в рейсах поп-звезд, политиков, спортсменов, скучающих миллиардеров и многих других. Но никто из них не вызывал у Вероники таких смешанных чувств. Она одновременно восхищалась пассажиркой, ненавидела ее, боялась и… было что-то еще, практически неуловимое, но отравляющее сам воздух. Быть может, ледяная чуждость, ощущение которой оседало на коже всякий раз, когда Вероника вынуждена была оказаться в салоне?

Пассажирка была молодая, лет двадцати пяти на вид, мулатка с гладкими и тяжелыми черными волосами, молочно-шоколадной кожей, огромными, в пол-лица, темными глазами. Лицо ее странным образом сочетало в себе африканские и европейские черты: слишком тонкие для африканки губы, прямой и изящный нос, но в то же время – форма черепа и разрез глаз, не свойственные европейским женщинам. Она носила чешскую фамилию, интернациональное имя, деловой костюм и портативный комп в сумочке. Она была странная. И Вероника ее боялась.

– Наш самолет заходит на посадку, – сказала стюардесса, переборов себя и войдя в салон. – Через пятнадцать-двадцать минут вы будете на земле.

– Хорошо, – кивнула мулатка, не удостоив Веронику даже взглядом. – Заберите стакан.

Вероника выполнила приказ и поспешила покинуть пассажирку.

Санкт-Петербург встретил Киру Пражски холодным моросящим дождем и устойчивым запахом перемен. Быстро пройдя упрощенную таможню, она вышла на улицу и огляделась.

За ее спиной высилось здание аэропорта, мерцала огромная надпись «Меридиан». На площади перед зданием теснились флаеры авто-такси – индивидуальные, парные, семейные, грузовые, уходили в небо серебристые конструкции метростанции, за авто-такси стояли такси обычные, причем как новые флаеры, так и старые автомобили. И повсюду были люди. Много разных людей. Носильщики, таксисты, представители отелей и гостиниц, прилетевшие, улетающие, встречающие, провожающие…

Заметив промедление молодой женщины, явно только что прибывшей и, судя по кажущемуся со стороны растерянным взгляду, оказавшейся в этом городе впервые, к ней подлетел парень лет двадцати, одетый в форму таксиста.

– Добрый день, вас приветствует компания «Lighting», и мы со скоростью света доставим вас в любую точку города! – оттарабанил он по-английски.

– То есть не более чем через секунду после того, как я сяду в ваш флаер, я окажусь, допустим, на Исаакиевской площади? – приподняла бровь Кира. Говорила она по-русски, с едва заметным неопределимым акцентом.

– Э-э-э… – растерялся парень. – Ну, это образно. Но у нас и правда самые быстрые флаеры из всех, какие только есть в таксопарках.

– Благодарю, но меня интересует стандартный маршрут, – покачала она головой, направляясь в сторону авто-такси.

Крохотный индивидуальный флаер, едва ли метр в ширину, отозвался на прикосновение к сенсору вспышкой экрана.

– Здравствуйте, вас приветствует городская служба автоматического такси. Пожалуйста, выберите адрес из списка или введите его вручную или голосом.

– Сенная площадь.

– Принято. Стоимость поездки – семьдесят пять евро. Пожалуйста, выберите способ оплаты…

Спустя пару минут юркая желтая машинка выруливала со стоянки. Кира затребовала у управляющей программы режим односторонней прозрачности и, удобно расположившись в не слишком мягком, но и не жестком кресле, оглядывалась вокруг, пытаясь составить свое впечатление о городе, в котором ей предстояло провести немало времени. Одновременно с визуальным осмотром она следила за интерактивной картой Петербурга, по первому же требованию развернувшейся на голографическом экране.

На несколько километров в стороны от Авиационного шоссе раскинулась гигантская стройка. Кира не могла ее видеть – шоссе с обеих сторон огораживали пластиковые щиты, призванные укрыть от гостей города не слишком приглядное зрелище – но трехмерная спутниковая карта позволяла рассмотреть все достаточно детально. За полосой стройки находился пустырь, отделявший будущий новый район от трущоб, с которыми правительство города боролось уже десятки лет, но никак не могло окончательно расправиться. «А все из-за излишнего гуманизма – подумала Кира. – Хорошо, что мир постепенно отходит от этих глупых идей. Всего-то – рота спецназа, получившая приказ «не щадить никого и ничего», и от серых развалин, как и от их обитателей, не останется и воспоминания».

Стремительно пролетев по шоссе, флаер ворвался в город. Московский проспект, каменная громада ворот, носящих то же название, сверкающие неоновые вывески – броские, раздражающие. Полоска Обводного канала, промелькнувшая за окном, по-видимому, служила некоей границей – кричащий неон пропал, сменившись более мягким, нераздражающим светом, а чуть дальше подсвеченная реклама и вовсе пропала, исчезли блестящие стеклянные здания, дома стали строже, величественнее и гораздо старше. Фонтанка – флаер сбросил скорость, и Кира успела даже прочесть название мостика: Обуховский.

Негромко пискнула система, флаер остановился, приоткрыв дверцу.

– Вы прибыли в пункт назначения: Сенная площадь. Благодарим, что воспользовались нашими услугами…

Не дослушав, женщина коснулась сенсора.

– Новый адрес: пересечение Кинотеатральной улицы и Большого проспекта Петроградской стороны.

– Неверный адрес, – безразлично отозвалась программа. – Приносим наши извинения, но маршруты автоматического такси ограничены…

– Стрелка Васильевского острова.

– Принято. Стоимость поездки…

Через пятнадцать минут Кира вышла из флаера у Дворцового моста. С толикой интереса окинула взглядом Ростральные колонны, полюбовалась Петропавловкой. Сверившись с картой, нашла нужный ей небольшой отель, прошла метров триста в направлении Нового моста, без труда заметила проекционную вывеску отеля.

Оплатив неделю в одноместном люксе, женщина отправилась в конечную точку ее сегодняшнего маршрута: небольшое плавучее кафе, медленно курсировавшее по Неве. Одна из прелестей данного заведения заключалась в том, что оно давало возможность за чашечкой кофе или легким ленчем оглядеть часть достопримечательностей Санкт-Петербурга и в любой момент сойти на берег у Эрмитажа, Петропавловки, Адмиралтейства… Но Киру виды города хоть и интересовали, но не сегодня.

Обычно она выбирала столик у окна, но в плавучем кафе пришлось изменить привычкам – просто за неимением окон на верхней палубе. Сев у самого борта, она просмотрела электронное меню, высветившееся на поверхности стола, едва женщина опустилась на диванчик, выбрала говяжий стейк с брокколи, засахаренные ромовые вишни и капучино и с интересом стала ждать – ей было любопытно, кто принесет заказ: живой официант или опять какой-нибудь робот.

Официант оказался живым, предупредительным и ненавязчивым. Последнее из его качеств в глазах Киры являлось самым ценным – она совершенно не хотела с кем-либо разговаривать, даже по делу. Разве что с самой собой или же с городом.

– Так вот ты какой, Петербург, – тихо сказала женщина, аккуратно снимая ложечкой молочную пену. – Что ж… с тобой можно иметь дело.

Город ей одновременно и нравился, и не нравился. Киру раздражала гипертрофированная контрастность районов, гротескная подчеркнутость разности социальных слоев, между которыми лежала пропасть, не снившаяся Средним векам, чрезмерная, но в то же время такая несовершенная автоматизация всего и вся. Начиная от авто-такси, снабженных спутниковым навигатором, подробнейшими картами каждого района, универсальным автопилотом, но неспособных двигаться вне заранее прописанных маршрутов, и заканчивая совершенно ненужным в небольшом кафе электронным меню, убивающим половину старинного очарования исторического центра города. В то же время Кира была в полном восторге от строгих черт города, от отсутствия в его линиях аляповатости и пошлой яркости, которыми грешила напыщенная и напрочь лишенная любого изящества Москва, от его подчеркнутой, но не показушной аристократичности. Благородное спокойствие закованной в гранит Невы, пронзительность стрельчатых очертаний зданий, державное величие Исаакиевского собора, прекрасная дерзкость бросающего вызов небу Адмиралтейства, дружелюбное покровительство ангела на Александринском столпе, надежная стойкость черных узорчатых оград и непоколебимость бесчисленных мостов… И тут же – невероятный уют небольших улочек, пасторальный покой Михайловского сада, мирная фамильярность Марсова поля…

Нет, Петербург определенно нравился Кире все больше и больше с каждой проведенной в нем минутой. И ей даже было немного жаль, что она приехала сюда ломать многолетний уклад его жизни. Быть может – ломать до основания, стирая в пыль каждый камень и воссоздавать город заново из пепла.

– Ты – город-феникс, Петербург, – прошептала она серому небу.

Ты ведь все равно восстанешь, правда?

III. II

Не смотри теперь на небо,

Недоступное в смятеньи…

Холодный игольчатый свет проникал сквозь тонкую ажурную занавеску, дробясь на тонкие лучики. Высвеченные луной белесые пятна медленно-медленно ползли по белой ткани простыни, обрисовывавшей контур округлых бедер спящей Леси.

Стас, не шевелясь, лежал на спине и следил за мучительным в своей осторожности движением света. Первое пятнышко минут десять назад наползло на мизинец и до сих пор не добралось до промежутка между пальцами. Стас знал, что свет подвижен, но не мог различить взглядом его перемещение, и это странным образом успокаивало.

Когда пятнышко миновало указательный палец, застывшая тишина стала мучительной. Стас осторожно, стараясь не потревожить Лесю, встал, обернул простыню вокруг бедер и вышел на крыльцо.

Индиговое, темное почти до черноты небо искрилось мириадами звезд. Яркие лучистые, туманно-бледные, крохотные игольчатые, большие сияющие, едва различимые и запредельно далекие – они равнодушно смотрели на маленького человека, стоящего на крыльце своего маленького дома и с иррациональной надеждой взирающего на них.

Прикрыв глаза, Стас на мгновение представил себе то, о чем отказывался думать уже давно: полыхающее ослепительными огнями небо, звенящий, зовущий в неведомое голос…

– Нет, – прошептал молодой человек. – Нет…

Обессиленный эмоциональной вспышкой, на миг лишившей его воли, он опустился на ступеньку. Не глядя, протянул руку – за перилами крыльца лежала початая пачка сигарет и спички.

Горячий дым проник в легкие, Ветровский почувствовал, как кружится голова, и в очередной раз сказал себе, что эта сигарета – последняя в его жизни, но продолжил курить. Подлое подсознание немедленно подбросило образ: хмурый и задумчивый человек в инвалидной коляске, раскрытое окно, позабытая сигарета, дымящаяся в пальцах, пепел падает на пол, но человек не замечает этого – он смотрит в окно и не видит ничего за ним. Он просто ждет. Пока еще – ждет.

Стас нервно, в три затяжки, закончил сигарету, бросил окурок в кострище.

– Что мне делать, а? – горько спросил он у немых и равнодушных звезд.

Звезды молчали.

Тогда Ветровский встал и пошел на задний двор. Прошлую неделю все мужики с деревни собирались на вырубку деревьев за вторым полем – пора было заготавливать дрова на зиму, но он еще не брался за распил и колку огромных чурок.

Когда золотистые рассветные лучи расцветили облака нежными розовыми оттенками, Стас едва стоял на ногах от усталости, но половина дров, распиленная и поколотая, ровными рядами лежала в поленнице.

К озеру идти было лень, и молодой человек ограничился тем, что разделся и опрокинул на себя пару ведер холодной воды – смыть пот и взбодриться.

Леся хлопотала на кухне, на плите скворчала чугунная сковорода, исходили густым ароматом только что приготовленные сырники, горкой высившиеся на тарелке. Стас прошел в комнату, натянул свежие штаны, накинул, не завязывая, рубаху и только тогда сел за стол. Девушка даже не повернула к нему головы – она быстро-быстро орудовала длинным ножом, нашинковывая капусту тончайшими полосками.

– Лесь, садись завтракать, – как можно мягче сказал Стас. – Не убежит от тебя капуста.

– И правда, не убежит, – пробормотала она еле слышно. – Жаль, что ты – не капуста.

– В смысле?

– Неважно. Не обращай внимания.

Все так же не поворачиваясь к нему, Олеся дошинковала кочан и вышла из кухни. Через пять минут она вернулась, на лице поблескивали капельки воды – умывалась. Но покрасневшие и припухшие глаза никакое умывание не могло скрыть.

Стас хотел обнять ее, но поймал взгляд девушки – и передумал.

– Ты ложись, – сказала она после еды. – Полночи топором махал…

– Просто не спалось, – солгал Ветровский. – Лесь, ну какое «ложись»? Мы же за грибами хотели.

– Я лучше сегодня с девочками за ягодами схожу, а ты ляг, поспи хоть немного. Завтра пойдем за грибами.

Спать хотелось, и он не стал дальше возражать.

Но когда Леся, взяв ведро для ягод и сверток с блинами – перекусить в лесу – быстро поцеловала его в щеку и ушла за подругами, Стас почему-то не лег. Прошелся по дому, внимательно все оглядывая, заметил, что доска крышки погреба как-то криво лежит – снял крышку, подумал, отодрал все верхние доски, приладил заново, стараясь не наделать новых дырок гвоздями. Утеплил края погребного проема в полу, поставил на место крышку, огляделся в поисках новых дел. Может, ступеньку на лестнице заменить?

– Хозяйничаешь? – спросил неизвестно когда появившийся Дед.

Стас выдернул неподатливый гвоздь, бросил его в коробку, поднял взгляд на гостя.

– Угу. Ступенька протерлась, меняю.

Дед подошел, придирчиво разглядел ступеньку, лишившуюся пока что только одного гвоздя, хмыкнул. Взял из коробки гвоздь, забрал у Стаса молоток и двумя скупыми, точными движениями загнал его на место.

– Пошли, – сказал он.

Ветровский молча подчинился и только уже за воротами – надо столбик поправить, что-то он чуть покосился – спросил:

– А куда?

Дед тяжело вздохнул.

– Ко мне. Разговаривать. И не смотри ты так на этот столб, ровнее он стоять не будет.

– Почему?

– Потому что некуда ровнее!

Дома у Деда Стас бывал нередко и каждый раз поражался совершенно невозможному, на его взгляд, сочетанию стерильной чистоты и феерического бардака. Топор на столе, ящик с картошкой посреди кухни, неровный ряд глиняных горшков на подоконнике, кипа исписанной бумаги на холодной печке, придавленная сверху деревянной кружкой из-под кваса, – и при всем этом можно есть хоть с пола, нигде ни пылинки, ни пятнышка.

Одним движением скинув одеяло со стола на лавку и швырнув топор в угол, к печи, Дед, не оборачиваясь, бросил Ветровскому:

– Садись.

Стас молча сел, положил руки перед собой на стол. Дед посмотрел на него внимательно, вздохнул, вышел из комнаты. Через пять минут вернулся, держа в руках деревянный поднос с бутылкой, двумя стопками, миской квашеной капусты, неровно нарезанным салом и краюхой хлеба. Переставил нехитрую снедь на стол, сел напротив, тут же наполнил стопки.

– Пей.

– День же… – неуверенно возразил молодой человек.

Дед нахмурился.

– Пей давай.

Стас послушно выпил, тут же схватился за капусту – самогон был ядреный.

А Дед уже снова наливал.

– Между первой и второй… в общем, ты понял. Пей.

Стас выпил.

– А теперь рассказывай.

– О чем?

– Что с тобой творится.

– Все в порядке.

– Ты мне зубы не заговаривай. Ты дом когда строил? В прошлом году. Какая, к черту, ступенька протерлась? Вчера пахал, сегодня ночь не спал – приспичило, значит, среди ночи дрова порубить. Леська за ягодами пошла, так вместо того, чтобы спать лечь, – ты дом латать принялся, когда это на хрен не надо дому. Значит, надо тебе. Значит, не вымотавшись до предела, заснуть не можешь. Я прав или не прав?

– Правы, – уныло согласился Стас.

– Ты мне не выкай, знаешь, что не люблю этого, – нахмурился Дед, наполняя стопки. – Пей давай. Так вот, ты – молодой, сильный, здоровый парень. Откуда у тебя бессонница? В твоем возрасте парни по ночам не спят только по двум причинам: либо от неразделенной любви, либо от разделенной. Неразделенная – это всяко не про тебя, а если бы дело в разделенной – то ты не топором, а кое-чем другим всю ночь махал бы. Значит, третий вариант. Он вообще молодым здоровым парням, тем более – на свежем воздухе, не свойственен, но ты ж у нас особенный…

Сначала Стас хотел обидеться, но Дед молчал, и любопытство взяло верх.

– Какой еще третий вариант?

– Думаешь много! – рявкнул Дед и наполнил стопки. – Рассказывай давай, что там тебя гложет.

Ветровский выпил, закусил салом с хлебом, помолчал.

– Я не знаю, с чего начать. Даже не представляю.

– Когда не знаешь, с чего начать – начинай с начала. К примеру, как тебя на самом деле зовут?

– Станислав.

– Славка, значит?

– Нет, Стас. Станислав Вениаминович Ветровский.

– Приятно познакомиться. Всеволод Владимирович Меркурьев, – совершенно серьезно сказал Дед. – А чего Лешкой представился?

– Я не представлялся, я бредил. Вы решили, что меня так зовут, а я не стал переубеждать – хотел прошлое отрезать вместе с именем.

– Ну, я что-то в этом духе и предполагал. Почему именно Леша, кстати?

– Так моего друга звали…

Стас начал вспоминать. Вспоминать – и рассказывать. Иногда он ненадолго умолкал, но Всеволод Владимирович тут же задавал какие-то уточняющие вопросы по уже рассказанному, и приходилось вспоминать что-то еще и еще, и еще… молодой человек сам не заметил, как поведал Деду все. Совсем все, ничего не утаив и, кажется, даже ничего не забыв. Когда он замолчал, солнце клонилось к закату, а бутылка опустела, хотя Стас совершенно не чувствовал себя не то что пьяным – даже слегка нетрезвым. Дед, заметив это, принес вторую бутылку и велел рассказывать дальше. И Стас рассказал про день в городе: про парня с девушками, избившего мать одной из них, про молодого человека, испугавшегося, когда Стас попросил у него сигарету, про роботов-уборщиков и неумолимую поступь прогресса, про десятки тысяч евро на праздник в честь гонщика Формулы-один и про урезание финансирования детских домов, про принудительную эвтаназию… И, конечно же, про Алика.

– Вот ты все говоришь – не хочу в город, не хочу уходить, не хочу еще чего-то… А хочешь-то ты чего?

– Любви, счастья и мира во всем мире, – совершенно искренне сказал Ветровский, отстраненно удивившись тому факту, что язык немного заплетается.

– Ну так вперед. Дерзай. Исходи не из того, чего ты не хочешь, а из того, чего хочешь. Сравнивай, что для тебя важнее. И поверь мне, гораздо проще делать то, что ты не хочешь, ради того, что хочешь, чем наоборот.

– Наоборот – это не делать то, что не хочешь, чтобы не делать того, что хочешь? – с трудом сообразил Стас.

Дед вздохнул.

– Да, примерно.

Стас проснулся затемно. Привезенные из города часы показывали половину четвертого утра, за окном светилась нахальная полная луна, периодически скрывающаяся за облаками, но спустя какие-то несколько минут вновь выглядывающая. Леся спала рядом, обиженно отвернувшись и обняв подушку. Ветровский тихо встал, вышел на крыльцо, закурил.

– И ни черта ты не последняя, – сказал он сигарете. – Всеволод Владимирович прав – нет хуже, чем обманывать самого себя.

Он решил. Осталось только определить, когда…

А что тут определять? – взорвался в глубине сознания давно забытый Стек. Все продумано и просчитано до мелочей, включая дорогу и количество еды, которую надо взять с собой. О легализации он знал достаточно, чтобы с ней не возникло проблем, тем более что вся информация о нем, включая отпечатки пальцев, снимок сетчатки и ДНК была уничтожена в день побега нанятыми Костой хакерами. Деньги… денег почти не было. Но при известной экономии должно хватить на дорогу до Питера.

Докурив, молодой человек бросил окурок в кострище и тихо вернулся в дом. Быстро оделся, забросил в мешок свернутый плед, тяжелый нож-тесак, пригодный даже для рубки не очень больших дров, пару коробков спичек, хлеб, несколько колец колбасы, сыр и сделанную из тыквы флягу с брусничным морсом. Взглянул в последний раз на Лесю и вышел.

В окнах дома Деда теплился свет. Мгновение подумав, Стас решительно свернул с дороги, постучал – дверь открылась через несколько секунд.

Дед внимательно окинул раннего гостя взглядом, вздохнул – не то одобрительно, не то осуждающе.

– Все-таки решился, – сказал он. – Ну что ж, заходи, попрощаемся. Я тут кое-что для тебя подготовил.

«Кое-чем» оказались тоненькая пачка разномастных купюр на сумму тысяча двести евро и помятая, чуть оборванная с краю бумажка. Бумажку Дед расстелил перед собой на столе, помусолил старый, обломанный карандаш. От денег Стас попытался было отказаться, но был резко оборван на полуслове:

– Это мое личное, еще с тех, давних времен осталось. Я пару раз менял в банке, чтобы не отказали потом из-за того, что устаревшие деньги. Бери, мне они не нужны, а ты без них даже документы не получишь. Не говоря уже о том, что тебе надо купить билет на поезд, да и неплохо бы какую-нибудь одежку приличную. Так что вопрос закрыт. Скажи лучше, на какое имя будешь регистрироваться?

– Да на то же, на свое… – растерянно ответил Стас.

– Рискованно.

– Почему? В базах никакой информации обо мне нет, это я точно знаю.

– А если с кем из старых знакомых нежелательных пересечешься?

– Так они меня и в лицо при желании узнают. Всеволод Владимирович, я не хочу менять имя. Оно… слишком много значит для меня. В конце концов, это все, что осталось от отца.

– Запомните, молодой человек – от дорогих нам людей остаются не памятники на могилах, фамилии в паспортах и старые фотографии, а память. Как ее хранить – это уже дело десятое, – строго сказал Дед.

Но Стас заупрямился.

– Я не хочу менять имя.

– Ладно, ладно, будь по-твоему. Так и запишем.

«Падтвирждаю что ето мой сын станислав. Написал двацать шестово сентября две тыщи семдесят пятово года Вениамин Ветровский».

Имена и фамилия были написаны большими, тщательно вырисованными буквами.

– А это зачем? – изумился Стас, изучив корявую записочку.

– Положено. Абы кого не легализуют – надо приложить от родственников или соседей записку. Ерунда, конечно – кто угодно может такую писульку состряпать – но бюрократы, ты ж понимаешь…

– Понимаю. Но… эти ошибки – не слишком ли?

– Стас, ты знаешь, что у нас в деревне трое вообще писать не умеют? – вздохнул Дед. – Теперь знаешь. Так что все прокатит. Деньги тоже возьми – тебе пригодится. Я так понимаю, в Озерске ты не останешься, поедешь в Питер, а билет на поезд денег стоит. Да и за легализацию придется заплатить, чтобы не промурыжили тебя до конца года, а то они могут. Кстати, взятку давай с колбасой. И не больше сотни.

– Как это – с колбасой?

– Как-как… ты же благодарен господину инспектору за то, что он на тебя время свое потратил, и все такое. Благодарить можно нашей вкусной домашней колбаской, натуральной. А колбаска – в бумажке. И в той же бумажке – другая бумажка. Там уже по ситуации смотри – если вдруг будет так, что инспектору сегодня брать деньги не с руки, по нему видно будет. Ты тогда смущайся и говори, что, мол, извините, для сохранности прятал. Ладно, все, проваливай, – внезапно сменил тон Всеволод Владимирович. – И чтоб быстрее было – бери Солнечного своего ненаглядного. В Озерске у близнецов оставишь, а Андрей завтра поедет масло торговать и заберет.

– Спасибо, – только и смог сказать Стас.

– Давай топай, – хмуро кивнул дед.

Он придержал коня на том же холме, где останавливался взглянуть на деревню перед встречей с Аликом. Но в этот раз оборачиваться не стал – закрыл глаза, вспоминая каждую деталь: широкие утрамбованные дороги, ровные заборы, покрашенные краской разных цветов, небольшие, но просторные дома, резные наличники на окнах, огороды на каждом заднем дворе… Большой амбар для зерна, огромный общий погреб, где висели колбасы, стояли банки с зимними заготовками и ящики с овощами, длинное здание, поделенное на коровник и свинарню, отдельно стоящую небольшую конюшню и «гараж» с телегами, санями и возом, курятники… Собственный, своими руками выстроенный дом, лестницу, где так и не поменял ступеньку, украшенные резьбой подвесные шкафчики, большой сундук, обитый жестяными полосами, удобную – куда там всяким специальным синтетическим матрасам! – кровать, на которой без труда поместились бы четверо.

Лесю Стас постарался не вспоминать. Он не понимал, как можно попросить прощения за то, что влюбился – но не смог полюбить. Не знал, как объяснить, почему уходит. Не представлял себе, как смог бы посмотреть ей в глаза и сказать, что они больше не увидятся.

На чьем-то дворе прокукарекал петух, и Стас послал Солнечного в рысь. Он так ни разу и не обернулся.

Ветровский добрался до города в рекордно короткие сроки – в полдень он уже видел светло-бурое марево, стоящее над грязным, серым массивом зданий. Быстро разыскав Леву, он отдал ему Солнечного, сказав, что Андрей приедет за мерином к вечеру, и долго прощался с полюбившимся конем. Скормил завалявшуюся в котомке морковку и пару яблок, расчесал пальцами гриву, потрепал по шее – и, развернувшись, пошел прочь.

– Регистрация права на однодневное нахождение в городе без чипа проводится на въезде, – недовольно огрызнулся молодой, но уже какой-то потертый, серокожий лейтенант в поблекшей от частых стирок форме.

– А мне не регистрацию, – как можно простодушнее улыбнулся Стас. – Мне это, надо гражданином стать.

– Что?!?

– Ну, по программе… Типа, можно прийти к вам и получить все, что надо, чтобы гражданином стать, – повторил Стас, снижая яркость улыбки. Теперь он выглядел все так же приветливо, но чуть смущенно, а улыбался уже не уверенно, а чуть заискивающе. – Ну, чип там и все такое…

– И что тебе в деревне не сидится? – искренне удивился лейтенант. – Свежий воздух, продукты свои, не чета городской синтетике… Ладно, садись. Я оформлю бланк, и с этим бланком пойдешь в четвертый кабинет, поставить печати. Потом вернешься.

Бегать из кабинета в кабинет, и не только в пределах административного здания, пришлось до самого вечера, причем лейтенант, проникшийся симпатией к угостившему его вкуснейшей телячьей колбасой «деревенскому увальню», честно предупредил, что впереди еще как минимум недели две такой волокиты. Стас немного приуныл – он надеялся уехать из Озерска через несколько дней. На жалобное «а побыстрее – никак?» лейтенант чуть помялся, спросил еще колбасы, и подсказал, что даме из четвертого кабинета тоже хочется и вкусненького, и красивенького. На следующее утро – ночь Ветровский провел на берегу озера, у маленького костерка – он ввалился в кабинет к даме с огромным букетом роз и тортом, состроил с десяток обаятельных улыбок, угостил колбаской с бумажкой, и все вместе это таки подействовало: дама сдержанно улыбнулась и предложила зайти завтра – может, случится чудо, и все успеют сделать.

Заранее оплаченные чудеса бюрократии имеют свойство и в самом деле совершаться – не стал исключением и этот случай. Весь день Стас провел в беготне по городу с очередными бумажками, на сей раз – последней их порцией, и к шести часам вечера стал счастливым обладателем тонкой пластиковой карточки с его голографией, фамилией, именем, отчеством, датой рождения и отметкой о гражданстве. Он знал, что впоследствии эта карточка обрастет еще целой кучей информации – правда, не нанесенной на пластик, а записанной на внутренние электронные схемы. В тот же вечер он нанес визит в небольшой магазин одежды.

– Здравствуйте, – бросил он с порога, еще толком не разглядев продавца.

– Ой, – сказала продавец. – Здравствуйте!

Это оказалась та самая женщина, которую избивал у подъезда ублюдок в костюме супергероя из комикса и которой Стас помог добраться до квартиры.

– Небольшой это город, что можно вот так случайно встретиться, – улыбнулся молодой человек.

– Ну, не Москва, конечно, и даже не Ростов, но все же побольше деревни. – Она тоже улыбнулась в ответ, но смотрела настороженно. – Я могу чем-нибудь вам помочь?

– Да, конечно! Мне нужны… гм, джинсы, легкая рубашка, пара футболок, белье и кроссовки или сандалии.

– В общем, вас надо одеть с ног до головы.

– Именно!

Минут десять прошло в поиске подходящих моделей – размер продавец с опытом определила на глаз совершенно безошибочно. Спустя еще столько же времени Стас стал обладателем серо-голубых джинсов «с потертостями», белой рубашки-поло, светло-бежевых сандалий из дешевой псевдокожи, нескольких пар трусов и носков, трех легких футболок без рукавов и в качестве подарка – легких шортов чуть выше колена. Цены в магазинчике оказались просто смешными, и Ветровский, понимая, что такой подарок судьбы ему едва ли в ближайшее время попадется на пути, особенно – в Питере, углубился в выбор свитера, кроссовок и куртки.

– Привет, мам. Тебе долго еще? – раздался знакомый голос, и молодой человек обернулся.

В магазин вошла та самая девушка, которая удержала его от немедленной расправы над пьяным «супергероем». Стас узнал ее только по огненно-рыжим волосам и голосу, а присмотревшись, не смог сдержать удивления – настолько она сейчас была не похожа на ту, что обнимала избивавшего ее мать парня, прямо на улице откровенно приставая к нему. Недлинные волосы придерживал тонкий черный обруч, одежда по-летнему легкая, но совсем не откровенная, макияжа на лице практически нет. Но самой разительной переменой был взгляд. В тот день это был взгляд дешевой потаскушки, готовой за проход на вечеринку и несколько коктейлей раздвинуть ноги. Сейчас – взгляд молодой, не по годам серьезной девушки, очень уставшей и… противной самой себе. Последнее Стас уловил болезненно отчетливо, но так и не смог понять – то ли давно молчавшая эмпатия дала о себе знать, то ли он просто узнал это выражение, прячущееся в уголках глаз от чужого взгляда, но всегда видимое самому себе.

Настроение делать покупки отчего-то пропало – он, не глядя, взял один из ранее отобранных джемперов, простую черную куртку из водоотталкивающей материи, серые кроссовки и подошел к кассе.

– Здравствуйте… – растерянно сказала девушка. Стас кивнул, выкладывая все выбранное на прилавок.

– Четыреста пятнадцать евро, – подсчитала продавец. Пока Ветровский расплачивался, рыжая сноровисто разложила покупки по пакетам. Не удержавшись, молодой человек бросил быстрый взгляд на девушку. Все-таки какая же она была красивая…

Поблагодарив, он собрал пакеты и вышел. И совсем не удивился, когда рыжая вышла вслед за ним.

– Подождите, пожалуйста! Я… я просто хотела поблагодарить за то, что вы тогда хотели помочь…

– Тогда вы называли меня на «ты», – холодно заметил Стас. Он сам не знал, откуда в нем эта отстраненность, это желание держать дистанцию – слепое, нерассуждающее, напуганное.

– Простите меня. Я была напугана и хотела, чтобы это побыстрее закончилось.

– Это вообще нормально в вашем городе – то, что тогда случилось? – гораздо резче, чем хотелось, спросил Стас.

– Да. Те, у кого есть деньги, – они могут все. Те, у кого денег нет, – ничего не могут. Пока сидишь тихо, не высовываешься – не трогают. Если чего-то от тебя хотят – лучше дать желаемое, иначе может быть очень плохо. Или вы думаете, я из-за денег…

Он внезапно понял, что девушка находится на грани истерики. И не придумал ничего лучше, чем мягко положить руку ей на плечо, мысленно представляя исходящий из ладони поток тепла.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Вера…

– Нет, Вера. Я так не думаю. И твоя мать не думает. Она все прекрасно понимает, поверь мне. Но все же вам лучше переехать в другой район, если есть такая возможность – когда слишком долго находишься рядом с грязью, она прорастает в тебя.

Не в силах думать о том, что и зачем он только что говорил и делал, Стас выпустил девушку и быстро пошел прочь от магазина, чувствуя спиной пекущий взгляд. Ощущение этого взгляда не отпускало его еще долго…

Ночь Ветровский провел в дешевом мотеле на окраине города, где за дополнительную плату смог вымыться, побриться и привести в порядок волосы. По приезде в Питер надо будет «потерять» инфокарту и сделать новую, уже с приличной голографией.

Когда утром он пришел на процедуру чипирования, чистый, одетый во все новое, подстриженный, его сначала даже не узнали. Пришлось снова нарочито по-деревенски коверкать речь.

В полдень он приобрел билет на вечерний поезд до Ростова, а остаток дня провел в небольшом виртуал-клубе, выясняя хотя бы в общих чертах, как изменился мир в его отсутствие. И нельзя сказать, что узнанное его хоть сколько-то обрадовало.

Без четверти девять Ветровский ступил на подножку стреловидного вагона, а ровно в двадцать один час поезд тронулся, навсегда, как он думал, унося его из Нового Озерска.

Через два часа – Ростов, автоматические кассы и билет на ночной поезд до Петербурга – поезд был транзитный, делал большой крюк, в пути был почти семнадцать часов, и билеты на него стоили сравнительно недорого. Стас сознательно выбрал именно этот вариант, хотя мог поехать напрямик – билеты наличествовали, да и денег хватало. Но ему нужно было снова привыкнуть к мысли, что он – Станислав Ветровский, обычный гражданин Российской Федерации, наверное – будущий студент, а никак не деревенский парень Леша, в глаза не видевший типологию Юнга, зато прекрасно разбирающийся в тонкостях уборки ржи и специфике ухода за домашней скотиной.

Питер встретил Стаса суетливым Ладожским вокзалом [9], серым мелким дождем, поездами новой конструкции, жмущимися под крышу людьми и дьявольским запахом ностальгии. Ветровский купил в кассе метростанции карточку на день поездок без ограничений и несколько часов просто ездил по городу, от станции до станции, без какой-либо системы пересаживаясь с линии на линию. Выходил у Нового моста, шел пешком до Каменного острова, подолгу стоял у самой воды, впуская в себя город, проникаясь его особенной, ни на что не похожей атмосферой и вспоминая, вспоминая, вспоминая…

Конечной остановкой в маршруте Стаса стала Институтская. Он нарочно медленно спустился по лестнице, игнорируя эскалатор, растеребил сигарету у ограды ВИПа, купил бутылку минеральной воды в мини-маркете напротив, и только когда тянуть время дальше стало совсем невыносимо, быстрым шагом направился к детскому дому номер три.

И здесь тоже произошли изменения. Пожалуй, единственные положительные изменения, которые Ветровский видел за последние дни. Здание, на капитальный ремонт которого у Ордена так и не хватило денег, явно было восстановлено. Свежая краска, новая ограда – высокая, надежная, невычурная, но красивая, будка охранника у автоматических ворот, начинающие желтеть деревья – Стас мог даже издалека сказать, какой из молодых кленов, чьи листья еще только подернулись золотым и багряным кружевом осени, он сажал своими руками. А вот те тоненькие березки, шелестящие на ветру, они с Женькой и Виктором выкапывали за городом, чтобы дети могли сами их посадить. Сколько же воспоминаний теснилось здесь, за кованой решеткой, в сердце!

Тряхнув мокрыми, липнущими ко лбу волосами, Стас подошел к охраннику.

– Здравствуйте. Я к Гонорину.

– Добрый вечер. Вам назначено?

– Нет, но он меня ждет.

– Покажите документы, пожалуйста.

– Вот. Только одна просьба: нельзя ли не сообщать Алику Николаевичу мое имя? Мы давно не виделись, но он будет рад меня видеть, и я хотел бы сделать сюрприз. – Стас улыбнулся обаятельнейшей из всех своих улыбок, и это подействовало – пусть с явным нежеланием, но охранник согласился.

Сюрприз? К черту сюрпризы! Стас обязан был видеть реакцию Алика на его возвращение. Самую первую, самую искреннюю. И для этого Алик не должен был ждать его.

Стучаться Ветровский не стал – собрал в кулак всю свою решимость и толкнул дверь.

Алик был именно таким, каким он увиделего то ли несколько дней, то ли вечность назад: хмурый и задумчивый, он сидел у раскрытого окна, в пальцах дымилась сигарета, а взгляд был устремлен куда-то за пелену дождя, в неведомые никому на Терре дали.

– Алик, – негромко позвал Ветровский.

Гонорин вздрогнул, обернулся – сигарета выпала из пальцев, по покрытому ламинатом полу рассыпался пепел.

– Стас…

– Прости меня, – просто сказал Стас, чудовищным усилием заставляя себя не отводить взгляд. – Прости меня, если можешь.

– Стас… – Алик тоже не отводил взгляда, и в его глазах Стас снова обретал силу жить, стремиться, верить… Летать! – Я знал, что ты вернешься.

– Да. Я вернулся.

III. III

Можно верить и в отсутствие веры,

Можно делать и отсутствие дела [10].

Здесь все пропиталось болью и смертью – стены, потолок, пол, двери и окна, мебель, одежда. Смертью и болью пахло, смерть и боль звучали в воздухе, смерть и боль ощущались кожей, смерть и боль бросались в глаза, куда ни взгляни, привкус смерти и боли прочно поселялся на языке, стоило только отворить тяжелую дверь и перешагнуть обшарпанный порог. На новичков это действовало угнетающе, но она давно привыкла – сложно не привыкнуть, проводя здесь двадцать четыре часа в сутки.

Тренькнул будильник, напоминая, что наступило время обхода. Тяжело вздохнув, она поднялась на ноги, накинула прозрачный от ветхости халат, некогда белый, а сейчас бледно-серый от частых стирок, взяла со стола распечатанный список и вышла из ординаторской. Строго говоря, список ей не был нужен: она помнила всех больных своего отделения в лицо, помнила, кого как зовут, и главное – у кого какой диагноз, а вся текущая информация, вроде результатов анализов и обследований, наносилась на доски в палатах. Но привычка – страшная сила, и идя на обход, она всегда засовывала в карман сложенный вчетверо лист бумаги.

В первой палате было тихо. Она осторожно толкнула дверь, уже зная, что увидит – последние три дня Алла Войнова кричала, не переставая, и тишина могла означать только одно.

Худенькое тельце скорчилось на продавленной железной сетке кровати. В широко распахнутых светлых глазах отражалась… радость. Спокойная, доверчивая радость ребенка, которому больше не было больно. Сорванная с руки в предсмертной судороге капельница медленно роняла на пол мутно-розовую жидкость – пальцы машинально нащупали зажим, ни к чему пропадать лекарству, пусть даже и такому бессмысленному. В конце концов, других все равно нет и не будет.

– Алка умерла, – тихо сказала Оля, садясь на кровати и глядя своими огромными темными глазищами. – Кричала, кричала, а потом умерла. Я тоже умру, да?

Прикусив губу, Мила подошла к девочке, погладила ее по лысой голове.

– Нет, Оленька. Ты не умрешь. Ты уже почти здорова и завтра тебя заберут домой.

– Правда?

– Ты же знаешь, я всегда говорю только правду.

– Вы обещали Алле, что за ней придет ангел. А она просто умерла, – тихо сказала девочка.

– Никто не умирает «просто». За всеми приходят – или ангелы, если человек хороший, или бесы, если плохой. Просто их нельзя увидеть – их видит только тот, за кем они приходят, понимаешь?

– А я увижу того, кто за мной придет?

– Конечно, увидишь. Лет через семьдесят. А пока ложись и спи – тебе нужны силы, чтобы окончательно выздороветь и поехать домой.

– А что будет с Аллой?

– Ей теперь будет только хорошо. Она же на небе…

– Я тоже хочу на небо… Там не будет больно, и там у меня снова будут волосы, и мама тоже там… наверное. Как вы думаете, ее забрал ангел или бес?

– Тебе лучше знать. Она была хорошая?

– Не знаю. Я не помню ее.

– Тогда ложись и спи, а мама тебе приснится. Это ничего, если ты утром не вспомнишь, это бывает – мы часто не помним свои сны. Но мама тебе обязательно приснится, и утром ты поймешь, где она. И… я думаю, что на небе.

Уложив Олю, Мила осторожно закутала мертвую Аллу в одеяло, взяла худенькое, совсем легкое тело на руки и вышла из палаты. Негоже детям спать в комнате с покойницей, а санитары придут только утром.

Закончив обход, Мила вернулась в ординаторскую. Сегодня была милосердная ночь – из восьмерых безнадежных ушли шестеро. И еще трое просто умерли, неизвестно от чего именно. Если бы было оборудование и реактивы для анализов, если бы была возможность нормально обследовать несчастных детей, если бы были хотя бы какие-нибудь лекарства – был бы шанс. А так…

Заперев дверь, врач открыла настенный шкафчик. Достала бутылку, стакан, не глядя плеснула граммов пятьдесят, подошла к зеркалу. На нее смотрела немолодая женщина с короткими седыми волосами, преждевременными морщинами, горьким изгибом губ и почти ничего не выражающим взглядом. Мила усмехнулась, коснулась краем стакана зеркала, залпом выпила, не чувствуя, как спирт обжигает горло. Это был ежедневный своеобразный ритуал – она не пьянела, просто становилось чуть-чуть легче.

В дверь постучали. Быстро закрыв шкафчик, она отперла дверь.

Николай Андреевич сумрачно кивнул в знак приветствия, сразу взял со стола обходной лист, пробежал глазами.

– Одиннадцать человек. Я надеялся, будет больше, – отрывисто сказал он.

Мила отвела взгляд. Слова, казавшиеся такими страшными, не пугали – она знала их настоящее значение. Одиннадцать детей отмучились, больше им не будет больно.

– Я пойду, – сказала она, вешая халат на гвоздик.

– Подожди, – он подошел к двери, запер, прислонился к ней спиной, взглянул на коллегу – пристально, в глаза. – Я хочу сегодня прооперировать Воронова.

– Он безнадежный. Даже если прооперировать, он не протянет и недели.

– Знаю. Но у него здоровые почки.

– Вы проверили?

– Да, еще вчера. Мы сможем спасти Алехина, которому поможет только пересадка. Материал подходит идеально. А Воронов все равно не жилец.

Мила зажмурилась, сжала кулаки, до крови прикусила губу – к этому она не могла привыкнуть до сих пор. Убивать одного ребенка, пусть и обреченного, для того, чтобы спасти другого, у которого еще есть шанс. Разумом она понимала необходимость подобного, но…

– Мне нужны твои руки и твой опыт, – сказал Николай Андреевич. – Я никогда не пересаживал почку.

– Хорошо, – кивнула женщина и, не прощаясь, вышла из ординаторской.

Она жила прямо здесь, в больнице. На верхнем этаже была старая, давно не используемая кладовка, где врач поставила узкую кушетку, стол, стул и тумбочку – а в большем она и не нуждалась.

У себя Мила быстро скинула верхнюю одежду, погасила свет и легла на кушетку. Спать не хотелось, но она знала, что нужно – вечером она должна быть отдохнувшей и сосредоточенной. Быть может, и правда удастся спасти хотя бы Алехина.

Если бы десять лет назад ей сказали, какую жизнь она будет вести сейчас, начальник хирургического отделения Санкт-Петербургского онкологического исследовательского центра только посмеялась бы. У нее было все – прекрасная должность, любимая работа, обожаемый муж, двое детей, старенькая, но бодрая и здоровая мама, хорошая квартира и возможность помогать людям. Три-четыре дня в неделю она проводила в центре, совмещая исследовательскую работу с операциями, день-два – с семьей, а еще двое суток – в муниципальной детской онкологической больнице. О ее второй работе никто не знал, даже муж и дети. Встав пораньше, Мила садилась в машину и ехала на окраину города, где за огромной помойкой ютилось старое пятиэтажное здание. Выйдя из автомобиля, она со всей возможной осторожностью вынимала из багажника контейнер с лекарствами, украденными в центре, и шла спасать тех, за чью жизнь не платили десятки тысяч евро, но кто заслуживал жизни ничуть не в меньшей степени. Иногда ей казалось, что даже в большей.

Гром грянул в две тысячи шестьдесят пятом.

Оставив машину на парковке, она шла к дому. Сегодня выдался тяжелый день, с раннего утра и до вечера Мила провела в лаборатории, а когда она уже собиралась ехать домой, ей позвонил ее коллега из детской больницы и сказал, что срочно требуется ее присутствие. Едва не попав в аварию и нарушив по пути половину правил дорожного движения, Мила примчалась в больницу, на бегу надевая халат, бросилась в операционную, боясь опоздать… Когда она подходила к своей парадной, стрелки часов показывали без четверти три. Смертельно уставшая, женщина не заметила двух человек на скамейке возле двери, и когда один из них заговорил, она вздрогнула и чуть не бросилась бежать – все же двойная жизнь прививала паранойю.

– Вы – Мила Леонидовна Жемчугова? – спокойно спросил мужчина лет сорока, обладатель совершенно незапоминающейся внешности и темного костюма неопределенного цвета.

– Да, но в чем…

– Пожалуйста, следуйте за нами. Вам не причинят вреда, если вы не станете сопротивляться.

– Кто вы такие? – Голос задрожал от страха.

– Нас послал Виктор Павлович Лейконский. Ему нужно с вами поговорить.

Услышав имя директора центра, Мила чуть успокоилась.

– Вы знаете, который час? Почему он не мог вызвать меня днем, когда я на работе?

– Пожалуйста, садитесь в машину и ни о чем не спрашивайте. Виктор Павлович все вам объяснит.

Виктор Павлович и правда объяснил. Очень коротко и доходчиво. Поздоровавшись с вошедшей, он сразу протянул ей средней толщины папку. Мила взглянула на первые же бумаги – и упала в кресло, держась за сердце. Это были отчеты людей, следивших за ней в течение двух месяцев. Где и с кем была, во сколько приехала, во сколько уехала, кого оперировала, сколько времени провела в бесплатной больнице… сколько и каких препаратов вывезла из центра.

– Вы ведь понимаете, что это ваш приговор? – спросил Виктор Павлович, отпоив Милу успокоительным. – Факта кражи и последующей перепродажи лекарств достаточно, чтобы как минимум со скандалом вышвырнуть вас из центра, лишив всех научных степеней и обеспечив волчий билет – после такого увольнения ни одна уважающая себя медицинская организация не возьмет вас на работу даже уборщицей.

– Я не продавала лекарства… – пролепетала сквозь слезы Мила. – Я просто хотела помочь детям…

– Это вы будете на суде рассказывать и доказывать. Если, конечно, мы не сможем договориться по-хорошему.

– Чего вы хотите? – В этот момент ей казалось, что она готова на все.

– Взаимовыгодного сотрудничества, только и всего. Я согласен уничтожить папку и никогда более не вспоминать об этом инциденте, больше того – не стану вам препятствовать в вашей деятельности, вне зависимости от того, чем она продиктована, нелепой благотворительностью, в которую я не верю, или же вполне понятным желанием заработать побольше. Вы же…

Мила слушала Лейконского, с каждым его словом холодея от ужаса и твердя себе, что это просто дурной сон, что она проснется и все это кончится, она спокойно пойдет на работу, а через пару дней кошмар вовсе сотрется из памяти. Но Виктор Павлович все говорил, а Мила все не просыпалась.

– Дети в этой бесплатной больнице никому не нужны. Их родители не могут даже оплатить им достойное лечение, и как бы ни старались энтузиасты – этих детей не спасти. Нет лекарств, нет оборудования, нет нормальных врачей – ничего нет. Они заранее обречены. В нашей же клинике лежат детишки из нормальных состоятельных семей, и их родители готовы платить большие деньги за спасение своих отпрысков. То, что я говорю, может показаться дикостью, но подумайте сами – вы будете заниматься все тем же, чем и раньше, только получать за это куда большие деньги. Все, что от вас требуется, это забирать здоровые органы ненужных детей и пересаживать их нужным.

У нее началась истерика. Мила кричала, отталкивала пытавшегося вколоть ей сильное успокоительное Лейконского, грозила судом… в конце концов Виктору Павловичу удалось сделать инъекцию. Спустя десять минут Жемчугова, отупевшая от препарата и страха, сидела все в том же кресле, а директор центра снова говорил:

– Я предлагаю один раз, Мила Леонидовна. Я не прошу вас дать ответ прямо сейчас – вы можете подумать до завтра и решить. Предложение очень щедрое, я вас уверяю. Вы получите хорошие деньги, спасете жизни – ну а дети из бесплатной больницы, они все равно обречены. Даже если случится чудо и они выживут сейчас – подорванное лекарствами и химиотерапией здоровье, жестокая жизнь, полуголодное существование, которое влачат их нищие родители… Эти дети все равно умрут. Так пусть их смерть послужит кому-то на пользу. Это ваш звездный час, Мила Леонидовна, это ваш шанс – так не упустите же его! Скандальное увольнение – или же работа, которая обеспечит вам безбедную жизнь?

Ее уволили через два дня. В суд Лейконский подавать не стал, только потребовал, чтобы воровку лишили ученых степеней и чтобы она вернула центру стоимость украденных лекарств. Сумма была астрономическая. Миле пришлось обменять просторную четырехкомнатную квартиру на Петроградке, доставшуюся по наследству от деда, на трехкомнатную халупу в панельном доме на окраине, чтобы выплатить долг. Она начала пить, много пить, муж подал на развод и быстро добился своего – забрал детей и заставил вновь разменять квартиру, выменяв себе и детям довольно приличную двухкомнатную, а бывшей жене и ее матери – комнату в коммуналке. Жемчугова несколько раз бросала пить, пыталась устроиться на работу – но Виктор Павлович выполнил свою угрозу: ее не брали даже медицинской сестрой. Перебиваясь случайными заработками – то уборщицей, то посудомойкой, то домработницей, – она кое-как выживала в течение двух лет. Потом умерла мама – тихо и быстро, и Мила окончательно утратила волю к жизни. А еще через полгода встретила Николая Андреевича, с которым работала в бесплатной больнице. Видя плачевное состояние старой знакомой, он привел ее в дешевое кафе, накормил, категорически отказавшись покупать спиртное, и выслушал ее историю. А потом предложил работать в их больнице. И Мила согласилась.

Комнату Жемчугова продала, вырученные деньги отдала на приобретение хоть какого-нибудь оборудования и закупку лекарств для больных детей. С тех пор она жила в переоборудованной кладовке, работала по шестнадцать часов в сутки, делая все возможное, чтобы спасти ненужных детей, так хотевших жить и совершенно не виновных в том, что они родились в бедных семьях.

Только погрузившись с головой в жизнь бесплатной больницы, Мила поняла, какой ужас там творится. Маленькие пациенты умирали каждый день. Умирали в мучениях, потому что обезболивающих не было. Дети гибли из-за невозможности быстро диагностировать заболевание; их, уже умирающих от рака, приводили пьяные родители, жалуясь на то, что «чертов спиногрыз орет круглые сутки, скажите, это он притворяется?»; их подбирали у дверей больницы, брошенных и ненужных никому на всем свете. Главврач делал все возможное, пытаясь найти хоть какие-нибудь средства для больницы, и ему это даже удавалось – Мила не хотела знать, какой ценой. Она слишком хорошо понимала, каково это – убивать ребенка, пусть даже действительно обреченного, для того чтобы спасти другого, у которого еще есть шанс. Первый раз она провела такую операцию на второй год работы в больнице и в тот день напилась до потери сознания. Зато маленькие пациенты все же выздоравливали. Пусть не все, но все-таки показатель смертности был значительно ниже, чем в других больницах.

Сейчас Миле было сорок семь лет. Она выглядела на пятьдесят пять, числилась обычным хирургом, жила в каморке при больнице, получала смешную зарплату, которую тратила преимущественно на лекарства для детей, была обречена оставаться в одиночестве до конца жизни, каждый день сражалась со смертью, и не чувствовала себя несчастной. Она делала свое Дело, делала его хорошо, отдавая себя без остатка спасению детей. Она продолжала свои исследования – да, теперь не было тех возможностей, какие предоставлял центр, но что-то Мила еще могла и до сих пор надеялась, что когда-нибудь сможет создать настоящее лекарство от рака. За это открытие ей простится все былое, ей восстановят ученую степень, предоставят финансирование для продолжения исследований – и она обязательно потребует также финансирования хотя бы этой больницы. Вера в то, что когда-нибудь у нее обязательно получится, давала женщине силу жить, работать по двенадцать-шестнадцать часов, продолжать свои изыскания, оставляя на сон четыре часа, и не опускать руки.

Если бы только не постоянные смерти пациентов, Мила Леонидовна, наверное, даже считала бы себя счастливым человеком.

III. IV

Прыгнуть с крыши навстречу

ночному шоссе

Недостаточно, чтобы научиться летать.

За стеной разговаривали. Очень тихо, голоса едва можно было различить – но Стас даже не пытался расслышать, о чем идет речь. Во-первых, считал, что подслушивать личные разговоры друзей неэтично – равно как и вообще чьи-либо разговоры, а во-вторых, ему не нужно было слышать разговор для того, чтобы знать его содержание.

За стеной разговаривали о нем. Закрывая глаза, Стас мог в деталях представить себе, как это происходит: Инга сидит по-турецки на подоконнике, касаясь спиной окна, опершись локтями о колени, а подбородок опустив на переплетенные пальцы. Она внимательно смотрит на мужа, периодически сдувая падающую на глаза тонкую рыжеватую прядку, почти что незаметно кусает губы. Женька ходит от стола к стене и обратно, иногда подходит к холодильнику – глотнуть холодного молока, смачивая пересохшее горло, – и возвращается к вытоптанному уже маршруту. И говорит, говорит, говорит…

Говорит в пользу Стаса. Пытается его понять, пытается его оправдать. Не перед Ингой, нет – Инга взрослая и умная женщина, понимающая других людей получше, чем недоучившиеся психологи, она-то как раз понимает мотивы поступков Ветровского, понимает его бегство, его желание остаться в тихом пруду спокойной и стабильной жизни. Единственное, чего она не понимает, – почему он вернулся. Почему отказался от дома, семьи, покоя. Ради чего? Идеалы? Он отрекся от них слишком давно, чтобы теперь они могли казаться достойной мотивацией.

Инга почти все понимает и уверена, что остающееся за скобками «почти» еще поймет, причем в ближайшем времени. Она молчит, кусает губы, смотрит на Женьку. А Женька продолжает говорить, оправдывать, объяснять – конечно же, не Инге. Самому себе.

«Он не мог вернуться раньше – преследование, опасность, нужно было переждать».

Два с половиной года? Даже не смешно. Его перестали разыскивать еще весной семьдесят третьего, когда со дня побега не прошло и месяца. Как можно разыскивать беглеца, даже не зная, как его зовут и как он выглядит? Хакеры крылатого уничтожили всю информацию, касающуюся заключенных корпорации «Россия», хранившуюся на собственных серверах филиала. Больше того – взломав государственный сервер, они добрались до файлов рабов «России» и уничтожили данные не только на беглецов, но еще на полторы сотни выбранных случайно заключенных. И неизвестно каким путем, но эта информация, пусть даже в несколько искаженном виде, попала к рабам петербуржского филиала. Началась тотальная путаница и неразбериха, осужденные на долгий срок вырезали чипы и перевирали свои данные, выдавая себя за вообще несуществующих людей, требовали освобождения, уменьшения срока, компенсации за переработку… Филиал едва не закрыли из-за всего этого. О Станиславе Вениаминовиче Ветровском, сиречь заключенном номер четыре-шесть-два-два-ноль-восемь-один-три-один-пять, внутренний номер тридцать два-шестнадцать-семь, никто даже не вспоминал в этой суете. Руководство корпорации стремилось замять скандал, а не отлавливать беглых рабов, тем более что они не знали не только их имена, но и даже приблизительное количество. Так что Стас мог спокойно вернуться в Питер еще два года назад. Ну, пусть не так быстро – но уж осенью семьдесят третьего года точно. Он не вернулся.

«Он не знал, что его не разыскивают».

Знал. Коста четко разъяснил, что сделали нанятые им хакеры, и сам назвал время, необходимое для того, чтобы все успокоилось: несколько месяцев. Стас знал, что он может вернуться.

«Он боялся, что ему не к кому возвращаться».

Так легко утратить веру в тех, кто уже доказал, что верен ему? Даже не попытаться вначале навести справки, а потом уже решать, кто отрекся, а кто нет? Просто взять – и решить, что друзей больше нет, что все забыли про него, что он никому не нужен, и «возвращаться не к кому»? И снова – не смешно.

«Он не мог вернуться потому, что не было денег».

Стас с самого начала, с первого своего месяца в деревне знал, что, если он захочет уйти, его не будут держать. Знал, что, если он пойдет к Всеволоду Владимировичу и объяснит ему свою ситуацию, тот даже деньгами поможет. Как, собственно, в результате и получилось.

«Он не мог возвращаться, не имея документов».

Документы можно было получить максимум за три месяца, в чем совсем недавно удалось удостовериться.

«Он не мог оставить деревню потому, что его держал некий долг».

Да не было никаких долгов, кроме тех, которые он мог либо отдать, либо забыть! Разве что Леся… Но ведь он все равно бросил Лесю! Было бы только милосерднее сделать это раньше, намного раньше, пока юная влюбленность простой и искренней деревенской девушки не переросла в более серьезное и зрелое чувство. Можно еще сказать о долге людям, которые спасли его от гибели, – но с ними Стас сполна расплатился, вкалывая за двоих в первое же лето.

«Он пытался построить Орден там, где оказался».

И даже не дал знать тем, кто его любил, что с ним все в порядке, не попытался с ними связаться.

«В деревне не было связи».

Стасу хотелось удавиться. Кто хочет – тот найдет. Если бы он хотел связаться с Орденом – он бы нашел способ с ними связаться. Если Женя хочет оправдать беглого Командора в собственных глазах – он его оправдает. Вот только надолго ли хватит такого самообмана? Вот только может ли Стас выдерживать любящие взгляды, которым он позволял лгать самим себе – позволял только ради сохранения собственного авторитета в их глазах?

«Наверняка есть что-то, чего мы просто не знаем!»

Да, есть. Вся горькая истина, все объяснение поступка Стаса заключалось в том, что Стас струсил и отрекся. Заставил себя забыть Орден, отказаться от мечты, бросить тех, кто поверил ему, кто пошел за ним.

Он предал их. И за компанию – самого себя.

Женя не мог этого понять, он не смог бы в это поверить и он не способен был это даже представить. В отличие от Инги, которая прекрасно поняла Стаса на собрании Ордена после памятного разговора с ректором и которая ничуть не хуже понимала его теперь. Вернее, почти понимала.

Он невольно вспомнил события последних нескольких часов. Вспомнил, как пришел в детдом, как все медленнее и неслышнее билось сердце с каждым пройденным шагом, когда он приближался к двери кабинета Алика, вспомнил взгляд друга, в котором мгновенно обрел давно утраченные крылья – но не право на них. Десять минут тишины, когда он стоял на коленях возле инвалидного кресла, обняв Алика и боясь расцепить руки, боясь, что друг одумается, вспомнит, оттолкнет, прогонит и будет совершенно прав. Потом долгий разговор, тихие слова, опущенный взгляд – простишь ли? Уже простил. Но остальные… Как сказать правду? Нет, хуже того. Как сказать правду и быть правильно понятым? Осознание: если не примут, если не поймут, если отвергнут – то это конец. Стас черпал силы в доверии Алика, в несокрушимой, казалось, ничем вере в него – вере, которой был недостоин. Пока что этого хватало. Но если отвернутся все остальные, то Стас не выдержит. Выбор останется, вот только это будет выбор между пулей и веревкой. Потом была встреча с Грандом, потом Алик звонил Алфееву, коротко объяснял произошедшее, и Женька готов был в тот же миг ехать через полгорода, чтобы как можно скорее обнять Стаса, которого уже не чаял увидеть. Переднее сиденье старенького автомобиля, подаренного Жене отцом на позапрошлый день рождения, проносящийся за окном Питер, непрерывный треп Алфеева – об учебе, о работе, об Ордене, о том, что в прошлом году с Ингой поженились, о том, что подобрал с месяц назад бездомного щенка… И снова, снова, снова – как хорошо, что Командор вернулся! Казалось, Женя не замечал даже, какая мука отражалась на лице Стаса всякий раз, когда он слышал в свой адрес это ничем не заслуженное звание. Потом был большой праздничный ужин, приготовленный Ингой за то время, пока ее муж ездил за потерянным другом, торжественно откупоренная бутылка оставшегося еще со свадьбы хорошего вина, и…

И рассказ Стаса – сокращенный, без уточнения причин и мотиваций, сухое изложение фактов, да и то не всех. Раскаяние, перипетии получения новых документов, много ненужной, неважной, бессмысленной ерунды, и появляющееся понимание в глазах Инги, и появляющийся страх разочароваться в глазах Жени. Скомканное окончание разговора, боязнь поймать чужой взгляд – понимающий ли, прощающий ли, неловкое пожелание «спокойной ночи». Просторная, слишком просторная для боящегося оставаться в одиночестве человека, комната. Голоса за стеной – слишком тихие, чтобы их различить, но какая разница, если достаточно просто знать, кто разговаривает, чтобы понять, о чем?

Голоса смолкли, через минуту зашумела вода в ванной. Потом негромко хлопнула дверь спальни Алфеевых, снова зашумела вода, погас свет в кухне, чуть слышно скрипнула дверь – на этот раз Ветровский не разобрал, которая. Выждав для верности еще четверть часа, он встал, натянул футболку и шорты, вышел в кухню – ужасно хотелось пить, но он боялся лишний раз почувствовать на себе понимающий взгляд Инги или оправдывающий – Женьки.

Взяв из холодильника пакет сока, Стас вернулся в гостиную, где ему застелили диван. Открыл окно, сел на подоконник, свесив ноги на улицу, повертел в пальцах сигарету – курить хотелось все сильнее, но должна же быть хоть какая-то сила воли?

С двадцать восьмого – верхнего – этажа открывался великолепный вид, и чем дольше Стас смотрел на раскинувшийся перед ним город, тем ближе подкрадывались тени, которым он запретил приближаться в тот день, когда решил выжить. Тень убийства, тень предательства, тень бессердечности, тень подлости и еще многие, многие тени, от которых он отрекся, став в память одной из них Лешей. Тени принадлежали Стасу Ветровскому, и сегодня, когда он окончательно вернулся к себе, к нему вернулись и тени.

Стас бросил растерзанную сигарету вниз, ощутив укол совести – тоже мне, аарн, даже не мусорить не может. Достал из пачки новую, прикурил, но затягиваться не стал. По тонкой бумаге медленно ползло к пальцам рыжеватое горячее кольцо, оставляя за собой столбик мутного пепла, а Стас продолжал смотреть на город. Он вспоминал.

«Ты потом будешь жалеть о том, что сказал такое. Ты ведь даже не знаешь…»

«С чего ты взял? Я не буду ни о чем жалеть и слов своих назад не возьму! А зачем ты пришел и где пропадал – мне плевать!»

«Ты в самом деле считаешь меня такой мразью, что…»

«В самом деле! И в конце концов… чего еще ждать от такого, как ты? Педик долбаный!»

Смертельная бледность, заливающая лицо, в глазах – боль и неверие, но Стас ничего не видит, он не хочет видеть. Он встает, кричит: «Охрана! Мы закончили, отведите меня в камеру!»

И спустя несколько дней – суд, последнее заседание, на котором все решится. Да, его посадят, и он это знает. Ничего страшного, соберет всю волю в кулак, но все же выйдет на свободу – пусть через пару лет, но выйдет. Два-три года – это ужасно много, когда тебе всего восемнадцать, но вполне терпимо, если подумать о том, что вся жизнь еще впереди. Спокойная, уверенная решимость – он выкарабкается, не подставив больше никого, ну а тот, кто струсил, кто притворялся другом, а оказался мразью… что ж, Создатель ему судья. Стас не сдаст его, но и знать более не желает.

Но всю решимость, всю уверенность, всю волю к победе перекрывает звонкий, спокойный голос человека, вышедшего вперед с тем выражением лица, с каким командиры повстанцев ждали расстрела, перешучиваясь и раскуривая сигары.

«Уважаемый суд, я располагаю доказательствами невиновности обвиняемого по одному из пунктов… Я хочу сказать, что подсудимый невиновен в покушении… подсудимый не мог этого сделать по одной простой причине – это сделал я…»

«Почему вы решили признать свою вину?»

«Есть такое понятие, господин прокурор. «Совесть» называется».

«У вас есть адвокат?»

«Я в нем не нуждаюсь – я полностью признаю свою вину».

«Эта история кажется очень странной…»

«Я требую проверки с препаратом. Я имею на это право».

Когда Лешу уводили, он ни разу не оглянулся, не попытался поймать взгляд Стаса. Ему было очень, очень плохо – сказывались последствия препарата, заплетались ноги, взгляд не мог сфокусироваться, на лбу выступили крупные капли пота, но в глазах по-прежнему читалась уверенность в правильности принятого решения. Леше Канорову не в чем было себя упрекнуть.

А Стас даже не мог уже защищаться. И несправедливый приговор принял с покорностью и благодарностью человека, испытывающего потребность заплатить за собственную ошибку – страшную, преступную ошибку. Непростительную для того, кем Стас пытался быть. Командор Ордена Аарн может ошибиться в действиях, может ошибиться в оценке ситуации, может даже ошибиться в человеке, сочтя его лучше, чем есть, но ни в коем случае не наоборот!

«Надо разыскать того сержанта из отдела тестирования осужденных», – подумал Стас. Поблагодарить – и не за добрые советы, не за то, что благодаря его помощи при тестировании Ветровский попал на более-менее приличное распределение. Поблагодарить за то, что нагрузил сверх меры, и юноша уставал до такого состояния, что не мог думать вообще ни о чем. В том числе – о Лешке. Потом была перевозка, провокатор, сломанное ребро, корпорация, шестнадцатый барак, знакомство с сокамерниками и вскоре – инцидент с Четвертым, после которого стало и вовсе не до воспоминаний о Каноровом.

Стас вздрогнул, выронил обжегшую пальцы сигарету, прикурил новую. Тени за его спиной сжимали свои далекие пока еще объятия, с каждым вдохом подступая все ближе и ближе… Стас узнавал их, а они узнавали Стаса.

Четвертый. Не человек, не качества, не лицо, не поступки – один только безликий номер. Ветровский не помнил, как выглядел покойный старший барака, не помнил, чем он отличался, не помнил ничего – только дикий вопль, вырвавшийся из груди человека за мгновение до того, как разряд тока прошел через его тело, разорвав сердечную мышцу. Хотя нет – еще он прекрасно помнил предшествовавшую сцену. Помнил, как Четвертый хотел убить Десятого за отправленный с ошибкой отчет, помнил, как Четвертый едва не задушил его самого, как чуть не размозжил Восьмому голову монитором – просто за то, что они попались ему под руку. Самооборона, только самооборона.

«Ты его убил?»

«Нет. Я его только толкнул».

Только толкнул. Не убивал. Не виноват. Самооборона. Всего лишь самооборона. Не убийство.

Стас тихо застонал, вжимаясь плечом в стену – как будто стена могла защитить его от призраков!

Он спрятался от призрака Леши, укрывшись сперва в усталости, потом в страхе, потом в решимости выжить во что бы то ни стало и окончательно похоронил в себе тень преданного им человека, когда убил. Он прятал призрак Четвертого все в той же решимости выжить и не сломаться, стать тем, кто падает, но поднимается, гнется, но не ломается. Он прятал образы сохранивших верность ему друзей-аарн, раз за разом повторяя себе им самим же придуманную ложь: «Без меня им будет проще, я приношу беду, я навлеку опасность, им лучше быть самим, я испачкал руки в крови и не могу быть в Ордене, они могут сами, сами, сами…» Лгал себе – и оставался в деревне сперва до осени, потом перезимовать, потом до лета, а потом страда, уборка урожая, а потом надо достроить дом, а потом зарядили дожди, а потом снова зима…

Призраки молчали в глубине его души, и Стас в какой-то момент даже поверил, что они оставили его. Да, оставили – пока он платил за то, что совершил. Платил Канорову, нося его имя, платил Четвертому, не пытаясь бороться, подчиняясь обстоятельствам. Но теперь, когда Ветровский осмелился вернуться, вновь назваться своим именем, питать надежду вновь войти в Орден – нет, конечно же, не встать во главе его, но хотя бы просто делать то, что в его силах… Теперь он вернулся, и призраки вернулись к нему.

Самыми страшными были Леша и Четвертый. Тот, кого Стас предал, и тот, кого Стас убил. Но были и другие, много других… Отчетливее всех помнились те, кого он просто подвел, и те, кто пострадал из-за него. Бедная Вика, которая верила в него, но вынуждена была уйти из Ордена, чтобы не разрываться пополам, Антон, потерявший своих друзей и единомышленников по Ордену из-за того, что не поверил в виновность Стаса, и многие, многие другие. Еще была Леся, маленькая глупая девочка, влюбившаяся в красивого парня и решившая, что он не лжет, он и правда будет с ней, и на ближайшем празднике урожая они, краснея и держась за руки, подойдут к Деду, чтобы тот сказал, когда сможет объявить их семьей, а не только любовниками, ведущими совместное хозяйство. Да, еще был Дед. Дед, который, что бы он там ни чувствовал «с самого начала», все же надеялся, что сильный, работящий, честный парень, имеющий неплохие задатки лидера, останется в деревне – и как знать, быть может, даже займет его, Дедово, место, когда сам Дед уже не сможет руководить поселением.

И был Орден. Алик, Женя, Инга, Азамат, Виктор, Гранд, Саша и Саша. Восемь человек, которым он не имеет права смотреть в глаза. Восемь человек, и некоторые из них до сих пор считают, что он, вернувшись, возглавит Орден и все пойдет по-прежнему. Хуже всего, что в числе этих некоторых – Алик. Вот кто достоин повести за собой Орден! Но Алик верит в Стаса, Алик простил Стасу то, что прощать нельзя, и… И Алик не простит, если Стас откажется.

Тупик. Он не имеет права встать во главе Ордена, и не имеет права отказаться.

Пронзительно взвыла сигнализация внизу, Ветровский вздрогнул, едва не свалившись с подоконника. Посмотрел на давно погасшую сигарету, аккуратно убрал ее в пачку – завтра выкинет. Бросил взгляд в небо – тяжелое, затянутое мутными тучами.

– Что мне делать? – тихо спросил он.

Ответ пришел сам, естественный, страшный, простой. И Стас мгновенно понял – других вариантов нет просто потому, что их нет и быть не может. Истина – всегда разная, но иногда она одна. И ответ был истиной, единственной и абсолютной.

В последний раз вдохнув прохладный сентябрьский воздух, он вернулся в полную притихших призраков комнату, растянулся на диване.

Ответ был найден, и пока что больше не было ничего, о чем следовало бы беспокоиться. Завтрашний день решит все, а пока… пока можно просто отдохнуть.

Стас улыбнулся хмурому небу, закрыл глаза и почти мгновенно провалился в сон.

III. V

Время погибель множит,

Но возвратясь – найдешь.

Чем ближе становилась цель, тем отчетливее он видел дальнейший к ней путь. С каждым прожитым не зря днем, с каждым пройденным отрезком долгой и тернистой дороги, с каждым переведенным на надежный, с отрицательными процентами, швейцарский счет миллионом, с каждым новым гражданином еще несуществующей страны он приближался к цели. И чем дальше – тем больше цель казалась ему не Раем, Землей Обетованной и Эльдорадо в одном флаконе, а жадным безжалостным зверем с разверстой пастью, способным поглотить в одно мгновение любого, кто встанет на пути ищущего Зверя.

Он гнал от себя эти мысли, и Зверь отворачивался, уходил, растворялся в тумане, позволяя вернуться золотой мечте о стране. Да, Олег все еще мечтал о ней – став целью, мечта не перестала быть мечтой. Страна, где каждый сможет все, где каждому дадут образование, которого он заслуживает, где каждый займет место, которого он достоин и на котором сможет раскрыть себя максимально полно. Страна, где не будет алкоголиков, наркоманов, моральных уродов, служителей культа потребления, безмозглых людей-свиней, одним словом – выродков. Страна, где каждый, желающий быть счастливым, сможет им стать. Мечта, к которой Олег Черканов шел каждый день и каждый миг своей пока еще недолгой жизни. Мечта, которая была совсем уже рядом и никак не теряла полупрозрачный ореол таинственности и бестелесности, свойственный мечтам. Не теряла, пока не приходил раз в неделю или две жадный Зверь, требующий пищи, и его зловонное дыхание не начинало вращать ветряную мельницу, на которую Олег должен был бросать кровавые подношения. Он не хотел – но тогда Зверь наклонял голову, смотрел на него очень светлыми глазами цвета чайной розы, а потом открывал пасть, и в оглушительном реве рассыпалась на куски прекрасная страна мечты.

Если бы Олег мог еще раз убить Дориана Вертаска, он, не задумываясь, сделал бы это.

Зверь приходил во снах, и Олег научился предсказывать его визиты – зная о скорой встрече со Зверем, он принимал сильное снотворное и выпивал несколько бокалов коньяка. Это средство давало три часа крепчайшего сна без сновидений, и Зверь не мог пробиться сквозь такую защиту – но Зверь умел ждать, и Олег три или четыре дня напивался перед тем, как лечь спать. Зверю надоедало ждать, он уходил – но через неделю или две возвращался.

И чем дальше, тем чаще он приходил.

Утром все было иначе. Утро стирало следы Зверя, и при дневном свете думать о нем становилось как-то смешно. Взрослый же человек, успешный – а по ночам от кошмаров шарахается. Сходить, что ли, к анонимному психоаналитику? В последнее время они стали популярными – многие готовы были выложить кругленькую сумму за возможность разобраться в своих проблемах при помощи профессионала, которому можно рассказать даже о том, что источник этих самых проблем – погибшая по неосторожности клиента проститутка. Профессионала, которому можно рассказать вообще все – ведь он не видит пациента, слышит искаженный прибором голос, не знает имени и фамилии пришедшего к нему человека. Хотя определенный риск все же имелся – ходили слухи, что некоторые из таких психоаналитиков сотрудничают с полицией.

Утром известный бизнесмен Олег Андреевич Черканов завтракал, просматривая новости – как города, страны и мира, так и новости своей компании. Потом ехал работать – не в офис, в офисе он почти не бывал. Нет, переговоры всегда лучше проводить на нейтральной территории. Олег никогда не ленился разузнать, чем интересуется потенциальный партнер, сотрудничество с которым было ему нужно, и приглашал собеседника именно туда, где тот мог бы получить максимум удовольствия. Конная прогулка в лесопарке, ленч на прогулочном катере по рекам и каналам Петербурга; обед в изысканном ресторане, знаменитом своей кухней; партия в теннис или бильярд; визит в один из лучших баров города, где могли смешать любой, даже самый сложный коктейль… Но никто и никогда не мог сказать, что ужинал вместе с господином Черкановым. Нет, ужин и ночь принадлежали его Делу, настоящему делу, ради которого только и затевалась вся возня с корпорацией. Олег встречался с теми, кто впоследствии должен был встать во главе нового, созданного им самим мира, с теми, кто уже шел по его пути, с теми, кто был для него ценнее всех миллионов на швейцарском счете.

В штабе организации «Мир» жизнь кипела круглые сутки. Здесь всегда работали, разговаривали, обсуждали, придумывали, изобретали, тут же проверяли, тестировали, реализовывали и пожинали плоды – или же расплачивались за ошибки. Многие оставались ночевать здесь же, в жилом блоке штаба, а некоторые и вовсе переезжали, не желая отвлекаться от работы. Конечно же, это были не простые исполнители – только ученые, программисты, управляющие из числа тех немногих, кому Олег доверял… насколько он вообще умел доверять.

А еще здесь бывал Кречет. Высокий, худой, молчаливый, с черными волосами и глазами, с огромным крючковатым носом и рваным шрамом на шее, его боялись – или хотя бы опасались – почти все. За исключением Олега. Олег в свое время немало постарался, чтобы превратить гордого и вольного горца в своего послушного цепного волка, и ему это удалось: Кречет скорее позволил бы порвать себе горло, чем не выполнил приказ. Кречета Олег вызывал редко – он не хотел кормить Зверя лишний раз. Но иногда приходилось. Иногда кто-нибудь вставал на его пути, не желая уступить дорогу, не поддаваясь ни на соблазны, ни на угрозы. Тогда Олег вызывал Кречета и называл ему имя. Кречет хищно улыбался, показывая сточенные желтые зубы, кивал, забирал заранее оставленный на краю стола пакет – он признавал оплату только наличными – и уходил. В течение недели, если не были поставлены другие сроки, Олег из новостей узнавал о разбойном нападении, или несчастном случае, или… в зависимости от ситуации. И главное – он точно знал, что ему за это ничего не будет. Даже если найдется особо смелый, наглый или просто глупый следователь, который догадается выстроить цепочку и понять, кому могли мешать умирающие бизнесмены, политики, общественные деятели, он не сможет вычислить главного заказчика.

Эту идею Олег почерпнул в той части полученной с дориановского блока информации, которую хакерам все же удалось вскрыть. Идея заключалась в том, чтобы создать не одну огромную, а несколько не очень больших конкурирующих между собой корпораций, которые на самом деле принадлежат одному человеку – по сути, являющемуся монополистом в выбранной отрасли. Видимая конкуренция позволит, во-первых, держать цены на продукцию на нужном уровне, во-вторых, подстегнет деятельность работников, вынужденных придумывать что-то новое для того, чтобы не остаться за бортом, а в-третьих, отведет подозрения от подставных владельцев любой из корпораций – ведь Кречет устранял мешавших каждому из них, таким образом, связать серию убийств в одну нить не представлялось возможным.

Сегодняшний день ничем не отличался от большинства таких же, обычных и даже обыденных дней. Вчера Олег до четырех часов утра вел переговоры с лондонским агентством по продаже в собственность земель в старых, заброшенных нынче франко-британских колониях, в частности в Южной Америке, на территории бывшей Бразилии. Сделка должна была состояться в условиях строжайшей секретности, в качестве места заключения договора стороны выбрали тихий, спокойный, надежный Берн, и уже на следующей неделе Олег должен был стать обладателем нескольких десятков тысяч гектаров земли, которые перейдут в его собственность полностью, то есть перестанут быть частью колонии другого государства. Закончив переговоры, Черканов отправился домой, где проспал три часа и в восемь утра был уже на ногах. Позавтракав и ознакомившись с новостями, он открыл электронный органайзер – и секунд десять не мог понять, в чем дело: страничка сегодняшнего дня была девственно чиста. Где-то два-три раза в год подобное случалось – дела, запланированные на этот день, Черканов успевал уже сделать, а другие задачи, которые умная машинка могла бы перенести на этот день, еще не требовали его непосредственного участия. Таким образом, у Олега возник незапланированный выходной – впрочем, других у него не бывало.

Редкий случай следовало использовать с максимальным результатом. Молодой миллионер умел отдыхать, хоть и не очень любил, предпочитая проводить время с пользой для дела. Но иногда тело и разум требовали отдыха, и тогда он звонил в один из своих любимых закрытых клубов. Сегодня оказался именно такой день, и Олег, допив свой кофе, потянулся за мобилом.

Через пятнадцать минут он вышел из дома.

– В «Water Club» на Михайловской, – бросил он шоферу, садясь на заднее сиденье флаера. – Поезжайте по набережной, и не очень быстро.

Опустив разделительную перегородку из прозрачного с одной стороны стекла, Черканов откинулся на обтянутую натуральной кожей спинку сиденья, коснулся сенсорной панели управления – перед ним вспыхнул голоэкран. Олег невольно вспомнил, в какую сумму обошлась ему вся эта роскошь, поморщился – он сам не нуждался во всем этом, но положение обязывало: дорогой флаер одной из последних моделей престижной германской марки, костюмы по пять тысяч евро, платиновые часы, квартира в историческом центре города, личный водитель…

Просмотрев биржевые новости, Черканов выключил экран, бросил взгляд в зеркало – оттуда на него смотрел светлокожий молодой человек, ухоженный и дорого одетый, на первый взгляд – настоящий представитель «золотой молодежи»… если не вглядываться в светло-голубые, прозрачные глаза, цвет которых резко контрастировал с иссиня-черным оттенком длинных, ниже плеч, волос. В этих глазах можно было прочитать злое презрение ко всему окружающему, твердую уверенность в себе и непоколебимую решимость добиться своей цели любой, абсолютно любой ценой.

Да, ради достижения мечты Олег был готов на все. Последний раз сомнения одолевали его перед тем, как он выстрелил в затылок Дориану Вертаску. Даже пугающий по ночам Зверь не мог отвратить Черканова от выбранного пути. Да, кто-то пострадает, да, кому-то придется умереть, кому-то оказаться на обочине жизни, кому-то лишиться всего. И, быть может, среди пострадавших даже найдется несколько ни в чем не виновных человек, но… лес рубят – щепки летят. Ради достижения благой цели Олег готов был идти на эти жертвы. И шел.

За окном флаера медленно плыл город, величаво текла Нева, скрывшая в своих водах тело Дориана. Черканов отвернулся – он любил эту реку, но только тогда, когда она не напоминала ему о самой первой принесенной его руками на алтарь Зверя жертве. Сегодня был не такой день, и сегодня он ненавидел Неву. И зачем только он сказал водителю, чтобы тот ехал по набережной?

Внезапно что-то привлекло внимание молодого человека. Он обернулся, вгляделся в смутно знакомое лицо – и улыбнулся. В конце концов… почему бы и нет? Как минимум это будет забавно. Как максимум…

– Вернитесь к перекрестку, высадите меня там и ждите звонка, – сказал он водителю.

День выдался отвратительный. После вчерашнего скандала Марина не пошла ночевать домой, осталась у знакомой, а та решила устроить вечеринку, позвала человек десять. Вся веселая компания, подогреваясь алкоголем, а может, и чем-то похуже, веселилась и шумела до самого утра. Марина с большим трудом отбилась от настояний приятельницы «пойти потусить с пиплом и найти себе наконец кайфового чувака», и всю ночь просидела на кухне, готовясь к учебе, благо на работе был выходной. Она уже не раз подумывала, что очень зря не удовольствовалась пятью годами обучения и осталась в аспирантуре, но семестр девушка уже оплатила, и терять деньги было бы очень обидно, да и попросту глупо.

Утром она отправилась в институт – только для того, чтобы узнать, что первых двух пар сегодня не будет, так как преподаватель заболел, а третья пара перенесена на четвертую. Подумав, Велагина поехала в центр: погулять, подумать, быть может – подготовиться к завтрашним занятиям, в конце концов, первые числа сентября выдались теплыми и вполне можно было сесть с ноутбуком на скамейке в Михайловском парке, к примеру.

Но ей не повезло и здесь: когда девушка вышла из метро у Нижнего моста, светило солнце, дул легкий ветерок, шаловливо треплющий выбившуюся из тугого «хвоста» на затылке прядку, по невероятно яркому для осени голубому небу проплывали небольшие белоснежные облака, темная лента Невы подернулась сеткой ряби, жирные раскормленные утки довольно крякали, клянча хлеб у прогуливающихся вдоль набережной прохожих… Но через полчаса, когда Марина была уже за Марсовым полем, налетел сильный и холодный ветер. Облака потяжелели, потемнели, закрыли солнце. Резко похолодало и, кажется, собирался дождь. С опаской косясь на сумрачное небо, Велагина заспешила обратно к метро – попасть под ливень ей совсем не улыбалось.

– Марина? – раздался вдруг за спиной смутно знакомый голос. Девушка обернулась – и изумленно распахнула глаза: перед ней стоял Олег Черканов, ушедший с очного обучения весной семьдесят второго, а в семьдесят третьем экстерном сдавший экзамены за пятый курс. С тех пор она его не видела.

– Олег? Не ожидала тебя тут встретить…

– Да я тоже… не ожидал, – проговорил молодой человек, окидывая собеседницу взглядом. Марина почему-то тут же вспомнила, что блузка слегка помялась, второй год ношеные туфли уже потерты и даже регулярное подкрашивание не придает им вид относительно новых, а маленькие искусственные кристаллы в сережках только самый неискушенный человек может принять за драгоценные камни.

Олег изменился разительно. Велагина помнила его болезненно-худым, всегда одетым в одни и те же брюки и рубашку, еще более старые, чем ее туфли, со слегка затравленным взглядом, вечно ожидающим удара в спину, голодным. Теперь же от того Олега осталась только худоба. Молодой человек был одет в костюм, стоимость которого превышала стоимость недорогого флаера, в перстне на руке сверкал, без сомнения, настоящий бриллиант, часы мерцали благородной платиной, а лаковые модельные туфли, словно только что купленные, ясно показывали, что их обладатель не ходит пешком, и тем более – не ездит на метро.

– Но я очень рад тебя видеть, – улыбнулся Черканов, и Марина уже автоматически отметила ослепительную белизну его зубов, которой можно добиться только в хорошей и дорогой стоматологической клинике. – Что-то погода совсем испортилась… быть может, позволишь угостить тебя кофе? Я знаю неподалеку одно небольшое заведение, там совершенно замечательные пирожные и очень приличный кофе.

Кофе Марина хотела, и даже очень – она успела продрогнуть на пронизывающем ветру, от которого совершенно не защищала тонкая курточка.

Кофейня оказалась очень уютной и безумно дорогой – Велагина вздрогнула, взглянув на один из ценников, но Олега, казалось, это совершенно не волновало: он наизусть продиктовал свой заказ, даже не заглядывая в меню, спросил свою спутницу, что предпочтет она, и, услышав неуверенное «эспрессо», заказал сам какой-то кофе со сложным французским названием и пирожные.

Черканов не обманул – нежный крем был сладким, но не приторным, суфле таяло на языке, сироп обладал приятной кислинкой, бисквит пропитался ровно настолько, насколько нужно, а кофе и вовсе оказался шедевром. Молодой человек легко поддерживал разговор, лишь однажды отвлекшись на звонок мобила, улыбался, шутил – словом, всячески создавал обстановку дружеской беседы. Марина согрелась, согласилась на бокал пряного глинтвейна, уже не думая ни о какой четвертой паре, смеялась вместе с собеседником над его шуточками, с удовольствием вспоминала первые годы обучения…

– А помнишь, как ты мне жизнь спасла? – вдруг очень серьезно спросил Олег.

– О чем ты? – искренне удивилась Марина.

– Начало первого курса. Я тогда сильно простудился, подхватил воспаление легких, лежал дома в бреду – у меня тогда не было денег даже на еду, не то что на врача. А ты приехала, ухаживала за мной, лечила, кормила…

– Конечно, помню, но… по-моему, называть это «спасением жизни» слишком громко, тебе так не кажется?

– Я привык называть вещи своими именами, – продолжил Черканов все так же серьезно. – Если бы не ты – я бы тогда умер. Следовательно, ты спасла мне жизнь. В самом буквальном смысле. И… я ведь так тебя и не отблагодарил. Да и как отблагодарить за такое…

– Перестань, пожалуйста! – возмутилась девушка. – Ты мне тогда тоже очень помог, и вообще…

– У меня есть одна идея, – легко перебил ее Олег. – Так вышло, что у меня сегодня выходной. Правда, случайно получилось, я сам удивился – у меня редко случаются свободные дни. И я хотел пойти отдохнуть в аквапарке. Там здорово, большой бассейн, горки, батут, водные лыжи, есть отдельный бассейн-аквариум, где можно понырять с аквалангом и поплавать среди рыб, и очень хороший бар. Я понимаю, что это звучит несколько нагло, но… может, ты согласишься составить мне компанию?

Конечно, сначала Марина пыталась отказаться. У нее даже не было с собой купальника и полотенца, какой уж аквапарк! Но каждое ее возражение Олег парировал непробиваемым аргументом. Нет купальника и полотенца? Сейчас зайдем в магазин и купим, пусть это будет подарок на день рождения, который был два месяца назад. Слишком дорого, она не может пойти в такой клуб? Олег уже оплатил день, и если Марина откажется, эти деньги пропадут впустую. Надо ехать к четвертой паре? Какая уже пара после глинтвейна, вина и такой замечательной беседы? Это же не экзамен, в самом деле.

Конечно, сначала Марина отказывалась.

Конечно, в конце концов Олег ее уговорил.

При виде подъехавшего к дверям кофейни флаера девушка изумленно вздернула брови. Поняв, что это личный транспорт с личным водителем, покачала головой. Увидев цены в магазине нижнего белья и аксессуаров для купания и пляжа, попыталась было отказаться, но было уже поздно: с твердостью, которой Велагина от него не ждала, Черканов настоял на том, чтобы она выбрала понравившийся ей купальник, и оплатил покупку платиновой картой Государственного банка.

Потом был «Water Club», безукоризненно вежливый администратор, галантно поклонившейся девушке, небольшие отдельные раздевалки, оснащенные по последнему слову гидротехники душевые кабины, огромный бассейн неправильной формы, в дальней и глубокой части которого располагались вышки для прыжков, чуть ближе – горки, отдельной полосой – трамплины и трос для катания на горных лыжах. Отдельно слегка пенилась огромная джакузи, в стороне – что-то вроде водного сада с диковинными растениями, возле джакузи – оплетенная лианами стойка бара…

И ни одного человека, кроме них двоих.

Марина, от удивления забывшая про стеснение, хотела было спросить, почему никого нет, но Олег позвал ее отведать выдержанного испанского вина, потом предложил искупаться, потом показал, как надо стоять на водных лыжах, чтобы не падать – сам при этом он только плавал, и то не очень много, а потом она просто забыла о том, что хотела спросить…

Спустя три часа, наплававшись, напрыгавшись, накатавшись и нанырявшись, уставшая, но безумно довольная, девушка с удовольствием согласилась на предложение немного согреться и отдохнуть в джакузи. Олег вел себя безукоризненно, не позволил ни одного лишнего прикосновения, и даже когда поддерживал Марину за талию, помогая сохранить равновесие при пробном вставании на лыжи, был осторожен и деликатен, явно не желая, чтобы она неверно истолковала его намерения.

Вода в джакузи оказалась теплой и слегка пахла зелеными яблоками, мелкие пузырьки приятно щекотали кожу, а холодное шампанское пощипывало язык. В голове слабо шумело – то ли от плавания на глубине и прыжков с вышки, то ли от выпитого…

Олег расположился рядом, на расстоянии вытянутой руки. Покачивал в руке бокал, на донышке которого плескалось немного коньяка, улыбался в ответ на улыбку Марины, о чем-то говорил… И Велагина вдруг вспомнила свое удивление.

– Никогда не думала, что в аквапарке почти четыре часа может никого не быть, – сказала она.

Черканов рассмеялся.

– Обычно здесь не протолкнуться от посетителей, в любой день недели и в любое время – это лучший водный клуб города.

– А почему тогда сегодня – никого?

– Потому что я арендовал этот зал на весь день, – пожал плечами молодой человек.

Марина потеряла дар речи.

– Но ведь это безумно дорого, – только и смогла она пробормотать спустя полминуты.

– Я очень много работаю, очень хорошо зарабатываю и очень редко отдыхаю. Когда же я все-таки отдыхаю – я не экономлю на отдыхе. Да и в любом случае надо же куда-то деньги девать, – пошутил он, но девушка шутку не оценила.

– Тебе некуда девать деньги? – приподняла она бровь.

Олег на мгновение нахмурился.

– Не то чтобы некуда. Но свободные деньги у меня есть.

– И ты тратишь их на такие развлечения?

– И на них – тоже, хоть и редко. Марина, я вижу, что ты хочешь что-то сказать, но боишься меня задеть. Так вот, я прошу тебя – говори напрямую, – спокойно сказал Черканов, отставляя бокал. – Я не люблю играть в слова и я не обидчив. А твое мнение для меня очень важно.

– Напрямую? Хорошо. – Она на несколько секунд задумалась, формулируя. – Ты помнишь, как ты жил пять лет назад? Голодая, не имея денег даже на лекарства, экономя на всем, на чем только можно…

– Конечно, помню.

– Если у тебя сейчас есть такие огромные деньги, почему бы тебе не тратить хотя бы малую их часть на то, чтобы помочь тем, кто нуждается в помощи? – напрямую сказала Велагина.

– Хороший вопрос, – хмыкнул Олег. – Я попробую ответить. Судя по тому, что ты сейчас привела в пример, ты помнишь, что я был практически нищим. И, предупреждая твой следующий вопрос – нет, я не получил наследство и не выиграл в лотерею. Я поставил себе цель – выбраться из этой отвратительной нищеты – и выбрался из нее. Это было очень сложно, я несколько лет работал по двадцать часов в сутки, не отдыхая месяцами, недосыпая, отдавая всего себя достижению цели. И в итоге – я добился своего. Но если бы тогда, на первом курсе, ко мне пришел добрый дядя и дал бы мне достаточно денег, чтобы более-менее нормально жить, – я вряд ли смог бы так многого достичь. Не было бы достаточного стимула. Знаешь, бывает так, что ко мне приходит кто-то из старых знакомых и просит помочь – дескать, Олег, ты зарабатываешь в год не один миллион, что тебе стоит дать мне в долг на десяток лет пару тысяч евро? Первому, кто пришел за помощью, я дал деньги. И второму тоже. Потом первый пришел опять. Потом в третий раз. Когда он пришел в четвертый раз, я предложил ему работу – хорошую, высокооплачиваемую работу в молодой, динамично развивающейся компании: место, более чем хорошее для человека, даже не закончившего институт. Он тут же начал жаловаться на здоровье, на проблемы, которые не позволяют ему сейчас работать, мол, вот через месяц… Я сказал – хорошо, приходи через месяц, я найду тебе должность с хорошим окладом. Он поблагодарил и спросил: ну, а сейчас-то ты дашь мне денег? Я дал ему денег, но предупредил, что больше не дам ни цента – только работу. И с тех пор я его не видел. Когда ко мне пришел третий проситель, я с ходу предложил ему работу и три тысячи в беспроцентный кредит с погашением от зарплаты. Сейчас он руководит отделом одного из моих предприятий и получает двенадцать тысяч в месяц. Ему – я помог. Первому – только навредил. Понимаешь?

– Да, вполне. Но ты не учитываешь одного.

– Чего же?

– Есть те, кому нужна помощь и кто не имеет возможности помочь себе сам. Например, тяжелобольные люди, у которых нет денег на то, чтобы оплатить дорогостоящее лечение – а лечение сейчас бывает либо дорогостоящим, либо вредным для здоровья. Или дети из бедных семей, в которых нет средств на оплату школы и учебников, – Марина была так увлечена своей речью, что не заметила, как побледнел Олег при этих ее словах. – Или еще один пример, самый банальный, но от этого не менее актуальный: детские дома. Ты не представляешь себе, в каких условиях живут там дети, но, наверное, можешь себе представить, какими они оттуда выходят. Ну, те, кто выживает. Хорошо еще, что хотя бы некоторым из них помогают.

– Помогают?

– Да. К примеру, возле ВИПа есть детдом, на Институтском. Там работает компания, да ты их знаешь – наши бывшие сокурсники. Гонорин, Алфеев, еще кто-то с ними. Компания Стаса Ветровского. Правда, после того как Стаса посадили, у них там все плохо стало… но сейчас вроде бы наладилось более-менее.

– Ну да, точно. А я как-то и забыл, – помрачнев, сказал Олег.

– Тебе простительно, – мягко улыбнулась Марина. – Такой бизнес, как у тебя, он, наверное, требует очень много времени и сил. Но все же… не хочу, чтобы ты подумал, что я тебя подталкиваю, но мне кажется, что ты вполне мог бы немного помочь тем, кто действительно нуждается в помощи.

– Ты права. Я… я помогу. Хотя бы тому же детдому. Только… у меня несколько напряженные отношения с этими ребятами. Ты помнишь, наверное, мы с Ветровским враждовали. И я не исключаю, что они подозревают меня в том, что это я на него донес.

– Но ведь это был не ты?

– Не я, – солгал Олег и сам удивился тому, как сложно было это сделать. – Слушай, а ты с ними общаешься?

– Изредка. Иногда денег приношу или покупаю чего-нибудь, но редко – у меня аспирантура и работа, очень сложно все совмещать, если честно.

– А кем ты работаешь?

– Помощником бухгалтера. По специальности сложно устроиться без опыта работы, да еще и совмещая с учебой. Так что я в позапрошлом году закончила курсы бухучета и подрабатываю, как получается.

– Переходи ко мне работать, – предложил Олег. Предложил раньше, чем подумал, что он говорит, что делает и какие это будет иметь последствия. – По специальности. Так получилось, что помимо прочего, мне принадлежит несколько отелей, и… – Он замялся, но все же продолжил: – Понимаешь, отели – это всегда девочки «на ночь». Если не держать своих – будут какие-нибудь другие. Я оформляю их как горничных. Но… люди разные бывают. И я взял за правило в штате каждого отеля держать психолога. Понимаешь?

– Да, вполне… – ошарашенно сказала Марина. Что угодно она ожидала услышать, но не такое. – То есть ты предлагаешь мне работать психоаналитиком проституток?

– И это тоже, – честно ответил Олег, спокойно выдерживая ее взгляд. – Но, как показывает практика, к психологу обращаются чаще настоящие горничные и другая обслуга. Отель дорогой, постояльцы люди очень состоятельные и частенько с причудами. Случается разное. Из-за проституток я задумался о том, что нужен психолог, а потом понял, что психолог нужен в принципе. Я не тороплю, просто подумай, и если надумаешь – я возьму тебя на работу. Зарплаты у нас везде хорошие, плюс премиальные и все такое. Да и по специальности, что тоже немаловажно – всяко лучше, чем помощником бухгалтера.

– Знаешь, Олег… – Марина чуть помедлила. – Знаешь, а я, пожалуй, соглашусь.

Он не знал, зачем сделал девушке такое предложение. Ведь хотел просто затащить в клуб, напоить, вскружить голову деньгами, попользоваться ее телом, а потом презрительно оттолкнуть – в качестве мести за то, что отвергла его влюбленность тогда, на первом курсе. Да, потом Велагина говорила, что Олег «все неправильно понял», но Черканов не верил женщинам, и тем более он не верил женщине, в которую был влюблен. Сегодня он просто хотел отомстить, но вместо этого провел замечательный день с привлекательной девушкой, оказавшейся еще и интересным собеседником, и теперь искренне хотел ей помочь, насколько мог. Предложил ей работу… значит, сегодняшний день продолжит продолжение.

– Вот и замечательно. Давай сделаем так: в отеле я буду послезавтра. Ты приедешь, я покажу тебе, как там что устроено, обговорим условия, и если тебя все устроит – оформим твое трудоустройство.

Она не знала, зачем согласилась. Причем даже не на такую неоднозначную работу, а вообще, еще с самого начала. Зачем согласилась пойти пить кофе, зачем согласилась на глинтвейн и вино, зачем согласилась на подарки, зачем согласилась на аквапарк… Сначала она хотела просто пообщаться с бывшим однокурсником, вспомнить старое и разбежаться, чтобы больше никогда не встретиться. А потом понесло-закружило, и девушка чувствовала, как возвращается давняя симпатия, едва было не переросшая во что-то большее, но, казалось, убитая грубостью и нечуткостью Черканова. Не совсем убитая, как выяснилось. А в конце концов… почему бы не попробовать? Работа по специальности, нормальная зарплата, да и возможность получше узнать Олега…

– Спасибо тебе, – улыбнулась Марина.

– Не за что. Пойдем, еще поплаваем?

После аквапарка они поужинали в небольшом ресторанчике на Васильевском острове. Как и в кофейне и водном клубе, в этом заведении все оказалось на высшем уровне – Марина никогда еще не ела такой вкусной семги и никогда не пила такого великолепного вина. После ужина Олег отвез ее домой, проводил до дверей квартиры, обнял на прощание. Девушка ждала поцелуя, но Черканов только легко коснулся губами ее щеки и быстро ушел. Глядя ему вслед, Марина улыбалась.

Стремительно сбегая вниз по лестнице, Олег думал о том, что он совершает, наверное, самую страшную ошибку, которую только мог допустить.

III. VI

Единство в вере – святое «мы»

Через вселенную призови.

Костер полыхал жарко, щедро рассыпая вокруг маленькие, беззлобные искорки. Виктор метнул шишку – прицельно, с другого конца поляны – крохотные огненные мушки взвились вверх из пламени, а через несколько секунд затрещало, и к небу рванулся густой сноп искр. Виктор хмыкнул, наклонился за новой шишкой.

– Почти готово, – преувеличенно радостно объявил Гранд, в последний раз переворачивая шампуры на мангале.

– Это хорошо, я уже проголодался, – странно-неестественным голосом отозвался Алик, прикуривая сигарету от уголька предыдущей и отправляя окурок в костер.

Стас скрипнул зубами, медленно оглядел поляну, стараясь не задерживать взгляд ни на одном из присутствующих. Они чувствовали его смятенное состояние, ощущали висящее в воздухе напряжение, понимали его причину, но не торопились разряжать атмосферу. Они ждали ответа – и они имели право его требовать. Вот только пока что никто не мог решиться озвучить вслух то, что терзало всех восьмерых в той или иной степени, хоть и всех по-разному. Женя Алфеев перестарался, пытаясь оправдать Стаса в собственных глазах – он перестал верить себе самому и теперь против собственной воли видел, насколько же шатки его аргументы в защиту друга. Инга Алфеева определила для себя все, что могла определить, – но по давней своей привычке допускала, что просто не знает чего-то, что сможет все объяснить. Азамат Зулкарнов – единственный из всех готов был озвучить вслух все претензии, но, уже делая шаг вперед и открывая рот, он ловил умоляющий взгляд Алика – и отступал. Виктор Галль, в течение двух лет лелеявший надежду на возвращение Стаса, а потом всего за полтора месяца взрастивший обиду на отказавшегося от них Командора, был полон решимости, ему нужен был только катализатор – но катализатора не было. Саша Годин, раз за разом сбиваясь, пытался четко определить состав преступления, учесть все обстоятельства – как смягчающие, так и отягчающие – и вынести справедливый приговор, но как только ему удавалось перейти к стадии этого самого вынесения приговора, как оказывалось, что он опять забыл что-то учесть. Саша Лозаченко, как и всегда, держалась в стороне – толком не зная подробностей произошедшего, она просто радовалась возвращению Стаса и так же просто обижалась на то, что его так долго не было – вне зависимости от того, были ли причины отсутствия молодого человека уважительными или же нет. А Алик Гонорин… Алик просто все заранее простил, ни на что не обижался, ничего не собирался высказывать, и от понимания этого в душе прочно поселилась обжигающая горечь вины.

А еще был Гранд, и как раз с ним оказалось проще всего. Они встретились в тот же вечер, когда Ветровский приехал к Алику…

– Алькано, ты у себя? – спокойно спросил Алик, взглядом прося Стаса молчать. – Хорошо. Ты не мог бы спуститься ко мне? Нет, я еще в кабинете. Да, сейчас. Это важно, правда. Спасибо. Я жду.

– Ты уверен, что это хорошая идея? – тихо осведомился Ветровский.

– Я неплохо знаю твоего друга и считаю, что могу с полным правом называть его и своим другом тоже, – с улыбкой ответил Гонорин. – Подготавливать его к встрече бессмысленно, оттягивать встречу – только подливать масла в огонь. Лучше так.

– Тебе виднее, – Стас склонил голову, стараясь не замечать, что Алик нахмурился при виде этого жеста. Алик вообще очень нервно реагировал на каждую демонстрацию его, Аликова, превосходства.

Оставшиеся до прихода Алькано минуты прошли в молчании.

– Звал? – просунулась в приоткрывшуюся дверь лохматая голова, вид которой мгновенно пробудил в памяти Стаса мгновения, которые он, казалось, давно уже забыл.

– Да. Хотел тебе кое-кого…

В этот момент Гранд увидел Ветровского. В его глазах отразились десятки самых противоречивых эмоций – от сумасшедшей радости до почти что ненависти – а потом испанец быстро пересек кабинет и остановился, не дойдя одного шага до потерянного несколько лет назад друга.

– Стек, – жестко произнес он, глядя ему прямо в глаза. – Ты вернулся.

Стас отвел взгляд.

– Да, – тихо ответил он. – Вернулся.

– Это хорошо, – хладнокровно сказал Гранд.

А потом ударил – коротко, без размаха, но сильно. Стас отшатнулся, машинально прижимая ладонь к разбитой губе, а Гранд отступил на шаг, окинул визави долгим взглядом, резко развернулся на каблуках и вышел.

– …показать, – договорил Алик вслед Алькано.

– Ты все еще считаешь, что это была хорошая идея?

– Да. Поверь, я его знаю. – По губам Гонорина вновь скользнула мягкая улыбка.

– В любом случае он прав. Это еще самое меньшее, что я заслужил, – с горечью сказал Ветровский.

– Стас, я, конечно, не могу встать и дать тебе по морде с другой стороны, но зато я вполне в состоянии запустить в тебя, к примеру, прессом для бумаг. Я уже наслушался твоего «виноват, виноват, виноват» и больше не хочу. Ты вернулся – этого довольно.

Через несколько минут, вновь прошедших в лишь единожды нарушенной щелчком зажигалки тишине, дверь опять открылась. Гранд быстро вошел, пинком закрыл дверь, поставил на стол бутылку водки и три стопки.

– Закуски не нашел, – как ни в чем не бывало, сказал он.

Ветровский, не говоря ни слова – во-первых, от изумления, во-вторых, он все равно не знал, что можно было бы на такое сказать – полез в свой рюкзак за последним кольцом домашней колбасы.

Алькано наполнил стопки до краев, небрежно накромсал колбасу.

– С возвращением, – улыбаясь, сказал он.

Чокнулись, выпили, закусили.

– А теперь – рассказывай, – потребовал испанец.

И Стасу почему-то оказалось совсем нестрашно выполнить это пугавшее его еще несколько минут назад требование.

Да, с Грандом оказалось на удивление просто. И Ветровский прекрасно понимал, что с остальными ему так не повезет. Да и не заслужил он всего этого! Ни понимающей улыбки Алика, ни прощения орденцев, ни тем более – этого удара, снявшего с него большую часть вины перед Алькано. Стасу до сих пор было интересно – понимал ли сам юный испанец, что он сделал? Имея право не простить, он имел право также и на месть. И он отомстил – съездил старому приятелю по физиономии, поставив тем самым жирный крест на всех обидах.

– Стас, мясо стынет! – окликнул его Алькано.

– Спасибо, – сказал Стас, машинально взял протянутый шампур, машинально же начал есть, не чувствуя вкуса. Его план, выглядевший таким безупречным и идеальным еще пару часов назад, теперь казался глупым и смешным. Но за неимением другого…

Расправившись с шашлыком, Ветровский подошел к костру. Установил треногу, повесил над огнем наполненный вином котелок. Пока вино нагревалось, он нарезал яблоки и апельсины, вытащил из кармашка рюкзака приправы.

– Глинтвейн? – удивился Алик, подъезжая чуть ближе.

– Ага.

– Ты же вроде всегда был категорически против алкоголя на собраниях Ордена, не считая символического бокала вина на человека в честь каких-нибудь особых событий?

– Во-первых, глинтвейн – это уже не совсем алкоголь. Да и холодно сегодня, никому не помешает согреться. А во-вторых… Алик, я, наверное, глупость делаю, но ничего умнее этой глупости мне в голову не лезет. А делать что-то надо. И пусть лучше будет глупость, чем ничего, – заключил он.

– Хорошо, как скажешь. В конце концов, я просто поинтересовался.

Дождавшись момента, когда вино почти что закипело, Стас быстро снял котелок с огня, положил фрукты, мускат, корицу и гвоздику, накрыл крышкой – пусть настаивается. Потом отошел чуть в сторону, жестом поманив за собой Гранда.

– Что-то придумал? – поинтересовался тот, с интересом глядя на мешок, который Ветровский держал в руках.

– Еще не знаю. Но если все получится – мне будет нужна твоя помощь.

– А если не получится?

– Тогда вы без затей выпьете глинтвейн без меня.

– Значит, получится, – пожал плечами испанец. – Что я должен сделать?

– Если все получится – перелей глинт сюда и дай мне.

– А как я пойму, что все получилось?

– Поверь, ты не спутаешь.

– Ты, главное, сам не спутай, – хмыкнул Гранд, забирая мешок. Открыл, заглянул, удивленно присвистнул. – Однако! Интересная вещица.

– Мне тоже нравится. Если что – останется у вас, думаю, найдете ей применение.

– Стек, уйми свои пораженческие настроения, – Алькано поморщился. – Давай, вали, и делай, что должно.

– И свершится, чему суждено, – с усмешкой закончил Стас.

– Именно.

Оставив Гранда, молодой человек отошел на десяток шагов, сел на чуть влажную землю, закрыл глаза, глубоко вдохнул. Теперь самое главное – не ошибиться. Не попытаться сказать что-то так, как хотелось бы, а не как есть. Не попробовать невольно себя оправдать. Не солгать ни словами, ни чувствами, ни взглядом. Шанс только один, и другого не будет больше никогда.

Через пятнадцать минут Стас вернулся к костру. За время его отсутствия что-то неуловимо изменилось. Казалось, атмосфера достигла пика напряжения, воздух едва не искрился от накала эмоций. Едва Ветровский появился на поляне, все, кто сидел, поднялись на ноги, кто стоял – просто подошли ближе, встав полукругом перед Стасом. В стороне остались только Алик, не тронувшийся с места, и Гранд, занявший пост у котелка с глинтвейном.

Вперед выступил Галль. Он был очень бледен, только на щеках неестественно-яркими неровными пятнами полыхал румянец, но решительный взгляд и сжатые губы ясно давали понять серьезность его намерений.

– Стас, нам нужно поговорить. Всем, – сказал Виктор.

– Я знаю, – кивнул Ветровский. – Я для того и попросил вас собраться.

Раньше бы он сказал «собрал вас». И эта незначительная на первый взгляд деталь не ускользнула от внимания гитариста.

– Мы все знаем, что ты был несправедливо обвинен и осужден весной семьдесят второго года… Ну, пусть не совсем несправедливо – ты и в самом деле нарушил закон, – но какое нам дело до этого закона? Мы все остались на твоей стороне, когда от тебя отвернулись другие. Мы отказались от многих друзей, мы потеряли большую часть Ордена – потому что поддержали тебя. Мы потеряли очень многое, потому что выбрали тебя. Я говорю это не для того, чтобы тебя упрекнуть – ни один из нас не жалеет о том, что мы тогда выбрали. Я говорю это для того, чтобы подтвердить наше право требовать ответа сейчас.

– Вам не нужно ничего подтверждать, чтобы требовать от меня ответа, – негромко, но отчетливо проговорил Стас. – Вы просто имеете на это право, безотносительно всего. Я готов ответить…

Невысказанное «за все» повисло в воздухе, но почувствовали это только Алик и Гранд.

– Ты бежал из корпорации в апреле две тысячи семьдесят третьего года. Сейчас – сентябрь две тысячи семьдесят пятого. Мы хотим знать, где ты был почти два с половиной года, почему не давал о себе знать – даже не сообщил, что ты жив и свободен! – и почему вернулся теперь, – отчеканил Галль. Краска полностью покинула его лицо, он был бледен, а пальцы едва заметно дрожали – но, тем не менее, он договорил до конца.

Стас вновь глубоко вдохнул, задержал дыхание, выдохнул.

– Вы позволите мне начать с самого начала? – спросил он, дождался кивка побледневшего, казалось, еще сильнее Виктора, и продолжил: – Человек, который помог мне бежать, дал мне больше, чем просто освобождение от четырех стен, кнута и электроошейника. Просто окажись я на свободе – я не ушел бы далеко. Меня нашли бы по чипу или арестовали при первой же проверке документов, считав сетчатку глаза. Этот человек сделал так, что мои данные были полностью удалены со всех серверов как корпорации, так и страны. Мне нужно было лишь отлежаться несколько месяцев где-нибудь в безопасном месте, желательно – как можно дальше от цивилизации, где никого не удивило бы отсутствие чипа и каких-либо документов. За несколько дней – часть пути я проехал на попутных машинах, часть прошел пешком – мне удалось добраться до Ростова. В последней машине мне повезло – я узнал от водителя о существовании вольных деревень. Их жители обходятся без чипов, и им это разрешено законом. Они живут натуральным хозяйством, почти ничего не покупая в городе. К ним может прийти любой, нуждающийся в помощи и укрытии, – и если он готов работать наравне со всеми, ему позволят остаться. Это был идеальный для меня вариант. Водитель подсказал мне примерное расположение одной из таких деревень. Честно скажу, добрался я до нее буквально чудом, подхватил по дороге воспаление легких, меня едва вытащили – но вытащили. Я объяснил свою ситуацию старшему деревни – мне позволили остаться. Дали комнату в одном из домов, одежду взамен тех лохмотьев, в которые превратилась моя. Вылечили, научили жить в деревне, пахать, сеять, жать, ухаживать за скотиной и птицей, плотничать… много чему научили. И каждый день, проведенный мною в этой деревне, я не уставал поражаться людям, окружавшим меня. В них не было озлобленности, не было моральной усталости, никто не был вынужден идти на сделку с собственной совестью ради выживания, никто не отказывал в помощи другому, никто не боялся попросить помощи, нуждаясь в ней. Вся деревня жила, как одна большая и дружная семья. И в какой-то момент мне даже показалось, что я нашел Орден. К сожалению, вскоре я понял, что ошибся. Они были очень хорошие, добрые, достойные уважения люди – но никто из них не стремился к большему. Они довольствовались тем, что есть еда и кров, общие праздники, близкие люди рядом, и не хотели ничего, кроме этого. Я разговаривал почти с каждым, пытался поговорить на тему Ордена – меня не понимали. «Зачем?» – говорили они. «Для чего это нужно?» В конце концов я и сам начал задаваться этим вопросом. Зачем звезды, зачем вперед, зачем стремиться, для чего? Есть вкусная еда, настоящая работа, друзья, уютный дом, а еще чистейшие озера, свежий воздух, так непохожий на городской смог, не замусоренный лес без коттеджей на огороженной территории, вольные поля… неужели этого мало для счастья? И в конце концов я решил, что вполне достаточно. А еще там была девушка, в которую я влюбился. А она влюбилась в меня. Мы хотели создать семью, я даже построил дом… И мне этого было достаточно. Я вспоминал об Ордене, обо всех вас – но чем дальше, тем реже. Я находил оправдания, десятки оправданий. Если я вернусь, я навлеку на вас беду, я подвергну вас опасности, меня найдут, арестуют, и вы тоже пострадаете, вы справитесь без меня, я буду только мешать… Мне не хватало духу честно признаться самому себе в том, что я струсил. Да, просто струсил! Помните, мы как-то говорили, что честных людей так мало потому, что слишком привлекательны перспективы, которые дает подлость и бесчестность? Так вот, вы себе даже не представляете, насколько привлекательна простая и честная жизнь вдали от цивилизации. Вы не представляете себе, насколько это обманчиво-легко – отказаться от мечты, отказаться от самопожертвования во имя достижения великой цели, отказаться от трудного и неблагодарного пути наверх. Простая жизнь, простые радости, простые цели – это легко и приятно. Особенно если есть с чем сравнивать. Я сравнивал! Сравнивал жизнь, которую я вел в деревне, с той жизнью, которую буду вынужден вести, если вернусь и вновь встану во главе Ордена. А еще сравнивал ее с той жизнью, которую ведут миллионы людей, с презрительной жалостью называемых нами «простыми». Миллионы людей, с детства обученных принципу «каждый сам за себя», непривычных к взаимопомощи, сочувствию, бескорыстности, любви к другим. Миллионы людей, привыкших делать подлости ради карьеры, ради денег, ради положения – привыкших не потому, что они плохие, а потому, что «все так делают, почему я не могу?». Я сравнивал… И чем больше, чем дольше сравнивал – тем сильнее убеждался в том, что нашел золотую середину. Мне было страшно идти вперед, мне было страшно отказываться от многих радостей жизни ради Ордена, мне было страшно вести за собой и отвечать за последствия, мне было страшно от понимания, что я никогда не смогу жить как хочется, если вернусь. Я придумывал оправдание за оправданием, но никак не мог оправдаться. Я тянул время: лето нужно было просто переждать, осень – переждать для верности, зимой слишком холодно, весной слишком много дел, чтобы бросить деревню… А потом мы с Олесей стали жить вместе, и я должен был успеть достроить дом до холодов. А потом я не мог бросить ее. А потом оправдания стали вдруг как-то не нужны. Я привык так жить, спокойствие, размеренность, уверенность в завтрашнем дне, стабильность, покой – они вросли в меня, стали неотъемлемой частью так полюбившейся мне жизни. И я перестал думать об Ордене. Я уже не боялся – просто не думал. Отрекся, предал – называйте как хотите, суть от этого не изменится. Наверное, я так и прожил бы там всю жизнь, иногда вспоминая вас и, быть может, даже порой чувствуя за собой вину. Но этим летом мне пришлось поехать в город торговать. И там я очень быстро вспомнил, как живут люди, которым я когда-то хотел помочь. Все сложилось одно к одному – приезд в Озерск, увиденное мною там, оставшееся после торговли свободное время, попавшаяся на глаза вывеска виртуал-центра, несколько евро, которые я мог потратить по своему усмотрению… Сначала я посмотрел новости, и мне стало страшно. Я читал о том, как меняется мир, и твердил про себя древнейшее оправдание: «А что я могу изменить?» А потом – всплывающая реклама, ссылка на сервис, где моя почта старая… логин-пароль как-то сами вспомнились. А там – письма. Много писем. Не знаю, что меня подтолкнуло, но я зашел в чат на старом сайте… Поговорил с Аликом, договорились о встрече. Пока ехал в город – думал, много думал, сравнивал, решал, пытался понять, что должен делать – и снова струсил. Привел аргументы, доказал себе, что должен остаться в деревне. Что я там нужнее. А на самом деле я просто боялся лишиться той жизни, к которой так привык, боялся ответственности, долга… надежд, которые не мог оправдать. Но больше всего я боялся потерять стабильность и покой. Я не знаю, кто из вас в курсе нашей встречи с Аликом, наверное, все, но я все же расскажу. Потом уже не смогу. В тот момент, когда я увидел его, я чуть было не решился бросить все и вернуться. А потом Алик начал рассказывать об Ордене – и я, черт, черт, я опять струсил! Отказался. Уехал. И больше не мог спать спокойно. Мне было… стыдно? Нет, не так. Я чувствовал себя предателем, я не мог смотреть в глаза тем, кто меня окружал, я стыдился собственного отражения в зеркале, я не мог спокойно взглянуть на небо. Я чувствовал себя тем, кем и являлся – предателем, эгоистом, подлецом, последним выродком, куда более мерзким, чем даже тот парень, который на моих глазах избивал женщину за то, что она посмела сделать ему замечание, избивал ради развлечения. Он вырос в среде, в которой почти невозможно стать человеком, а я предал все и всех по собственной воле. И… я не выдержал. Я вернулся. Я не знаю, можете ли вы меня простить, сможете ли снова мне поверить, дать мне второй шанс. Вы имеете полное право отвернуться от меня, плюнуть мне в лицо – я предал вас и все то, во что мы вместе верили. Но я… Я прошу у вас всех прощения. У всех вместе и у каждого по отдельности. Я ни на что не надеюсь, я просто прошу – простите меня, если можете.

Мелкий дождь, начавшийся на середине монолога Стаса, смывал не замечаемые им слезы со щек, но не мог помочь заново научиться дышать. Ветер ласково шевелил еще не полностью промокшие волосы, но не мог заставить заново биться остановившееся, казалось, сердце. Не решаясь поднять взгляда, не решаясь прочитать заслуженный приговор, юноша опустился на колени. Он уже не помнил, зачем все это говорил – чувство вины жгло его душу, ненависть и презрение к самому себе достигли того уровня, когда почти не имеет значения, простят ли тебя те, кому ты причинил зло, потому что сам себя ты простить уже не можешь.

Чья-то рука легла на плечо, сильные пальцы сгребли куртку, потянули вверх, вынуждая встать. Горячее ткнулось в руку, Стас машинально подставил ладони под обжигающий металл и невероятным усилием заставил себя поднять взгляд.

Они все смотрели на него, бледные, ошарашенные, непонимающие, боящиеся – они хотели всего лишь узнать, почему, они не были готовы услышать исповедь того, кого считали, несмотря ни на что, своим Командором. Саша плакала, не скрывая слез. А Стас стоял, сжимая чашу с глинтвейном, смотрел на них и не мог понять, почему они не разворачиваются и не уходят, заслуженно оставляя его наедине с собственной совестью.

Резкая боль в щиколотке вывела его из этого отрешенно-обреченного состояния.

– Вчера я решил, что если вы не простите меня, если отречетесь, я покончу с собой, – сказал он и сам удивился тому, как горячо и решительно звучал его охрипший от долгого монолога голос. – Сегодня я понимаю, что это было бы трусливо с моей стороны. Но я не хочу больше трусить. Я не прошу вас больше ни о чем, кроме искренности. Если вы не можете простить меня за все то, что я натворил, не надо делать вид. Пожалуйста. И еще одно… Вне зависимости от того, что вы решите, знайте: я безмерно благодарен каждому из вас за то, что было, я в долгу перед вами и… я люблю вас всех.

Он поднял посеребренную чашу, украшенную тонким узором по краям, отпил несколько глотков, отнял медленно остывающий металл от губ. Вновь обвел всех взглядом. Они стояли на тех же местах, все такие же шокированные, и ни один не попытался сделать шаг вперед.

«Что ж, это справедливо», – с горечью сказал себе Стас. Чаша в его руках медленно наклонялась, еще несколько секунд – и алый пряный глинтвейн потечет на землю…

Чужие ладони легли поверх его пальцев. Он поднял голову и поймал страдающий взгляд Виктора.

– Я прощаю тебя, – хрипло проговорил тот. Пригубил вино, вернул чашу. – И ты, если можешь, прости меня за то, что я сомневался.

– Я прощаю тебя… – губы стали непослушными, Стас снова почти ничего не видел – но не считал нужным скрывать свои чувства сейчас.

Следующей оказалась Инга.

– Стас, прости… я такая дура…

– Ты прощаешь меня? – спросил он в ответ и пригубил.

– Конечно…

Саша… Азамат… Еще Саша… Женька…

Алик просто молча улыбнулся и отпил глоток.

Последним был Гранд. Взял чашу, посмотрел на нее. Ухмыльнулся, прижал к губам чашу и не отрывался, пока глинтвейна не остался буквально один глоток.

– Я тебя еще четыре дня назад по морде простил, – заявил он, возвращая остатки.

Стас автоматически допил. Потом выронил чашу, сел на землю и истерически расхохотался.

Теперь. Все. Будет. Хорошо.

Часть четвертая

IV. I

Было ли во сне или наяву?

Было – или ветер листву качал?

Серые будни легко и радостно окрашиваются осенне-ярким кленовым цветом, когда жизнь, еще недавно тоскливая и каждый день одинаково тошная, внезапно делает резкий поворот. Уже почти забытое прошлое подходит на перекрестке, приветливо улыбается и предлагает сказку – современную, в которую можно поверить здесь и сейчас. Интересная, хоть и несколько неоднозначная, работа по специальности, достаточно высокооплачиваемая, чтобы можно было снять небольшую квартирку в общежитии и еще оставалось бы на жизнь. Привлекательный, умный, обеспеченный молодой человек, во взгляде которого читается не только дружеский и профессиональный интерес, но который при этом не позволяет себе ничего выходящего за рамки приличия. О чем еще может мечтать молодая девушка, не склонная влюбляться без памяти, решившая если и строить отношения с мужчиной, то исключительно серьезные и долгие?

К встрече с Олегом Марина готовилась обстоятельно. Надела лучший – и, по правде сказать, единственный – строгий костюм с приталенным пиджаком и прямой юбкой до колена, серебристо-серую блузку из искусственного шелка, и даже разорилась на покупку новых туфель на невысоком каблуке. Заглянула к приятельнице-парикмахеру, за символические деньги сделавшей ей симпатичную стрижку. Почти час Марина посвятила макияжу, пытаясь максимально замаскировать собственную некрасивость. Выходя из дома, она бросила быстрый, но придирчивый взгляд в зеркало и улыбнулась – пожалуй, так хорошо она выглядела разве что на собственное шестнадцатилетие, и то лишь потому, что семь лет назад девушка просто была привлекательнее.

Когда Велагина подходила к отелю, в котором ей предстояло работать, позвонил Олег. Извинился, предупредил, что задержится минут на десять, и попросил подождать его в вестибюле.

С первого взгляда отель Марине понравился. Сразу же бросалось в глаза то, что здесь поработал талантливый дизайнер – изысканная и непошлая роскошь завораживала взгляд; чувствовался грамотный подбор кадров – все работники были естественны и приветливы, но без подобострастия, и каждый был занят делом.

Олег появился ровно через десять минут. Он не скрывал, что рад видеть девушку, хотя держался почему-то довольно отчужденно. Еще раз попросил прощения за опоздание и предложил не тянуть с делом. Для начала показал Марине ее будущий кабинет. Это была небольшая, уютная комната с французским окном во всю стену, из которого открывался вид на Неву – при необходимости окно затягивала песочно-золотистая штора, сквозь которую почти не пробивался свет. У окна стоял стол с проекционным блоком компа, напротив него – удобное кресло, чуть дальше у примыкающей к окну стены – кушетка. Кабинет был оснащен великолепной стереосистемой, обеспечивающей объемный звук. Еще одна стена, за столом, была полностью закрыта разделенным на две части – для одежды и для документов и книг – шкафом. Мебель, ковер, стены – все оформлено в мягких песочных тонах, не раздражающих взгляд и успокаивающих сознание.

Потом обсудили условия. Олег готов был платить начинающему психологу сразу же четыре тысячи в месяц, что составляло чуть больше двух зарплат на ее прежнем месте работы. График – тридцать и более часов в неделю, которые можно распределить по собственному выбору на четыре и более дня. Все «более» оставались полностью на усмотрение Марины, главное, соблюсти минимум. Испытательный срок – один месяц, который не пойдет в зачет в случае ее отрицательного решения по его истечении, но будет засчитан, если девушка согласится продолжить работу.

Видя, что Велагина уже практически согласна, Олег познакомил ее с частью персонала – в первую очередь, с управляющим отеля, серьезным молодым человеком, просившим называть его просто Михаил, без отчества, Динарой, полной светловолосой женщиной лет сорока, заведовавшей «девочками», и шестидесятилетней Ириной Витальевной, старшей горничной. Пообщавшись с ними – о возможной работе, о коллективе, в котором ей предстоит трудиться, о клиентах и сотрудниках и, заодно, просто о жизни, Марина все-таки согласилась. Через полчаса они с Олегом подписали предварительный трудовой договор, и Велагина получила работу.

Дальше последовали занявшие почти час подробные инструкции, от которых у девушки пошла голова кругом, и она мысленно сделала себе пометку – перечитать специальную литературу. А потом Олег, глубоко вдохнув и выдохнув, внезапно улыбнулся так, как улыбался при их предыдущей встрече – легко и искренне, – и сказал:

– Ну что же, с делами покончено. Могу я теперь пригласить тебя поужинать со мной?

– Разумеется, можешь, – недоуменно посмотрела на него Марина.

– Тогда я приглашаю, – Черканов улыбнулся уголками губ.

В чешском ресторанчике на Адмиралтейской набережной оказалось очень уютно, хоть и несколько шумновато, но главное – шеф-поваром этого заведения уже десять лет был немолодой чех, до того долго работавший на той же должности в Праге.

– Единственное в Петербурге место, где можно отведать настоящую чешскую кухню, – рассказывал Олег. – Есть еще очень неплохие рестораны, но там не то. Не знаю, как местным поварам это удается, но вкус блюд, что здесь подают, ничуть не отличается от аналогичных блюд, поданных в Праге. Это ресторан для настоящих ценителей чешской кухни.

– А ты – настоящий ценитель? – лукаво уточнила Марина, аккуратно отрезая кусочек свиного окорока и утаскивая его с деревянной доски на тарелку.

– Если честно, то не совсем. Мне больше по душе французская и итальянская кухня, но иногда их изыски надоедают и я иду, к примеру, сюда.

– А я не понимаю французской кухни. Эти лягушачьи лапки и гусиные печенки, крохотные кусочки еды в обрамлении тонких листьев салата на огромных тарелках… зачем это все? Зачем придумывать какие-то непонятные изыски и возводить в ранг национального блюда этих… лягушек? Главное, потом сами ведь обижаются, когда их лягушатниками называют.

Олег рассмеялся, разлил по высоким кружкам темное пиво из пузатой глиняной бутыли.

– В следующий раз пойдем во французский ресторан, если ты не против. Я покажу тебе, что такое настоящая французская кухня.

– Сле