/ Language: Русский / Genre:nonf_publicism,

Пророки И Поэты

И Гарин


Гарин И

Пророки и поэты

И.Гарин

Пророки и поэты

ШЕКСПИР

ТЫ ПАМЯТНИК ВОЗДВИГ НАЗЛО ВЕКАМ

О Шекспир! Дух! Владычил ты горами

Превыше гор, создателем рожденных,

Вещал слепцам о пропастях бездонных...

Ты бесконечность сблизил с нами!

Я предпочел бы в мраке быть глубоком,

Но видеть мир твоим хотел бы оком.

Ю. Словацкий

Я прожил 50 лет, равных векам, 50 лет, вместивших в себя первобытность, рабство, феодализм, инквизицию, распад и возврат к неолиту - время между двумя зверствами, гигантскую протяженность человеческого бессмыслия, хлыстовства, скотства, дури. Я прожил 50 лет, равных всем человеческим эпохам, дающих мне право на Данте и Шекспира. И я могу с глубоким прискорбием заявить, что все ужасное, написанное ими о человеке, - малая толика правды. Их ад - наш рай...

Ричард III - не герой нашего времени лишь потому, что он - жалкий щенок, обремененный рефлексией... И дочери короля Лира - благородные девицы... А Калибан - вершина разума... Ибо в жизни все куда страшней, чем в драмах Великого Вила, в жизни куда более жутко, чем в фарсах театра абсурда, вышедших из Шекспиpa, в мире, в который забросила нас судьба, хуже, чем в самых страшных фантазиях, рожденных безумием...

Все провидцы рода человеческого оказались недальновидны: не провидели нас... Впрочем, найдись мужественный гений, способный единым взглядом обозреть все наши непотребства, его ждала бы жуткая участь - шок безумия...

И все мы в разной степени безумны. Миазмы земли, устланной метровым слоем костей, политой морями крови, отравляют живущих, превращая всех нас в безумную орду, спасающуюся от самой себя.

Российская шекспириана часто возвращается к нескольким малозначительным упоминаниям Лебедя Эйвона о России и русских: русские соболя, русская икра, русский император...

Отцом моим был русский император

Удивительно, что, обсасывая случайно брошенные Шекспиром слова о России, никому не пришло в голову сравнить годы жизни Шекспира (1564-1616) с шекспировскими событиями, происходящими в то время на Руси. Что это были за события? Кровавое царствование Ивана Грозного, череда убийств в царском окружении, жуть опричнины, массовый террор против народа, разорение и закрепощение крестьян, генетический отбор на тупость, злобность и аморальность, казни опричного капитула, царствование слабоумного Федора Ивановича, затем Бориса Годунова и Василия Шуйского, смутное время, Гришка Отрепьев, Тушинский вор, измена Басманова, крестьянские бунты русских Кедов, голодомор и чума, унесшие более трети населения страны, разруха, запустение полей, шайки на дорогах...

В 1605 г. в Лондоне вышла в свет книга со следующим длинным, по

обычаю того времени, заглавием: "Сэра Томаса Смита путешествие и

пребывание в России, с описанием трагической смерти двух императоров и

одной императрицы, случившейся в течение одного месяца, когда он был

там, а также чудесного спасения ныне царствующего императора,

считавшегося умершим 18 лет тому назад".

Самое любопытное - никем не замеченное почти хронологическое совпадение жизни Шекспира с эпохой русского опустошения и распада (1572-1614), имеющего мистическую тенденцию к повтору {Сегодня Шекспир вновь остро необходим С последовательностью исторических волн настало очередное смутное время Я завершаю эту книгу в дни очередных Лжедмитриев, и новые Кеды уже сбивают свои шайки}.

Да ведь Шекспир писал обо всем этом! Писал, когда в России вообще не было писателей. Печатный букварь Василия Бурцева появился спустя 18 лет после смерти Шекспира, первый театр - спустя 56, Славяно-греко-латинская школа - спустя 70 лет... Да, первая печатная книга Федорова действительно появилась в год рождения Шекспира, но в России все "культурные революции" почему-то совпадали с царствованиями некрофилов и убийц.

Когда смельчак возьмет на себя труд сравнить всего Шекспира со всей Русью, то окажется, что только о России и русских Ричардах III он и писал. Вот бы нам своего Шекспира вдобавок к "Борису Годунову" Александра Сергеевича Пушкина! А то ведь что получается? Что мы можем добавить к сказанному в хрониках величайшего англичанина? Разве что нашу всеобщую историю, обработанную "Сатириконом":

Любимейшей забавой молодого царя было жениться.

У Iоанна в сущности было очень нежное сердце, и единственной причиной его жестокости было любопытство.

Женившись и пожив некоторое время с женой, он начинал думать:

- Любопытно было бы посмотреть, какова будет моя вторая жена?

Несколько месяцев Iоанн Васильевич боролся со своим любопытством, но потом не выдерживал и постригал жену в монахини, а сам брал другую жену.

- Ничего не поделаешь! - говорил он, - уж очень я любопытен.

Игрушки молодому царю заменяли бояре, - молодые и старые.

Поиграв с боярином, Iоанн начинал томиться мыслью:

- Что у моей новой игрушки делается внутри. Любопытство до тех пор мучило царя, пока он не распарывал боярина и не узнавал, что делается у него внутри.

Сначала Iоанну Васильевичу нравились бояре Глинские.

- Славные игрушки! - восхищался он: - Вот интересно было бы знать, какие у них пружины внутри? Должно быть, заграничные!

Не долго крепился Грозный и велел распороть Глинских.

Потом то же самое он сделал с Шуйскими; потом с Бельскими.

Каждый год Iоанн Васильевич производил набор новых любимцев.

Однажды он велел в шутку бросить псам своего любимца Андрея Шуйского.

К сожалению, псы не поняли шутки и загрызли бедного боярина...

В другой раз Iоанн обратил внимание на длинные бороды новгородских купцов.

- Вы бы побрились, - посоветовал им царь.

- Рады побриться! - отвечали купцы: - Да парикмахерской поблизости нет.

- Это пустяки! - сказал Iоанн Васильевич: - Можно и без парикмахера.

Он приказал облить бороды купцов дегтем и поджечь. В одну минуту подбородки у них стали чистенькими, как ладонь.

Летописцы уверяют, что остаться живым при Iоанне Грозном было так же трудно, как выиграть двести тысяч.

До Бориса почти царствовал Федор Iоаннович. Но...

Наконец, его похоронили и стал царствовать Борис. Во время венчания на царство Борис сказал:

- Клянусь, что у меня не будет ни одного бедняка.

Он честно сдержал слово. Не прошло и пяти лет царствования Бориса, а уж ни одного бедняка нельзя было сыскать во всей стране с огнем.

Все перемерли от голода и болезней.

Именно во время Шекспира - он не мог не знать об этом! - Иван Грозный, вслед за шестибрачным Генрихом VIII изведший своих жен, затребовал очередную из королевской семьи Елизаветы и даже прислал Ф. Писемского за "царской невестой" в Лондон. Женитьба русского царя на Марии Гастингс не состоялась. Грозный вскоре умер, но даже перед смертью похвалялся московским англичанам, что, если леди Гастингс откажется быть его женой, он возьмет ее силой.

Вообще Шекспира легко "привязывать" к истории: можно обосновать ведьм "Макбета" демонологией Якова I или связать "Гамлета" с заговором Эссекса. Но интерпретация "века Шекспира" как "века Елизаветы" - поверхностна. Еще Гундольф отметил, что не время выдвигает Цезарей, а Цезари создают свое время. Гетевеликому Гете, придавшему своему времени собственные черты, изменила мудрость, когда он говорил, что сила Шекспира обусловлена его временем. Нет, мощь века Елизаветы обусловлена Шекспиром! "Век Елизаветы" пуст без Шекспира, Марло, Донна, Бен Джонсона... Для самораскрытия шекспировского гения, для постижения его личности необходим не век, а только сам Шекспир!

Почему нам близок Шекспир? Потому что время, в которое он жил, - это наше страшное время. Террор, междоусобицы, беспощадная борьба за власть, самоуничтожение, "огораживание" Англии XVII века - это наш "великий перелом", наша "перестройка", наш переход к эпохе первоначального накопления. Впрочем, у Шекспира все это "спрятано", он не любил говорить, что его предки теряли землю, а он ее приобретал, он не распространялся о гонениях на крестьян, он был поэтом, писавшим страсти человеческие.

Шекспир - это вневременность и внеисторичность: прошлое, настоящее и будущее у него - одно. По этой причине он не устаревает и не может устареть. Вот почему сегодня мы прочитываем все, что он написал, как сказанное о нас.

Вот почему,

Отец мой, власть я Анджело доверил:

Пускай он именем моим разит,

А я останусь в стороне от боя

И незапятнан.

Разве слова Герцога, что "очень много воли дал народу", не из нынешней политики?

...Анджело суров,

Наветам недоступен, словно кровь

В нем не течет живая, словно пища

Его не хлеб, а камень: поглядим,

Как власть меняет и что станет с ним!

Разве Анджело не живое свидетельство того, "как власть меняет" и "словно кровь в нем не течет живая"?

Имеют право воры на грабеж,

Когда судья крадет.

Разве это не из сегодняшней газеты самой коррумпированной страны мира?

Шекспир чутко уловил и сокрытие преступных замыслов тирана под покровом притворства и лицемерия, и роль "верных Русланов", и мразь массы, и всегда единый финал - растерзание трупа "грозы мира" его же шакалами.

Гений - зеркало времени. В нем они узнают себя. Смотря на него, самовыражаются. Анализируя его, познают себя. Отрицая его, выражают недовольство собой.

Вольтер, Гете, Толстой и многие другие... говорили не только и не

столько о Шекспире, сколько, подчиняясь таинственному притяжению

Шекспира, попадали в стихию самовыражения или, иначе говоря, в стихию

выражения общественных, искусствоведческих тенденций своего времени.

Понося Шекспира, Толстой говорил о себе. Восхваляя Шекспира, Гете и Пушкин пели себе осанну. Романтики видели в нем вдохновенного пророка, реалисты подчеркивали его правду жизни, символисты называли Лебедем Эйвона, я вижу в нем Джойса и Беккета, ожидающего Годо. Видимо, это и есть главная отличительная особенность гения - концентрация времени, эйдосов и ликов. Притом все, что написали о нем реалисты и декаденты, романтики и акмеисты, вымысел: Шекспир был обыкновенным человеком, актером елизаветинского театра, всецело принадлежащим концу XVI-началу XVII века, а горы написанного о нем, включая все то, что напишу здесь я, - чистый вымысел, придумка, магия слов, куда больше относящихся к нам, чем к нему. Но в том и секрет харизмы великого человека, что, являясь человеком обычным, он дает пищу всем эпохам, заставляет других титанов соизмеряться с собой. Принадлежа времени, он образует вечность.

Игровой, фиктивный момент драматургии Шекспира-приглашение к соавторству, свободе интерпретации, безграничным возможностям самовыражения. Артистичность, сценичность Шекспира - прежде всего призыв к игре, игре интеллектуальной, философской, психологической, психоаналитической, если хотите, к игре в бисер.

Многообразие Шекспира - это его открытость, универсальность, человечность, всемирность, то самопроявление глубинной человеческой достоверности, которое позволяет каждому выразить самого себя - режиссеру, актеру в такой же степени, в какой поэту, философу, теологу или музыканту. Это именно то важнейшее качество, которое делает обыденное гениальным, игра фантазии, фикция, мистерия, свободный полет воображения, сон, сновидение {С.Д. Кржижановский обнаружил, что сон - самый сквозной из всех символов Шекспира, проходящий через все его творчество. Это не случайно: сон - игра фантазии, окно в подсознание, фанатизм духа.}, мираж, пламя.

Шекспир - это он сам, но и все интерпретации Шекспира - это обязанная Шекспиру культура, о которой он не подозревал. Гений - это семя, божественный ген, мистическая сила, реликтовый взрыв, рождающий огромные расширяющиеся миры, это космическая иррадиация, вселенское поле, в котором находятся миллионы негениев, поле, которое питает их человечность.

Не будь Шекспира, культура была бы иной: многие книги вообще не были бы написаны, а написанные были бы другими. Впрочем, сказанное относится ко всем гениям-матерям.

Тайна Шекспира - это тайна предела человеческих возможностей, тайна высшего творчества, тайна "Божьего дара". Разгадывать эту тайну будут столько, сколько просуществует человечество. Ибо Шекспир и есть человечество в миниатюре.

Тайна Шекспира - тайна "высшей игры ума, который освобождается от жестоких законов жизни и сам, в свою очередь, становится творцом жизни, властным издавать законы, управляющие миром, который он сам создал по образцу существующего".

Благотворное действие искусства будет тем больше, чем ярче

иллюзия, и в то же время - чем глубже будет ощущение сна.

Сна, который - жизнь...

Тайна Шекспира - тайна самой природы, гласом которой является гений. Томас Манн так и говорил: Шекспир - это сама природа, наивная, морально индифферентная, вездесущая и всеутверждающая.

Почему же тогда у Шекспира столько хулителей? - Вольтер, Ницше, Толстой, Шоу, Ибсен, Гатри, Уитмен, Пристли...

Целые эпохи и многие выдающиеся люди считали Шекспира непоследовательным, неотесанным, грубым, фальшивым, напыщенным. Даже в 20-е годы нашего века многие выдающиеся деятели искусства "не видели в Шекспире ничего, кроме фальши и рева". В одном ревю комик Гью Петри пел: "О Шекспир, ты велик, но не можешь заполнить места". После первой мировой Шекспира почти не ставили, а когда сгорел Стратфордский Мемориальный театр, Б. Шоу поздравил соотечественников с этим событием. Но вот что симптоматично: хулители Шекспира были еще большими его ревнителями. Когда театр сгорел, Г. Ферджен писал:

Мы не знаем в точности, было ли это простой случайностью или

делом какого-нибудь благонамеренного поджигателя с подлинной страстью

к Шекспиру.

XX век, повторив и отразив всю человеческую историю, повторил и все многообразие отношения потомков к Шекспиру - от уничижения до обожествления, от нигилизма и скептицизма до героизма.

Пьесы Шекспира не просто "ставят" - пьесами Шекспира великие режиссеры отвечают на вызов времени, реагируют на свое бытие, обличают и наставляют свою эпоху. Если бы вообще не было пьес, кроме драм Шекспира, то их одних хватило бы, дабы отразить дух всех времен. Всю человеческую историю можно сыграть по Шекспиру и с помощью Шекспира. Одного Гамлета достаточно!

Вторая мировая война явилась очередным прозрением Шекспира. На дверях книжных магазинов в Лондоне в 40-м году можно было встретить объявления: "Извините, но Шекспир и "Война и Мир" распроданы". В Шекспире искали глотка красоты, но еще больше - глотка правды. В конце войны, когда Ричард III метался в конвульсиях на сцене, публика думала о скорой победе и расплате за гитлеровские злодеяния.

Любое европейское событие отражалось на Шекспире: мировые войны, экономические кризисы, мюнхенский сговор.

Когда Льюис Кессон поставил патриотического "Генриха V" (сентябрь

1938), имевший такой успех в "Олд Вик" только год назад, публика не

желала на него ходить: "период Мюнхена был фатальным для такой пьесы,

как Генрих V". Она шла только три недели.

Для чего разные эпохи обращались к Шекспиру? Только ли чтобы постичь и отразить себя? Да, и для этого тоже, но главное, для того чтобы постичь суть жизни, времени, мира, человека. Шекспир - это и есть постижение глубин. Он не монументален - сущностен. Связь Шекспира с мировой культурой - в родстве всех величайших жизнепостигающих творений гениев разных эпох и народов.

В "Докторе Фаустусе" Шекспир оказывается недосягаемой вершиной для композитора Леверкюна, никогда не расстающегося с томиком его сонетов, недосягаемой по непосредственности выражения, жизнелюбию, красочности и мощи. Шекспир постоянно присутствует на страницах романа Томаса Манна - в виде скрытых цитат, фраз в разговорах, подражаний модерниста Леверкюна модернисту Шекспиру. Больше того, вся жизнь и творчество Леверкюна оказываются модернистскими параллелью и контроверзой шекспировским, как бы завершая ту линию культуры, исходной точкой которой являлся Великий Бард.

Главные темы Шекспира - добро, зло, любовь, ненависть - можно найти у любого поэта, но Великому Вилу свойственно то видение обнаженного духа, та бездонность, та раскрытая механика ужасной реальности, то запредельное знание грядущего и то сокровенное постижение жизни и времени, которые, не являясь жизнью, являют собой ее эйдос, содержание и цель.

Гомер, Иов, Эсхил, пророки Исайя и Иезекииль, Лукреций, Ювенал, Тацит, апостолы Павел и Иоанн, Данте, Рабле, Сервантес, Шекспир - я перечислил 14 гениев-матерей Гюго, упомянутых им в книге о Шекспире.

Если бы нас заставили выбрать одного-единственного поэта, мы

остановились бы на Потрясающем Копьем, великом творце человеческих

характеров. Шекспир, быть может, единственный художник нового времени,

который превзошел античных мастеров...

Гениальность - всякий раз новое человечество. Не боясь погрешить против истины, утверждаю, что новое человечество Шекспира - наиболее адекватно единственно существующему и что единственно существующее - здесь и сейчас самое шекспировское из всех когда-либо существовавших.

Главное открытие Шекспира - существование многих правд - не только правды поэзии, правды чувств, правды характеров, но разных правд разных людей.

И Шекспиров - великое множество: Раймера и Вольтера, Дюсиса и Роу, Китса и Колриджа, Гете и Шиллера, Пушкина и Толстого, Шоу и Джойса, Бонда и Тревора Нанна, Шекспира "Бинго" и "Смуглой леди сонетов". Есть Шекспир южный, влюбленный, и Шекспир, переполненный ненавистью ко всему миру: "Я ненавижу. Короткое тяжелое слово. Начинается с шипения, а заканчивается плевком". Есть Шекспир, выпивающий свою цикуту из бутылочки Бен Джонсона. Есть умирающий от самосожжения. О котором вести речь?..

Шекспир - разный. Есть ренессансный, барочный, маньеристский, романтический, реалистический, модернистский. Каждое время вкладывало в него частичку себя, забывая при этом, что был еще средневековый, елизаветинский, всецело принадлежавший своему времени Шекспир, что был еще сделанный из снов магический Шекспир, Шекспир ужасов, фарсов, фанатизмов и фикций. Шекспир-шут, юродивый, буффон...

Шекспир "в манере Ватто" с клоунскими лацци и Шекспир в манере Беккета с "отважными новациями" ожидания Годо, тышлеровский Шекспир для камерных выставочных залов и вагнеровский Шекспир для огромных байрейтовских действ. Харкот Уильямс требовал от актеров "умереть в пьесе", Гатри выпускал на сцену Петруччо в женском корсете викторианской поры, Гилгуд очищал Шекспира от натурализма Бирбома Три, Крэг уподоблял актера "механическому плясунчику", пародируя сверхчеловека Ницше...

ВЫХОДЕЦ ИЗ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ

Нам лгут, будто человековедение Шекспира восходит к Пико делла Мирандолла, к его труду "О достоинстве человека". Человековедение Шекспира типично средневековое: человек - венец творения и пригоршня праха. Именно последние слова произносит Гамлет в знаменитой речи. Именно между венцом и прахом помещало человека Средневековье.

Да, мировидение Шекспира типично средневековое: божественный порядок космоса, иерархия, великая цепь бытия. Мир состоит из бесконечного количества звеньев. все в нем связано и взаимообусловлено, низшее подчинено высшему, нарушение в одном месте влечет ломку целого, добро и зло космичны все эти идеи черпались непосредственно из патристики и христианского видения бытия. Шекспир часто использовал слово degree, ранг, порядок подчинения. Многие его пьесы символизируют действия, составленные в триаду "порядок-хаос-порядок". Налицо постоянное противопоставление идеалов "центра, ранга, старшинства, обычая и порядка" ужасам хаоса, раздора, развала, анархии, царящих там, где порядок разрушен.

Как у Дионисия Ареопагита, основы иерархии - степень благородства, близость к Небесам. Высшие миры, низшие миры... Как у Бодена, идея полноты мироздания, олицетворяющая щедрость Творца, идея иерархии сущего, идея непрерывности переходов от низшего к высшему. Всем своим творчеством Шекспир поддерживал традиционную веру в божественное устройство мира, в порядок, установленный и соблюдаемый Богом.

В "Великой цепи бытия" А. Лавджоя прослежено влияние средневековой парадигмы с ее иерархией духовных ценностей на европейскую культуру и философию эпохи Ренессанса и Просвещения. Христианская идея мира как единой и разумно организованной иерархии, простирающейся между Богом с его высшими духовными ценностями и мертвой материей, пронизывает всю культуру Европы. У Шекспира она находит выражение в речи Улисса ("Тротил и Крессида"):

На небесах планеты и Земля

Законы подчиненья соблюдают,

Имеют центр, и ранг, и старшинство,

Обычай и порядок постоянный.

И потому торжественное солнце

На небесах сияет, как на троне,

И буйный бег планет разумным оком

Умеет направлять, как повелитель.

Распределяя мудро и бесстрастно Добро и Зло.

Далее речь идет о связи государственных порядков и божественных установлении, а также о том, что нарушение божественной иерархии чревато торжеством грубой силы: "Забыв почтенье, мы ослабим струны - и сразу дисгармония возникнет".

О, стоит лишь нарушить сей порядок,

Основу и опору бытия

Смятение, как страшная болезнь,

Охватит все, и все пойдет вразброд,

Утратив смысл и меру.

Те же идеи - во второй части Генриха IV:

Есть в жизни всех людей порядок некий,

Что прошлых дней природу раскрывает.

Поняв его, предсказывать возможно

С известной точностью грядущий ход

Событий, что еще не родились.

Но в недрах настоящего таятся,

Как семена, зародыши вещей;

Их высадит и вырастит их время.

...слова Улисса из "Троила и Крессиды" о космическом порядке

вещей - чисто средневековая концепция, состоящая из амальгамы идей

Ветхого завета и Платона. У шекспировского Улисса планеты - каждая

знает свое место по отношению к центру, потому и нет во вселенной

хаоса. Эти слова - верность средневековому пониманию вещей с его

нормами связи, порядка, соподчинения, нерушимой стабильностью

общества, с его иерархией и на небе и в земной жизни - по степеням

восхождения от виллана к монарху.

Космогония Шекспира мало отличается от космогонии Данте - стройного представления о мировом порядке, взаимосвязи вещей, соподчинения разных явлений жизни и бытия. Как и для Данте, для Шекспира Ад - это хаос, а порядок - Бог.

Пусть небеса разверзнут хляби вод.

Пусть хлынут волны нового потопа.

Пускай умрет порядок. Пусть во всех

Проснется Каин, а в крови потонет

Последний акт трагедии веков...

Обстоятельное обследование творчества Шекспира выявляет огромное количество поэтических образов, метафор и аллегорий, непосредственно связанных со средневековой концепцией "великой цепи бытия". Теодор Спенсер в книге "Шекспир и природа человека" выяснил, что не только философия Потрясающего Копьем, но вся идеология Возрождения - дань средневековой иерархии ценностей, прямые заимствования поэтики, системы образов и понятий "темных веков", средневековой философии жизни и философии человека. Последняя - инвариант патриотической.

Человек сотворен из двух природ: одной - телесной и земной,

другой - божественной и небесной. Одной природой он подобен животным,

другой - тем бесплотным существам, которые обитают в небесах.

Чем не Ареопагит, Григорий Великий, Эриугена, Боэций, Иоахим Флорский, Бонавентура, Ришар СенВикторский, Бернард Клервоский?..

При известной разнице мировидений Шекспира и Данте они совпадают в ключевых моментах. Основой мировидения являются три уровня природы: низший, плотский и животный, определяемый вожделениями и страстями, высший, ангелический и божественный, зависящий от духа, и средний, человеческий, зависящий и от чувств, и от разума. Сила человека - в индивидуальной способности возвыситься до высшего.

Вдохновенный монолог Гамлета о достоинстве и прахе человека - всего лишь пересказ средневековой концепции "срединности" человека, его положения между ангелами и животными, столь ярко выраженной в "Божественной Комедии".

Мы лжем, утверждая, что средневековая философия считала человека существом жалким и ничтожным. Жалким и ничтожным его сделали "темные века", сотворенные нами. А для Абеляра, Фомы Аквинского, Данте человек был посредником, посланником Бога на земле.

В "Троиле и Крессиде" наличествует средневековое представление об обществе как живом организме с головой, конечностями, щупальцами, функциональными органами - с его ненасытностью, "всеобщей волчьей, звериной алчностью", организме, пораженном недугами невоздержанности, организме, обреченном на неминуемую погибель.

Шекспир был художником и актером, а не монахом. Тем не менее он был бессознательным теологом, и вся его интерпретация человека и жизни интерпретация христианская. Чтение "Зимней сказки", писал Бетелл, подтверждает, что Шекспир писал с позиций ортодоксального христианина. Все западные исследователи - Спенсер, Сидни, Ради, Хукер, Ульрици, Фрай, Уитейкер, Баттенхауз, Сандерс, Арнольд, Тильярд, Блекмор, Симпер - едины в христианизации Великого Вила, причем речь идет не только о "великой цепи бытия", а о всех аспектах аллегорики Мастера - от доктрины воздаяния до доктрины искупления. Г. Ульрици открыл в творениях Шекспира христианское учение о всеобщей греховности. В "Эзотеризме Шекспира" П. Арнольд пришел к заключению, что углубленный анализ творчества великого поэта "придает этому пласту человеческой мысли и поэтического творчества смысл, гораздо более близкий к Средневековью с его мистической атмосферой, чем к современной литературе, с которой пытались сблизить Шекспира и его соратников нынешние комментаторы". Как выяснил У. Сандерс, Шекспир не только знал, но и активно пользовался идеями Дионисия Ареопагита и Аквината. Он был глубоко верующим человеком, хотя не кричал о своей вере на всех углах. Но это видно из его пьес, из нравственности бытия, которая из них вытекает.

Шекспир далек от ренессансного эпикурейства: будем пить и веселиться, ибо завтра умрем. Его представления о любви - всецело теософические, неоплатонические. Любовь плотская ниже любви божественной, духовной. Лишь духовность делает любовь вечной.

У Времени любовь - не жалкий шут:

Пусть губ и щек соцветья Время скосит,

Нет над любовью власти у минут,

Она годам свой приговор выносит.

У Шекспира чисто средневековый идеал любви - сочетание верности и брака, а в философии - открытие бессмертной красоты и слияние с ней.

Как выяснил У. Карри, даже терминология "Макбета" дышит Средними веками. Т. Манн считал, что многие шекспировские герои - великолепный реликт средневековых аллегорических действ, посвященных черту.

Трагедия Шекспира - торжество принципов христианства, идей альтруистической любви и всепрощения, с одной стороны, и экзистенциальной идеи силы мирового зла и абсурда, с другой. Экзистенциализм и христианство не противоречат друг другу, это две стороны единого целого.

Основа морали последних драм Шекспира - христианское милосердие, спасительность которого познал стареющий поэт с утихшими страстями, - именно христианское, а не светское, какое ему навязывают наши служивые.

Тема искупления проходит через большинство шекспировских трагедий. Страдание - знак нравственного пробуждения человечества. Только ощутив боль в своем сердце, человек становится человеком. Бруковский или скофилдовский Лир очеловечивается, лишь пройдя крестные муки, лишь став на место последнего человека в королевстве, опустившись пред ним на колени. Шекспир цитирует Христа, вкладывая в уста прозревшего короля эти слова о принятии на себя всех несчастий мира.

Этика Шекспира - христианский гуманизм: зло есть отсутствие добра, оно - результат неподчинения людей божественным установлениям. Все злодеи Шекспира - не исчадия ада, а атеисты, "строптивые сыны" - люди, поддавшиеся своим неистовым страстям, жертвы собственного честолюбия, алчности и своеволия. Фактически все этические монологи, вложенные Шекспиром в уста своих героев, - переложенная на язык поэзии патристика. Нет, Шекспир не имморален - он строгий последователь этики Христа. Изабелла в "Мере за меру" принимает решение без колебаний, следуя заповеди Христа оставь отца и матерь свою. Христианство не выдержало бы вековых гонений, если бы не было неколебимо в выборе между праведностью и греховностью. Здесь - слепок с христианского фатализма и стоической готовности к любой судьбе.

Нарушение божественной меры чревато гибелью - эта христианская идея стержневая в трагедиях Страстного Пилигрима, отстаивающего личностное начало человека и одновременно демонстрирующего тщету героизма. Героизм плохо сочетается с моралью, поэтому удел героя - гибель, восстанавливающая хрупкое равновесие добра и зла.

В Средневековье Шекспира привлекала не только христианская этика, но и куртуазность, культура рыцарства, рыцарский кодекс благородства и чести, культ любви, защита сильными слабых, художественные традиции, эстетика, мощь фантазии, смеховая культура, театр улиц и площадей, сам терпкий дух ушедшей эпохи. Шекспир скорбит об ушедшем рыцарстве. Редкими носителями благородных идеалов в его ранних хрониках являются люди, преданные патриархальным обычаям и нравам.

Трагический ход времени - это, помимо прочего, конец средневекового веселого времени, доброй старой Англии.

Уитмет имел все основания называть Шекспира "певцом феодализма" в аристократическом смысле последнего слова. Но Шекспир феодален и по другой причине - по напряжению своей "средневековости". Стендаль, отмечая мощное влияние Средневековья на европейскую культуру XIX века, требовал обрабатывать ее "подобно Шекспиру".

Шекспир по-средневековому антиисторичен. В соответствии с Библией, человек вышел готовым из рук Творца и потому неизменен. Люди всегда были одинаковы. Прошлое и настоящее неразличимы. Эволюция и прогресс - внешние, а не внутренние состояния человека и истории.

Шекспир не разделял ренессансные панегирики разуму. Он более близок к Монтеню и Лютеру с его "блудницей дьявола", чем к Ландино или Альберти. Гамлет - трагедия разума, трагедия "знающего" человека, осознание слабости рассудка индивидуального человека перед мощью совокупного человеческого неразумия и зла. Вопрос "быть или не быть?" - это еще и вопрос быть или не быть человеком разумным, или - для человека разумного - быть (существовать) или покончить с собой. Гамлет - человек выдающегося ума, и это причина его гибели. "Сознание делает всех нас трусами", - говорит он. "Сознание делает всех нас жертвами", - говорю я. Вот что говорят наши:

Неизбежно возникает вопрос: неужели точка зрения Гамлета и

Шекспира на разум и свободу совпадают? Конечно же, нет...

Конечно же, да! "Гамлет", "Макбет", "Лир" - ответы наследника средневековой теологии безродным материалистам еще не наставшего Просвещения.

От древнего орфизма, положенного в основу розенкрейцерова "Братства Розы и Креста", Шекспир усвоил идею гармонии сфер и чудодейственного влияния музыки на человека.

С аллегорическим путешествием души у Розенкрейца перекликается в

"Венецианском купце" эпизод с тремя ларцами: какой путь избрать

легкий, приятный, цель которого богатство, власть, почет, или трудный,

но зато прямой путь к Богу? Порция сумела доказать, что логика - дело

Ада, а человеческий ум обманчив. Песня, которую поют Лоренцо и

Джессика, имеет что-то общее с католической литургией. Антонио,

живущий только ради идеальной до степени мистицизма дружбы, своим

скорбным ликом напоминает Христа. В "Цимбелине" скрыт шифр

"гностического Христа".

И повсюду у Шекспира аллегории, притчи, символы, как в Священном

Писании; повсюду в его драмах горести, беды и испытания, чтобы достичь

неба и разгадать, что представляет собой "condition humanie"

человеческое существование.

"Зимняя сказка" - типичный религиозный миф с теологическим смыслом. Д. Г. Джеймс считал, что здесь Шекспир пытался найти выражение своему мистическому чувству, не прибегая к явным христианским аллюзиям. Тем не менее рассказ об искуплении Леонтом своего греха выдержан в христианских тонах, Гермиона постоянно ассоциируется с идеей божественной благодати, а сцена ее возвращения к Леонту насыщена христианской фразеологией.

В пьесах Шекспира много мистики, сверхъестественных сил, духов, призраков, ведьм. Отношения человека е потусторонним были для него не только художественным средством, но и "второй реальностью".

Средневековость Шекспира не в выисканных намеках на оккультные доктрины и учения средневековых мистиков Экхарта, Рюинсбрука или Таулера, не в розенкрейцеровом Братстве, не в сошедших с его страниц алхимиках, астрологах и иллюминатах - Средневековость Шекспира в его "дантизме", в опоре на христианскую эзотерию, в его этическом комплексе целомудренной любви как отражении небесной чистоты, в его поэтической мощи и космической широте, в его средневековой цельности и единстве.

Но как совместимы Средневековье и модернизм Шекспира? Самым непосредственным образом - как будущее, вырастающее из прошлого, как модернизм средневекового Данте, как гениальность, впитывающая прошлую культуру для ее трансформации в грядущую.

Естественно, Шекспир не просто средневековый человек, он - великий синтезатор. Средневековье, Ренессанс, барокко, маньеризм сплавлены в нем воедино в ренессансный модернизм с его диссонансами и парадоксами, контрастами, противоречиями, буффонадой, глубинным реализмом и фарсом, живой фантазией и холодной механикой, игрой и серьезностью, масками безумия и шутовством, абсурдом и рассудительностью, многочисленными формами самообретения и самоутраты.

Мы любим разглагольствовать о позднеренессансном Шекспире, о кризисе Ренессанса, о трагическом Ренессансе, о страшных ударах, нанесенных гуманизму, трагическом гуманизме Шекспира, окрашенном в оптимистические тона, и о прочей галиматье. Но Шекспир никогда не принадлежал какому-либо направлению - он принадлежал только Шекспиру.

Если хотите, Шекспир - не ренессансный художник, а противовес Ренессансу, и противовес, не столько преодолевший его (Дойчбайн), сколько противостоящий ему изначально. Шекспир не пересматривал гуманистическое мировоззрение, а был человеком шекспировского мировоззрения, согласно которому гармония между "я" и миром невозможна, земной мир - хаос, бессмыслица, история - игрище страстей, и лишь божественность упорядочивает мир, одновременно превращая человека в агнца, человечество - в Божье стадо. Шекспир - это не крах гуманистического взгляда на мир, а мир краха и праха, отличный от Дантового лишь пониманием того, во что превращает человека послушание Небу.

СИНТЕЗ ИЕРУСАЛИМА И АФИН

Культура иерархична - во все времена она простирается между пещерностью и музыкой небес. Каждый ищет себе нишу. Скажи мне, какую культуру ты выбираешь, и я скажу, кто ты. Наши всегда выбирали разумное, вечное гильотину французской революции, моральные сюсюканья аморального Руссо, "самое передовое учение". Примитив тяготеет к примитиву. Ему подавай строй, плац и сермяжное слово. Слово ему вполне может заменить - жизнь... Проследив исторические корни зарождающейся культуры, нетрудно предсказать, какой она станет. Наши корни - Спарта, Утопия, Стоя, Ренессанс, Просвещение, рационализм. Черты - пафос, ходульность, претенциозность, примитивное морализаторство. Короче - целомудрие, рождающее изуверство.

...У нас была страшно бедная и скудная философская антропология.

Она изначально была задана тем, что наши мыслители предпочитали

пользоваться до- статочно простым срезом философии ренессансного

гуманизма, европейского Просвещения и позитивистов XIX века. Этот

узкий срез общемировой философии как-то удивительно удачно внедрился в

русские головы, и даже отдельные вкрапления метафизики или мистики не

поколебали незыблемость основ. Коротко это можно сформулировать как

старую базаровскую позицию: человек здоров, обстоятельства больны, и

для всеобщего счастья нужно их вылечить. Это наш фундамент, наша база.

Многие явления русской культуры просто под нее подверстывались. Наши

философские представления были просто железобетонными - казалось, они

выработаны для того, чтобы существовать вечно.

И новое наше христианство тоже построено на позитивизме - лишь с

добавлением религиозных красок, которые замешаны на традиционном

русском гиперморализме, - страшной, самой по себе, вещи. Когда ты

слишком моралистичен, становишься, наоборот, недостаточно моральным. В

свое время Талейран замечательно сказал, что любое преувеличение ведет

к недостаточности. Потому, видимо, и в новом христианстве больше

морализма, чем религии. Это тоже связано со стремлением выковать

нового человека: надо как бы облучить ближнего своего новым

мировоззрением - чуть ли не в буквальном медицинском смысле, как

больного некоей общественной болезнью, - и тогда он действительно

переродится. Но моралисты забывают: от облучения могут выпасть волосы,

зубы, и тогда опять получится какой-то урод.

Я полагаю, что фанатичное следование идеалам по природе своей патологично. Наука учит, что лица с подавленными сексуальными импульсами всегда громче других бьют тревогу по поводу безнравственности людей. Еще шире: в мученичестве есть нечто от мучительства, и из мучеников получаются отличные палачи. Вся наша история - яркое свидетельство опасности свободы, исходящей от рабов. Это уже знал Шекспир. От его прозорливости не могло ускользнуть противоестественное соединение скромности и неистовой одержимости, идеала и фальши, святости и беспощадности.

Уродства мира он объяснял не социальным несовершенством, а злокозненностью людей: "кулак нам - совесть и закон нам - меч". Единственная пьеса, где активно не зло, а добро - "Буря", но и здесь присутствует Калибан. Впрочем, и активность добра Шекспир расценил вполне реалистично: как подавление страсти, стоицизм, мудрость избранников. Просперо - символ человеческого духа, освобожденного от зла плоти.

В шекспировских драмах раз за разом появляются обреченные, со щемящей болью выражающие тему гибели в испорченном, полном зла мире беззащитной правды и беспомощной чистоты. Шекспировский Тимон вовсе не мизантроп, а полный горечи гневный обличитель человека и царящего на земле зла и насилия.

Задолго до Лоуренса, Генри Миллера и Джойса Шекспир ратовал против всяких культов невинности, чистоты и самопожертвования вместо пылкого удовлетворения страсти. Разница между Западом и Востоком - это разница между Шекспиром, поющим человеческую естественность, и Толстым, бросающим Анну под поезд.

Давно подмечено, что о гуманизме чаще всего разглагольствуют жестокие люди. Коммунизм - гуманизм беспощадных. Потому-то ему и не потребовались милосердие и терпимость, что "реальными гуманистами" были Ленины и Сталины.

Естественно, все мы - гуманисты. И исключительно из гуманистических побуждений сажали, стреляли и жгли. Еще и сегодня реалистам-гуманистам кажется, что недостреляли. Долго придется разбираться в наследственности нашего гуманизма от не имеющего к нам ни малейшего отношения гуманизма Возрождения, давшего миру действительно великолепную культуру, но, видимо, там наличествовало нечто такое, что привело к нам.

Нам сегодня приходится признать, что как раз гуманизм-то очень

часто антигуманистичен. Не надо увлекаться, осторожно! Слишком большая

вера в человека может привести к уничтожению жизни на Земле. Но, с

другой стороны, нельзя это представлять примитивно: только

антигуманистическая тенденция подлинно моралистична. Нет. Когда

разочарование в человеке так глубоко, что не веришь в возможность

что-то изменить, - это уже беспросветный аморализм... И все-таки,

лучше относиться к человеку плохо: если проявятся в нем какие-то

светлые качества, то хотя бы порадоваться можно будет - что за милый

сюрприз.

Да и в целом европейская философия XX века, которую наши апостолы

или не знают, или не хотят знать, вся - недоверчива по отношению к

человеку, вся под знаком - "осторожно, люди!". В том плане

"осторожно", что раз люди, то можно и взорваться...

На Западе не спасают человека - там лучше его знают и потому

меньше от него ждут. Поэтому западная культура работает с гораздо

более умеренными величинами.

Гуманистичны не восторги перед величием Земного Бога - гуманистична правда о нем, средневековая правда о человеке-сосуде зла и добра. Нет, в Средневековье не говорили, что человек-мешок дерьма. Это поклеп на Средневековье. Учители церкви считали его звеном между небом и адом. Богом и зверем. Я потому и предпочитаю философскую антропологию "Улисса" философской антропологии закаленной стали, что у Джойса - вся полнота человеческого, а у Островского человек-штык. И в Шекспире ценю не "певца человечности, победоносно выступающего против всего, что враждебно подлинной жизни", а певца жизни...

И еще: не нужно спасать человека и человечество. Неужели нам мало опыта "спасателей"? Если уж и надо кого спасать, то не человека, а от человека, еще более - от "спасителя" и "благодетеля". А человек, если он опыт Бога, таков, каким он и должен быть, даже если опыт неудачный...

Исторический опыт, который не учит дураков, учит умных остерегаться громких слов. Все самые большие мерзости начинались с освобождения и спасения. Никто больше Гитлера не любил немецкий народ, никто больше Ленина не желал счастья русскому. Вот почему я всегда - не только сегодня - бежал гуманистов, патриотов, поборников разума и борцов за счастье на земле.

Шекспир велик не ренессансным гуманизмом, даже не "глубоко шекспировской этикой любви, близкой к евангельскому учению и к современной психологии". Шекспир велик демонстрацией пустоты фарисейской праведности, фальшивой святости и сочувствием природному человеку. После сказанного легко понять реплику Бернарда Шоу, брошенную им почти век назад:

Мир не терпит, когда о нем размышляют те, кому известно, что он

собой представляет.

Собирая осколки уничтоженной нами для себя культуры, я не хотел бы сам быть записанным в погромщики.

Да, я недолюбливаю культуры, так или иначе способствовавшие возникновению Единственно Верного Учения. Но только за это. Мне претит вычленение из человеческой культуры ее частей, тем более их противопоставление. Но слишком свежи раны... Они саднят... А боль - плохое подспорье, прости меня, читатель...

Состояние боли не способствует объективности. Но кому она нужна, эта объективность?! Да и какая может быть объективность, если сознание всех нас десятилетиями утюжилось танковыми гусеницами тоталитаризма. Так что не ждите здесь свободы Гарена - довольствуйтесь Гариным, пытавшимся от гусениц увернуться...

"Непроницаемый барьер отделяет Ренессанс от Средневековья" - это ведь тоже следы гусениц. На самом деле коренных различий двух культур не было! Ренессансная парадигма естественным образом вытекала из средневековой, гуманизм носил явный христианский и церковный характер, а светской эту культуру можно назвать лишь постольку, поскольку она утратила монастырский и монашеский характер. Но ведь Данте и Джотто тоже не были клириками.

Ренессанс - это позднее Средневековье, разве что ускорившее свой ход. Светский характер Возрождения - наша ложь о нем, гуманизм - дитя христианской этики, христианской эстетики, христианской традиции, христианского видения мира. Ренессанс прорастал из христианского мистицизма и эсхатологии, коренясь в глубокой вере в "вечный отблеск божества". Конечно, если религиозные смуты представлять классовыми боями, нетрудно узреть в Ренессансе отрицание не только религии, но и монархии, феодализма и всей многовековой культуры человечества, р-р-р-революционную ломку в духе военных путчей современности. Но не было ломки, не было! Был медленный рост, было усиление человеческого мотива, был, наконец, возврат к Риму. Но эта обращенность к античности - не более чем расширение культуры и поиск ее корней.

В "Истории гуманизма" нахожу: несмотря на всю склонность к античности, нет ни одной фразы гуманиста, которая оскорбила бы правоверность, по крайней мере до Фичино и Пико, которые за свою ересь были сразу же осуждены. Религия Ренессанса - синтез христианства и античности, считал Николаи. Да и сам Ренессанс, в конечном итоге, отрекся от себя "ради любви божественной, раскинувшей руки на кресте, дабы принять нас в свое лоно".

Мышление гуманистов Возрождения было синкретично, рационализм и наука соседствовали в нем с авторитетом Библии, тезисы Священного Писания подтверждались идеями античных схолархов. Гуманисты не отвергали христианство ради античности, но согласовывали их - черта, все более утрачиваемая XVII-м и последующими веками.

От Средневековья же ренессансный гуманизм унаследовал созерцательность, мистичность, призывы к умеренности, благочестие. То, что мы называем уступками Средневековью, было естественной компонентой мировоззрения Валлы и Альберти, Петрарки и Фичино, и отрывать это от них - значит разрушать структуру их мышления.

Нечто не возникает из ничто: "чудо" Возрождения - естественный продукт "темных веков". Поэзия вагантов, труверов и трубадуров подготовила Данте и Петрарку, Дате и Петрарка - поэзию XV-XVI веков. Роман Розы, направленный против невежества, лицемерия и деспотизма, был прелюдией к Ланселоту, Тристану и Лису. В соборах отправляли не только церковные службы, но устраивали представления и маскарады. Лирика Рютбефа вела к Вийону. Бурная интеллектуальная жизнь XV и XVI веков лишь была следствием взрыва, именуемого Фома Аквинский, Данте или Джотто. За Петраркой, мадоннами Рафаэля, архитектоникой Палладия, за поэзией Попа и собором Св. Павла скрывается Возрождение христианское, плодами которого были Шартрский собор, легенда о короле Артуре, философия Аквината и житие св. Франциска. Именно поэтому Возрождение и дало высокие образцы религиозной поэзии, нашедшие отдаленный отблеск в трагедиях Шекспира или "Мудрости" Верлена.

В Возрождении, в недрах сознания его гениев полноценно жили "пережитки" той греховности человека, против которых они восстали. Любовь в своем исступлении, писал Леонардо, настолько безобразна, что человеческая раса погибла бы, la natura si perderebbe, если бы те, которые занимаются ею, могли узреть себя. Это - не фраза, это - искреннее презрение, подтвержденное множеством рисунков, этих действительно шокирующих копий полового акта, свидетельствующих не только о христианском отвращении к человеку-животному, но и о механицизме, в котором чувства, идеалы, красота выступают лишь как условия раздражения определенного мускула.

Ренессанс был подготовлен и выпестован широкими кругами средневековых интеллектуалов, деятелей "свободных искусств", теологов, рыцарей, поэтов, хронистов. Тысячи и тысячи профессоров и студентов независимых университетских корпораций, философствующих монахов, вагантов, шсюрионов, юристов, врачей, схоластоввот та почва, на которой взрастало новое мышление и грядущая интеллигенция, включавшая в себя государя Лоренцо Медичи, цехового мастера Боттичелли, университетского профессора Полициано, графа Пико делла Мирандола, клирика Эрмолао Барбаро, издателя Альдо Мануцио.

Происхождением своим Возрождение обязано меценатству Медичи и папскому трону и называется даже "Медицейским". Глава церкви не просто покровительствовал гуманистам, но постоянно стремился превратить итальянское Возрождение в придворное духовное движение, о чем свидетельствует знаменитая книга Кастильоне и почетные должности Лоренцо Баллы и других гуманистов при папском дворе. Леонардо Бруни был папским секретарем, Верджерио - канцлером Падуи при синьорах Каррара, Бонинконтри - наемником Сфорцы и придворным астрологом. Что их объединяло? Чем они отличались от интеллигентов Средневековья? Расширением цеховых и сословных границ? Небывалым ростом человеческих связей? Подчеркиванием личностности и индивидуализма? Да, но в куда большей мере - культурой, свободой, аристократизмом.

Творение Медичи и нескольких избранных умов, sapients, Возрождение сознательно отворачивалось от толпы, черни, плебса. Гуманисты связывали элитарность со знанием античности: те, кто изучал антику, автоматически оказывался лучшей частью человечества независимо от сословия, к которому принадлежал, остальные автоматически отбрасывались в разряд vulgus, plebs, multitude.

Modus vivendi гуманизма: избранность, но открытость. Хотя гуманисты считали, что интеллектуальная элита престижна, почетна и обращена ко всем, но также и одобряема всеми, флорентийский народ взирал на нее с равнодушием или же недовольством, как во все времена народ относился к исключительности и избранности.

Элитарность ренессансного гуманизма состояла в герметизме и эзотеризме "Гептаплуса" Пико делла Мирандола, в "темных" текстах Фичино и его афоризме "Божественные вещи непозволительно открывать черни", в латинском языке книг, в недостижимых глубинах Данте и Босха.

Но не только! Вспомним ренессансное искусство с его поразительными "вольностями". Языческое изображение человека, напряженность и гармония, свобода толкования "святых образов", пиршественное богатство плоти, мощь и многообразие изобразительных средств...

Но не только! Разве не Возрождение с его жизнеутверждающим индивидуалистическим началом имело в своем итоге Штирнера и Ницше?

Я смотрю на то, справедливо ли это для меня, вне меня нет права.

Если это справедливо для меня, то это справедливо вообще.

И если бы что-нибудь было несправедливо по отношению ко всему

миру, а по отношению ко мне справедливо, то я хотел бы этого, то я не

считался бы с миром. Так делает всякий, кто ценит себя; всякий,

поскольку он - эгоист, ибо власть идет впереди права, - и с "полным

правом".

Позже Бердяев, имея в виду эволюцию "единственного", скажет: "От безграничности и безудержности индивидуализма индивидуальность погибает. Мы видим действительный результат всего гуманистического процесса истории: гуманизм переходит в антигуманизм".

Единственное, что существенно отличает Возрождение от Средневековья, это ницшеанство Ренессанса - передача части прерогатив Бога в руки человека. Фрэнсис Бэкон сформулировал это афоризмом: "Человек - мастер своей судьбы". Суть человеческой природы, считал ренессансный человек Яго, в себялюбии, в получении пользы лишь для себя.

Ведь совесть слово, созданное трусом, чтоб сильных напугать и

остеречь. Кулак нам - совесть, и наше право - меч...

Это - результат Ренессанса. Так кончилась фетишизация личности, как позже - обожествление массы...

Возрождение - это мост: мост между плюрализмом и экстремизмом. Синкретизм здесь еще соседствует с утопическими представлениями, множественность человека с его достоинством. Человек, говорил Петрарка, слишком бренное и слишком высокомерное животное, слишком высоко возводящий постройку на хрупких основаниях. Августин здесь еще соседствовал с Сократом, а не изгонялся из человековедения. Подлинная жизнь моральна, поучали гуманисты, но человек зол... Человек здесь все еще расположен между землей и небом. Дьяволом и Богом.

Ренессанс - культура перехода, мост, связующее звено, прорастание зерен, завершение.

Ренессанс "как таковой" - лишь неповторимая возможность диалога;

все конкретно-определенное в сфере его мысли и творчества, собственно,

неренессансно, будь то христианство, "словесность", платонизм,

герметизм, аверроизм. Все это, взятое в отдельности, принадлежит

прошлому или будущему. Собственная содержательность эпохи негативна,

как Бог у Дионисия Ареопагита и Пико делла Мирандоллы. Ренессансна

только встреча неренессансных культур в индивиде, свободном по

отношению к каждой из них.

Синтезом здесь становится тот самый индивид, в котором культуры

сталкиваются.

Одной идеи терпимости в поисках истины, высказанной Валлой в сочинении "О наслаждении", вполне достаточно, дабы забыть все проявления нетерпимости деятелей кватроченто. Но идея идеей, а была ли эта культура действительно полифоничной? Была! И вот тому свидетельство Бруни:

Ибо хотя я и думаю, что нет доводов, которые опровергли бы меня,

но я жажду быть опровергнутым, дабы смягчить мою душевную муку и

недуг.

Истина, признанная победительницей, всего лишь лучшая, но не единственная. Одного этого довольно, чтобы считать эту культуру великой.

Без открытости и терпимости, без того ощущения неисчерпаемого

плюрализма истины, которое так хорошо и сознательно воплотилось в

пиковском "мире философов", гуманистический диалог как дружеский спор

разных культурных позиций был бы немыслим, во всяком случае в XV в.

Ludum serium сразу превратилось бы в столкновение лбами. Тогда запахло

бы теми кострами, на которых савонароловские "плаксы" сжигали

ренессансные картины и книги, или тем костром, на котором впоследствии

сожгли самого Савонаролу.

Мы связываем ренессансный гуманизм со свободой, но он ближе к суровому аскетизму монашества. Когда Поджо Браччолини описывает Никколо Никколи баденские нравы, это пишет клирик, а не артист. Баденские купальни и красотки для флорентийца - иной мир, иная планета.

Ренессансный гуманизм - головной. К нему восходят все те

абстрактные виды гуманизма, для которых филология важнее

одного-единственного человека, "слезинки ребеночка". Это гуманизм

торжественно-серьезный, полностью поглощенный великими вещами.

Возрождение - "серьезная игра", ритуал, стиль жизни. Дух Ренессанса очень далек от легкомыслия, говорил Хейзинга. - Жизненная игра в подражание античности велась со священной серьезностью.

Гуманизм мифологичен, но за его сценой прячется живая жизнь. Такова Венера Боттичелли: сакральность и природность, божественность и женственность, небо и плоть. Постепенно миф и игровая культура отступят под напором цивилизации, но XIV-XV века - игра, игра детей, повзрослевших детей. Ренессанс - конец детства.

Ренессанс и эстетизм - синонимы. Гуманизм - ранний эстетизм. Ритуалы общения, жизненные установки, образ жизни - это ранние отзвуки Шопенгауэра или Уайльда, в наивном или высокопарном варианте.

Вообще же Ренессанс эклектичен. Он взял гораздо больше, чем дал. Возможно, это самая непроизводительная из культур.

Ренессанс в такой же мере позднее Средневековье, в какой - раннее Просвещение; в этом его плюсы и его минусы.

Раннее христианство, гностики, мистики, отцы церкви возвышали истину души, деятели Возрождения - внешние истины. Типичным выразителем эпохи являлся Марсилио Фичино, в котором бедность осознанных идей компенсируется богатством творческой фантазии. Ренессансный гуманизм - конец искренности и начало лжи.

Мы полагаем, что мышление однородно, то есть однотипно, то есть конформно. Но мышление дифференцировано, иерархично, персонально. Каждая эпоха имеет свою парадигму, свой тип мышления, свое видение мира, свое содержание. Античное мышление мифологично, ренессансное - эстетично и филологично. Мышление подвижно, текуче, изменчиво. Как в воду, в него нельзя ступить дважды. Мы уже никогда не сможем мыслить, как Сократ. В этом ценность, богатство и многообразие мышления. Сумма культур - сумма мышлений.

Понять Ренессанс - значит понять его мышление: стиль, структуру, содержание, язык - не то, что думали гуманисты, но - как. Самое трудное в понимании иных культур - постижение образа мышления.

Они бранили средневековых философов, особенно схоластических

"реалистов". Но так как они сами ставили знание слов выше знания

вещей, то вся их философия не поднималась выше словесности,

вербализма, который представлял не более, как вырождение

схоластического номинализма, но схоластики были, по крайней мере,

строго логичны, а гуманисты "перескакивали Von Buch zu Buch, von Blatt

zu Blatt".

Разве не гуманисты отбросили живой язык ради мертвого языка древности? Разве не они снисходительно относились к величайшему перлу культуры, "Божественной Комедии"?

Возрождение - это возрождение античной aviditas litterarum, жажды и жадности словесности, stupor et extasis scientiae, восторженной поглощенности наукой, интеллектуальной неистовости. Стиль был важнее нравов, слово шло впереди мысли. Отсюда - средневековые ссоры из-за слов и толкований. Эпоха языка и памяти... Слово, риторика, красноречие давали все - вплоть до папского престола. Это было не столько производство знания, сколько его поглощение. Гуманисты очень много брали и не очень щедро отдавали. Они действительно возрождали, а не рождали. Они много учились, ценили время, были усердны и жаждали мудрости, но во всем этом и за всем этим скрывалась тень монастыря.

Ренессанс - это культура слова, ставшею синонимом культуры. Помимо добродетели, писал Кастильоне, истинное и главное украшение души каждого человека составляет словесность. Я знаю только двух богов: Христа и словесность, вторил ему Э. Барбаро. Ренессанс - это филологичная форма мышления, не столько заимствовавшая материал из опошленной схоластами современности, сколько черпающая его из древности.

Отмежевываясь от схоластики, ренессансная мысль широко пользовалась ее приемами, а полемика Пико делла Мирандола и Эрмолао Барбаро о соотношении истины и красноречия, философии и риторики - типичный схоластический диспут двух монахов. Филологическая форма ренессансного стиля мышления обрекала его на измельчание и вырождение, которое заметно уже в конце XV века.

Ольшки считал, что элоквенция и эрудиция, предметы гордости гуманистов, - просто исторический балласт, мешавший подготовке строгого и дисциплинированного мышления. Книжность и искусственность этой культуры общеизвестны. Даже если гражданский гуманизм кватроченто не сводится к чистейшей "цицероновской риторике", дидактика и риторство - ее важнейшие составные элементы. Ренессанс не знает разноголосия - в лучшем случае диалог. Верджерио - исключение. Защита Пико схоластики - не только литературный прием или ирония, но очень важный символ, не понятый до сих пор.

Впрочем, не будем упрощать. Возрождение - не только гуманизм Фичино, Полициано и Пико делла Мирандола с их "бесконечной истиной и добротой", но иМакиавелли, утверждавший, что люди по природе своекорыстны, жадны, трусливы и жестоки, что порядок - это насилие, способное обуздать хаос, но и - Боден с его исторической правдой, но и - Босх с его символической правдой о человеке и мире.

Развитие европейского общества не оправдало надежд гуманистов.

Вторая фаза развития ренессансной философии состояла в самокритике,

признании нереальности надежд, в стремлении преодолеть иллюзии, хотя

бы и благородные, в намерении утвердить трезвый взгляд на реальность.

И не только вторая. Умозрительная ренессансная вера в Человека и в неограниченные возможности его самоусовершенствования разрушалась in statu nascendi, в момент возникновения - религиозными и гражданскими войнами, тираниями, насилием, зломыслием, беспощадностью человека. "Разлагается все: государство, общество, семья, отдельный человек".

Мы связываем инквизицию со Средневековьем, но инквизиция-это Возрождение, эпоха кровавых казней и бесчеловечных пыток, эпидемий, нищеты, дикости, грязи, мракобесия.

Гуманистические иллюзии шли рука об руку с трагическим мироощущением: Босх, Брейгель, Ронсар, Донн, Гонгора, Крешоу, Торквато Тассо - с ощущением неустойчивости бытия, его катастрофичности, гибельности, апокалиптичности.

Моя Селальба, мне примнился ад:

вскипали тучи, ветры бушевали,

свои основы башни целовали,

и недра извергали алый смрад.

Душевные страдания, преследующий человека рок, дисгармония, внутреннее напряжение, трагическое чувство одиночества, разрыв цельности бытия - вот доминирующее ощущение постренессансной барочной эпохи, главным отличием которой по сравнению со Средневековьем является утрата цельности, противоречивость, расчлененность - и бытия, и внутреннего мира человека. Как писал А. Хаузер, отныне критерием психологической достоверности стало отсутствие цельности и полноты, чувство несоответствия, утрата моральных ориентиров и отсутствие новых критериев поведения.

Трактат Поджо Браччолини "Об алчности" - великолепный пример беспристрастности ренессансного человековедения. Гуманисты не скрывали человеческих слабостей, им это было ни к чему, они еще не строили утопий.

Нет, Ренессанс - отнюдь не безусловный оптимизм и безоглядная жизнерадостность. Ведь Плеяда - тоже Ренессанс, возможно, высшая его точка, а у Ронсара и Дю Белле - не только откровенное следование Маруллу и Катуллу, не только шалости любви, но - протяжный стон...

А мне зима, а мне сума,

И волчий вой сведет с ума.

Я - тот, что отстает от стада.

Глухой Ронсар, доживший до старости и полностью испивший сосуды прижизненной славы и испепеляющих поношений; рано ушедший Дю Белле, создавший новую поэтику; первый авангардист Жодель, предвосхитивший разрыв с действительностью Жана Жене и мрачный безутешный пессимизм искусства абсурда; схожее с религиозным экстазом поэтическое безумие вышедшей из коллежа Кокре Бригады: Ронсар, Дю Белле, Жодель, Баиф, Белло, Дора, Пелетье, Денизо, Лаперюз, Мюре, Дезотель, Тиар...

Впрочем, Плеяда - условная универсалия. Общность эстетики и мировидения вовсе не означала стилистической, тематической или иной унификации объединенных ею поэтов. Само понятие индивидуальности (la personnalite, specifique, caracteristique) было впервые осознано как первостепенное для искусства. Отсюда замена принципа "индивидуальное невыразимо" на "только индивидуальное есть поэтическое". Вообще единство поэтов - литературный миф, ибо поэт - лишь тот, кто дерзновенно неповторим. Хотя после экспериментов Парнаса Мореас призывал к возврату к Ронсару, Плеяде и греколатинскому принципу Машо и Вийона, в поэзии нет возвратов, как у Плеяды не было следования древним, как не было уплощения жизни до примитивов оптимизма и пессимизма.

В дни, пока златой наш век

Царь бессмертных не пресек,

Под надежным Зодиаком

Люди верили собакам.

Псу достойному герой

Жизнь и ту вверял порой.

Ну, а ты, дворняга злая,

Ты, скребясь о дверь и лая,

Что наделал мне и ей,

Нежной пленнице моей,

В час, когда мы, бедра в бедра,

Грудь на грудь, возились бодро,

Меж простынь устроив рай,

Ну зачем ты поднял лай?

Отвечай, по крайней мере,

Что ты делал возле двери,

Что за черт тебя принес.

Распроклятый, подлый пес?

Прибежали все на свете.

Братья, сестры, тети, дети,

Кто сказал им, как не ты,

Чем мы были заняты.

Что творили на кушетке!..

И - рядом:

Мой мозг и сердце обветшали,

Недуги, беды и печали,

И бремя лет тому виной

Где б ни был: дома ли, в дороге,

Нет-нет - и обернусь в тревоге:

Не видно ль смерти за спиной?

Жизнелюбие и жизнеутверждение и - разлад с действительностью, прелестные шалости и - тягостные, мучительные откровения, потрясающая любовная лирика и - трагические ноты "Сожалений" и "Жалобы на Фортуну", цинизм "Книжки" и - пароксизм "Своей Музе"...

Что Малербу и Буало казалось образцами дикости и безвкусицы, чему раз за разом выносили обвинительные приговоры, для Сент-Бева, да Виньи, Нерваля, Банвиля, Флобера, Гюго оказалось стволом великого древа поэзии, сплошь разобранной на эпиграфы и цитаты.

Ронсар прожил нелегкую жизнь. В юности его поразила глухота, в молодости придворный поэт Милен де Сен-Желе издевался над его поэтической манерой, в зрелости он стал мишенью яростных и злобных нападок всех крамольных групп, обвинивших его в приверженности существующему порядку. Вчерашние друзья и ученики оскорбляли его в своих пасквилях за то, что он стал петь на церковный манер, заменив голос своей Музы звуками мессы. Зато он получил послание папы Пия V с благодарностью за поддержку религии.

Ронсар не только внес в поэзию новые идеи, не только обогатил ее музыкальностью, лирической исповедальностью, поэтической раскрепощенностью, но - очистил язык, создал новые виды поэтической строфики, ввел аллитерацию, эховидную рифму, строфу с переносами...

Плененный в двадцать лет красавицей беспечной,

Задумал я в стихах излить свой жар сердечный,

Но, с чувствами язык французский согласив,

Увидел, как он груб, неясен, некрасив.

Тогда для Франции, для языка родного,

Трудиться начал я отважно и сурово.

Я множил, воскрешал, изобретал слова

И сотворенное прославила молва.

Я, древних изучив, открыл свою дорогу,

Порядок фразам дал, разнообразье - слогу,

Я строй поэзии нашел - и, волей муз,

Как Римлянин и Грек, великим стал Француз.

Язык поэзии, хотя и произошел от обыденного языка коммуникации, однако, находился с ним в таком же соотношении, как Оксфорд с портом Дувра. Все поэты - творцы нового языка, и Ронсар - первый из них предвосхитил бесподобные опыты Рембо, Малларме, Эллиота и Джойса.

Быть может, допустимо характеризовать поэта в зависимости от

пропорции, в какой представлены у него два эти языка: один

естественный, другой - очищенный и культивируемый исключительно на

предмет роскоши? Вот прекрасный пример - два поэта одной эпохи и одной

и той же среды: Верлен, отваживающийся сочетать в своих стихах самые

расхожие формы и самые обиходные речения с весьма изощренной поэтикой

Парнаса; и Малларме, создающий почти всецело свой личный язык

посредством тончайшего отбора слов и причудливых оборотов, которые он

строит или заостряем, неизменно отказываясь от слишком легких решений,

предопределяемых вкусами большинства.

Но - увлекшись любимой темой - я отклонился. В каждом Возрождении заложено свое антивозрождение, свой Микеланджело, в каждом Просвещении свой Монтень, в каждом гуманизме - свое зверство, нечто вроде "реального гуманизма" с кумачом и топором.

Микеланджело оказался достаточно широк и для филигранной отделки, и для создания концепции "nonfinito" - незавершенности, незаконченности, полифонии отсутствия. Он и был полифонией, обилием, подвижностью. Конечно, тому, что Леонардо или Буонарроти часто прерывали свою работу, оставляя ее незавершенной, можно найти рациональное истолкование, но если учесть мощь этого гения и острое чувство трагического, боль одиночества и обостренную зрелищем finis Italiae горечь крушения мира по возвращении в Рим 1534 года, если вспомнить яростную духовность его "Страшного Суда", то в мироощущении этого колосса мы обнаружим все необходимое для трактовки Ренессанса как самой трагичной из эпох.

Разве Возрождение не испытывало кризис за кризисом? Разве не было "Ворона" Боккаччо и мизантропии Жоделя? Разве Савонарола не оказался сильнее покаявшихся Пико и Полициано? Разве гуманизм не перерос в аристократизм и сверхчеловечность? Разве из любования эллинизмом не выросло холодное эстетство, любование стилем и формой? Разве индивидуализм не привел "республику ученых" к ужасающей взаимной нетерпимости, грязным склокам и непримиримой вражде?

Ренессанс - это бесстыдство Аретино и жадность Филельфо, клевета Браччолини и ссора Пульчи с Лоренцо Великолепным, неистовый фанатизм Савонаролы и неукротимое честолюбие Бруни, обидчивость, ехидство и мелкое тщеславие Полициано, ссоры из-за комара и - нередко - комариный писк...

Тона резки и двухцветны. Переходы отсутствуют. Голоса резки и громки. Мы зовем это целостностью, но это - монологичность, монолитичность, узость проблематики. Богатство европейской мыслительной традиции возникло не в эпоху Ренессанса, а в процессе его самоотрицания. Чтобы появились Монтень и Шекспир, надо было отречься от Лоренцо Валлы и Савонаролы.

Пытаясь "трезво смотреть на суровые и неумолимые законы человеческой природы", гуманисты начали опасную операцию рассечения добра и зла. Решая вопрос о свободе воли, Салютати сформулировал доктрину героической добродетели - направленности человеческой природы к добру и общему благу. Признавая приоритет воли над разумом, Балла отнес волю к добродетели: воля, или любовь к благу, писал он. Воля божественна, а потому не может быть злом - такова логика гуманизма.

Этика Возрождения начинала поворачиваться спиной к жизни, готовя почву для утопии. Бруни считал, что все, что делают люди, они делают для блага, что цель человека и благо - совпадают. Как ни гуманно это выглядит, но, мягко говоря, не вполне отвечает правде жизни.

Ренессанс - не только героический пафос утверждения человека, но мир героев Шекспира, мир человеческих вожделений и слабостей, непримиримых антагонизмов и безумной борьбы за власть, циничных честолюбцев и невежественных плебеев.

Да, Шекспир - гуманист, но не в марксистско-ханжеском, лживом и лицемерном понимании гуманизма. Шекспир-гуманист, принимающий жизнь не как утопию, а как реалию со всем ее злом, низом, болью и смертью.

Просвещению нравилась комедиография Потрясающего Копьем, но не его художественное мастерство, не его психологизм, не его углубленность. Это легко понять: шекспировские представления о человеке, жуткие глубины человеческой натуры, ярость страстей не вписывались в доктрину души "чистой доски", которую предстояло записать Учителям человечества.

Почти все в Ренессансе, что не происходило от Средневековья, потерпело фиаско. Причина не в "жестокости века" и не в "страшных ударах, нанесенных гуманизму - "причина в отказе последователей Пико делла Мирандола от реалий природного человека, в приписывании зла не человеческой природе, а внешним силам. Шекспир не был разочаровавшимся "трагическим гуманистом", Шекспир был Гамлетом.

Сам я скорее честен; и все же я мог бы обвинить себя в таких

вещах, что лучше бы моя мать не родила меня на свет.

Быть честным при том, каков этот мир, - это значит быть

человеком, выуженным из десятка тысяч.

Возрождение стало той точкой истории, где гуманизм обернулся своей противоположностью, где культура свернула на дорогу ведущего к нам натурализма: дорогу, приведшую в науке к Бэкону, в социологии - к Руссо, в антропологии - к Ницше. Искусительные идеи неограниченности человеческих возможностей, непрерывности прогресса и лучшего из миров полностью вытеснили эсхатологические мотивы борьбы Бога и Дьявола в душе отдельного человека.

Если Возрождение было первым толчком к двум взаимоисключающим опасностям - индивидуализму и омассовлению, то Просвещение в лице Жан-Жака оказалось настоящим змеем-искусителем. Когда Достоевский, Бэббит, Хьюм, Элиот, Ливис или Маритэн зовут человека назад к догуманистическому периоду или констатируют смерть гуманизма, они протестуют против лжи, берущей начало в Возрождении. Основная ошибка, писал Хьюм, состоит в том, что человечеству присваиваются черты идеальности и совершенства, что сопровождается неимоверно трескучей болтовней. Возрождение - забвение первородного греха, а связанный с ним гуманизм - эйфория, блаженное состояние курильщиков опиума, располагающее к расслабленной любви. Гуманизм, если это не подвижничество Франциска Ассизского, не более чем болезнь, симптомами которой является словоблудие и галлюцинации в духе Мавра: потуги велики, а буржуазность препятствует.

Поспешность - вот что убивает культуру. Симпатия к Средним векам, постоянная оглядка на величественную эпоху Шартра и Нотр-Дама - не каприз консервативных интеллектуалов, но страх перед убийственной бездушностью прогресса.

Ибо то, что мы видим повсюду в нашем современном обществе, когда

внимательно присматриваемся к его научному прогрессу, - это варварское

нарушение закона меры.

Возрождение, разрушив медлительность и цельность Средневековья, соответствующую геологическим темпам эволюции, породив Просвещение, утопию, экстремизм и нас, приведя к убийственным скоростям изменений, не сделав человека ни на йоту лучше, заразило его иллюзией, каждодневно разбивающейся и делающей жизнь невыносимой. Эта иллюзия - вера в вымышленного Человека, отличающаяся от веры в Бога бесконечным лицемерием и обманом. Бог безмолвствует, человек калечит, сводит с ума, ошпаривает стрессом, требует и вербует. Бог одухотворяет, человек опредмечивает. Бог просветляет, человек одурманивает. Там - мессы и соборы, здесь - бомбы и ракеты. Вот этого-то и остерегались все "воинствующие реакционеры" задолго до начала "покорения природы".

Эзотерия, эскапизм, антидемократизм, антиисторизм утонченных натур выражали их отчаяние при виде распада общества в результате революций, прогрессов, идеологий и передовых учений, ведущих к омассовлению, одурачиванию, утрате религиозных и этических идеалов. Так ренессансной культуре большинства, дискредитировавшей себя насилием, конформизмом, обездуховлением, была противопоставлена эскапистская культура меньшинства, элитарность, необходимость сохранить утонченные стандарты, искренность, исповедальность, образ жизни и мысли во враждебном обществе.

НАЧАЛО

Мы рассказываем историю предков Шекспира, о времени и

месте его рождения, о школе и школьных товарищах, заработках,

женитьбе, выходе в свет его книг, его популярности и его

смерти, и когда мы подходим к концу всей этой болтовни, мы

видим, что нет ничего общего между всем этим и воплощенным

божеством.

Эмерсон

Обыденная жизнь - ее наши слуги могли бы прожить за нас,

как заметил Вилье де Лиль. Вынюхивать закулисные сплетни:

поэт пил, поэт был в долгах. У нас есть "Король Лир" - и он

бессмертен.

Джойс

По сравнению с Данте Шекспир ближе к нам на три столетия, но достоверных сведений о его жизни, пожалуй, еще меньше. Если Боккаччо хотя бы оставил биографию Данте, то никто из идущих за Шекспиром не сделал и этого. Не сохранилось ни писем, ни дневников, ни воспоминаний близких или друзей. В биографии Великого Вила столько домыслов, что это дало основание Марку Твену пошутить: она напоминает скелет бронтозавра, восстановленный по одной кости. При том, что Шекспиру посвящается около трех тысяч работ в год, его жизнь целиком состоит из "белых пятен". Сохранившийся десяток бесспорных документов не намечает биографию Шекспира даже крупным пунктиром - в лучшем случае редкими вехами. Поэтому описание жизни художника невозможно без субъективного домысла историка. Впрочем, не в меньшей мере это относится и к биографиям Пушкина и Толстого, изученным по дням и часам. Лично я "научным" биографиям предпочитаю художественные, написанные великими мастерами, заполняющими лакуны фантазиями равновеликих творцов. Беда в том, что для Шекспира трудно подобрать ровню: фантазия же малых несравненно беднее жизненной правды великих.

Ю. Домбровский, импровизируя жизнь Шекспира в "Смуглой леди", поступил, пожалуй, правильнее, чем педанты-историки, которые воссоздавали ее по документальным крохам, никак не соответствующим жизненному обилию этого грандиозного человека. Может быть, так угодно было судьбе, что фантазии о Шекспире получили полный простор, как нельзя более отвечающий его духу.

Уильям Шекспир, первенец Джона Шекспира и Мэри Арден, родился 23 апреля 1564 года. Через четыре года после его рождения отец был избран бейлифом Стратфорда. Мать поэта была дочерью крупного землевладельца. Чем занимался отец до избрания городским головой, точно не известно: по недостоверным источникам он был то ли мясником, то ли торговцем, то ли перчаточником. Джон Орби, один из первых биографов Шекспира, свидетельствовал:

Его отец был мясником, мне говорили некоторые из их соседей, что,

будучи еще мальчиком, он занимался ремеслом своего отца, и когда надо

было заколоть теленка, то, приступая к этому, он произносил речь в

торжественном стиле.

У Джона и Мэри было много детей. Три девочки умерли в детстве, об остальных братьях и сестре имеются лишь отрывочные сведения. Младший брат Уильяма Эдмунд - разница в возрасте составляла 16 лет - юношей переехал в Лондон и работал в труппе старшего брата. Он умер молодым в 1607-м. Мать поэта пережила младшего сына на год.

Среду, в которой родился и рос Шекспир, характеризует небольшой штрих все женщины в этой семье, включая дочерей поэта, были неграмотны. Впрочем, в те времена образование не считалось привилегией. Аристократы писали нарочито неграмотно, дабы их, не дай бог, не приняли за писцов. Тем не менее в грамматической школе Уильям изучал латынь и греческий, но, видимо, не достиг особых успехов - "знал латынь слабо, а греческий еще хуже". Учение прервалось рано, когда отца постигло банкротство, вынудившее его продать наследственные владения жены и скрываться, дабы не угодить в долговую яму. В 1586-м отец был исключен из списка городских олдерменов.

Что представлял собой город, которому поэт дал мировую славу? Великий актер Гаррик называл Стратфорд "самым грязным, невзрачным и неприглядным заштатным городом во всей Великобритании". Но есть множество противоположных мнений, и то, что великий поэт в конце концов вернулся умирать на родину, свидетельствует само за себя.

Стратфорд-на-Эйвоне был дорожным узлом торговых путей, ведших из столицы на север страны. Город часто посещали театральные труппы, и юный Шекспир рано познакомился с балаганом. Театральные навыки входили в его жизнь и через школу, где для лучшего усвоения латыни ученики разыгрывали комедии Теренция и Плавта или на уроках риторики произносили написанные ими речи.

Женитьба Шекспира не могла не стать поводом для исторических анекдотов. Согласно легенде, он ухаживал за Энн Уэйтли, но вынужден был жениться на соблазненной им Энн Хетеуэй. На самом деле произошла путаница имен: в канцелярии Вустерского епископата было ошибочно выдано разрешение на брак Шекспира не с Энн Хетеуэй, а с Энн Уэйтли. Последняя, кстати, завершает список имен "подлинных авторов" пьес Шекспира. Из-за описки регистратора возникла целая ветвь шекспироведения, в которой Энн Уэйтли приобрела сразу несколько биографий (дочь купца-авантюриста, монахиня, связанная с Шекспиром платонической любовью и т. д.) и получила авторство наследия двух величайших гениев Англии - Марло и Шекспира (вначале создала пьесы Марло, произвела переворот в английской драме, создала белый стих, а затем принялась "писать Шекспира"). Будучи монахиней, она якобы не могла стать женой Шекспира и уговорила его жениться на другой женщине, рассказав об этом в произведении, которое ныне именуется "Сонетами" Шекспира.

18-летний Шекспир женился на женщине, которая была на 8 лет старше его. Как и мать поэта, Энн Хетеуэй была дочерью состоятельного землевладельца из деревни Шоттери. Видимо, Уильям и Энн были знакомы уже в раннем детстве. Брак был поспешным из-за ожидания ребенка. Уильям и Энн обвенчались 28 ноября 1582-го, а 26 мая следующего года уже крестили дочь Сьюзен.

Парень, ты женишься на богатой девке, которая старше тебя на семь

лет. И я вижу уже, куда у тебя глядят глаза, - ты гуляка, парень, и

человек легкой жизни, но сейчас ты, кажется, уж налетал порядком, ибо

у меня тяжелая рука, и кого я, поп, соединил железными кольцами, того

уж не разъединят ни люди, ни Бог, ни судьба.

В 1585-м Энн родила двойню - дочь Джудит и сына Гамнета. Мальчик умер в 1596-м, а обе дочери пережили отца. Не получивший серьезного образования и не имевший профессии молодой Шекспир оказался главой большой семьи и не мог рассчитывать на чью-либо помощь. По недостоверным преданиям, он то ли учительствовал в Костуолдском округе, то ли занимался ремеслом, то ли примкнул к бродячей труппе и вел жизнь балаганного актера. Причина отъезда Шекспира из Стратфорда не известна. Через три года после свадьбы он покинул жену с тремя детьми и выехал в неизвестном направлении.

- У него было на добрую деньгу ума и память далеко не дырявая. Он

нес свои воспоминания при себе, когда поспешал в град столичный,

насвистывая "Оставил я свою подружку". Не будь даже время указано

землетрясением, мы бы должны были знать, где это все было - бедный

зайчонок, дрожащий в своей норке под лай собак, и уздечка пестрая, и

два голубых окна. Эти воспоминания, "Венера и Адонис", лежали в

будуаре у каждой лондонской прелестницы. Разве вправду строптивая

Катарина неказиста? Гортензио называет ее юною и прекрасной. Или вы

думаете, что автор "Антония и Клеопатры", страстный пилигрим, вдруг

настолько ослеп, что выбрал разделять свое ложе самую мерзкую мегеру

во всем Уорикшире? Признаем: он оставил ее, чтобы покорить мир мужчин.

Но его героини, которых играли юноши, это героини юношей. Их жизнь, их

мысли, их речи - плоды мужского воображения. Он неудачно выбрал? Как

мне кажется, это его выбрали. Бывал наш Вилл с другими мил, но только

Энн взяла его в плен. Бьюсь об заклад, что вина на ней. Она опутала

его на славу, эта резвушка двадцати шести лет. Сероглазая богиня,

что склоняется над юношей Адонисом, нисходит, чтобы покорить, словно

пролог счастливый к возвышенью, это и есть бесстыжая бабенка из

Стратфорда, что валит в пшеницу своего любовника, который моложе нее.

Джойс в ЭУлиссеЭ намекает, что Энн Хетеуэй "свалила" не одного Уильяма, но и его брата Ричарда - не отсюда ли образ Ричарда III-го?..

Так или иначе, в конце 80-х-начале 90-х годов безвестный лицедей оказался в Лондоне в труппе, пользовавшейся покровительством лорда Стренджа.

ТЕАТР

- Представление начинается. В полумраке возникает актер,

одетый в старую кольчугу с плеча придворного щеголя, мужчина

крепкого сложения, с низким голосом. Это - призрак, это

король, король и не король, а актер-это Шекспир, который все

годы своей жизни, не отданные суете сует, изучал "Гамлета",

чтобы сыграть роль призрака. Он обращается со словами к

Бербеджу, молодому актеру, который стоит перед ним по ту

сторону смертной завесы, и называет его по имени:

Гамлет, я дух родного твоего отца

и требует себя выслушать. Он обращается к сыну, сыну души

своей, юному принцу Гамлету, и к своему сыну по плоти,

Гамнету Шекспиру, который умер в Стратфорде, чтобы взявший

имя его мог бы жить вечно.

Джонс

Хотя началом драматургического творчества Шекспира принято считать 1590 год, видимо, работа его в театре началась до приезда в Лондон. Есть ряд основательных свидетельств того, что с 1586-го он работал в труппе, гастролирующей в провинции.

Согласно одной из легенд, воспроизведенной Николасом Роу будто бы со слов Уильяма Давенанта, Шекспира приняли в труппу "в самом низком качестве" (по версии Р. Шилса - сторожем лошадей), "но его поразительный ум и врожденная способность к сцене вскоре помогли ему завоевать признание".

Театры в елизаветинскую эпоху называли каналами пороков, к актерам относились как к черни. Возможно, Шекспир сам разделял это мнение, но мне трудно себе представить, что он смотрел на сцену как на искусство дешевого вкуса.

Именно театр позволил Шекспиру сблизиться с кружком Саутгемптона. И именно сблизившись с ним, он узрел перспективу стать поэтом рангом Спенсера. Возможно, окунувшись в поэзию. Шекспир временно отошел от театра, став придворным графа. Но оказалось, что быть при дворе не менее тяжко, чем жить на подмостках.

Мы мало знаем о Шекспире-актере. Он не играл главных ролей, а в 1604-м вообще перестал выходить на сцену. Один из первых биографов сообщал, что вершиной актерской карьеры стала роль призрака в "Гамлете". Известно также, что он играл старого слугу в "Как вам это понравится" и второстепенные роли в пьесах Бена Джонсона. Дарования драматурга были неизмеримо выше дара лицедея. О режиссерском призвании Шекспира можно судить по знаменитым советам, которые Гамлет давал актерам.

Когда Шекспир покинул Стратфорд, ему было чуть больше двадцати. В 25 он уже был автором первой пьесы, имевшей успех. Он выбрал тему, которой до него никто не касался, - междоусобную династическую войну. Пьеса была поставлена в 1590 году, окончательно утвердив автора в правильности выбранного пути.

3 марта 1592 года еще больший успех имела постановка одной части трилогии "Генрих VI". По словам Нэша, зрители рыдали от восторга. Тогда же Роберт Грин написал разгромную статью "На грош ума, купленного за миллион раскаянии" - первую и последнюю критику Шекспира, которой он подвергся при жизни. И статья Нэша, и статья Грина, опубликованная Четлом, свидетельствуют как минимум о том, что к 28 годам у Шекспира была немалая известность.

Во времена Шекспира в Лондоне было четыре театра и обитало около ста поэтов и драматургов, в том числе Грин, Лодж, Лили, Марло, Нэт, Мидлтон, Манди, Дрейтон. Всего за 45-летнее царствование Елизаветы было создано около полутора тысяч литературных произведений.

Шекспир не имел систематического образования и не был книжным человеком. Острая память и живой ум позволили ему схватывать на лету то, для чего другим требовался напряженный и длительный труд. Он помнил больше, чем знал, а знал больше, чем читал. Не получив того, чем обладали собратья по перу, он стал самым вещим из них, в который раз подтвердив первичность Божьего дара.

В 1593-м в Лондоне вспыхнула эпидемия чумы. Театры закрылись, актеры отправились в провинцию. Оставшись в Лондоне, Шекспир отдался поэзии. В этом году состоялась и его первая публикация, "первенец моей фантазии" - поэма "Венера и Адонис", а год спустя - "Лукреция". Обе поэмы посвящены графу Саутгемптону, покровителю поэта. В 1594-м были анонимно изданы и первые пьесы.

Шекспир вломился в цех драматургов, за несколько лет написав трилогию "Генрих VI", "Тита Андроника", "Ричарда III", "Комедию ошибок" и "Укрощение строптивой" - три из семи пьес по сей день не сходят с театральных подмостков!

После смерти Грина (1592), Марло (1593), Кида (1594) и ухода на покой Джона Лили у Шекспира практически не осталось конкурентов. На протяжении почти десятилетия никто не мог тягаться с гениальным молодым человеком, обладавшим к тому же неукротимой энергией. Отсутствие соперников не сказалось на творческом потенциале Страстного Пилигрима. За пять лет (1592-1596) он создал 12 пьес и две поэмы, в том числе такой шедевр, как Ромео и Джульетта. Его слава росла, современники сравнивали Барда с Плавтом и Сенекой, писали панегирики молодому поэту. К концу века наследие 36-летнего драматурга насчитывало 22 пьесы. За восемь лет - с 1601 по 1608-й-он создал еще 10 шедевров, в том числе "Гамлета", "Троила и Крессиду", "Отелло", "Короля Лира", "Макбета", "Кориолана" и "Тимона Афинского".

Первые пьесы ставились в "Розе" Ф. Генсло, однако затем он связал жизнь с "Глобусом", вступив в труппу Бербеджей, пользующуюся покровительством лорда-камергера, и став ее главным пайщиком. Ведущее место в труппе занимал Ричард Бербедж, сын основателя театра и друг Шекспира. Это был не только выдающийся актер - "восхитительный Протей, так совершенно перевоплощавшийся в своей роли", но и замечательный художник и декоратор.

Труппа состояла из 16 актеров, исполнявших главные роли. Для второстепенных ролей актеры-пайщики приглашали наемных актеров, которые зачастую играли по нескольку эпизодических ролей, написанных в расчете на разное время выхода на сцену. Поскольку пьесы шли без антрактов, драматургу приходилось учитывать необходимость передышек для исполнителей главных ролей, как и необходимость отдыха после пиковой нагрузки - эта закулисная "кухня" раскрывает некоторые секреты построения действия, в частности разгрузку premier'ов в четвертых актах.

До 1597 года "слуги лорда-камергера" арендовали здание для своего "Театра", а когда срок аренды истек, решили обзавестись собственным театральным зданием. Шекспир внес значительную сумму на приобретение земли и строительство "The Globe", став пайщиком нового театра. Строительство "Глобуса" было завершено в 1599-м. Новому театру были необходимы новые пьесы, и они не заставили себя ждать. На сцене "Глобуса" были впервые сыграны все лучшие драмы Великого Вила. С 1603 года труппа лорда-камергера стала именоваться королевской.

Этому театру он остался верен до конца жизни. Будучи, по словам Грина, "мастером на все руки", он всю свою кипучую энергию поэта, драматурга, режиссера, предпринимателя и человека направил на обеспечение успеха театра, добившись невиданных успехов.

Роль драматурга в елизаветинском театре совмещалась с функцией наставника и режиссера. Немецкий ученый Ренанус, побывавший в шекспировской Англии, писал:

Я заметил, что актеры ежедневно как бы поучаются в школе: самые

знаменитые из них обращаются за наставлением к поэтам.

Шекспир не только распределял роли и дирижировал актерским ансамблем, но и писал под определенного актера - этим объясняются такие несуразности, как путаница имен действующих лиц с именами актеров.

Несмотря на высокий патронат, театр Шекспира был коммерческим предприятием и требовал неустанных забот о процветании. В отличие от других драматургов, Шекспир помимо того, что писал пьесы и входил в труппу, был еще и совладельцем театра. Его связывали с труппой "Глобуса" не только постановки собственных пьес, поиск репертуара, но и каждодневный двадцатилетний труд администратора и менеджера. Источником его доходов были гонорары драматурга, заработок актера, актерский пай и дивиденды от ренты за театральное помещение. Вообще ему приходилось много думать о заработках и процветании театра, "ориентируя свои пьесы на медь, серебро и золото".

В 1596-м после 11-летнего отсутствия разбогатевший Шекспир впервые появился в родном городе. Здесь он купил самый богатый дом, уплатив за него 60 фунтов стерлингов - четвертую часть заработанных в Лондоне денег. Стратфордские земли приносили ему 9% годовых и быстро окупили потраченные на покупку средства.

То, что Шекспир купил дом и земельные участки в Стратфорде, а не Лондоне, свидетельствует о его планах осесть на покой в родных местах. Мы мало знаем о трагических событиях 1601-го и о причинах смерти Шекспира, но все они как-то связаны с тем, что он всегда чувствовал себя в Лондоне чужаком. К тому же в Стратфорде жила вся большая семья и родня Уильяма мать, две сестры с семьями, жена, дети. Старшая дочь Сьюзен вышла замуж за врача Джона Холла, Шекспир был на их свадьбе 5 июня 1607 года. 21 февраля следующего года он присутствовал на крещении своей внучки Элизабет.

Хотя отец Шекспира был женат на дворянке, звание жены не переходило ни к мужу, ни к сыну. Шекспир настойчиво добивался герба - не для отца и не для сына (Гамнет умер одиннадцатилетним) - для упрочения собственного социального статуса и права именоваться джентльменом. Шоу писал, что, будучи выходцем из простонародья, Шекспир приписывал себе родовитость, которой не обладал, и представлял семьи Шекспиров и Арденов благородными, а себя джентльменом в стесненных обстоятельствах из-за отцовского невезения в делах. И весь набор его причуд - демонстрируемая порочность плебса, презрение к нему, деланное высокомерие - всего лишь способы самоутверждения в духе Итона и Харроу.

Сквозь рубище порок малейший виден;

Парча и мех все спрячут под собой.

Позолоти порок - копье закона

Сломаешь об него: одень в лохмотья

Пронзит его соломинка пигмея.

При всех внешних признаках успеха Шекспира больно ранил низкий социальный статус семьи. Столь же энергично, как все, что он делал в жизни, Лебедь Эйвона принялся за добычу дворянского звания. В XVI веке это была нелегкая задача для выходца из мелкой буржуазии. Та скорость, с которой она была решена, свидетельствует о недюжинных пробивных способностях поэта. В 1596 году по ходатайству отца Шекспира главе семьи и старшему сыну было присвоено вожделенное звание, видимо, не без помощи графа-покровителя, имевшего касательство к делам геральдической комиссии.

Как в пьесах Шекспира добро соседствует со злом, так в его жизни приобретения шли рука об руку с утратами; в год получения дворянства Шекспир потерял старшего сына, шумный успех его пьес совпал со смертью отца, вернувшего к концу жизни - не без помощи сына - утраченный авторитет и приобретшего герб.

Было три Шекспира. Как можно судить по обрывкам скудной

документации о них. Одному из них пришлось писать униженные посвящения

"высокочтимым" лордам, снисходящим к актеру и сочинителю пьес. У них

приходилось поклонами и лестью выпрашивать ссуды, подарки - до

дворянского герба включительно.

Случай с дарованием герба стоит того, чтобы на нем задержаться.

Расправляясь как комедиограф со своим притеснителем лордом Люси,

Шекспир описывает его герб, строя его на словесной игре ("luces"

щуки и "louses" - вши). Высокий покровитель, усвоив уроки остроумия у

протежируемого им драматурга, тоже прибег к игре словами и шутливому

девизу: на щите, дарованном новоиспеченному дворянину, рука,

потрясающая копьем (Shake-speare) и изречение: "Non sanz droict".

Зависимость от аристократии, естественно, создавала мечту о

независимости. Хотя бы материальной. Искусству наживаться можно было

легко научиться у торговой буржуазии того времени. Все, от главных

пайщиков Ост-Индской кампании до содержателей мелкой лавчонки в

Ист-Энде, лихоимствовали и растили законные и сверхзаконные проценты.

Из сохранившихся шекспировских бумаг две совершенно ясно говорят о

том, что житель Стратфорда Виллиам Шекспир, сын Джона, отдавал деньги

в рост. Любопытная случайность: беседа со вторым черепом заканчивается

мыслью о могиле, крохотном клочке земли, который можно прикрыть двумя

векселями.

Не отсюда ли главный хулитель Шекспира граф Лев Николаевич Толстой извлек сюжет для своего бессмертного рассказа "Много ли человеку земли нужно?".

1601 год был роковым для Шекспира. Что случилось с великим поэтом

- мы точно не знаем. Разные исследователи высказывают различные

догадки. Одни полагают, что на него сильно повлиял судебный процесс и

осуждение его высоких друзей и покровителей Эссекса и Саутгемптона,

нелепо задумавших и еще более нелепо пытавшихся осуществить план

свержения с престола королевы Елизаветы; другие говорят о несчастной

страсти к "черной даме", воспетой в сонетах; третьи приурочивают к

этому времени смерть отца Шекспира и т. д.

Каждой из этих догадок можно давать больше или меньше веры - это

дело склонности ума и решительности в суждениях; но одно несомненно: в

жизни Шекспира произошло какое-то страшное, потрясшее все его

существо, событие - и с 1601 года он становится совсем иным человеком.

Соответственно тому и творчество его принимает иной характер.

Сведения об участии поэта в общественно-политической жизни Англии ограничены причастностью труппы лорда-камергера к восстанию Эссекса. Когда фаворит королевы Елизаветы блистательный Эссекс подвергся опале, он решился на безумие. Заговорщики заплатили актерам шекспировской труппы значительную сумму денег за постановку "Ричарда II", сюжет которого совпадал с намерением графа свергнуть монарха и захватить корону. Спектаклю предназначалась функция запала. Действительно, наутро после представления дворяне во главе с Эссексом направились на штурм королевского дворца, но были рассеяны правительственными войсками и преданы суду. С Эссексом был связан и патрон поэта Саутгемптон, приговоренный судом к пожизненному заключению. Заговор Эссекса потряс Шекспира. В качестве свидетеля в судебном заседании участвовал и представитель труппы Шекспира, сумевший, однако, доказать, что актеры не имели отношения к заговору, а давали по обыкновению заказной спектакль. Тем не менее с целью реабилитации театра лорд-канцлер вошел с ходатайством к королеве возобновить игру при дворе. Королева милостиво согласилась. За день до казни Эссекса труппа дала представление перед королевой, обеспечив себе полную реабилитацию.

После смерти Елизаветы и вступления на трон сына Марии Стюарт Якова I труппа Шекспира удостоилась высшей чести, став труппой короля. Дела Шекспира резко пошли в гору. В 1605-м он становится крупным землевладельцем. Все его творчество связано с Лондоном, вся частная жизнь - со Стратфордом. Он все чаще наезжает домой, пишет пьесы вдали от столичной суеты, а в последние годы жизни почти полностью переселяется в стратфордский дом, откуда посылает в свой театр по две пьесы ежегодно. После 1608 года творчество Барда идет на убыль, снизившись до одной пьесы в год.

Вступив на престол, Яков присвоил Шекспиру и некоторым членам его труппы звания грума, то есть личного слуги короля, которое при всей его почетности не могло не задевать самолюбия человека, знавшего себе цену.

Пик славы Шекспира в театре пришелся на последние годы XVI и первые XVII века. С 1609 года его звезда клонится к закату: начиналась новая "аристократическая" эпоха. В театр пришли Бен Джонсон, Чапмен, Бомонт, Флетчер... Все они обладали блестящим образованием, большой эрудицией и талантом. Бомонт и Флетчер к тому же происходили из знатных семейств.

В 1612 году труппа "слуг его величества" готовила к постановке последнюю пьесу Шекспира - "Генриха VIII". Во время спектакля в "Глобусе" вспыхнул пожар, и театр сгорел дотла.

Есть нечто символическое в том, что театр сгорел во время

постановки последней пьесы Шекспира. Этим как бы завершается история

творческой деятельности главного драматурга этого театра.

Многие пьесы Волшебника из Стратфорда вполне могли бы не дойти до нас, как не дошли большинство пьес XVI века, если б суфлерские книжки "Глобуса" не были вовремя напечатаны. При жизни Шекспира его пьесы часто печатали по искаженным рукописям. Кроме того, наличие пиратских изданий вело к росту разночтений. В XVIII и XIX веках это объясняли различными редакциями и работой самого Шекспира, направленной на углубление художественных концепций своих произведений. Предпочтение отдавали прижизненным изданиям инкварто, а не первому посмертному собранию драм Шекспира ин-фолио, вышедшему в 1623 году и выправленному издателями Хемингом и Конделом.

В XX веке многочисленные исследования "библиографической школы" позволили выяснить, что ряд пьес Шекспира вначале публиковали пиратским способом (по украденным рукописям или записям спектакля), а уже затем появлялись авторские издания. Таким образом, многие "кварто" оказались неточными, и предпочтение следует отдать "фолио", напечатанным посмертно. В каждом конкретном случае на основании углубленного анализа и сложной системы критериев предпочтение отдано лучшим "кварто" или "фолио".

Текстологический анализ позволил не только уточнить авторские тексты, но и прояснил некоторые биографические сведения, в частности, подтвердил гипотезу об отъезде Шекспира из Лондона в Стратфорд в последние годы жизни: его последние пьесы изобилуют авторскими ремарками, с помощью которых находящийся далеко от труппы Шекспир раскрывал актерам свои замыслы.

Дж. Довер Уилсон выяснил, что многие шекспировские пьесы дошли до нас с большим числом поправок и наслоений, чем и объясняются "несуразности" у Шекспира.

Около половины пьес Шекспира было опубликовано лишь после его смерти. Ни автор, ни театр не были заинтересованы в публикации репертуарных пьес. Публикации преследовали либо коммерческие цели (продажу снятых с репертуара пьес), либо восстановление авторского текста, искаженного пиратскими изданиями.

Каноническими творениями Шекспира признаны 37 пьес, две поэмы и цикл сонетов. Все они созданы за двадцатилетнее пребывание в Лондоне-с 1590 по 1611 год. 16 из них были поставлены при его жизни и опубликованы, однако не известно, принимал ли сам Шекспир участие в публикациях. 20 пьес издано через семь лет после его смерти.

Он прожил двадцать лет, и были времена, когда он получал

жалованья не меньше, чем лорд-канцлер Ирландии. Жил он богато. Его

искусство, которое Уитмен назвал искусством феодализма, скорее уж было

искусством пресыщения. Паштеты, зеленые кубки с хересом, соусы на

меду, варенье из розовых лепестков, марципаны, голуби, начиненные

крыжовником, засахаренные коренья. Когда явились арестовывать сэра

Уолтера Рэли, на нем был наряд в полмиллиона франков и, в том числе,

корсет по последней моде. Ростовщица Элиза Тюдор роскошью своего белья

могла бы поспорить с царицей Савской. Двадцать лет он порхал между

супружеским ложем с его чистыми радостями и блудодейною любовью с ее

порочными наслаждениями. Вы знаете эту историю Маннингейма про то, как

жена одного обывателя, увидев Дика Бербеджа в "Ричарде Третьем",

позвала его погреться к себе в постель, а Шекспир подслушал и, не

делая много шума из ничего, прямиком взял корову за рога, и тут

Бербедж приходит, стучится в дверь, а Шекспир ему отвечает из-под

одеял рогоносца: Вильгельм Завоеватель царствует прежде Ричарда

Третьего. И милая резвушка миссис Фиттон, оседлай и воскликни: О! и

его нежная птичка, леди Пенелопа Рич, и холеная светская дама годится

актеру, и девки с набережной, пенни за раз.

КОНЕЦ

Шекспир ушел из театра и покинул Лондон в возрасте 48 лет. О твердости его намерений свидетельствует полный расчет: продажа пая, ликвидация всех имущественных и финансовых дел, завершение литературной деятельности.

Старые биографы объясняли это достижением акме - успеха, славы, богатства. Оставалось пожинать плоды, что и сделал Лебедь Эйвона. Правда гораздо горше: Шекспир смертельно устал, надорвался. Литтон Стрейчи, перечитывая последние пьесы Шекспира, обнаружил в них много признаков болезненной усталости. Еще можно говорить о "феномене Тимона" - досаде на мир, отвращении к его низости, подлости, неисправимости.

В "Буре" много мыслей об уходе и отречении:

Отрекся я от волшебства.

Как все земные существа,

Своим я предоставлен силам...

Я слабый, грешный человек,

Не служат духи мне, как прежде...

Есть здесь и слова прощания:

Окончен праздник. В этом представленье

Актерами, сказал я, были духи,

И в воздухе, и в воздухе прозрачном,

Свершив свой труд, растаяли они.

Очевидно, здоровья он был не крепкого, заболел рано (может быть,

бронхиальной астмой) и сцену покинул тоже совсем не старым. И как бы

предчувствуя этот конец, он всю жизнь к нему готовился: покупал,

продавал, давал в рост - одним словом, делал все, чтоб не повторить

участи отца, этот урок у него всегда стоял перед глазами. Жизни и

нищеты он боялся. И все те тридцать лет, которые провел на сцене, он

неторопливо, но неустанно возводил свою крепость, - и вот час настал,

и она ему действительно потребовалась. Как он жил в этой угрюмой

твердыне еще четыре года, которые ему отмерила милостивая и

ироническая судьба...

Главной причиной переезда из Лондона в Стратфорд было подорванное здоровье, никогда не бывшее отменным. Все мужчины в его роду умирали рано, а он, к тому же, смертельно устал. Титаническая энергия, расходуемая без счета, исчерпалась. Глядя на его портрет, художник свидетельствовал, что он страдал легочной и сердечной хворями. За два года до смерти 50-летний поэт составил завещание, что редко делают в расцвете сил и здоровья. Завещание подписано твердой рукой, но поправки к нему, сделанные два года спустя, незадолго до смерти, подписаны дрожащей рукой тяжело больного.

Умирая, он думал о том, кому завещать свой серебряный с

позолоченным дном бокал, кому подарить в память о себе дешевые

шиллинговые кольца, но он ни словом не вспомнил в своем завещании ни

об одной из своих "сирот", своих пьес.

Если вы отрицаете, что в пятой сцене "Гамлета" он заклеймил ее

бесчестьем, - тогда объясните мне, почему о ней нет ни единого

упоминания за все тридцать четыре года, с того дня, когда она вышла за

него, и до того, когда она его схоронила. Всем этим женщинам довелось

проводить в могилу своих мужчин: Мэри - своего благоверного Джона, Энн

- бедного дорогого Вилли, когда тот вернулся к ней умирать, в ярости,

что ему первому, Джоанчетырех братьев, Джудит - мужа и всех сыновей,

Сьюзен - тоже мужа, а дочка Сьюзен, Элизабет, если выразиться словами

дедушки, вышла за второго, убравши первого на тот свет. О да,

упоминание есть. В те годы, когда он вел широкую жизнь в королевском

Лондоне, ей, чтобы заплатить долг, пришлось занять сорок шиллингов у

пастуха своего отца. Теперь объясните все это. А заодно объясните и ту

лебединую песнь, в которой он представил ее потомкам.

На это Эглинтон: Так вы о завещанье.

Юристы, кажется, его уж разъяснили.

Ей, как обычно, дали вдовью часть.

Все по законам. В них он был знаток,

Как говорят нам судьи.

А Сатана ему в ответ,

Насмешник:

И потому ни слова нет о ней

В наброске первом, но зато там есть

Подарки и для внучки, и для дочек,

И для сестры, и для друзей старинных

И в Стратфорде, и в Лондоне.

И потому, когда он все ж включил

(Сдается мне, отнюдь не добровольно)

Кой-что и ей, то он ей завещал

Свою, притом не лучшую,

Кровать.

Согласно историческому анекдоту, восходящему к свидетельству Джона Уорда, "Шекспир, Дрейтон и Бен Джонсон устроили веселую пирушку и, кажется, выпили слишком крепко, ибо Шекспир умер от лихорадки, которая у него после этого началась".

Что здесь правда? Правда здесь то, что в последний раз подчеркнуты жизнелюбие и жизненная активность Великого Вила. Шекспир не был пьяницей он был трудоголиком и умер от болезни далекого будущего, невыносимого стресса.

Всю жизнь свою проведя в отсутствии, он возвращается на тот

клочок земли, где он был рожден и где оставался всегда, и в юные и в

зрелые годы, немой свидетель. Здесь его жизненное странствие кончено,

и он сажает в землю тутовое дерево. Потом умирает. Действие окончено.

Могильщики зарывают Гамлета-отца и Гамлета-сына.

Шекспир скончался 23 апреля 1616 года. Его прах - в соответствии с завещанием - погребен под алтарем Стратфордской капеллы. На надгробной плите выбиты слова, по преданию, написанные самим поэтом: "Добрый друг, во имя Иисуса, не извлекай праха, погребенного здесь. Да благословен будет тот, кто не тронет эту плиту, и да будет проклят тот, кто потревожит мои кости".

При жизни поэт заботился о вечности и вечном покое. Он их заслужил.

А вот дух его живет и заставляет нас трепетать и содрогаться. Дух его пережил его род, опровергнув все материалистические бредни о смерти и тлене. Дух его обитает среди нас, живущих в самую шекспировскую из эпох.

Смерть каждого человека - экзистенциальная дыра, прорыв в экзистенциальном флере бытия... Рвутся духовные связи, рождается душевная боль, слабеет память... Проходит время, и дыра зарастает, боль утихает, память выветривается... Гении - это люди, чьи экзистенциальные дыры не затягиваются никогда... Одна из крупнейших "вечных дыр" - Шекспир...

Бюст на могиле поэта - одно из самых больших препятствий для понимания Шекспира, писал Джон Уилсон. - Шекспир - жертва, жертва ремесленника. Это так. Но чтоб писать Шекспира, нужен шекспировский талант...

Я перечислил скудные факты о жизни Лебедя Эйвона, но есть еще одна жизнь Великого Барда - вымышленная десятками писателей, сфантазированная: в конце концов никому не заказано писать своего Шекспира. Дюваль писал "Влюбленного Шекспира", Тик - "Праздник в Кенильворте", Хорее Смит - "Сына отечества", Лэндор - "Вызов в суд и допрос Вильяма Шекспира", Кениг "Williams Dichten und Trachten", Жан Поль (но не Рихтер) - "Приключения Шекспира", Гольтей - "Шекспира на родине"...

Чего тут не понамешано! И повесть о браконьерстве Шекспира и суде над ним. И встреча юного Шекспира с королевой, и тайная страсть Елизаветы к лицедею Шекспиру, и амурные приключения гения с актрисами и королевой, и любовные трех- и четырехугольники поэта. Приложили руку и наши: в 1841 году П. П. Каменский напечатал "Розы и маску", в 1840-м А. Славен - "Жизнь Шекспира", в 1850-м Н.Имшенецкий - "Актрису и поэта" - все примитивные и пошлые, давно забытые книжонки.

Единственная известная мне достойная внимания отечественная фантазия на тему "Мой Шекспир" Смуглая леди Ю. Домбровского.

В моих трех маленьких повестях заключено много вымысла о том, как

выглядела бы жизнь Шекспира, если бы она была такой, как я ее себе

представляю.

Великий человек умирает. Помимо его книг от него остаются дела,

портреты, воспоминания и часто документы, остаются анекдоты и сплетни

о нем- короче, остается модель человека, как ее воспроизвели

современники и соглядатаи его жизни, его нравственный костяк. Эту

модель можно признать примерно точной или не признавать совсем, но

вовсе отмахнуться от нее нельзя. Она существует, и все. Это,

собственно говоря, не человек и даже не представление о человеке - это

посмертный суд над ним.

Очень мало великих людей оказались вне этого суда - это те, о

которых вообще ничего не известно - ни истории, ни сплетникам.

Шекспир как раз такой. Это тот несчастный случай, когда писатель

оставляет биографа наедине с самим собой. Опереться не на что,

документы двусмысленны, а все - даже, казалось бы, самые интимные и

личные - произведения при ближайшем рассмотрении очень мало дают для

разгадки личности автора.

Образ простого, работящего, неутомимого, скромного труженика

оказался непостижимым и недостижимым для исследователей и литераторов,

как одна из величайших загадок человеческого бытия, и горе, поистине

горе тому биографу, который не поверит в простоту и неисчерпаемое

богатство обыкновенной человеческой души. Он так никогда ничего и не

поймет в Шекспире, не свяжет гения с его произведениями.

ЛИЧНОСТЬ

Он человек был, человек во всем.

Шекспир

Я из земли составлен и воды.

Шекспир

Он запечатлен в отзывах друзей и недругов, в списке ролей, в скорбном и таком человеческом документе-завещании, и, наконец, в тихой книге мертвых в метриках собора Св. Троицы, где он был сначала крещен, а потом похоронен. Но самое главное, он нам еще оставил около сорока больших произведений, и каждое из них мог написать только человек с его биографией. Вчитываясь в них, мы узнаем, как с годами менялся автор, как, пылкий и быстрый в юности, он взрослел, мужал, мудрел, как восторженность сменялась степенностью, разочарованием, осторожностью и как все под конец сменилось страшной усталостью.

Словом, весь жизненный путь Шекспира прослеживается по его книгам. И этот путь настолько прост и достоверен, что любой миф, самый убедительный и расчетливо построенный, неизбежно разлетается при столкновении с этой горькой действительностью. Мастера Шекспира не смешаешь ни с одним из его сиятельных двойников. Они все, выражаясь словами самого же Шекспира, сделаны из того вещества, из которого состоят сны.

Связь творчества с творцом многое проясняет, но в не меньшей мере многое затуманивает. Так как, по Колриджу, источник поэзии - поэт, многие поколения исследователей надеялись раскрыть тайны Шекспира, обратившись к его личности, - Вордсворт, Хэзлит, Лэм, Карлейль, Эмерсон, Рейли, Дауден, Брандес, Дж. Мэрри, Дж. Уилсон.

Единственный биограф Шекспира-сам Шекспир, писал Эмерсон. Хотя внешняя история его жизни весьма скудна, мы, обращаясь вместо Обри или Роу к самому Шекспиру, получим более реальную информацию. Шекспир делится с нами своими мыслями по таким вопросам, ответа на которые жаждет каждое человеческое сердце: о жизни и смерти, о любви, о богатстве и бедности, о жизненных удачах и о том, какие пути ведут к ним.

Утаил ли от нас Шекспир в своих драмах какую-либо черту своего я? В его полных жизни картинах, изображают ли они джентльмена или короля, можно увидеть, какие характеры и нравы более всего импонируют ему; можно видеть, как он радуется многочисленным друзьям, гостеприимству и жизнерадостности. Так пусть о его большом сердце расскажут его герои - Тимон, Варвик, купец Антонио. И неважно, что нам почти неизвестна личная жизнь Шекспира; во всей современной истории он, пожалуй, единственный человек, которого мы хорошо знаем, писал Вейман.

То же у Рейли: Шекспир был человеком и писателем; творя, он оставался самим собой, на бумаге он изображал самого себя, раскрывал свою собственную душу. Внимательное чтение любой из его великих драм позволяет нам глубже проникнуть в сердце Шекспира, чем все славословие прилежного антиквара и комментатора. Он знакомит нас со всем, что видит и чувствует; он развертывает перед нами свиток пергамента, на котором запечатлено его понимание мира. Как же мы смеем жаловаться на то, что он скрыл себя от нас?

Несколько ограничивая свою фантазию, влекущую нас к Шекспиру-Макдуфу, Шекспиру-Гамлету или Шекспиру-Отелло, к Шекспиру-любителю детей и собак, к Шекспиру-адвокату, охотнику-браконьеру или пловцу, мы, тем не менее, знаем, что характеры неотрывны от их творца. В уме гения, как правило, живет то, что он наиболее сильно и искренне чувствует.

Великий драматург доводил каждое интеллектуальное или этическое

свойство до крайности, а затем переносил эту искаженную, нередко до

патологии, модель самого себя в ситуацию драмы.

Нет, Шекспир - не природа или истина, он их квинтэссенция, а его герои-не слепки или портреты, а гениальные символы, знаки бытия.

Мы ничего не знаем о личности Шекспира, столь трудноотделимой от шекспировского мифа, от наслоений времени, от легенд, вымыслов и анекдотов о Пророке бездн. Даже портреты его - плохие документы.

Сохранилось два прижизненных портрета Шекспира-букингемский и стратфордский. Очень неудачных. С одного на нас смотрит молодой человек с вьющимися волосами и шелковой бородой. Взгляд невыразителен, ум затуманен. С другого - пожилой лысоватый олдермен с тяжелой челюстью, сжатым узким ртом и свинцовыми глазами. Первый похож на завсегдатая пабов, второй - на чопорного или больного буржуа.

Мы мало знаем о нем, и все же мне трудно согласиться с Ю. Домбровским, что жизнь Шекспира была тяжелой и безрадостной. Даже если это и правда, то отблеском небес освещает такую жизнь, внося в нее тот божественный свет, который сильнее тягот. Но трудно себе представить, что человек с темпераментом и характером Шекспира жил тяжко. Тяжким был труд, подорвавший здоровье. Тяжкой могла быть смерть, но не жизнь...

Не принимаю я и версию, будто Шекспир считал себя неудачником и не верил в собственный гений, не доставлявший ему никакой радости. Да, он был, разумеется, не такой простак, чтобы ожидать от Томов, Диков и Гарри пламенного интереса к драматической поэзии, равно как Ньютон позднее не ожидал, что они будут интересоваться флюксиями. Да, в сонетах и пьесах много сетований на ремесло фигляра, жестокие насмешки над собой, иногда чувствуется, как он беспомощно опускает руки, но в сонетах мы обнаруживаем и много строк о вхождении в вечность и о том, что он знал себе цену:

Надгробный мрамор и литую медь

Переживет сонет могучий мой...

Или:

Но можешь быть жестоким, злой колдун,

В моих стихах он вечно будет юн.

Или:

Могуществом поэзии моей

Ты будешь жить в дыхании людей.

Биографы Шекспира единодушны в мнении, будто он никогда не задумывался о вечности, не верил, что его творения когда-либо заинтересуют потомков, и вообще не причислял себя к "бессмертным".

Шекспир не верил в свой гений, и он ему не доставлял никакой

радости. О своей посмертной славе он не подозревал, да и нужна ли она

ему была? Судьба и природа ремесла обрекали его быть автором

исключительно ненапечатанных произведений, и он принимал это с большой

готовностью. Причина понятна. Для елизаветинца напечатанная пьеса

это вещь, утратившая всякий коммерческий интерес. Она всеобщее

достояние. Только безнадежно устаревшая пьеса могла "принадлежать

автору", но, кажется. Шекспир и этим правом не пользовался, на свое

творчество он смотрел как пайщик театрального коллектива и не более, а

не в интересах пайщика давать доходную пьесу в руки конкурентов.

Но мог ли человек шекспировского ума и шекспировской мощи пренебрежительно относиться к своему Божьему дару? Можно допустить, что во времена Шекспира драматургия была делом "второсортным", а актерская профессия и того хуже, но трудно себе представить, чтобы гений не осознавал свою гениальность. Да, у него можно найти много слов о призрачности театрального искусства. Да, это его стихи:

Жизнь - это только тень, комедиант,

Паясничавший полчаса на сцене,

И тут же позабытый!

Но мог ли ограничиваться этими мыслями поэт, созданный "из вещества того же, что наши сны"? Мог ли не оценить себя человек, о котором его вечный друг и соперник всего через несколько лет после его смерти написал: "он принадлежит всем временам"?

Шекспир не любил ханжество, лицемерие, спесь, угрюмость, мрачность. Это был веселый, жизнерадостный человек, сознание которого не омрачалось видением ужасов жизни. Противопоставляя шекспиризм байронизму, Гете остроумно заметил: "Жизнерадостность Шекспира стоит Байрону поперек дороги".

Друг отца, вспоминая о юном Шекспире, говорил: "Вил был добрый, честный малый, он всегда любил шутить со мной". Величайший юродивый мира, он вообще любил шутить с публикой, скрываясь под разными масками.

- Истина посредине, - подытожил судия Эглинтон. - Он призрак и он

принц. Он - все во всем.

- Именно так, - подтвердил Стивен. - Мальчишка из первого акта

это зрелый муж из акта пятого. Все во всем. В "Цимбелине", в "Отелло"

он сводник и рогоносец. Он действует и отвечает на действия.

Влюбленный в идеал или в извращенье, он, как Хозе, убивает настоящую

Кармен. Его неумолимый рассудок-это Яго, одержимый рогобоязнью и

жаждущий, чтобы мавр в нем страдал, не зная покоя.

По свидетельствам современников, он отличался деликатностью, терпимостью, великодушием, был прям в общении, обладал инстинктом справедливости. Бен Джонсон свидетельствовал, что это был человек честной, открытой и свободной натуры, а Драйден говорил о "всеобъемлющей душе Шекспира".

Он был человеком честной, открытой и свободной натуры, обладал

великолепной фантазией; отличался смелостью мысли и благородством ее

выражения; поэтому он писал с такой легкостью, что по временам

следовало останавливать его; "Sufflam inandus erat" {Его надо

сдерживать (лат.).}, - как сказал Август о Гатерии. Он обладал умом

большой остроты, но не всегда умел держать себя в узде.

В отличие от Бена Джонсона, тщательно отделывавшего свои пьесы, Шекспир был "быстрым пером", притом не темного "автоматического письма". "Его мысль всегда поспевала за пером, и задуманное он выражал с такой легкостью, что в его бумагах мы не нашли почти никаких помарок", - писали его друзья Хеминг и Конделл. О том же свидетельствуют немногие строки вставки к "Томасу Мору", написанные скорее всего рукой Шекспира.

Неустанный труд, быстрое перо и copious industry - обильная продуктивность, по словам Вебстера, - сделали Шекспира. Но все это лишь крона дерева с мощным корнем, именуемым "дар Божий".

Шекспир не был посторонним ко всему, что его окружало; в

характере его имеются зачатки и наклонности изображаемых им людей.

Был ли Шекспир оптимистом и гуманистом? Шекспир был человеком, великим человеком, а мировидение крупной личности не укладывается в марксистские примитивы. Шекспир был огромным миром - свободным, открытым, пластичным, противоречивым, хаотичным, необузданным, дерзким, бурным, неистовым, амбивалентным, но - главное - всевидящим, пророческим, вещим. Я не буду здесь заниматься дотошным анализом, к какому художественному, философскому или этическому направлению принадлежал Шекспир - пусть этим занимаются профессионалы, - но я убежден в том, что главное направление, к которому он принадлежал, именовалось Шекспиром.

Можно ли заключить, что мировидение Шекспира пессимистично?

Бесчисленные "завтра", "завтра", "завтра"

Крадутся мелким шагом, день за днем,

К последней букве вписанного срока;

И все "вчера" безумцам освещали

Путь к пыльной смерти. Истлевай, огарок!

Жизнь - ускользающая тень, фигляр,

Который час кривляется на сцене

И навсегда смолкает.

Вряд ли он потерял веру в человечество, ибо никогда ее не имел. Возможно, он видел мир так же, как Свифт или Ибсен - с ужасом перед его жестокостью и нечистоплотностью. Во всяком случае Р. Роллан квалифицировал его как величайшего пессимиста. Но тот же Роллан считал, что Шекспир видел жизнь такой, как она есть, принимал ее такой, как она есть, и любил ее такой, как она есть.

У Шекспира максимальная в мировом искусстве концентрация зла, несправедливости, жестокости, насилия, злобы, но в минимальной степени его можно зачислить в мизантропы. Он считал неосуществимым идеал счастливого общества, но в деятельности ради этого идеала видел назначение человека. Я не сторонник крайности, что у него зло берет верх над добром, у него жизнь берет верх над вымыслом. У него время выходит из суставов, но и возвращает жизнь в нормальное русло. Жизнь-время-человек текуче, но неизменно. Человек - блазон, он зол, но обладает развитым чувством человеческого достоинства, он беспощаден, он способен к милосердию и любви. Пессимизм и оптимизм категории рассудка, а не самой жизни, имя которой - Шекспир.

Монолог-наставление герцога в "Мере за меру" о "смерти, что исправляет все", и о жизни, что "ценят лишь глупцы", монолог Макбета о догорающей свече и жизни - тени, монолог Гамлета "каким докучным, тусклым и ненужным мне кажется все, что ни на есть на свете" - свидетельствуют не о пессимизме героев Шекспира, а о правде их творца, сокрушающегося о homo sapiens.

В эпоху Ренессанса, якобы певшую нескончаемую осанну человеку, Монтень, Макиавелли, Боден, Шекспир-философией, политическими учениями, художественными образами - демонстрировали правду о человеке, которая и является единственным гуманизмом. В пьесах Шекспира изредка встречается Человек, но вокруг него просто кишат калибаны и "пузыри земли", водят свои гойевские хороводы развратники и блудницы, кривляются паяцы и скоты.

Накануне эпохи утопий, фаланстеров и светлых горизонтов во весь голос зазвучал гуманизм-предостережение: остерегайтесь человека, не превозносите его, "творец" может натворить такого...

Шекспир - не ответчик, а констататор. Он потому велик, что не ищет ответов, а ставит вечные вопросы, изображает вечные начала, персонифицирует непреходящие человеческие качества.

Предположение о том, что причиной пессимизма Шекспира была его безответная страсть к смуглой леди, которая разъедала и терзала гордую плоть и довела его до помешательства и нервного срыва, лишено оснований. Ни одна женщина в мире еще не стала причиной того или иного мировидения мужчины. Тот факт, что от пьесы к пьесе герои Шекспира становились все большими мерзавцами и негодяями, скорее естественный результат накопления жизненного опыта, нежели трагической любви. Из всех пьес Шекспира лишь в одной есть место, где стыд выступает как свойство человеческого характера. Но шекспировский скептицизм - вызван ли он отчаянием безответной любви или нет - уживался в нем с неукротимой веселостью гения, позволявшей ему выносить тяготы бытия.

Нет, Потрясающий Копьем - никак не трагическая фигура, вовсе не ожесточенный, несчастный и сломленный человек, нарисованный Хэррисом. Отнимите у него сарказм и веселость - и он перестанет быть собой, исчезнут хватка, горячность, сила, мрачное упоение своей способностью смотреть со смехом в лицо страшным фактам; останется лишь самая что ни на есть наводящая уныние жертва. Подумайте сами, восклицал Б. Шоу, похож ли Шекспир на обиженного неудачника! К тому же считать, что когда в словах гения слышна горечь, он презрел этот мир, - просто чепуха.

О масштабе личности Шекспира красочно свидетельствуют его отношения с Беном Джонсоном, которому Бард дал путевку в театральную жизнь. Известно, что на доброжелательную помощь Шекспира "воинственный Бен" ответил злой насмешкой. Однако, ни язвительность Джонсона, ни "война театров" не отразились на благожелательности к нему Шекспира. В отношениях с членами труппы Шекспир всегда был выше артистических дрязг и в человеческом плане всегда казался много симпатичнее задиристого приятеля. Впрочем, в конце концов норовистый Бен оплатил счета, написав панегирик ушедшему другу-сопернику.

О доброжелательности и терпимости Шекспира свидетельствует теплота человеческих отношений актеров "Глобуса" и уважение к драматургу: среди сыновей актеров было слишком много Уильямов, и "нетрудно сообразить, кто был их крестным отцом".

Судя по тому, что его герои не знают покоя, их создатель был человеком активным, действенным и подвижным. Временами он был неистов и впадал в преувеличения. Он мог позволить себе соленую шутку или даже непристойность-эту постоянную спутницу всех великих людей.

В "Генрихе VIII" мы видим Шекспира-националиста и шовиниста, разглагольствующего о несокрушимости и величии Британии, но следует помнить, что слова эти сказаны в разгар войны с Испанией за мировое владычество.

Шекспира интересовала проблема власти, политики и общественные взаимоотношения людей. Но мы не найдем в его пьесах выражения политических взглядов. "Ни один герой его драм не выполняет никакого гражданского долга для блага общества и не имеет об этом ни малейшего представления".

Видимо, он не очень-то полагался на реформаторство, находя единственной защитой от социального зла индивидуальную трезвость и свободу. Его первое и последнее слово о парламенте было: "Купи себе стеклянные глаза и делай вид, как негодяй-политик, что видишь то, чего не видишь ты".

Попытки представить Шекспира выразителем партийных интересов - вигом, протестантом, папистом - обедняют поэта. Т. С. Элиот вообще отрицал наличие у Страстного Пилигрима политического мировоззрения, считая, что он ценил лишь то, что выигрышно для сцены. В отличие от мыслителя и философа Данте, считал Элиот, Шекспир просто великий поэт. Нет! Шекспир - великий мыслитель и философ-экзистенциалист, человек совершенно определенных политических убеждений, но - вне партий, вне политических групп, сам по себе.

Как и Гете, он был "другом существующего порядка" и, потрясая копьем, больше всего остерегался потрясать основы. Как и Гете, он "слишком рано стал учтивым"...

Шекспир был человеком не просто законопослушным, но и верноподданным. Он ладил с цензурой и безапелляционно выполнял ее капризы. Он считал крайне опасным возбуждать чернь, и в его творчестве нельзя найти даже намеков на критику власти. Все бунтарские речи он вкладывал в уста безумцев или злодеев. Шекспир не желал перемен, всегда чреватых насилием и хаосом. В "Троиле и Крессиде", "Гамлете", "Мере за меру", "Макбете" он наглядно изобразил, к чему ведут перемены.

С Жаном Боденом, Т. Элиотом, Д. Чиком и Р. Краули Шекспира сближает отрицательное отношение к демократии, революции, плебсу. Возражения Элиота Томасу Мору весьма похожи на аргументы шекспировских персонажей-архиепископа Кентерберийского, Улисса и Менения Агриппы. И там, и здесь-исторические примеры государственного хаоса и упадка, вызванного охлократией. Все они были поборниками меритократии-правления лучших, а перу Д. Чика принадлежал один из первых антиреволюционных трактатов, включенных Холиншедом в свои хроники.

Шекспир вполне мог бы подписаться под правительственной "проповедью против неповиновения и преднамеренного мятежа", обнародованной в 1569 году, под словами этой проповеди: "Восстать - значит добавить еще один грех к прежним, еще не искупленным... Мятеж приводит англичан к тому, что они начинают грабить, уничтожать, сжигать в Англии англичан, убивают своих соседей и родственников, соотечественников, творят зло и бесчинства хуже любых чужеземных врагов..."

"Кориолан" - не "драма о классовой борьбе" и не "страшное разоблачение имущих классов", а выражение страха землевладельца Шекспира перед мятежными разбойниками, угрожавшими состоятельным людям грабежами. Прав Э.Петтет, а не М.Абар.

Исповедуя идеологию абсолютизма. Шекспир считал монархию идеальным видом государственного устройства и сословный строй - промыслом Божьим.

Все воды моря бурного не смоют

Елей с помазанного короля;

Не свергнет человеческое слово

Наместника, поставленного Богом.

Как может подданный судить монарха?

.....................................

Правитель, вождь, наместник, им избранный,

Помазанный, венчанный, полновластный,

Судим ли будет подданным и низшим?

Шекспиру нравилось вращаться среди "высших". Он был человеком Саутгемптонов и своим творчеством поддерживал их идеологию. Некоторые свои шедевры он писал по заказу вельможных друзей для их возлюбленных.

Шекспиру нравилось вращаться среди знати, но, зная цену ей и себе, он не мог не приобрести комплексов. Шут Шекспира - не случайно глас природы, мудрости, проницательности, бытия. Шут - сам Шекспир, подсознательное выражение роли безродного провинциала среди знати.

Да, это правда: где я не бывал,

Пред кем шута не корчил площадного,

Как дешево богатство продавал!...

В сонете 111-м сказано еще определенней:

О, как ты прав, судьбу мою браня,

Виновницу дурных моих деяний,

Богиню, осудившую меня

Зависеть от публичных подаяний!

Сознавал это Лебедь Эйвона или нет, но фрейдизм работал. Все гении-юродивые, и юродивые по одной причине: стоя неизмеримо выше сильных мира сего и сознавая их ничтожество и свое превосходство, все они так или иначе чувствуют себя шекспировскими шутами, никого не пускающими себе в душу, бросающими выстраданную правду в лицо королям и царям.

Клоун и шут - два разных шекспировских персонажа: клоун - простолюдин, дурак, деревенщина, глупец, swain, простофиля; шут - высмеиватель, остроумец, глубокомысленный созерцатель, "прячущий ум в засаде". "Горький шут" короля Лира - пророк, психолог, alter ego автора, мудрец, избравший своим оружием иронию, сарказм и насмешку.

Он хорошо играет дурака,

Такую роль глупец не одолеет...

Нужно много сметки,

Чтобы искусством этим овладеть.

Вся глупость умника раскрыта будет

Случайной шутовской остротой.

Буффонада, юродство, безумие, шутовство - шекспировские способы просветления. Шуту доверено говорить правду Лиру, сам Лир прозревает, впав в безумие, в сошедший с ума Офелии просыпается мудрость пророчицы, сомнамбулические состояния леди Макбет или безумие Алонзо - просветление, пробуждение, ясность.

Шекспир прожил жизнь под маской. Он никогда не писал пьес на современные темы и никогда не высказывался о современности. Самые сокровенные мысли он вкладывал в уста шутов.

Он не был чудаком, "рассеянным гением", изгоем или человеком не от мира сего. В этом отношении он стоит в одном ряду с Данте, Гете или Толстым. Он с равным талантом писал великие пьесы и устраивал собственную жизнь. Неудивительно, что друзья считали его дипломатом и использовали в случаях, требующих осмотрительности и осторожности.

Видимо, он боялся нищеты и неустанно "возводил свою крепость", которая ему так и не понадобилась. Он не был расточительным человеком, как о том судачила молва, и, обладая, помимо прочих достоинств, талантом предпринимателя, умело вкладывал капиталы. По одной из версий, он давал деньги в рост. Тирады против злата, вложенные Бардом в уста Тимона Афинского, никак не соответствовали житейской практике человека, постоянно заботившегося об умножении состояния. Вряд ли стоит расценивать это как непоследовательность гения. Гений прежде всего человек, максимальная концентрация человеческого, а Шекспир-человек, зарабатывающий свой хлеб даже не в поте лица своего, а за счет собственной шагреневой кожи-жизни.

Шейлока он извлек из собственных необъятных карманов. Сын

ростовщика и торговца солодом, он и сам был ростовщик и торговец

зерном, попридержавший десять мер зерна во время голодных бунтов. Те

самые личности разных исповеданий, о которых говорит Четтл Фальстаф и

которые засвидетельствовали его безупречность в делах, - они все были,

без сомнения, его должники. Он подал в суд на одного из своих

собратьев-актеров за несколько мешков солода и взыскивал людского мяса

фунт в проценты за всякую занятую деньгу. А как бы еще конюх (по Обри)

и помощник суфлера сумел так быстро разбогатеть?

ТАЙНЫ

Шекспир не отличался пуританством, снобизмом и ханжеством: многие его пьесы направлены против квакерского лицемерия. Дошедшие до нас истории представляют его обворожительным, остроумным волокитой, большим поклонником женских прелестей, не упускавшим легкой добычи, - читайте Шоу, Джойса и нашего Домбровского. Судя по всему, он никогда не подавлял вспыхнувших в нем порывов.

Только филистеры могут возмущаться при мысли о том, что кипение

молодой крови приводило иногда Шекспира к поступкам безрассудным или

предосудительным.

Все, чем я жил, я кинул всем ветрам,

И старую любовь сквернил я новой.

И не твоим устам меня карать:

Они осквернены такой же ложью,

Как и мои, когда, как алчный тать,

Я похищал добро чужого ложа.

Но мне ль судить тебя за прегрешенья?

Я сам грешил не два, а двадцать раз...

Глухая история донесла до нас пикантные истории об амурных похождениях Шекспира: о том, как он опередил актера своей труппы в постели красавицы-зрительницы, о незаконном сыне Шекспира Уильяме Давенанте, поэте и драматурге, создавшем свой театр. Как свидетельствовал автор Гудибраса Сэм Батлер, близко знавший Уильяма Давенанта, последний сам рассказывал, как "крестный отец" соблазнил его мать, слывшую необыкновенной красавицей, когда останавливался на постоялом дворе в своих частых поездках между Уорикшайром и Лондоном.

...ему [У. Давенанту] нравилось, чтобы о нем думали, как о его

[Шекспира] сыне: и он рассказывал вышеприведенную историю, по которой

получалось, что его мать считалась легкомысленной женщиной и ее будто

бы даже звали шлюхой...

Но среди всех анекдотов и пикантных историй самая пикантная и одновременно самая таинственная та, что описана самим поэтом в 154-х сонетах. Вот ведь как: налицо авторский документ и - великая тайна...

Но тайна ли? Тайна в том, кем были смуглая леди и прекрасный светловолосый юноша, а остальное довольно прозрачно описано самим поэтом бери и читай. Вот тот ключ, которым открыл свое сердце Шекспир, - так сказал о сонетах Вордсворт. Но не хотят брать...

Уж чем-чем, а идолопоклонством страсть Шекспира к Смуглой леди не

была. В противном случае Смуглая леди, наверное, смогла бы ее вынести.

Мужчина, который боготворит, терпим даже с точки зрения избалованной и

деспотичной возлюбленной. Но какая женщина способна терпеть мужчину,

который любит, но знает и при этом смеется над нелепостью собственной

страсти к женщине, чьи недостатки видны ему все до единого? Мужчину,

чей кладбищенский юмор вечно заставляет его перемигиваться с черепом

Йорика и приглашать свою владычицу посмеяться вместе над тем смешным

фактом, что она кончит, как Йорик, хоть накладывай она белила в дюйм

толщиной (как, вероятно. Смуглая леди и поступала). Смуглой леди

Шекспир, должно быть, порой казался безжалостным чудовищем - так

сказать, интеллектуальным Калибаном. Нет причин предполагать, что ей

пьесы Шекспира нравились больше, чем Минне Вагнер нравились

музыкальные драмы Рихарда. Вполне возможно, что испанская трагедия, по

ее мнению, стоила шести Гамлетов.

Лесли Роуз идентифицировал "The Dark Lady", эту Семелу, доставившую Шекспиру столько горя, с Эмилией Лэньер, малоизвестной поэтессой, выпустившей талантливую книгу "Salve Deus Rex Iudaeorum". Однако, личность этой поэтессы не менее загадочна, чем Смуглой леди, а великолепие ее стихов позволяет предположить литературную мистификацию - авторство Елизаветы Синди-Ратленд. Согласно другой версии, восходящей к Брандесу, смуглая леди-фрейлина королевы Мэри Фиттон. Шоу добавляет уже упомянутую госпожу Давенант и Марию Томпкинс.

Ее глаза на звезды не похожи,

Нельзя уста кораллами назвать...

Что касается обворожительного юноши, то большинство исследователей сходятся в мнении, что это - граф Пембрук, к которому Шекспир питал ту же склонность, что Зевс к Ганимеду. Реже называют имена молодых меценатов Шекспира - Уильяма Герберта, который был на 14 лет моложе, и даже самого графа Саутгемптона.

Я у него спросил, что он думает насчет обвинения в педерастии,

взводимого на поэта. А он воздел кверху руки и отвечает: Мы можем

единственно лишь сказать, что в те времена жизнь била ключом.

Проблема гомосексуальной любви в мировой культуре слишком серьезна, чтобы не замечать ее. Не говоря об античных схолархах до Платона включительно, чьи оргии ярко живописует Диоген Лаэрций, не говоря о скандальных и даже уголовных делах П. Верлена или О.Уайльда, не говоря о декларируемом гомосексуализме Андре Жида, ездившего к Сталину отстаивать интересы сексуальных меньшинств, остаются "странные" привязанности Монтеня к Этьенну де ла Боэси, Шекспира к другу "Сонетов", Григория Сковороды к Ковалинскому...

Мы говорим: энтузиазм влюбленного, с которым писали свои признания юношам Монтень или Шекспир, - дань эпохе, ее стилю и ее манере. Но вот Сковорода жил отнюдь не в куртуазные времена и далеко не в куртуазной стране, писал другим стилем, а что мы слышим?

У меня поднимается такая любовь к тебе, что она растет со дня на

день, так что ничего в жизни нет для меня сладостнее и дороже...

Какая это любовь - духовная или сексуальная?

Можно сколько угодно ханжески маскировать эти отношения Шекспира с юным красавцем рыцарской любовью, новым сладостным стилем, возвышенностью чувств, но лучше просто взять и читать Шекспира.

К тебе, мужчине, тянутся мужчины,

И души женщин привлекаешь ты.

Задуман был как лучшая из женщин,

Безумною природою затем

Ненужным был придатком ты увенчан,

И от меня ты стал оторван тем.

Но если женщинам ты создан в утешенье,

То мне любовь, а им лишь наслажденье.

Или:

Твоя краса - покров души моей,

Сплетенный навсегда с душой твоею.

Твоя в моей, моя в груди твоей

Так как же буду я тебя старее?!

И потому побереги себя

Для сердца моего - и я ведь тоже

Твое ношу и берегу любя,

На преданную нянюшку похожий.

Какие это слова - духовной или сексуальной любви? Или эти?

Но счастлив я: люблю я и любим

И от любви своей неотделим.

Или:

"Ты - мой, я - твой", - твержу я с той поры,

Когда с тобой мы встретились впервые.

Или:

Твоей любви, моей мечты о ней

Я не отдам за троны всех царей.

Или:

В тебе я вижу всех любимых мной,

Ты - все они, и я - всегда с тобой.

Или:

Бери ее хоть всю, мою любовь!

Что нового приобретешь ты с нею?

Твоим я был, твоим я буду вновь,

И нет любви, моей любви вернее.

Или:

Ты не со мной - и день покрыла мгла;

Придешь во сне - и ночь, как день, светла.

Или:

Усердным взором сердца и ума

Во тьме тебя ищу, лишенный зренья.

И кажется великолепной тьма,

Когда в нее ты входишь светлой тенью.

Или:

Так в помыслах моих иль во плоти

Ты предо мной в мгновение любое.

Не дальше мысли можешь ты уйти.

Я неразлучен с ней, она с тобою.

Или:

Я быть твоим хочу,

Себя увлечь страстям я не позволю,

Старинной дружбы я не омрачу,

Ты - бог любви, твоей я предан воле.

Преддверием небес отныне будь

Прими меня на любящую грудь!

Пишут ли так о любви духовной? Пишут ли, воспевая дух, о "разгульной красоте", "беспутстве юности", "чести, сошедшей с пути", "желании моем", что "к тебе помчится вдруг", "любовном желании моем".

Кто знал тебя - узнал блаженство тот.

А кто не знал - надеждами живет.

О чем это - о духе или плоти?

Взметнись, любовь, и снова запылай!

Пусть знают все: ты не тупей, чем голод,

Как нынче ты его ни утоляй,

Он завтра снова яростен и молод.

Так будь, как он! Хотя глаза твои

Смыкаются уже от пресыщенья,

Ты завтра вновь их страстью напои,

Чтоб дух любви не умер от томленья...

В 35-й и 36-й сонеты глухо врываются уайльдовские мотивы расплаты за постыдную любовь:

Ты не кручинься о своей вине:

У роз шипы, в ручьях кристальных ил,

Грозят затменья солнцу и луне,

И гнусный червь бутоны осквернил.

Грешны все люди, грешен я и сам:

Я оправдал поэзией своей

Твои проступки, и твоим грехам

Нашел отвод, самих грехов сильней.

Я отвращаю от тебя беду

(Защитником твоим стал прокурор?),

И привлекаю сам себя к суду.

Меж ненавистью и любовью спор

Кипит во мне. Но я пособник твой,

Любимый вор, обидчик милый мой.

С тобою врозь мы будем с этих пор,

Хоть нераздельны, как и встарь, сердца:

Внезапно павший на меня позор

Переношу один я до конца.

Любовь у нас и честь у нас одна.

Пусть злая доля разлучила нас,

Любви взаимной не убьет она,

Похитит лишь блаженства краткий час.

Не смею впредь я узнавать тебя,

Своей виной срамить тебя боясь;

И ты не можешь быть со мной, любя,

Дабы на честь твою не пала грязь.

Не делай так! Ведь для моей любви

И честь твоя, и ты - свои, свои!

Далее поэт вновь и вновь твердит о клейме всеобщего злословья, о своих пороках, о порочной любви, о своем позоре и обвиняет себя в грехах.

Вот поэт, безумно влюбленный в юношу, упрекает его в холодности и уговаривает "повториться" в любви с женщиной {Мюр утверждает, что ему не известны иные сонеты, в которых поэт убеждал бы кого-либо жениться и иметь потомство. Еще: нет никаких доказательств, что молодой человек, которого поэт в первых 17-ти сонетах уговаривает жениться, и друг, которого он столь горячо любил, - одно лицо.}:

Ведь ты теперь в расцвете красоты

И девственных садов найдешь немало,

Тебе готовых вырастить цветы,

Чтоб их лицо твое бы повторяло.

Меня любя, создай другого "я",

Чтоб вечно в нем жила краса твоя.

Ты вырезан Природой как печать,

Чтоб в оттисках себя передавать.

Но юноша не желает слушать поэта:

Тебя все любят - сам скажу охотно

Но никого не любишь ты в ответ.

До поры до времени юноша не изменяет ему:

Твой женский лик - Природы дар бесценный

Тебе, царица-царь моих страстей.

Но женские лукавые измены

Не свойственны душе простой твоей.

Далее следует разъяснение:

Ты мил - и все хотят тебя иметь;

Пленителен - и всеми осажден.

А женщины прельстительную сеть

Прорвет ли тот, кто женщиной рожден!

Но уже в следующем сонете "тот, кто женщиной рожден", наслушавшись наставлений старшего друга и идя по его стопам, находит не кого-нибудь, а его любовницу - Смуглую Леди:

Полгоря в том, что ты владеешь ею,

Но сознавать и видеть, что она

Тобой владеет, - вдвое мне больнее.

Твоей любви утрата мне страшна.

Или - в другом переводе:

Не в этом горе, что она твоя,

Хоть, видит Бог, ее любил я свято;

Но ты - ее, и этим мучусь я:

Мне тяжела твоей любви утрата.

Но ваша мной оправдана вина:

Ты любишь в ней возлюбленную друга,

Тебе ж любить позволила она,

Любя меня как нежная подруга.

Ее теряю - радуется друг;

Теряю друга - к ней приходит счастье.

Вы с ней вдвоем - а я лишаюсь вдруг

Обоих вас во имя нашей страсти.

Но друг и я - о счастье! - мы одно:

Любим я буду ею все равно.

В другом сонете нахожу:

На радость и печаль, по воле Рока,

Два друга, две любви владеют мной:

Мужчина светлокудрый, светлоокий

И женщина, в чьих взорах мрак ночной.

Или - в другом переводе:

Два духа, две любви всегда со мной

Отчаянье и утешенье рядом

Мужчина, светлый видом и душой,

И женщина с тяжелым, мрачным взглядом.

Чтобы меня низвергнуть в ад скорей,

Она со мною друга разлучает,

Манит его порочностью своей,

И херувима в беса превращает.

Стал бесом он иль нет, - не знаю я...

Наверно стал, и нет ему возврата.

Покинут я; они теперь друзья,

И ангел мой в тенетах супостата.

Но не поверю я в победу зла,

Пока не будет он сожжен дотла.

- Допустим, он - брошенный любовник в сонетах. Брошенный один

раз, потом другой. Однако придворная вертихвостка его бросила ради

лорда, ради его бесценная моя любовь.

И что вы думаете? Поэт прощает другу то, что редко прощают, - похищение любимой. Для него тяжелее лишиться любви друга, чем подруги.

Тебе, мой друг, не ставлю я в вину,

Что ты владеешь тем, чем я владею.

Нет, я в одном тебя лишь упрекну,

Что пренебрег любовью ты моею.

Сначала любвеобильный поэт прощает изменившего друга, затем и склонную к изменам порочную подругу:

Ты делаешь прелестным и порок,

Пятнающий твой нежный юный цвет.

Он, словно червь, прокравшийся в цветок.

Но как богато грех твой разодет!

Какой чертог воздвигнут для грехов,

Задумавших в тебе найти приют.

На них лежит красы твоей покров,

Ни пятнышка там взоры не найдут.

Вообще сонеты просто изобилуют сексуальными символами:

Где лоно невозделанное то,

Что оттолкнуло б дивный этот плуг?

Или:

Пока краса твоя еще сильна,

Какой-нибудь сосуд наполни ею.

Или:

Не схожи так твой вид и аромат,

Что достояньем общим стал твой сад.

Как некогда Толстой, сказавший стеснительному Чехову "я был неукротим", - так Шекспир говорит о своей страсти:

Каких я только не наделал бед,

Себя вообразив на гребне счастья!

Какой в глазах сверкал безумный бред

Горячечной неукротимой страсти!

Так к травам взор я также обратил,

Твоей пресытясь сладостной любовью,

Страдая лишь одним избытком сил,

Искал я облегченья в нездоровье.

И - в заключение - философия жизни и любви Шекспира, выраженная прямой речью:

Уж лучше быть, чем только слыть дурным,

Упрекам подвергаться понапрасну.

Ведь даже радость превратиться в дым,

Когда не сам признал ее прекрасной.

Бесстыдным неприязненным глазам

Не опозорить буйной крови пламя.

Суду потомков - худших, чем я сам,

Желанных мне пороков не предам я.

Я - это я! Глумяся надо мной,

Они изобличат свои проступки.

Да, я прямой, а мой судья - кривой,

И не ему судить мои поступки.

Ведь по себе он рядит обо всех:

Все люди грешны, всеми правит грех.

Что к этому можно добавить? Разве что то, что если "Гете" означает "изливающий", "производитель", "жеребец", "самец", то имя Шекспира можно перевести и как "желание", и это совпадение поэт сам обыгрывает в 136-м сонете...

ИСТОКИ

Если бы он прочел все "источники", которые ему навязывают, то

источник собственного его творчества, засыпанный книгами, наверное,

иссяк.

Никто не знал бы теперь историй о Ромео и Джульетте, Гамлете,

Отелло, Лире и Макбете, если бы Шекспир не коснулся их волшебным

жезлом своего художественного гения.

Бокль в рассуждениях Гамлета о прахе Александра Македонского и

глине видел знакомство Шекспира с законом обмена веществ, то есть

способность художников опережать людей науки.

При анализе влияний важна не констатация втекания в творчество Шекспира разных струй, а результат вытекания, слияния, переработки, переплавки разных влияний, результат модернизации и оживления, превращения влияний в "явление Шекспир" - И вот здесь-то выясняется, что при множестве явных и неявных эфирных влияний Шекспир творил шедевры из... ничего, из пустяков, ничтожных случаев, глупостей, неудачных, пошлых, малозначительных, давно забытых пьесок.

Обладая всем на свете. Шекспир обладал и даром изобретательства, считал Томас Манн, но предпочитал находить, а не изобретать, "смиряться перед данным", так как для поэта "конкретный материал, маскарад сюжета - ничто, а душа, одухотворение - все".

Из пошлой, примитивной новеллы Чинтио, в которой описано подлое убийство мавром своей жены, совершенное в сговоре с офицером-клеветником (сообщник ударил Дездемону по животу мешком, а затем вместе с мавром они обрушили потолок, дабы скрыть преступление), Шекспир создал мифопоэтический шедевр вечной борьбы Добра и Зла. Вот что такое плагиат Шекспира... У Чинтио офицер мстит Дездемоне за отвергнутую любовь, у Шекспира Яго-Сатана, борющийся с Богом за душу человека. Такой вот плагиат...

Шекспира обвиняли в том, что он работал не столько чернилами и пером, сколько ножницами и клеем. Да, он, как правило, не изобретал сюжетов, щедро черпая их у других, но именно он преобразовывал шлаки и отходы культуры в алмазы, делал смертное бессмертным, придавал совершенные формы бесформенному, очеловечивал исторические персонажи и выводил их в вечность. По мнению Колриджа, Шекспир вообще стоял вне времени.

В творчестве Шекспира нет ничего от почвы, которая его

взрастила... Его гений - дар неба, он свободен от всего земного и

национального.

Для человека, у которого имеется эта диковина, гениальность, лишь

его собственный образ служит мерилом всякого опыта, духовного и

практического. Сходство такого рода тронет его. Но образы других

мужей, ему родственных по крови, его оттолкнут. Он в них увидит только

нелепые потуги природы предвосхитить или скопировать его самого.

Обладая даром изобретательства, Шекспир не придавал ему большого значения и редко им пользовался: "Он гораздо больше любил находить, чем изобретать... Поэта рождает не дар изобретательства, а иное - дар одухотворения".

В тех случаях, когда можно проследить прямые заимствования Шекспира, как в случае с "Промосом и Кассандрой" Джорджа Уэтстона, мы видим, что заимствования практически отсутствуют: берется остов, скелет и на него наращивается живая ткань, тонкая, ажурная, чисто шекспировская. Характеры Шекспира и оригинала соотносятся как бьющая фонтаном жизнь и земной прах.

Кто-то высказал мысль, что совершенные произведения не побуждают к творчеству и что "плохая" литература в этом отношении действует сильнее. Это, конечно, не так - Пушкин не пользовался "плохим" материалом. Правда не в том, что побуждает к творчеству, но - кого.

Джефри Буллоу составил восьмитомный свод источников, из которых Шекспир черпал свои сюжеты. Но на самом деле неисчерпаемая фантазия Шекспира многократно превышала его знания. Его не случайно сравнивали с Гомером, мифотворчество которого питало знание тысячелетий и в которого гораздо меньше втекало, чем вытекало.

Харизматическим поэтам, к каковым принадлежал Лебедь Эйвона, природные дарования могут вполне заменить книжную премудрость. Шекспир больше черпал из жизни, чем из книг, проявляя высшую проницательность и необыкновенную остроту взора. Но это вовсе не значит, что он не испытывал влияний. Просто он был самоучкой с гигантским охватом. Он не имел системы, но он имел большее - страстный интерес к жизни и подвижный, быстрый ум.

Изданная в 1914-м "Шекспировская Англия" продемонстрировала, что не было такой области жизни, которой не коснулся бы Шекспир.

Творчество Шекспира пропитывают мотивы, проходящие через поэзию двух тысячелетий, но это не значит, что он познал сокровищницу западной культуры, - это значит, что он, как радар, воспринимал эфирные влияния эпох, обладая сверхзрением и сверхслухом, улавливающим поэтические образы и космические мелодии мировой художественной мысли.

Произведения Шекспира буквально нашпигованы мифологическими образами. Кто-то подсчитал, что только в комедиях - не всех! - он 250 раз прибегает к персонажам мифологии, причем мифологические образы часто являются ведущими, ключевыми.

Бард почерпнул больше необходимых исторических сведений из Плутарха, чем множество читателей из всей библиотеки Британского музея. Перефразируя Рихарда Вагнера, можно сказать, что Шекспир сгустил мировую литературу двух тысячелетий в несколько своих драм.

Хотя в елизаветинскую эпоху Плавт, Теренций и Сенека изучались в грамматических школах, он в лучшем случае читал "Жизнеописания" Плутарха и стихи Овидия. Некоторые считали Овидия любимым поэтом Шекспира. У него он учился "искусству любви" и искусству поэзии.

Ренессанс восстанавливал дух античности, этим духом был насыщен воздух, и Шекспир не мог не дышать им, не знать о существовании переводов Чапмена и Норта. Он мог не знать Платона и платоников, но неоплатонизмом пропитана его "Буря". Он вряд ли читал Софокла и Еврипида, но Корделия - родная сестра Антигоны. Он не штудировал стоиков и Сенеку, но воспринял стоицизм как долг человека смело смотреть в глаза правде жизни. Просперо-мудрец - стоик, свободный от пагубных страстей. К Сенеке восходит и идея мира - скопища бедствий и зла, против которых человек бессилен. Исходной формой драмы для Шекспира была римская трагедия в манере Сенеки.

Сенеке Шекспир обязан "кровавыми трагедиями". Влияние наставника Нерона ощутимо в "Ричарде III", "Тите Андронике", "Генрихе VI". Однако статичности и декламации Шекспир противопоставил динамизм и полифонию. Описание приготовления яда в "Макбете" имеет аутентичные прототипы: "Медею" Сенеки и "Метаморфозы" Овидия, сама леди Макбет восходит к Клитемнестре, заклинания Медеи слышны в монологе Просперо в шекспировской Буре.

У Сенеки английские драматурги заимствовали не только темы и композиции, но принципы построения стихотворной речи, драматические приемы, "большую кровь". Призрак короля в "Гамлете" и призраки убиенных в "Ричарде III" и "Макбете" заимствованы, если не у Сенеки, то у Кида, черпавшего из того же источника.

Ключевой образ "мира-театра" взят Шекспиром у Петрония: "Totus mundus agit histrionem" {Весь мир играет как лицедей (лат.)}. И не одним Шекспиром - это любимый образ философии и литературы Возрождения (Парацельс, Бэкон, Эразм Роттердамский, Рабле, Сервантес).

Поэма "Венера и Адонис" - явная дань Метаморфозам Овидия, насыщенным дантовским духом, которые были переведены А. Голдингом.

Комедия ошибок написана в подражание Амфитриону и Менехмам Плавта, усиленным средневековыми влияниями Джона Гауэра (Аполлоний Тирский).

Фабула Сна в летнюю ночь принадлежит Шекспиру, но использует отдельные мотивы Плутарха, Овидия и Чосера.

Тимон Афинский взят у Лукиана, взят вместе с лукиановским тезисом: "жить надо в одиночку, как волки, и единственный друг мне - Тимон".

Сюжеты четырех римских трагедий ("Тимон Афинский", "Юлий Цезарь", "Антоний и Клеопатра", "Кориолан") почерпнуты из "Жизнеописаний" Плутарха, но в попытке понять и донести до зрителя веяния эпохи Цезаря и Октавиана Шекспир переосмыслил и субъективизировал историю: античные герои - прежде всего люди, к ним приложимо все человеческое, отсюда ирония, сарказм, пародия, сатира, фарс. Шекспировский Ахилл - храбрящийся трус, почти miles gloriosus. Пандар - опереточный герой, а роман Елены и Париса превращен в интригу Крессиды и Троила. У Шекспира Троянская война - история и пародия одновременно, то есть то, чем является любая война. Однако отношение к народным массам у Шекспира - чисто плутарховское: дух Кориолана адекватен отношению Плутарха к бунту и черни.

Шекспир был неплохо знаком с религиозной литературой, знал "Законы устройства церкви" Ричарда Хукера и "Разоблачение вопиющего папистского плутовства" Харснетта. А. Харт собрал многочисленные высказывания шекспировских героев, заимствованные из церковных проповедей. В шекспировских пьесах много отголосков Епископальной Библии, средневековых фольклорных и карнавальных традиций. Комические элементы пьес сродны с карнавальной эротикой балагана. Первооснова драматургических композиций Шекспира - средневековая драма на библейские темы. Шекспир полностью устранил нравоучительность моралите, сохранив библейскую всеохватность. "Буря" насыщена библейскими мотивами, чуть ли не буквально повторяющими строки "Книги Иова".

Подобно тому как коллективные мистерии Средневековья пытались охватить всю библейскую историю от сотворения мира до смерти и воскрешения Христа, так Шекспир стремился охватить всю жизнь. Оттуда же - из средневековых мистерий - персонажи-маски, персонажи-аллегории, персонификации человеческих доблестей и пороков (Власть - Лир, Долг - Кент, Лесть - Гонерилья и Регана и т.д.). Из средневековых моралите заимствованы монологи-самохарактеристики, актеры-комментаторы, поясняющие зрителю ход действия, а также - авторская риторика и вестничество. Например, в "Потопе" из Честерского цикла мистерий (XIV век) действие начинается с выхода Бога, повествующего о творении и скорбящего о человеческих грехах. Шекспир сохранил монологи-пояснения не как дань архаическим формам, а как свидетельство преемственности.

Велика роль и фольклорной традиции с ее волшебством, фантазиями, феями, эльфами, ведьмами, призраками, "вещими сестрами", народными поверьями, магическими обрядами, волшбой: "Сон в летнюю ночь", "Макбет", "Гамлет" и т.д.

Каждой пьесе соответствует и облик сверхъестественных персонажей:

легких, изящных фей сменяет величавый и печальный Призрак, а его

безобразные, а порой отвратительные ведьмы. Эта эволюция

свидетельствует о появлении в шекспировской драматургии значительных

элементов барокко с его явно выраженным пристрастием к дисгармонии и

гротеску.

Шекспир - это Данте, обнаруживший Рай и Ад на земле. Не случайно Кюхельбекер уподобил его драмы "вселенной", вмещающей "и ад, и рай, и небо, и землю". Как у Данте космос, так у Шекспира театр заключал в себе небо, чистилище и подземелье. Каждая пьеса была уменьшенной копией вселенной, каждый герой...

Я не настаиваю на влиянии Данте - все древние религии, включая христианскую, делили мир на три части. Шекспир впитывал это с молоком матери. И все же влияние Данте определенно. Например, слова Гамлета "что за мастерское создание человек!" - почти дословно передают главную мысль дантовского "Пира". Архитектоника "Зимней сказки" чем-то близка к Божественной Комедии: первый и второй акт - Ад, конец третьего и четвертый-Чистилище, заключительная часть пятого - Рай.

Шекспир унаследовал от Данте не только средневековое человековедение, но - христианскую этику, категорический императив, глубинную религиозность. Глубочайший подтекст творчества обоих - теологичность. Если хотите, Гамлет самый религиозный герой в мировом искусстве. Вера Гамлета - его внутренняя сила. "Она является первейшим животворным фактом его жизни и тем элементом, который одухотворяет его мысли и поступки".

...существует формула, которая объясняет "Гамлета". Основные

предпосылки этой формулы состоят в том, что главные проблемы пьесы

являются теологическими... По внешнему облику герой является принцем

эпохи Ренессанса, но в сущности он средневековый мыслитель, более

интересующийся невидимым миром духов, чем видимым чувственным миром,

он больше занят спасением своей души, чем спасением жизни...

В отличие от Данте, Шекспир полностью лишен назидательности. Самому духу его драматургии чужды риторство, ханжество, пуританство. Его можно назвать демонстратором ада человеческих страстей, но Дантова Рая у него нет.

Шекспир столь же щедро черпал у Монтеня, как Данте у Аквината. И это благо, что его основой был "путаный скептицизм" Учителя Жана. Пиши Шекспир согласно более удачной философии - его стихи были бы хуже, скажет Элиот. Его делом было выразить колоссальное эмоциональное напряжение своего века, основываясь на том, что и как думал этот век. Он и выражал его мировоззрением Гамлета, во многих точках соприкасающимся с мировоззрением автора "Опытов". Шекспир не мог не читать эту книгу - он дружил с секретарем графа Саутгемптона, первым переводчиком Монтеня.

Среди других источников философии Гамлета называют Сенеку, Макиавелли, "De Consolatione" Джироламо Кардано и "The French Academic" Пьера де ла Примодэ, однако все они оттесняются на второй план "Опытами" Монтеня.

Влияние Монтеня на Шекспира было подмечено еще в XVIII веке. Вначале Эдуард Кэппел и Джон Стерлинг писали лишь о "монтенизме" "Бури" и "Гамлета", причем Стерлинг считал "Гамлета" "феноменом, более значительным, чем весь Монтень". Сегодня можно говорить о влиянии Монтеня на всю философию Шекспира, в том числе выраженную в "Мере за меру", "Юлии Цезаре", "Троиле и Крессиде", "Кориолане", "Лире". Фабулы Шекспир заимствовал у многих, "Монтень же завладел его умом и душой". Существует точка зрения, согласно которой Шекспир обязан Монтеню высоким качеством своих лучших драм. Более того, "сам по себе он ничто". Это сильная передержка: не читай Шекспир Монтеня, он все равно остался бы Шекспиром, каковым он и был до того, как прочитал "Опыты". Ведь не влияния выбирают нас, а мы - влияния. В Монтене Шекспир нашел родственную душу, человека близкого мировидения и близкого стиля. А это больше дружбы.

Хотя "Опыты" в переводе Флорио были опубликованы на английском в 1603-м, они ходили в рукописях и были известны Шекспиру при работе над "Гамлетом". В Британском музее хранится экземпляр "Опытов" с автографом Шекспира и помеченными цитатами, близкими шекспировским пассажам...

Хотя Стапфер считал Монтеня слишком французом, чтобы влиять на кого-нибудь за пределами Франции, философия жизни Брата Жана, как и его скептицизм, как и его желание "обуздать безумие", как и его здравый смысл, а, главное, как и его способность возбуждать мысль, быстро покорили всю интеллектуальную Европу и, в первую очередь, ее колоссов.

Параллельное исследование текстов Монтеня и Шекспира выявило огромное количество совпадений. Хотя loci communes, дух эпохи, передается помимо текстов, хотя фразеологические совпадения не являются доказательством прямых заимствований, Шекспир - сознательно и бессознательно - "искал материал в неисчерпаемом кладезе идей, каким являются "Опыты"".

Монтень: "философствовать - значит готовиться к смерти". Шекспир: "Готовься к смерти, а тогда и смерть/ И жизнь - что б ни было - приятней будет". Монтень: "Разве не грандиозен спектакль, в котором цари... стараются играть гомеровские роли. И не является ли ареной этого представления весь мир". Шекспир: "Весь мир - театр,/В нем женщины, мужчины - все актеры./У них свои есть выходы, уходы,/И каждый не одну играет роль". И т.д., и т.п.

В "Долге Шекспира Монтеню" Тейлор подсчитал, что только в 1603 году Шекспир "заходил в лес Монтеня" 750 раз. В книге приведены реестры параллельных текстов, не оставляющие сомнений в мощи духовного влияния французского скептика на английского пессимиста. Но, восприняв у Монтеня скептические нотки. Шекспир отверг его утопию "золотого века".

...речь Гонзало близка концепции, изложенной Монтенем в эссе "О

каннибалах". Некоторые исследователи, среди них А. Лавджой и Ф.

Кермод, полагают, что, подвергнув речь Гонзало язвительным насмешкам

Себастьяна и Антонио, Шекспир тем самым выразил свое сатирическое

отношение к "ностальгическому примитивизму" мечтателей-интеллектуалов.

Скептицизм и пессимизм Монтеня глубже шекспировских. Хотя оба считали болезни общества неизлечимыми, тяжесть боли все же меньше у поэта, чем у философа. Даже в шекспировских носителях зла есть просветы, даже монтеневские добродетельные - исчадия ада.

С Монтенем Шекспира сближает скептицизм и реализм "Апологии Раймонда Сабундского": разум не избавил род человеческий от низменных страстей и жестокости, духовность не подавила инстинктивность. Зрелый Шекспир - это человековедение а lа Монтень: "венец всего живущего" как "квинтэссенция праха". "Гамлет" - переломная точка в мировидении Шекспира, совпавшая с его знакомством с "Опытами": отказ от оптимизма, осознание страшных реалий зла, мощи животных начал.

Скептицизм Шекспира усиливается в "Троиле и Крессиде". Это произведение, считал Спенсер, по-новому изображает разницу между человеком, каким он должен быть и каков он есть. Он должен быть частью упорядоченного государства и упорядоченной вселенной: он должен действовать согласно разуму, а не страстям. Но эти идеалы утверждаются только для того, чтобы быть опровергнутыми одно за другим.

Как выяснил Э. Мейер, идеи Макиавелли дошли до Англии в вульгаризированном виде. Решающую роль сыграл "Анти-Макиавелли" Иннокентия Жантийе. "Государь" был переведен в 1585-м, предположительно - Томасом Кидом. Так что эпоха Шекспира была прекрасно знакома с Флорентийским Секретарем, злодей-макиавеллист появился на сценах Европы еще до Шекспира, иллюстрируя абсолютный нравственный нигилизм и способность на любое преступление ради власти.

Влияние Макиавелли на искусство было неожиданным: политическим идеям Государя был придан этический оттенок, его восприняли как иллюстрацию дантовского "Ада", как князя тьмы, как беса. Не случайно у Марло Макиавелли читает пролог к Мальтийскому еврею. Герой ренессансных драм так и именовался - Макиавель. Злодеи Шекспира - Ричард III, Яго, Эдмунд в "Лире" - такого рода макиавели, дьяволы во плоти, коварные, жестокие, лицемерные злодеи, объединяющие в одном лице львов и лис.

Макиавелли едва ли не единственный мыслитель, который

предшествует шекспировскому Яго, а не последует ему. У Яго философия

Макиавелли приобрела более расширенный вид... Яго полагает, как

полагал Макиавелли, что во всех людях одна природа, те же вожделения,

от тех же причин переходят они к тем же следствиям, и это дает

возможность предвидеть людские дела и управлять ими, - в отношениях с

людьми у Яго настоящий пафос расчета.

Макиавелли считал людей частицами жизни, мало интересующимися болью ближнего, если она не затрагивает личные интересы. Жизненная философия злодеев Шекспира во многом отвечает этой парадигме. Отголосками идей Флорентийца полна драматургия шекспировского времени. Если хотите. Шекспир это "Государь" в образах, драматургическая парафраза к политологии Флорентийского Секретаря. Ричард III говорит прямым текстом автора "Государя":

Чтоб сильных напугать и остеречь,

Кулак нам - совесть, и закон нам - меч.

В отличие от Вараввы, героя "Мальтийского еврея", символизирующего господство силы над правом, пафос шекспировских героев так или иначе связан с пробуждением совести - даже у наемных убийц и у самого Ричарда. Хотя Шекспир подчеркивал несокрушимую энергию и решительность злодеев-некоторые исследователи считают, что сила завораживала его, - все же это не культ силы, а культ совести.

Возможно, "Генрих V" - результат влияния на Шекспира "Правителя" Томаса Элиота: здесь одновременно создан образ идеального монарха и иронически снижены наставления первого английского политолога. Во всяком случае Шекспир обогатил и Макиавелли, и Элиота философской идеей необходимости познания правителем всех сторон жизни, даже самых низких. Идеальный правитель Шекспира - это сверхреалист, и ничто человеческое... Впрочем, поздние хроники Шекспира ясно показывают, что он не верил в осуществимость теорий гуманистов об идеальном государе.

Из великих англичан Шекспир был знаком с творениями Чосера и Джона Гауэра, читал "Собрание историй о Трое", изданное английским первопечатником Уильямом Кекстоном в XV веке.

Судя по отдельным отсылкам, Шекспир читал "Гаргантюа и Пантагрюэля" слышал о Ронсаре, а из испанцев знал Сервантеса, мотивы "Дон Кихота" которого он и Флетчер заимствовали для Кардении. В "Буре" Стефано, обращаясь к Калибану и Тринкуло, говорит словами Рабле:

...Открой рот. Здесь у меня есть что-то - оно развяжет тебе язык,

кот. Открой рот. Это снадобье стряхнет с тебя твою трясучку... Ну же,

открой пасть еще... Если ты Тринкуло, то вылезай. Я буду тебя тащить

за те ноги, что поменьше... И правда, ты настоящий Тринкуло. Как тебя

угораздило выползти из этого урода? Или он испражняется Тринкулами?

Раблезианские выражения и мотивы вообще характерны для этой пьесы.

Ариэль. Я их завел в болото, где они

Увязли по уши в вонючей жиже.

Тринкуло. Чудище, я с ног до головы провонял конской мочой; и мой

нос испытывает по этой причине великое негодование.

Стефано. И мой тоже. Слышишь, чудище?

Давно подмечено сходство идей в пьесах Шекспира с философией Д. Бруно. Слова Гамлета о воробье и его насмешки над Полонием - чуть ли не цитаты из "Героического энтузиазма".

"Хроники Англии, Шотландии и Ирландии" Р. Холиншеда были настольной книгой Шекспира при написании его "Генрихов", "Ричардов", "Макбета", "Лира". Свидетельством тому являются текстуальные совпадения и заимствования образцов "государственного мышления" и хитросплетений политической мысли. "Ричард II" содержит также отдельные мотивы "Хроник" Фруассара, переведенных Бернерсом. На композиции и стилистике "Генриха VI" и "Ричарда III" сказалось явное влияние Марло. Уже современники, в частности Нэш, отметили заимствования из хроник, однако находили в этом не недостаток, а достоинство.

Содержание пьес в большей части заимствовано из наших английских

хроник; они возрождают мужественные деяния наших предков, давно-давно

погребенных в заржавелых доспехах и изъеденных червями книгах; они

поднимают их из могил забвения и выводят перед всеми, дабы они могли

заявить о своих былых заслугах; и что могло бы послужить более горьким

упреком нашему изнеженному, низко павшему времени, нежели это?

"Троил и Крессида" написана на сюжет, неоднократно обрабатывающийся в литературе: "Филострато" Боккаччо, "Троил и Хризсида" Чосера, "Собрание повестей о Трое" Кекстона и т. д. Из чосеровских "Легенд о славных женщинах" почерпнут сюжет поэмы Лукреция.

У испанцев (рыцарский роман Диана Хорхе де Монтемайора) заимствован сюжет "Двух веронцев". У итальянцев (новеллы Боккаччо, Фиорентино, Чинтио, Банделло) взяты сюжеты "Отелло", "Цимбелина", "Много шума из ничего", "Венецианского купца", "Меры за меру", "Двенадцатой ночи". Впрочем, три последние пьесы имели и более близкие прототипы из дошекспировской драматургии. Тягу Шекспира к Италии отмечал Байрон; Стендаль, который сближал Данте и Шекспира, говорил от имени Шекспира "изображать итальянские сердца" - "Ромео умеет говорить языком итальянской любви". Любовь англичан к итальянцам во многом обязана Шекспиру, который никогда не бывал в Италии, но потрясающе передал итальянский колорит.

С легкой руки Джорджа Гаскойна, переведшего "Подмененных" Ариосто, в английский театр вошел жанр романтизированных комедий. Широкую популярность имели пасторальные пьесы итальянцев и комедия дель арте. Сюжеты комедий Шекспир черпал из итальянских новелл, любовные эпизоды - из Ариосто и Спенсера.

Исследователи уже много раз писали о том, что в сонетах о смуглой

леди Шекспир остроумно спародировал стихи многочисленных

поэтов-петраркистов, которые к середине 90-х годов XVI в. превратили

некогда смелые открытия итальянского мастера в надоевшие штампы.

Многие пьесы Шекспира на старые сюжеты являются переделками сценариев ближайших предшественников. Скажем, сюжет Гамлета восходит к древней скандинавской легенде, записанной Саксоном Грамматиком около 1200 года и затем заимствованной французом Бельфоре для "Трагических историй". В первоначальном виде это была тривиальная история кровной мести. Рассказ Бельфоре инсценировал кто-то из предшественников Шекспира, скорее всего Томас Кид. Известно также, что при жизни Шекспира немцы привозили в Англию своего "Гамлета". Но именно Шекспир ничем не примечательную легенду об Амлете превратил в шедевр мирового искусства, наделив героя вечными мыслями и чувствами, общими для людей всех эпох.

Хотя истоки многих драм Шекспира уходят в Средневековье или еще глубже, есть все основания полагать, что реальными прототипами были не оригиналы, а, в основном, пьесы современников, о чем свидетельствует и несправедливая характеристика Шекспира как "вороны-выскочки, разукрашенной нашими перьями". "Нашими перьями" были дошекспировские пьесы: "Беспокойное царствование короля Джона", "Славные победы Генри V", "Король Лир", "Ромеус и Джульетта", "Жид", "Феликс и Фелиомена" и многие другие.

"Мера за меру" - переработка пьесы Дж. Уэтстона "Промос и Касандра", "Венецианский купец" - "Жида", "Два веронца" - "Феликса и Фелиомены". "Король Лир" - одноименной анонимной пьесы и сюжетных линий романа Ф. Сидни "Аркадия", "Генрих V" - утерянной английской пьесы.

"Как вам это понравится" - переработка "Розалинды" Томаса Лоджа, "Зимняя сказка" - "Пандосто" Роберта Грина, "Перикл" - "Аполлония Тирского" Джона Гауэра.

Шекспиру приписывали еще один вид плагиата: мастерскую отделку пьес неизвестных авторов, предложенных его театру. К числу таких пьес долгое время относили Тита Андроника, драму, по свидетельству Э. Рейвенскрофта, "неправильную и неудобоваримую", но подправленную Шекспиром.

"Тимона Афинского" и "Перикла" иногда приписывают перу Джорджа Уилкинса - соавтора или разработчика шекспировских тем, при этом сильные места этих пьес считают принадлежащими Шекспиру, а слабые - "поденщикам". Эта версия не имеет документальных подтверждений. То же относится к "Генриху VIII", якобы написанному в соавторстве с Флетчером, чем и объясняются огрехи пьесы. Однако У. Найт в монографии "Венец жизни" выявил органическую связь этой драмы со всем остальным творчеством Барда.

Из 37 пьес Шекспира не обнаружены источники лишь пяти... Но и здесь отдельные мотивы и эпизоды имеют свои парафразы. Так, у "Бури" нет прототипа, но ее сюжет, видимо, навеян записками путешественника - "Истинным повествованием Уильяма Стрэчи о кораблекрушении и спасении сэра Томаса Гейтса у Бермудских островов".

Единого и точного источника "Бури" не существует или, по крайней

мере, до сих пор не обнаружено, хотя в ней отчетливы типологические

черты волшебной сказки и жанровые особенности пасторали и комедии

масок. Среди большого числа ассоциируемых с "Бурей" литературных

источников следовало бы в первую очередь упомянуть пьесу немецкого

драматурга Якоба Айрера "Прекрасная Сидея" (1605), четвертый рассказ в

книге испанского писателя Антонио де Эславы "Зимние вечера" (1609),

несколько сценариев итальянской импровизационной комедии дель арте и

особенно Шестую книгу "Королевы фей" (1596) Э. Спенсера, которая, в

свою очередь, сильно перекликается с пасторальным романом Ф. Сидни

"Аркадия" и позднегреческой повествовательной прозой. В "Буре" также

слышны отголоски "Метаморфоз" Овидия, "Энеиды" Вергилия, "Эссе"

Монтеня, античной, библейской, средневековой и ренессансной

символики морского путешествия, гуманистической мечты о Золотом веке и

стране утопии, мандевильских небылиц и природных духов. "Буря"

опирается на лейтмотивное в литературе Возрождения сопоставление

цивилизации и экзотики, естественной и развитой ступеней человеческого

общества...

Шекспир жил в эпоху, не страшащуюся влияний, заимствований и прямого плагиата, но был тем случаем, когда "все выходит сияющим из рук Творца". Да, он не был таким мастером сюжетов, как, скажем, Антони Манди, зато не имел себе равных в их обработке, в создании искусства, что "живее жизни".

Саму природу учит он! Искусство,

Заложенное в нем, живее жизни.

Почерпнув почти все сюжеты из литературы, он вдохнул в них жизнь, дал многоголосье, отбросил риторику и назидательность, глубоко спрятал авторскую позицию.

Затем будет множество сознательных попыток изобразить полифонию жизни, но мало кому удастся воспроизвести шекспировский принцип невмешательства, заставив говорить саму жизнь.

Мы можем лишь строить догадки, почему он не высказывался: чувствовал (может быть, знал), что одно воззрение переходит в другое, жертва становится мстителем, а мститель - жертвой, что палач и приговоренный - одно... Поэтому так убедительны все его герои: его убийцы и его убиенные.

Как там у П. Флоренского?

И_с_т_и_н_а есть такое суждение, которое содержит в себе и предел

всех отменений его, или, иначе, и_с_т_и_н_а е_с_т_ь с_у_ж_д_е_н_и_е

с_а_м_о-п_р_о_т_и_в_о_р_е_ч_и_в_о_е. Безусловность истины с формальной

стороны в том и выражается, что она з_а_р_а_н_е_е подразумевает и

принимает свое отрицание...

КРУГ ШЕКСПИРА

Тот, кто хочет достигнуть настоящего понимания Шекспира, должен

сначала понять, какое отношение имеет Шекспир к эпохе Возрождения и

Реформации, к эпохе Елизаветы и Якова, он должен быть хорошо знаком с

историей борьбы за первенство между древним классицизмом и более

поздним духом романтизма, между школой Сиднея, Даниэля и Джонсона и

школой Марло и его еще более знаменитого сына; он должен знать, каким

материалом располагал Шекспир и какими методами он пользовался, при

каких условиях происходили театральные представления в XVI и XVII

столетиях, чем они были ограничены и до какой точки простиралась их

свобода; он должен быть знаком с литературной критикой времен

Шекспира, с ее задачами, принципами и законами; он должен изучать

английский язык в его последовательном развитии, должен изучать

греческую драму и связь, существующую между искусством творца

Агамемнона и искусством творца Макбета, одним словом, он должен быть в

состоянии найти связующую нить между елизаветинским Лондоном и

перикловыми Афинами.

Елизаветинский век модернизировал английский театр не столько возрождением Теренция или Плавта, сколько слиянием двух мощных струй драматической традиции средневековых мистерий и фарсов commedia erudita с "правильной" комедией "Теренция по-английски".

Николае Юдолл, автор комедии "Ральф Ройстер Дойстер" (1551), был родоначальником интерлюдии, в которой, по словам Т. С. Элиота, всеобщие грехи людей наглядно показаны в персонажах, зеркале человеческой жизни, где злу не учат, но показывают его для того, чтобы люди увидели склонность молодых к греху, западни шлюх, расставленные для юных душ, хитрость слуг, перемены фортуны, вопреки ожиданиям людей: их учат тем самым быть готовыми сопротивляться подобным случаям или предотвращать их.

Средневековому и ренессансному Западу не был чужд жанр моралите, но в травестийном, фарсовом варианте - без прямолинейного назидания и поучения. Барочное искусство воздействовало на подсознание, а не взывало к рассудку. Обращаю на это внимание, как на первопричину различия фаустовского и толстовского человека. Сознание одного формировалось средневековой психотропной гомеопатией, сознание другого - вбиванием в мозг максим, входящих в вопиющее противоречие со всем видимым и слышимым. Там формировалась христианская культура, здесь - лицемерие и фальшь.

"Явление Шекспир", как до него "явление Данте", как после "явление Гете", не могло возникнуть на невозделанной почве. Эта пашня культивировалась веками, ее холили и лелеяли, удобряли и поливали, перепахивали и возделывали. Я не буду углубляться в историю ренессансной культуры Англии, восходящую к У. Ленгленду, Чосеру и Гауэру, - достаточно перечислить имена ближайших предшественников и современников Шекспира, чтобы понять степень вековой культивации и плодородия этой почвы: Хейвуд, Лили, Грин, Пиль, Кид, Лодж, Марло, Рэли, Делони, Нэш, Бейль, Мерстон, Деккер Манди, Уэбстер, Бомонт, Флетчер, Бен Джонсон, Тернер, Форд, Мэссинджер. В поэзии царили Скельтон, Сидней, Спенсер, Даниэл, Донн, Девис, Харвей, Ролей. У многих из них был огромный талант и столько же мастерства. Шекспир был выше их лишь потому, что все его произведения, по словам Р. Роллана, проникнуты "божественным страданием".

Светская культура Англии на рубеже XVI-XVII вв. переживала период блистательного взлета. Интенсивность процессов, происходящих в литературе, сжимала временные рамки их существования. Английская литература искала и обретала форму, жадно впитывая накопленный европейской традицией опыт. При этом освоение иноязычного материала не носило подражательного характера, тяготея к самостоятельным, оригинальным решениям. Заимствовали много и откровенно: у итальянцев, у французов, друг у друга. В эту пору литература, представленная поэзией и драматургией, еще не стала сферой устоявшихся отношений и несла на себе печать непосредственности подобного рода взаимодействий. В литературе жили почти так же, как и вне ее: бранились и пререкались, пародировали, восхищались друг другом. Порою соперничали, обмениваясь колкими остротами, каламбурами и посланиями, нанизывали стихи на оброненную строку, а за словами вставали направления будущих поэтических поисков и даже школы...

Торжественные сонеты Эдмунда Спенсера, лирический цикл "Astrophel and Stella" Филиппа Сиднея, сонеты о любви и дружбе Сэмюела Даниэла оказали несомненное влияние на темы и настроения сонетов Шекспира.

Великий поэт редко появляется, как собор. Англичане говорят, что Шекспир головой возвышается над своими современниками, всего лишь головой. А еще они говорят, что, не будь Шекспира, все равно была бы выдающаяся эпоха в истории британской литературы.

И не только - британской: в Англии - Марло, Шекспир, Донн, Драйден, Спенсер, Бен Джонсон, во Франции - Корнель и Расин, в Испании - Сервантес, Лопе де Вега и Кальдерон, в Германии - Гриммельсгаузен, Опиц, Грифиус, Мошерош. Почему такой" культурный всплеск? Где причины живости "золотого века" поэзии и трагедии? Действительно ли трагедия была промежуточным звеном между ушедшей эрой эпоса и грядущей эрой романа, моментом смены художественной парадигмы?

(Как учили наши демиурги, гибель вековых культур питает трагическую коллизию. Но почему гибель нашей рождает жалкий фарс? Где наши Сервантесы, Кальдероны. Шекспиры?)

Исследователь "круга Шекспира" И. И. Стороженко считал, что Лили, Марло, Грин, Пиль, Кид, Лодж - при всем их разнообразии - были представителями одной школы драматургии.

В способе пользования источниками, развитии действия, группировке

сцен, даже до некоторой степени в обрисовке характеров и т. д. они

следуют одним и тем же приемам, так что различие между ними по

отношению к художественной технике состоит не в самом приеме, а только

в большей или меньшей степени его совершенства.

Большинство драматургов шекспировской эпохи - Марло, Грин, Пиль, Нэш, Лодж - были "университетскими умами", то есть имели блестящее образование, полученное в Оксфорде или Кембридже (Грин был "магистром обеих академий"), они знали греческий и латынь, читали в подлинниках Сенеку, Плавта и Теренция, гениальный Марло произвел реформу языка драмы, и Шекспир был для них провинциалом, "дворнягой", "вороной-выскочкой".

С приходом в театр Джона Лили и Джорджа Пиля драматургия "университетских умов" поднялась до уровня высокого искусства, насыщенного идеями новой философии и обогащенного новой стилистикой. Комедии Лили являли собой образец придворной культуры, соединившей традиции итальянских пасторалей с английским жанром "маски", привившей на английское древо "цветистый, манерный, уснащенный аллегориями, сравнениями и другими риторическими побрякушками стиль". Этот стиль, названный "эвфуизмом", благодаря Лили проник в произведения его современников, включая Шекспира.

Лили написал восемь галантных комедий на мифологические и пастушеские сюжеты, призванные воспитать идеального дворянина. Он решал дидактические задачи, преподнося знатному зрителю "назидание, связанное с остроумием". В драматургии Лили ставил ту же цель, что и в своих воспитательных романах "Эвфуэс". Его комедии и возникли из "Эвфуэса", написанного в форме платоновского диалога.

В романе Лили царит атмосфера риторического спора, обсуждения

нравственных проблем, столкновения разных точек зрения. Риторический

диспут о вопросах нравственности, диалог, построенный на антитезах и

параллелизмах, полностью перешли из "Эвфуэса" в драматургию Лили. Его

комедии открыто риторичны. Они представляют жизнь, как столкновение

абстрактных моральных категорий, в своей обобщенности доходящих до

аллегоризма и часто в аллегориях и закрепленных. Сквозь все комедии

Лили проходит антитеза Любви и Чистоты. Эти две категории

персонифицируются в образах Венеры и Цереры ("Метаморфозы любви"),

Купидона и Дианы ("Галатея").

Аллегория Лили многолика: моральное, философское часто

соединяются в ней с личной аллюзией.

Стремление к наглядной морализации, свойственное риторическому

искусству Лили, определяет композиционные принципы его комедий

симметрию и параллелизм.

Творчество Лили и Грина оказало большое влияние на Шекспира.

У Лили Шекспир учился раскрывать комическое в высоком. Как и в

комедиях Лили, у Шекспира прекрасные юные герои часто попадают в

смешные ситуации. Влияние Лили угадывается и в подчеркнутом

параллелизме сюжетных линий в ранних комедиях Шекспира (особенно

"Бесплодные усилия любви") и в способах разработки пасторальных

мотивов ("Сон в летнюю ночь"). Следы воздействия диалога Лили можно

различить не только в эвфуистических красотах первых пьес Шекспира, но

и в украшенной риторическими фигурами и поэтическими сравнения- ми

речи героев комедий, созданных в пору художественной зрелости. От

Грина Шекспир воспринял традиции "романтической" комедии народного

театра со свойственной ей поэзией высоких чувств.

Одна из главных тем Лили, ставшая затем темой сонетов Шекспира, непрочность и изменчивость любви, любовь как род человеческого безумия. Любовь - "жар, полный холода, сладость, полная горечи, боль, полная приятства". Влюбляясь, его герои теряют рассудок. Сверхзадача драматурга предостеречь зрителя от любовного недуга. В "Бесплодных усилиях любви" Шекспир, попадая под влияние стилистики Лили, противопоставляет любви неразумию любовь - высший разум мира, заключенный в женском взгляде.

У Лили, Марло, Кида Шекспир заимствовал риторические фигуры, метафоры и "щедрое использование гиперболы", иными словами - дух поэзии. До них драматургия Возрождения не знала поэтической речи - ее заменяла речь бесхитростная, бытовая, коммуникативная, информационная, лишенная художественной выразительности, поэтического мастерства, самоценности слова. Именно в эпоху Шекспира на смену информационной речи пришла речь поэтическая, образная, метафорическая. Слово у Шекспира - важнейший эстетический компонент его искусства: поэтическое средство, способ самовыражения, музыка языка.

Померкни, день! Оденься в траур, небо!

Кометы, вестницы судьбы народов,

Взмахните космами волос хрустальных,

Бичуйте возмутившиеся звезды...

"Подгнило что-то в Датском королевстве" - целая лавина образов и символов, лейтмотивом проходящих через трагедию, сохраняющую ценность и свежесть для всех времен и королевств.

Мелькнувший метеором и погасший в 29 лет Джордж Пиль писал комедии-"маски" на мифологические сюжеты. В "Обвинении Париса" наряду с рифмованными стихами Пиль уже пользовался изысканным белым стихом, упредив Марло, которого принято считать родоначальником этой поэтической формы. Перу Пиля принадлежит обаятельнейшая сказочная комедия "Бабушкина сказка", полная невероятных событий и фантастических образов - нечто в духе "Синей птицы" Метерлинка, но без изощренной символики последней. Пилю свойственно сочетание бытового и фантастического, чередование серьезных и фарсовых сцен.

Так же ушедший 29-летним, Томас Кид писал кровавые драмы и трагедии мести, среди них "Гамлет", переработанный впоследствии Шекспиром. Он обладал редкостным даром делать драму захватывающе интересной. Вместе с Марло Кид обновил язык драмы, но его работа шла в другом направлении.

Поэтический гений Марло зажигался от любой искры. Ему было

достаточно любого повода, чтобы поэзия мощным потоком полилась из уст

его героев. Кид теснее связывал речь с действием. Его сила была не

столько в монологах, как у Марло, сколько в диалогах, полных большого

напряжения и драматической силы.

Скрестив стиль Марло с тематикой Кида. Шекспир бурно ворвался в лондонский теагр и покорил его.

Как и Марло, Грин имел репутацию беспутного человека и безбожника, страстно раскаявшегося на смертном одре. Если это правда, трудно понять, как совместим богемный образ Грина с его пуританским воспитанием и высокими нравственными идеалами, воплощенными в его творчестве. Разрешение этого противоречия пагубным влиянием Макиавелли вряд ли представляется убедительным. Драматургия Грина в известной мере явилась прообразом "романтических пьес" Шекспира - "Зимней сказки", "Цимбелина", "Сна в летнюю ночь", а его женские образы унаследованы характерами Имогены и Гермионы.

В отличие от ориентированного на высший свет Лили, комедия Грина более демократична и театральна. Пьесам Грина присущ фантастический колорит сказки, его идеал - романтика подвига и любви. Грин далек от философских проблем бытия (Марло) и исследования человеческих характеров (Бен Джонсон). Его пьесы - занимательные рассказы об удивительных и волнующих событиях с замысловатой интригой. Как и Лили, Грин осознавал себя наставником, и поэтому его поздние комедии полны проповеднического пафоса. Идеал Грина пасторальная идиллия вдали от полного страстей и тревог мира. Елизаветинская драматургия заимствовала у миракля и моралите нравоучительность, условность, натурализм, элементы архаической драмотехники. Кроме моралите Грин писал миракли, близкие по жанру к его плутовским очеркам и религиозным исповедям. Такова написанная вместе с Лоджем пьеса "Зерцало для Лондона и Англии" на библейский сюжет.

...синтезировав принципы аристократической комедии Лили с

принципами демократической комедии Грина и Пиля, Шекспир и самой

технике построения сюжета придает как бы новый смысл, дополнительное

измерение. "Этажи сюжета", соединяющие грустное и смешное, высокое и

низкое, становятся средством воссоздания целостности мира...

Итальянский гуманист Фичино пишет: "Ты увидишь в моем гимназиуме

изображение мировой сферы, а рядом с нею тут же - Демокрита и

Гераклита, одного - смеющегося, другого же - плачущего. Чему смеется

Демокрит? Тому же, над чем плачет Гераклит". То есть печаль и

веселость проистекают из одного источника, "плач" и "смех"

предполагают друг друга.

Самым выдающимся из предшественников Шекспира бесспорно был атеист и вольнодумец Кристофер Марло, создавший титанических сверхчеловеков, стремившихся преступить грани дозволенного, - Тамерлана, Варавву, Фауста. Дар поэта позволял ему претворять свой темперамент и свои страсти в образах. Поэзия Марло была тем камертоном, по которому настраивал свою лиру Шекспир, откровенно подражавший в молодости стилю гениального предшественника. Здесь не случайно упоминание камертона и лиры: в творчестве Марло и Шекспира невозможно разделить поэтические и музыкальные начала.

Марло обновил английскую драму, превратив ее из стихотворной в поэтическую.

Одаренный огромным лирическим даром, Марло сделал речи героев

выражением больших страстей. Для того чтобы достичь этого, он сломал

традиционную форму драматической речи. Его герои заговорили белым

стихом, свободным и гибким, дающим возможность менять интонацию, ритм,

разнообразить звучание.

Но более гибкая метрика, которую ввел Марло, была лишь одним из

средств, - он усилил звуковой эффект речи приемами риторики. Его герои

в подлинном смысле слова красноречивы. Их речи благозвучны, то плавны,

то величавы. Они все говорят возвышенно.

"Добрый кит Марло" имел богемно-беспутную репутацию неуравновешенного человека, вольнодумца, прохвоста. Его произведения свидетельствуют о богатстве натуры, яром темпераменте, жгучей работе духа, "порывании к бесконечному". Марло слыл реформатором "кровавой драмы", открывшим "мир трагического пафоса". Его "Тамерлан" - прообраз шекспировской психологической драмы.

Стороженко рассматривал драмы Марло как духовные искания "сына века", а "Трагическую историю доктора Фауста" - как философскую поэму, в которой сказались муки, томившие бедное человечество, когда оно, наполовину утратив веру в средневековые идеалы и не успев выработать себе новых, изнывало в скептицизме и мучительной раздвоенности с самим собой.

Талант Марло достиг зрелости в "Мальтийском еврее". "Эдуард II" - новый тип исторической драмы, в которой история сливалась с поэзией и одухотворялась ею и венцом которой стали драматические хроники Великого Вила, и больше всего Ричард II.

И Марло, и Кид вели бурную жизнь, находились в услужении и на подозрении у правительства, одно время Марло числился агентом королевской разведки, но в конце концов был обвинен в антиправительственной деятельности. Он погиб, как жил, - в пьяной застольной стычке от кинжала Фризера.

После раннего ухода Лили, Пиля, Марло, Грина, Кида рядом с Шекспиром остались Четтл, Манди, Дэниел, Портер, Хоутон, то есть второразрядные писатели. Однако, это продолжалось недолго. Близилась эпоха "великого квадрумвирата" - Шекспир, Бен Джонсон, Бомонт и Флетчер - именно эту четверку Генри Филдинг выделил из плеяды звезд нарождающегося XVII века.

На появление "Гамлета" круг Шекспира ответил серией подражаний. Томас Четтл написал трагедию "Гофман, или Месть за отца", Сирилл Тернер философские драмы "Месть честного человека" и "Трагедия мстителя", выдвинувшие его в число крупнейших драматургов начала XVII века.

Преклонявшегося перед разумом и знанием Чапмена, склонного к дидактике, ученой поэзии и охотно превращавшего героев в рупоры идей. Шекспир считал своим соперником и даже завидовал ему.

Мне изменяет голос мой и стих,

Когда подумаю, какой певец

Тебя прославил громом струн своих,

Меня молчать заставив наконец.

"Ночная тень" Чапмена появилась в один год с "Лукрецией". Соперничество продолжалось и в театре: Чапмен отдавал пьесы главным конкурентам Шекспира.

Перу Томаса Лоджа, энергично защищавшего театр от нападок пуритан, принадлежали первые римские трагедии, некоторые из них написаны совместно с Грином.

Производительность Хейвуда была просто феноменальна: за сорок лет он приложил руку к 220 развлекательным пьесам. Хотя многие из них писались в соавторстве, свыше пяти пьес в год на протяжении десятилетий - близко к мировому рекорду, достойному книги Гиннеса. К сожалению, мы лишились не только большей части его сценариев, но и книги "Биографии всех английских поэтов", где не могло не быть главы о Шекспире.

Еще - нищий Деккер, известный по "Празднику башмачника". Томас Деккер писал почти с такой же скоростью, что и Хейвуд, и был в кабале у того же Хенсло. За первые пять лет он написал 15 пьес и приложил руку еще к тридцати. Лучшая из сохранившихся - "Добродетельная шлюха". В написании "Томаса Мора", как известно, кроме Шекспира, принимали участие Манди, Деккер, Четтл и Хейвуд.

Еще - демократичный Делони, перекладывающий мифы и саги на язык бытового реализма в духе голландских мастеров. Еще - Джон Марстон, Сирилл Тернер, Джон Вебстер, Томас Мидлтон, Филипп Мэссинджер, Джон Форд, наконец, Бомонт и Флетчер, выдающиеся младшие современники Потрясающего Копьем и, возможно, его соавторы.

Тема соавторов Шекспира или, точнее, соавторства Шекспира до сих пор стоит в повестке дня, хотя в XX веке с него снята большая часть обвинений в плагиате или в доработке пьес литературных поденщиков.

Попытка "освободить" Шекспира от драматургических слабостей привела к целому направлению в шекспироведении, представители которого именуются дезинтеграторами. Дезинтеграторы взяли на себя неблагодарную функцию "чистильщиков", реставрирующих "подлинного" Шекспира. Они исходили из той посылки, что пьесы, приписываемые Шекспиру, либо были плодом коллективного творчества, либо редактировались неумелыми литераторами. Джон Робертсон в пятитомном "Шекспировском каноне" доказывал, что в шекспировском наследии, за исключением Сна в летнюю ночь, Барду принадлежит незначительная часть. Остальной текст приписан разным современникам Шекспира: "Ромео и Джульетта", "Ричард II", "Юлий Цезарь", "Комедия ошибок" отданы в авторство Марло, "Два веронца" - Грину, "Генрих V" - в совместное владение целому коллективу, состоящему из Марло, Пиля, Грина, Четтла, Манди, Хейвуда, Деккера, Чапмена и Дрейтона, в котором Шекспиру досталась роль лишь "причесывателя" текста. Следуя по пути Робертсона, И. А. Аксенов кусочно распределил "Ромео и Джульетту" между английскими драматургами.

Проблема влияния барочной эстетики Бомонта и Флетчера на позднего Шекспира трудна из-за эффекта близкодействия: Шекспир сотрудничал с Флетчером, и их влияния были взаимными. Бард чутко относился ко всему новому и живо откликался на веяния времени. Не вникая в детали взаимных влияний, отмечу общее с Бомонтом и Флетчером: обращенность к средневековым темам и сказочной стихии, сочетание трагического и комического, символов и мифов.

Как считал Торндайк, поздние пьесы Шекспира - дань драматургии более молодых Бомонта и Флетчера, их жанру героической романтической драмы. Шекспир в своем стремлении отталкиваться от готовых форм, не мог игнорировать новинки драматургии молодого поколения. "Цимбелин", "Зимняя сказка" и "Буря" - прямые следствия "Филастера". Хотя мы имеем дело с разными направлениями драматургии, налицо стилистическое подобие. Что касается Флетчера, то, как подметил еще Драйден, влияние Шекспира на Флетчера значительнее обратных воздействий. Сравнивая Шекспира и Флетчера, Драйден констатировал, что Шекспир "был более мужествен в изображении страстей; Флетчер - более мягок; Шекспир лучше изображал отношения между мужчинами, Флетчер - между мужчинами и женщинами; соответственно, один лучше изображал дружбу, другой - любовь; и однако именно Шекспир научил Флетчера, как надо писать о любви: его Джульетта и Дездемона - оригинальные образы. Правда, ученик обладал более нежной душой, зато у учителя была более добрая... Шекспир обладал всеобъемлющим умом, понимавшим все характеры и страсти; Флетчер был более узок и ограничен, ибо хотя он в совершенстве изображал любовь, однако чести, гордости, мести и вообще всех сильных страстей он либо не касался, либо изображал без мастерства. Короче говоря, он был только частью Шекспира".

Как и раньше, заимствуя форму, канву, идею Бомонта и Флетчера, Шекспир наполнял их только ему присущей полнотой и глубиной. Мифы и символы романтических пьес Шекспира несравненно глубже и полнее робких проб Бомонта и Флетчера. Бомонт преклонялся перед непосредственностью Шекспира и высоко ценил его драматическое искусство.

Будь у меня хоть сколько-нибудь образованности, я отбросил бы ее,

чтобы освободить эти строки от всякой учености, как свободны от нее

лучшие строки Шекспира, которого учителя будут приводить нашим

потомкам в пример того, как далеко может пойти смертный при неясном

свете Природы.

Бомонт и Флетчер заняли в театре "слуг его величества" место ушедшего на покой Шекспира, уделявшего большое внимание поискам достойной замены-еще один из "уроков Шекспира"! Флетчер быстро смекнул, что романтические пьесы с авантюрным сюжетом будут пользоваться успехом у публики, и пек их, увлекши за собой Бомонта. Считается, что "Два благородных родственника" и "Карделия" написаны им совместно с Шекспиром. Возможно, он приложил руку и к последней исторической драме Шекспира "Генрих VIII".

Кроме Бомонта и Флетчера на смену Шекспиру пришел еще один значительный мастер трагедийного жанра, по значимости почти равный Шекспиру, - это Джон Вебстер, чьи трагедии "Белый дьявол" и "Герцогиня Мальфи" дошли до наших дней. О художественной мощи окружения Шекспира свидетельствует тот факт, что Вебстер, издавая "Белого дьявола" и перечисляя в предисловии своих коллег, ставил Шекспира в конец ряда.

Пренебрежение к творчеству других - верный собрат невежества. Что

касается меня, то я всегда придерживался доброго мнения о лучших

произведениях других авторов, особенно о полнозвучном и высоком стиле

Чапмена, отточенных и глубокомысленных сочинениях Джонсона, о не менее

ценных сочинениях обоих превосходных писателей Бомонта и Флетчера и,

наконец (без всякого дурного умысла упоминая их последними), об

исключительно удачливой и плодотворной деятельности Шекспира, Деккера

и Гейвуда...

БЕН ДЖОНСОН

И все же самым выдающимся среди них рядом с Шекспиром был его младший друг Бен Джонсон. Выходцу из низов, ему удалось получить неплохое образование, и на протяжении всей жизни он свысока относился к "дворняге" Шекспиру. Бенджамин Джонсон блестяще знал древние языки и был знатоком античности. Смолоду ему довелось участвовать в военных кампаниях, где он впервые проявил свои бойцовские качества и героизм. У него был имидж задиры, и, будучи почтенным автором королевского театра, он постоянно попадал во всякие передряги - свары, дуэли, попойки, полицейский участок. Он дважды сидел в тюрьме за участие в дуэлях.

Первая сатира Джонсона "Собачий остров", написанная вместе с "молодым Ювеналом" - так Грин звал Томаса Нэша, - наделала много шума и вызвала скандал. Лорд-мэр потребовал, ссылаясь на эту пьесу, закрытия всех лондонских театров. Ходатайство было удовлетворено.

Ее величество, узнав о весьма больших беспорядках, происходящих в

общедоступных театрах по причине непотребного содержания пьес,

исполняемых на сцене, и из-за скопления дурных людей, дала указание,

чтобы в Лондоне в течение лета не только не игрались пьесы, но чтобы

все здания, возведенные и строящиеся для этой цели, были снесены.

Сам Бен попал в тюрьму, но отделался легким испугом. В Англии XVI века приказы королевы исполнялись без нынешнего рвения. Ни один из театров не был снесен, а представления прекратились всего на два-три месяца.

Бен Джонсон вышел из бродячих актеров, но титаническими усилиями поднялся до должности королевского хронолога. Эрудит, педант, чуть-чуть ретроград, он в прямом и переносном смысле отличался тяжеловесностью. Он не принимал шекспировской патетики и "разнузданности" композиции, но, врачуя его драматургию с присущей ему прямотой слона, сам был слаб в сюжете, консервативен и ориентирован на ушедший "золотой век".

Образованнейший человек эпохи, знаток не только античности, но Боккаччо, Петрарки, Тассо, Эразма, Рабле, Монтеня, Лопе де Веги, Сервантеса, он нередко злоупотреблял эрудицией, черпая и пуская в дело все подходящее к собственному мировосприятию.

Это был гордый, прямой, независимый человек, страстно защищающий искусство от невежества, не унижающийся пред знатью, чуждый лести - и потому окруженный множеством врагов. Но, обладая силой характера, умом и напором, Бен Джонсон тем не менее завоевал в литературе место заводилы и диктатора.

Он был ученее большинства поэтов и, безусловно, воинственнее всех

их. Он заставлял слушать себя. И не только слушать, но иногда даже

слушаться.

Бен Джонсон бесспорно был великим драматургом, но два недостатка не позволяли ему дотянуться до Шекспира - назидательность и рационализм. Он не испытывал пиетета перед старшим другом и нередко чуть ли не свысока пощипывал человека, помогавшего ему в начале карьеры. Ему недоставало полета фантазии, точнее, он сознательно подчинял свободу дисциплине ума. Устремляясь вперед, он был весь в прошлом - во власти древних римлян. Нападки Бена Джонсона на Шекспира были продолжением его эстетических взглядов, а не результатом недоброжелательности или плохих отношений. Он любил Вила как человека, но считал, что, как поэту, ему недостает культуры, рассудочности и порядка. Он так часто иронизировал по поводу того, что Шекспир "плохо знал латынь, а греческий и того хуже", что вот уже четыре века ни одна книга не обходится без этой банальности.

Язвительный по натуре, он не упускал даже мелочей: не мог простить Шекспиру "кораблекрушения у берегов Богемии". Его раздражала легкость письма собрата по перу: "писать быстро не значит писать хорошо", но еще более вдохновение, воспринимаемое как небрежность, как неумение держать себя в узде. Может быть, именно это умение сдерживать себя не позволило ему самому возвыситься до Шекспира.

Бен Джонсон принимал активное участие в "войне театров", став первой ее жертвой, - сатирически высмеянным поэтом и философом Хризоганом в пьесе Марстона "Побитый актер". Ответным ударом стала едкая сатира "Всяк по-своему". Марстон не заставил себя ждать, сделав рогоносцем Брабанта-старшего в пьесе "Развлечения Джека Драма". Это было только начало: на театральную войну, по словам гамлетовского Гильденстерна, "много было потрачено мозгов".

Сам Шекспир не остался сторонним наблюдателем. В "Как вам это понравится" Жак - все тот же Бен Джонсон, страждущий излечить мир от пороков пилюлями правды:

Всю правду говорить - и постепенно

Прочищу я желудок грязный мира,

Пусть лишь мое лекарство он глотает.

Пикировки сторон в войне театров не делали участников врагами, как это произошло с нынешними "инженерами человеческих душ". Молодые люди оттачивали зубы, создавая атмосферу конкуренции и интеллектуального бурления, идущего на пользу поэзии и театру. Нам бы такие войны...

Показательны свидетельства современников об отношениях Шекспира и Бена Джонсона, характеризующие величие и значимость двух драматургов Альбиона.

Много раз происходили поединки в остроумии между ним [Шекспиром]

и Беном Джонсоном, один был подобен большому испанскому галеону, а

другой - английскому военному кораблю; Джонсон походил на первый,

превосходя объемом своей учености, но был вместе с тем громоздким и

неповоротливым в ходу. Шекспир же, подобно английскому военному

кораблю, был поменьше размером, но зато более легок в плавании, не

зависел от прилива и отлива, умел приноравливаться и использовать

любой ветер, - иначе говоря, был остроумен и находчив.

Собиратель артистических анекдотов Джозеф Спенс в начале XVIII века писал:

Широко распространилось мнение, что Бен Джонсон и Шекспир

враждовали друг с другом. Беттертон часто доказывал мне, что ничего

подобного не было и что такое предположение было основано на

существовании двух партий, которые при их жизни пытались

соответственно возвысить одного и принизить характер другого.

Споры в "Сирене" - при всей их остроте и горячности - были жаркими дискуссиями близких по духу людей, а не идущими сегодня сварами "учителей человечества" и "наставников душ", эти души коверкающими.

По-видимому, сборища прекратились около 1612-1613 годов. Шекспир

к тому времени вернулся на постоянное жительство в Стратфорд. Бомонт

женился. Обстоятельства сложились так, что и другие перестали посещать

"Сирену". Но теплая память об этих встречах сохранилась у их

участников. Через года два-три после того, как писатели перестали

бывать в "Сирене", Бомонт написал стихотворное послание Бену Джонсону,

и в нем он с удовольствием вспоминал о том, как они спорили и шутили

во время встреч:

...что мы видали

В "Русалке"! Помнишь, там слова бывали

Проворны так, таким огнем полны,

Как будто кем они порождены

Весь ум свой вкладывает в эту шутку,

Чтоб жить в дальнейшем тускло, без рассудка

Всю жизнь; нашвыривали мы ума

Там столько, чтобы город жил дарма

Три дня, да и любому идиоту

Хватило б на транжиренье без счета,

Но и когда весь выходил запас,

Там воздух оставался после нас

Таким, что в нем даже для двух компаний

Глупцов ума достало б при желаньи.

Бен Джонсон умело потрафлял вкусам двора и плебса: он писал изящные пьесы-маски, обставляемые великолепными декорациями, и одновременно едкие и язвительные сатиры, восторженно воспринимаемые публикой. Рассудочность и утилитарность были свойственны как самому Бену, так и его пьесам. Это помогло ему устоять в эпоху Просвещения, когда "пал" Шекспир.

Об отношениях Шекспира с Джонсоном красноречивее всех перепалок свидетельствуют два факта: желание уходящего на покой мэтра "заполучить" Бена для своей труппы и хеминговское издание произведений in folio Уильяма Шекспира, открываемое поэмой Бена "Памяти любимого мною Уильяма Шекспира и о том, что он оставил нам".

Ликуй, Британия! Ты можешь гордиться тем, кому все театры Европы

должны воздать честь. Он принадлежит не только своему веку, но всем

временам!

Бен Джонсон писал, что Шекспир превзошел своих предшественников, "затмил нашего Лили, смелого Кида и мощный стих Марло".

Я оживил бы их, чтобы они услышали, как сотрясается театр, когда

ты [Шекспир] ступаешь на котурнах трагедии, или убедились в том, что

ты единственный среди них способен ходить в сандалиях комедии и стоишь

выше сравнения с тем, что гордая Греция и надменный Рим оставили нам,

и выше того, что возникло из их пепла.

Надо знать характер ниспровергателя и хулителя Бена, не терпящего конкурентов, дабы понять эту его оценку собрата по перу, еще не ставшего тем ШЕКСПИРОМ, которого мы знаем сегодня. Оба они обладали назависимым умом, оба были "не сахар". Тем выше цена дружбы двух столь несхожих великих художников величайшей из эпох.

Драйден:

Сравнивая его [Джонсона] с Шекспиром, я вынужден признать первого

наиболее правильным поэтом, а Шекспира - более великим умом. Шекспир

был нашим Гомером, или отцом драматических поэтов; Джонсон - наш

Вергилий, образец тщательности письма; им я восхищаюсь, Шекспира я

люблю.

ДЖОН ДОНН

Что до меня (я есть иль нет, не знаю!),

Судьба (коли такая штука есть!)

Твердит, что бунт напрасно поднимаю,

Что лучшей доли мне и не обресть.

Донн

Англия елизаветинской эпохи - не только Марло, Шекспир или Бен Джонсон, но расцвет поэтического искусства - от Сидни и Спенсера до Донна и Драйдена. Крупнейшим поэтом XVI века был Эдмунд Спенсер. Окончив Кембридж, он жил при дворе фаворита королевы графа Лейстера, где познакомился с другим видным поэтом Филиппом Сидни. Спенсер и Сидни стали первопроходцами профессиональной лирики, глубокомыслие и изощренная фантазия которой, воплощенные в мастерские стихи, открыли новые пути сонетной поэзии. Предвосхищая поэтику Новалиса и Вакенродера, Спенсер и Сидни "предлагали эмиграцию из мира действительности в мир фантастики и снов". К концу XVI века английские авторы опубликовали более 2000 сонетов и стихотворных циклов.

Творчество Шекспира невидимыми узами связано с Джоном Донном величайшим поэтом Британии. Среди поэтов шекспировского круга Колридж выделил именно его - как своего рода связующее звено между Шекспиром и Мильтоном. В поэзии Донна он усмотрел достоинства, ранее расцениваемые как недостатки.

Что их объединяло? Все! Единство образа бытия, родственность стилей, взаимопроницаемость поэтических форм, полная взаимная прозрачность, внутренняя эмоциональная напряженность, мощь поэтической мысли и ее философская глубина.

Истоки поэзии Донна следует искать в его прозе, хотя некоторые

стихотворения дышат первозданной пылкостью чувств, - когда он пишет,

черпая из самого сердца, его манера восхищает.

Лирический герой стихотворений Джона Донна, по сути дела,

начинает с того, чем кончил герой шекспировского цикла. Внутренний

разлад - главный мотив поэзии Донна. Имено здесь причина ее сложности,

ее мучительных противоречий, сочетания фривольного гедонизма и горечи

богооставленности, броской позы и неуверенности в себе, неподдельной

радости жизни и глубокого трагизма.

Наиболее показательны в этом отношении стихотворения "Песен и

сонетов", которые Донн писал на протяжении трех десятилетий, начиная с

90-х годов XVI в. Все эти стихотворения связаны многозначным единством

авторской позиции. Основная тема "Песен и сонетов" - место любви в

мире, подчиненном переменам и смерти, во вселенной, где царствует

"вышедшее из пазов" время.

"Годовщины" Д. Донна и последние драмы Шекспира подготавливали новую парадигму - мистически-символическое постижение первооснов жизни, новый тип метафорического мышления и новый метафизический стиль. По мнению П. Кратуэлла, и Шекспир, и Донн шли от конкретного к абстрактному, от жизни к эйдосу: их "пьесы менее связаны с человеческими существами как таковыми и более - с человеческими страстями в чистом виде, с добродетелями и пороками, добром и злом".

И идея добра, любви, невинности у обоих поэтов получает сходное

воплощение: у Донна - в "Ней", у Шекспира - в женских образах.

"Героини излучают поэзию, которая перекидывает мост между человеческим

и божественным".

В последнем из "Благочестивых сонетов" Донна есть строка: "О, чтобы досадить мне, противоположности сливаются воедино". Элиот находил много общего у Шекспира и Донна: у них склад ума, характерный для человека эпохи заката надежд - критический, драматический, сатирический, ироничный. В основе творчества обоих - полное единство противоположностей: любви и смерти, пафоса и насмешки, сладости и боли:

И так легко ты распростилась с жизнью,

Что, верно, смерть - та сладостная боль,

Когда целует до крови любимый...

Речь идет даже не о противоположностях, а о широком видении мира, зрелости человека, божественной мудрости, художественно-мировоззренческой категории "WIT".

Для Элиота "WIT" - определяющий фактор того особого "сплава"

мысли и чувства, который был так естествен для позднего Шекспира,

Вебстера, Донна и так трудно давался ему и его коллегам - Паунду,

Йитсу, стремившимся преодолеть созерцательность, чувствительность

поэзии влиятельных в начале XX века "викторианцев" и восстановить роль

интеллектуального начала в поэзии. Донн же, поздний Шекспир, Вебстер,

Чапмен, по мнению Элиота, "чувствовали мысль так же непосредственно,

как запах розы", мысль была для них переживанием, видоизменявшим их

чувственное мировосприятие, а строки их поэзии, появившиеся под

влиянием чтения Монтеня или Сенеки, обладали таким же биением жизни,

как и непосредственное изображение человеческой страсти.

Пусть будет он далек, мой путь земной,

От чванного тщеславья, от лишений,

От хвори, от ничтожных наслаждений,

От дел пустых и красоты шальной

Ото всего, что гасит факел мой.

Пусть свет ума надолго сохранится,

Пусть будет дух творить, в мечтах томиться,

Пока в могильной тьме навек не затворится.

Только суровое испытание временем является критерием

литературного и иного дарования. Большинство писателей, обладающих

подлинным талантом, пережили свое время, хотя иногда их имена

приходилось выгребать из-под груды литературного мусора.

Судя по всему, в этих вопросах действует эмерсоновский закон

компенсации. Если при жизни писателя переоценивали, то после смерти

его забудут или будут ругать и поносить. Если великого писателя не

читали современники, как Блейка или Мелвила, то впоследствии его слава

перерастет популярность его более удачливых коллег. Такой была судьба

Донна, имя которого в течение двух веков после его смерти почти не

упоминалось, а его книги имелись только в крупнейших библиотеках. Но в

1930 году колесо судьбы повернулось, и ему не только воздали должное,

но и поставили как поэта выше Мильтона.

Свифт и Донн? - можно ли измыслить большие противоположности, антитезы, больших антиподов! Пылкий гедонист и жизнелюб Донн, чуждый политики и общественных дел, и желчный мизантроп, уповающий на политическое поприще. Великолепный лирик и блестящий эссеист, даже в "Парадоксах и проблемах" или в своих divine остающийся виртуозным мастером слова, и до мозга костей рациональный прозаик. Человек чувства, признающийся в любви к человеку даже после осознания его ничтожной бренности, и человек мысли, подавивший даже свою любовь к Стелле.

Но при всей их несопоставимости они были объединены общим процессом, охватившим Европу и состоявшим в отказе от идеалов Возрождения, от слепой веры в человеческий рассудок. Они оба - гуманисты боли - люди, познавшие всю тяжесть сомнений и не убоявшиеся сказать правду.

Есть некая мистическая примета: канун революции чреват поэтами. Они просто кишат - как птицы в грязном Лондоне, жадно ждущем окровавленной головы Карла Стюарта.

Гнездо поющих птиц...

Финеас и Джайльс Флетчеры, Донн и Герберт, Крэшо и Воген, Бен Джонсон, Керью. Секлинг, Лавлейс, Джон Кливленд, Геррик, Уитер, Марвель, Мильтон, Каули, Уоллер, Денем, Драйден...

Все они были так непохожи друг на друга... И так похожи на фейерверк поэтов другой революции...

С его портрета смотрю я... вытянутое лицо с острым подбородком, большие глаза, широкие брови, высокий лоб. Донн, Донн, Донн...

Ровесник Бена Джонсона и Ренье, очевидец первых революций, родоначальник метафизической поэзии принадлежит другой эпохе - еще не наставшей.

Обескураживающий символ: Томасы Моры кончают Доннами...

Это действительно символично: Томас Мор был предком человека, столь далекого от утопии, человека, олицетворяющего собой саму жизнь, всю полноту жизни.

Да, Донн далеко не отшельник и не аскет, он по-толстовски нормален и так же любит жизнь.

Ему требовались покровители, как и другим интеллигентам той эпохи, и он находил их - графа Эссекса, Эджертона, Фрэнсиса Вули, сэра Роберта Друри, Томаса Мортона. Духовно он стоял много выше своих вельможных друзей, но в их домах он имел возможность общаться с выдающимися современниками, в беседах с которыми оттачивал свой ум и учился понимать жизнь.

Учась в Оксфорде и Кембридже, он вел жизнь студента-повесы и параллельно - творил адресованную всем временам любовную лирику, естественную и человечную, как новеллы Боккаччо: незамутненная пуританством и предрассудками юношеская искренность:

Стремленье к телу не случайно.

В нем - откровений бытие...

В душе любви сокрыты тайны,

А тело - летопись ее.

Юный Джон Донн общителен, не закомплексован, любит общество хорошеньких женщин и, главное, необыкновенно талантлив; он не публикует свои любовные элегии, но они столь блистательны, естественны и свежи, что не нуждаются в публикациях, расходясь в сотнях списков.

Донну чужды идеализм и возвышенность Петрарки: его интересует не пасторальный вымысел - Лаура, а земная, то податливая, то неприступная женщина, дарящая счастье и наслаждение. Вся его любовная лирика-поток сознания влюбленного, то теряющего веру в женскую верность ("верных женщин не бывает. Если б хоть нашлась одна" и т.д.), то мечтающего о близости со всеми ("Но раз природы мудрой сила на лад один их сотворила, то нам доступна близость всех"), то непристойного ("Из сотни вертопрахов, что с ней спали и всю ее, как ветошь, истрепали"), то грубого ("Ты дура, у меня любви училась, но в сей премудрости не отличилась"), то нежного и печального в разлуке ("Она уходит... Я объят тоскою"), то постигающего безрассудство любви ("И, разделяя мертвецов судьбу, в любви я как в гробу"), то вожделеющего об этом безрассудстве.

ЭЛЕГИЯ XIX

К возлюбленной, когда она ложится спать

Скорей иди ко мне, я враг покоя,

И отдыхая, я готовлюсь к бою.

Так войско, видя, что уж близко враг,

Томится ожиданием атак.

Скинь пояс, он как Млечный путь блистает,

Но за собой он лучший мир скрывает.

Позволь с груди мне брошку отстегнуть.

Что дерзким взорам преграждает путь.

Шнуровку прочь! Бренчание металла

Пусть возвестит, что время спать настало.

Долой корсет - завидую ему,

Он ближе всех к блаженству моему.

Спадает платье... Нет мгновений лучших!

Так тень холмов уходит с нив цветущих.

Ты, ангел, рай сулишь, который сам

Суровый Магомет признал бы раем,

Но в белом мы и дьявола встречаем.

Их различить нас умудрил Господь:

Бес волосы подъемлет, ангел - плоть.

Рукам блуждать дай волю без стесненья

Вперед, назад, кругом, во все владенья...

Чтоб дать пример, вот я уже раздет...

Укроешься ты мною или нет?

В любви Донна волнует только само чувство, переживание, страсть, и здесь он до озорства современен - как ваганты, как Вийон, как Ронсар, Бодлер, Кено.

Смотри: блоха! Ты понимаешь,

Какую малость дать мне не желаешь?

Кусала нас двоих она,

В ней наша кровь теперь совмещена!

Но не поверишь никогда ты,

Что это есть невинности утрата.

Блоха есть ты и я, и нам

Она и ложе брачное и храм.

Настоящая жизнь для поэта начинается с любви: "До дней любви чем были мы с тобой?" - и любовь же является ее средоточием:

Наш мир - на этом ложе он...

Здесь для тебя вселенная открыта:

Постель - твой центр, круг стен - твоя орбита!!

Интересна обработка темы "война-любовь":

Там лечь - позор, здесь - честь лежать вдвоем.

Там бьют людей, а мы их создаем.

В тех войнах новой не творится жизни,

Здесь мы солдат даем своей отчизне.

Приняв идею любви как забавной игры. Донн, однако, лишил ее

присущей Овидию эстетизации. Надевший маску циника, лирический герой

Донна исповедует вульгарный материализм, который в Англии тех лет

часто ассоциировался с односторонне понятым учением Макиавелли. Для

людей с подобными взглядами место высших духовных ценностей заняла

чувственность, а природа каждого человека диктовала ему собственные

законы поведения, свою мораль. Шекспировский Эдмунд ("Король Лир") с

афористической точностью выразил суть этой доктрины, сказав: "Природа,

ты моя богиня". Опираясь на нее, герой стихотворения Донна "Общность"

в игриво-циничной форме проповедует законность "естественных" для

молодого повесы желаний:

Итак, бери любую ты,

Как мы с ветвей берем плоды:

Съешь эту и возьмись за ту;

Ведь перемена блюд - не грех,

И все швырнут пустой орех,

Когда ядро уже во рту.

Но есть в "Песнях и сонетах" особый поворот овидианской темы,

весьма далекий от дерзкого озорства выше цитированного стихотворения.

Испытав разнообразные превратности любви, герой разочаровывается в

ней, ибо она не приносит облегчения его мятущейся душе. Герой "Алхимии

любви" сравнивает страсть с мыльными пузырями и не советует искать

разума в женщинах, ибо в лучшем случае они наделены лишь нежностью и

остроумием. В другом же еще более откровенном стихотворении "Прощание

с любовью" герой смеется над юношеской идеализацией любви, утверждая,

что в ней нет ничего, кроме похоти, насытив которую, человек впадает в

уныние:

Так жаждущий гостинца

Ребенок, видя пряничного принца,

Готов его украсть;

Но через день желание забыто

И не внушает больше аппетита

Обгрызенная эта сласть;

Влюбленный,

Еще вчера безумно исступленный,

Добившись цели, скучен и не рад,

Какой-то меланхолией объят.

Донн воспроизводит достаточно широкий спектр отношений любящих. В

некоторых стихах поэт утверждает, что любовь - непознаваемое чудо

("Ничто"). В других он изображает любовь возвышенную и идеальную, не

знающую телесных устремлений ("Подвиг", "Мощи"). Но это скорее

платоническая любовь в обыденном смысле слова, и возможна она лишь как

один из вариантов союза любящих.

Любовная лирика Донна, пропитанная ренессансным гедонизмом, но лишенная вычурности и утонченности, поражает эмоциональным накалом и мастерством самовыражения, смелой вольностью чувств и поэтической соразмерностью, жизненной стихийностью и ритмичностью.

Таим свою любовь, от всех скрываясь,

и вот вселенной стало ложе нам,

пусть моряки на картах новых стран

материки врезают в океан,

а нам с тобой один... Один лишь мир нам дан.

И два лица озарены глазами,

два сердца верных, словно друг в беде.

как бы две сферы глобуса пред нами:

но мглистый Запад, льдистый Север - где?

Все гибнет, все слилось в случайный миг,

но вечность наш союз в любви воздвиг,

и каждый из двоих бессмертия достиг.

Плотское и телесное в любви неотделимы:

Но плоть - ужели с ней разлад?

Откуда к плоти безразличье?

Тела - не мы, но наш наряд,

Мы - дух, они его обличья.

Нам должно их благодарить

Они движеньем, силой, страстью

Смогли друг дружке нас открыть

И сами стали нашей частью.

Как небо нам веленья шлет,

Сходя к воздушному пределу,

Так и душа к душе плывет,

Сначала приобщаясь к телу.

То, что Спенсер представил в аллегорико-символической форме, а Шекспир мыслил как несколько абстрактный идеал, Донн обнаружил в реальности, показал наглядно и убедительно. Ни один крупный поэт в Англии ни до, ни после Донна не оставил столь яркого изображения любви взаимной и всепоглощающей, дающей героям радость и счастье.

Но и на эту любовь "вывихнутое" время тоже наложило свой отпечаток. Сила чувств любящих столь велика, что они создают для себя собственную неподвластную общим законам вселенную, которая противостоит окружающему их миру. Само солнце, управляющее временем и пространством, находится у них в услужении, освещая стены их спальни. Мир любящих необъятен, но это потому, что он сжимается для них до размера маленькой комнатки:

Я ей - монарх, она мне - государство,

Нет ничего другого;

В сравненье с этим власть - пустое слово.

Богатство - прах, и почести - фиглярство,

Ты, Солнце, в долгих странствиях устало,

Так радуйся, что зришь на этом ложе

Весь мир: тебе заботы меньше стало,

Согреешь нас - и мир согреешь тоже;

Забудь иные сферы и пути:

Для нас одних вращайся и свети!

Пройдет время - и Донн будет говорить не о бессмертии, а о страхе смерти и гадать о грядущем пути души, но уже здесь, - как предчувствие, намечен грядущий - одинокий - Донн. В излюбленной им вариации на тему расставания с любимой сквозь целомудренную нежность или плотскую уже проглядывает страдание, вызванное далеко не любовью:

Так незаметно покидали

иные праведники свет,

что и друзья не различали,

ушло дыханье или нет.

И мы расстанемся бесшумно...

И т. д.

то страдание, которое затем уже в явном виде перерастет в трагический и безнадежный вопль о тщете и низменности человеческого существования:

А как печальны судьбы человека!

Он все ничтожней, мельче век от века,

и в прошлом веке был уже ничем,

ну а теперь сошел на нет совсем.

...ни чувств, ни сил, ни воли нет у нас,

порыв к свершеньям в нас давно угас.

...Счастье существует лишь в воспоминаниях. Смерть возлюбленной подобна вселенской катастрофе, лишившей его места в иерархии форм подлунного мира и превратившей его в "эликсир небытия", существо, состоящее из отрицательных величин - "отсутствия, тьмы и смерти":

Все вещи обретают столько благ

Дух, душу, форму, сущность - жизни хлеб...

Я ж превратился в мрачный склеп

Небытия... О вспомнить, как

Рыдали мы, - от слез

Бурлил потоп всемирный. И в хаос

Мы оба обращались, чуть вопрос

Нас трогал - внешний. И в разлуки час

Мы были трупы, душ своих лишаясь.

Она мертва (так слово лжет о ней),

Я ж ныне - эликсир небытия.

Будь человек я - суть моя

Была б ясна мне... Но вольней

Жить зверем. Я готов

Войти на равных в жизнь камней, стволов:

И гнева, и любви им внятен зов,

И тенью стал бы я, сомненья нет:

Раз тень - от тела, значит, рядом - свет.

Но я - ничто. Мне солнца не видать.

О вы, кто любит! Солнце лишь для вас

Стремится к Козерогу, мчась,

Чтоб вашей страсти место дать,

Желаю светлых дней!

А я уже готов ко встрече с ней,

Я праздную ее канун, верней

Ее ночного празднества приход:

И день склонился к полночи, и год...

Знаменательным образом не только земная, но и небесная любовь не дает герою Донна твердой точки опоры. "Вышедшее из пазов" время подчинило себе и большую часть религиозной лирики поэта. Особенно показательны в этом смысле его "Священные сонеты". Весь маленький цикл проникнут ощущением внутренней борьбы, страха, сомнения и боли. Бога и лирического героя первых 16 сонетов разделяет непроходимая пропасть. Отсюда тупая боль и опустошенность (3-й сонет), отсюда близкое к отчаянию чувство отверженности (2-й сонет) и отсюда и, казалось бы, столь неуместные, стоящие почти на грани с кощунством эротические мотивы (13-й и 14-й сонеты).

Душевный конфликт отразился и в трех поздних сонетах Донна, написанных, по всей вероятности, уже после 1617 г. За обманчивым спокойствием и глубокой внутренней сосредоточенностью сонета на смерть жены стоит не только щемящая горечь утраты, но и неудовлетворенная жажда любви. 18-й сонет обыгрывает болезненно ощущаемый поэтом контраст небесной церкви и ее столь далекого от идеала земного воплощения. Знаменитый же 19-й сонет, развивая общее для всего цикла настроение страха и трепета, раскрывает противоречивую природу характера поэта, где "непостоянство постоянным стало":

Я - весь боренье: на беду мою,

Непостоянство - постоянным стало.

Не раз душа от веры отступала,

И клятву дав, я часто предаю.

То изменяю тем, кого люблю,

То вновь грешу, хоть каялся сначала,

То молится душа, то замолчала,

То все, то - ничего, то жар терплю,

То хлад...

Даже в юношеских песнях и сонетах уже проступают контуры Донна-метафизика, противопоставляющего плоть и дух. Даже экстатическая земная любовь, достигшая апогея страсти, - только жалкая копия эйдоса любви.

Вот почему душе спуститься

Порой приходится к телам,

И пробует любовь пробиться

Из них на волю к небесам.

Донн - один из выдающихся интровертов, виртуозно перекладывающий собственную субъективность на общедоступный язык чувств и переживаний.

Ты сам - свой дом, живя в себе самом.

Не заживайся в городе одном.

Улитка, проползая над травою,

Повсюду тащит домик свой с собою.

Бери с нее пример судьбы благой:

Будь сам дворцом, иль станет мир тюрьмой!

Преднамеренной дисгармонией стиха, ломкой ритма, интеллектуальной усложненностью слога Донн решал сверхзадачу - адекватно передать человеческую многомерность. В своем восхождении от радостного гедонизма и эпикурейства к меланхолическому раздумью о бренности бытия он шаг за шагом исследует путь человеческой души от рождения и до смерти. В этом исследовании мы уже ощущаем мотивы, характерные для Джойса, Музиля, Кафки.

Казалось бы, ничто не угрожает юному дарованию. Прекрасное образование, связи, здоровье, участие в морских походах Эссекса в Кадис и на Азоры, наконец, высокая должность секретаря лорда-хранителя печати.

Но... от судьбы, обрушивающей на своего избранника беды, здоровые гении не могут уберечься точно так же, как гении больные. Не соврати и не похить Донн племянницу Эджертона Анну Мор, не окажись он в лондонской тюрьме Флит, не потеряй влиятельных благодетелей, не умри Анна в молодости, кто знает, родились бы или нет "Анатомия мира", "Путь души", "Благочестивые сонеты"...

Можно сказать, что бедствия, выпавшие на его долю, были не столь длительны и велики, но есть ли мера несчастьям? Кто знает, кто проследил, как жизнерадостность постепенно перерождается в меланхолию и пессимизм, перерабатывая порыв жизни в движение к смерти?

Перелом, приведший его к капелланству, превращение лирического поэта в настоятеля собора Св. Павла, отречение от столь необходимой ему светскости без этого нам не понять Джона Донна как религиозного поэта. Но даже в его прозе до и после 1610 года всегда присутствуют "два Донна": Донн "Проблем и парадоксов" и Донн "Проповедей".

Эволюция Донна во всех отношениях характерна для гения, претерпевающего перелом, чей путь к высотам человеческого духа начинается с бурного кипения страстей и завершается болью человеческого самопознания. С той особенностью, что одни приходят к перелому в конце, а другие, как Донн, в расцвете.

Перелом происходит абсолютно во всем: в мировоззрении, в тематике, в стиле. От непосредственности эмоций - к высокой философичности, от прозрачности образа - к сложной аллегории, от вийонирования - к гонгоризмам, от юношеской дерзости - к зрелой духовности, от открытости - к консептизму, от конкретности - к эмблематичности, от ренессансной гомоцентричности - к мистическому духовидению.

Именно в религиозном мироощущении, в беспокойстве, сомнении, тревоге, боли, в остроте восприятия зыбкой хаотичности мира, в высокой человечности, тревожащейся за судьбу личности, будь то барокко Гонгоры, Спонда или Донна, постромантизм Бодлера или модернизм Элиота, и состоит непременный критерий вечной поэзии, разделяющий пишущую братию на Поэтов и стихоплетов.

Мы созерцаем бедствий страшный час:

Второй потоп обрушился на нас!

Лишь волны Леты плещутся забвенно

И все добро исчезло во вселенной.

Источником добра она была,

Но мир забыл о ней в разгаре зла,

И в этом общем грозном наводненье

Лишь я храню и жизнь и вдохновенье...

Если элегии Донна, ведущие от Пропорция и Тибула к Мильтону, предвосхищают романтиков XIX и лириков XX века, то его сатиры, отталкивающиеся от Ювенала и во многом перекликающиеся с Трагическими поэмами Агриппы д'Обинье и с филиппиками Ренье, являются поэтическими параллелями будущих английских эссе или французских "опытов".

В "Парадоксах и проблемах" перед нами предстает подлинный, а не присяжной гуманист, как попугай, кричащий "Осанна, осанна, осанна!" - Осанна человеку. Донн соболезнует, сочувствует, сопереживает людям - их бедам, их несчастьям, их самонадеянности и наивности, но он не скрывает и той правды, которую жизнь открыла ему: что человек жалок и ничтожен - игрушка в руках провидения, что он несовершенен и не желает быть иным, что он зол и агрессивен и что нет иного пути к его обузданию, нежели религия.

Еще не став проповедником и деканом, он уже создает свои вдохновенные divine, молитвы и проповеди, в которых мистика и смерть пропитаны любовью к человечеству и желанием вразумить его божественным Словом.

Что такое метафизическая поэзия?

О, нечто трудно определимое - как "Путь души". Это и изощренная орнаментальность, и интеллектуальная усложненность, и многозначная образность, и гонгористская темнота, и резкость каденций, и преднамеренная дисгармония, но прежде всего это платоническое мировосприятие, "размышление о страданиях души в сей жизни и радостях ее в мире ином".

Конечно, и в любовной лирике Джон Донн - новатор-виртуоз, не страшащийся снижения возвышенного и возвышения сниженного. Но по-настоящему он велик все-таки в "Благочестивых сонетах" и в "Пути души", а не в "Общности обладания" или "Блохе". Он и сам знает это, когда называет свою лирику любовницей, а метафизику - законной женой.

Почему мы не приемлем этот шедевр - "Путь души"? Нет, вовсе не потому, что "Великая Судьба - наместник Бога". И даже не за пифагорейский метемпсихоз - путь души, кочующей из мандрагоры в яйцо птицы, рыбу, кита, мышь, слона, волка, обезьяну, женщину, отмечен печатью дьявола. Душа порочна по своей природе, порочна самим своим основанием, и здесь ничего не изменишь! Донн действительно близок к Марино, Спонду и Гонгоре, но еще ближе к Элиоту и Джойсу.

О смерти Вебстер размышлял,

И прозревал костяк сквозь кожу;

Безгубая из-под земли

Его звала к себе на ложе.

Он замечал, что не зрачок.

А лютик смотрит из глазницы,

Что вожделеющая мысль

К телам безжизненным стремится.

Таким же был, наверно, Донн,

Добравшийся до откровенья,

Что нет замен вне бытия

Объятью и проникновенью...

Сам Донн определял "Путь души" как сатиру, сатирикон. Но это скорее не сатира, а ирония, сарказм. В 52 десятистрочных строфах христианский миф о душе воспроизведен в форме прозрачной, но многослойной аллегории странничества.

Сравнивая бессмертную душу с грязным, уродливым, нелепым земным миром, с плотью, в которую она облечена, Донн все больше проникается чувством омерзения к земному. Чем дальше разворачиваются ее странствия, тем больше душа перестает быть человечной и тем сильней уподобляется своему мистическому эйдосу. Гротескные, граничащие с кощунствами, образы перерастают в исступленно мистические, а затем в чисто духовные, символизируя полную победу неба над землей - победу, так необходимую на земле, а не на небе.

Поэт, переживший свою любовь, - не убитый на дуэли, не повесившийся, не умерший с голоду или от туберкулеза, - должен стать Донном: сменить лиру на погребальный колокол.

Все великие поэты, юношами пишущие песни и сонеты, перешагнув рубикон, кончают "Анатомиями мира", "Путем души" или вторым "Фаустом". Если после 40 лет человек мыслит как тинейджер, то это уже не инфантильность, а олигофрения. Вот почему немногие поэты, которым удается до этого возраста дожить, переживают смену мировоззрения. Когда же мировоззрение не меняется, слишком велика опасность закостенения духа.

Нет, товарищи самарины, трагедия Джона Донна - а трагедия была! - не в том, что он испугался смелости мыслей и чувств, и не в том, что, потрясенный и испуганный зрелищем мира, он нашел убежище в коварной церкви, отказавшись от самого себя, но в том, что, повинуясь своему душевному строю, он, поэт плоти и разума, жизнелюб и гуманист, не имел альтернативы: религия и отказ от мирского оказались для него единственным и последним убежищем. Как некогда один из отцов церкви, он ощущал свою жизнь результатом Божьего благоволения; как мудрец, он не нашел ничего взамен молитвы.

Он начал с воспевания невымышленной любви, а кончил постижением сущности человека - властителя природы и горсти праха, силы и бессилия, разума и безумства.

Как мало мы продвинулись вперед.

Как славны мы великими делами,

Подводит случай нас или мы сами.

Ни сил у нас, ни чувств, ни воли нет...

В обскурантизме Донна, воспринимающего познанье мира как крушение разума, - не реакционность, а прозрение, свойственное всем острым умам.

В диптихе "Анатомия мира" тема тщеты жизни насквозь пропитывает стихию поэмы-проповеди, в которой разворачивается по-дантевски потрясающая и по-мильтоновски аллегорическая картина упадка и разложения мира.

Вот когда зазвучали в полную силу настроения, и раньше уже прорывавшиеся у Донна! Все, что видит вокруг себя поэт, поражено распадом и разрушением: человек, природа, земной шар, вселенная.

Донн уже знает: надежды тщетны, он скорбит о случившемся. но он

правдив: все к худшему в лучшем из миров, человек жалок, небеса

безмолвны, грядет Армагеддон. Гармония, о которой мечтали лучшие умы,

обречена и невозможна в мире злобного беспорядка. Последнее, что

остается несчастной душе в таком мире, - обратиться к небесам в

ожидании божественной благодати.

На атомы вселенная крошится,

Все связи рвутся, все в куски дробится.

Основы расшатались, и сейчас

Все стало относительно для нас.

Как и Шекспир, Донн противник фальшивой святости, пафоса, ханжества и целомудрия, превращенного в изуверство. Как все созвучно.

Смерть ужасает Донна, он не может без трепета думать о червях, добычей которых станет тело, - тем вдохновенней он взывает к спасению души от червей и безбожников, посягающих на душу. - От нас...

Донн был постоянно одержим думами о смерти и в конце требовал, чтобы его прижизненно изобразили в саване, в гробу...

Нет, "Анатомия мира" - вовсе не покаяние вольнодумца, а наитие мудреца, нашедшего если не спасение от реалий мира, то надежное утешение.

Мистические переживания "Благочестивых сонетов", усиленные безвременной кончиной Анны и приготовлением к принятию сана, чем-то напоминают молитвы из прозаических "Опытов во благочестии". Они еще более экстатичны и вдохновенны, чем страстная любовная лирика Донна - свидетельство его нарастающей с годами искренности и глубины.

Это Донну принадлежат слова из проповеди, избранные Хемингуэем в качестве эпиграфа для романа "По ком звонит колокол":

Ни один человек не является островом, отделенным от других.

Каждый - как бы часть континента, часть материка; если море смывает

кусок прибрежного камня, вся Европа становится от этого меньше.

Смерть каждого человека - потеря для меня, потому что я связан со

всем человечеством. Поэтому никогда не посылай узнать, по ком звонит

колокол: он звонит по тебе.

Да, Донн типичный модернист - всегда современный. Ирония и скепсис зрелого поэта, мистика "Анатомии мира", глубокая вера ("разум - левая рука души, правая же - вера") - за всем этим стоит не крушение гуманизма, а экзистенциальное постижение внутренней трагичности бытия-всего того, что остается на похмелье после пьянящей эйфории юности.

Блажен, для кого она вечна...

Судьба наследия Донна удивительным образом напоминает судьбу большинства гениев. Просвещение не восприняло его, XVIII и XIX века просто прошли мимо, не заметив колосса. Даже Бен Джонсон, считавший Донна "лучшим поэтом в мире", призывал повесить его - за путаницу и несоблюдение размера. Повторилось то, что уже было при жизни: шквал поношений, сквозь который, медленно крепчая, надвигался вихрь признания. Сначала Керью, на века опережая Т. С. Элиота, затем, с оговорками, Драйден и, наконец, Колридж и Бруанинг отдадут ему должное.

Сад Муз, заросший сорною травой

Учености, расчищен был тобой,

А семена слепого подражанья

Сменились новизною созерцанья.

Читая забытого Донна, Колридж не мог скрыть своих восторгов: "Я устал выражать свое восхищение..." Что вызывало восхищение Колриджа? Все! Напряженность внутренних переживаний, поэтический пыл, тонкий вкус, сила воображения, теплота и приподнятость, самобытность, метафоричность, философичность, лиричность, образность, ритм - "лучшее рядоположение лучших слов".

То, что ставили Донну в укор - "хромоногость", разностопность, Колридж расценил как поэтический подвиг.

Для того чтобы читать Драйдена, Попа и других, достаточно

отсчитывать слоги. Для того чтобы читать Донна, надо ощущать Время и

открывать его с помощью чувства в каждом отдельном слове.

Глубина и исповедальность, усиленные поэтической образностью, помноженные на метафоричность, привлекают к Джону Донну все большее внимание. Филдинг, Скотт, Метьюрин, Эмерсон, Торо, Киплинг цитируют его, афоризмы "короля всеобщей монархии ума" все чаще разбирают на эпиграфы, наконец, "гнилой буржуазный модернизм" ставит его имя рядом с Потрясающим Копьем, объявляя поэзию Донна одной из высочайших высот человеческого гения.

Порок навис там всюду черной мглой!

Одна отрада лишь - в толпе людской

Порочнее тебя любой иной.

Того, кого Судьба всю жизнь терзает,

Преследует, моленьям не внимает,

Того она великим назначает.

ДЖОН ДРАЙДЕН

Титул "отца английской критики" носил великий поэт и драматург XVII века Джон Драйден, внесший огромный вклад в поэтику барокко. Драйденовские оценки Шекспира тем более значительны, что барочный поэт расценивал его эпоху как варварскую, как время злобы и невежества, как период искусства без правил. При всем том для Драйдена Шекспир - отец барочного искусства.

Так ныне из праха чтимого всеми Шекспира вырастает и цветет новая

возрожденная пьеса.

Шекспир, который сам ни у кого не учился, передал свой ум (WIT)

Флетчеру, а искусство - Джонсону; подобно монарху, он установил для

этих своих подданных законы, и они стали живописать и рисовать

природу. Флетчер поднялся к тому, что росло на ее вершинах, Джонсон

ползал, собирая то, что росло внизу. Один, подобно ему, изображал

любовь, другой его веселью научился; один больше подражал ему, другой

подражал ему только в лучшем. Если они превзошли всех, кто писал

потом, то это потому, что им перепали капли, упавшие с пера Шекспира.

Из всех современных и, может быть, даже древних поэтов Шекспир

обладал самой большой и наиболее всеобъемлющей душой. Все образы

природы были доступны ему, и он рисовал их легко, без усилий; когда он

изображает что-нибудь, вы не только видите, но чувствуете это. Те, кто

обвиняют его в недостатке образования, дают ему самую лучшую

рекомендацию; ему не нужны были очки книжности, чтобы читать природу;

он смотрел в глубь себя (inward) и находил ее там. Я не скажу, что он

всегда ровен; будь это так, я нанес бы ему ущерб, будучи вынужден

сравнивать его с величайшими людьми. Часто он бывает плоским, вялым; в

комедии он опускается до натяжек, а серьезные драмы распирает

напыщенность. Но он всегда велик, когда для этого представляется

достойный повод; никто не посмеет сказать, что, избрав предмет,

достойный его ума, он не сумел стать на голову выше всех остальных

поэтов.

Драйден ссылался на Джона Хейлза, вызвавшегося противопоставить любому автору и любому произведению место из Шекспира, доказывающее превосходство последнего. Даже такие его современники, как Флетчер и Джонсон, замечал Драйден, не могли сравниться славой с Шекспиром.

Критика Драйдена тем более значительна, что он не испытывал никакого пиетета перед великим предтечей, что временами он чувствовал даже собственное превосходство и не страшился острых оборотов. Драйден полагал, что снижение интереса к Шекспиру - результат изменения социальной жизни и словарного состава языка, но главное - роста изящества стиля и речи.

Оспаривая эпоху Шекспира, Флетчера и Джонсона как "золотой век поэзии", усматривая в их творчестве непростительное нарушение смысла, скопище небрежностей, излишнюю вычурность, ненужную цветистость или низость выражений, Драйден, тем не менее, заключал:

Будем восхищаться красотами и возвышенностью Шекспира, не

подражая ему в небрежности и не впадая в то, что я назвал бы летаргией

мысли, охватывающей у него насквозь целые сцены.

Драйден, как спустя века и Томас Манн, широко пользовался методом автокомментария. Вариацию на тему "Троила и Крессиды" Драйден писал одновременно с "Основами критики трагедии", где сопоставлял свою и шекспировскую версии.

В "Троиле и Крессиде" Драйден вывел на сцену призрак самого Потрясающего Копьем и вложил в его уста оценку "родоначальника драматической поэзии":

Никем не обученный, без опыта, живя в варварском веке, я не нашел

готового театра и сам первым создал его. И если я не черпал из

сокровищницы греков и римлян, то лишь потому, что обладал собственным

богатством, из которого извлек больше.

В прологе к "Ауренг-Зебу" Драйден признавал, что "устал от своей давно любимой возлюбленной - Рифмы" и что, хотя он сделал все, что мог сделать как поэт, он испытывал стыд при упоминании священного имени Шекспира: когда он слышал страстные речи его римлян, потрясенный, он впадал в отчаяние и был готов расстаться со сценой, чтобы уступить с сожалением первые почести тому веку, который был менее изящен и искусен.

Неудачей Драйдена была написанная белым стихом трагедия на сюжет шекспировского "Антония и Клеопатры" - "Все ради любви". Решив вступить в конкуренцию с Потрясающим Копьем, Драйден, уступая поэтике классицизма и требованиям морали, "спрямил" характеры, лишив их шекспировского полнокровия, многогранности, многокрасочности, космической масштабности. Антоний уже не полководец, не владыка мира, а банальный влюбленный, Клеопатра - не противоречивая яркая натура, а сварливая женщина. Октавиан вовсе не появлялся на сцене. Вместо мировой трагеди - иинтимная история идиллической любви двух возвышенных героев.

РАТЛЕНДБЭКОНСАУТГЕМПТОНШЕКСПИР

- Но замечательнее всего - этот рассказ Уайльда. - сказал

мистер Суцер, поднимая свой замечательный блокнот. - "Портрет

В. X.", где он доказывает, что сонеты были написаны неким

Вилли Хьюзом, мужем, в чьей власти все цвета.

- Вы хотите сказать, посвящены Вилли Хьюзу? - переспросил

квакер-библиотекарь.

Или Хилли Вьюзу? Или самому себе, Вильяму Художнику. В.Х.:

угадай, кто я?

Джойс

Мы ничего не знаем об авторах величайших творений. Шекспир

никогда не существовал, и я сожалею, что его пьесы помечены именем.

"Книга Иова" не принадлежит никому. Самые полезные и самые глубокие

понятия, какие мы можем составить о человеческом творчестве, в высшей

степени искажаются, когда факты биографии, сентиментальные легенды и

тому подобное примешиваются к внутренней оценке произведения. То, что

составляет произведение, не есть тот, кто ставит на нем свое имя. То,

что составляет произведение, не имеет имени.

Спекуляции, связанные с авторством Шекспира, - результат непонимания спонтанности человеческого гения, возникающего единственно по закону Божественного Промысла. Гений - это мирообъемлющий ум, определяемый не происхождением или образованием, а единственно судьбой. Аристократизм, воспитание, эрудиция вторичны - первично избранничество, вестничество, уста Бога. Гениальность самодостаточна: если она есть, приложится все остальное, нет ее - ничто не поможет.

Каковы причины не преодоленного по сей день "поиска автора"? Их множество, и сам предмет бесчисленных мистификаций достоин обстоятельного психоаналитического, социологического, культурологического и иного исследования. Если снять самый поверхностный слой человеческой психики падкость на сенсацию, связанную с уничтожением гения, то за ним открываются пласты и пласты, уходящие в самую сердцевину художественного творчества. Почему объектом сенсации стал Шекспир? Каков принцип возникновения антишекспировских гипотез? Почему они появились именно в середине XIX века?

Шекспир стал жертвой романтического "культа героя", превращавшего гения в некоего сверхчеловека с титаническими порывами, страстями, высоко возвышающегося над людьми. Драмы Шекспира изобиловали грандиозным разгулом демонизма, бестиальности, трагического величия, гигантских взлетов и падений - всего, что нельзя было сыскать в жизни "актеришки" и "дворняги". Грандиозная стихия фантазии поэта находилась в вопиющем противоречии с будничным существованием лицедея.

Спекуляции на авторстве начались с анекдота из пьесы малоизвестного Джеймса Таунли "Великосветская жизнь под лестницей", в которой героиня вопрошает: "А кто написал Шекспира?", на что другая отвечает: "Шекспира написал мистер Конец (Finish), я сама видела это имя в конце книги".

До середины XIX века никому в голову не приходило ставить под сомнение авторство Шекспира. Лед тронулся в 1848 году, когда в книге Джозефа Харта "Романтика плавания на яхте" среди нагромождений болтовни проговорено, что Шекспир присвоил себе авторство пьес, по дешевке купленных труппой у разных драматургов.

Апологеты культа героя не могли увязать художественную мощь, философию, этику, политику, которыми насыщены пьесы Шекспира с жизнью и образованием "человека из провинции". Показательно, что сомнения в авторстве Шекспира, высказанные Делией Бэкон в книге "Раскрытие философии пьес Шекспира", связаны с метафизической близостью Шекспира и Фрэнсиса Бэкона, общественное положение и философия которого делали его гораздо более достойным претендентом на место Шекспира.

Сомнения в политологической эрудиции провинциального актера высказывали и крупные государственные деятели, в том числе лорд Пальмерстон и Бисмарк. "Не понимаю, говорил Железный канцлер, как это оказалось возможным, чтобы то, что приписывают Шекспиру, мог написать человек, который не имел никакого отношения к большим государственным делам, не вращался за кулисами политики, не был интимно знаком с светским церемониалом и с утонченным образом мышления, то есть со всем тем, что во времена Шекспира было доступно только самым высокопоставленным кругам..."

Родство Бэкона и Шекспира - из категории родства волков и овец, начиная с происхождения и кончая мировоззрением. Это родство судьи и подсудимого - в прямом смысле этих понятий: когда постановка Ричарда II на сцене "Глобуса" подтолкнула провалившийся путч Эссекса, королевским судьей, вызывавшим на допрос актеров, был не кто иной, как сэр Фрэнсис Бэкон... Канцлер Англии и скоморох, пуританин и жизнелюб, фанатик идеи и плюралист - вот какое это родство! Даже наши искатели "близости" вынуждены признать:

Шекспир далек от бэконовской односторонности в выражении

устремлений своего времени, он постоянно соотносит одни устремления с

множеством других, и поэтому нарисованное им обладает поразительной

глубиной и проникновенностью.

Я не сторонник возвышения одних за счет других: Фрэнсис Бэкон огромная фигура мирового масштаба, но фигура, почти во всем Шекспиру противостоящая. Оба - "очистители" разума, но один - рассудочностью, а другой - жизненной полнотой. "Плохое и нелепое установление слов удивительным образом осаждает разум", - пишет философ. Жизнь полнее слов, считает поэт. Знание - сила, пишет Бэкон. Сила - молитва, считает шекспировский Просперо. Человек всемогущ, утверждает автор "Нового Органона". Человек - игрушка случая и судьбы, демонстрирует во всех своих пьесах Шекспир.

Даже "наш" Ромен Роллан усмотрел в Шекспире антибэконовскую свободу. Тем сильнее страдают народы, "чем более тесно общество связано волею государства".

Теодор Спенсер и Дж. Тревельян прямо противопоставили Шекспира Бэкону. Бэкон призывал разрушить средневековое сознание, Шекспир - вернуться к "утраченной гармонии". Бэкон-предтеча сциентизма и позитивизма, Шекспир "продукт и высшее выражение религиозной философии эпохи". Бэкон-прогрессист, Шекспир-ретрист. Но вот незадача: прогрессист Бэкон видит в театре порчу, консерватор Шекспир театром творит великую культуру грядущих времен.

Бэкон - типичный идеолог, защитник спасительной идеи. Шекспир типичный художник, демонстратор многосложности жизни, спасительные идеи отвергающий. Один живописует утопию, другой - жизнь. У одного история прогресс и путь к лучшему из миров, у другого - постоянная угроза. У одного - "Опыты и наставления", у другого - "Гамлет". Один требует активизма, другой предостерегает от него. У одного на первом месте наука, у другого человек.

Кому только не приписывали авторство пьес Шекспира - Ф. Бэкону, графу Ратленду, графу У. С. Дарби, графу Оксфорду, Джованни Флорио, Кристоферу Марло, даже королеве Елизавете Тюдор. Знатные особы присвоили имя Шекспира, стыдясь столь низкого занятия. Драматург Джованни Флорио был фаворитом графа Саутгемптона и перевел на английский Опыты Монтеня, реминисценции которого постоянно слышны в речах Гамлета и Гонзало. Кроме того, творчесгво Шекспира изобилует итальянскими мотивами, что по меньшей мере странно для англичанина, никогда из Англии не выезжавшего. Самая изощренная гипотеза связана с гениальным Кристофером Марло: его убийство тайным агентом было лишь инсценировкой; на самом деле он остался жив, скрылся и продолжал писать пьесы, публикуя их под именем Шекспира; доказательством авторства являются текстуальные совпадения между пьесами Марло и ранними драмами Шекспира.

Кроме британской королевы авторство приписывали еще двум женщинам мифической Энн Уэйтли и жене Шекспира Энн Хетеуэй, произведшей на свет не только его детей, но якобы и все его драмы. Кроме единоличных авторов мифология оперирует с "авторскими коллективами": кардинал Вольсей, Фрэнсис и Энтони Бэконы, Уолтер Рэли; группа иезуитов, "мстящих протестантскому правительству пьесами Шекспира", и т.д., и т.п.

Все кандидаты на место Шекспира не могли его занять по той же причине, по которой их туда призывали, - отсутствия "искры Божьей". У Шекспира она была, свидетельством чего являются его творения, у других - в том числе Фрэнсиса Бэкона при всех его талантах - нет: все творчество этого выдающегося аристократа - лишь тень бессмертного Шекспира. Шекспир мог бы написать "Новый Органон" или "Новую Атлантиду" в минуту творческого спада, Ф. Бэкон не мог написать "Гамлета" или "Короля Лира" даже в состоянии высшего вдохновения. Скажу больше: философии Шекспира хватит на множество Бэконов, а вот утопия Бэкона жалка даже по меркам XVII века.

Есть множество других соображений - чисто практического свойства, делающих авторство Шекспира бесспорным. Драмы Шекспира не только гениальны, но - театральны, утилитарны, приспособлены под данный коллектив актеров. Шут в "Лире" исчезает со сцены не по причине сыгранности роли, а по гораздо более прозаическим соображениям - актер, игравший шута, должен еще играть роль Корделии. И пьеса писалась из элементарного расчета, что шута и Корделию будет играть один и тот же актер, чего не мог знать ни Фрэнсис Бэкон, ни женщины Шекспира. И профессиональный разговор Гамлета с актерами о сценическом искусстве мог написать только человек сцены, театральный новатор. Это не речь, а программа-манифест, призывающий актеров "слушаться внутреннего голоса" и "не нарушать меры".

Даже девиз "Глобуса" "весь мир лицедействует", многократно обыгрываемый в пьесах Шекспира, даже самоуподобление выдающихся персонажей с актерской игрой - свидетельствует об авторстве...

Весь мир - театр,

В нем женщины, мужчины - все актеры.

Или:

Мир - сцена, где у всякого есть роль.

Или:

Жизнь - это только тень, комедиант,

Паясничающий полчаса на сцене

И тут же позабытый.

Последнее - еще и плод глубоких раздумий о пребывании человека в "зазоре бытия", о плодах рук человеческих...

Гегель когда-то сказал, что персонажи Шекспира всегда немного

поэты. Добавим: они и актеры. Шекспир наделил их способностью выражать

свою личность не только средствами поэтического слова, но и средствами

театральными. Театральность не только в крови Шекспира, но и в натуре

его героев.

Тот, кто хочет в полной мере понять Шекспира, должен помнить:

пьесы Шекспира написаны не только поэтом, но и актером.

Есть и прямые доказательства авторства Шекспира, среди них отзыв желчного Грина, незадолго до смерти завистливо метавшего яростные филиппики в адрес "вороны-выскочки": "он думает, что так же способен греметь белыми стихами, как лучший из нас, тогда как он всего-навсего мастер на все руки, хотя и считает себя единственным потрясателем сцены в стране". "Потрясатель сцены" (Shake-scene)-явный намек на Шекспира (Shake-speare), так же как "человек с сердцем тигра в обличье актера" - пародия на строку Шекспира из "Генриха VI" - "сердце тигра в обличье женщины".

Это - свидетельство "от противного", но уже при жизни Шекспира существовала апологетика его творчества, свидетельствующая о высокой оценке шекспировской драматургии в разных слоях общества. Современники, в том числе Бомонт, Флетчер, Джон Девис. Вебстер, Бен Джонсон, ставили его выше античных авторов. Плавт и Сенека считались у римлян лучшими по части комедии и трагедии, писал Мерез, Шекспир является наипревосходнейшим в обоих видах. За 18 лет до смерти Шекспира Мерез назвал его "самым выдающимся из всех драматических авторов", и с этой оценкой согласилось большинство его современников. Наш друг Шекспир всех университетских побивает, да и Бена Джонсона впридачу, говорил Кемп.

Еще выше посмертная оценка Шекспира английскими поэтами. Уильям Басе в поминальном стихотворении характеризовал Шекспира как "редкостного трагика". Он считал, что Шекспир должен покоиться в Вестминстерском аббатстве, где вокруг могилы Чосера начал образовываться "уголок поэтов".

Прославленный Спенсер, подвинься чуть ближе к ученому Чосеру, а

ты, редкостный Бомонт, подвинься ближе к Спенсеру, чтобы дать место

Шекспиру и чтобы ваша тройная усыпальница превратилась в четверную...

Но если Шекспир останется один в своей гробнице, не беда. Она сама

станет местом почета, и быть похороненным рядом с Шекспиром будет

считаться великой честью.

ПОЭЗИЯ

Поэтическая материя не имеет голоса. Она не пишет красками

и не изъясняется словами Она не имеет формы точно так же, как

лишена содержания, по той простой причине, что она существует

лишь в исполнении.

Мандельштам

Поэт не только музыкант, он же и Страдивариус, великий

мастер по фабрикации скрипок, озабоченный вычислением

пропорций "коробки" - психики слушателя.

Мандельштам

Острая наблюдательность Шекспира вводила биографов в заблуждение относительно профессий, которыми он овладел: школьный учитель, синдик, солдат, моряк... На самом деле он был единственно поэтом, и именно поэтическое видение открывало ему времена, страны, предметы, идеи с глубиной, недоступной профессионалам. Шекспировская античность "Юлия Цезаря" ни в чем не уступает "Жизнеописаниям" Плутарха, свидетельствуя как о проникновенности Великого Вила, так и о жизненности, слабо подверженной воздействию времени.

За зрелищностью, действием, драматургией, диалогом - вторым пластом лежит базальт поэзии, то, где Шекспир оказывается Шекспиром, где речи персонажей утрачивают служебную и приобретают художественную функции-то, для чего необходим не театр, а уединение, о котором говорят все подлинные ценители-почитатели Шекспира. И только из читателей (а не зрителей) появляются подлинные ценители. В первом приближении так мы все и делимся: на огромную толпу и ловцов "джемчугов" Джойса и Шекспира. Впрочем, и последние ловят разный жемчуг - по ценности и величине...

Поэт в Шекспире всегда стоял выше драматурга. Более того, он сам, имея в виду артистическую деятельность, тяготился зависимостью "от публичных подаяний":

Да, это правда: где я ни бывал,

Пред кем шута ни корчил площадного...

Колридж писал:

Шекспир - прежде всего поэт и уж затем драматург, снисходящий до

публики. Театр для него - средство, поэзия - цель и смысл. Мощь его

гения беспредельна, и если он писал для сцены, то разве что для той,

где развивается деятельность общечеловеческого интеллекта.

Именно в поэзии Шекспир упредил многие мотивы, мысли и чувства своих великих трагедий. Именно в поэзии стал "самым необычным явлением во всей истории поэтического творчества". 66-й и 146-й сонеты созвучны монологам Гамлета, 126-й по настроению подобен сценам из "Отелло", а последние 24 сонета похожи на сны Титании из "Сна в летнюю ночь".

Уже в первой поэме "Венера и Адонис" доминирует христианская тема превосходства духа над плотью. В "Лукреции" в образе героини поэт воспевает целомудрие и моральную чистоту. Хотя после первых проб за Шекспиром упрочилась слава "эротического поэта", это чисто внешняя ширма этической направленности его поэм.

Поэмы Шекспира имели широкий отклик и стали предметом для подражаний. Самую высокую оценку Аэтону - так окрестил он Шекспира - дал первый поэт конца XVI века Э. Спенсер: "не сыщешь пастуха благороднее его; муза его полна возвышенных замыслов и, подобно ему самому, героически звучит".

Ни "Лукреция", ни "Венера и Адонис" не получили такого резонанса, как "Сонеты", главная идея которых - любовь и тлен. Хотя считают, что сонеты Шекспира посвящены дружбе и любви, они посвящены художественному творчеству и философии жизни. Это поэзия о природе человека, противоречивости и сложности человеческих чувств, соотношении духа и плоти. Концентрация мысли в стихе может конкурировать только с напряженностью переживаний.

Они величественны, патетичны, нежны и очаровательно шаловливы; в

то же время они поражают слух своей напевностью и разнообразными

созвучиями ритмов.

Траверси считал, что эволюция поэзии Шекспира выражалась в росте ее лингвистического качества. Знакомство с языком Шекспира, анализ лексических единиц одних только его сонетов показал, что не было области знания, которой бы он не касался. Особенно сильно пристрастие поэта к философской категории времени.

Шекспир, видимо, не собирался публиковать сонеты. считая их слишком интимными, чтобы выставлять свои чувства на всеобщее обозрение. Если бы не литературное пиратство Томаса Торпа, мир вполне мог бы лишиться одного из самых выдающихся шедевров искусства.

Среди обилия детективных историй, связанных с жизнью Шекспира, до его шпионажа включительно, на одном из первых мест находится публикация украденных сонетов и, главное, идентификация героев сонетов и микропоэмы "Голубка и Феникс".

Хотя написаны тома и тома, посвященные Смуглой Леди, светловолосому другу, голубке, фениксу, загадки Шекспира все так же обескураживают и вдохновляют... на новые домыслы. Домыслы - потому, что никаким хитроумием не заменить отсутствующих документов. Возможно, загадочные намеки сонетов и поэмы так никогда и не будут расшифрованы... И прекрасно!..

Королева Елизавета и злополучный граф Эссекс, графиня Бедфорд и ее супруг, граф Ратленд и его жена - вот далеко не полный список претендентов на таинственных персонажей поэмы-шедевра Великого Вила.

О, Смуглая Леди! О, Мэри Фиттон, извлеченная Брандесом из сонетов Потрясающего Копьем! Обольстительная, обворожительная, лживая, неверная дама, сознающая свое влияние, дарящая счастье и муку. "Когда моя милая клянется, что говорит правду, я верю ей, хотя знаю, что она лжет".

Нет, не глаза мои пленяются тобою

Ты представляешь им лишь недостатков тьму,

Но что мертво для них, то любит ретивое,

Готовое любить и вопреки уму.

Каким блаженством любви дышит та сцена в мелодичном 128 сонете,

где тонкие аристократические пальцы прелестной девушки бегают по

клавишам и где она, так нежно называемая поэтом my music, чарует его

музыкой, между тем как он томится желанием прижать ее пальцы и губы к

своим устам. Он завидует клавишам, которым позволено целовать ее

пальчики, и восклицает: "Оставь им свои пальцы, а мне свои губы для

поцелуя!"

Нам твердят, что лирический герой не адекватен автору, что это только "поэтический образ, имеющий такое же отношение к реальному Шекспиру, какое к нему имеют Гамлет или Отелло". Но великая поэзия велика личностным началом, субъективными переживаниями, мощью персональных чувств и собственных идей. Остраненным, отчужденным, объективным делает поэзию холодный рассудок, голый расчет, чистое умозрение, но можно ли это называть поэзией? Тем более великой?

Природа любви всегда занимала средневековых поэтов. Следуя традициям медиевизма, Шекспир превратил эротическую поэму "Венеру и Адониса" в философский диспут. Его Венера исповедует эпикурейскую жажду телесных наслаждений, а Адонис ратует за чистую любовь, не отягощенную плотью. Шекспир не отождествлял плотскую и небесную любовь, но и не противопоставлял их. Он не отдавал предпочтения ни Адонису, ни Венере.

Любовная лирика Шекспира носит языческий характер. Речь идет не о "Венере и Адонисе", а о самих поэтических образах любви:

Любовь взлетает в воздух, словно пламя,

Она стремится слиться с небесами!

Любовь - "огнь", последняя и самая легкая из четырех стихий жизни. В подлиннике об этом сказано прямо: "Любовь - это дух, весь состоящий из пламени". Чисто платоновское представление о любви.

Но не все так просто. В средневековой куртуазной литературе, у поэтов "нового сладостного стиля" и Данте христианские представления о любви выражают стремление человека к высшей духовности, божественному огню. Так сливались язычество и христианство.

У Шекспира - любовь - мука и недуг, изнуряющая лихорадка, боль и стыд, порыв и ложь:

Любовь - недуг. Моя душа больна

Томительной, неутолимой жаждой.

Мой разум - врач любовь мою лечил.

Она отвергла травы и коренья,

И бедный лекарь выбился из сил

И нас покинул, потеряв терпенье.

Когда клянешься мне, что вся ты сплошь

Служить достойна правды образцом,

Я верю, хотя и вижу, как ты лжешь,

Вообразив меня слепым юнцом.

Польщенный тем, что я еще могу

Казаться юным правде вопреки,

Я сам себе в своем тщеславье лгу,

.................................

И оба мы от правды далеки

Я лгу тебе, ты лжешь невольно мне,

И, кажется, довольны мы вполне!

Безумье любви - центральная тема лирики Шекспира:

Любовь слепа и нас лишает глаз,

Не вижу я того, что вижу ясно.

Я вижу красоту, но каждый раз

Понять не мог - что дурно, что прекрасно.

Или в другом переводе:

Мои глаза в тебя не влюблены,

Они твои пороки видят ясно.

А сердце ни одной твоей вины

Не видит и с глазами не согласно.

Само зрение изменяет герою, и он более не различает грани между

добром и злом, красотой и безобразием. Все эти понятия теперь уже не

только противоречат друг другу, но и безнадежно смешались.

Любовь способна низкое прощать

И в доблести пороки превращать,

И не глазами - сердцем выбирает:

За то ее слепой изображают,

Ей с здравым смыслом примириться трудно.

В "Лукреции" любовная страсть - темная сила, калечащая жизнь и убивающая наслаждение. Порномотивы этой поэмы о всесилии зла предостережение человечеству, предвосхищающее философию "Гамлета" и "Тимона Афинского".

О Время, прекрати свое движенье,

Раз умирает то, что жить должно,

И входит доблесть в смертные владенья,

А жить ничтожным только суждено.

Трагичность любви выражена и в пьесах Шекспира, например в "Троиле и Крессиде", лейтмотивом которой является отчаяние и обреченность. Здесь любовь представлена пагубной страстью, являющейся причиной личных мук и общественных бедствий. Шекспир, видимо, в полной мере испытывал легкомысленное непостоянство женщин и сделал его предметом и своих комедий, и своих трагедий. При всей амбивалентности любовных переживаний доминирующая идея Шекспира: любовь - ад.

Кто-то из исследователей заключил даже, что, создавая Отелло, он был одержим ненавистью к женщине и выразил в драматической форме это подсознательное чувство. Конечно, это передержка, но факт состоит в том, что, начинаясь гимном жизни и любви, сонеты завершаются трагической нотой, отражая не "реальную историю эпохи", а реалии Шекспира - человека и духовидца.

РЕАЛИЗМ И МОДЕРНИЗМ

Благодаря своему совершенно исключительному таланту, писал Тарле, Шекспир открыл новые и широкие горизонты психологическому реализму, до него появлявшемуся лишь урывками.

Но что есть реализм Шекспира?

Реализм Шекспира - не отражение, а постижение природы, не внешняя, а внутренняя жизнь. То, что называют различными "планами реальности" Шекспира, есть разные уровни глубины, выражающие иерархическую сложность бытия. У Шекспира торжествует не несуществующая правда, но - миф, то есть суть. Можно сказать, что реализм Шекспира - символичен, его образы потому столь жизненны, что архетипичны.

Реализм Шекспира - из того же ряда, что и "жизненная правда" Фауста, Дон Кихота, Натана Мудрого, Пер-Гюнта. Вообще слишком часто реализм свидетельство мертворожденности: ни одно произведение так называемого социалистического реализма не пережило социализма, а вот "реализм" мифа или магический реализм - вечны.

Реализм Шекспира потому столь часто и ставился под сомнение - в том числе Толстым и Шоу, - что в его основе лежало неприемлемое для критиков качество этого реализма - бесстрашие мысли. Шекспира не заботила внешняя "правда жизни" - его интересовало дно человеческой души, то, что интересовало всех модернистов во все времена. Не важно, говорят-ли злодеи в жизни о том, что они - злодеи, важна злодейская компонента человеческого.

Буквалистское понимание Шекспира - непонимание иллюзии его искусства. У Шекспира не было цели изображать жизнь, у него была цель сгустить ее, спрессовать, заставить зрителя поверить, что символическая квинтэссенция жизни и есть она самое. Если хотите, Шекспир писал не драмы и комедии, но эзотерические мифы, верхним и явным своим слоем удовлетворяющие потребу публики.

Коли на то пошло, то если чего и не хватает персонажам Шекспира, то реализма, правдоподобия, качеств живых людей. Не случайно же то направление шекспировской критики, что именует себя реалистическим, отвергает традицию рассмотрения его персонажей как живых людей. Ибо все они - только театральные персонажи, сотканные из театральных условностей. По мнению Элмера Столла, объяснения их характера и поведения следует искать не в психологии человека, а в законах театра. Ведь реальные злодеи не дают моральных оценок своим преступлениям и вообще не разглагольствуют о них, как то делают театральные персонажи Шекспира - именно потому, что театральны. И Гамлет ведет себя не как нерешительный мститель, а как театральный персонаж, подыгрывающий ожиданиям зрителей к их интересу к действию. Поскольку все творения Шекспира - произведения искусства, их и следует оценивать по законам искусства, а не жизни. Да, мы воспринимаем героев Шекспира как живых людей, но лишь потому, что, как художник, поэт создавал иллюзию реальности, более глубокую, чем сама жизнь.

О соотношении расчета и вдохновения в творчестве Шекспира можно сказать лишь то, что и об умозрении и откровении в творчестве любого гения, которому необходимы обе компоненты творчества, - и для самообуздания (как у Марло), и для упорядочения (как у Бен Джонсона), и для контакта со зрителем (как у Мольера). Вот почему на одном конце - исключительная глубина и точность изображения человеческой души, а на другом - суфлерские подсказки потребителю высокого искусства типа "смотрите, какой я злодей!".

В "Проблеме характера у Шекспира" Левин Шюкинг высказал интересное мнение, что крайний субъективизм при трактовке искусства Шекспира, ведущий к полярным, взаимоисключающим выводам, своим происхождением обязан незнанию законов шекспировской драмы, принципов взаимодействия драматургии и зрителя. Театрал XVII века привык к условностям сцены, существовавшим со средних веков. Задача драматурга была самыми простыми средствами удовлетворить эти условности, донести до зрителя характеры персонажей. Никто из средневековых или ренессансных авторов не писал "живую жизнь" - ее и без того было слишком много. Все они довольствовались примитивными средствами, уводили зрителя в мир иллюзии, символа, мифа, и зритель шел в театр не на встречу с жизнью, а на встречу с фантазией. Шекспир прежде всего театрален, а уж затем жизнен.

Он пренебрегал последовательностью, причинностью, и даже достоверностью жизни. С целью интенсификации-жизни и действия - он намеренно шел на усиление драматизма, сгущение, алогичность. Шюкинг так и называл эти приемы - эпизодическая интенсификация.

Чтобы в полной мере оценить масштаб "явления Шекспир", следует вспомнить, что в XVI веке театр только-только вышел из площадного балагана с его скатологией, ярмарочными грубостями и уличным юмором. Иными словами, перешагнув пространства и времена. Шекспир преобразил ярмарочный балаган в тайны Олимпа.

Пьеса Шекспира - тайна. Это не жизнь, хотя и очень похоже на

жизнь; наше нормальное здоровое сознание, так называемый интеллект, не

готов, не приспособлен к пониманию поэтической реальности, требующей и

пробуждающей особую интуицию. Интеллект может и не сознавать своей

ограниченности и претендовать на понимание, которым он не одарен,

тогда он становится очень опасным.

Разумеется, в пьесах Шекспира есть и психологические, и этические

моменты, но в них есть и нечто универсальное. И оно-то и доставляет

нам поэтическое наслаждение. Это воспринимается интуитивно... Наша

эмоциональная реакция на поэтическое произведение есть смена

интуитивных состояний, каждое из которых неповторимо.

Мастер иллюзии, Шекспир превращал невероятное в жизнь, делая невозможное достоверным. Как ни к кому иному, к Шекспиру относятся слова Уайльда: не жизнь творит искусство, но искусство-жизнь.

ОШИБКИ ШЕКСПИРА?

Он принадлежит и к Олимпу и к ярмарочному балагану.

Гюго

- Принято считав, что Шекспир совершил ошибку, - произнес

он, - но потом поскорее ее исправил, насколько мог.

- Вздор! - резко заявил Стивен. - Гений не совершает

ошибок. Его блуждания намеренны, они - врата открытия.

Джойс

Есть целое направление в шекспироведении, занятое поисками неправдоподобии, несуразностей и оплошностей Шекспира (Г. Рюмелин и др.). Эти поиски - результат недооценки его модернизма: выразительности, характерности, глубины действия, самовыражения - всего того, что существеннее логики, последовательности, мотивации, правдоподобия, сценической "правды". Суть не в драматических условностях, суть - в несообразностях жизни. Шекспир - мастер иллюзии, заставляющий верить в невозможное, которое и есть правда. Ведь жизнь фантастична и человек непредсказуем. Можно ли провидеть в благородном Макбете или влюбленном Отелло преступного шотландского тана или убийцу?

Шекспировская поэтика - сочетание условности и человечности, проникновенности и фантазии, многообразия и глубины. Шекспир далек от символов драм абсурда, но абсурд неотделим от его драматургии. В чем-то он пошел дальше Беккета и Ионеско: они полностью строили драму на условности и фарсе, Шекспир - постоянное движение: от сценической абстракции до натурализма и тончайших движений души, от голой схемы до глубинной психологии, от шутовства и буффонады до реалистической трагедии, от формализма и символизма до разверзнутой правды вожделеющей и смердящей плоти.

Сегодня мы знаем: если у Шекспира концы не сходятся с концами, искать причины надо в себе. Или следовать за Гервинусом в поисках объяснений и оправданий всех "дефектов" Шекспира.

Если говорить о "несообразностях", то творчество любого художника просто соткано из них: с точки зрения здравого смысла вся история "Отелло", "Гамлета", "Лира", "Макбета" и т.д. совершенно неоправдана и неправдоподобна, но это - лучшие пьесы Шекспира, пережившие все "правдоподобное искусство". Здравый смысл несовместим с Шекспиром, как несовместим с жизнью. Алогичность человека - суть человеческого.

Причины "несуразностей" Шекспира самые разные - от искажений, допущенных в пиратских изданиях, до сознательного предпочтения автором сценических эффектов литературной стороне драмы. Если тщательно проанализировать обстоятельства действия "Отелло", легко выяснить, что Дездемона не могла изменить Отелло, потому что по ходу действия просто нет промежутка времени, когда она могла остаться наедине с Кассио. Но Шекспир заботится не о строгости, а о верности изображения чувств, так что ни Отелло, ни зрителям и в голову не приходит проверять "правдивость" жизненных обстоятельств.

У "дикого" Шекспира с диким же нагромождением несообразностей неотвратимая правда жизни, заставившая самого могучего критика повторить ничем не мотивированный поступок короля Лира. Шекспир, писал Михоэлс, больше, чем действительность, он - с_к_о_н_д_е_н_с_и_р_о_в_а_н_н_а_я д_е_й_с_т_в_и_т_е_л_ь_н_о_с_т_ь.

Лебедь Эйвона был равнодушен к внешней или исторической точности, его интересовала лишь глубинная человеческая правда. И если в его драмах присутствует историческая правда, то лишь тогда, когда она страшнее вымысла.

Да, в его пьесах Одиссей цитирует Аристотеля, Тимон Афинский - Сенеку, в пьесе "Юлий Цезарь" висят часы, путешественники терпят кораблекрушение в Богемии, Милан стоит на берегу моря, и сюда можно приплыть из Вероны на корабле. Ну и что? Если это что-либо доказывает, то лишь то, что пьесы Шекспира писал Шекспир, а не вышколенные выпускники английских университетов.

Если уж говорить о "дефектах" Шекспира, то его злодеи сознают свое злодейство, тогда как в жизни злодеи сознают лишь свой героизм.

Даже риторика Шекспира - средство художественной выразительности. Он широко пользовался метафорой, сравнением, аллегорией, гиперболой. Его речь красочна и афористична.

О! Разве, думая о льдах Кавказа,

Ты можешь руку положить в огонь?

И разве утолишь ты жгучий голод,

Воображая пиршественный стол?

И разве голым ляжешь в снег январский,

Себе представив летнюю жару?

Нет! Если вспомнишь о хорошем,

Еще острее чувствуешь плохое!

Тоска так больно потому грызет,

Что от ее укусов кровь нейдет.

Или:

Поговорим о смерти, о червях.

Нам прах земной взамен бумаги будет,

В него слезами впишем нашу скорбь.

Нам надлежит составить завещанье,

Избрать душеприказчиков. Но что же,

Что вправе завещать мы? Плоть земле?

Владеет враг всем нашим достояньем.

А нам принадлежит лишь наша смерть

Да эта жалкая щепотка глины,

Что служит оболочкою костям...

Внутри венца, который окружает

Нам, государям, бренное чело,

Сидит на троне смерть, шутиха злая...

Да, Шекспир риторичен, но это особая риторика поэтическая, афористическая, живая, многокрасочная. образная, являющаяся важным средством повышения вы разительности речи:

О, если б все имеющие власть

Громами управляли, как Юпитер,

Сам громовержец был бы оглушен.

Ведь каждый жалкий, маленький чиновник

Гремел бы в небесах,

И все гремел бы. Небо милосердней:

Оно своею грозною стрелой

Охотней дуб могучий поражает,

Чем мирту нежную. Но человек,

Но гордый человек, что облечен

Минутным кратковременным величьем

И так в себе уверен, что не помнит,

Что хрупок, как стекло, - он перед небом

Кривляется, как злая обезьяна,

И так, что плачут ангелы над ним,

Которые, будь смертными они,

Наверно бы, до смерти досмеялись.

Шекспир был чуток к вкусам публики и писал "на потребу", но, удовлетворяя социальный заказ, он прятал в масс-культуре - авантюрности, грубости, вульгарности - ту многослойность, которая делает детектив, триллер, драму ужасов великим произведением искусства. Хотя во всех отношениях он антипод Достоевского, в этом - трудно найти другого художника, столь близкого Шекспиру.

Да, работа для публики требовала от Шекспира следования ее вкусам, и даже в зените славы стареющий поэт не мог отказаться от "шоковой терапии". Все шекспировские сюжеты содержат сенсацию: убийство, месть, низложение монарха, гибель полководца, кораблекрушение, братоубийство, изгнание отца, попытка вырезать фунт мяса из живого человека. Но все это - лишь поверхностный слой, приманка, затравка. Ведь зрители "Глобуса" жаждали сильных впечатлений и требовали, чтобы им щекотали нервы. По словам Аникста, молодой Шекспир "переиродил" всех авторов кровавых трагедий, нагромоздив в Тите Андронике четырнадцать убийств, три отрубленные руки, отрезанный язык, человека, заживо закопанного в землю, мать, съедающую пирог с мясом убитых сыновей...

Так называемая "вульгарность" и "похабщина", грубые и скабрезные шутки - это жизненная правда и прямота, помимо прочего необходимая для развлечения плебса. Таковы диалоги Елены и Пароля о девственности ("Конец - делу венец") и Лаунса и Спида ("Два веронца"), построенные на фонтане каламбуров, обыгрывающих слово "стоять". Такова просьба Гамлета позволить ему прилечь на колени Офелии:

- Прекрасная мысль - лежать между девичьих ног.

- Вы колок, принц.

- Вам пришлось бы постонать, прежде чем притупится мое острие.

Драматургическое творчество Шекспира неровно. Здесь, видимо, сказались многие факторы: напряженная работа, усталость, нездоровье. Мастерство требовало опыта, а опыт был сопряжен с изнурительным трудом. Шекспир был новатором и экспериментатором, а постоянное экспериментирование не гарантирует постоянной удачи даже гению. При общем росте мастерства Шекспир не был застрахован от слабостей и анахронизмов. Тем не менее ошибкой исследователей, занимающихся отбраковкой и восстановлением подлинных текстов Шекспира, была ориентация на "очищение" канона от слабых и плохих пьес. Скажем, кровавая трагедия "Тит Андроник" шокировала критиков, идеализировавших Шекспира, тем, что слишком уж отвечала потребам публики. По этой причине она около двухсот лет не появлялась на сцене. Когда же в 1955-м Питер Брук возобновил постановку, оказалось, что она не только сценична, но и весьма современна.

КОСМИЧНОСТЬ

Шекспир, как никто, скрыт за своими созданиями, они от

него отделились и живут сами по себе, как вовсе не имеющие

творца.

Зиммель

Отелло, Гамлет, Фальстаф - эти шекспировские герои, подобно

Прометею, Дон Кихоту, Фаусту, Tapтюфу, Робинзону Крузо, Пиквику и

другим величайшим образцам мировой литературы, единожды созданные их

творцами, отделились от своего первоисточника и стали "вечными

спутниками" человечества. Каждая эпоха обогащала их новыми

интерпретациями, делала участниками своего духовного бытия.

Можно говорить об единой отправной точке в характеристике столь

различных натур, как Брут и Отелло, Лир и Антоний, Кориолан и Тимон.

Всех их отличает правдивость, нелюбовь к лести и прямота до резкости

или грубости. Им всем свойственна доверчивость, наивность до

ослепления и вера в свои силы. Их поведение обнаруживает

целеустремленность, храбрость и щедрость героически широких натур.

Поэтике Шекспира присущи многоголосье, многогранность характеров, многокрасочность, многообразие художественных средств, космическая масштабность, могущественность - качества, испаряющиеся как дым у всех неофитов и прозелитов, перерабатывающих его пьесы "на новый лад", и возникающие из ничего в драмах, переработанных самим Шекспиром. Черпая, он, как Зевс, вдувал в землю дух, оживлял прах, делал смертное бессмертным.

...Драмы Шекспира... Это не поэтические произведения. Читая их, с

ужасом видишь перед собой книгу человеческих судеб и слышишь, как

бурный вихрь жизни с шумом переворачивает ее листы...

Шекспир - это не только английский драматург, написавший на

рубеже XVI и XVII веков около трех с половиной десятков пьес. Это

также грандиозный мир идей и художественных открытий, который получил

самостоятельное существование, стал всеобщим достоянием, воздухом,

хлебом насущным для искусства разных времен и народов.

Космичность Шекспира не только в связи его героев со вселенной, космичность Шекспира - в мировых силах, изливающихся из него. Отличительная особенность гения от "малых сил" - в космическом восприятии и бесконечности перспектив. Я полагаю, главная человеческая иерархия - распределение по углу зрения, по широте перспективы. Стоящий на вершине пирамиды в одиночку видит ВСЕ: он видит не меньше, чем совокупное зрение миллионов, составляющих ее подножье. В этом заключается секрет гениальности: она потенциально содержит в себе все миры, в том числе не открытые. Поэтическое и музыкальное видение мира, возможно, наиболее космичное, поэты видят и слышат движение небесных сфер и скрежет адских жерновов...

Ему постоянно требовался бес, чтобы выразить себя. Можно сказать, что он сам был одержим бесом, и его полуумные и бесноватые герои и есть выход этого беса. Можно сказать иначе: не будь беса, не было бы и Шекспира. Но это не вся правда. Как и у всякого гения, бессознательность и интуитивность Шекспира неотделимы от рассудочности и расчета. Долгое время его считали харизматическим художником, творившим по наитию. Это - правда. Но другая правда - интеллектуальность, продуманность, рассчитанность пьес Шекспира. Я не исключаю, что даже его огрехи не случайны, ведь гладкопись - удел малых...

Шекспир кинематографичен, главная особенность его драматургии суперсовременный монтаж. Композиция современных кинокартин - дань композиции английских драм елизаветинской эпохи.

Несметноликий - называл его Колридж. Главная черта Шекспира-художника плюральность мировидения, постижение разных планов реальности, как писал Бетелл, способность спонтанно и бессознательно воспринимать более чем один план явления сразу: условность и достоверность, прошлое и настоящее, трагическое и комическое, мир действительный и сценический, реальный и воображаемый. В "Зимней сказке" представлено многослойное видение мира: сцена и жизнь, буквальность и символ, временное и вечное, настоящее и прошлое одновременно.

Шекспирологи не раз отмечали как особый шекспировский прием те

многочисленные отражения, в которых персонажи его трагедий живут на

сцене. За каждым следует молва о нем, или же она предшествует ему,

героя сопровождает его репутация, со сцены даются отзывы о нем, он

является и в собственном образе и в образах, присвоенных ему чужим

восприятием. На сцене - и человеческий подлинник и его зеркальные

отражения в чужих речах, похвалах, фальшивых или искренних, в злобных

вражеских тирадах. Это очень важная особенность шекспировского стиля.

Шекспир-художник заинтересован и в сути всего происходящего и в том,

какой эта суть "является", какой она "кажется" во внешнем мире. Этот

кажущийся, зыбкий, относительный образ придан у Шекспира не только

персонажам, но и всему, что они творят на сцене, всему, что случается

с ними.

Многообразие Шекспира - прямое следствие его гибкой поэтической натуры, экспериментаторства, жажды новизны. Даже его ямбический стих многовариантен, строгая метрика отсутствует, место цезуры в строке постоянно меняется, само звучание стиха приближается к разговорной речи.

У него нет героев - рупоров идей, ему чужда прямолинейная дидактика, он довел до совершенства полиперсонализм, множественность и изощренность психологических характеристик.

Шекспир - это величайшая сложность. Он выбирал себе мышление, как

Гамлет подбирал с земли черепа. Он колебался между традициями

аристократии, вновь нарождающимся классом торговой буржуазии и

зачатками интеллигенции, к которой принадлежал сам.

Художественный мир Шекспира неисчерпаем - весь спектр жизни и все человеческие типы. Виланд называл его "единственным поэтом со времен Гомера, который отлично знал людей от короля до нищего, от Юлия Цезаря до Фальстафа".

Шекспир не только обладал неукротимым воображением, но был мастером передачи тончайших душевных переживаний.

Кассий,

Ошибся ты. Свой взгляд я занавесил,

Но относи расстроенный мой вид

Ко мне лишь одному. Я раздражен

Противоборством собственных стремлений

И лишь меня касающихся дум.

Быть может, этим вид мой омрачен;

Но это не должно смущать друзей,

А я тебя одним из них считаю.

Ты холодность мою толкуй лишь так,

Что бедный Брут, враждуя сам с собою,

Небрежен в дружелюбии к другим.

В отличие от Макиавелли, возвысившего титанов зла до степени любования ими. Шекспир, даже гипертрофируя злое начало, не абсолютизирует его и не поляризует добро и зло, как правило, совмещая то и другое и в положительных, и в отрицательных героях. Шейлок - не просто бессердечный стяжатель, но и любящий отец, и изгой, пытавшийся использовать власть денег для самозащиты. Даже в бесчеловечном Ричарде III пробуждается совесть. Даже Калибан восприимчив к музыке, ибо - "олицетворенная природа". Даже ангелоподобная Корделия - отнюдь "не сахар".

Художественная обильность давала возможность трактовать Кориолана в различных ипостасях - от фашистского диктатора до великого гуманиста, от современного цезаря, одержимого манией величия, до Прометея, одарившего человечество своей щедростью.

Мы вспоминаем Кориолана как негативное явление, мы пытаемся

сделать из него фашиста.

Им всем свойственна доверчивость до ослепления, вера в свои силы.

Их поведение обнаруживает целеустремленность, храбрость и щедрость

героически широких натур.

Многогранность Шекспира нашла свое выражение и в его философии жизни. Столкнувшись с жизненными реалиями и человеческой правдой, Джон Донн ушел в мистику и теологию, Фрэнсис Бэкон - в утопию и науку, Бомонт и Флетчер - в имморализм, Шекспир же принял жизнь такой, какова она есть, со всем ее злом и добром.

Ключ к его последним пьесам: "Давайте будем благодарны за то, что есть, и перестанем спорить о том, что свыше нашего понимания".

ЭВОЛЮЦИЯ

Эволюция Шекспира - это восхождение ко все более усложненной поэтике и драматизации образа, сочетание поэтичности и драматизма, слияние поэзии и психологии, метафоры и мифа, философии жизни и... смерти.

Шекспир никогда не писал пьесы на современные темы - или исторические хроники, или фантастические путешествия в дальние страны. У него не было современных пьес, потому он и остался навсегда современным. Ему не нужна была современность, ибо его парадигма - ВСЕ ПРОИСХОДИТ ВСЕГДА.

Шекспир не очищал историю от мифов, а оживлял прошлое, вдыхал жизнь в героев. Восемь из десяти шекспировских хроник воссоздают не историю, а драму жизни и драму власти. Шлегель рассматривал хроники как одну бесконечную поэму, в которой "Король Иоанн" является прологом, а "Генрих VIII" эпилогом и которая объединена одной идеей - "за все надо платить".

Более, чем других героев отца английской драмы, XX век актуализировал Ричарда III - гениального ублюдка, политического авантюриста и злодея, терроризирующего народ и собственное окружение, манипулирующего массами людей и превращающего их в марионеток. В чем-то Шекспир провидел даже внешний облик некрофилов тоталитарной эпохи.

Меня природа лживая согнула

И обделила красотой и ростом.

Уродлив, исковеркан и до срока

Я послан в мир живой, я недоделан,

Такой убогий и хромой, что псы,

Когда пред ними ковыляю, лают.

Политические аллюзии с современностью столь близки, что мало кто из режиссеров устоял от гитлеризации или сталинизации Глостера и от снижения злодея-гения то до грубого мясника, то до главаря банды, то до маниакального Джека-потрошителя, то до жалкого лицедея с садистскими наклонностями, то до недоноска, создавшего вокруг себя атмосферу доносов и шпиономании.

Личность Ричарда в исполнении М. Ульянова представала столь

мелкой и отвратительной, что о демонизме не возникало и речи.

Герой М. Ульянова не переживал в финале трагическое прозрение.

Черная душа этого Ричарда до конца оставалась черной. Будучи

смертельно раненым, Ричард полз, словно паук, по перекладинам спинки

своего громадного трона, и струящаяся алая мантия символизировала

смерть этого человечка, решившего выйти на бой со временем и судьбою.

Эта смерть была нелепа и жутка, как и вся его жизнь.

Рождение героя, не обладающего магнетической силой воздействия, лишенного демонизма, подводило к вопросу о том, какое общество могло породить столь ничтожного лидера.

Современность не просто дегероизировала Глостера, лишила его многоцветья и многоголосия, но, примеривая его к себе, с тоталитарной одномерностью и однозначностью, превращала в монстра с полотен Иеронима Босха, в кровожадное чудовище, адекватное первобытной эпохе середины XX века.

Важен не только Ричард III - символична среда, его породившая, его окружавшая - его банда, его цепные псы, его Верные Русланы, которых он выдрессировал кнутом и пряником.

Именно шайка гарантировала Ричарду успех... все это смрадное,

пропитанное кровью, вожделениями власти и похоти историческое

пространство делает "нормальным" появление ублюдка... все без

исключения герои были одержимы неистовой манией величия: их манила

корона, которая, падая, гремела, как консервная банка, - пустой фетиш,

за ним напрасно гонялись персонажи спектакля. Примерял корону Хестингс

- К. Кавсадзе, и его лицо каменело, становилось жестким и одержимым

маниакальной идеей. Принц Эдвард, кабинетный заморыш, натягивал корону

на себя, расцветая в глупейшей улыбке. В конце второго действия короны

держали в руках все горожане - жажда власти обуяла в этом королевстве

всех, от мала до велика.

Никто во времена Сталина не осмеливался говорить о "Ричарде III", а вот Михоэлс не только осмелился, но и сказал главные слова: "Ричард даже солнце понимает с точки зрения своей горбатости".

Но зато после, когда путем убийств, вопреки горбу и уродству,

вопреки всяким утверждениям, всякому солнцу справедливости и правды,

путем взломов и убийств Ричард врывается на престол (точно так же, как

ворвался на какую-то минуту в историю - с поджогами, взломами и

кражами Гитлер), - тогда Ричард становится настолько дерзким, что у

гроба он побеждает леди Анну и заявляет: ну-ка, солнце, свети сюда. Он

вызывает солнце на поединок.

Вот, мне кажется, этот спор с собственным горбом есть самое

главное у Ричарда.

"Тит Андроник" - прототип фильма ужасов, не утративший своей ужасности даже в наше славное время. Эта кровавая трагедия, по мнению некоторых критиков, отвечала низменным вкусам толпы, удовлетворяя никогда не исчезающую потребность человека "пощекотать нервы". Хотя в художественном отношении драма уступает другим творениям "медоточивого" и "сладостного", она динамична, театральна, захватывающа и до жути... современна.

"Юлий Цезарь" - трагедия-предупреждение: предупреждение об опасности великих идей, даже таких, как категорический императив. Пойдя в услужение "единственной истине", Брут становится убийцей "во имя морали". Юлий Цезарь-жертва, положенная на алтарь незыблемого принципа, неукоснительного следования веры абсолютной справедливости. Даже мораль, становясь всесильной и всевластной, немедленно требует для поддержания авторитета пролития крови... Фанатизм - вот самое страшное в человеке, хочет сказать Шекспир в годину постигшего его сильного потрясения.

"Мера за меру", которой досталось столько гневных инвектив от "учителей человечества", содержит глубочайшую идею пагубности плодов несвоевременной свободы. Я подозреваю, что поборников равенства и свободы коробило не обилие прелюбодеяний и площадные шутки, а - "плоды просвещения":

Дитя бьет мамку. И идут вверх дном

Житейские приличья...

Даже за фарсовым комизмом Шекспир скрыл глубочайшую идею краха утопии свободы, приведшей к тотальному распутству. Дело не в сексуальной распущенности - дело в предвосхищении нас:

Как следует за пресыщеньем пост,

Так и за неумеренной свободой

Нас цепи ждут.

"Троил и Крессида" - драма о крахе идеалов и разочаровании в людях. Народ безрассуден, он ведет войну из-за пустяков. Это скопище обманщиков и обманутых, упрямых гордецов и злобных упрямцев.

Даже веселые комедии Барда - "праздник, но уже и конец праздника". После "Двенадцатой ночи" жизнерадостные настроения исчезли из произведений Шекспира. Мэтр прощался с юностью и входил в зрелость...

"Температура" пьес Шекспира с годами понижается. Регулятор

театральных часов все больше передвигается к retardo. Если сравнить

количество реального времени, охватываемого юношескими и зрелыми

комедиями Шекспира, то они будут соотноситься как краткие ночи лета и

долгие зимние вечера.

"ОТЕЛЛО"

"Отелло" в обычном восприятии не сливается с остальными

произведениями Шекспира. Читателю и театральному зрителю это

произведение - едва ли не самое знакомое. Эпохи, равнодушные к

Шекспиру, для этой трагедии готовы были сделать исключение. Она уже со

времен Гаррика стала излюбленным поприщем для актерских темпераментов,

она удерживалась в репертуаре при любом соседстве, уживалась с пьесами

романтической поры и с бюргерской камерной драмой, с драматургией

натуралистов. Казалось, что ни младший Дюма, ни Стриндберг, ни

Ведекинд не вредят этой трагедии Шекспира, а только поддерживают ее.

Она приобрела нейтральность, как если бы она была наименее зависима от

шекспировского гения и шекспировского стиля. Ее ценили просветители

Вольтер, Лессинг, ее ценили и романтики; после романтиков, когда

наступило в театре и в литературе время, неблагоприятное для Шекспира,

эта трагедия, как живое явление, сохранилась. Господствовала

бюргерская драма в различных ее видах и оттенках; театры и

шекспирологи, почти не задумываясь, отождествили "Отелло" Шекспира с

обыкновеннейшей повседневной драматургией поздних буржуазных

реалистов.

"Отелло" обычно относят к жанру моралите и рассматривают в ряду "простейших" драм Шекспира на бытовые темы. Даже проницательный Гервинус не почувствовал различия между трагедией Шекспира и второразрядной новеллой Джиральди Чинтио. К трагедии привело своеволие Дездемоны, без спросу ушедшей из дома синьора Брабанцио. Даже великий Брандес узрел здесь только трагедию семьи.

Это единственная из трагедий Шекспира, трактующая не о

государственных событиях, а представляющая собой семейную трагедию,

то, что позднее стали называть мещанской трагедией; но обработана она

совсем не в мещанском духе, а в самом грандиозном стиле.

Итак, "Отелло", несомненно, великое произведение, но оно не более

как монография. Это - произведение, не имеющее той широты, которая

свойственна вообще пьесам Шекспира, это - специальный этюд крайне

своеобразной страсти, роста подозрений у любовника с африканской

кровью и африканской натурой... в конечном выводе узкая тема,

делающаяся великой лишь благодаря величию обработки.

Аполлон Григорьев видел причину гибели Отелло в крушении идеала. Так же интерпретировал мавра и Достоевский: у Отелло - душа младенца, она не может существовать в страшном мире, она изначально обречена на гибель. В "Подростке" Аркадий рассказывает Ахмаковой:

Версилов раз говорил, что Отелло не для того убил Дездемону, а

потом убил себя, что ревновал, а потому, что у него отняли его идеал.

Даже у Гундольфа коллизия драмы - в столкновении мифологического черного героя с мелочностью и коварством повседневности, опасных, но невидимых с Олимпа. Никому из великих комментаторов XIX века не пришла в голову мысль, что драма написана Шекспиром в период акме - между "Гамлетом" и "Лиром" - "Макбетом", то есть наиболее философских его творений, и что невозможно себе представить, чтобы гений, принявшись за мировые проблемы, вдруг замкнулся в банальной семейной драме.

Да, корифеи снизили и упростили Мастера, не узрели в "Отелло" глубочайший теософский миф, стоящий в одном ряду с "Божественной Комедией" Данте, "Потерянным Раем" Мильтона, "Каином" Байрона и "Фаустом" Гете.

А. Блок одним из первых разглядел за "бытовой драмой" мистерию, литургический миракль, тайным смыслом, метафизической аурой которого является мифопоэтический образ вечной борьбы Бога и Сатаны, неба и преисподней, ангелов и демонов - борьбы за душу человека.

По сути дела, мистерия ставила и решала в универсальных образах

христианской мифологии... коренные проблемы бытия.

Отелло находится в центре трагедии. Из этого не следует, что у

него инициатива действия. Скорее он предмет спора между Яго и

Дездемоной. Яго заботится отделить Отелло от Дездемоны, лишить его той

веры в себя, которую дает Отелло любовь Дездемоны. Яго отбивает Отелло

у Дездемоны, как свою законную добычу. Между Яго и Дездемоной как бы

идет спор о душе этого человека. Как дьявол на картинах Джотто, Яго

черной крючковатой лапой тянет к себе Отелло.

В центре - три героя: Отелло, Дездемона, Яго. Двое из них

Дездемона и Яго - воплощают мистерийное противостояние добра и зла.

Отелло - между ними. Если наложить этот треугольник на мистерийную

схему, то получим: Яго - дьявол, Дездемона - ангел, Отелло - человек.

Дездемона, излучающая свет душа, сама гармония, противостоящая

хаосу, заключает в себе божественное начало. Она "снизошла" на Отелло

"и осенила его духом святым". Ее связь со светлыми сферами рая

раскрывается в самом тексте: "the divine Desdemona"; "thou young and

rose-lipped cherubim"; "heavenly true"; "the more angel she", etc. В

тяжелые для нее минуты она обращается за помощью к небесным силам.

Сюжетно-композиционное место героини подтверждается и ее именем.

Оно взято из новеллы Чинтио, где звучит как Диздемона. Этимологически

этот вариант восходит к древнегреческому dysdaemon, которое переводят

как злосчастная, несчастная. Это значение находим и в шекспировских

словарях собственных имен. В тексте трагедии имя героини получает

расшифровку в словах Отелло:

О девочка с несчастною звездою!

Главный конфликт происходит не между мавром и Яго, а в душе человека, поставленного между раем и адом, Богом и дьяволом.

Блок не был пионером мифопоэтической трактовки "Отелло". Колридж, Хэзлит и Лэм тоже рассматривали Яго как воплощение мирового зла. Блок оказался пионером новейшего направления шекспироведения - мифокритики, трактующей творчество Шекспира как мифопоэтическую символику.

Почему Отелло - африканский мавр? Этот вопрос не давал покоя многим поколениям шекспироведов. Что хотел выразить Великий Бард цветом кожи? Стихию человеческой натуры? Первобытность инстинкта? Слабость культуры? Хаос человеческой души?

Для Шекспира очень важно, что Отелло возник из почвы, которая

может быть и прекрасно производительной и может быть опасной и

пагубной. Республика ввела грубо самобытного Отелло в разумную

человеческую общественность, она внесла порядок в душевный "хаос"

Отелло, но она же питается этим хаосом, этой первозданной силой жизни,

которая сохранилась в Отелло, венецианском полководце.

Мавр - человек без корней, пришлый, чужой. Он талантлив, предан, смел, но он опасен - как опасны все выходцы "от земли и сохи", не проварившиеся в котле культуры. Кстати, и отношения с Дездемоной обусловлены его происхождением.

За любовь Дездемоны Отелло держится как за судьбу свою, место в

мире найдено им наконец. Тут завершаются самые серьезные его искания,

далекие от женщины и от женской любви. В Дездемоне Отелло дано гораздо

больше, чем обыденно дается одной любовью, - отсюда сила его ответной

страсти и сила его гнева, когда он считает себя обманутым. Чем больше

мотивов нелюбовных в приверженности Отелло к Дездемоне, тем

могущественней сама любовь и тем огромней страх потери ее. Примирение

с людьми, с государством, с цивилизацией, с самим собой - все это

дается Отелло через Дездемону. Работу воспитания варвара, которая уже

издавна и непоследовательно делалась Венецией, Дездемона продолжает

настойчиво и добровольно. Дездемона - живая часть культуры, артистка,

искусница.

Не вызывает сомнений, что Яго - Сатана Шекспира. Показательно, что осанна, которую пели Сатане романтики, распространяется и на Яго: в английской критике давно существует "партия Яго" - восходящая к Хэзлиту, Маколею и Свинберну традиция защиты "великого любителя трагедий действительной жизни". Яго обладает неутолимой изобретательностью и проницательностью дьявола. Он дерзок, неукротим, поэтичен. Он - "артист зла". Не постыдно пасть от такой руки, как рука Яго, заключал Свинберн.

Если хотите, Яго - новая парадигма человека, плод и дух Просвещения. В Яго играет этот новый дух (une verve diabolique), - говорил Тэн. Яго предтеча "новых людей", детей зла. Как дьявол, он ловит людей на их же свойствах. Яго кипятит козленка в молоке его собственной матери, заключает Р. Моултон.

Поиск мотивов вражды Яго к Отелло, охота за мотивами, по выражению Колриджа, имеет такой же смысл, как поиск причин любви дьявола ко злу.

Его ненависть бескорыстна. Его козни - своего рода искусство. Это

какая-то утробная любовь ко злу, и зло это тем неистовее, чем чище и

выше объекты, на которые оно направлено.

Местами Яго даже говорит как Мефистофель: "Ведь я никто другой, как только критик".

Яго - физиолог, он же механик, техник, разбирающийся в мире

людей, как в мире твердых тел, уверенный, что есть законы и есть

наука, по которым можно справиться с любой индивидуальностью,

кажется, будто в личном опыте, в своих житейских делах он

предчувствует "социальную физику", механическую утопию мыслителей XVII

столетия.

Если хотите, Яго - величайшее из пророчеств Шекспира, не только предсказание грядущих Гоббса, Гельвеция или Маркса, но пророчество грядущего человеческого зломыслия, упакованного в облатку разума, симптом нового явления, которое Колридж назвал "ягоизм" ("the true Jagoism!"), не зная еще, что речь идет о наициничнейшей идеологии тоталитарной эпохи, о гитлеризме, ленинизме, сталинизме.

Отношение Яго к Отелло - не столько психология, сколько

технология, умелая работа с недобрым материалом; здесь цинична не одна

лишь задача Яго, но циничен и способ ее решения, циничен этот метод и

стиль техники и индустрии, обращенный на живого человека. Отношения к

Отелло имеют у Яго также и темп и ритм техники, процесса,

направленного на инертный материал: сперва легкие удары, затем вес

ударов прибавляется, до ошеломительных к концу.

Есть основания утверждать, что мистерийность свойственна и другим

трагедиям Шекспира. Художник такого размаха, такой силы и глубины, как

Шекспир, не мог не вывести свои сюжеты на этот высший, универсальный

уровень, обеспечивший им вечную жизнь и вечную актуальность. Тем более

что он, человек, связанный с культурными традициями средневековья, не

мог не мыслить этими категориями.

"ГАМЛЕТ"

И вот на огромной террасе Эльсинора, тянущейся от Базеля к

Кельну, раскинувшейся до песков Ньюпора, до болот Соммы, до

меловых отложений Шампани, до гранитов Эльзаса, - европейский

Гамлет глядит на миллионы призраков.

Но этот Гамлет - интеллектуалист. Он размышляет о жизни и

смерти истин. Ему служат привидениями все предметы наших

распрей, а угрызениями совести - все основы нашей славы; он

гнется под тяжестью открытий и познаний, не в силах вырвать

себя из этого не знающего границ действования. Он думает о

том, что скучно сызнова начинать минувшее, что безумно вечно

стремиться к обновлению. Он колеблется между двумя безднами,

ибо две опасности не перестанут угрожать миру: порядок и

хаос.

Валери

Кого только за истекшие века не находили в Гамлете: лишнего человека и бунтаря, выразителя духа "темных веков" и ренессансного гуманиста, цельного человека и душу, раздираемую противоречиями, вожделеющего трона и бросающего вызов мировому злу, философа-созерцателя и активиста... В мировой литературе вряд ли можно найти конкурента Гамлету по количеству интерпретаций, разве что Дон Кихот.

У Шекспира, конечно, нет роли, более насыщенной мыслями, чем

Гамлет, нет и столь продуманной и все еще недодуманной, и тем

назойливее захватывающей, а может быть, нет даже и более заботливо

украшенной... Не один Шекспир, а по крайнему счету четыре Шекспира

вложили в эту роль самые заветные сбережения: философ - сомнения,

остатки веры, поэт - мечту, драматург - интересные сцепления ситуаций,

и, наконец, актер-индивидуальность, темперамент, ту ограниченность и

теплоту жизни, которые смягчают суровую действительность слишком

глубокого замысла... Многообразная душа Гамлета есть очень сложный

поэтический феномен, и ее противоречиям мешает смущать нас не одна, а

несколько причин.

Дело в том, что Шекспир так глубоко зачерпнул... нет, не то

слово, он докопался до такой глубины... опять не то... он провидел

столь тайное, что не мог не отразить словами Гамлета безумия и хаоса

души.

В сущности, истинный Гамлет может быть только - музыкален, а все

остальное - - только стук, дребезг и холод нашего пробуждения с

музыкой в сердце.

В русской критике бесконечность интерпретаций Гамлета первым отметил И. Анненский, много размышлявший над проблемой вневременности великих творений искусства и пришедший к выводу, что бесконечными их делает "я" поэта, поэтическая глубина и незавершенность, насыщенность идеями и провиденциализм...

Иннокентий Анненский писал:

"Гамлет - ядовитейшая из поэтических проблем - пережил не один

уже век разработки, побывал и на этапах отчаяния, и не у одного

Гете... Серию критиков Гамлета открыл Полоний. Он первый считал себя

обладателем гамлетовской тайны. Хотя Гамлет прокалывает его случайно,

но зато Шекспир вполне сознательно сажает на булавку первого, кто в

дерзости своей вообразил, что он языком рынка сумеет высказать

элевсинскую тайну его близнеца.

Как ни печальна была судьба первого шекспиролога, но пророчество

никого не испугало, и Гамлет благополучно будет дурачить нас даже

сегодня.

Желанье говорить о Гамлете... в наши дни, благодаря превосходным

пособиями, легко исполнимо... Только как же, с другой стороны, и не

говорить, если человек говорит, чтобы думать, а не думать о Гамлете,

для меня по крайней мере, иногда значило бы отказаться и от мыслей об

искусстве, т. е. от жизни.

Думать о Гамлете - значит мыслить, стремиться понять мир, душу человека, смысл бытия.

Бесконечность интерпретаций Гамлета или Дон Кихота - это не только свертка идей их творцов, но и выражение настроений и мировидений интерпретаторов, срезы времени, его волны. В этом суть смыслового богатства гениальных образов, уяснить которые способствует история, время.

Гамлет - прапрадед всех литературных героев - философов в мировом искусстве, и в первую очередь - героев модернистских произведений XX века от персонажей Ибсена до Стивена Дедалуса и Леверкюна. Все великие писатели в той или иной мере ставили перед собой гамлетову дилемму, сближая искусство с мудростью и красоту - с решением кардинальных проблем бытия.

Сильный и слабый Гамлет, решительный и безвольный Гамлет, ясный и загадочный Гамлет, идеальный человек и ubermensch, воин и судья, спасающий народ от "чумы"... Дж. Браун так описывает Гамлета - М. Ивенса:

Его датчанин был человек действия, профессиональный легионер. Он

порвал с традицией тех бледнолицых невротиков, тех печальных юнговских

людей, которые в хандре слонялись по дворцу, лия слезы о недостатке у

них воли и копаясь в своем подсознании.

У Гамлета - Лоренса Оливье "страсть правила интеллектом, силы характера было больше, чем силы ума". Гамлет - Оливье - не лирик, а воитель, готовый "разорвать дядю пополам раньше, чем Призрак успел объявить об отравлении". Время жаждало героя, и искусство возвращало ему его.

На смену чувствительному, невротическому антигерою 20-х годов

пришел человек действия. Этот возвращающийся герой, человек, который

знает себя и определен в своих желаниях, - антитеза Пруфроку Элиота.

"Гамлет" Гатри и Бергмана был спектаклем об участи интеллигента в фашистском государстве. Гамлет-Гиннесс - уголоватый, некрасивый и растерянный человек - недоуменно вглядывался в мир, не в силах поверить, что век способен "вывихнуться" до такой степени. Он просто не мог постичь безграничность зла и оставался способен лишь на горькое проклятье этому миру.

Интеллигент, а проще говоря, мыслящий и совестливый человек в

условиях тотальной лжи и тотального насилия - таков бергмановский

Гамлет, по сути дела, - бергмановский герой вообще, проходящий вот уже

четыре десятилетия сквозь все его произведения. Человек, обуреваемый

стыдом за то, что он видит вокруг себя.

Человек, в котором растоптано уважение к себе, стремится

растоптать его и в других. И тогда начинается та катастрофическая

цепная реакция зла, которую режиссер дает нам возможность увидеть и

прочувствовать в ее конечных, глобальных последствиях. Об этом, как

мне представляется, спектакль Бергмана "Гамлет".

Барри Джексон и Эйлиф ставили "Гамлета" в современных одеждах - как "человека улицы", а точнее "солдата из окопа".

В эльсинорский мир бюрократической упорядоченности и

демонстративного благополучия врывался Гамлет - не из аудитории

Виттенберга, скорее из окопов 1918 г., оттуда, где "Гамлеты в хаки

стреляют без колебаний" (Джойс). Это был один из многих молодых людей

послевоенной Англии, переживших горечь утраты иллюзий и

возненавидевших лживый мир. В нем смешались циническая ирония и

клокочущая ненависть. Вместе с автором "Смерти героя" он мог бы

воскликнуть: "Добрая старая Англия! Да поразит тебя сифилис, старая

сука!". Критики писали о "захлебывающемся, хриплом дыхании" и "грубой

яростной активности" Гамлета, разившего без снисхождения. У него была

твердая рука - убивать его научили. Память об отце была для него

памятью о войне. Им управляла месть за бессмысленно павших в газовых

атаках, за обманутых и преданных - вот почему теме отмщения

принадлежало в спектакле особое место. Подобно герою-повествователю в

романе Олдингтона, он спешил искупить свою вину перед мертвыми. Но

голосом Олдингтона говорила элита "потерянного поколения".

Гамлет-Колин Кейт-Джонстон, "человек улицы", представительствовал от

имени тысяч - тех, кто не мог забыть вселенской бойни и не мог ужиться

в "веселых двадцатых", которые прежде всего постарались ни о чем не

вспоминать... Он продемонстрировал, как пугающе актуален может быть

Шекспир, как много горьких истин он способен сказать человеку

"самодовольного десятилегия".

Крэговский Гамлет - мистик, полусон-полудействительность, игра фантазии, горькая усмешка Нирваны над ничтожеством земных дел.

Что он читает? Слова. Что такое вся жизнь? Слова из бесконечного

периода Логоса. Кто они - Гамлет, Офелия, и Полоний, и Горацио, и

король? Ползучие козявки, и стоит посмотреть на бесконечность серой

загадки, окружающей их, чтобы понять скорбь мысли, проникающей

Гамлета.

Гордон Крэг видел Гамлета вне истории: Гамлета-идею, Гамлета-призрака, Гамлета-символа. "Символизм не только в корне всякого искусства, но в корне всякой жизни. Лишь благодаря символам жизнь становится для нас возможной".

Не только тень отца Гамлета, но все образы трагедии

представлялись Крэгу мимолетными воплощениями сил, которые

господствуют над жизнью.

Гамлет - это попытка Шекспира охватить единым взглядом всю картину человеческой жизни, дать ответ на сакраментальный вопрос о ее смысле, подойти к человеку с позиции Бога.

После нескольких лет размышлений над "Гамлетом" Крэг не однажды с

отчаянием писал, что трагедия эта "невоплотима", что претензии театра

до конца "понять и объяснить истину Гамлета" несостоятельны, что даже

самому прекрасного актеру не под силу передать своей игрой, пользуясь

материалом своей человеческой личности и ею же как "инструментом", всю

глубину философского содержания этого образа.

Впрочем, Крэг только повторял Гете, Вильгельм Мейстер которого, имея в виду Гамлета, пришел к следующему заключению: "чем дальше я продвигался, тем затруднительнее мне становилось представить себе все целое, и наконец я увидел почти полную невозможность охватить его общим взглядом!".

Сам Гете видел замысел Шекспира в изображении "великого подвига, возложенного на душу, еще для него не созревшую".

Век расшатался, и скверней всего,

Что я рожден восстановить его!

Август Шлегель и эту характеристику посчитал "положительной" для слабовольного Гамлета.

Что касается характера Гамлета, то, следуя замыслу автора, как я

его понимаю, я не могу судить о нем положительно, как Гете... При его

так часто возникающих и никогда не приводимых в действие замыслах

слабость его воли очевидна.

Тем не менее Гамлет вполне соответствовал духу времени, рожденному Гете. Людвиг Берне считал датского принца копией немцев, а Ф. Фрейлигат пустил в оборот выражение "Гамлет - это Германия", получившее всестороннее обоснование у Гервинуса, находившегося под свежими впечатлениями разочарований "сынов века".

Уильям Хэзлит обратил внимание на то, что основная черта Гамлета думать, а не действовать. Гете считал, что замысел Шекспира состоял в изображении человека, неспособного на великое дело, ибо у него больше чувств, чем силы воли.

Ницше:

Трагедия Гамлета, суть его сакраментального вопроса в

неразрешимой антитезе: знать или действовать. Ибо тому, которому

удалось однажды кинуть верный взгляд на сущность мира, познать, тому

стало противно действовать; ибо их действие ничего не может изменить,

им представляется смешным направить на путь истинный этот мир,

"соскочивший с петель". Познание убивает действие, для действия

необходимо покрывало иллюзии - вот наука Гамлета.

Уайльд:

Гамлет - мечтатель, а должен действовать, он поэт - а ему

необходимо бороться с жизнью - не с ее идеальной сущностью, какую он

знает, а с обыденной связью следствия и причины.

Вплоть до последнего времени большинство исследователей склонялось к мнению, что Гамлет жалок своей рефлексией, своими переживаниями, своим бессилием, и именно потому - обречен.

Гамлет нерешителен не потому, что рассуждает, а потому, что слишком чутка его совесть, слишком велико отвращение к насилию, писал И. С. Тургенев.

Так робкими творит нас совесть.

В Гамлете и Дон Кихоте Тургенев видел "две коренные, противоположные особенности человеческой природы - оба конца той оси, на которой она вертится". Люди принадлежат к одному из этих лагерей, но в наше время Гамлетов стало больше. Энтузиазму испанского рыцаря Тургенев противопоставил иронию датского принца, вере - безверие, любви - эгоизм, способности действовать - пассивность.

Вот где является нам столь часто замеченная трагическая сторона

человеческой жизни: для дела нужна воля, для дела нужна мысль, но

мысль и воля разъединились и с каждым днем разъединяются все более...

И вот с одной стороны стоят Гамлеты мыслящие, сознательные, часто

всеобъемлющие, но такие часто бесполезные и осужденные на

неподвижность, а с другой - полубезумные Дон Кихоты, которые потому

только и приносят пользу и подвигают людей, что видят и знают одну

лишь точку, часто даже не существующую в том образе, какою они ее

видят. Невольно рождаются вопросы: неужели надо быть сумасшедшими,

чтобы верить в истину? и неужели же ум, овладевший собою, по тому

самому лишается всей своей силы?

Тургеневский Гамлет - вслед за гетевским - олицетворение столь распространенного в XIX веке рефлектирующего "лишнего человека": "почти каждый находит в нем собственные черты".

Что же представляет собою Гамлет? - Анализ прежде всего и эгоизм,

а потому безверье. Он весь живет для самого себя, он эгоист; но верить

в себя даже эгоист не может... Но это я, в которое он не верит, дорого

Гамлету. Это исходная точка, к которой он возвращается беспрестанно...

он скептик - и вечно возится и носится с самим собою; он постоянно

занят не своей обязанностью, а своим положением. Сомневаясь во всем,

Гамлет, разумеется, не щадит и себя; ум его слишком развит, чтобы

удовлетвориться тем, что он в себе находит... отсюда проистекает его

ирония... Гамлет с наслаждением, преувеличенно бранит себя... Он не

верит в себя - и тщеславен; он не знает, чего хочет и зачем живет, - и

привязан к жизни... Он мечтает о самоубийстве еще до появления тени

отца... но он себя не убьет.

Гамлеты ничего не находят, ничего не изобретают и не оставляют

следа за собою, кроме следа собственной личности, не оставляют за

собою дела. Они не любят и не верят; что же они могут найти?

Та же мысль - у Н. Соловьева: трагизм Гамлета в том, что он должен действовать путем насилия: "на этом и запнулась его могучая воля...".

Так какой же он - Гамлет? С чьим Гамлетом связывать шекспировского?

С нарисованным Гете образом человека прекрасного, благородного,

но лишенного силы чувства и способности к подвигу, раздавленного

непосильным бременем долга? "В драгоценную вазу, предназначенную для

нежных цветов, посадили дуб, - писал Гете в "Вильгельме Мейстере",

корни дуба разрослись, и ваза разбилась".

Или, может быть, с человеком, о котором писал Белинский, от

природы сильным, наделенным энергией и "великостью души", который

поставлен перед трудным выбором и, преодолевая внутреннюю дисгармонию,

мужает на глазах у зрителя?

Кто прав: Герцен, считавший Гамлета "страшным и великим",

находивший в нем глубоко славянскую черту - неспособность действовать

от силы мысли, или Мюссе и Теофиль Готье, увидевшие в том же образе

воплощение всеобщего отрицания, выражение безнадежности, мрачную

поэзию смерти?

Видеть ли в Гамлете, как Ромен Роллан, поэта и мудреца, под

личиной безумия до дна обнажающего свою душу, или - как Чернышевский,

Чехов в "Иванове", Тургенев в "Гамлете Щигровского уезда" - "лишнего

человека", романтически разочарованную позу российских обломовых?

Дж. Робертсон усматривал несообразности в поведении Гамлета как результат противоречия старой фабулы и новой психологии, лишившей действие последовательности.

...будь Гамлет человеком по-настоящему верующим, он заколол бы дядю во время его молитвы, мать заточил бы в монастырь, женился бы на Офелии, после чего жил бы припеваючи.

Так кто же Вы, сэр Гамлет?

Гамлет - жалоба наболевшего сердца.

Гамлет - узник мира, который - тюрьма.

Гамлет - экзистенциалист, видящий мир "очами души", изнутри, улавливающий связь вещей, разумеющий смысл бытия. Гамлет и есть экзистенция: неразрешимость бытия, абсурд мира, отправная точка человеческого отчуждения.

Гамлет - человек с расколотым сознанием, терзаемый непреодолимым расхождением между идеалом человека и человеком реальным. Эти слова - в другом месте - устами Лоренцо произносит и сам Шекспир:

Так надвое нам душу раскололи

Дух доброты и злого своеволья.

"Он одинок не столько в силу своей трагедии, сколько трагедия является следствием его одиночества".

С Гамлета берет начало долгая череда героев "разорванного сознания", покинутых Богом, "чувствующих и думающих так, как если бы Бога не было".

Гамлет, Фауст, Несчастнейший, Дедалус - старые и новые мифологические экзистенциалисты. Они бродят, читая книгу самих себя. Они борются со всеми другими нашими отображенными душами, которые живут в подземельях нашего существа. Борьба бесконечная и всегда начинающаяся с начала. Борьба искушение, борьба - бессмысленность...

Метерлинк говорит: Если сегодня Сократ выйдет из дому, он

обнаружит мудреца, сидящего у своих дверей. Если нынче Иуда пустится в

путь, этот путь его приведет к Иуде. Каждая жизнь - множество дней,

чередой один за другим. Мы бредем сквозь самих себя, встречая

разбойников, призраков, великанов, стариков, юношей, жен, вдов,

братьев по духу, но всякий раз встречаем самих себя.

Гамлет - это единственный герой Шекспира, осознавший трагизм своей судьбы. Гамлет - это и новый Орест, и голдинговский спаситель-искуситель Мэтти, и джойсовский Дедалус, и степной волк...

А еще - джойсовский и найтовский Гамлет: не жертва, а носитель зла. Все образы дурного, гнили, болезни, упоминаемые Гамлетом, - выражения его существа. И вот уже Гамлет предстает посланцем смерти и темной стороной этого мира, а Клавдий - его жизненной силой и здоровьем. Это может показаться парадоксом, но стоит задуматься над фразой "в роли короля Дании Гамлет был бы во сто крат опаснее Клавдия", и все становится на свои места. Дело даже не в мстительности, а в метафизической сущности того явления, которое усеивает сцену грудой трупов. Борцы со злом, умножающие его неисчислимо.

- Роберт Грин назвал его палачом души, - сказал Стефен. - Не зря

он был сыном мясника, орудовавшего остро отточенным резаком,

поплевывая себе на ладони. Девять жизней принес он в жертву за одну

жизнь своего отца, отче нашего иже еси в чистилище. Гамлеты в хаки

стреляют без колебаний. Кровавая бойня пятого акта - прообраза

концентрационного лагеря, воспетого Суинберном.

В "Кризисе духа" Валери сделал Гамлета доверенным лицом, которому "служат привидениями все предметы наших распрей, а угрызениями совести - все основы нашей славы".

Он страдает от чрезмерных познаний и безграничного действования,

его тревожит не болото тупого консерватизма, а безумие вечного порыва

к обновлению. Пресыщенный сомнительными плодами исторического

процесса, новоявленный Гамлет на кладбище мировой культуры перебирает

черепа великих гениев прошлого-Леонардо, Лейбница, Канта, Гегеля, даже

Маркса. Мученик переразвитого интеллекта, Гамлет размышляет о "жизни и

смерти истин", о том, что "его Я устало производить, исчерпало желание

крайних дерзновении". Этот малопохожий на себя Гамлет хотел бы

примирения с XX веком, если бы ему не пришлось ради этого уподобиться

Полонию, состоящему ныне в редакциях "большой газеты", или "Лаэрту,

занятому чем-то в авиации", или "Розенкранцу, делающему что-то под

русской фамилией". Говоря языком житейской прозы, остепениться и

поступить куда-нибудь на службу. Конечно же, не шекспировский

Гамлет, это Валери в маске Гамлета говорит: "Когда смута времени

уступит место ясности", все увидят вместо разумно устроенного общества

"совершенный и законченный муравейник"; это Валери, переодетый

Гамлетом, боится и порядка и беспорядка, и варварства реакции и

прогрессивных социальных перемен. Последних - потому что они угрожают

сделать все столь же рациональным, сколь обезличенным.

Еще: Гамлет - человек универсальный: политик, мыслитель, воин, художник, равно владеющий пером и мечом.

Принц Гамлет совершенно обновленный человек, так как он требует

для себя полного единства между личным своим существованием и

государственным, общественным, он тяготится своей расколотостью, тем,

что он, наследник датского престола, одно лицо, а любовник Офелии и

сын своей матери - другое.

Гамлет - безвольный мечтатель, раздвоенный между велениями совести и долга.

Гамлет - авантюрист, стремящийся к короне.

Гамлет - экзальтированный мистик.

Гамлет - интеллектуал, запутавшийся в своих фрейдистских комплексах.

Гамлет - мыслитель, отстаивающий основные ценности человеческого существования, выдающийся пример личностного начала.

Гамлет - гуманист, отстаивающий человеческую свободу.

Гамлет - лучший из людей...

Так трактовал Гамлета Дж. Крэг, пытавшийся на шекспировском материале создать обобщение огромного масштаба.

Крэг очень расширил внутреннее содержание Гамлета. Для него он

лучший человек, проходящий по земле как ее очистительная жертва... Для

близорукого взгляда маленьких людишек, не ведающих жизни не только по

ту сторону этого мира, но даже за пределами дворцовой стены, Гамлет

естественно представляется ненормальным. Говоря об обитателях дворца,

Крэг подразумевал все человечество.

А вот для Достоевского Шекспир - поэт отчаяния, а Гамлет и гамлетизм выражение мировой скорби, сознание своей н_е_н_у_ж_н_о_с_т_и, хандра полнейшей безнадежности с неутолимой жаждой какой-либо веры, каинская тоска, приливы желчи, муки во всем сомневающегося сердца... озлобленного и само на себя и на все, что оно кругом видело.

Достоевский сам переболел "русским гамлетизмом". Вот почему для него Гамлет - благородный страдалец, ненавидящий зло мира. С едким сарказмом Достоевский высмеивает русских лицемеров и циников, пытающихся скрыться под личиной благородного принца.

Характерно отношение к Гамлету русской революции и народничества. Революционная интеллигенция России единогласно осудила его за бездействие и рефлексию. В то время как "реакция" считала, что человек только тогда бывает человеком, когда мыслит, сравнивает и колеблется, "подвергает жизнь беспощадному анализу", революция требовала от Гамлета стрелять без колебаний (мотив, чутко уловленный Джойсом за тысячи километров до эпицентра планетарной стрельбы).

Гамлет потому столь легко модернизируем, что всечеловечен. И даже если модернизация Гамлета - нарушение исторической перспективы, от этого никуда не уйти. К тому же историческая перспектива, как и горизонт, недостижима, и оттого - принципиально ненарушаема: сколько эпох - столько перспектив.

Исторический триумф "Гамлета" закономерен - ведь это квинтэссенция шекспировской драматургии. Здесь, как в гене, в свертке уже находились "Троил и Крессида", "Лир", "Отелло", "Тимон Афинский"... контраст мира и человека, столкновение между человеческой жизнью и принципом отрицания.

Друг и биограф Б. Шоу Франк Гаррик считал Гамлета духовным портретом Шекспира. То же - у Джойса: "и, возможно, Гамлет - духовный сын Шекспира, утратившего своего Гамнета"... "если вы хотите разрушить мое убеждение, что Шекспир это Гамлет, перед вами тяжелая задача".

Гамлет - это сам Шекспир, в нем рисунок души самого поэта. Его устами, писал И. Франко, поэт выразил много такого, что жгло его собственную душу. Скажем, 66-й сонет Шекспира поразительным образом совпадает с мыслями датского принца.

"Из всех героев Шекспира только Гамлет мог бы написать

шекспировские произведения".

В творении не может быть того, чего не было в самом творце. Шекспир мог встретить Розенкранца и Гильденштерна на улицах Лондона, но Гамлет родился из недр его души, а Ромео вырос из его страсти. Человек меньше всего бывает самим собой, когда он говорит от себя. Дайте ему маску, и он станет правдивым.

Суть Гамлета - бесконечность духовных исканий Шекспира, все его "быть или не быть?", поиски смысла жизни среди ее сквернот, осознание абсурда бытия и жажда его преодоления величием духа. Множество Гамлетов - суть человеческих исканий, всякий нашедший перестает быть Гамлетом, жизнь продолжается...

Гамлетом Шекспир выразил свое собственное отношение к миру, и, судя по Гамлету, это отношение отнюдь не было радужным. В "Гамлете" впервые зазвучит мотив, характерный для Шекспира "после 1601 года": "Из людей меня не радует ни один; нет, также и ни одна".

Близость Гамлета Шекспиру подтверждается многочисленными вариациями на тему принца датского: Ромео, Макбет, Викентий ("Мера за меру"), Жак ("Как вам это нравится?"), Постумус ("Цимбелин") двойники Гамлета.

Мощь вдохновения и сила мазка свидетельствуют о том, что "Гамлет" стал выражением какой-то личной трагедии Шекспира, каких-то переживаний поэта в момент написания пьесы. Помимо прочего, в "Гамлете" выражена трагедия актера, который спрашивает себя: какая роль важнее - та, что он играет на сцене, или та, что он исполняет в жизни. Видимо, под влиянием собственного творения поэт задумался и о том, какая часть его жизни реальнее и полнее поэта или человека.

Если Шекспир - сконденсированная действительность, то Гамлет сконденсированный Шекспир. Гамлет - автопсихоанализ Шекспира: "Гамлет есть раскрытие сокровенного смысла шекспировского творчества". Видимо, в жизни Шекспиру часто приходилось вести себя так, как вел Гамлет - отсюда такая проникновенность.

В чем подвиг Гамлета? В р_а_с_к_р_ы_т_и_и с_т_р_а_ш_н_о_й

п_р_а_в_д_ы.

Гамлет - это парадигма, итог культуры и творческая неудача Шекспира одновременно. Итог как очеловечение, неудача - как расчеловечение человека.

В сцене с черепами Гамлет тоже пытается разгадать, что жило в

этих пустых теперь костяных коробках.

Первый череп заставляет его колебаться: может быть, в нем жила

душа политика, пытавшегося обмануть самого Бога, или придворного,

льстиво спрашивающего о здоровье, или, наконец, человека рангом

пониже, ждущего подачки. Глядя в глазницы второго черепа, Гамлет видит

его содержимое с полной ясностью: это ростовщик, отдававший деньги в

рост, человек, живший куплей и продажей. И рука отшвыривает череп. Но

вот третий, встреченный ударом заступа могильщика: это череп

талантливого шута, гайера, чьи шутки осмысляли сумеречную жизнь людей.

Гамлет медлит расстаться с этим третьим ящиком с загадкой. Если

слушаться подсказа интуиции, то нельзя не увидеть в этой замечательной

сцене самого Шекспира, ищущего себя по трем черепам. Потому что

загадка о Шекспире существовала уже и для самого Шекспира. Как и для

всякого мыслящего человека. Потому что мыслить - это и значит

спрашивать себя: кто я?

ПОСЛЕДНИЕ ПЬЕСЫ

- Будь это знаком гения, - сказал он, - гении шли бы по

дешевке в базарный день. Поздние пьесы Шекспира, которыми так

восхищался Ренан, проникнуты иным духом.

- Духом примирения, - шепнул проникновенно

квакер-библиотекарь.

- Не может быть примирения, - сказал Стивен, - если прежде

него не было разрыва.

Джойс

До XX века шекспироведы придерживались той точки зрения, что последние пьесы свидетельствуют об ослаблении творческих сил Великого Барда, утрате глубины характеров и снижении художественных средств. Будто бы это просто развлекательные пьесы, в которых нет ни иносказаний, ни философии, ни символов - в лучшем случае сказки. Стрэчи писал, что самому Шекспиру к этому времени стало скучно. Ему надоели люди, надоела жизнь, надоела драма, надоело практически все, кроме поэзии и поэтической мечты.

Сегодня мы знаем иное: последние пьесы - не слабости, а итоги Бессмертного Уильяма, венец его духовной эволюции, мистический катарсис, очищение, проникновение, постижение последних глубин. Последние пьесы наиболее мифологичны, ибо высшая мудрость - это трансцендентность.

Шекспир, когда ему не удалось увидеть человеческую жизнь, как

четкое, упорядоченное и удовлетворяющее единство, обратился для

передачи своего нового образного постижения жизни к мифу.

Цель мифа - показать то, что не может быть показано с помощью

чисто человеческих ситуаций: его функция - передать в той мере, в

какой это возможно, божественное и человеческое.

Миф - единственный способ проникновения "по ту сторону реальности", в трансцендентность жизни. Удалось ли такое Шекспиру? По мнению Д. Джеймса нет. Он считал, что в попытке создать собственный миф Шекспир, как затем Ките и Вордсворт, потерпел неудачу, ибо это "слишком тяжелая задача для одного ума, даже такого, как шекспировский". Это - не вся правда. Возможно, всеобъемлющий миф не творится в одиночку, но вопрос в другом: свойственно ли Шекспиру мифотворчество? удалось ли ему передать трансцендентную мистику жизни и смерти? проник ли он в последних пьесах "по ту сторону бытия"? Если говорить об эзотерии, то - нет, если же - об экзистенциальном чувствовании бесконечного ничтожества человеческой жизни и стоицизме человеческой мудрости, возвышающейся над абсурдом бытия, то - да...

А вообще суть даже не в мифологичности "Зимней сказки" или "Бури", неотделимости мифологического и реального, невероятного и достоверного. Достоверность достигается и подчеркивается тем, что сами действующие лица постоянно говорят о невероятности происходящего.

По мнению Бетелла, обращение к фантазиям так называемой романтической драмы вызвано тем, что в своей вселенной Шекспир находил место для всего естественного и сверх-, для провидения, которое руководит человеком, для чуда, таинственного импульса к добру или злу - для всего необъяснимого, стоящего над естественными страстями, над общественными установлениями, над реальным миром вещей.

Творчеству Шекспира свойствен не дуализм, а перспективизм - вся широта жизни, простирающейся между злом и добром, силой и слабостью, безнадежностью и надеждой, бурей и музыкой. Я не разделяю авторитетных мнений об эволюции Шекспира от бури к музыке, от неистовства плоти к духовной красоте и любви: "Символика бури и шторма ранних великих трагедий уступает здесь место новой, мистической символике в музыке, которая предваряет финальное жертвоприношение любви".

Поздний Шекспир отличается от раннего лишь осознанной мудростью и углубленной духовностью, а не упрощением жизни до торжества духа и любви. В "романтических пьесах" Шекспир не одухотворяет, а синтезирует все свои темы и открытия, усиливая доминирующую первооснову своего творчества религиозность, мистичность, призрачность, трансцендентность. Последние пьесы Шекспира - мистические прозрения в форме романтического мифа (А. Харвуд), символические средства выражения глубоко личного прочтения жизни (Ф. Траверси).

В "Перикле", "Цимбелине", "Зимней сказке", "Буре" силы зла не теряют своего могущества до такой степени, чтоб говорить о "потере бури и возрождении в звуках музыки". "Цимбелин" и "Буря" не упрощают, а проявляют жизнь: рядом с бурей и музыкой, злом и добром, возникает "универсальная тайна жизни, которая только сон". Это не тема тщеты - это щемящая тема человеческой судьбы, бесплодности человеческого страдания, мистики смерти. Это не "обретение утраченного", а "постижение наличного": иллюзорности величия и силы...

Трагизм жизни - неотъемлемая ее часть. Мудрость - достойное и спокойное восприятие трагизма...

Мне представляется, что доминирующая в работах Райта, Джеймса, Тильярда оценка последних пьес Шекспира как очищения посредством страдания, обедняет трансцендентализм Шекспира. Ибо нет необходимости быть гением, чтобы, прожив достаточно долгую жизнь, не постичь той простой истины, что ничто не меняется, что человек приходящий и уходящий - тот же, что жизнь, простирается между безднами рождения и смерти и что своим явлением в жизнь даже гений в одиночку не способен радикально изменить ее фундаментальные свойства.

Да и надо ли их менять?..

Гениальность - в ином: в христианских символах преодоления зла искуплением, в очищении страданием, в гуманизме правды и полноты жизни. Поздний Шекспир не оптимистичен, а еще более правдив. В "Зимней сказке" и "Буре" много зла, их фантастический мир не менее мрачен, чем мир шекспировских трагедий. Единственное отличие от последних - победа христианских заповедей над силами мирового зла, мертвой природой и разбушевавшейся стихией. Слова Миранды о "прекрасном новом мире" не следует понимать буквально, имея задним умом в виду их буквальное совпадение с другим "прекрасным новым миром". Здесь же речь идет о прекрасном новом мире Христа.

Много сказано о предвосхищении Шекспиром маньеризма и барочной культуры и гораздо меньше о модернизме позднего Барда. Это плодотворная тема дальнейших исследований: Шекспир как предтеча Метерлинка, Манна, Джойса и Беккета. Так вот: все молодые начинают с модернизма. Шекспир кончил им. Модернизм - это его последние пьесы.

"БУРЯ"

Просперо. Чего ж ты хочешь от меня?

Ариэль. Свободы!

Шекспир

Что есть "Буря"! Прихотливая фантазия или глубинная философия жизни, каприз воображения, игра ума или драма идей, волшебная сказка для придворных празднеств или выдающийся символистский опыт, аллегорическое средневековое моралите или модернистское творение великого ума? Отказ от магии во имя жизни? Обретение нравственного мира взамен мира волшебного?

"Буря" - произведение религиозно-мистическое и сверхреалистическое, отвлеченно-абстрактное и глубинно-жизненное, фантастическое и суперреальное, отражающее всю широту духовного спектра Лебедя Эйвона - от созерцателя-эскаписта в зрелости до реалиста-активиста в молодые годы. "Буря" в равной мере отражает и кризисные настроения умудренного жизнью Шекспира, и - остатки мечты.

В эпилоге пьесы, в заключительных словах Просперо в сочетании с

грустью и упованием на "силу молитвы" звучит мотив грядущей его

бездеятельности, пассивности".

С присущим ему художественным даром Шекспир наделял условные характеры сказочных персонажей всей полнотой человечности, делая мифический мир "Бури" более реальным, чем драматический мир "Гамлета" или "Отелло".

Многообразие Бури открывает невиданные возможности расстановки акцентов, позволяя делать главным героем любого персонажа - от Просперо и Ариэля до Калибана.

...странности и противоречия "Бури" не нуждаются в каком-нибудь

логическом объяснении, а являются самой сутью пьесы, сознательно или

бессознательно введенными в произведение... чудеса в "Буре"

одновременно и необычны, и напоминают реальный опыт - как будто

увидены в полусне: сам остров совмещает черты необыкновенной и

знакомой природы; действующие лица как бы наполовину погружены в

другой мир; Просперо - и волшебник, и реальный герцог; природа и

реальна, и фантастична; Антонио и Себастьян и подлинно остроумны, и

вульгарны, глупы, злы; встреча Фердинанда и Миранды странно

бесцветна и полностью очаровательна; Калибан и жесток, и чувствителен

к красоте и т. д... при рассмотрении пьесы все время приходится

употреблять слова "полу", "странно", "необычно". В зрителе постоянно

поддерживается ощущение того, что действие колеблется между

реальностью и нереальностью. А в свадебной маске спутанность реального

и нереального достигает кульминации: "маску представляют исполни гели,

которые играют духов, играющих актеров, которые играют мнимых богинь и

крестьян". И, наконец, в монологе Просперо о жизни-сне "почва

окончательно убрана из-под наших ног": пьеса здесь "полностью лишает

нас уверенности в реальности, мы дезориентированы, и "круг темноты,

нереальности продолжает расширяться, охватывая аудиторию,

распространяясь за стены театра, поглощая дворец, и церковь, и,

наконец, весь мир. Просперо как бы колеблет перед нами сцену и тем

самым набрасывает чары сомнения на всю землю".

Такое сочетание привычного и невероятного, реального-нереального,

удаленного-близкого свидетельствует о бессознательном туманном

скептицизме Шекспира. "Как будто вторая волна скептицизма прошла над

поэтом". Шекспир "как будто говорит: я видел это, и это, и это. Вы

получаете его таким, каким я его нашел. Интерпретацию я оставляю вам".

М. Уэбстер увидела в "Буре" множество тем - от злоупотребления властью до поиска свободы, от отражения абсолютных истин о мире до христианских идей искупительного испытания, возмездия, воскрешения из мертвых.

Д. Джеймс считал неопределенность "Бури" глубоко продуманным и принципиальным качеством пьесы, которую можно рассматривать как сон Просперо... "можно представить себе, что Просперо не покидал Милана, но удалился от дел, занялся наукой и передоверил управление брату, однако его начали тревожить дурные предчувствия, которые и приняли форму сна. Этот сон мы и видим на протяжении всей "Бури".

"Буря" - смутное постижение новых истин о мире, метафизических и

трансцендентальных. "Если то, что охватывает наши жизни, - это тьма

сна, то не является ли наша жизнь грезой, от которой мы пробудимся,

чтобы видеть реальность несравненно более удивительной, чем может

вообразить человеческий ум..." Шекспир чувствует таинственное и

непостижимое, остров в "Буре" - это воплощение смутных представлений

Шекспира о человеческом существовании, которое окружено морем, остров

же мал и беззащитен перед лицом безграничной и неведомой силы, и сон

"является суммарным символом человеческой жизни".

Дауден, Тильярд, Стречи, Т. Спенсер считали доминирующими темами "Бури" приятие и примирение. "Буря" - это "возрождение, возврат нормальной человеческой природы после того, как она очищена от зла". Клиффорд Лич доказывал, что к концу жизни под влиянием пуританской этики Шекспир занял "новую моральную позицию" с явным привкусом квакерства, результатом чего стала поляризация зломерия и добродетели и следование концепции воздаяния: в Цимбелине он умерщвляет зло и вынуждает страдать кающихся грешников.

Конечно, пуританский импульс стареющего Шекспира выражен значительно слабее, чем стареющего Толстого, но ведь и возраст не тот: приближение смерти модифицирует творчество гениев, внося в него момент приуготовления к встрече с Небом и отчета перед ним.

В отличие от Толстого, Шекспир сознавал тщетность обуздания страстей человеческих. Это, по мнению Лича, рождало чувства усталости и трагизма, пронизывающие "Бурю". Последняя пьеса - выражение великой усталости от сознания того, что после огромных усилий и самообуздания все оказывается тщетным - мир остается таким же, как и прежде.

"Буря" - итог человековедения Шекспира: все возможные образчики человеческой природы, все человеческие типы - от животного до ангельского, все возможные пропорции со всеми сочетаниями Бога и дьявола.

"Буря" опирается на слияние жанров волшебной сказки, пасторали и

театра масок, объединяемых преобладающей в них символикой

мифологической метаморфозы. Действие пьесы сосредоточено исключительно

на "волшебном" острове, который в русле мифологической традиции

отождествляется с "загробным миром" или "обетованным краем". Его

амбивалентный смысл наиболее отчетливо раскрывается в противоречивых

взглядах Гонзало, который, с одной стороны, увидел в нем страну

несбыточной мечты, с другой - "ужасный край мученья, тревоги, тайны,

изумленья".

У. Найт обнаружил в "Буре" своеобразный синтез поэтических открытий Шекспира, повторение его главных тем. Но главная проблема - природа свободы человека. Свобода - ключевое слово, подсознательно тревожащее творца: free, freedom, liberty, to set free, to release, to disharge...

"Свободны мысли наши!" - орет пьяный Стефано. "Пусть на земле везде царит свобода, а мне при - вольно и в такой тюрьме!" - восклицает влюбленный Фердинанд; "Ликует сердце, словно пленник, отпущенный на волю", - выражает он свой восторг, узнав, что любим Мирандой. "Я больше к ним не питаю зла. Освободить ты должен их", - прощает своих врагов Просперо. И последнее слово в пьесе - "free".

Мы не любим об этом говорить, но свобода - краеугольное понятие христианства. Почти не утрируя, можно сказать, что само учение Христа возникло как попытка решения проблемы человеческой свободы. Человек свободен в грехе, но не свободен в добре - таково решение этой проблемы...

Буря - миф о свободе, персонализация всевозможных степеней свободы - от духовной свободы Ариэля до животной - Калибана. Среди этих свобод анархически - эйфорическая свобода Стефано и Тринкуло, прославляющая беспорядок. Эта свобода в чем-то противоположна регламенту утопии и чем-то напоминает девиз телемской обители "делай, что хочешь".

К чему привела свобода Калибана? К желанию обесчестить дочь своего благодетеля, к жажде мести, к невероятной жестокости. Вот она - эта свобода:

"Ему ты череп разможжи поленом. Иль горло перережь своим ножом.

Иль в брюхо кол всади", - поучает ставший "господином самому себе"

Калибан. - "Ударь его еще. Я скоро буду сам колоть его".

Дать свободу невежественной массе, - демонстрирует Калибаном Шекспир, значит освободить варварство, насилие, животность, бесчеловечность. Калибан - ответ Шекспира на Телемскую обитель Рабле.

Решая проблему свободы с помощью Телемской обители, Рабле или не задумывался о соотношении личной и коллективной свободы, или, глубоко осознав это соотношение, писал гротеск на свободу. "Вся жизнь их была подчинена не законам, не уставам и не правилам, а их собственной доброй воле и хотению... Если кто-нибудь из мужчин или женщин предлагал: "Выпьем!" - то выпивали все; если кто-нибудь предлагал: "Сыграем" - то играли все..." Что это - едкая сатира или утопическая свобода стада? Делай, что хочешь, как "делай, как я!". Провидение зла тоталитарности или наивность? Трудно себе представить, чтобы живописец добра Рабле и особенно живописец зла Шекспир не задумывались о свободе одного, несущей обыдливание другому. Трудно себе представить, чтобы если не Рабле, то Шекспир, этот виртуоз на поприще человеческой природы, полагался на свободного человека, ничем не стесненного в своих порывах, как на источник добра в мире. Ренессанс и Просвещение действительно уповали на волшебство свободы. Тот же Рабле считал, что "людей свободных... сама природа наделяет инстинктом и побудительной силой, которые постоянно наставляют их на добрые дела". Но мог ли так думать Потрясающий Копьем, трагическое начало творчества которого - противоречивость натуры человека, грандиозного в зле? Мог ли он упрощать свободу до свободы добра человеческого?

Свобода Шекспира полифонична - это широкий спектр человеческих свобод, нет - континуум, пролегающий между экзистенциальной свободой Ариэля и каннибализмом тоталитарной свободы Калибана. "Буря" - предостережение об опасности "освобождения".

Почему Антонио и Себастьян замышляют убийство законного государя Алонзо? Почему Калибан организует заговор против Просперо? Почему даже пьянчуга Стефано стремится стать королем, издавая нечленораздельные вопли о свободе? Все они учуяли тлетворный запах свободы... Борьба за власть как борьба за свободу во зле - вот до каких тайн дотянулся Шекспир в Буре!

Даже Ариэль - символ чистой духовности человека и персонификация неуловимых духовных и поэтических движений человеческой души, - требуя не просто свободы, но своей свободы, ограничивает свободу другого. "Свобода Просперо невозможна, если на свободе Ариэль". "Свобода одного человека зависит от принуждения другого". В сущности, мысль Шекспира тождественна идее отцов церкви: добро требует принуждения. Даже духовность человека необходимо принуждать к добру.

Ариэль - символ экзистенциальной, внутренней свободы. "Он безразличен к чему-либо, кроме своей свободы". Ариэль - без пяти минут Киркегор. У Шекспира есть и киркегоровская фраза: "свободны мысли наши", вложенная, правда, в уста далеко не киркегоровского персонажа.

Борьба за власть, которую ошибочно принимают за основной мотив пьесы, это демонстрация Шекспиром человеческой "свободы" накануне века Просвещения с его "свободой, равенством, братством"...

Я. Котт считал ключевой идеей "Бури" осознание Шекспиром трагедии и краха гуманизма: On whom my pains. Humanly taken are all lost, quite lost. Мои труды, моя человечность - все потеряно, полностью потеряно. Человечность не в силах пересилить бесчеловечность калибанов, она бессильна устранить зло, даже воспрепятствовать ему. Ф. Фергюссон и Ф. Кермод видели в "Буре" призрачность эфемерной мечты, раскрывающую все зло цивилизованного мира.

Сказочность "Бури" - это символизм Метерлинка, условность персонажей форма углубления человеческих характеров, волшебный остров - грандиозная лаборатория модернизма. "Буря" - одно из самых замечательных модернистских произведений в человеческой культуре, где Калибан - дьявольское, а Просперо - божественное начала человека, Ариэль - первый из ангелов, а Миранда невинность и небесная невеста, где тонущие в житейском море человеческие души символизируют внутреннюю жизнь человека.

В Просперо интегрированы Шекспиром выдающиеся деятели - Ричард II, Эдгар, Кларенс, Орландо, в Калибане - звериное начало, выраженное в Фальстафе, Основе, Клюкве, Джеке Кеде, Терсите, Ричарде III.

Просперо - сам Волшебник из Стратфорда, прощающийся с собственной "магией" - поэзией, верой, надеждой, утопией, опорой на разум.

Просперо управляет не только пьесой, но и всем шекспировским

миром. Непроизвольно занимая место самого драматурга, Просперо иногда

и говорит голосом как бы самого Шекспира.

Отрекся я от волшебства,

Как все земные существа,

Своим я предоставлен силам...

Если Просперо - сам Шекспир, то надо отдать должное самокритичности поэта. Это вовсе не мягкий и милостивый хозяин, а суровый и даже жестокий человек, знающий, что нужна сильная рука, дабы держать в повиновении Калибана.

"Буря" - ответ Шекспира на гуманистические и просвещенческие ожидания, на грядущую пастушескую идиллию Руссо, на еще не написанную утопию Гельвеция, на всю культуру самообольщения и самообмана.

ФИЛОСОФИЯ ЖИЗНИ

Гораций, в мире много кой-чего.

Что вашей философии не снилось.

Шекспир

Шекспир не был последовательным мыслителем и учителем

человечества. У него было много идей, но не было необходимой

для философа системы. Большинство мыслей его герои

высказывают некстати и вне связи с "целью". У него слишком

много ненужных общих рассуждений.

Оруэл

Так ли это? Да, Шекспир не был учителем, это точно. Да, у него не было системы, это не подлежит сомнению. Но у скольких великих философов была система, но не было жизни? Сколько изобретено философских систем снов, миражей, фикций, фальсификаций, систем тщательно продуманной лжи?

В "Ромео и Джульетте" ясно говорится о двойственности природы и

несоответствии видимости предмета его сущности. Ученый монах Лоренцо,

держа в руке красивый цветок, размышляет:

Нет в мире самой гнусной из вещей,

Чтоб не могли найти мы пользы в ней.

Но лучшее возьмем мы вещество,

И если только отвратим его

От верного его предназначенья,

В нем будут лишь обман и обольщенья...

...Вот так и в этом маленьком цветочке'

Яд и лекарство - в нежной оболочке;

Его понюхать - и прибудет сил,

Но стоит проглотить, чтоб он - убил.

В "Венецианском купце" Бассано, решая проблему выбора, заявляет:

Внешний вид от сущности далек:

Мир обмануть не трудно украшеньем;

В судах нет грязных, низких тяжб, в которых

Нельзя бы было голосом приятным

Прикрыть дурную видимость. В религии

Нет ереси, чтоб чей-то ум серьезный

Не принял, текстами не подтвердил.

Прикрыв нелепость пышным украшеньем.

Нет явного порока, чтоб не принял

Личину добродетели наружно.

Трусы прикидываются храбрыми, уродливые приобретают искусственную

красоту, ничтожества окружают себя торжественной пышностью. Все это

Личина правды, под которой

Наш хитрый век и самых мудрых ловит.

Шекспир - художник-мыслитель. Часто мыслитель берет верх над художником. "Лирика Шекспира преимущественно медитативна. Ее содержанием является не только и не столько описание чувств, сколько размышление о природе многих явлений жизни".

Философия жизни Барда, выраженная в знаменитом 146-м сонете, - сама жизнь, любовь к жизни, полнота жизни:

Божественную будущность лови,

Не дорожи непрочною красою.

У жадной Смерти этим вырвешь нож,

И, Смерть убив, бессмертье обретешь.

Философия Шекспира - плюрализм, принципиальное отрицание всех видов догматизма. Трагедии Шекспира - это философия жизни в образах, человековедение в страстях. Как писал Зиммель, вся метафизика его героя заключена между ступней и телом. "Отелло", "Лир", "Макбет", "Кориолан", "Антоний и Клеопатра", "Тимон Афинский", "Мера за меру", все философские пьесы - демонстрация мощи человеческих страстей, торжества волевого начала, разрушения человеческого сверхчеловеческим. Это - упреждающее человековедение: "взгляд Шекспира на человеческую жизнь выходит за пределы того, что он мог получить от своего времени". Шекспир потому и "принадлежит всем временам", что его человековедение - вечно.

Согласно Ф. Траверси, зрелость приобретается, с одной стороны, ценой дисгармонии и страдания и, с другой, - ценой углубления в недра жизни. Ну, а недра жизни - это все та же боль...

В отличие от Донна, в своей Анатомии мира спасающего душу от червей и безбожников. Шекспир, говоря словами Гамлета и Горацио над могилой Офелии, приходит к выводу, что все, что останется от человека, - это бренная плоть, которая так или иначе пойдет на потребу жизни, - глиной и землей, которой будут латать стену овечьего загона.

Философия позднего Шекспира безрадостна. Будущее не менее мрачно, чем настоящее. Смена времен не сулит перемен: вослед за горьким прошлым грядет темное будущее. Согласно Достоевскому, Шекспир принадлежит времени, когда древняя гармония была разрушена и в обществе воцарился хаос. Поэтому "Шекспир поэт отчаяния".

Гонзало в "Буре", следуя мировой линии Гесиода, касательно ушедшего в прошлое "золотого века", почти дословно повторяет сентенции Монтеня о падении человечества. Последние пьесы умудренного Вила настойчиво внушают мысль о росте произвола и насилия, о прогрессе наоборот.

Мы любим разглагольствовать о ренессансном оптимизме, забывая, что философский скепсис, унаследованный барочной культурой, Мандевилем, Свифтом, сентименталистами, романтиками, Шопенгауэром, Киркегором, корнями уходит в средневековое мировоззрение, в философские идеи Монтеня, в художественное творчество Шекспира.

То, что в творчестве Дж. Джойса часто принимает форму гротеска и

пародии, в эпоху Шекспира находилось в процессе становления.

Для героев Шекспира целенаправленная человеческая деятельность нередко лишь свидетельство тщетности человеческих усилий в борьбе с неумолимым роком.

О Случай, как тяжка твоя вина!

Предателя склоняешь ты к измене,

Тобою лань к волкам завлечена,

Ты предрешаешь миг для преступленья,

Закон и разум руша в ослепленье!

В пещере сумрачной, незрим для всех,

Таится, души уловляя. Грех!

Ты на разврат весталок соблазняешь,

Ты разжигаешь пламенную страсть,

Ты честность и доверье убиваешь,

Ты дев невинных подстрекаешь пасть,

Хула ль, хвала - твоя всесильна власть!

Вор и насильник, с хитростью во взоре,

В желчь превращаешь мед, блаженство - в горе!

Если Ренессанс действительно оптимистичен, то Шекспир - самый антиренессансный поэт, противопоставивший ренессансным идеалам правду жизни. Эта правда не исчерпывалась беспросветным отчаянием, но демонстрировала неразрешимое противоречие между идеалом и действительностью. Но ведь и современные модернисты, включая Джойса и Беккета, пародируя Шекспира, в конечном счете преследуют цель терпеть мир, а не спасать его.

Интересно в этом смысле отношение к "шекспировскому материалу"

Олдоса Хаксли, особенно в его романе "Прекрасный новый мир". После

блистательного описания трагикомических результатов технократического

прогресса Хаксли ставит проблему жизненной необходимости гуманитарной

цивилизации. Выход из духовной трагикомедии писателю представляется не

в будущем, а опять-таки в мире Шекспира. Нечеловеческому цинизму

Мустафы Монда противопоставляется Шекспир, всеми забытый, запрещенный,

запертый в сейфе Уильям Шекспир.

Сам Шекспир тоже был склонен видеть "золотой век" позади. В "Генрихе IV" мы постоянно ощущаем контраст между этим воображаемым прошлым и лишенным всякой героики настоящим.

ШЕКСПИР КАК ЭКЗИСТЕНЦИАЛИСТ

Рассудка нет и мне спасенья нет.

Безумствую неистовый, несчастный;

Слова мои и мысли - дикий бред,

Ни разуму, ни правде не причастный.

Шекспир

За преданность награда мне одна

Навечно мною боль обретена.

Шекспир

Когда говорят, что Шекспир видел больше, чем пони - мал, тем самым высокомерно умаляют мощь его разума, бессознательно впадая в заблуждение "университетских умов" его времени, ставивших Оксфорд выше харизмы. Шекспир не строил концепций, но его философия жизни и философия человека предвосхитили глубочайшие философские сочинения. Так что не Бэкон "писал" пьесы Шекспира, а Шекспир мог написать сочинения Бэкона. Слова А. Руге о том, что Шекспир "не имел философской системы", верны лишь в том отношении, что философия жизни бессистемна - как сама жизнь. Шекспира можно по-разному толковать, но с ним нельзя спорить, говорил Михоэлс, ибо, в конечном счете, он всегда оказывается прав. Ибо за правдой Шекспира - жизнь.

Пред великим английским поэтом восстали труднейшие проблемы

жизни, ответом на которые и были его произведения. Чем ужаснее

представлялась ему действительность, тем настоятельнее чувствовал он

потребность понять все то, что происходило вокруг него. Тот пессимизм,

о котором так приятно разговаривает Брандес, для Шекспира был не

теоретическим вопросом, которому он посвящал часы досуга, а вопросом

существования.

Джордж Рейнолдс в своем "Веке человеческом" собрал философские высказывания Шекспира о смысле и цели жизни - и что получилось? Получился вполне современный экзистенциальный спектакль-сюита.

Шекспира характеризует не неохватный кругозор, а невероятно глубокое чувство драматизма жизни. Именно это проникновение в "зазор бытия" обеспечило ему неувядаемость. Все, что написали ученые XVI-начала XVII века, сегодня безнадежно устарело; все, что сказал Шекспир о жизни и человеке, сегодня еще не понятно до конца.

Все мерзостно, что вижу я вокруг, пишет Шекспир в 66-м сонете.

Бесплодны все мне кажутся дела на этом свете, говорит Гамлет.

Мир - дикий сад, заросший сорняком, свидетельствует поэт.

Изнанка мира - тошнота, к такому выводу приходит Шекспир за 350 лет до Сартра.

"Ричард III" вполне мог быть написан в XX веке, во всяком случае - это образец глубоко трагедийного видения истории с ее "гениальными злодействами" и ненасытным стремлением "героев" к власти, но в еще большей степени образец обыденности зла.

Как выяснил В. Кауфман в книге "От Шекспира до экзистенциализма", поэту в исключительной мере присуще чувство трагизма существования. Это чувство та сила, что движет его пером.

Трагизм жизни, передаваемый творчеством Шекспира, считает Д. Д. Уилсон, это страдание самого Шекспира, преломленное его искусством. Настроения пьес - это настроения их автора: Шекспир родствен скорее Китсу и Достоевскому в их приверженности к Via dolorosa, чем к невозмутимому олимпийцу и чудовищному эгоцентристу Гете.

Потрясающие картины душевных мук, терзающих человека, вечная компонента шекспиризма. Осознав себя как личность, человек осознает и зло, коренящееся в себе, и свое одиночество в мире, и холодное безразличие пустых пространств.

Глубочайший источник трагического Шекспир находит в противоречиях, возникающих из высокого развития личности.

Высокий дух, духовные стремления людей, предвосхищает Шекспир Музиля, не менее опасны, чем зверство: зло коренится не только в недрах материи, но и в глубинах духа - отсюда трагедия Гамлета. Из стремления к добру возникает не меньше зла, говорит Шекспир, чем из злокозненности. Благородный разум приводит Гамлета и Брута к крови. Всякий раз, когда добро исторгается не из души, а из холодного разума, оно рождает зло. Главная мысль шекспировского экзистенциализма: благими намерениями рассудка устлана дорога в ад - идея, по сей день не усвоенная благодетелями человечества.

Эта мысль обыгрывается и с другой стороны. Чтоб добрым быть, я должен быть жесток, говорит Гамлет. Гамлет - человек, осознавший зло и страдания, которые оно причиняет, - заключает, что добро должно быть с кулаками.

Брут и Отелло, Лир и Антоний, Кориолан и Тимон - экзистенциалы человеческой свободы и человеческой ответственности. Шекспира глубоко волновало соотношение "я" и "они", и почти все его трагедии персонифицированные экзистенциальные драмы о трагической вине и ответственности личности.

Как у Фауста Кристофера Марло, у Шекспира свобода человека демонична, она таит в себе гибель - Гамлета, Макбета, Кориолана, Отелло, Лира.

Шекспир чувствовал опасность свободы неукорененного человека, открывающей жуткие перспективы для реализации бесчеловечности. Несвоевременная свобода - путь в ад. Такова одна из главных идей "мрачных трагедий" Шекспира.

В философии Ясперса наличествует богатое смыслом понятие Gehause, скорлупы. За сотни лет до профессионального экзистенциалиста Шекспир пытался расколоть скорлупу бытия и добраться до ядра вещей.

У него присутствует и формула экзистенциализма:

"быть тем, что ты есть", "A am what I am. Be that hou knowst thou art". Я-то, что я есть, будь тем, что ты есть, пусть они будут тем, что они есть. Человек Шекспира ответствен за свой выбор. Доминанта шекспировской трагедии - "трагика утраты своего я".

В "Буре" произнесена даже ключевая фраза Киркегора:

"И мой удел - отчаяние" ("And my ending is dispair"). Дабы не поганить наши кристальные души, эта фраза "выпала" из всех шекспировских переводов эпилога.

Философия жизни Шекспира - призрачность жизни...

Мы созданы из вещества того же,

Что наши сны. И сном окружена

Вся наша маленькая жизнь.

Вершина экзистенциализма Шекспира - не в осознании дисгармонии мира и трагизма бытия, а в спокойствии духа, осознавшего абсурдность и тщету жизни, в стойкости человека перед трагизмом существования. Последние пьесы Шекспира и есть мудрость человека, проникшего в сердцевину Gehause и не отрекшегося от жизни. Экзистенциализм Великого Барда - в мужестве смотреть в лицо действительности без иллюзий и утешений, в приятии абсурда и решимости противостоять ему.

ЧЕЛОВЕК

Что развивается в трагедии? Какова цель ее? Человек и

народ. Судьба человеческая, судьба народная. Вот почему

Шекспир велик.

Пушкин

Шекспир это пророк, посланный Богом, чтобы возвестить нам

тайну, о человеке, души человеческой.

Достоевский

В драмах Шекспира начало и конец всему - человек.

Аникст

Шекспир уловил то подспудное, невысказанное и задолго до Свифта "возвестил нам тайну о человеке" - ту тайну, которую позже и с еще большей глубиной постигли Достоевский, Кафка и Джойс. Человеческие фикции знатока человеческого сердца и отношений между людьми - это глубина человеческой достоверности, человеческой многозначности, беспощадность человеческой правды. Человечность Шекспира - живость его героев.

Достаточно только вспомнить этого глупого старика Лира, большого

ребенка Отелло, упрямого и гордого школьника Кориолана, слабого

Гамлета, с его коротким дыханием и тучностью, эпилептика Цезаря,

глухого на одно ухо, суеверного, тщеславного, непоследовательного и,

несмотря на это, обладающего несомненным величием.

Человечность - не только слабость, но еще непоследовательность, немотивированность, противоречивость, амбивалентность. Таковы все герои Шекспира - от Гамлета "в хаки" до музыкального Калибана.

Формула человековедения Шекспира - "нет в мире виноватых" (как, впрочем, и невиновных). У него редки герои, не вызывающие сочувствия. Покаяние и искупление играют если не определяющую, то значительную роль. В "Генрихе V" король говорит: "Некоторая часть добра есть в дурных вещах, людям надо внимательно извлечь ее". А старик в "Макбете" идет дальше: "сделать добро из зла и друзей из врагов".

Шекспир - мастер человеческих темпераментов и человеческих страстей. "Шекспир - темперамент самый сильный, на какой человеческий организм способен". Без сильных страстей Шекспира не существует. Страсти человека сильнее Рима и всех земных царств. Объясняясь Клеопатре в любви, Антоний говорит:

Пусть в Тибре сгинет Рим

И рухнут своды вековой державы!

Мое раздолье здесь. Все царства - прах.

Земной навоз - заслуженная пища

Зверям и людям. Жизни высота

Вот в этом. (Обнимает Клеопатру.)

То есть в смелости и страсти.

А в них - я это кровью докажу

Нам равных нет.

Даже природные стихии Шекспиром очеловечены: символы разбушевавшейся природы переплетены с разгулом человеческой страсти.

Сравнивая Шекспира и Леонардо да Винчи, имярек говорил о двух зрениях духовном и физическом, нутре человека и его внешней форме.

Могучий творец человеческих характеров, он переоценивал сознание

и особенно осознание человеком собственных поступков. Гамлет, Макбет и

Лир выкладывают нам все, что они знают о себе, и если мы угадываем в

них много, чего они сами о себе не знают, то это уже заслуга не

Шекспира, а Фрейда, Юнга или Фромма, научивших нас разрушать

интимность.

Жизнь - это сказка, рассказанная идиотом, сказка, полная смятения

и ярости и лишенная всякого смысла. Это говорит Потрясающий Копьем

устами Макбета. А в "Юлии Цезаре" над телом убитого императора он

говорит: Возмущенная природа может воскликнуть: "Это был человек!

Когда же придет другой?" Нет, решительно, у Англии был поэт, и мы

зовем его Шекспиром, хотя и не знаем, откликался ли он на это имя.

Вслед за Данте Шекспир повернул глаза "вовнутрь" человека. На это впервые обратил внимание Гете. У Шекспира важен не внешний антураж, а именно "невидимое" и "бестелесное" - внутренняя суть человека, постигаемая не столько рассудком, сколько интуицией.

Согласно свидетельствам профессиональных психологов, Шекспир был бессознательным бихевиористом: он знал тончайшие особенности и мотивы человеческого поведения - задолго до того, как они стали известны науке.

Главное в человеке - личностное начало, духовность. Вклад Шекспира в мировую культуру - демонстрация развитой человеческой личности. Личностное начало само по себе не есть добро или зло: из личностей выходят и Гамлеты, и Тимоны, и Кориоланы, и Ричарды...

Интернациональность Шекспира не в том, что он включил в круг своего творчества все страны Европы - от Португалии до Татарии, но в том, что его герои все - человечны.

Важнейший элемент поэтической мысли Лебедя Эйвона - неувядаемая живость, вечность, непреходимость, всечеловечность. Это прежде всего относится к описанию человеческих качеств, не знающих времени и места.

Тупой разгул на запад и восток

Позорит нас среди других народов:

Нас называют пьяницами, клички

Дают нам свинские; да ведь и вправду

Он наши высочайшие дела

Лишает самой сердцевины славы.

Бывает и с отдельными людьми,

Что если есть у них порок врожденный

В чем нет вины, затем что естество

Своих истоков избирать не может,

Иль перевес какого-нибудь свойства,

Сносящий прочь все крепости рассудка,

Или привычка слишком быть усердным

В старанье нравиться, то в этих людях,

Отмеченных хотя б одним изъяном,

Пятном природы иль клеймом судьбы,

Все их достоинства - пусть нет им счета

И пусть они, как совершенство, чисты,

По мненью прочих, этим недостатком

Уже погублены: крупица зла

Все доброе проникнет подозреньем

И обесславит.

Вечная тема "Гамлета", делающая его вечно злободневным, - торжество слепой силы зла.

При дворе задают тон такие ничтожные болтуны, как Полоний,

процветают еще более ничтожные людишки, как Озрик; здесь с

распростертыми объятиями встречают Розенкранца и Гильденстерна, всегда

готовых предать друга, а такие ограниченные и неуравновешенные натуры,

как Лаэрт, легко становятся орудиями преступлений. Теме господства зла

в обществе, начатой еще в первом монологе Гамлета (мир - "это

неполотый сад, который растет в семя. Лишь то, что по природе своей

отвратительно и грубо, владеет им"), подведен итог в монологе "Быть

или не быть". Говоря о "Бичах и насмешках жизни", Гамлет раздвигает

рамки непосредственно изображаемого в пьесе и упоминает

"несправедливости угнетателя, презрение гордеца, боль отвергнутой

любви, проволочку в судах, наглость чиновников и удары, которые

терпеливое достоинство получает от недостойных".

Люди во главе государства олицетворяют собой единство

человеческого и государственного организма. В шекспировской трагедии

они изображены как заживо разлагающиеся и обреченные. Клавдий - тайный

братоубийца, узурпатор и кровосмеситель - добился всего, чего хотел.

Уже в ранних хрониках, написанных молодым Уильямом, идет беспощадная война всех против всех. "Генрих VI" и "Ричард III" - не направлены против Макиавелли, а являются иллюстрациями к "Государю".

В дотрагический период следовать природе означало у Шекспира

служить добру. В трагический пери - од это означает поддаться самым

низменным инстинктам. Гамлет упрекает мать за то, что похоть в ней

оказалась сильнее памяти о возвышенной любви ее мужа.

Полный разгул низменной природы мы видим в "Короле Лире".

Гонерилья и Регана, Эдмунд и Корнуол - все повинуются своей природе

инстинкту, "аппетитам", как говорили тогда: дурное в них не просто

страсти, а побуждения, проистекающие из той "природы", которая не

признает ни долга, ни закона, ни морали.

Fair is foul, and foul is fair: прекрасное - гнило, а гнилое прекрасно. Грани добра и зла нет. Троил не знает, где кончается Крессида ангел и начинается Крессида - похотливая дьяволица. Он не знает, в чем сущность человека, изменчивого как Протей.

Совесть? А что это? Мозоль? Так я хромал бы... - заявляет Антонио в "Буре".

Таков уж от природы человек;

Потоком бедствий всяческих гонимый,

Не может быть он счастлив без того,

Чтоб к ближнему не проявить презренье.

"Краса вселенной", "венец всего живущего" оказался скопищем

пороков. Жадность, честолюбие, сладострастие, желание превосходства

над другими, деспотизм по отношению к неудачливым, к беднякам, ложь,

измена, неблагодарность - все это предстает в трагедиях Шекспира в

самых разнообразных проявлениях. Отношения между людьми, изображенные

в них, подтверждают ужасающий вывод Тимона:

Нет ничего прямого

В проклятых человеческих натурах,

За исключеньем подлости прямой.

Человек - это лицемерие, бесконечный спектр ханжества и маскировки. Видимо, Шекспир с особой пристрастностью относился к этому человеческому качеству, ибо герои - рупоры идей так ненавидели лицемерие, что предпочитали надевать маску равнодушия, чтоб их не заподозрили в сем пороке.

Тимон любил человечество, отдал ему все, что имел, но когда попал в затруднительное положение, никто не поспешил ему на помощь. В отличие от Алкивиада, Тимон - не мститель, а ушедший в схиму мизантроп. Алкивиад же макиавеллист, поэтому чернь преклоняется пред ним. Тимон - мыслитель, поэтому чернь видит в нем безумца.

Какова природа человека, таково и общество. Каким своим боком повернется человек, таким и будет мир, в котором он живет.

Как в эпосе или мифе, у Шекспира большинство убийств происходит в семье: "семья как бы стягивает внутри себя противоречия мира". История короля Лира - не история обновления семьи, а история человеческих отношений, миф об истории человечества.

Драмы Шекспира монументальны, ибо мифологичны. А монументальность мифа, в отличие от монументальности эпоса, - это монументальность человеческих глубин, монументальность вечности.

Трагедии Шекспира накануне века Просвещения предостерегали: люди слабы и подвержены дурным страстям, скрытны, жестоки, непоследовательны, способны на ужасные преступления - и дело не в просвещении, а в их внутренней сути, с просвещением слабо связанной. Дело в количестве духа, которого всегда недостает и который сам бездуховен...

МАССА

Позвольте

Всю правду говорить - и постепенно

Прочищу я желудок грязный мира.

Шекспир

"И порицание народа и его восхваление так же нелепо, как порицание и восхваление урожая".

Ибо народ - это ВСЕ и тоже - УРОЖАЙ.

Но есть народ, состоящий из единиц, а есть другая сторона народа неразличимая масса. О ней, об этой стороне, - а у народа много сторон, речь. Мы так напреклонялись перед народом, что давно пора отдать должное этой далеко не последней его стороне-мраку, лежащему во мраке.

Одна из главных тем Шекспира - соотношение личности и массы, их взаимная ответственность, не только утверждение человека среди себе подобных, но и возможность самореализации - то, что М. Барг называл социальной ответственностью за судьбу индивида, за то, в какой мере условия позволяют человеку проявить свои "божественные потенции". Иными словами, Шекспир не просто противопоставил героя и массу, но и взаимообусловил героическое и массовое. Хотя Шекспир не знал массового общества и массового сознания, у него есть все заготовки для грядущего Киркегора.

Задолго до Киркегора упреждая бесовство массовости, отталкиваясь от мелких крестьянских бунтов и свойств городского плебса, Шекспир провидел причину разрушительности черни: свободу от культуры. В "Генрихе VI" мятежники убивают писца только за одну провинность - грамотность. Когда он на вопрос "бешеного" отвечает, что умеет читать и писать, возбужденная чернь вопит: "Он признался!" - и вешает его.

Шекспир знал духовное убожество черни и изобличал его - одна из причин неприязни стареющего Толстого к творцу "Кориолана" и "Генриха VI".

Масса у Шекспира шумна, безумна, слепа, дурно пахнет, охвачена жаждой разрушения. Слуги - либо рабы, либо ослы. Все они обезличены, вульгарны, нелепы. Вот их имена: Dull (тупица), Gostard (пустая башка), Hallow (мелкодонный). Lender (скупец), Fool (дурак).

...чернь к делам и к чести

Не более способна, чем верблюды,

Которых кормят при войсках за то,

Что тяжести всегда они таскают...

Показательно, что произносящий эти слова и пострадавший за народ Брут предается этим народом.

Хэзлит считал, что охлофобия Шекспира достигала макиавеллиевских масштабов: "Всякий, кто изучит Кориолана, избавит себя от труда читать "Размышления" Берка, "Права человека" Пейна и дебаты обеих палат со времен французской революции до наших дней".

С образами Калибана и Джека Кеда связана бунтарская разрушительность и безмозглость темных народных масс.

В восстании Кеда Шекспир изобразил поведение плебейского

демагога, комизм анархического угара массы со столь захватывающей

истинностью, как будто он был очевидцем некоторых событий нашего века,

хотя мы, не зная истории, думаем, что они не имели примера в прошлом.

Гервинус: "народное правление быстро погибает жертвою собственного неистовства и безумия".

Восстание Кеда, считал Ульрици, есть естественное следствие разрушения нравственных и религиозных основ общества.

Впервые в истории литературы Шекспир описал феномен массы: легковерие, изменчивость, разрушительность, зависимость, растерянность, непредсказуемость, спонтанность, безрассудство. Кед - непревзойденное изображение манипулирующего чернью фюрера-демагога, окруженного шутовскими фигурами "соратников", извлекающих выгоду из бедствий народа. Кед квинтэссенция предрассудков черни, типичный "мелкий бес", "каким он был во времена Шекспира, каков он сейчас и каким будет вечно".

Как только вождь мятежников приходит к власти. он становится

столь же высокомерным, как лорд самой голубой крови. Это похоже на

наши времена.

Кед - это беспощадно истинный портрет народного оратора,

профессионального агитатора, наполовину обманутого и полностью

обманывающего других, вождя бесцельной революции.

У нас никто не обратил внимание на сходство Кеда с вождями эпохи масс: то же причудливое смешение сочувствия к обездоленным и способности идти по трупам, справедливости и палачества, народности и деспотизма. Он объявляет о необходимости "свергать королей и принцев" и - становится вождем. Он уничтожает рыцарей и - производит в рыцари себя. Он обещает равенство и приказывает "пристукнуть" солдата, который назвал его "Джеком Кедом". Он страждет быть справедливым и - в пылу борьбы - приказывает беспощадно уничтожать всех...

Поль Дюпор в далеком 1828-м рассматривал смуту Кеда как пролог к якобинской диктатуре. Оказалось, сказанное Дюпором в куда большей мере приемлемо в отношении другой "великой" революции, обезглавившей третий по численности народ в мире.

Трудно выразить с большей энергией все то, что породила

революция, совершенная руками невежественной толпы, когда вчерашние

рабы сегодня сделались тиранами и подонки нации стали в ней накипью.

О том, что Калибан - народные низы, однозначно свидетельствует шекспировская характеристика, данная в диалоге Просперо и Ариэля: "Тот самый Калибан, тупой и темный, которого держу я для услуг". Ренан, следуя по стопам Шекспира, написал своего Калибан а, где герой свергает Просперо и становится правителем. Впрочем, эта идея присутствует ив Буре.

Калибан - Просперо: "Я этот остров получил по праву от матери моей, а ты меня ограбил".

Если допустить, что Просперо олицетворяет гармонию и гений

творческого разума, то Калибан, как известно, кончает тем, что ведет

на него одичавших пьянчуг, Стефано и Тринкуло.

Если Просперо - это человеческий разум, то Калибан - человеческая тупость и глупость, о которой говорится, что Бог был несправедлив, ограничив возможности человеческого ума и не ограничив пределов человеческой глупости.

Калибан - "гнусный раб, в пороках закосневший", "прирожденный дьявол", "порожденье тьмы". Он груб, зол, уродлив, похотлив, низок, ленив, невежествен, неспособен к ученью.

Презренный раб! Нет, ты доброту не желаешь усваивать, будучи

способным на все пороки. Из жалости я на себя взял труд тебя учить.

Невежественный, дикий, ты выразить не мог своих желаний и лишь мычал,

как зверь. Я научил тебя словам, дал знание вещей. Но не могло ученье

переделать твоей животной, низменной природы.

Эта фраза, произнесенная задолго до наступления эпохи Просвещения, была приговором утопиям "учителей человечества".

Нет, Калибана мне не приручить!

Он прирожденный дьявол, и напрасны

Мои труды и мягкость обращенья

Напрасно все! Становится с годами

Он лишь еще уродливей и злей.

Как и Кед, Калибан испытывает неукротимую ненависть к учености. Его не только нельзя приручить или обтесать - он сам готов укротить учителей (такая вот проницательность!).

Даже магическая власть Просперо над силами природы бессильна исправить Калибана - здесь действенна лишь сила, единственное средство, доступное его пониманию. До тех пор, пока темная масса не будет поднята до определенного уровня культуры, вместо демократии будет один лишь разгул насилия Кедов и Калибанов вот мысль, доступная Шекспиру, но так и не усвоенная саморазрушившимся посттоталитарным сознанием.

Об отношении Шекспира к плебсу свидетельствую и его "Кориолан", демофобию которого подчеркивал Брандес. Если у Макиавелли Сенат спасает Кориолана, подвергшегося нападению плебеев, для суда над ним, то у Потрясающего Копьем народные трибуны выписаны мелкими интриганами, а народ аморфной массой, способной идти за любым горлодером.

Решительный противник демократии, Кориолан спорит с сенаторами

аристократами, призывающими его склониться перед обычаем и ради того,

чтобы получить голоса плебса для избрания на должность консула,

просить об этом рядовых граждан. "Будет!" - предостерегающе и грозно

заявляет Кориолану трибун Сициний. Воинственный герой подхватывает это

словцо, чтобы приемом повтора подчеркнуть всю неприемлемость его для

аристократов:

"Будет!"

О добрый и почтенный, но безвольный

И непредусмотрительный сенат!

Как мог ты допустить, чтоб проходимцы,

Став трубным гласом черни, этой гидры,

Поток твоих решений, как запруда,

В болото направляли дерзким "Будет!"?

Коль власть у них, тогда, отцы, склонитесь

Пред ними головой недальновидной,

А если нет, то гибельную слабость

Пора отбросить. Если мудры вы,

То не уподобляйтесь недоумкам;

А если глупы, то сажайте их

С собою рядом на подушки ваши.

Вы с плебсом, видно, местом поменялись,

Раз голосом его в совете общем

Ваш голос заглушен. Избрала чернь

Сановников себе, как, скажем, этот,

Бросающий запанибрата "Будет!"

В лицо такому славному собранью,

Какого Греция не знала.

Наступит время,

Когда спадут замки с ворот сената

И станут вороны, в него ворвавшись,

Клевать орлов.

Когда сказано?..

Следуя духу Шекспира, Т. С. Элиот в своем "Кориолане" нарисовал гротескную толпу, застывшую в благочестивом экстазе: "возвести, что мне возвещать!". Эта фашистско-коммунистическая человекомасса прямо списана с шекспировского прототипа.

Но... плохо читали...

А вот Тургеневу "Кориолан" нравился именно по причине того, что "мусье Франсуа" "очень непочтительно, почти презрительно отзывается о народе, о черни". Зато наши народники и наши социалисты...

ЭТИКА

Ошибается тот, кто приписывает театру Шекспира моральный

эффект.

Ницше

Хотя из драм и хроник Шекспира "можно составлять систему гражданского и хозяйственного благоразумия", вряд ли стоит видеть в художнике ритора, моралиста, наставника масс, призванного "пасти народы". Стареющий Толстой потому и не принимал собрата по перу, что не чувствовал в нем собрата по морали. Шекспир - куда больше обличитель, чем учитель. Художественность у него стоит выше моральности и благоразумия, как и должно быть в искусстве. Словами Лоренцо Шекспир восклицает:

О, к чертям

Всю философию! Она не может

Создать Джульетту, передвинуть город

Иль уничтожить этот приговор

Так что в ней пользы? Даром слов не тратить.

Шекспир гораздо ближе к Ницше, чем к Великому Пилигриму - не в отношении философии, в отношении правды. Шекспир упредил имморализм Мифотворца, но не как агитатор, а как констататор "правды короля Лира". Хотя в драмах Шекспира нарушение меры угрожает гибелью, страсть стоит выше рассудка - как в жизни... Его злодеи погибают не в результате божественного возмездия, а тонут в буре собственных страстей. Жизненность этики Шекспира и в другом - в неотделимости добра от зла: видимо, отсутствие "университетского ума" позволило ему видеть больше, чем понимать. Этическая система Шекспира - сама жизнь, а не кабинетное построение о ней. Драматургия Лебедя Эйвона - этика и философия жизни в образах.

Даже педантичный Гегель ценил в Шекспире именно отсутствие сухой назидательности и рассудочной сатиры. Правда, для него мир Шекспира был миром еще не организованного хаоса, игры человеческого своеволия и героики, не обремененной законом. Иными словами, он видел аморализм исключительно в историческом аспекте, как пройденный исторический этап. Современному искусству, поучал системотворец, нельзя следовать по стопам Шекспира: страсти и трагедии окончательно и бесповоротно уступили место закону и порядку. Бедный великий Гегель... А мы-то упрекаем в утопизме его учеников...

Шекспир был слишком хорошим балаганщиком, чтобы загонять нам проповедь в глотку, говорила М. Уэбстер. Скажу больше, Шекспир был слишком юродивым, чтобы впадать в пуританство. Моральная распущенность и моральный экстремизм - одно. Изабелла, Брут, Гамлет - свидетельства того, что фанатизм ведет к крови.

Шекспир знал краткость пути от добра до зла и в 119-м сонете прямо говорил о неисповедимых путях жизни:

Так я вернулся к счастью через зло

Богаче стать оно мне помогло.

Поэтому-то у Шекспира нет призывов бороться со злом, как нет и громких слов о "торжестве идеалов". Идеалы вообще обладают свойством "торжествовать" в руках некрофилов и идиотов. У жизнелюбивых и умных торжествуют не идеалы, а люди. Мы слишком хорошо научены тому, что идеалы всегда торжествуют за счет гибели людей.

Шекспир ощущал и передавал зло не как гуманист, а как наш современник, переживший не искусственный, а реальный культ мрака.

Мы говорим, что в этике Шекспира разуму отводится роль основной моральной силы. Откуда это? Где это сказано? У Шекспира человек - игралище страстей, а добро - не разум, а отсутствие зла. Я не знаю у Шекспира такого места, где человек продумывает доброе дело, а вот все зло у него тщательно продумано, спланировано, рассчитано. Именно разуму Шекспир отводит то место, где зарождается зло. А моральная сила Францисков Ассизских - не разум, а любовь, к Богу и к человеку. А любовь и расчет - субстанции трудно совмещаемые.

Категорически возражаю против "отвращения Шекспира к чувственному началу в человеке", скорее уж - к интеллектуальному. Шекспир в равной мере осуждает и Анджело, и Изабеллу, и скотство, и фанатизм.

ЯЗЫК

Замшелый мрамор царственных могил

Исчезнет раньше этих веских слов

Шекспир

Шекспир воздействует живым словом... Нет наслаждения более

возвышенного и чистого, чем, закрыв глаза, слушать, как естественный и

верный голос не декламирует, а читает Шекспира. Так лучше всего

следить за суровыми нитями, из которых он ткет события. Правда, мы

создаем себе по очертаниям характеров известные образы, но о

сокровенном мы все же можем узнать лишь из последовательности слов и

речей; и здесь, как кажется, все действующие лица точно сговорились не

оставлять нас в неизвестности или в сомнении. В этом сговоре участвуют

герои и простые ратники, господа и рабы, короли и вестники; в этом

смысле второстепенные фигуры подчас проявляют себя даже деятельнее,

чем основные персонажи. Все, что веет в воздухе, когда совершаются

великие мировые события, все, что в страшные минуты таится в людских

сердцах, все, что боязливо замыкается и прячется в душе, здесь

выходит на свет свободно и непринужденно, мы узнаем правду жизни, сами

не зная, каким образом.

Мастер языка, чарующей красоты речи, Шекспир не страшится ни вульгаризмов, ни словесных изысков. Как заметил Виланд, язык, на котором Шекспир говорил, был тем языком, на котором он писал.

Ее корабль престолом лучезарным

Блистал на водах Кидна. Пламенела

Из кованого золота корма

А пурпурные были паруса

Напоены таким благоуханьем,

Что ветер, млея от любви, к ним льнул.

В лад пенью флейт, серебряные весла

Врезались в воду, что струилась вслед,

Влюбленная в прикосновенья эти.

Царицу же изобразить нет слов

Она прекраснее самой Венеры

Хотя и та прекраснее мечты,

Лежала под парчовым балдахином.

У ложа стоя, мальчики - красавцы,

Подобные смеющимся амурам,

Движеньем мерным пестрых опахал

Ей обвевали нежное лицо,

И оттого не мерк его румянец,

Но ярче разгорался...

Шекспир подмешивал свои шекспиризмы к обычному словарю в расчете

на вполне определенный эффект. Как капельно-жидкое тело можно или

уплотнить до твердого состояния, или превратить в газ, так и слова: их

можно уплотнять, конкретизировать или придавать им путем особой

звуковой возгонки легкость, воздушность.

Драйден:

Надеюсь, мне нет необходимости доказывать, что я не копировал

моего автора рабски; в последующие века слова и выражения неизбежно

изменяются; просто чудо, что его язык в значительной мере остался

таким чистым; и чудо, что тот, кто явился у нас родоначальником

драматической поэзии, не имея до себя никого, у кого он мог бы

поучиться, к тому же, как свидетельствует Бен Джонсон, даже без

образования, сумел силой своего духа (genius) достичь столь многого,

что забрал себе все похвалы, не оставив ничего тем, кто появились

после него.

Мачадо:

Необыкновенное богатство лексики, раскованность синтаксиса,

обилие косвенных, даже эллипсических выражений, в которых содержится

больше того, что говорится.

Известный лингвист М. Мюллер подсчитал, что если словарный запас Теккерея составлял 5000, Мильтона 7000 и Гюго 9000 слов, то Шекспир пользовался небывалым количеством - 20 000 - слов!

Слово Шекспира очень чувствительно к ситуации, настроению, характеру.

Важнейшую особенность стиля "Отелло" исследователи находят в том,

что возвышенная, плавная, музыкальная речь благородного мавра, после

того как Яго отравил его сознание ревностью, уступает место иному

словесному и образному строю. Речь Отелло становится отрывистой,

яростной. Возникают образы зверей, скотства, дикости. Но в финале,

когда герой сознает свою роковую ошибку и узнает, что Дездемона была

верна, его вера в любовь и человечность восстанавливается, а речь

снова обретает возвышенный и благородный характер.

Чувство слова - удивительное, неподражаемое! Не язык - словесная игра! Столь неисчерпаемого лингвистического богатства не знала последантовская европейская литература.

Каламбуры, игра ложной этимологией, эмблемы, перестановка слогов, изощренные метафоры, полисемия, обыгрываемая многозначность слова, квиблы, словесные игры, conceit, кончетти, эвфуистические параллели и антитезы, метонимия, симметрические междометия, синонимика, разнозвучия, средства уплотнения и разрежения лексики, семантическая гибкость слова, широта словаря...

Даже лучшие переводы не в состоянии передать это богатство.

Как Джойс в потоке сознания, так Шекспир в драмах не пользовался знаками препинания. Их расставили позже.

Как Джойс, Шекспир - ловец слов, искатель жемчугов слов, нанизыватель этих жемчугов в цепи и ожерелья, златокузнец отточенных фраз, искусный фехтовальщик, жонглер, эквилибрист фразами и словами. Благо, богатый полисемией и омонимией английский - прекрасная почва для квибблов, эвфемизмов, каламбуров, острот.

Читатель из трагедии, виттенбергский студент Гамлет, беседуя с

книгой, желчно ее попрекает: "Слова, слова, слова" (words, words,

words), что звучит почти как (world, world, world). Но писатель

комедий Шекспир очень любит слова, слова, слова. Сэр Фальстаф

старается отождествить хотя бы звуково "good words" (добрые слова) с

"good worts" (разросшаяся трава). И действительно, слова и словарь

великого комедиографа растут очень буйно. Костард, обращаясь к

маленькому пажу по имени Моль (мы уже с ним знакомы), говорит: "Этакое

какое-нибудь слово honorificabilitudinitatibus будет повыше тебя

ростом, малыш ("Напрасный труд любви", V, I). И временами кажется,

будто фразы действительно перерастают самих неутомимых комедийных

фразеров Шекспира. Периоды подвязываются к периодам, как лестница к

лестнице; гиперболы, раздуваясь, подобно глубоководным рыбам,

вытянутым на поверхность, готовы лопнуть; словесное бильбоке

подбрасывает и ловит омонимы; неутомимые квиббли и джоки сшибаются

лбами. Многих, и притом самых почтенных, критиков это приводило к

брюзжанию и попрекам. Так, даже терпеливейший Семьюэль Джонсон и тот