/ / Language: Русский / Genre:prose_contemporary / Series: Мужской взгляд. Проза И. Гольмана

Вера, Надежда, Виктория

Иосиф Гольман

Вера, Надежда, Виктория – мать, дочь и внучка. По-мужски решительные и при этом – невероятно женственные.  Врач, бизнесвумен, студентка – вокруг них всегда собираются самые достойные, самые порядочные и преданные люди. Иногда – чтобы разделить радость. Иногда – чтобы помочь в трудную минуту.  Вот и сейчас, когда им угрожает нешуточная опасность, их друзья не задумываясь принимают вызов и вступают в игру – опасную и жестокую.  Эти три женщины – из тех, ради кого мужчины рискуют собой не задумываясь. Рискуют во имя веры надежды и – любви.

Литагент «Эксмо»334eb225-f845-102a-9d2a-1f07c3bd69d8 Гольман И. Вера, Надежда, Виктория Эксмо Москва 2011 978-5-699-51151-8

Иосиф Гольман

Вера, Надежда, Виктория

Автор выражает глубокую благодарность Нелле Наумовне Лавентман, доктору и человеку.

Глава 1

Вичка

7 октября 2010 года. Москва

Меня всегда мучает пустой лист бумаги. Так много хочется сказать, а… страшно, что ли.

Да, наверное, страшно. Потому что уже не раз утыкалась в пренеприятнейшее обстоятельство. Вроде бы захватывающая история. Живу ею несколько дней, а то и недель – спать не могу, все обдумываю, что за чем идет и кто кого любит. Уже вижу нарядную книжку в руках моих сограждан, так же, как и я, не теряющих в метро время даром. Более того, вижу восторженные рецензии в прессе, Букеровскую или, в крайнем случае, Антибукеровскую премию. Гонорар уже пересчитываю мысленно, в каждый пересчет изрядно увеличивая его сумму. Но…

Изложенная на бумаге, моя история, как правило, оказывалась весьма посредственным чтивом. Похоже, в такой интерпретации она захватывала только меня. Несколько утешает, что я еще не волшебница, а, как говорилось в одной сказке, только учусь. Однако все равно чертовски обидно. И страшно предпринимать новые попытки.

Впрочем, еще обиднее будет не написать эту главу. Она ведь – не только рассказ о моей Бабуле. И даже не только возможное начало будущей замечательной книги («будущей замечательной писательницы» – с упором на «будущей» непременно добавит мой друг и соратник Борька Савченко). Не написанный пока текст – это еще и курсач на журфаке. Или, переводя с русского на русский, курсовая работа на журналистском факультете, который я, даст бог, через год закончу.

Всё.

Беру себя в руки, выключаю Интернет – я сапожки рассматривала. Миленькие такие, бежевые, с темно-коричневой отделкой. Ценой, наверное, в половину гонорара из моей мечты. Борька бы оборжался, если б узнал. Ему почему-то всегда смешно, когда я прицеливаюсь к тому, что в принципе не могу приобрести. И что здесь смешного? А как же люди в музеи ходят? И большинство ведь не планируют ничего оттуда спереть. Просто ходят и смотрят. Получают удовольствие.

Вот и я получаю удовольствие, в реале и виртуале посещая бутики. Даже если не собираюсь покупать себе все эти штучки.

Суперсапожки уплыли в туман Всемирной паутины, а я, открыв страницу текстового редактора, тупо уставилась на пустой экран.

Эх, была не была! Я подняла обе руки над компом, как вдохновенный пианист над роялем, и быстро («Как дятел», – сказал бы Борька) застучала двумя пальцами по клавиатуре.

Эпизод 1

(Из будущей книги о моей Бабуле)

Центральный Казахстан

63 года назад

«Бабуля неторопливо шла к двухэтажному, недавно покрашенному в веселенький желтый цвет зданию городской больницы».

…Черт, какая она тогда была Бабуля? Ей было максимум на пару лет больше, чем мне сейчас. Аккуратнее надо быть. Препод по практике рекламы, Ефим Аркадьевич Береславский, тот еще змей. Обрызгает ядом – мало не покажется. И действительно, смешно, чувство юмора, пусть и черноватого, у него явно в наличии, поржать над его «разбором полетов», то бишь студенческих опусов, всегда прикольно. Но я бы не хотела, чтобы ржали конкретно над моими опусами. Тем более – про мою Бабулю.

Итак, начнем заново.

«Верочка неторопливо шла к двухэтажному, недавно покрашенному в веселенький желтый цвет зданию городской больницы. Неторопливо – потому что времени до начала дежурства оставалось прилично. И еще потому, что такая погода – не жарко, не холодно и почти без ветра – стоит здесь недолго. Ну, может, месяца полтора.

Все прочее время и погода тоже прочая.

Зимой – убиться можно от едкого, душащего мороза. Дополнительно обидно, что мороз – есть, а снега – почти нет. Даже на лыжах не прокатиться. Потому что сушь вокруг.

Летом, соответственно, такая же удушающая жара.

А вместо отсутствующих осадков – гадский ветер, даже без всяких наполнителей хлестко бьющий в лицо. Его так и называют – мордотык. Однако без наполнителей он бывает редко. Обычно в качестве закуски в рот, глаза и ноздри еще попадает песок, разносимый буранами. Местные говорят, раньше было полегче. А как стали распахивать целину – в небо поднялись миллионы тонн казахской степной землицы. Часть ее непременно оказывалась во рту неосторожного пешехода, вовремя не обмотавшего низ лица шарфом или платком.

Но сейчас – ни ветра, ни жары, ни холода. А если добавить к этому любимую работу, о которой мечтала, сколько себя помнила…

Вера аж заулыбалась, как Чеширский кот…»

Или не надо про Чеширского? Зачем я его воткнула? Не помню в деталях, что он там творил и как улыбался. Мне никогда не нравилась «Алиса в стране чудес». Я люблю более земные истории.

Однако убирать котяру почему-то не хотелось. Возможно, потому, что, по моим ощущениям, Чеширский кот улыбался, как бы это сказать, неконкретно и обобщенно. И Бабуля, направляясь в свою больницу тем утром, по моим ощущениям, улыбалась так же.

Ладно, оставим пока. Я лишь пометила спорное слово красным цветом. Потом разберусь и решу, что с ним делать. А пока продолжим.

«А потом Вера вспомнила про свою двухнедельную задержку, и на душе стало еще лучше. Вот Вовка обрадуется, когда узнает! Если, конечно, это беременность. Вера Ивановна, как врач, даже в мыслях сразу расставила необходимые акценты. Если задержка станет беременностью – это здорово. И так два с половиной года откладывали. Сначала заканчивал училище Вовка, потом он устраивался в своем гарнизоне, потом заканчивала институт она. Но сейчас будет все хорошо. Его переводят в соседний поселок, там тоже ракетчики. Двадцать три километра – это не расстояние. Будет наконец жить в одной комнате с мужем, а до больнички своей добираться на попутках, уже с двумя шоферами договорилась.

Тут Вера расстроилась. Все же действует местная жизнь на столичную выпускницу!

С театрами – понятно. Их здесь нет. Но читать тоже стала меньше. Идти в библиотеку полтора километра по свистящему ветру часто неохота.

И больницу, пусть и в мыслях, не вслух, назвала больничкой. Так ее называло почти все местное население. Вообще-то это зэковский сленг, жаргон. Однако в их поселке, если сложить бывших зэков и нынешних ссыльных, больше почти никого и не останется. Разве что бывшие и нынешние охранники этих самых зэков и ссыльных.

Огромный лагерь – зона строгого режима – начинался прямо за окраиной райцентра. А ссыльные здесь вообще были везде: и немцы Поволжья, и чеченцы, и ингуши, и татары крымские, и, конечно, люди, выжившие в лагерях. Они хоть и освободились, но не имели права покидать эти удаленные места, пока не пройдут сроки их послелагерных поражений в правах.

Да, все меньше Вера напоминает девчонку-москвичку. Прическу и маникюр уже год не делает. Носит не то, что модно, а то, что защитит от мороза и ветрища с песком.

Неужели и она станет как Валентина Петровна?

Бр-р-р! Вера аж головой затрясла. Только не это.

Валентине Петровне еще и тридцати пяти нет, а она уже на женщину не похожа. Да и на врача, откровенно говоря, тоже. Как может врач не интересоваться новинками по работе? А может, эта самая новинка сегодня спасет больного, еще вчера безнадежного?

Вера мгновенно проглатывает всю научную периодику, которую только может достать. По всем специальностям. Дважды в месяц, в свой выходной, ездит в областную библиотеку. Один раз поездка наложилась на Вовкин приезд, обоим было жутко обидно, но в глубине души Вера радовалась, что не пропустила свой «библиотечный» день.

Во-первых, потому, что ей безумно нравится ее профессия. С детства. С тех пор, как себя помнит. А во-вторых, и это объясняет ее научную всеядность, в их больнице на всех больных, с любой болезнью, приходится четыре доктора. Не считая главного врача, конечно. Но его и не надо считать. Он не врач и не руководитель. Он – национальный кадр. Так положено: главный – значит, казах. Заместителем может быть кто угодно: русский, грузин, еврей, даже немец из ссыльных – из-за жесточайшей нехватки квалифицированных кадров на это могли закрыть глаза. Но главным должен быть национальный кадр.

Нет, Вера никоим образом не страдала национализмом. Кроме того, ей доводилось видеть умнейших казахов, в том числе докторов, на конференциях в Алма-Ате. Просто она не понимала, почему в едином Союзе, где, по идее, все и везде равны, на самом деле всё иначе.

Ну да бог с ним, с главврачом. Канат Сеймурович ничем не помогал советской медицине, но, надо отдать ему должное, особо и не мешал. Даже спирт расхищал так, чтобы его нехватка не чувствовалась в работе…»

И вот опять я не уверена. А надо это все – про лагеря, про ссыльных, про Каната Сеймуровича? Ну, про Каната надо, он дальше участвует в действии. А остальное? Не затуманивают ли эти необязательные описания основное действие?

Тот же злобный препод Береславский – а он, надо признать, большой спец в профессии – постоянно тыкает нас носом в детали. Точнее, в их отсутствие в наших текстах. Когда говорил об этом впервые, привел пример, который теперь даже если захочу не забуду.

Вот, говорит, допустим, я вам сообщу, что некий Иван Иванович – скотина и подлец. Вам хочется убить этого Ивана Ивановича? Ну, или хотя бы морду ему набить?

Нам не хотелось. Мало ли скотин и подлецов в мире?

«А теперь я расскажу вам всего одну короткую историю из жизни Ивана Ивановича», – задушевно начал препод. И рассказал.

Оказывается, больше всего Иван Иванович любил ощутить свою власть над окружающими. Но поскольку окружающие были ему неподвластны, он отыгрывался на тех немногих, кого мог достать. Например, получал истинное удовольствие, поймав на улице маленького черно-белого котенка и ржавыми портновскими ножницами медленно, по кусочкам, отрезая ему тощий хвост. А чтоб котенок не орал и мучился долго, но тихо – заклеил зверьку мордочку медицинским пластырем.

Очень подробно рассказал Береславский. И про скрипящие в шерсти и хрящиках тупые ножницы, и про извивающееся котенкино тело.

– А теперь вы бы дали в морду Иван Иванычу? – наконец спросил он нас.

Ответ утвердительный. Хотя, мне кажется, наши мальчики с удовольствием дали бы в морду и самому Ефиму Аркадьевичу. Впрочем, это лишь подтверждает его правоту насчет важности деталей.

Так что буду писать в том же духе, что и начала.

«Итак, Вера уже подошла к больнице. Сегодня она будет суточной дежурной по всем трем крохотным отделениям. Это переполняло ее гордостью, счастьем и страхом одновременно. Гордость и счастье – понятно. А страх – потому как, случись что, у кого просить помощи?

Валентина Ивановна сама всех мало-мальски сложных больных водит к молоденькой, но фанатично преданной делу московской выпускнице. Каната Сеймуровича вообще лучше ни о чем не спрашивать. Еще одного врача, бывшего зэка, видно, так пугнули в свое время, что он испугался на всю оставшуюся жизнь, поэтому старается ни диагнозов, ни подписей своих нигде не ставить.

Но, конечно, не все так плохо.

Есть еще Владимир Леонидович Колосов, районный терапевт. Это старый волк, все видел, все знает. Охотно консультирует Веру. Правда, постоянно пытается по-товарищески приобнять хорошенькую докторшу, что ее сильно напрягает. Но как на врача на него, безусловно, можно положиться. По крайней мере, пока трезвый.

Наверное, когда у Веры будет двадцать лет лечебного стажа, она тоже станет соображать не хуже Колосова. А пока его присутствие сильно бы уменьшило ее страх. Однако Владимир Леонидович сегодня не на работе, отдыхает после ночного дежурства. А как он отдыхает – все знают. Так что случись какая-то гадость – его придется сначала отрезвлять.

«Ну, хватит себя пугать, – остановила Вера мысли, потекшие не в том направлении. – Для того и врачом стала, чтоб трудностей не бояться».

Она уже подходила к главному подъезду.

У входа в приемный покой, что размещался в боковом, тоже желтом, одноэтажном флигеле, стояла незнакомая женщина.

Вера сначала подумала: пациентка. Пришла госпитализироваться. Однако женщина стояла совершенно неподвижно и явно не собиралась подниматься на крыльцо приемного покоя.

У Веры в ее больнице не было дел, которые бы ее не касались. Поэтому она подошла к женщине и спросила, чем может помочь.

– Я сына жду, – ответила та, скрашивая лаконичность ответа благодарной улыбкой. – Осматривают его.

– А что с сыном? – напряглась докторша. Детей в больнице было двое, обе – девочки. Значит, ребенок – вновь поступивший. Пусть и не в ее дежурство, но теперь ей отвечать за него.

– Горло побаливает, – сказала женщина.

У Веры сразу отпустило внутри.

Горло побаливает – это точно несмертельно.

Только теперь она обратила внимание на лицо женщины. Она уже научилась разбираться в лицах.

Это, несомненно, была ссыльная немка.

Их много было. Выслали их из Поволжья еще в начале войны, выдернув из сытой, весьма обеспеченной и размеренной жизни, в холодную чужую степь. Как ни странно, эти самые что ни на есть европейцы и в Средней Азии остались немцами. Нет, они умирали от голода и холода так же, как все остальные бедолаги. Но привычка к упорному, каждодневному и всегда хорошо осмысленному труду сделала их, поначалу нищих и надолго бесправных, заметно отличающимися от местного населения.

Через десять лет ссылки они уже не голодали. Или не так голодали, как окружающие. У них были небольшие, но аккуратные и очень чистые дома. За отсутствием кирх они молились по очереди в домах соседей. Дети все умели говорить по-немецки и хоть ходили в ношеных-переношеных одежках – но чистые, умытые, с аккуратными штопками на штанах и рубашках.

– Как вас зовут? – спросила Вера, легонько дотронувшись до рукава чистенькой белой блузки мамаши.

– Марта, – сказала та. – Можно Маша, – виновато добавила она.

– Зачем же Марту звать Машей? – улыбнулась Вера. Она не разделяла мнения партии и правительства о коллективной вине высланных немцев и не испытывала к ним никаких враждебных чувств. Тем более что война давно закончилась.

– Все будет хорошо, Марта, – сказала Вера. – Пойду посмотрю вашего сына.

– Пожалуйста… – начала немка, но так и не сформулировала просьбу. Наконец выдавила: – Было четверо, осталось двое. И муж умер.

– Ничего, теперь все будет улучшаться, – поддержала ее докторша. Действительно, ходили слухи, что немцев хоть и не пустят обратно, но восстановят в гражданских правах. А то, что они умели закрепляться и выживать в любых условиях, они уже доказали.

Бледное лицо женщины разгладилось, и на нем появилось некое подобие улыбки.

«Бедняга», – пожалела ее Вера. Видно было, что женщине досталось…

Но ведь теперь действительно будет лучше. Вон карточки постепенно отменяют. Фильмы веселые в кино показывают. Да и каждый Новый год все далее отодвигает людей от прошедшей страшной войны.

Она прошла сквозь скрипучие двери главного входа. Этот вход ничем не отличался от выхода во двор или от входа в приемный покой, но все почему-то называли его именно так – главный.

В ноздри ударил привычный запах дезинфекции и лекарств.

Сразу стало хорошо на душе.

Это и есть счастье: каждый день заниматься тем, что радует тебя больше всего на свете.

– Как дела, Василий Гаврилович? – спросила она у пожилого фельдшера, который, заклеив языком здоровенную самокрутку, шел ей навстречу, на улицу, принять внутрь порцию едчайшего дыма.

– Нормально, Вера Ивановна, – улыбаясь, ответил он.

Они отлично ладили.

Старший фельдшер, может, и не фанател от своей работы, как его молодая коллега, но за прошедшие десятилетия прикипел к больничке накрепко. Да и чутье профессиональное у него имелось, густо замешенное на богатейшей практике.

– А чего там с немчиком? – спросила его Вера. Так, на всякий случай.

– Непонятно, – помрачнел Гаврилыч. – Я сам смотрел. Вроде ангина на выходе. Началась неделю назад, совсем глотать не мог. Сейчас легче. Но Колосов чего-то бурчит. Не нравится ему парнишка. Подозревает пневмонию.

«Так, – подумала Вера. – Начинается. Пневмония – это уже хуже».

Давно обещанные антибиотики, убивающие любые микробы, до сих пор до их больницы не доехали. Хотя в Москве, в клинике их мединститута, пенициллин уже стал почти обычным препаратом.

– А что, Владимир Леонидович еще не ушел? – Вера поняла, что у этой новости есть и приятная сторона.

– Нет пока. И не уйдет, наверное.

– Почему?

– Ну-у… – замешкался фельдшер.

Впрочем, Вера Ивановна уже и сама поняла причину служебного рвения коллеги.

Последние выходные Колосов употреблял столь активно, что даже его многострадальная жена не выдержала и выставила вещи любимого за порог. Вера сама видела, как доктор пришел в больницу с куцым ободранным чемоданчиком.

Вместо того чтобы посочувствовать коллеге, Вера неприлично обрадовалась. Супруга все равно доктора простит – куда ей деваться? – а иметь под рукой такого диагноста очень даже хорошо.

– Ладно, Василий Гаврилович, – сказала она. – Давайте травитесь своей махоркой. А потом мы с вами обход проведем.

– Непременно проведем, Вера Ивановна, – улыбнулся тот и, предвкушая ядовитое удовольствие, вышел из больницы.

Вера быстро переоделась в ординаторской.

В свежайшем белом халате и белой шапочке она почувствовала себя настоящим эскулапом и, как всегда, ощутила прилив радости. И как только люди работают на нелюбимой работе?

Еще через десять минут они с Гаврилычем приступили к утреннему обходу.

Тяжелых больных сегодня в стационаре не было.

Особо внимательно Вера посмотрела двоих после аппендэктомии. Первая, русская девочка с милым, добрым лицом, уже готовилась к выписке. Все прошло как положено. Ее около недели назад своевременно и аккуратно прооперировал Владимир Леонидович.

Вторая же, девушка-казашка, с ужасом смотрела на Верины руки, когда та осторожно прощупывала ее живот.

Вера непроизвольно усмехнулась, представив себе, как девчонка увидела бы, что с ней эти руки вытворяли во время операции. Точнее, с девчонкиными кишками.

Это только те, кто не в теме, считают аппендицит чем-то вроде насморка. А если везти человека из отдаленного поселка двое суток – и неизвестно еще, сколько суток она у себя там терпела, – то воспалившийся слепой отросток очень даже фатален.

В случае с девушкой перитонит уже начался, и без антибиотиков прогноз был столь же ясен, сколь и печален. И потому Верочка, ужаснувшись сама своему решению, недрогнувшими руками сделала то, о чем ей рассказывал на лекции ее профессор, знаменитый фронтовой хирург.

После удаления нагноившегося аппендикса она, говоря обычным языком, просто вынула из девушкиного живота кишки и прополоскала их в тазике. Почти так же, как у себя в комнате, согрев на печке воды, полоскала собственное бельишко. Ну, конечно, не совсем так. Ингредиенты моющего раствора отличались существенно. И стиральную доску – алюминиевую плоскость с выступающими заглаженными ребрами – тоже, разумеется, не использовали.

Канат Сеймурович, узнав от Валентины Петровны, чем занимается безумная москвичка, потом доступно ей объяснил, что произойдет, если пациентка все-таки умрет. Сам главврач был просто уверен, что так оно и будет.

Однако молодая казашка не умерла. Более двух недель пролежав с температурой и дренажами, исхудавшая, замученная инъекциями и капельницами, она пошла на поправку.

– Все, Муна, – улыбнулась Вера Ивановна, закончив осмотр. – Скоро выпишем тебя.

Девушка что-то быстро сказала по-казахски.

Василий Гаврилович перевел:

– Ее отец барана хочет привезти. Живого. Выберет лучшего. Очень благодарит.

– Ой, не надо барана! – всерьез испугалась Верочка, вдруг представив, как ей придется собственноручно лишать животное жизни. Или пасти его по высохшей траве незамощенных поселковых проулков.

– Надо, надо, – возразил фельдшер. – Медикам мясцо не повредит. Сам займусь, – и что-то коротко сказал больной по-казахски.

Вера не стала спорить.

Она уже ощущала некое, как говорил их профессор, диагностическое томление. Ей срочно хотелось увидеть мальчика Марты.

Ангина на излете и пневмония – совсем разные вещи. А что Колосов, что Гаврилыч – люди в медицине не случайные. И такое разночтение вызывало нехорошее чувство. Как будто под ложечкой сосало. Типа голода, но гораздо неприятнее.

Мальчик сидел на кушетке, застланной оранжевой прорезиненной простынкой, в маленьком помещении приемного покоя. Коротко стриженный, белобрысенький, худенький. Одежда, как и предполагала Верочка, была сильно ношенная, но чистенькая и везде, где требовалось, починенная. На вид ему было лет восемь-девять.

Ребенок был напуган и расстроен.

Даже к теплому сладкому чаю, что стоял перед ним на больничной табуретке, не притронулся.

– Тебя как звать, малыш? – улыбнулась Вера, присаживаясь перед ним на стул.

– Алик, – настороженно глядя на доктора, ответил тот.

– Сашенька, значит? – уточнила докторша. – Или Шурик? Как тебя мама называет?

– Альберт, – нехотя выдавил мальчик и подозрительно посмотрел на Веру Ивановну и Гаврилыча. – Как дедушку.

– Хорошее имя, – одобрил подошедший Гаврилыч. – У меня друг старинный – тоже Альберт.

– А сколько тебе лет? – спросила Верочка. Можно было заглянуть в карту, но ей хотелось поговорить с пацаном, немножко успокоить его. – В школу ходишь?

– Нет. У нас нет школы. Меня мама учит. И дядя Фриц.

Мальчик отвечал неохотно, похоже, говорить ему было еще трудновато.

Вера прекратила необязательные расспросы и заглянула в карту.

Оказалось, Алику уже одиннадцать. Понятное дело. Мелкий – от недоедания. И от тяжелой работы. Война еще долго будет аукаться, причем не только тем, кто воевал.

– Так что у тебя было с горлом? – мягко спросила Верочка.

– Коза потерялась. Искал долго, ночью, замерз.

– Когда это случилось?

– На той неделе.

– Насморк, кашель были?

– Да. Кашлял. И горло болело.

– А сейчас болит?

– Меньше.

– Уже хорошо. Давай посмотрим твое горлышко.

Мальчик инстинктивно поднял обе руки, как бы закрывая рот от врача.

– Я не сделаю тебе больно, – мягко сказала Вера. – Ты просто пошире раскроешь рот, а я только чуть-чуть помогу шпателем. Хочешь, глотни сначала теплого чайку.

Алик взял худой рукой больничную чашку и попытался сделать глоток. Удалось со второй попытки.

– Больно глотать? – спросила докторша.

– Нет вроде, – ответил пацан. Похоже, он немного успокоился.

А вот Вера Ивановна – нет.

Ей становилось все тревожнее, а почему – и сама понять не могла. Улыбалась она теперь не оттого, что вид ребенка всегда вызывает у нормальной женщины улыбку, а потому что – надо.

– Марья Григорьевна, пригласите Колосова, – попросила она пожилую медсестру приемного отделения.

– А если он ушел? – уточнила сестра. Дама она была точная и обстоятельная, как и почти весь персонал больнички.

– Найдите и приведите, – коротко сказала Вера.

Несмотря на молодость, Веру Ивановну Семенову персонал уважал. Дважды никого просить не приходилось.

– Василий Гаврилович, позовите маму Алика, она во дворе.

Фельдшер тоже мгновенно подчинился.

Верочка осмотрела горло маленького пациента.

Оно было немного более красноватым, чем хотелось бы, но выраженная ангина не диагностировалась. Носовые ходы были чистыми, мальчик дышал свободно. Таким образом, простуда была делом прошлым.

Внимательнейшим образом прослушав – и простучав пальцами – птичью грудку ребенка, Вера Ивановна поняла, что встревожило Колосова.

Хрипы, безусловно, были. Но Верочка, несмотря на молодость, прослушала и простучала уже не одну тысячу грудных клеток – ей это всегда чертовски нравилось. Не было ничего настораживающего. Скорее следы проходящего, не слишком сильного бронхита.

Вдруг стало холодно внизу живота.

«Черт, что за паника? – сама себя осадила Вера. – Пока ничего острого».

Однако ее мудрые профессора настоятельно рекомендовали всегда обращать внимание на собственные эмоции.

То, что порой может пропустить интеллект, логика – другими словами, кора головного мозга, – всегда заметит подкорка. Вот только объяснить своему хозяину не сможет, что заметила.

Просто предупредит.

Значит, надо думать.

Думай, Верочка. Что тебя пугает? Да еще с такой силой? Не прошедшая же ангина?

В комнату вошли Марта и Гаврилыч.

– Марта, а почему вы пришли к нам сейчас, когда ангина и кашель уже прошли? – мягко спросила докторша.

– Не знаю, – развела та руками. – Мне неспокойно. Альберт стал каким-то другим. Вы ничего не нашли? – с надеждой спросила женщина.

Она не могла отвести взгляд от сына

– Алик, давай снимай брючки тоже, – наконец сказала Вера Ивановна. – Давай всего тебя посмотрим.

– И носки тоже снимать? – спросил он.

– И носки, – подтвердила Верочка.

Осмотр начала, как учили. Сверху вниз, детальнейшим образом. Интересует все: пятнышки, прыщики, неровности, родинки, порезы, любая асимметрия, даже запахи.

А вот и Колосов пришел.

Похоже, уже поддатый. Но лучше такой, чем отсутствующий.

– Не похоже на пневмонию, Владимир Леонидович, – сказала Верочка.

– А на что похоже? – сердито откликнулся тот.

Вот.

Как искра мелькнула.

Теперь Верочка поняла, на что похоже.

И ей впервые стало страшно.

А еще – тоже впервые – у нее возникла мысль, что профессия врача, может, и не самая лучшая в мире.

Прямо под резинкой самодельного носка, на левой ноге, был характерный, уже закрытый засыхающей болячкой след.

– Это что за царапина? – намеренно спокойно спросила она Марту.

– Собака укусила, – ответила та. – Маленькая, а дурная.

– Ваша собака? – уточнила Верочка.

– Нет.

– А чья?

– Никто не знает. Мимо бежала и вдруг хватанула. Но вы не думайте, мы сразу Алика в медпункт отвели. Ему там уколы ставили.

– Справка есть, что ввели?

– Я и так помню. От столбняка и от бешенства.

– Когда это произошло?

– Не помню точно. Недели две назад. Но мы все уколы сделали, что медсестра сказала. Даже с ангиной водили Альберта.

– Все – это сколько? – тихо спросила Верочка.

– Четыре. Или пять. Сколько в медпункте было.

– Спасибо, Марта. Вы можете идти. А я продолжу осмотр.

Женщина тихо вышла.

Дальше все происходило в молчании. Да и недолго происходило.

– Выпей еще чая, – сказала Верочка мальчику.

Тот послушно взял чашку с уже остывшим чаем и с трудом, через силу, сделал пару глотков.

– Еще, – умоляюще попросила Верочка.

Алик отрицательно покачал белобрысой головой и аккуратно поставил чашку на место. Точнее, пытался сделать это аккуратно.

Не получилось.

– Хорошо, малыш, – сказала Верочка. – Больше не будем тебя мучить. Все будет в порядке. Гаврилыч, размести Алика в изоляторе. Пусть полежит на кроватке.

Алик встал и медленно пошел в указанном Гаврилычем направлении.

Вера подманила фельдшера пальцем и, уже не улыбаясь, сказала только одно слово:

– Вязки.

– Я понял, – тихо ответил старый фельдшер.

Колосов ничего не сказал.

Потом все же сказал:

– Я так не думаю, Вера Ивановна.

Развернулся и вышел.

«О Господи, дай мне силы!» – неведомо почему взмолилась атеистка и комсомолка Семенова.

– Мария Григорьевна, продезинфицируйте приемное отделение и коридор к изолятору, – спокойно сказала она. – И проинформируйте кого следует о случае бешенства.

Кого следует – это, по инструкции, главврача Каната Сеймуровича. Потом, одновременно, районную и центральную санэпидемстанции. Скоро здесь будет много народа. Не только врачи, но и милиция. Что-то типа следствия: искать всех, кто был в контакте с больным ребенком. Искать больное животное и других укушенных.

И еще будет очень-очень много писанины.

А мальчик Альберт к тому времени умрет.

Потому что лекарства от бешенства не существует. Вакцина ему не помогла. Может, была просроченная, может, просто недостаточное количество.

Вера Ивановна Семенова положила руки на белый столик, а лицо – на руки, и тихонько, поскуливая, как щенок, заплакала.

Гаврилыч вернулся из изолятора.

Погладил ее по голове своей большой, тяжелой рукой.

– Ничего не поделать, – вздохнул он. – На все воля божья.

Потом пришла Марья Григорьевна.

И не одна, а с Канатом Сеймуровичем. И ладно бы только с ним! Верочка слышала звук мотора подъехавшего «газика», но не связала его с происходящими событиями.

А между тем в маленький приемный покой вошли еще двое: начальница местной санэпидемстанции, полная властная женщина лет сорока, и мужчина, незнакомый Верочке, зато хорошо знакомый всем остальным – лично первый секретарь районного комитета партии. То есть человек, работающий на территории в несколько сот квадратных километров и богом, и царем, и героем одновременно. По крайней мере, до тех пор, пока его не снимут с должности более высоко стоящие боги и цари из единовластно правящей партии.

– Девушка, вы что тут себе позволяете? – с порога начал он. – Какое, к черту, бешенство?

Секретарь горкома сам был в бешенстве, причем в полном.

– Вера Ивановна, – мягко начала дама. – У нас в районе последний случай бешенства еще до войны был! А вы представляете, что сейчас тут начнется? Не может это быть бешенством. Неоткуда ему взяться по эпидемиологической обстановке. Тем более и доктор Колосов с вашим мнением не согласен.

Верочка молчала. Она просто и не знала, что ответить. Ее совершенно не волновало, что здесь сейчас начнется. Вот Алик ее волновал. Она невольно думала: как он там сейчас, один в зарешеченном изоляторе?

– Вот что, милочка, – это солидно вступил Канат Сеймурович. – Запишите в карту предположительно воспаление легких. И никаких оповещений в область. А чтоб вы не волновались, оставьте мальчика в изоляторе. Никаких санкций к вам принято не будет. Любой врач имеет право на ошибку.

– Конечно, конечно, – подтвердил сменивший гнев на милость секретарь горкома. – Кто ж будет гробить молодежь. На ошибках учатся.

Он уже повернулся к выходу, когда услышал:

– Я запишу в карту то, что считаю правильным, Канат Сеймурович. И Марье Григорьевне я все указания дала. Хотите отменить – отменяйте. Но только письменно.

В приемном покое воцарилась тишина.

Гробовая тишина.

Хозяин района спросил у санитарной начальницы:

– Вы дадите такое распоряжение?

– Да… Но… Вы понимаете… – забормотала та, вмиг потеряв всю властность.

– Да или нет? – четко спросил тот. – Вы же мне сами говорили, что бешенство в районе исключено.

– Практически – да. Но теоретически…

– Ясно, – сказал тот и, рубанув воздух рукой, вышел на улицу.

– Вы понимаете, что поставили на карту свою карьеру? – спросила дама.

– Мне наплевать, – устало ответила Верочка. Ей и в самом деле сейчас было наплевать на карьеру. Ее неудержимо тянуло в изолятор, к мальчишке. Хотя умом она понимала, что этого делать не следует.

И еще: она была бы счастлива, если б ее диагноз не подтвердился. Пусть даже и ценой карьеры.

Скоро в больничке стало тихо. Местная знать разъехалась. Телеграмма в область ушла. Никто не решился ее тормознуть.

Верочка прошла к изолятору.

Посмотрела внутрь через застекленное и зарешеченное окошко.

Там, намертво привязанный к железной койке, лежал маленький немчик. Только теперь он был похож не на ребенка, а на угасающего серолицего старичка.

Ее карьере ничто не угрожало. К ночи Алик будет мертв.

Она вышла во двор.

Подошла к все там же стоявшей Марте. Хотела сказать что-то успокаивающее.

Вместо этого снова разрыдалась.

Марта тоже плакала, но тихо. Она обняла докторшу за плечи, прижала к себе.

– На все воля божья, – сказала Марта».

Я еще раз перечитала написанное.

Мальчишку было ужасно жалко.

И Марту. И Бабулю, конечно. Она ведь тогда тоже потеряла ребенка, своего ребенка. Ей, как и всему больничному персоналу, сделали множество уколов антирабической вакцины. Тогда это было небезопасным делом, и у Бабули случился выкидыш.

И с мужем своим она после этой истории разошлась. Не сразу, постепенно. Он требовал, чтоб она бросила работу, убивающую его нерожденных детей.

Она не бросила.

Так и расстались.

Перечитала и расстроилась.

Нет, как будущему литератору и журналисту, текст мне понравился.

Но я, как и Бабуля, легко бы пожертвовала любым текстом и даже любой Гонкуровской или Нобелевской премией, лишь бы сыновья Марты и Бабули остались живы.

Глава 2

Надежда Владимировна Семенова

12 октября 2010 года. Москва

Как же она ненавидела московские пробки!

Они и на свежем воздухе не радовали. Здесь же, в тоннеле под Садовым кольцом, они бесили вдвойне. Бесили всем: тупой тратой драгоценного времени, выхлопной вонью в салоне, фильтр по предзимнему времени не справлялся. Даже тем, что теоретически разноцветные автомобили – шедевры современного дизайна – здесь, в желто-ртутной тоннельной полутьме, да еще покрытые липкой московской дорожной грязью, становились одинаково серыми и неприятными. Как какие-нибудь фантастические зверюги из малобюджетного триллера. Пожрали своих хозяев-водителей и не выпускают из чрев.

В этот момент зазвонил телефон.

Надежда схватила сумку и начала вслепую, на ощупь, перебирать ее содержимое. Проще найти иголку в стоге сена, чем трезвонящий мобильный в дамской сумке. Тем более что размеры модного аксессуара были вполне серьезными – куда ж деваться бизнесвумен, которая и выглядеть хочет красиво, и кучу рабочих документов, совершенно необходимых, с собой возит?

Слава богу, звонивший дождался. Видно, очень надо.

Голос был тревожный и, похоже, заплаканный.

– Господи, Вичка? Ты? Что случилось? – испугалась Надежда.

– Нет, Надежда Владимировна. Это я, Маша Смирнова. У нас обыск! Тут такое делается! Я из туалета звоню!

В этот момент связь прервалась – Надеждина маленькая «аудюха» наконец доползла до середины тоннеля.

Семенова нажала на кнопку отбоя и, не выпуская из рук ни руля, ни телефона, сосредоточенно маневрировала в медленно двинувшемся потоке машин. В каждой из них сидел одуревший от трафика водитель. Каждый второй из этих одуревших правдами и неправдами стремился выгадать у соседа десяток-другой сантиметров дороги.

Странное дело, почти спокойно подумала Надежда. Позвони ей Машка на десять минут раньше – за валидол бы схватилась, в сотый раз проклиная эту страну, в которой и жить по-человечески нельзя, и покинуть ее невозможно – пыталась уже. Но сейчас Надеждино настроение – пусть не отличное, однако и не катастрофическое. Потому что велика и могуча теория относительности, разумеется, в ее прикладном, обыденном понимании. Потому что если дочь, будущая железная леди Вика, плачет – значит, с ней случилось что-то ужасное. А если Машка, ее секретарша, прячется от ОБЭПа в офисном сортире – то это, разумеется, очень большая неприятность. Но не сравнимая с любой дочкиной бедой.

Однако теперь требовалось подумать о бизнесе. Да и о себе любимой – тоже.

Нельзя сказать, что незваные гости были еще и нежданными. Наоборот, Михаил Борисович ей четко все объяснил: если Надежда Владимировна не отступится от лакомого заказа – пусть ждет неприятностей на свою фирму. «Кстати, прогресс», – даже улыбнулась Семенова. Неприятности были обещаны на ее фирму, а не на ее голову. На юридическое, так сказать, лицо. Помнится, лет десять назад (или уже одиннадцать прошло?) в похожих обстоятельствах бейсбольной битой грозили ее собственному, то есть физическому лицу.

Вот тогда-то она и психанула.

В считаные дни ликвидировала бизнес, продала, за сколько дали, квартиру и дачу, собрала оставшиеся манатки, схватила Вичку (благо в то время юная дама не была столь самостоятельной) и рванула к бывшему мужу в замечательную страну Америку. Муж, как выяснилось, был совсем не против из бывшего вновь стать настоящим. Надежда, подумав, отказалась: за помощь спасибо, но разбитое старое нет смысла склеивать.

И началась жизнь на другой стороне шарика.

Как же там было спокойно! Вот ведь страна, сделанная для людей, – никаких лишних проблем. Во всяком случае, для тех, кто готов работать и не готов делать революций. Она даже работу себе сразу нашла. По первой специальности, программистом. И активно доосваивала язык.

Однако оказалось – и на понимание этого печального факта ушло меньше года, – что замечательная страна Америка все-таки не для нее. И что описанная классиками ностальгия – явление реальное, физически ощущаемое и в Надеждином конкретном случае непреходящее.

Да и Бабуля ехать в Америку категорически отказалась. А без нее их семья была явно неполной.

В итоге Надежда, удивив очень многих, вернулась.

Вернулась, потеряв бесценную для тысяч страждущих грин-карту, спокойную жизнь в настоящем и спокойную старость в будущем. А приобретя, точнее, возвратив себе после годичного отсутствия беспокойную жизнь постсоветского предпринимателя, с ее необыкновенными бизнес-возможностями и полным отсутствием какой-либо защиты ценностей, заработанных с помощью этих самых необыкновенных возможностей.

Впрочем, теперь Надежда была гораздо спокойнее, чем раньше.

Возможно, потому, что времена стали все-таки чуть более цивильными. А возможно, просто оттого, что она, попробовав альтернативу, из двух зол выбрала явно меньшее. А пока не попробовала – опасалась, что упускает уникальный шанс.

Может, это еще одна причина, почему Машкин звонок, не обрадовав, конечно, не перепугал до смерти. Что ж поделать, страна такая. Пыталась сменить – оказалось еще хуже. Так что будем терпеть и изворачиваться. Не в первый раз.

После тоннеля поток неожиданно пошел бойко. Зато противоположная сторона Садового встала наглухо: Надежда не раз замечала эту повторяющуюся примету.

Она позвонила Маше на мобильный.

Та ответила почти сразу.

– Ты еще в сортире? – спросила Надежда. Легкий стеб для успокоения нестойких бойцов не помешает.

– Да, – ответила секретарша. И почему-то добавила: – В женском.

– Странно было бы, если б в мужском, – усмехнулась начальница.

– Из мужского они всех достали. А в женский ломиться не решились.

– Надо же, какая деликатность! – удивилась Надежда.

В прошлые годы во время масок-шоу на пол клали всех без разбора. И хорошо, если на пол, а то и в грязь могли. Ну точно, цивилизация.

Хотя, с другой стороны, раньше можно было маленькому играть против сильного, используя ресурсы какой-нибудь обычно имевшейся третьей силы. Сейчас, после завершения строительства властной вертикали, третьих сил не осталось вовсе. Да и вторых тоже. Есть только одна, она же главная. И те, кого она давит, если ты не с ней.

Впрочем, и здесь возможны варианты – Надежда никогда бы не влезла в заведомо безнадежное предприятие. Бизнес-романтизм она полностью утеряла еще до своей неудавшейся эмиграции. Так что посмотрим. Может, еще и удивим Михаила Борисовича неожиданным кульбитом.

– А чего забрали, Маш? – уточнила Надежда.

– Ничего особенного, – немного успокоившись, сказала та. – Флешки Татьяна успела вынуть. Они у меня в лифчике. Если полезут сюда, я их в унитаз спущу.

– Ну, ты прямо Джеймс Бонд в юбке, – похвалила верную соратницу Надежда. – Ладно, держитесь. Я уже подъезжаю.

Неподалеку от офиса остановилась и не выходила из авто, пока не сделала все необходимые звонки.

Павел Ефремович огорчил, но не удивил.

– Я же сказал, что они этот конкурс не отдадут, – укоризненно выговорил он. – Зря теряем время и нервы. Сейчас попытаюсь выяснить, но, думаю, прессинг продолжится.

Старый лис тему чуял стопудово. Мог бы помочь – помог бы. Он службу знает. Но по ту сторону работают такие же полковники, как и он сам. Только скорее всего не бывшие, а действующие.

Следующий звонок – Леониду Ароновичу.

Ее адвокат, как выяснилось, уже был на месте. Так сказать, при исполнении. Но тоже ничего утешительного не сообщил.

– Все корректно, все в рамках закона, – вздохнул он. – Никаких омоновцев.

Уже хорошо. Две девчонки – беременные, полноценные «маски-шоу» им на пользу бы не пошли. Хотя, с другой стороны, чтобы выбить их из конкурса, никого не надо ни арестовывать, ни сажать. Достаточно просто на пару-тройку недель заблокировать работу конторы. Потом можно даже извиниться, хотя это уже из области фантастики.

Она поднялась по лестнице – лифт не работал.

У серой пластиковой стойки ресепшена стоял молодой парень в штатском костюме с модным галстуком.

Парень позвал старшего. Тот оказался мужичком лет под сорок, с умными глазами и неподвижным лицом. Всего-то майор.

Хотя Надежда не удивилась бы, узнай, что майор уезжает со службы на «мерсе» стоимостью в свою десятилетнюю зарплату. И едет в свой загородный дом стоимостью…

И что за ерунда лезет в голову уставшей женщине? Как будто кто-то в нашей стране этого не знает.

– Мы уже заканчиваем, – вежливо сказал майор.

– Я вам нужна?

– Сегодня нет, – мягко сделал акцент на первом слове служивый.

Его подчиненные складывали в большие пластиковые мешки изъятые у Надеждиных сотрудников системные блоки и папки с документами.

Да, похоже, Михаил Борисович был прав. Может, и правда отказаться от этого чертова заказа? У нее ведь идет еще несколько относительно мелких поставок. Рыночных, так сказать. А без бухгалтерии и с арестованными счетами их тоже можно потерять.

– Товарищ майор, разрешите в открытую поинтересоваться? – спросила она у старшего.

– Валяйте, – разрешил он.

– А если я откажусь от участия в конкурсе, можно все на месте разрулить?

– Ну, – на секунду задумался майор, – теперь уже вряд ли. Люди работали, мероприятие проведено.

– Понятно, – сказала Надежда.

Тот протянул ей сигарету, вежливо чиркнул дорогой бензиновой, винтажной, зажигалкой.

– Ничего личного, – усмехнулся старший. – Просто работа.

– Да, конечно, – согласилась она, затягиваясь и что-то обдумывая.

Майор протянул ей визитку с координатами. Серьезная – крашенная в массе и с текстурированной поверхностью – дизайнерская бумага. Золотое тиснение. Да еще с золотым обрезом. У него все же неважно со вкусом.

– Чем быстрее свяжетесь, тем проще локализовать, – доброжелательно произнес он.

– Спасибо, – сказала Надежда, забирая визитную карточку.

На ее лице ничего не отразилось.

Но если бы майор знал Надежду так же, как, например, знает ее Бабуля или Вичка, он бы понял: эта дама ему не позвонит. А если и позвонит, то вовсе не с теми предложениями, которые он привычно ожидает.

И хорошо, что не понял. Потому что, если б понял, выбрал бы более жесткий вариант. А в СИЗО даже таким упертым дамочкам нелегко сохранить свои убеждения.

Глава 3

Бабуля

15 октября 2010 года. Москва

– Здравствуйте, – сказала она сидевшим на лавочке перед подъездом старушкам, уже утепленным в соответствии с утренним прогнозом.

Те недружно ответили. Без вражды, конечно, но и без особой приязни – хотя они много лет жили в одном подъезде московской хрущевки, с Верой Ивановной практически не общались.

Эти бабушки сидели здесь вечно.

Состав компании, разумеется, менялся: подъезд за прошедшие годы пережил немало скромных похорон. Многими даже незамеченных – хоронили днем, в рабочие часы. К вечеру только еловые лапы оставались на асфальте да запах хвои. Но время шло – и новые, еще вчера крепкие женщины выходили на пенсию, старились, дряхлели, в итоге оказываясь все на той же деревянной скамеечке.

Так что годы утекали, общественный строй менялся, лидеры перемещались то в Мавзолей, то в Кремлевскую стену, то просто на кладбище – а предподъездное российское «комьюнити» сохранялось нетронутым. Разве что прежние бабушки защищались от осеннего холода плюшевыми черными пальтишками да суконными, того же цвета, ботиками типа «прощай, молодость», а теперь – яркими китайскими пуховиками и синтетическими сапогами-«луноходами».

Лет двадцать назад – как, впрочем, и сорок, и шестьдесят – Вера Ивановна жалела таких бабулек. «Вот бедняги», – думала она, проходя мимо подобной лавочной компании. Жизнь фактически закончилась, а ее видимость продолжается. Хорошо, если рядом крутится опекаемый внучонок, – хоть какая-то польза человечеству. А то – весь день в пустопорожних пересудах. Жизнь после жизни. Ужас.

Про себя Вера Ивановна точно знала, что с ней такого не произойдет. У нее не то что часов – минут свободных нет. И все это спрессованное время она проживает с такой радостью и с такой самоотдачей, что мысли о пустой старости просто не приходили в голову.

А если и приходили – то не пугали. Ну, побежит в очередной раз с улыбкой по своим докторским делам. Ну, станет ей вдруг плохо. Так и упадет на бегу. С улыбкой. Что ж здесь страшного?

Ан не вышло.

Прошла она мимо скамейки – такая же бабуля, как и те, кто там сидит, даже, скорее всего, постарше большинства – и потопала потихоньку на свой пятый этаж без лифта.

Еще одно напоминание о собственном безрассудстве.

Сколько раз Надюшка предлагала купить ей квартирку в доме поновее – всегда отказывалась. А теперь вот сустав на правой ноге болит все сильнее. И у Надюхи на обмен денег нет. Как кризис начался, Вера Ивановна про ее дела даже вопросы не задает – по лицу все видно. Шикарный «мерс» свой сменила на что-то маленькое, офис поменяла на попроще. Просить у дочки новую квартиру в такой ситуации – просто не уважать себя.

Поэтому Вера Ивановна теперь выходит из дому редко. Может, раз в неделю. Только по важной надобности.

Правда, гуляет каждый день, по два раза, не менее чем по часу в каждый выход. Благо в этой пятиэтажке Хрущев уже допустил такие архитектурные излишества, как крохотный балкончик. Ее балкончик выходит во двор, плотно заросший высоченными старыми тополями. Так что, сидя в шезлонге и прищурившись, вполне можно представить, что отдыхаешь на загородной даче.

А вообще ей грех жаловаться.

Почитаешь газеты, посмотришь телевизор – аж страшно становится.

Сестра с братом за миллиард долларов судятся. Причем точно не последний миллиард у каждого. Сын с отцом – за квартиру бьются. Дочка маму в дом престарелых ссылает, чтоб жить не мешала.

Слава богу, у них в семье таких ужасов не водилось. Надюха с Вичкой для нее – всё. И она для них, похоже, тоже. Свою Бабулю эти девочки точно никуда не сошлют.

Так что ни с деньгами, ни с продуктами, ни с заботой, ни – самое главное в жизни – с любовью близких у Веры Ивановны проблем нет.

Проблемы есть с возрастом – пошли болячки.

И со свободным временем – непонятно, куда его девать.

И если уж совсем откровенно – то со смыслом жизни.

Потому что теперь, уйдя в восемьдесят лет с последней работы в районной поликлинике, ей совершенно непонятно, зачем она живет.

Когда попыталась по привычке – в семье никогда ничего друг от друга не скрывали – объяснить проблему Надюшке, та просто взорвалась от гнева.

– Мамочка, ты в своем уме? – чуть не орала она, почему-то решив, что Вера Ивановна затаила суицидные намерения. – Ты думаешь, что говоришь? Какое отсутствие смысла? Ты меня родила. Ты Вичку воспитала. Ты заслужила свой отдых. Ты за него пахала всю жизнь.

Не понимает Надюшка, что бессрочный отпуск для такого солдата, как Вера Ивановна, хуже, чем тяжелое ранение. После него еще можно вернуться в строй. А здесь – приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Вичка, узнав про беседу, взволновалась не меньше мамаши. Долго взрывала своей Бабуле мозг, объясняя, что они с мамой без нее – никуда.

– Ты же наш фундамент, Бабуля, – убеждала она. – Основа семьи. Если решишь помирать – как мы будем жить? Да я и рожать тогда не стану! – вдруг выпалила она. – Кто мне ребенка воспитает? Смотри, какими они сейчас растут!

Вере Ивановне с Вичкой даже проще. Она не зашорена, как Надюшка. Не забита своей чертовой бизнесвуменской жизнью. Поэтому и объясниться с ней удалось легче.

Вичка задумалась.

Наконец ее лицо просияло, и она сказала:

– Засиделась ты, Бабуля, на пенсии. Пора поработать.

– Ты думаешь, я об этом не мечтаю? – улыбнулась Вера Ивановна.

Справедливости ради, не только она об этом мечтала. Три года прошло после увольнения, а заведующая поликлиникой до сих пор ей названивает. То четверть ставки предложит, то консультирование. И частенько присылает посмотреть своих больных.

Но разовые консультации – это не работа.

Потому что – редко. И потому – в этом Вера Ивановна даже Вичке не призналась, – что она теперь, как в своей далекой докторской юности, боится сделать ошибку. А еще ужасно стесняется, что не успевает следить за новыми лекарствами.

Впрочем, умница внучка даже несказанное просекла.

– Бабуля, да ты и своими старинными методами лучше новых лечишь.

Значит, так.

Мы тебя будем жестко эксплуатировать. Причем по двум направлениям сразу. Ты мне будешь рассказывать про жизнь. Медленно и подробно. Можно в хронологическом порядке. Можно кусками. Я по твоим рассказам курсачи писать буду. А может, и книжка потом получится.

– А второе направление? – Вера Ивановна не очень верила в то, что ее мемуары так уж необходимы человечеству.

– Давай к частной практике готовься.

– Где ж я пациентов найду, Вичка? – улыбнулась Вера Ивановна. – У вас же капитализм на дворе.

– Маркетинг – моя проблема, – тряхнула головой самоуверенная девчонка. – Ленку Конькову помнишь?

Еще бы не помнить. Лучшая Вичкина подружка – дочка их бывшей соседки. Высокая, неторопливая, статная, в отличие от тоже немаленькой, но шустрой Вички. Постарше ее на пару лет.

Впрочем, это она теперь высокая и статная. А сколько раз Вера Ивановна их обеих за ручки на разные секции да на спектакли по вечерам водила!

– Кончила она свою госакадемию? – поинтересовалась Бабуля.

Девочка и сама училась блестяще, а тут еще отчим – крутой чиновник, уже с третьего курса она очень успешно трудилась в аппарате то ли Госдумы, то ли Совета Федерации.

– Еще как кончила! – захохотала Вичка. – Полным дауншифтингом.

– А по-русски можно? – забеспокоилась Бабуля. Слово «даун» применительно к хорошей девочке ей не понравилось.

– Можно, – снизошла, отхохотавшись, Вичка. – Дауншифтинг – это когда человек устраивает своей карьере осознанный пипец.

– Вичка, ну что за слово? – поморщилась Вера Ивановна.

– А чего тебе в слове не понравилось? А чем мой «пипец» хуже твоего «ушлепка»?

– Какого еще ушлепка?

– Ну, когда к нам шпана у метро пристала вечером. Помнишь, ты им про жизнь объяснила?

Вера Ивановна, уже подзабывшая о происшествии, даже слегка покраснела. Приблатненные мальцы тогда отпустили их безо всякого урона, и в самом деле испугавшись боевой старушки с ее явно нестандартным лексиконом и непонятными возможностями.

Поэтому Бабуля сочла за лучшее вернуться к теме.

– Ну, так что с Леночкой?

– Ее устроили одновременно в администрацию президента и в аспирантуру. Она ж умная и трудяга отменная. Плюс Виктор Борисович сейчас в большом фаворе.

– И что?

– А ничего! – победно завершила свой рассказ Вичка. – Ленка сделала им всем ручкой и сейчас – студентка первого курса джазового колледжа.

– Мама расстроилась? – посочувствовала Бабуля родительнице.

– Еще как! Чуть из дома не выгнала.

– Слава богу, что не выгнала. – Вера Ивановна помнила крутой нрав Ленкиной мамаши.

– Ленка сама ушла. Три дня жила у нас с мамулей, потом устроилась на работу и комнату с еще одной студенткой сняла. Рядом с колледжем.

– А как же она успевает?

– У них там все в основном взрослые. Осознанно пришедшие. После школы почти никого нет. И занятия только вечером, допоздна. Так что днем она музыку детям преподает, а ночью вкалывает.

– А к чему ты это все рассказываешь? – вдруг спохватилась Вера Ивановна. Она явно не видела связи между Ленкиным дауншифтингом и предметом их беседы.

– А к тому, что ты – выдающийся отоларинголог, так?

– Ну, скажем, неплохой отоларинголог, – согласилась Бабуля. И из вредности добавила: – Была.

– Была, есть и будешь, – рубанув ладошкой воздух, закрыла обсуждение внучка. – Но отоларинголог и фониатр – это смежные специальности, так?

– Разумеется, – согласилась Вера Ивановна, начиная понимать внучкину логику.

– Так вот. У Ленки на курсе – двадцать три вокалиста. А курсов – пять.

И всем им нужны фониатры. Как минимум – раз в полгода, если нет проблем. Если есть проблемы – то чаще. Голос – их рабочий инструмент.

– Ты предлагаешь мне стать их фониатром?

– Лучшего они точно не найдут, – убежденно сказала Вичка. – К тому же денег у них, у большинства, в обрез. А ты не жадная и не будешь их раскручивать на баблосы.

– На что? – Вере Ивановне вновь потребовался перевод.

– Не бери в голову. Согласись, отличная идея?

Вера Ивановна ничего тогда не ответила, взяв – как и всегда при серьезных решениях – недельный тайм-аут.

Но чем дольше она раздумывала, тем более убеждалась в том, что голова у Вички работает как надо.

Внучкина идея и в самом деле могла сделать ее жизнь осмысленной. Если, конечно, все получится как планировали.

А что, должно получиться.

Доктор она высококлассный, несмотря на возраст. Это факт.

Устает быстро, но нагрузку при таком режиме работы легко регулировать.

Даже незнание современных лекарств не так страшно: во-первых, ее наработанный десятилетиями талант диагноста никто не отменял. А во-вторых, Вичка уже начала обучать Бабулю работе с соответствующим разделом Интернета. И оказалось, что, обладая такой штукой, получать новые знания – даже в возрасте восьмидесяти трех лет – куда проще, чем когда-то в Казахстане бегать в мороз по степи в библиотеку.

…Наверное, именно из-за всех этих событий, подойдя наконец к своей квартирке на самой верхотуре, Вера Ивановна – несмотря на боль в правом бедре и печальные размышления про предподъездных старушек – улыбалась.

Глава 4

Вичка

28 октября 2010 года. Москва

В метро доехала удивительно быстро – отсутствие пробок теперь даже под землей удивляет, – к тому же без особой толкучки. Журнал, хоть и стоя, почитать успела. Парень справа через плечо заглянул и, похоже, был сильно удивлен.

Ну что ж теперь поделать?

Да, я, наверное, странная. Люблю читать энциклопедии и научно-популярные журналы. Кстати, мой злобный препод Береславский рассказывал, что в советские времена наблюдался просто бум научно-популярной периодики. Может, потому, что в иных областях литературы все строго контролировалось, может, по какой-то другой причине. Однако потрясшая парня справа «Наука и жизнь» в то время могла быть в метро чуть ли не у каждого третьего. Потому что ее тираж исчислялся миллионами.

А сегодня вот с таким журнальчиком я – белая ворона.

Впрочем, мама говорит, что я и без журнальчика – белая ворона.

В ее словах есть правда.

Я, разумеется, девушка красивая. Половина парней, проходя мимо, оборачивается. Вторая половина, надо думать, либо зрением слаба, либо ориентирована не в ту сторону. Рост – метр семьдесят. Третий размер груди, причем лифчик не так уж необходим. Блондинка, опять же, некрашеная.

Короче, снаружи все хорошо. Почти Барби. Секси безмозглая.

Однако именно мозги и мешают.

Достаточно сказать, что в свои двадцать полных лет я вполне еще девушка. Конечно, и поцелуи были до сердцебиения, и руки их чертовы под мою юбку забирались. Но когда доходило до главного, я сбегала.

Не могу я так.

Не могу – и всё.

Для меня это серьезно.

Я очень хочу стать женщиной. Но только с тем, с кем останусь на всю жизнь. Да так, чтобы всю эту самую жизнь любить моего мужчину. Ну и желательно, чтобы меня любили. А такого мужчины пока в моем поле зрения не объявлялось.

Не считая Борьки.

Вот это друг так друг. Дружище. С детского сада. На соседних горшках, можно сказать, сидели.

Я даже помню, как он ко мне в первый раз подкатил.

Он уже садовский был, а меня мама сразу в старшую группу привела. До этого ей места не выделяли, то сама присматривала, то с Бабулей делила.

Борька был в смешных самосшитых штанах в полоску. Я их сразу обсмеяла.

Сейчас бы я этого не сделала. Борьку поднимала мама-одиночка, которая к тому же родила его в более чем зрелом возрасте. Отсюда и штаны из подручного материала.

Он тогда ужасно расстроился, я даже, несмотря на мелкий возраст, угрызлась совестью и пошла к нему с миром. Он страшно обрадовался и предложил дружбу навек.

Как выяснилось, Борька слов на ветер не бросает.

Он бы и от любви навек не отказался.

И это, возможно, был бы лучший вариант: других женщин, кроме меня, для него не существует. Но, господи, как в такого влюбиться? Как в друга – запросто. Он замечательный. Но как в мужчину?!

Достаточно только на Бориску посмотреть. Толстенький. Щекастенький. Очки круглые, как у Пьера Безухова. Глаза, кстати, тоже не квадратные. И вечно радостно-удивленные.

Когда бритый – щечки розовенькие, как у молодого поросенка. Когда бородку отпустил – стало еще хуже: волосенки росли кустиками, а между ними просвечивала все та же розовая поросячья кожица.

Нет, я его безумно люблю. В школе, когда мальчишки его доставали, постоянно в драку лезла.

Не то чтобы Борька был трусоват, вовсе нет. Просто кулачные ристалища не входили в сферу его гуманитарных интересов. Поэтому восстанавливать справедливость частенько приходилось мне.

Короче, при мне на Борьку лучше хвост не поднимать. И с поросенком розовеньким его могу сравнивать только я. Но сравнение, к сожалению, очень уж точное…

И я, мягко говоря, не уверена, что хочу, чтобы мои дети были похожи на Бориску. А других не раздражающих меня мужчин в моей не такой уж юной жизни пока не наблюдается.

Занятая подобными печальными мыслями (а были еще менее приятные, про мамины проблемы), я незаметно добрела до аудитории.

По причине утреннего времени – у гуманитариев, как известно, утро добрым не бывает – на лекцию пришло чуть меньше половины потока.

Не понимаю дебилов: сами платят за свои лекции и не ходят. Это то же самое, что прийти в супермаркет, оплатить покупки и оставить их у кассы.

Однако сегодняшняя половина присутствующих – почти рекорд для первой пары. И то достигаемый лишь на лекциях Береславского, чей профессионализм очевиден даже для его недругов.

А вот и он, собственной персоной. Глазки наглые, очочки сверкают, улыбочка ядовитая. И раздевающий взгляд, но не в смысле, как парни смотрят – на грудь, на ноги, на живот, – а прямо в мозг. Типа, давай-ка посмотрим, насколько ты дура.

Сейчас усадит всех за первые три ряда. Ко второму часу подойдут еще люди, заполнят четвертый и редко пятый.

Нас это злит: на других лекциях мы садимся, где хотим. Но с этим преподом желающих поскандалить обычно не оказывается. Правда, он не совсем самодур. Объяснил, что, собирая людей в кучку, использует психофизиологию, заставляя нас активнее работать в группе. Я и сама замечала, что когда мы сидим в аудитории разбросанные, как зубы во рту деревенской бабушки, занятие проходит гораздо менее напряженно. И гораздо менее продуктивно соответственно.

Ладно, за этот конкретный бзик я его прощаю. И медленно пробираюсь на третий ряд. Честно говоря, утро и на меня действует не лучшим образом. Особенно после вчерашнего ночного клуба с танцполом. Или сегодняшнего? – тупо соображаю я.

– Привет, Вичка! – Кто-то чмокает меня в щеку.

Ага, Юлька.

Люблю старушку. Во всем азартная девушка: и в танцах, и в любви, и в учебе.

– Привет, Юлька! – Не люблю все эти чмоки-чмоки, но играю по правилам.

– А я снова с Вовкой! – выпалила Юлька.

Тоже мне, удивила. Милые бранятся – только чешутся. Это Бориска в нашем общем детстве так говорил. Ему казалось, что поговорка звучит именно так, и он никак не мог постигнуть смысл выражения. То, что Юлька помирится с Вовкой, мне было очевидно еще до того, как они в очередной раз поссорились.

Мы негромко обсудили обстоятельства ее личной жизни. Потом перспективы попасть на стажировку в престижное агентство – на следующей неделе будут подводить итоги творческого конкурса.

Мы бы и еще нашли что обсудить, но с кафедры раздался ехидный голос Ефима Аркадьевича.

– Мне кажется или пара уже началась? – злорадно поинтересовался он.

Юлька предательски быстро раскрыла тетрадь и уставилась в текст, а я протащилась еще пару метров до свободного места.

– Девушка! – ласково позвал кого-то препод.

Я уселась и начала доставать из сумки причиндалы.

– Девушка! – не переставал налаживать вербальную коммуникацию Береславский.

Тут до меня доперло, что необходимая ему девушка – это я.

Я подняла глаза, установила визуальный контакт и стала ждать продолжения.

И оно не замедлило прийти.

– Вас ведь Вика зовут, кажется?

– Да, – согласилась я. Куда ж деваться?

– Хочу откровенно сказать вам, Вика… – вполне дружелюбно начал он.

Странно это. Что же он хочет мне сказать?

– …что третий ряд идет сразу после второго, – закончил профессор.

Будь он неладен!

Все, конечно, заржали.

А то я не знаю, что третий ряд идет после второго. И ошиблась чисто машинально. Но тем временем меня обсмеяли.

Ладно. Я перебросила вещички через ряд, а сама обошла сбоку.

Лекция была довольно содержательная и, надо отдать чуваку должное, занимательная. Дядька рассказывал о конфликтах в рекламном отделе. Особо развлекало, что практически каждый пример наверняка был из реальной жизни. Даже если Береславский этого не афишировал.

Он фактически представил полную типологию конфликтных ситуаций: между агентством и клиентом, между агентством и субподрядчиком, между сотрудниками внутри агентства и между агентством и государственными органами.

Толковый он мужик, ничего не скажешь.

Однако последняя темка меня лично напрягла. И напрягла очень.

У моей мамули сейчас с ее фирмой именно такая ситуация.

Ей шьют конкретное дело, которое может – в зависимости от развития – либо стать вчерашним пшиком, либо, не дай бог, реальным сроком.

Все зависит от маминого поведения: умягчать ли карающую длань правосудия зелеными американскими денежками или нет.

И вот здесь кроется самое неприятное: моя мамочка уперлась. А когда она упирается – ее бульдозером не столкнуть.

Конечно, она говорит о том, что сегодня на взятку просто нет денег. Отчасти это правда: даже я почувствовала прелести кризиса. Машина мне была обещана еще два года назад, однако я до сих пор езжу на метро. Но главное – мама реально не хочет платить. Деньги-то найти всегда можно. В крайнем случае – переехать из нашей роскошной хаты во что-нибудь попроще.

Нет, здесь дело не в деньгах – я свою мамулю знаю насквозь. Ее просто тупо переклинило, и она не хочет давать пить свою кровь этим паразитам. А те, в свою очередь, не могут ей этого позволить. Один не даст себя ощипать, потом другой. А там, глядишь, и вся их вертикаль зашаталась.

Я, кстати, не считаю жизнь в нашей стране особо ужасной. В ней вполне можно жить. Только выпендриваться не надо. Это ж не Швеция и даже не Америка. Работаешь здесь – работай по здешним правилам.

А она вот уперлась. Я даже детали из моей скрытной мамани выбила.

Обычное дело.

Некая, не слишком далекая от Москвы область заказывает для своих больниц медицинскую аппаратуру. Компьютерные томографы, системы гемодиализа, экспертные УЗИ и многое другое. На очень приличные деньги – двести пятьдесят миллионов рублей: нефть же не бесплатно за рубеж гонят.

Мама участвует в тендере и имеет все основания его выиграть. Рыночные основания: техника лучше, стоимость меньше, условия послегарантийного обслуживания мягче. Однако парни губернатора, так считает мама, хотели бы оставить заказ у себя. И втюхать своим больницам морально устаревшую технику, причем за гораздо большие деньги. Разница как раз и делает простых российских чиновников микроолигархами. И чем выше чин, тем выше шанс «микро» превратиться в «макро».

В общем, достаточно стандартная ситуация. Даже я, не доктор экономических наук, а всего-навсего читательница газет и научно-популярных журналов, прекрасно понимаю, что это обычная схема.

Я другого не понимаю: что на маму нашло? Она ведь не вчера родилась. Чуть не два десятка лет российского бизнес-опыта. Даже сбегала от чего-то подобного в Америку. Но ведь вернулась! Так зачем шашкой махать?

А здесь становится все горячее и горячее.

Маму несколько раз предупреждали. Ее собственные «защитные силы» честно сознались в слабости. Последнее – обыск в офисе – даже не предупреждение, а начало боевых действий, и эти действия не вызывают у меня никакого оптимизма. Мамуля напоминает мне дикарей, которые на своих пирогах выходили сражаться с британскими канонерками. Что на нее накатило?

– Вика, а можно вас отвлечь? – прорвался сквозь мои раздумья обманчиво мягкий голос препода.

Я подняла глаза.

– Вы с нами или отдельно? – продолжил Береславский.

– С вами, – сказала я. – Хотя и отдельно.

– Поясните, – спокойно попросил он. Надо отдать мужику должное: Береславский всегда давал высказаться и никогда не карал диссидентов.

– Пытаюсь понять, что лучше: дать взятку или сесть ни за что в тюрьму? – неожиданно для самой себя сказала я.

– Хороший вопрос, – и в самом деле задумался наш препод. Теперь у него блестели не только очки, но и вспотевшая лысина. – Я думаю, – наконец сказал он, – в тюрьму по-любому, а тем более если не за что, садиться не надо.

– А если человек уперся и не хочет давать взятку? – уточнила я.

До чего ж у нас прикладная получается лекция! Прямо из гущи российской деловой жизни.

– Значит, нужно искать другие пути, – сказал Береславский. – Другой, нестандартный метод.

Опять он прав. Взятка – точно стандартный метод.

Впрочем, теории меня утешить никак не могли. Меня бы больше утешил практический совет. А еще лучше – практическая помощь. Которую я вряд ли получу даже на самом замечательном учебном семинаре.

Прозвеневший звонок завершил нашу содержательную беседу.

Я побрела к буфету, но на ходу раздумала: есть не хотелось. Мне вдруг стало чудовищно ясно, что мою маму реально могут посадить в тюрьму.

Мою маму!

Пропади он пропадом, этот бизнес!

Я впервые пожалела, что мы все-таки вернулись из Штатов, и вытерла навернувшиеся слезы бумажной салфеткой.

– Виктория, – услышала за спиной.

– Да! – Я уже снова держала себя в руках.

– Я так понимаю, – мягко начал Береславский, – что ваша история не совсем выдуманная. Могу чем-то помочь?

– Не думаю, – честно сказала я.

– Не вызываю доверия или ощущения возможностей? – улыбнулся он.

– Ощущения возможностей, – излишне честно ответила я.

Доверие этот ехидный и наглый препод как раз почему-то вызывал. Он порой ядовито сражался с нами, но никогда не наносил удар из-за угла, прячась за деканат или правила. Например, ставил на экзамене тучи двоек, однако, если кто-то потом действительно хорошо подготовился, легко мог после двойки получить «отлично».

Он жестко, порой излишне жестко, устанавливал дисциплину на занятиях. Однако ни разу ни на кого не написал никаких докладных.

А еще он не брал взяток, никогда и ни в каком виде – многие наши пробовали подкатываться на первых сессиях, и не отпускал сальных шуточек девицам. Хотя, с другой стороны, и не сальной мог достать до печенки.

– Да уж, гарантировать я тебе, кроме конфиденциальности, точно ничего не смогу, – согласился препод. – Но на твоем месте я бы поделился. Ты же ничего не теряешь.

И я поделилась.

Сначала мы час просидели на лавочке в парке. Странно, но мне не было холодно.

Потом он довез меня до метро.

Машина у него стильная, хотя явно не новая.

– Ладно, я подумаю обо всем этом, – на прощание сказал он.

– А зачем вам нужно влезать? – задала наконец я наболевший вопрос. – Это ж не ваш геморрой. Может, вы в меня влюбились?

– Я что, похож на педофила? – поинтересовался профессор. – Кроме того, меня никогда не тянуло к блондинкам с маргинальным лексиконом. Так что незачет, – подытожил он.

– А в чем тогда дело? – Я намерена была довести это интервью до конца.

Он задумался.

– Запах денег, – наконец сказал профессор. – Я ощущаю запах денег.

Это уже было кое-что. Почему-то наш профессор всегда казался мне серьезным субъектом, несмотря на возраст его тачки.

Да и слухи про него ходили разные. Порой – удивляющие.

Я уже сделала шаг от машины, когда услышала заключительную реплику:

– А еще – не люблю, когда девушки плачут. Даже такие брутальные девушки.

Не удержался-таки – насчет брутальных.

Я вошла во вращающиеся двери метро и впервые после наезда на мамину компанию чуть-чуть расслабилась. Может, это и нелогично. Может, даже глупо – я ведь так мало его знаю. Но мне почему-то показалось, что мы с мамулей сегодня обрели неплохого союзника.

Глава 5

Маргаритка

15 ноября 2010 года

Приволжск – Москва – Приволжск

Маргаритке – шесть лет.

Она и в самом деле цветочек.

Нежная белая кожица, сквозь которую проглядывают жилки. Светлые, совсем короткие волосики вокруг худенького лица, на котором выделяются огромные голубые глаза.

Ни дать ни взять – ангелок. Еще бы банты большие, белые или розовые, на головку. Однако в такую прическу банты не вплетешь.

Впрочем, не стоить гневить бога, упрекает саму себя Лена, Маргариткина мама. Совсем недавно головка ее дочери была вовсе без волос, прямо голенькая. Маргаритка стеснялась, даже плакала, если приходилось выходить к незнакомым людям. Бабушка уж и платочки красивые ей надевала, и шапочки.

Но поди объясни ребенку, почему у всех ее подруг есть волосы, а у нее нет.

Однако и тогда Лена старалась не раскисать и не расстраиваться.

Потому что ей вовсе не хотелось бы вернуться еще на один год назад. Тогда и волосы у Маргаритки были роскошные, и дом у Лены был полная чаша. И сама Лена была – все подруги завидовали – мужней женой, модной красоткой, с хорошей работой, с планами на отпуск и с замечательными друзьями.

Друзья, слава богу, остались, хоть и не все.

– Вставай потихоньку, дочурка, – ласково попросила она Маргаритку. – Нам ехать долго, дядя Женя обещал нас пораньше забрать.

– Еще минуточку полежу, – попросила дочка. – А ты меня обними.

Хоть и торопилась Лена, но прилегла к Маргаритке на ее софу, обняла худенькое, еще слабое тельце, мягко прижала к себе.

Какое же это счастье!

Нет, ни за что Лена не захотела бы вернуться на полтора года назад: к достатку, комфорту, любящему мужу.

Потому что именно тогда выяснилось, что Маргариткина шейка болит вовсе не из-за усталости. И не от радикулита (она сначала так испугалась слова «радикулит» для четырехлетней малышки – теперь бы подтверждение той болезни показалось ей счастьем), а от непонятно откуда взявшейся напасти – саркомы. Опухоль напала на третий позвонок – прямо на шейке дочки. И разбросала ядовитые семена-метастазы вдоль всего позвоночника и даже в печень.

Лена помнила, как ее оглушил диагноз: рак, четвертая стадия.

Оглушил в прямом смысле слова: она смотрела на пожилую, тоже расстроенную докторшу, та шевелила губами, явно что-то объясняя, а слышно ничего не было.

Когда слух вернулся – поняла главное: болезнь опасна. Смертельно опасна. Но, в отличие от взрослых, более половины деток с таким диагнозом при соответствующем лечении и уходе выживают.

Лена даже помнила тот миг, когда приняла решение: ее дочь не умрет. Не то что она сделает все возможное для Маргаритки. А именно так: ее дочь не умрет. Лена весь мир поставит на дыбы, но Маргаритка останется живой.

Наверное, это было главное ее решение за всю жизнь. Жаль нестерпимо, что ей не удалось внушить то же самое подруге по несчастью – Сусанне.

Вспомнила Сусанну и ее маленькую Софию – слезы навернулись на глаза.

Сонечка была на год старше Маргаритки. Красивая армяночка, окруженная океаном любви: мама, папа, бабушки, дедушки, тетки – в палату заходили по очереди, потому что вместе просто бы не вместились.

Софина мама, Сусанна, такая же красивая, как дочь, плакала не переставая. Она худела вместе с дочерью, и силы покидали ее, так же как и Сонечку, хотя Сусанне не доставалось ни облучения, ни химии.

Сколько раз Лена говорила ей одно и то же: убеди себя в том, что Сонечка будет жить. И делай все, чтоб это произошло. Сусанна и делала все, что необходимо. Слава богу, хоть в деньгах у ее семьи не было недостатка. Все лекарства приобретали немедленно и в необходимых количествах, всех консультантов привозили, причем не только из Москвы и не только из России.

Но было такое чувство, что болезнь уже победила и Сусанна оплакивает свою ненаглядную кровиночку.

Так и вышло: на третий месяц Сонечка тихо ушла. Да и маму еле вытащили, проведя через ряд дорогостоящих восстановительных процедур.

Вообще, за год лечения из их палаты, подтверждая сухую медстатистику, увезли в морг троих детей. И теперь, наученная самым горьким опытом, какой только бывает у матерей, Лена еще больше, чем раньше, уверена: не прими она в тот ужасный день решения – и Маргаритки сейчас тоже не было бы на белом свете.

Ну, вроде собрались.

Марго одета тепло, но это не страшно: если в машине будет жарко – разденется.

– Масочку наденешь, кис? – просительно предложила Лена. Не дай бог ослабленному ребенку подхватить случайный вирус.

– Не хочу, мама, – расстроилась Маргаритка.

Конечно, не хочет.

Разве ее веселые сверстницы бегают по двору в защитных масках? Маргаритка устала от болезни, устала от проблем.

Что ж, пусть это будет еще одной проблемой мамы.

– Хорошо, дочка, – согласилась она.

Сначала сама убедится, что на лестнице никого нет. Женьку уже спросила – тот не кашляет и не чихает. Ну а маска все равно будет лежать наготове.

Снизу раздался сигнал.

Она посмотрела в окно – и не увидела Женькиных коричневых «Жигулей»-«классики». Вместо них во двор въехала довольно солидная иномарка.

Значит, подождем еще: на улице слишком сыро, и Лена не хочет рисковать, держа Маргаритку в некомфортных условиях.

Однако еще через минуту раздался звонок в дверь.

– Девушки, вы тут? – Голос у Женьки громкий, трубный даже. И сам он огромный, еле в «Жигули» влезает.

– Куда ж мы денемся? – улыбается Лена.

Женька – свой, перед Женькой не надо притворяться. И еще: он очень переживает за Маргаритку. Может, и не так, как за собственных близнят, но кто поставит ему это в вину? По крайней мере, свой отгул он потратил на то, чтоб отвезти их с Маргариткой в Москву, на Каширку.

Прошло шесть месяцев с последнего исследования, а давно обещанный и мэром, и губернатором томограф в их городе по-прежнему отсутствует. Ехать в общественном транспорте – это шесть часов риска в одну сторону. По физическому состоянию Маргаритка хоть и устанет, но почти наверняка выдержит. А вот оградить ее в вагоне от контактов с миллионами микробов и вирусов – задача неразрешимая.

Слава богу, есть Женька, есть Валентин Иванович, есть соседи, есть еще люди, готовые потратить свой отгул, свой бензин и, главное, кусочек своей души на то, чтоб дать Маргаритке еще один шанс на жизнь.

А между тем в комнату скромно протиснулся еще один гость, модно одетый мужчина лет тридцати пяти – сорока. Рядом с могучим Женькой он казался карликом и был ниже чуть ли не на голову даже Лены.

– Круглов Николай Владленович, – представился мужчина, протянув Лене узкую ладонь.

Да уж, даже ее женская рука была побольше. И посильнее: видно, ее гость, в отличие от выросшей в деревне Лены, ничего тяжелее авторучки в руках держать не привык.

– Очень приятно, – вежливо сказала Лена. Хотя не вполне понимала, зачем Женька притащил его к ней. Она никак не могла избавиться от мысли, что с каждым новым знакомством к Маргаритке могут прийти и новые вирусы.

– Коля решил отвезти нас в Москву на своей тачке, – объяснил Женька.

– Вы на «жигуле» на час дольше будете ехать, – спокойно объяснил Круглов. – Да еще и дорога душу вытрясет. На моей легче.

– А я все равно с вами поеду, – влез Женька, слегка обиженный за свое ненаглядное авто. – Вдруг Маргаритку придется по кабинетам таскать.

– Спасибо, ребята, – поблагодарила Лена.

Она не удивилась поступку Николая.

Когда беда ворвалась в их теплый дом, все счастье кончилось как-то сразу.

На Маргаритку она опасалась смотреть, чтоб не выказать свой страх.

Муж – быстро, в неделю – сломался. Лена его даже не винила. Он повел себя в каком-то смысле порядочно. Просто взял и ушел из квартиры. Не забрав из семьи никаких ценностей. Безо всяких судов и алиментов высылая значительную часть своей зарплаты. Но не захотев (или не сумев?) разделить с ними боль и страдания.

Нет, Лена мужа не обвиняла.

Она просто вычеркнула его из их с Маргариткой новой жизни и даже не интересовалась, что с ним и как. А сам муж предпочел на их горизонте больше не проявляться.

Первое время после обнаружения Маргариткиной болезни проблемы у Лены были в основном душевного свойства.

Ночью она ложилась спать, обнимая дочку, и ей снились хорошие, как она их называла «довоенные», сны. Просыпалась, целовала теплое дочкино лицо и вспоминала. Огромных усилий стоило не заплакать.

Она перестала плакать при Маргаритке после того, как та удивительно спокойно ее спросила: «Мама, ты ведь плачешь из-за меня, значит, я умру?»

Больше Марго маминых слез не видела ни разу.

Теперь, после утреннего возвращения в ужасную действительность, Лена просто считала до десяти и выбрасывала себя из постели. Дочка будет спасена, а ради этого можно перетерпеть все, что угодно.

А вот через пару-тройку месяцев появились проблемы материального свойства.

У них с Маргариткой банально кончились деньги.

Притом что и к врачам нужным она пробилась, и на Каширке, в Онкоцентре, их лечили бесплатно. И, кстати, врачи, с которыми она имела дело, ни разу у нее ничего не вымогали.

Денег не стало по другим причинам. Прежде всего потому, что они перестали приходить в прежнем объеме, несмотря на продолжающуюся помощь мужа. Ведь ее, тоже немалый, заработок исчез полностью.

Лена не винила работодателя: наоборот, он даже помог ей из своих личных средств. Но держать на напряженной и ответственной работе постоянно отсутствующего сотрудника не станет ни один начальник.

Сама она хваталась теперь за любой приработок – от стирки белья до мытья машин у дачников, однако проблема заключалась в нехватке времени. Из-за этого она и на другую постоянную работу, пусть попроще, устроиться никак не могла, по крайней мере пока химиотерапия не кончилась.

К счастью, деньги в их сильно уменьшившуюся семью поступали и из других источников. Часть своей небольшой пенсии им регулярно отправляла бабушка, мать сбежавшего мужа. Она, в отличие от своего сына, не отказалась от заболевшей внучки.

Валентин Иванович, малознакомый сосед-отставник, пряча в усы смущенную улыбку, попросился в приемные дедушки и, не вникая в Ленины слова, отдавал ей в день выдачи пенсии чуть не половину. Какие-то суммы приносили другие соседи, сослуживцы, а иногда совсем незнакомые люди, узнавшие об их беде. Тот же Женька, друг детства ее бывшего мужа, давно копивший на новую бюджетную иномарку, приволок полторы тысячи долларов мелкими купюрами, молча вывалил их на кухонный стол и даже не стал слушать возражений.

В общем, деньги-то появлялись, однако Маргариткино лечение съедало их целиком, под ноль. Золотишко, за годы накопившееся, пришлось продать. И свои колечки, и обеих бабушек, и Лениной старшей сестры. Даже за квартиру и коммунальные платежи накопился приличный долг, погасить который пока не было возможности. Причем средства утекали в такие дыры, о существовании которых она недавно и не догадывалась.

Например, вся химия и лучевая терапия были бесплатными. Но на ослабленный, потерявший защиту организм ребенка тут же набрасывались грибки. И качественная оборона от них стоила очень дорого.

Нонсенс: государство готово было тратить немалые деньги на то, чтобы дитя не умерло от опухоли, а на борьбу со смертью от грибковой инвазии денег почему-то не выделяло.

Кроме того, болезнь страшно изматывала их обоих – и Маргаритку, и Лену.

Первый курс химиотерапии они провели на Каширке, в палате. Перенесли очень тяжело, едва выжили.

Второй курс лежать в той же палате Маргаритка отказалась категорически. Она сразу поняла, почему девочку утром завернули в простыню и вынесли.

Пришлось снимать однокомнатную квартирку неподалеку от Онкоцентра, благо хозяин вошел в положение и сильно скостил цену. Все равно было дорого, но Лена прекрасно понимала, что тратит деньги не на Маргариткин каприз, а на борьбу за дочкину жизнь.

…Все наконец собрались и вышли во двор.

Лена с Маргариткой шикарно устроились сзади, в просторном салоне, а Женька направился к пассажирской передней дверце.

Лене с большим трудом удалось убедить его не ехать. Год назад, когда Маргаритка плохо ходила, присутствие друга было жизненно необходимым. Сейчас же отбирать у человека отгул без нужды представлялось Лене неправильным.

Женька, поворчав, остался, помахав им на прощанье своей огромной лапой.

Автомобиль, покрутившись по узким, застроенным невысокими домами улочкам, выехал к Волге. Переехав реку по огромному мосту, «Тойота» быстро рванула в сторону столицы.

Петлявшая по лесам трасса не стала лучше со времени последней поездки, но трясло действительно на порядок меньше. Лена даже ощутила всю серьезность тогдашнего Женькиного подарка: он наверняка спит и видит поменять свое тольяттинское чудо на что-нибудь заграничное.

Странное дело, вдруг поняла она. Ее бывший муж всегда считал Женьку неудачником: относительно небольшая зарплата, отсутствие образования. А вот теперь этот неудачник помогает спасать его дочку, от которой сам папа предпочел почти отказаться.

И еще Лена неожиданно для себя поняла, почему муж, пренебрежительно относившийся к Женьке, не прекращал с ним контактов. Вовсе не из-за детской дружбы. А чтобы всегда иметь рядом подтверждение собственного превосходства.

Однако не получилось.

Ну да ладно.

Лена заметила, что Николай Владленович, аккуратно объезжая ямки и неровности шоссе, тем не менее успевает с интересом посматривать на нее в зеркальце заднего обзора. Нельзя сказать, чтобы это было неприятно – она же осталась женщиной. Но, как бы это выразить, такая потенциальная активность сегодня никак ее не трогала.

Если объяснять сложные вещи тремя короткими словами – не до того.

Через два часа они проехали более половины пути. Маргаритка, убаюканная ровным движением и едва слышным сопением мотора, заснула почти сразу после старта, удобно устроившись на маминой руке. Похоже, не час сэкономят, а полтора-два, по сравнению с Женькиными «Жигулями».

– Перекусить не хотите? – нарушил затянувшееся молчание Круглов. Они то и дело проскакивали мимо выросших как грибы придорожных кафе.

Перекусить хотелось изрядно – Лена за сборами не успела позавтракать. Но не хотелось будить девочку. И еще этот извечный страх инфекций! Везде люди с их микробами и вирусами. Однако и Николая голодом морить не стоило.

– Давайте покушайте, а мы в машине подождем, – предложила она. – Я не голодна, Маргаритка спит.

– Нет, так не пойдет, – улыбнулся водитель. – Скоро будет ресторан, «Три медведя». Он очень большой. Во втором зале по субботам свадьбы. В будни никогда никого не бывает. Вход в него есть отдельный, с улицы. Вот там и устроимся.

Лену немного напрягло слово «ресторан». В Москве они ели в диетической столовой, а если денег было впритык, то она кормила только Маргаритку. Но отказываться было неудобно.

– Хорошо, – сказала Лена.

Зал действительно оказался огромным.

И действительно пустым.

Лена выбрала для дочки манную кашу и чай с ватрушкой. Для себя – то же самое, только вместо манной каши попросила пшенную. Николай же, зачем-то отведя официантку в сторону, что-то довольно долго ей объяснял.

Кстати, увидев их водителя, официанты забегали вдвое быстрее. Хотя обслуживали как-то странно: принесенную еду оставляли на специально принесенном столике метрах в пяти от них. Оттуда тарелки и стаканы приносил уже сам Круглов.

Лена поняла идею и благодарно кивнула.

Конечно, от каждого чиха не убережешься. Но когда делаешь все от тебя зависящее, чтобы этого чиха избежать, на душе спокойнее.

Она хотела было заплатить за еду, но водитель даже и спорить не стал. Точнее, даже не стал слушать. Просто пропустил мимо ушей.

Быстро оделись и поехали дальше.

После еды, под ровный шум мотора, Лена и сама заснула. Проснулась, когда серые, до боли знакомые корпуса Онкоцентра были уже совсем рядом.

Ну, теперь – помоги нам бог.

Лена вдохнула, выдохнула. Снова набрала в грудь воздуха и спокойно сказала:

– Маргаритка, вперед. Все у нас будет отлично.

Николай сопровождал их везде. Он даже белый халат с колпаком с собой предусмотрительно захватил.

К счастью, сегодняшние диагностические процедуры не были сильно болезненными, разве что кровь из пальчика и из вены взяли. Но это же не пункция позвоночника. И не убивающий все живое сеанс химиотерапии. А к мелким неприятностям Маргаритка привычная – даже не ойкнула.

Только томограф ее всегда пугал. Огромная труба поглощала тельце ребенка целиком. Маме тоже было страшно, чудились всякие ужасы. Но и томограф прошли относительно спокойно.

Потекли томительные минуты ожидания.

Круглов попытался отвести дам поесть, однако теперь у Лены точно не было аппетита.

– Хватит трястись, – вдруг непривычно резко сказал водитель. Он мгновенно преобразился и теперь казался не утонченным эстетом из Серебряного века, а скорее крупным руководителем.

Лена удивленно к нему повернулась.

– Вы же сами сказали: все будет отлично, – жестко произнес Николай Владленович. – Значит, так и будет. Сегодняшний томограф – просто часть долгого процесса. И по-другому думать нельзя.

Логика была странной, но была. Лене и в самом деле стало легче.

А потом пришел ответ: новообразований не обнаружено. Основные показатели в норме.

Все. Можно расслабиться. Сегодня у Маргаритки рака нет.

Следующее обследование – через шесть месяцев. И снова мамино сердце будет колотиться так, что ребрам станет больно. Но это – через полгода.

А сегодня у ее дочки рака нет.

Они, радостные, направились к выходу. Даже Маргаритка, зараженная общим настроением, повеселела. Тем более что вечером ей обещана кукла – должен же ребенок что-то получить за свое терпение и выдержку. И Лена вовсе не считала эту серьезную для ее тощего бюджета трату неправильной.

Уже на выходе встретили знакомых. Даже больше чем знакомых: вместе умирали, вместе оживали.

Мамы девочек обнялись, расцеловались. Папа обменялся рукопожатием с Николаем Владленовичем.

Они днем тоже прошли МРТ, и тоже с отрицательным результатом. Рака у Аленки – так звали их девочку, чуть постарше Маргаритки – больше нет.

Но если Маргаритка идет своими ножками, то Аленку везут на кресле-каталке. Рядом – любящие мама с папой.

Лена многим обязана этой семье. Очень многим.

Это были первые встреченные ею в больнице люди. И их твердая – и постоянная, несмотря ни на что – уверенность в грядущей победе над болезнью в свое время очень подпитала Лену.

Теперь такая несгибаемая уверенность им жизненно необходима самим. Может быть, даже больше, чем в те ужасные дни, когда страшный диагноз только был поставлен.

У Аленки – не рецидив. У нее осложнение, вызванное самим лечением. Мощная лучевая терапия убила опухоль на шее – такую же, как у Маргаритки. И она же обездвижила тело девочки.

Ужас заключался в том, что сначала Аленка просто выздоровела: саркома исчезла, и веселый, на вид почти здоровый ребенок вернулся домой. А потом стало хуже с ножками. Потом – с ручками. Потом – почти полная неподвижность: даже мышцы век как будто обессилели, и прежде красивая девочка выглядит теперь постоянно полуспящей.

Нет, ситуация не безнадежна. Однако семье предстоит тяжелейшая и длительная борьба за судьбу своего ребенка. И дай им бог в этой борьбе стойкости и удачи.

«Тойота» уже пару часов летела в обратном направлении, но проехала гораздо меньше, чем за то же время утром. Оно и понятно: сначала надо было выбраться из забитой пробками Москвы в самое тяжелое вечернее время. Можно было выехать чуть раньше, однако решили не лишать Маргаритку радости от выбора игрушки. Девочка даже сама надела столь ненавистную маску, лишь бы подольше покрутиться в «Детском мире».

Теперь уставшая Маргаритка вновь спала на заднем сиденье, но обнимала не мамину теплую руку, а своего любимого малыша. Куклы и впрямь стали делать просто фантастические: Маргариткин ребенок умел не только пищать, есть специальную (предлагаемую и покупаемую отдельно) еду, но даже мочить подгузники.

Скоро стало совсем темно, и «Тойота» летела сквозь мрак, выхватывая фарами когда-то белую дорожную разметку, голые, безлистные деревья за обочинами и грязные зады обгоняемых грузовиков.

Незаметно заснув, очнулась Лена только после остановки машины.

Она открыла глаза и увидела уже знакомый ресторан.

– Теперь-то имеем полное право, – спокойно сказал Николай Владленович, выключая зажигание.

Лена вновь подумала про деньги, но их водитель словно мысли читал:

– Я угощаю. Имею право.

Забавно, но в его праве принимать подобные решения сомнений почему-то не оставалось. Это Лену озадачивало и одновременно забавляло – столь явным было несоответствие между инфантильным внешним видом Николая и его скрытой внутренней силой.

Они прошли все в тот же пустой зал торжеств.

Он и сейчас был пустым.

Но торжество, несомненно, имело место.

Вместо одного – «промежуточного» – столика, на который официанты утром ставили их скромную еду, теперь стояло три. И еда была отнюдь не скромной: ни по количеству – хватило бы на десяток голодных мужиков, – ни по качеству.

Их ждала красная икра, белая и красная рыба, салаты, явно дорогие сыры и явно очень дорогое вино. Лена аж зажмурилась: подобных деликатесов она не видела уже полтора года. Да и раньше пробовала не так часто.

– Зачем это? – только и спросила она.

– Затем, что процесс идет в правильном направлении, – серьезно ответил Николай Владленович, – и его надо подбодрить нашим собственным удовольствием. Кроме того, так я выражаю свою личную радость.

Звучало несколько необычно, но в принципе понятно.

Ну, гулять так гулять.

В итоге Маргаритка ела все ту же манную кашу – так ей захотелось. Правда, в отличие от утренней, без ватрушки. Зато с вишневым домашним вареньем с целыми вишенками. И с огромным низкокалорийным йогуртовым тортом, испеченным, похоже, максимум за час до их приезда. Запивала аж из трех чашек: лимонадом, вишневым компотом и чаем с лимоном.

Лена, конечно, осознавала несовершенство такой диеты. Но все с лихвой окупалось счастливым видом девчонки – в последние полтора года ее глазки сияли нечасто.

Впрочем, апофеоз был впереди. Из дверей в зал вышли три человека. Хотя какие это люди? Фея, медведь и клоун.

Лена не успела подумать про их микробы, как увидела на лицах актеров медицинские маски. Круглов продумал и это.

Ребята достали гитару, маракасы и маленькую гармошку. Зал заполнился веселыми звуками.

Маргаритка немедленно изъявила желание поиграть со сказочными персонажами и – о чудо! – сама попросила маму надеть ей маску: ведь на ее новых друзьях были такие же.

Короче, веселую компанию, удалившуюся в игровую комнату, они больше не видели – только слышали. И по переливам детского смеха было совершенно ясно: Маргаритка счастлива.

Они остались вдвоем в огромном зале с полупритушенным светом.

Лене было неловко, она не понимала, чем заслужила такой праздник, но Маргариткин беззаботный смех – обычный до болезни и такой редкий в последние месяцы – искупал все.

– Ну, за удачу, – поднял бокал Николай Владленович. – И за Маргаритку. Сейчас это одно и то же.

– Спасибо, – сказала Лена, дотронувшись краем своего бокала до бокала Круглова. Тихий звон был слышен как будто дольше обычного.

Они сидели молча, с наслаждением пробуя действительно очень вкусные блюда. Так до конца вечера ни о чем серьезном и не говорили.

…Уже у подъезда, выходя из машины, Лена собралась взять на руки умаявшуюся и даже во сне улыбавшуюся Маргаритку и на секунду замешкалась. Ребенок тут же оказался на руках у Николая.

Они дошли до квартиры. Круглов положил одетую Маргаритку на ее софу. Неожиданно ловко помог снять с нее куртку и шапочку.

Лене подумалось, что сейчас он захочет остаться.

Она не могла бы сказать этого же про себя: никаких желаний Лена по-прежнему не испытывала. Разве что голова еще чуть-чуть приятно плыла после дорогого вина. Но решила не отказывать этому человеку. Она была ему благодарна. Даже долгожданный ответ томографии тоже теперь чудесным образом связывался с именем Николая.

В конце концов, пусть без любви, но и без грязи: она по прежней жизни никому ничего не должна. А чувство благодарности – это тоже немало.

Однако гость принес из машины сумки, но снимать пальто не стал, а неспешно направился к выходу. У двери остановился, повернулся к Лене. Опять он смотрел на нее снизу вверх.

– Спасибо вам, – сказала Лена. – Чудесный день. Чудесный вечер.

– Это вам спасибо, – сказал Николай Владленович. – Я вам больше обязан.

Чем он ей обязан, Лена так и не поняла.

Закрыла за ним дверь, повернула ключ в замке. Секунду постояла, вслушиваясь в затихавшие шаги на лестнице.

Вдруг стало даже обидно, что не остался. Нет, она никоим образом не влюбилась в этого человека – чтобы влюбиться, душа должна быть к этому готова. Или, по крайней мере, не должна быть занята тем, что занимает ее всю без остатка. Но если бы остался, она была бы довольна.

Лена пошла в детскую, удостоверилась, что ребенок – под одеялом, а форточка закрыта. Потом пошла к себе, разделась и уже приготовилась лечь, как зазвонил ее мобильный.

– Алло, – проговорила она, не понимая, кто бы это мог быть, время позднее.

– Это Николай.

Передумал и хочет вернуться?

– Слушаю вас, – тепло ответила Лена.

– Можно, я буду вам звонить? – спросил он.

– Конечно.

– Спасибо. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Она подошла к окну.

Вот же его машина. Только тронулась к выезду со двора. Значит, стоял, ждал.

Смешной какой.

Спать сегодня Лена будет одна.

Но на душе ее было хорошо.

Глава 6

Береславский

16 ноября 2010 года. Москва

Ефим Аркадьевич просыпаться упорно не хотел, изо всех сил цепляясь за остатки сна.

Он точно помнил, что ночью сон был вполне ничего, сильно сексуально окрашенный. Однако теперь в полупроснувшуюся голову лезли только обрывки, посвященные даже не сексу, а скорее его нежелательным последствиям.

Береславский чертыхнулся и открыл глаза.

Ну, конечно, дело в Наташке, его единственной и долготерпеливой жене. Уходя с собачкой на улицу, она раскрыла тяжелые зеленые портьеры, и теперь солнце нагло, по-хулигански лезло ему в глаза.

Придется вставать.

Ефим собрался с духом и разом вылетел из постели. Не одеваясь, босыми ногами прошлепал в ванную комнату.

Да, заматерел Ефим Аркадьевич!

Во всех смыслах заматерел.

Квартира – не докричишься. По телефону друг другу звонят, так проще. Одна ванная комната метров двадцать. А таких – две. Плюс – гостевой туалет.

Теперь, когда дочка практически самостоятельна, а внуков еще нет, квартирка стала явно великовата. Наташка уже все уши прожужжала: давай сменим на поменьше. И денег заработаем, и траты сократим. А главное, приведем окружающее пространство в соответствие со своими доходами и потребностями.

На том все и заканчивалось, потому что в этом месте Наташкиных рассуждений Береславский мрачнел, набычивался и уходил в себя. Его не по-детски напрягали даже косвенные напоминания о крутом изменении их финансового состояния. Что тоже было несомненным поводом для серьезного психологического исследования.

Ведь все хорошо знавшие Ефима Аркадьевича, были осведомлены, что этому не худенькому и давно лысому индивидууму по большому счету практически наплевать на собственное имущественное положение.

Ему было почти без разницы, что есть. И где отдыхать. И что носить. С последним дошло до анекдота, когда однажды профессор приперся на довольно важный раут в разных ботинках.

Хотя, опять же, тех, кому он был сильно нужен, его разные ботинки не очень смущали.

Единственная разница для Береславского теперь была, на чем ездить. Впрочем, его нынешняя машина была еще хороша, и, даже если бы с неба упали деньги, он не стал бы ее менять. Потому что новый «Ягуар» – это уже и не «Ягуар» вовсе, а какая-то эклектическая взвесь из суперсовременного семейного авто и звездолета. Никакого прежнего шарма, одни светодиоды и тачскрины. Поэтому Береславский все равно не стал бы продавать свой старый «S-type».

Так что ж его тогда дергали разговоры о деньгах?

Наверное, если б удалось проникнуть в его большую лысую голову, ответ звучал бы примерно так.

Денег, по Береславскому, должно быть столько, чтоб о них не думать. И раньше, до кризиса, примерно такая ситуация и сложилась. Профессор о них не думал. Его – с компаньоном и бухгалтером Сашкой Орловым – небольшое рекламное агентство «Беор» не особенно зарабатывало, однако существовал некий баланс между заработком и не столь уж большими тратами.

Когда пришел кризис, все изменилось.

Обидно то, что Ефим Аркадьевич – кстати, активно востребованный в роли эффективного кризисного консультанта – в собственном гнезде прошляпил все, что можно. И, главное, чего нельзя.

Вдвойне обидно, что прошляпил – термин неверный. В том-то и дело, что он прекрасно понимал суть происходящих событий и их – в скором будущем – последствия.

Парадоксально – только на первый взгляд. На второй – понятно. Особенно для тех, для кого слово душа – не пустой звук.

Ведь что такое кризис?

Инвесторы попрятали деньги.

Покупатели перестали покупать.

Заказчики перестали заказывать.

Доходная часть бизнесов сжалась, как шагреневая кожа в конце известной повести. Вот тут-то эффективный консультант Береславский и давал наказ: немедленно сокращать расходы. Резать по живому всё: площади, персонал, непрофильные активы. Да и профильные тоже, если они становились источником финансовой опасности. Ужиматься, замирать, тратить только на самое необходимое. Как летучая мышь зимой, когда ее сердцебиение сокращается с восьмисот ударов в минуту до десяти. Зато она доживает до весны. И занимает место тех, кто осенью вовремя не замер.

Второй рекомендуемый Ефимом путь выхода из коллапса был строго противоположным: максимально увеличить активность, подбирая рыночную долю тех, кто финансово помер. Рынок-то все равно сократился не до нуля, что-то, да осталось. Но и приверженцы второго пути все равно были обязаны по максимуму использовать рецепты первого.

Такая тактика была единственно возможной для выживания, и Ефимовы – хорошо, кстати, оплачиваемые – советы многим помогли сохранить бизнес.

Однако в «Беоре» все всё понимали и… почти ничего не делали.

Почему? Потому что теория никак не хотела скрещиваться с практикой. Нет заказов в типографии – надо увольнять людей.

Но кого? Сергея Владимировича, который честно отработал пятнадцать лет? Или тетю Машу, с ее мужем-инсультником? Или Надежду, которая, когда на ровном месте создавали «Беор», отработала больше года без зарплаты?

В общем, натекавшие минусы Ефим с Сашкой Орловым молча покрывали из раздобревшей за тучные годы кубышки.

Месяц, другой, третий.

Пятый.

Потом кубышка иссякла. И пошел крутиться счетчик долгов.

К счастью – только внутренних, перед собственными сотрудниками: внешних долгов они в свое время догадались не наделать (что тоже не говорит о них как о настоящих бизнесменах).

«Беор» – с такими учредителями – наверняка бы сдох окончательно, если бы не здравый смысл его сотрудников, начавших голосовать ногами.

В итоге в какой-то момент приходная часть (Ефим изо всех сил искал затаившиеся на рынке заказы) догнала-таки расходную, и положение стабилизировалось. Правда, на довольно обидном уровне: лично учредителям денег все равно не хватало. Хотя в этом имелась и хорошая сторона: Ефиму легче было говорить «нет» другим, когда он сам уже больше года как не стоял на довольствии.

Другими словами, теперь «Беор» влачил жалкое существование, не принося владельцам никаких доходов. Зато начали потихоньку отдавать прошлогодние долги по зарплате.

Забавное наблюдение. Многие бывшие работники «Беора» сменили уже не по одному месту. А поскольку связь сохранялась, все были в курсе, как их кидали на новых работах. Стандарт был следующим: человек отрабатывал месяц, вместо обещанных денег ему платили копейки. И объясняли, что через месяц вернут всё. Через месяц история повторялась, и наживка на остром крючке становилась толще. Продолжалось это в зависимости от терпения работника – и, ясное дело, когда он все-таки уходил, никто ему ничего не возвращал.

Однако вот что интересно: народ рассматривал эти прискорбные истории как неприятную, но неотъемлемую часть жизни. Люди не то что не пытались спорить – по большому счету, никто и не возмущался.

Зато когда Ефим с Сашкой начали отдавать старые долги – да еще тем, кто уже давно ушел с предприятия, – никаких аплодисментов они не дождались. Наоборот, каждый второй пытался поскандалить: почему так мало возвращаете?

Сначала Ефим сильно расстраивался. Потом вспомнил старуху Шапокляк и успокоился. Нормальное дело. Хорошими делами прославиться нельзя. Не его бывшие сотрудники в этом виноваты. А он сам. Потому что мы в ответе за тех, кого приручили.

И сразу все стало на свои места.

Долги они все равно рано или поздно отдадут. Не из-за давления должников, а из-за собственного душевного дискомфорта. Но осчастливленным скандалистам – что, мол, так неполно осчастливили? – теперь отвечали просто и без затей. Типа, еще раз услышим – и больше тебе ничего не должны, потому что кризис – это форс-мажор.

Идея оказалась удивительно благотворной. Скандалисты сразу извинялись, объясняли, что их не так поняли, и… становились по-настоящему довольными, как и следовало: вдруг взяли да получили, казалось бы, давно и навсегда потерянные деньги.

А Береславский сделал еще один вывод.

Великое дело – психология.

Вот, например, отдали людям половину долга. Если бы отдали и извинились за то, что только половину, – люди почувствовали бы себя обманутыми. Лохами. А кому приятно чувствовать себя лохом?

А если отдали и поздравили с редкой удачей – через полтора года, да немалую сумму, – то все оставались довольны. Потому что перед тобой был уже не лох, а везунчик.

Короче, стакан либо наполовину полон, либо наполовину пуст. И это зависит не только от того, кто пьет, но и от того, кто наливает.

…Все эти по утреннему времени странные мысли прокручивались в мозгу Ефима Аркадьевича, пока он честно исполнял положенные утренние процедуры: умывание, бритье, чистка зубов.

Исполнял-то честно, но себя не обманешь: не любил всего этого профессор. И если б не правила общежития, забил бы на все это давным-давно. Однако правила никуда не исчезали, в результате чего стандартное утреннее плохое настроение профессора только усугублялось.

В конце всего этого планового безобразия он взгромоздился на напольные весы. Стрелка предательски не остановилась на приемлемых девяноста и прилично продвинулась вправо.

– Вот же сволочь! – оценил поведение стрелки Береславский.

Свое вчерашнее поведение он предусмотрительно оценивать не стал: салат оливье, классика жанра, профессор любил еще с советских времен, а в кастрюльке все равно оставалось не больше половины, не оставлять же.

Плюс сладкий чаек с правильным бутербродом: на подогретый кусок белого хлеба укладывалась здоровенная куриная отбивная. Причем второй такой бутерброд почему-то всегда был вкуснее первого.

В итоге, сравнив полученное удовольствие с достигнутым результатом, Ефим принял показание весов как должное. Тем более что масса профессорского тела волновала не его, а Наталью: та опасалась, что лишний вес может привести любимого к гипертонии или диабету. Профессор же вообще мало чего опасался, если потенциально опасный процесс мог доставить ему хоть какое-то удовольствие.

В коридоре хлопнула дверь – Наташка привела с прогулки собачку.

Звали пса Малыш, и он возник в их жизни прошлой зимой.

Ефим Аркадьевич тогда пришел домой не вовремя, сразу после лекции, пообедать и, если честно, часок вздремнуть. Он открыл дверь своим ключом, и ему на грудь, прорезав полутьму коридора, метнулось что-то серое и огромное. Белыми были только зубы, клацнувшие перед самым носом Береславского.

Будь Ефим Аркадьевич типичным академическим профессором, то в следующий заход мог бы остаться без носа. Но он был нетипичным профессором, с огромным опытом отнюдь не академической жизни. Поэтому, крепко пнув бешеную псину ботинком, он мгновенно сорвал с шеи дорогой мохеровый шарф, намотал его на руку и к следующей атаке волкодава был уже вооружен.

Малыш – а зверь впоследствии стал именоваться именно так, – не осознав, с кем имеет дело, совершил очередной набег. Или, точнее, напрыг. Однако его ждал сюрприз. Профессорская рука в мохнатом шарфе не только влетела в его разверстую пасть, но и глубоко проникла в горло, перекрыв доступ воздуха.

Бедняга застонал, заскулил и, получив под ребра еще пару крепких ударов профессорским ботинком, смиренно сдался на милость победителю.

Оказалось, Наташка нашла молодого волкодава – а огромная белая южнорусская овчарка и есть профессиональный волкодав – в Измайловском лесопарке, привязанного к дереву крепким брезентовым поводком. Пес, видимо, сидел там долго, очень замерз, длинная шерсть покрылась сосульками. Наталья не могла пройти мимо и приняла горячее участие в судьбе животного.

А уж пес, приведенный домой, накормленный и обогретый, чуть не принял серьезнейшего участия в судьбе ее единственного мужа.

В итоге все закончилось хорошо. Малыш любил Наташку, свою спасительницу, но ее не слушался. А Ефима – укротителя и победителя – и слушался, и любил. Такая вот собачья психология.

Кстати, и бывший хозяин его вскоре отыскался, правда случайно – шел навстречу, когда Ефим и Наташа гуляли с Малышом по Измайловскому бульвару.

Ефим и моргнуть не успел, как белая гора мышц и ненависти метнулась к крепкому, средних лет мужику и успела-таки тяпнуть того за икру. Мужик заверещал, начал пугать новых хозяев всеми карами, официальными и типично измайловскими. Тут-то и выяснилось, что укушенный знает своего обидчика с щенячьего детства. Как он щенка воспитывал, можно было догадаться по наступившим последствиям.

Ефим, поняв, что перед ним именно тот человек, что оставил Малыша подыхать в декабрьском лесу, побагровел, тяжело засопел и начал медленно придвигаться к мужику. Опытная Наташка вцепилась в мужа, впрочем несильно замедляя его все ускорявшееся движение.

Укушенный все понял сразу: интеллигентный профессор в таком состоянии был явно опаснее волкодава – и покинул место инцидента с поразившей свидетелей скоростью. Особенно с учетом того, что зубы Малыша, несомненно, достигли цели: за беглецом на снегу осталась неровная цепочка кровавых капель.

– Погуляли? – поинтересовался Ефим. Он и сам любил гулять с Малышом. Но не любил рано просыпаться.

– Погуляли, – вздохнула Наталья.

Для того чтобы ее зверь нагулялся, ему в таком темпе нужно было бы ходить весь день.

Ну, ничего. В выходные поносится на даче.

Наташка налила супругу чаю, поджарила тосты.

– Слушай, нам за дачные участки надо платить и за электричество, – осторожно начала жена. Осторожно, потому что тема неоплаченных долгов не улучшала настроения супруга.

Однако на этот раз Береславский ответил бодро и сразу, как в добрые докризисные времена:

– Возьми в тумбочке.

– А что, мы разбогатели? – обрадовалась Наталья. Обрадовалась не столько из-за денег, сколько из-за Ефима.

– Есть немного, – согласился он.

В тумбочке и в самом деле лежали внеплановые сто пятьдесят тысяч рублей, полученные им от матери его студентки Виктории. Маму звали Надежда Владимировна, и он вызвался помочь ей в ее действительно непростом положении.

«Полторашка» была авансом. Причем крайне незначительным авансом с учетом условий предстоящей игры.

– А что, «Беор» начал раскручиваться? – отчего-то заволновалась жена.

– Ну, в общем да, – уклончиво ответил профессор.

– Слушай, ты ни во что опять не ввязался? – Наталья подошла к Ефиму Аркадьевичу вплотную, крепко взяла его за толстые плечи и посмотрела прямо в карие очи любимого.

– Разве я тебе когда-нибудь врал? – максимально искренне спросил профессор.

Оба понимали, что когда-нибудь наверняка врал. Но поскольку пойман не был, тема была временно закрыта.

На работу Наталья ушла со смешанным чувством. Она тоже, конечно, устала жить без денег, особенно после десяти лет полного достатка. Однако от души радоваться содержимому тумбочки не могла: уж слишком свежи были воспоминания об аналогичных финансовых удачах, которые порой заканчивались стрельбой.

Нет, ее любимый был не способен на грабеж или подлость, уж это Наталья знала доподлинно. Но таким людям тем более не следовало лезть в мир больших – и, главное, быстрых – денег. В этом мире не способным на подлость частенько приходится туго…

Ефим же Аркадьевич вовсе не был настроен столь мрачно.

Он тоже взял из потощавшей пачки часть тысячерублевок и быстро набросал план сегодняшних встреч.

Первой значилась встреча со старым другом – главврачом огромной московской больницы. Хоть она и именовалась московской, но размещалась на подмосковной земле, рядом с большим шоссе, лесом и рекой.

Береславский домчался до больницы удивительно быстро, сочтя это хорошим знаком. То, что ему нравилось, Ефим Аркадьевич всегда предпочитал считать хорошим знаком. А то, что не нравилось, – старался по мере возможности не замечать.

Они уселись в комнате отдыха при кабинете главврача, который больше напоминал зал заседаний.

Доктор был большой, мягкий и теплый. И на вид, и на ощупь – Береславский радостно обнял его при встрече. И по душевному состоянию тоже.

– Ну, как дела? – спросил Ефим.

– Живем, – грустно улыбнулся тот, внимательно посматривая на друга.

Они встречались не так часто, как хотели бы. А потому доктор немного взволновался: друзья подошли к тому возрасту, когда каждый такой визит мог быть обусловлен не только дружбой или делом, но и серьезным недомоганием.

– У меня все в порядке, – успокоил его профессор. – Хотел посоветоваться по работе.

Главврач внимательно выслушал краткий, но четко структурированный доклад Ефима.

– Хочешь мое мнение? – после краткого раздумья спросил он.

– За тем и приехал, – улыбнулся профессор.

– Не ввязывайся, – сказал главврач. – Шансы на удачу нулевые. А за такие бабки и убить могут. Причем легко.

– Но тебе же удается? – не хотел сдаваться Береславский.

– Что мне удается? – грустно улыбнулся главврач. – Главная удача, что больница еще живая! И что мне при этом голову не свернули.

– Ну, тебе непросто свернуть, – польстил другу Ефим Аркадьевич.

Он кое-что знал о тяжелых ристалищах, в которых решалась судьба главврача. Даже по возможности делал посильные вклады в эту борьбу.

Этот рано поседевший доктор сделал для возглавляемого им учреждения многое, очень многое.

Когда все вокруг разваливалось, он строил. Корпуса росли один за другим, набитые самой современной аппаратурой. Больных лечили не только хорошим психологическим климатом (за нелюбовь к пациентам здесь увольняли), но, главное, умело и качественно, используя последние научные достижения.

И тем не менее, несмотря на все успехи, введенные в строй два корпуса и восемнадцать операционных, главврач держался на плаву вовсе не поэтому. А потому, что обзавелся многочисленными связями с сильными мира сего. Их ведь тоже не обходят болезни. Ни их, ни их родственников. А значит, под боком должно быть место, где лечат действительно хорошо.

Если б не это обстоятельство, главврач бы здесь уже не работал.

Кто только не трудился над этим «вопросом»!

И местные «братки», искренне не понимавшие, как это можно не «пилить» такую землю – целые гектары! – рядом с шоссе, рекой и лесом. И большое медицинское руководство, не желавшее забывать, как главврач лишил их миллионов долларов «отката», не позволяя снабжать новые корпуса устаревшим хламом.

Но волны «наездов» накатывали, сменяя друг друга, а главврач оставался.

– Ну, и что я смог? – грустно спросил, похоже, сам себя доктор. – Да, кое-чего построил. Да, подобрал приличных людей.

В итоге я контролирую всего пятнадцать процентов больничных средств. Остальные восемьдесят пять тратят все те же известные лица.

Как тратят – тоже известно. Что шоссе наши стоят вдесятеро дороже канадских, что лекарства закупают.

– Но убрать тебя все же не смогли? – уточнил оптимист Береславский.

– А что, у меня самоцель, что ли, – усидеть в этом кабинете? – усмехнулся главврач. – Да давно бы сам ушел! У меня ж все заработки, кроме зарплаты, с больницей вообще не связаны. Но здесь же дело всей жизни! – Он повел рукой – сквозь панорамные окна виднелись и старые, и новые корпуса. – Ты знаешь, что я сам закупаю лекарства в среднем в три-четыре раза дешевле, чем мне распределяют централизованно? – спросил он.

– А на самый верх нельзя пожаловаться? – уточнил Береславский.

– С самого верха и распределяют, – невесело ухмыльнулся доктор. – Если б хотели что-то изменить – достаточно было бы просто сравнить накладные: что и почем покупаем мы и что и почем нам навязывают. Но что-то никто не сравнивает. Короче, Фима, не лезь в этот улей. Там не пчелы, там – осы. Побереги задницу. Договорились?

– Нет, – спокойно ответил профессор. – Не договорились. У меня есть обязательства.

– Плохо, – огорчился доктор. – Очень плохо.

Он знал друга и понимал, что отговорить Береславского не удастся.

Ну, значит, судьба.

Разве сам он не принимал похожие решения? А раз так – следует предпринять все возможное, чтобы хотя бы уменьшить риски.

Они принялись за кофе, и доктор стал называть фамилии людей, которых, на его взгляд, можно было использовать.

Специалисты от поставщиков оборудования – для составления сравнительных характеристик.

Люди из Министерства здравоохранения.

Даже бывший эфэсбэшник, курировавший эту прибыльную сферу в центральном аппарате. Потому и бывший, что курировал старательно.

Одна из фамилий – Шевелев – профессора заинтересовала особо. Именно этот бывший однокурсник московского главврача ныне командовал здравоохранением искомой области.

– Он точно не вор, – сказал доктор. – Конверт от больного, не вымогая, возьмет. Комиссионные за оборудование тоже взять может, но дерьмо в операционную не воткнет ни за какие деньги. Сам хороший хирург.

– А как же они его обойдут? – усомнился в добропорядочности Шевелева профессор.

– У него дети, – коротко ответил главврач. – И пенсия на носу. Если подойдешь так, чтоб он не испугался и гарантированно остался в стороне, скорее всего, поможет. Особенно если сошлешься на меня.

– Спасибо, – искренне поблагодарил Ефим Аркадьевич.

Он выехал с территории больницы на своем «Ягуаре», не зная, что седой доктор еще долго смотрел вслед другу. Потом главврач подошел к компьютеру и что-то записал в свои планы.

А Ефим Аркадьевич уже мчался обратно в город, к еще одному другу.

Если доктор был старше его, то этот парень – существенно моложе. И что необычно – трудился он в правоохранительных органах, делая весьма успешную карьеру. Впрочем, если б в органах работали только бездельники и взяточники, развал наступил бы гораздо быстрее и оказался бы вообще неуправляемым.

Это тоже был друг. А значит, не сволочь и не подлец: таких среди друзей Береславского не было и быть не могло.

Встретились в кафе, не в кабинете – профессор не особенно доверял ведомству друга.

Береславский во второй раз за день изложил суть. И получил примерно тот же совет, только в более жесткой форме:

– Не лезьте туда, Ефим Аркадьевич. Знаю я эту компашку. Он и до своего губернаторства конкретно наследил. В лесном ведомстве.

– Не могу, – как и в случае с доктором, объяснил Береславский. – Имею обязательства.

Друг расстроился. Его тонкое интеллигентное лицо нахмурилось. А Ефим вдруг обратил внимание на то, что из-под всегдашней моложавости и спортивности без пяти минут генерала начала проглядывать хроническая усталость. И чего уж там – возраст тоже начал проглядывать, хоть и был полковник на пятнадцать лет моложе Береславского.

– Рано их сейчас трогать. Слишком сильны, – наконец объяснил тот.

– А когда будет вовремя? – усмехнулся профессор.

– Не знаю, – даже немного обиделся полковник. – Делаю все, что от меня зависит.

В этом как раз Береславский не сомневался.

Парень был правильный и за державу переживал. Но ждать, когда у того все срастется против этой компашки, Ефим Аркадьевич не мог.

Зато друг обещал проверить и по возможности помочь с отражением прямого наезда на фирму Семеновой. Судя по изложенным Береславским фактам, действовавший там майор руководствовался только личными интересами и не представлял никакие серьезные силы. Люди губернатора задействовали в его лице, так сказать, малый калибр.

Впрочем, не будь у Ефима Аркадьевича таких друзей, и малый калибр мог бы нанести бизнес-кораблю Надежды Владимировны фатальные повреждения.

Перед расставанием, как и в прошлом случае, получил ряд полезных контактов. В области тоже оказались знакомые – и в ОБЭПе, и в милиции, и в прокуратуре. Не на ключевых постах, но вполне способные помочь, особенно если будут уверены в своей безопасности.

«Черт побери, – усмехнулся про себя Береславский. – В древний русский город Приволжск как за линию фронта собираюсь. Имена, фамилии, явки. Яду, что ли, в воротник зашить?»

Короче, ничего веселого он сегодня не услышал. Но чем ближе профессор подбирался к предмету исследований, тем больше надежд у него появлялось и тем больше куража он начинал испытывать.

Что ж, если самые мрачные предсказания друзей все же не сбудутся, он, пожалуй, сумеет отработать полученный аванс.

И, может быть, даже не только аванс…

Глава 7

Вичка и Бабуля

22 ноября 2010 года. Москва

Да уж, я точно человек слова. Поклялась год назад перед самой собой интервьюировать Бабулю постоянно – до тех пор, пока ее жизнь не станет и моей жизнью – и вот интервьюирую. Аж целых два раза. Причем сейчас – второй.

И то он еще не случился, так как Бабуля, тщательно причесавшись, теперь ищет свои «выходные» очки. В обычных она рассказывать про жизнь затрудняется.

А вот и наша Вера Ивановна.

Седенькая, негустые волосы тщательно промыты и уложены. Так же тщательно, по-хирургически, вымыты руки, с аккуратными, коротко подстриженными ногтями. Я знаю, что они – несмотря на Бабулину старомодность и экономность – обработаны в парикмахерской и покрыты лаком. Впрочем, бесцветным: у Бабули свои представления о приличиях.

В общем, Вера Ивановна у нас молодец. Спинку прямо держит, как и меня всегда учила. Туфельки – с намеком на каблучок. Хотя прихрамывает на правую ногу. Однако это уже не возраст, а последствия давней автомобильной аварии. Настолько давней, что меня тогда вообще не было, а мама еще в школу не ходила.

«А разве в то время уже были машины?» – в детстве сильно удивлялась я. Бабуля смеялась и объясняла, что если Всевышним запланирована автоавария, то она все равно произойдет. Даже если автомобили еще не изобретены.

Вот такая она фаталистка.

– Ну, что тебя на этот раз интересует? – спросила Бабуля, аккуратно присаживаясь напротив меня.

– Ты интересуешь, – ответила я. – Целиком.

– Очередной курсач? – продемонстрировала Вера Ивановна знание студенческого сленга.

– Можно подумать, я тобой только из-за курсача занимаюсь, – сделала я вид, что обиделась.

На самом деле я смутилась. Потому что хоть курсовая работа сейчас в планах не стояла, но некая необходимость в актуальном фактаже, как изъяснялся наш препод Береславский, у меня имелась: я собиралась попробовать написать сценарий для моего нового знакомого Игоря Игумнова. Похоже – будущего талантливого режиссера. Он нацелился снимать для какого-то обеспеченного парнишки дипломный фильм и нуждался в хорошей истории.

– Ну, давай, спрашивай. – Бабуля поудобнее расположилась в кресле напротив.

– После истории с тем мальчиком, с бешенством, ты еще долго в Казахстане работала? – начала я на том, на чем в свое время остановилась.

– Недолго, – вздохнула Бабуля. – У меня после уколов случился выкидыш. А вскоре мы с мужем разошлись. Оставаться там дальше было тяжело и незачем.

– А как удалось уехать? Ты же говорила, тогда только по разрешениям уезжали.

– Я и уехала по разрешению. Местного руководства. Оно, кстати, не сильно переживало. По-моему, радо было только. Еще в Казахстане, в Алма-Ате, я закончила курсы повышения квалификации, по отоларингологии. А потом меня взяли в московскую ординатуру. И я уехала домой.

– Твои обрадовались, наверное.

– Еще бы. И мама с папой. И братик мой. Все тогда были живы.

Стоп.

Братик Бабули был запретной темой. Она сразу теряла душевное равновесие, и я всегда старалась обходить этот сюжет. Знала только, что Илюшка, младший брат моей Бабули, погиб в армии, причем уже в мирное время.

Но сейчас Вера Ивановна вроде держалась хорошо.

– Я для Илюшки была самым любимым человеком. Он меня обожал. А я – его. И представь: он ведь на пять лет младше меня, а всегда казался мне старшим. Ну, не всегда, но к концу школы и дальше – точно. Я за ним как за каменной стеной была, хотя ему и двадцати не было… Я виновата перед ним, – вдруг после паузы тихо сказала Бабуля. И хотя она на этот раз удержалась от слез, я предпочла сменить предмет разговора.

– А почему отоларингология? – спросила я.

– Не знаю, – по-моему, сама удивилась Бабуля. – Случайно. Мне все было одинаково интересно: и терапия, и хирургия, и кожные болезни. Пока работала в райбольнице, у нас особого деления не было, все проходило через мои руки. А место на курсах повышения было по отоларингологии. Вот так и сложилось.

– После ординатуры ты в больнице работала или в поликлинике?

– У нас, в Вешняках, было что-то среднее: трехэтажное здание, первый этаж – поликлиническое отделение, второй и третий – стационар. Так что я и первичных больных принимала, и палатным врачом была, и оперировала постоянно. Мне это все ужасно нравилось.

– Бабуль, ты извини, конечно, но как это может нравиться? Ковыряешься с гайморитом, делаешь прокол, оттуда – кровь, гной, вонь…

– Сразу радуешься, – кивает головой, непонятно с чем соглашаясь, Вера Ивановна. – Гной – значит, попала точно. И значит, в диагнозе не ошиблась. Запах, кстати, тоже очень информативен.

Мне не хочется про запах в таком аспекте, но раз взялась за гуж…

– Бабуль, я верю, что вонь бывает информативной. И цвет какашек, и что там еще. Я про другое спрашиваю: неужели все это может нравиться?

– Знаешь, – медленно отвечает Вера Ивановна. – Я сразу вспоминаю свой выпускной класс. У нас женская школа была. Одни девчонки. Апрель, наверное. Листики еще свежие-свежие, трава только что вылезла. Мы сидим около школы, на солнышке, и мечтаем о взрослой жизни. Все наперебой спорят, куда идти учится дальше. Сбиваются в пары и в тройки – как дружили вместе, так и в вузы. А я одна сидела, молчала.

Женька, староста наша, говорит: а куда, мол, Веруня пойдет? У нее же так всегда списывать удобно.

А мне даже смешно стало.

Куда Веруня пойдет, было ясно с первого класса.

В доктора. В медицину. И больше никуда.

Бабуля моя замолчала и о чем-то задумалась.

– Э-эй! На палубе! – тихонько позвала я. – Бабуля, ты где?

– Я-то здесь, – вздохнула она. – Только вдруг поняла, что из моего класса, кроме меня, живых нет никого. Ни девчонок, ни старушек.

– Вера Ивановна, – строго сказала я. – Это что еще за пессимизм?

– Нет, детка, – улыбнулась она. – Это не пессимизм. Это правда жизни.

– Бабуль, – похоже, мне пришла в голову хорошая идея. – А давай не про профессию, а про детство. Причем раннее. Еще до школы. Ты хоть что-нибудь помнишь?

– До школы? – задумалась Бабуля. – Помню. Отрывками. Но кому это будет интересно?

– Мне, – решительно сказала я. – Давай свои отрывки. Можно без хронологии.

Вера Ивановна помолчала минутку, однако, видя, что меня не переубедить, начала выдавать свои флешбэки.

– Помню, как мне было лет семь. Мы живем на Украине. Самое начало тридцатых, наверное. Если мне семь, то Илюшке – года два. Ходил уже хорошо, говорил только неразборчиво.

Мы ничего не понимали во взрослых делах, но там, на улицах городка, делалось что-то ужасное. Меня перестали выпускать со двора, хотя раньше я бегала к соседским девчонкам сама. Теперь в городке появились нищие, и такие страшные!

Я, когда меня еще отпускали одну, прошла однажды мимо такой. Не знаю, сколько ей было лет. Помню только, что была в пальто, несмотря на жару. И помню огромные синие глаза. Просто огромные, на исхудалом сером лице.

Я ее испугалась, быстрее пробежала мимо. А когда шла обратно, женщина уже лежала у скамейки на земле. Мертвая.

Голод.

И вот теперь нас не выпускали со двора, а вечерами, когда папа приходил с работы, они до хрипоты спорили с мамой – уезжать или оставаться.

Так вот. Я попросилась гулять. Мама мне сказала: на улицу не выходи. Только во дворик. И Илюшку от себя не отпускай ни на шаг.

Короче, вышли мы в наш дворик. Я сгребла братика в охапку – я всегда была послушной девочкой – и честно не отпускала его.

На рев и крики брата выбежала мама. Увидела. Поняла. Улыбнулась.

А мне все равно не хотелось выпускать Илюшку из рук. Я уже слышала, как крали детей, чтобы съесть. И уже понимала, что рассказ этот был не про Бабу-ягу.

Слушай, Вичка, неужели это кому-нибудь будет интересно? – вдруг спросила Бабуля.

Не уверена за всех. Но мне слушать про Бабулину жизнь точно интересно. Хотя и страшно. Похоже, и эту тему следовало поменять.

– А еще что-нибудь запоминающееся было? – спросила я. – Типа драматическое. Может, кого спасла от верной смерти?

– Больше помнишь, кого не спасла, – вздохнула Вера Ивановна. – Я ведь тебе про мальчика с бешенством рассказывала?

– Рассказывала, – поежилась я. Этот рассказ захочешь не забудешь.

– Так вот, есть такой закон парных случаев. Если был в твоей практике случай – значит, повторится еще раз. Каким бы редким ни было заболевание. Я этот закон не раз на себе проверила.

– И повторился? – испугалась я. – С бешенством?

– Да. Правда, больной был не моим. Мне просто его показали. Он был уже без сознания.

Заметив мое уныние, Бабуля поспешила на помощь.

– Ну, к счастью, – улыбнулась Вера Ивановна, – в кабинет «ухо-горло-нос» по вопросам жизни и смерти заходят нечасто. Хотя опухоли злокачественные у первичных больных находила. Даже совсем маленькие. В этом если смысле – то да, жизнь спасала.

– А как она выглядит – маленькая злокачественная опухоль? – Мне теперь постоянно снился сон про попугая из пиратского фильма. Только кричал он не «Пиастры! Пиастры!», а – ехидным голосом профессора Береславского – «Детали! Детали!».

– Смотря какой локализации и смотря какого вида, – отвечала Бабуля. – Если на бронхах, то чаще как темное просяное зернышко. Два-три миллиметра. Хотя однажды, тоже у первичного больного, нашла огромную опухоль – правая связка сделалась совсем неподвижной, была сильно гиперемированной. Опухоль захватила и ее, и окружающие ткани.

Я сразу почувствовала: дело плохо. Он даже еще рот не раскрыл.

– Ты прямо как экстрасенс, Бабуль.

– Знаешь, когда поглядишь внимательно на десять тысяч гортаней – то становишься слегка экстрасенсом. В смысле начинаешь не столько думать, сколько чувствовать.

– И если нашла такое зернышко, то что? – продолжила я неприятную темку (но куда ж деться от деталей?).

– Отправляла к онкологу, для обследования. Иногда его в онкологической больнице лечили, иногда нам возвращали, уже зная морфологию новообразования. Я же и оперировала.

О, я вспомнила одну историю!

Бабуля начала рассказывать, а я – спешно заполнять блокнот.

– Этот дядечка был почти моим коллегой. Только работал не с людьми – ветеринаром. Откуда-то с Кавказа. Огромный, черный, веселый. Жаловался на дискомфорт в горле. Я нашла у него на левой связке папиллому. Отправила к онкологу, для проверки. Так положено. Мужчина пришел ко мне через неделю. Пришел с женой – вызвал ее из дому. Оказывается, онколог поставил ему очень тяжелый диагноз.

Еще раз смотрю. Конечно, я не патоморфолог. Но говорю же: опыт постепенно, с годами, переходит из области логики в область ощущений. Не было у меня страшных ощущений! Не было – и всё.

Я, наверное, неправильно сделала. Но настолько в себе была уверена, что сказала ему: «Если у вас рак – уйду с работы».

И знаешь, он мне поверил. Сделали повторные анализы, биопсию. Рака не было.

– А как же ему сначала диагноз поставили?

– Ошиблись. Никто не застрахован. Бывает, и «стекла» путали. Людям свойственно ошибаться.

– Что такое «стекла»?

– Препарат для морфологических исследований, из клеток новообразования.

– А что кавказец?

– Ой, он такой счастливый был! Узнал в поликлинике мой адрес, пришел ко мне с женой – я тогда уже тоже замужем была. Приволок ящик коньяка, пакет бастурмы. А мужу бурку подарил настоящую, ты ее помнишь, наверное?

Конечно, помню. Полдетства под ней проспала. Почему-то спать под буркой мне казалось куда романтичнее, чем под одеялом.

– А подарки разрешалось брать?

– Конечно, нет. Хотя брали все. Я тоже, если речь шла о цветах, конфетах или коньяке. Здесь же подарок был явно дорогим. Я пыталась отказаться – куда там! Человек – метеор. А такой был подавленный, когда вернулся с Каширки!

Вот в такие моменты чувствуешь полное профессиональное счастье.

Насчет Бабулиного чутья даже я наслышана. Точнее, на себе испытала.

Мамуля у меня – безумная трусиха, если речь идет о моем здоровье. Бабуля вечно ее успокаивала. Не так давно, я уже в институте училась, заболело у меня горло. И не то чтобы сильно. Мама на всякий случай отвезла меня к Бабуле, посмотреть – та уже на пенсии была. Обычно после такого осмотра Вера Ивановна в доступных выражениях объясняла Надежде Владимировне, как тяжело живется на свете трусам и паникерам.

Но в этот раз все было иначе.

Бабуля медленно сняла со лба свое зеркальце, которое так нравилось мне в далеком детстве. Сложила инструменты и использованные салфетки. А после этого тихо и спокойно сказала моей маме: «Надюша, мы сейчас едем в больницу и будем смотреть, что там такое».

– А что там может быть? – чуть не померла со страху мамочка. Да и мне, честно говоря, стало как-то не по себе.

– Не знаю, – коротко сказала Бабуля. – Не фатально, но мне не нравится.

В итоге оказалась такая дрянь!

Правда, с очень красивым названием: мононуклеоз. Врачи сказали, что у меня очень тяжелая форма: буквально через несколько часов после госпитализации горло мое забилось какими-то гнусными пленками так, что стало трудно дышать. В общем, если б не Бабуля, все могло кончиться гораздо хуже.

Хотя я и так отлежала в инфекционном отделении три недели, а на исколотую медсестрами задницу сесть не могла и того дольше.

Некстати вспомнилось: в инфекционном отделении, где я так долго мононуклеозила, самым неприятным было одиночество. Туда тупо никого не пускали: приемные часы короткие, да еще постоянные карантины. Если б не Борька, сдохла бы со скуки. Но этот человек проникал ко мне невзирая ни на какие карантины и часы приема. Даже удивительно: как можно быть таким смешным, таким неуклюжим и одновременно таким настырным?

– Бабуль, а ты бы хотела что-нибудь изменить в своей жизни? – задала я заранее подготовленный вопрос. – Что бы ты, случись это во второй раз, сделала не так, по-другому?

На мой вопрос Бабуля ответила подумав, что для нее обычно. И – ответила положительно, чем очень меня удивила. Мне почему-то казалось, что моей Бабуле просто нечего менять в ее стерильной и четко спрограммированной жизни. Каждую свою секунду она прожила с профессиональным кайфом, недаром старые пациенты до сих пор пытаются привезти к ней своих детей и внуков.

Кстати, и наша идея с переквалификацией Бабули в фониатра тоже оказалась плодотворной. Желающих выявилось столько, что пришлось волюнтаристски ограничивать круг счастливчиков.

– Да, в одном случае я бы точно сделала по-другому, – сказала она.

Я попросила рассказать. И, наверное, опять напрасно. Потому что теперь эти образы вряд ли меня оставят. Не зря Береславский говорит, что все сказанное – материально.

История, как я поняла, произошла уже в Москве, сразу после Бабулиного возвращения. В огромном городе с лучшей на тот момент медициной в стране.

И пациент – точнее, отец пациента – был вовсе не простой человек и мог бы в этой стране рассчитывать на максимальное внимание.

Но случилось то, что случилось.

В изложении Бабули это звучало примерно так.

Она дежурила по поликлинике. Дежурство с правом сна. Благо диван в кабинете большой, а Вера Ивановна маленькая. Спалось хорошо. Днем очень устала. А тут – ночь, все тихо. Никто не вызывает.

Дождь на улице так хлестал по окнам, что его шум мешал второму дежуранту, медсестре, слушать радио. Телевизоров тогда еще не было, по крайней мере в широком распространении.

Бабуле не мешало ничего. Наоборот, шум дождя только больше убаюкивал.

И вдруг – звонок с первого этажа. Ребенок с затруднением дыхания.

Вера Ивановна мгновенно сунула ноги в туфли и бросилась вниз.

Там, в длинном сером плаще и шляпе, стоял мужчина. С него на кафельный пол стекали струйки воды.

На руках у него лежал ребенок. Мальчик. Лет трех-четырех.

Мужчина развернул одеяло, и Вера Ивановна – во второй раз в жизни – пожалела о том, что выбрала эту профессию.

Ребенок агонизировал.

Трудности с дыханием начались, видимо, давно. Сейчас это наверняка было полное перекрытие гортани. Лицо посинело, он еще беспорядочно шевелился, но медики понимали, что это конец.

Теоретически можно было попробовать трахеотомию.

Всем студентам на лекциях рассказывают счастливые истории про то, как хирург чуть ли не подручным инструментом вскрывает отекшую гортань, пускает в легкие воздух и спасает человека.

Только не в этом случае. Потому что девяносто девять процентов из ста: этому малышу не помогло бы уже ничего. Фактически он уже умер.

Что и пришлось диагностировать Бабуле и тут же подъехавшему военврачу с большими звездами на погонах – его вызвал водитель несчастного отца.

Оказалось, что мужчина – академик из оборонки. Занятый по горло работой, женился поздно. Зато по любви. На совсем молодой женщине.

А дальше – неизвестно за какую вину – при родах умерла жена. А теперь вот – единственный сын.

Бабуля стояла перед академиком и не знала, куда себя деть.

Тот ее не винил. Он уже внешне справился, убрав неизбывную беду в глубь себя.

А вот Бабуля, как теперь выясняется, себя винила.

– Ты что, всерьез считаешь, что мальчика можно было спасти? – спросила я, чтобы разом разрубить гордиев узел.

– Вряд ли, – покачала головой Бабуля. И вдруг, неожиданно: – Но я обязана была попробовать.

– Почему же не попробовала?

– Испугалась. Ребенок почти наверняка бы умер. Прямо под скальпелем. А меня почти наверняка бы посадили. И времечко как раз было подходящее. Слышала про врачей-вредителей? А тут – сын академика-оборонщика. К тому же за мной уже числился неприятный эпизод.

…Господи, сколько ж умных людей советовали не рыться в старых шкафах! Ведь в них всегда спрятаны старые скелеты. Но теперь следовало идти до конца.

– Какой такой на тебе мог быть эпизод? – спросила я. – Ты же самая фанатичная фанатичка медицины!

– Моя медсестра перепутала концентрацию инсулина – тогда им лечили и воспалительные процессы. Ввела больному восьмикратную дозу. Когда я прибежала, больной был близок к коме. Бледный весь, профузный пот по всему телу. Дрожь. Гипогликемия, вызванная инъекцией. Я едва спасла человека. А в моем личном деле появилась соответствующая запись.

– А почему ты должна отвечать за ошибку сестры?

– В то время все отвечали за всё, – криво усмехнулась Вера Ивановна.

Мы некоторое время помолчали.

– Бабуль, – сказала я наконец. – Если б ты хоть чуть-чуть верила в спасение ребенка, ты бы прооперировала его, невзирая ни на какую тюрьму. Что, я тебя не знаю, что ли?

– Ты меня спросила – я тебе ответила, – глухо сказала моя железная Вера Ивановна. Точнее, как я думала раньше – железная Вера Ивановна.

Писать дальше мне что-то расхотелось, да и Бабуля уже устала.

Весьма кстати прозвучал звонок в нашу дверь.

Я побежала открывать. О чудо! – передо мной стоял Ефим Аркадьевич Береславский. Собственной персоной.

– Надежда Владимировна дома? – осведомился он.

– Да вроде, – сказала я.

Ну, мамуля! А меня предупредить о визите такого специального гостя нельзя было?

А вот и Надежда Владимировна.

– Заходите, Ефим Аркадьевич.

Собственно, чего я удивляюсь, сама же их и познакомила.

Они устроились в мамином кабинете, даже не пригласив меня.

Мне это не понравилось: дела Надежды Владимировны интересовали меня не меньше, чем мои собственные. Точнее, это и были мои собственные дела.

А потому следовало попытаться войти в число действующих лиц. Даже если меня не приглашали.

Я решила коварно использовать с этой целью Бабулю. Приготовив четыре чашки чаю, я поставила их на поднос и, сопровождаемая верной Верой Ивановной, без стука вошла в кабинет. Не выгонят же они пожилого человека!

Мама с Береславским сидели в креслах вокруг журнального столика. Я поставила на столик поднос, подтащила к нему два пуфика, и мы с Бабулей нагло уселись рядом.

– Вот такие у меня родственнички, – усмехнулась Надежда Владимировна. – Никакого интима.

Впрочем, Ефим Аркадьевич от отсутствия интима в данный момент не страдал. Страдал он от соплей. Причем от такого их количества, что у него кончался уже четвертый бумажный платок. И меня искренне интересовало, что он будет делать, когда кончится вся пачка.

– Надюша, – вдруг сказала Бабуля. – Я в твой бизнес никогда не лезла, но сейчас мне бы хотелось знать, что там происходит.

– И мне, – пискнула я. Один на один с Надеждой Владимировной я бы по такому вопросу встречаться не решилась.

Береславский, кстати, был у нас уже трижды: они, по понятным причинам, не хотели общаться на маминой или его работе. Но с Бабулей он сегодня встретился впервые.

– Меня зовут Ефим Аркадьевич, – представился мой препод Вере Ивановне.

– А меня – Вера Ивановна.

– Я думаю, ваши близкие вправе знать суть происходящего, – сказал Береславский, обращаясь к моей маме.

– Наверное, – неохотно согласилась она.

Да, похоже, действительно что-то назревает.

Профессор напыжился и сделал краткий доклад, сколь академичный, столь и всеобъемлющий. Про властную вертикаль, «откаты» и бандитов рассказал так, что впору диссер защищать.

– Мы можем чем-то помочь? – не выдержала я. Мамуля по-прежнему держала меня за бесполезную в драке девчонку. А это было вовсе не так. К тому же разве не я ее познакомила с Ефимом Аркадьевичем?

– Можете, – любезно ответил за мамулю Береславский. – Предстоит серьезная работа. С той стороны – ребята с дурными манерами. А вы – наше слабое звено.

Очень любезно, ничего не скажешь. И что он предложит, наше сильное звено?

– Поэтому, – спокойно, как лекцию читал, продолжил Ефим Аркадьевич, – вы должны быть готовы к тому, чтобы на время – но очень быстро – эвакуироваться. После исхода тендера можно будет выдохнуть.

– Поняла, голубчик, – Вера Ивановна не захотела-таки называть профессора Ефимом Аркадьевичем. – А теперь послушайте меня. Я всегда говорила Надюше, чтобы та вышла из своих опасных игр. Я всегда была против ее возвращения в бизнес. По крайней мере в России. Но дети никогда не слушают своих родителей. Что в принципе нормально.

Я заметила, что мама как-то облегченно вздохнула. Ай да Вера Ивановна!

– Однако и дети не должны требовать от родителей того, что не смогли бы сделать сами, – спокойно закончила Бабуля.

– Что ты имеешь в виду? – спросила мама.

– Что я не зря околачивалась здесь три часа. Я слышала, как ты договаривалась о встрече с этим юношей.

Береславский смущенно закрутил лысиной – похоже, давненько его не именовали юношей.

– И я хочу участвовать в ваших делах. Или, по крайней мере, знать, что они собой представляют и чего нам от них ждать, – завершила свое выступление Бабуля.

В ответ Ефим Аркадьевич произнес еще одну речь. Гораздо более краткую, но гораздо более конкретную.

Что работа идет. Что первый натиск врагов отбит. Что второй, если он состоится, скорее всего, их (то есть нашу сторону) погубит, а потому затевается несколько, так сказать, военных хитростей. Что шансы выиграть тендер малы, но это надо сделать, потому что слишком многое уже поставлено на карту.

Закончил опять призывами быть готовыми к эвакуации. В качестве примера привел жену и дочку, которых, если станет слишком жарко, он тоже на время выведет из игры.

Бабуля слушала мэтра с прикрытыми глазами. Я даже грешным делом подумала, что возраст взял свое и она прикорнула. Но это было не так.

– Теперь послушайте меня, – сказала она. – Либо мы с Вичкой участвуем – как люди, а не как ценный багаж.

– Либо? – уточнила мамуля.

– Либо я обращусь во все службы, газеты, ЕС, ООН с теми фактами, которые вы мне сейчас поведали. Свободного времени у меня много.

– И чего вы добьетесь? – уважительно поинтересовался Береславский. – Что справедливость восторжествует?

– Нет, – отрезала Бабуля. – Справедливость вряд ли восторжествует. Но, по крайней мере, вы точно проиграете все.

– Так в чем же цимес? – не понял мой профессор.

Я, кстати, тоже не поняла.

– В том, что, если поднять много шума, вы проиграете окончательно и бесповоротно. А лузерам никто не будет мстить.

Я была восхищена Бабулей. Как она естественно и органично использовала термин «лузер»! Странно, но, по-моему, и Береславский благоволил к Вере Ивановне.

– Я думаю, что слова вашей мамы вряд ли разойдутся с делами, – деликатно сообщил он Надежде Владимировне. – А потому пусть дамы участвуют, в чем захотят.

Мамуля фыркнула, но сопротивляться не стала.

В итоге мы с Бабулей выбили себе поездку в славный город Приволжск, стоящий, как следует из его имени, на великой русской реке. Босс – так теперь я буду именовать Ефима Аркадьевича – проводит там рекогносцировку. А мы маскируем его и вообще на подхвате.

Напоследок мамуля спросила, не выдать ли нашему рыцарю еще немного денег – он, похоже, уже сильно ей в чем-то помог.

Рыцарь от денег не отказался.

А заключительный аккорд вечера выдала Бабуля.

Когда профессор, рассовав тугие пачки по карманам (бумажника у него, похоже, не водилось), уже собирался нас покинуть, Вера Ивановна его остановила.

– Голубчик, нельзя быть таким сопливым, – ласково сказала она.

Береславский оторопел, но за неимением новых платков лишь шмыгнул своим немалым носом.

– Садитесь сюда, юноша, – указала она ему надменной дланью, то есть рукой. Пока босс договаривал с мамулей, она, оказывается, успела подготовиться.

Он сел, с опаской поглядывая на покрытый марлей мельхиоровый поднос. Не зря мужик опасается, уж я-то знаю!

Бабуля надела на лоб старомодное зеркальце и попросила явно струсившего профессора открыть рот.

– А зачем? – задал Ефим Аркадьевич дурацкий вопрос.

– Затем, что я доктор, – объяснила ему Бабуля. – Рот открой! – Вера Ивановна – опять-таки очень гармонично – перешла с профессором на «ты».

– А Вика зачем тут? – не унимался Береславский.

– Она мне не мешает, – к моему восторгу, ответила Бабуля. Это, безусловно, была маленькая женская месть за слабое звено.

И профессор сдался.

– А-а-а! – произнес он, открывая рот. Бабуля, помогая себе ложечкой, мгновенно осмотрела его горло.

– Ангины нет, но дыхание надо восстановить.

– Так я пытаюсь, – оправдывался Береславский, уже поняв, в какие руки попал.

Потом она посмотрела в его большие, слегка волосатые уши.

– Отита тоже пока нет, но если не убрать насморк – будет.

– А разве можно убрать насморк? – проявил свой медицинский нигилизм Ефим Аркадьевич. – Нелеченый проходит за неделю. Леченый – за семь дней.

Зря он это сказал.

Но Бабуля не отреагировала. Она уже доставала из металлического бокса длинные – сантиметров в десять – металлические стерженьки, с одной стороны кончавшиеся петелькой.

– Это что? Это зачем? – испуганно закосил глазом профессор.

– Сиди, голубчик, спокойно. Больно не будет, – утешила его Вера Ивановна.

Этот ее трюк мы знали с детства, но на неподготовленного зрителя он оказывал сильное воздействие.

Бабуля, закрывая то одну, то другую ноздрю, заставила профессора подуть носом на подставленную ватку. Ватка, как и следовало ожидать, не шевелилась – нос Береславского был непродуваем.

– Расслабься, голубчик, – Бабуля приступала к самому волнующему. На стерженек уже была намотана марлечка, смоченная каким-то тайным Бабулиным составом.

– Это – внутрь? – ужаснулся профессор. – Оно же мне мозг проткнет!

– Там мозга нет, – весьма двусмысленно утешила пациента Вера Ивановна: то ли стерженек пойдет другим путем, то ли Ефим Аркадьевич – безмозглый.

– Я, вообще-то, свой, – заныл Береславский. – Я ж за вас, вы не забыли?

Но процедура уже пошла.

На самом деле это было совершенно не больно. Железяка, влекомая чуткими Бабулиными пальцами, проходила сквозь приподнятую ноздрю прямо в горло. Петельки же оставались перед носом, делая профессора Береславского похожим на африканского охотника на львов.

Через несколько минут лечебный состав делал свое дело, и стерженьки столь же безболезненно удалялись из носа пациента.

Вот теперь Береславский задышал.

Ватки мощно раскачивались перед его ноздрями, и он явно испытывал чувство глубокого удовлетворения. Только такой же сопливый мог его понять: раз – и нет осточертевшего насморка.

Разумеется, победа эта не была окончательной. Но давала сладостное отдохновение. И, по словам Бабули, при правильном и постоянном применении гарантировала пациента от отитов и прочих крайне неприятных осложнений.

– Ух, спасибо вам! – расчувствовался, уходя, мой препод и даже ручку Вере Ивановне поцеловал.

Вот ведь подхалим! Я уверена: не за то, что она насморк ему облегчила. А за то, что вняла его мольбам и не стала мазать ему горло вторым своим чудесным снадобьем. Меня вот никогда не отпускали без этого. Если насморк – железные палки в нос и шпатель с вонючей гадостью в горло.

Неужели она тоже подпала под влияние этого ужасного человека?

Глава 8

Губернатор

25 ноября 2010 года. Приволжск

Место было неофициальное, однако чужие отсутствовали по определению.

Жаль, на террасе уже не посидеть. Река хоть пока и не встала, но в прямом смысле слова дышала холодом. Вода казалась черной. Если летом в ней спасались от окаянной жары, то сейчас только совсем безбашенный хлопец рискнул бы погрузить в нее свое тело.

Еще одно отличие от лета: полностью исчезли крошечные прогулочные катера и белые пассажирские теплоходы. Баржи пока шли, влекомые небольшими, но мощными буксирами. Ну и сухогрузы «река-море», которые теперь, по предзимнему штормовому времени, в морские акватории уже вряд ли выйдут. Впрочем, и им скоро в затоны, до следующей навигации.

Да, хорошо было летом на террасе! Однако и внутри заведения тоже неплохо. Не так, как на свежем волжском воздухе, но панорамные окна перспективу не скрывали. Особенно если, как сегодня, зал был практически пустым.

Эх, посидеть бы здесь часок-другой, да не по делам беспокойным, а просто с хорошей подругой или другом!

К сожалению, Михаил Иванович Синегоров давно уже был лишен такого простого человеческого удовольствия.

Во-первых, потому, что лет пятнадцать, как стал публичной фигурой, государственным, можно сказать, деятелем – а значит, какое уединение? Разве что где-нибудь в Доминикане. Во-вторых (и об этом думать было еще менее приятно), рост его личного благосостояния и значимости как-то подозрительно коррелировал с уменьшением количества личных друзей.

Нет, желающих прийти на день рождения, да еще с ценным подарком, становилось лишь больше. А вот тех, кого ему действительно хотелось на этих днях рождения видеть, – все меньше.

Ну да ладно. Пора начинать.

– Все в сборе? – спросил Синегоров.

Мог бы и не спрашивать. Кто ж к нему опоздает?

За столом сидели четверо мужчин. Старшему – около шестидесяти, младшему – не сильно за тридцать.

Они не были связаны родственными узами, но тем не менее сходство улавливалось сразу. И дело даже не в официальных, одинаково дорогих и одинаково темно-синих костюмах, а в чем-то еще, гораздо менее видимом. Назовем это принадлежностью к власти. К элите. К тем, кто своими усилиями и определяет ход истории в этой стране.

Как определяет – уже другой вопрос.

Никто, кстати, не заказывал официантам еду и напитки. Место встречи было традиционным, и вкусы по крайней мере двух мужчин метрдотелю известны. Ну а двое примкнувших с радостью будут есть то, что дадут. Благо заставлять себя с такими припасами и такими поварами вряд ли кому придется.

Рыбка на столе уже имелась всякая, большей частью из этой же реки, что текла в пятидесяти метрах от компании. И соленая, и копченая, и – совсем недавно пойманная – в великолепной ухе. Но до ухи пока не дошли.

Официант успел только разлить по первенькой.

Ледяная водочка – тоже местного производства, все умела производить древняя земля – уютно угнездилась в маленьких граненых стаканчиках, покрыв их аппетитной испариной.

Любимая закуска губернатора была сколь простой, столь же и чудесной: селедочка, в меру соленная, горячая, исходящая ароматным паром картошечка с укропом; лучок – как зеленый, перьевой, так и кружками нарезанный репчатый. Но не белый, а фиолетовый, сладкий. Губернатор был сладкоежка, не любил острое и горькое.

Водка, конечно, тоже не мед – но тут уж ничего не изменишь.

– Ну, с богом, друзья! – поднял свою чарку Синегоров.

Остальные благодарно поддержали. Звон получился не вполне хрустальный, однако холодная водочка легко прошла в горло и ласковым теплом опустилась в желудки.

Мужчины зажевали, накалывая на вилки закуски, в основном соленые или маринованные – и рыбка, и грибки, и огурчики. Не забытой оказались зелень и черемша.

Хорошо!

Потом, под второй стаканчик – минуя всякие ненужные салаты, – принесли уху в огромной керамической посудине. Тройной взвар не подкачал. Главная проблема была в том, что уха оказалась чудовищно горячей. Однако справились.

Перед вторым блюдом – уже не местным, но всеми любимым пловом с бараниной – сделали перерыв.

– Ну, давайте обсудим, что там у нас происходит, – наконец проговорил Синегоров, отодвигая опустошенную тарелку. – Виктор Петрович, вы доложите?

– Да, конечно, – быстро ответил самый пожилой из собравшихся. Его худое, умное лицо украшали вполне мужественные усы. Выглядел Виктор Петрович явно встревоженным. – На тендер пока что поданы четыре заявки, – начал он. – Три – плановые, одна – от фирмы Семеновой.

– Это я и неделю назад от вас слышал, – недовольно сказал губернатор. – Новости какие?

– Позволите сказать? – встрял второй, синегоровского возраста мужчина. Он был без формы, но погоны так и выпирали из-под дорогого пиджака.

– Скажи, – буркнул Михаил Иванович.

– Семенова вот-вот уйдет из тендера, – доложил он. – У нее неприятности с правоохранительными органами.

– Серьезные? – улыбнулся губернатор.

– Достаточные, – поддержал шутку босса начальник ГУВД. – Я этого парня давно знаю. Не ошкурив, не выпустит.

– Это уже их проблемы, – брезгливо поморщился Синегоров. – Главное, чтобы к обеспечению нашего региона не привлекались фирмы с сомнительной репутацией.

– Будьте спокойны, Михаил Иванович, – заверил его главный милиционер области.

– Я-то спокоен, – не понравился оборот речи губернатору. – А вот ты успокаиваться не должен. Головой отвечаешь. И за Семенову – заявку-то она пока не сняла. И за еще каких-нибудь любителей государственных средств. Не забыл прошлый год?

Генерал не забыл: история едва не стоила ему должности.

Тендер касался дорожного строительства – одного из самых лакомых кусков областного бюджета. Все, казалось бы, под контролем. Однако в последний день, несмотря на все защитные мероприятия, в тендерный комитет въехала такая заявка, что пришлось довольно грязным образом отменять конкурс.

Скандал был приличный. Конкурент тоже оказался непростой. И «соседи», из ФСБ, занервничали – они по закону обязаны были контролировать гостендеры. И одно дело – закрывать глаза на мелкие неурядицы, другое – на грубейшие нарушения. Да не просто закрывать, а ставить свою подпись. Дураку ясно: подпись на такого рода бумажках – дело серьезное. Почти как приговор с отсрочкой исполнения. Миллионы мгновенно разойдутся по охочим рукам, а бумажка с подписью останется навсегда.

Короче, неприятная была в прошлом году история. Даже при могучих связях губера можно было лишиться больших денег. Очень больших. Таких больших, что и губернаторское кресло могло закачаться – хоть и серьезный он человек, но всего лишь звено во властной вертикали. И вертикаль эта растет гораздо выше их областного уровня.

– Все проверю лично, – четко отрапортовал начальник ГУВД, глядя прямо в глаза Синегорову. Губернатору, сугубо гражданскому человеку, всегда нравилось, когда ему четко рапортовали генералы.

– Хорошо, – одобрил губернатор. – Но у меня есть новые вводные.

Все затихли.

– Правительство пошло нам навстречу и выделило еще сто пятьдесят миллионов из резервного фонда, – торжественно объявил Михаил Иванович. – С учетом бедственного положения районных больниц. Так что не зря мы работали в Думе и Совете Федерации. Выбили-таки ресурсы для наших жителей.

– Изменения тендера? – уточнил руководитель областного здравоохранения.

– Конечно. Вам следует модернизировать условия с учетом нового объема. И вы, Виктор Петрович, – теперь он обращался непосредственно к Шевелеву, – лично за это отвечаете. Все пункты тендера опять согласуете с Калининым. Сюрпризы должны быть исключены.

– А мы не могли бы втроем встретиться с Калининым? – просительно улыбнулся Шевелев.

– Зачем? – Идея Синегорову явно не понравилась.

– Понимаете, – явно замялся Шевелев, – он, как бы это сказать…

Губернатор, похоже, начал понимать, в чем дело.

– Вас что, не устраивает нынешнее положение дел? – Михаил Иванович решил давить фронду в зародыше.

– Нет, что вы! – смешался Шевелев. – Просто мне казалось, что односрезовые томографы уже не следует включать в список. Тем более по такой цене.

– Я не понимаю ваших терминов, – начиная раздражаться, сказал Синегоров.

Но Виктор Петрович, неожиданно для всех, а может, и для себя, не остановился.

– Сейчас уже есть системы и на тридцать два среза, и даже на шестьдесят четыре, – заторопился он, словно боялся, что его прервут. – Это в разы быстрее: меньше облучение, больше обследованных больных. И с разрешением сканирования совсем другим – диагностические качества в разы выше. А такое старье уже никто не выпускает. Они либо с консервации, либо восстановленные.

– Я не разбираюсь и не хочу разбираться в ваших срезах и качествах, – размеренно и даже чуть понизив голос, сказал губернатор. Надо было быть идиотом, чтобы не понять: Михаил Иванович взбешен.

Шевелев идиотом точно не был, а потому потерянно замолчал.

– У вас сколько сейчас томографов в области? – жестко спросил Синегоров.

– Ни одного, – опустил голову руководитель областного минздрава.

– Так чем ж вам односрезовые не нравятся? В ваших райбольницах и им счастливы будут. Обеспечите круглосуточную работу, благо бездельников полно. И не срывайте поставки оборудования в регион. Сегодня нам дали денег, завтра отнимут: желающих много. Вы все поняли?

– Да, конечно, – Шевелев опустил голову.

– Еще что-то хотели добавить?

Вообще-то Виктор Петрович хотел добавить. Про проникшие в тендерный лист условия, по которым вместо экспертных систем ультразвуковой диагностики в область придут простые и тоже давно устаревшие комплекты. И про древние установки диализа, которые не только не устранят очереди нуждающихся, но и будут медленно разрушать здоровье пациентов. Очень многое хотел бы добавить Шевелев. Но промолчал. Тем самым невольно продолжив свою фронду перед всемогущим губернатором.

– Все. Идите и работайте, – закончил беседу с ним Михаил Иванович.

Не получит Шевелев свою порцию плова с бараниной. А если срочно не пересмотрит позицию, то и многого другого может лишиться. Все они – в одной лодке. И если кто-то этого не понимает – пусть ссаживается. Чтобы ненароком не оказаться в омуте.

– И вы тоже идите, – сказал он самому молодому, Скоробогатову. Этот парень отвечал в областном правительстве за работу с населением. Ловкий, учился в Москве, потом – в Лондоне. Но тоже местный.

Проблема с местными. Все они повязаны старыми отношениями. Эта его в школе учила. Тот на рыбалку вместе ходил. В итоге там, где эффективный варяг делал все быстро и четко, местные тонули в пучине взаимозависимостей.

Ну что ж. Век живи – век учись.

Шевелева на следующих выборах – в почетную отставку. Будет личным советником губернатора по вопросам медицины. Насчет Скоробогатова надо подумать. Губернатору не понравилось, что во время нотации Шевелеву лицо молодого парня ничего не выражало. Губернатор не любил ничего не выражающих лиц подчиненных.

– Ну что, Василий Геннадьевич, – оставшись вдвоем, обратился Синегоров к генералу, – что скажешь о прошедшей беседе?

– Ненадежный он товарищ, – сказал генерал. – Есть у меня информация. Язык распускает.

– Укороти, – мягко сказал Михаил Иванович. – Только деликатно. Он же уважаемый нами человек, правда?

– Правда, – снова согласился начальник УВД.

Над словами босса следовало хорошенько поразмыслить. «Укороти» звучит недвусмысленно. И тут же – «уважаемый нами».

– Семенова чокнутая сюрпризов не сделает? – спросил губернатор, когда принесли дымящийся плов.

– Исключено, – сказал Василий Геннадьевич. – Мой бывший пацан с ней работает. Я его с ладони кормил.

– Представляю, кого выкормил, – усмехнулся губернатор. Генерал еще раз подтверждал его идею о вреде местных. Он тут точно был всем чужой. А потому быстрый, аккуратный, ориентирующийся только на Михаила Ивановича и не зависящий ни от каких старых связей. Нет, не зря его приволок сюда Синегоров. Вовремя приметил в одной из командировок, когда еще лесом занимался. Вовремя вытащил из глуши и приподнял. И вовремя перевел сюда. Такое важное слово – «вовремя».

В это время зазвонил мобильный генерала.

– Можно? – спросил он босса.

– Валяй, – разрешил губернатор, наваливаясь на плов.

Тот, довольно быстро поговорив, посмотрел на Синегорова.

– Ну, что теперь? – недовольно спросил губернатор, уже поняв, что еще какая-то досада пришла на их головы.

– Прикрыли Семенову, – сказал генерал.

– В каком смысле? – не понял Михаил Иванович.

– Мощно прикрыли. Проверяют майора, и из министерства, и из прокураторы. Ищут присутствие личных интересов.

– Вот что, – ковыряясь зубочисткой во рту, после паузы сказал губернатор. – Разберись во всем этом. Без суеты. Без нервов. Пошли умных ребят, пусть посмотрят, кто вокруг нее крутится. Что изменилось в ее фоне. Это может быть случайная проверка?

– Конечно, может, – вздохнул генерал. – Сейчас же у всех бизнес.

– Выясни, чей бизнес, – по-прежнему мягко внушал Михаил Иванович. – Скажи мне фамилии. Если нас не касается – хрен с ним, с майором. Пусть сам выкручивается. Главное – Семенова. А еще главнее – тендер. Второй неудачи ни тебе, ни мне не простят. Ты понял?

– Еще как, – сказал генерал. Губернатора он более чем уважал. Но забывать о своем двойном подчинении тоже не мог. Задница у каждого одна.

Михаил Иванович как мысли читал.

– Слуги двух господ плохо кончают, – улыбнулся он. – Понял, Вася?

– Да бог с вами, Михаил Иванович! – чуть не закричал генерал. – Я что, не помню, что вы для меня значите?

– Хорошо, что помнишь, – закончил разговор губернатор. – Давай за работу. С учетом важности будешь докладывать ежедневно. Лично. Никаких телефонов.

– Есть, Михаил Иванович, – отрапортовал начальник УВД и, развернувшись, почти строевым шагом покинул заведение.

А Синегоров остался.

Они вообще-то все четверо планировали остаться.

Если б летом – то закончить день на лодке, с пикником где-нибудь на маленькой базе отдыха, подальше от посторонних глаз.

Сейчас же – в приятной вип-сауне, расположенной прямо в заведении и где, возможно, уже ждали более чем симпатичные (и что важно, неместные) девицы.

А что, Синегоров не так уж стар. Жена из столицы в провинцию не поехала. И если честно – это не очень расстроило губернатора: его супруга вряд ли выдержала бы сравнение с ожидавшими их дамами. И вообще дела у них идут к разводу. Тихому и спокойному.

Губернатор вытер рот накрахмаленной салфеткой, и к нему тут же подскочил метрдотель, южного вида человек с высшим ресторанным образованием. Он же – половинный хозяин заведения. Вторая половина принадлежит – через посредников – самому Михаилу Ивановичу. Так что он даже на таких представительских обедах, за которые на законных основаниях платит областной бюджет, слегонца зарабатывает.

Метрдотель был весьма точный и услужливый мужчина.

Жена его, Карина, тоже была при делах – именно она выбирала и поставляла отдыхающим девчонок, от которых потом не было никаких неприятностей. Зато было море удовольствия.

– Как покушали, Михаил Иванович? – поинтересовался метр. – Все ли понравилось?

– Почти, – машинально ответил губернатор. Кое-что ему действительно не понравилось.

– Что-то из еды? – ужаснулся метрдотель.

– Нет. С едой все в порядке, – успокоил его Михаил Иванович. – Пойду расслаблюсь.

– Вы один? – уточнил хозяин заведения. – Остальные не вернутся?

– Сегодня нет. – Воспоминания об испорченном обеде раздражали. – Где Карина?

– Внизу. Ждет вашего массажиста. Девушки тоже на подъезде. Я думал, обед продлится подольше.

– Думать иногда вредно, – усмехнулся губернатор. Но чтобы зря не пугать мужика, добавил: – А иногда полезно.

В конце концов, ничего плохого пока не произошло.

Шевелев управляем. Скоробогатов вообще ничего нехорошего не сделал. А что Васькин майор на горячем попался – так это его работа.

Нет, определенно надо расслабиться. А то так и загнать себя недолго – у Синегорова полно примеров, когда более чем уважаемые «пассажиры» (так в определенных кругах именовались реально успешные люди) откидывали коньки в совсем еще юном возрасте. Так что делу, конечно, время, но и потехе тоже следует выделять свой час.

– Ладно, я пошел вниз. Четверых точно не надо. Одну оставь. Или ладно, я сам Карине объясню.

Губернатор направился к знакомой лестнице, на которую, правда, не всякий мог попасть: надо было знать шифр на кодовом замке. Вслед ему смотрел метрдотель. «А ведь он ревнует», – вдруг дошло до Михаила Ивановича. Не хочет встречи тет-а-тет со своей женой. Вот же дурак! Девок сейчас привезут вдвое красивее и моложе его Карины. Но все равно забавно.

Он спустился по лестнице. Внизу, в стильно меблированной столовой, хозяйничала жена метра – официанты на эту территорию не допускались. Стол был сервирован для фуршета, но еда была только легкой: фрукты, деликатесы. И спиртное, конечно.

– Банкет отменяется, – сказал Синегоров, подходя к столу. – Гости разъехались, дел полно.

– А вы? – обернулась к нему Карина.

А она ничего. Лет ей, конечно, не двадцать. И пару отпрысков этому чернявому родила. Но фигуру сохранила, джинсы нормально все обтягивают. И грудь под водолазкой тоже вполне товарная.

Женщина поймала взгляд губернатора и слегка заволновалась.

– Что с приглашенными делать? – спросила она. – Массажист будет через двадцать минут. Девушки – через час.

– Отменяй всех, – махнул рукой Михаил Иванович. – Мне тебя достаточно.

– Как? – теперь уже всерьез испугалась Карина. – Леон наверху!

Дама, похоже, пришла в ужас от непредвиденного секса – хоть и не пятнадцать лет девушке, но домашних осложнений ей точно не хотелось. Этакое восточное целомудрие.

– Он не узнает, – усмехнулся Синегоров, недвусмысленно дотронувшись до ее действительно крепкой груди. Тонкая водолазка даже сосков не скрывала. – Если, конечно, ты не проболтаешься.

– Михаил Иванович, – взмолилась женщина. – Я ему ни разу не изменяла!

– Вот когда-то и надо начинать, – случайно начавшаяся история явно затягивала губернатора.

– Но я боюсь! Вдруг Леон войдет?

– Не войдет, – спокойно сказал тот, начав расстегивать ей джинсы. – Не посмеет. Давай быстрей! – прикрикнул он на женщину.

Та, покраснев и судорожно работая руками, стянула с себя джинсы. Колготки и плавки просто спустила ниже колен.

– Повернись, – приказал ей Синегоров. Он и в самом деле сильно возбудился от нестандартной ситуации.

Она повернулась, облокотилась локтями на фуршетный стол, и губернатор быстро и шумно овладел ею.

Через пару минут все было кончено.

Жена мэтра натягивала одежду. На глазах ее блестели слезы.

– Хорош реветь, тушь потечет, – усмехнулся Михаил Иванович, застегивая брюки.

Карина промокнула глаза салфеткой.

– Не переживай, – погладил он ее по филейной части. – Под этот Новый год все официальные банкеты будут ваши. Нормально поднимете денег.

Карина уже была в форме, даже, пусть и не слишком успешно, попыталась изобразить на лице улыбку.

– Все, я пошел, – попрощался губернатор с объектом внезапной страсти и направился к выходу.

– Леон, меня вызывают в правительство, – сказал он, проходя мимо метрдотеля. – Так что я все Карине отменил. Но счет выставляй, ты ж не виноват. Завтра оплатят.

– Хорошо, – сказал Леон, недоверчиво поглядывая на губернатора.

«Гадай, милый», – ухмыльнулся про себя Михаил Иванович. В этом приключении его точно не разоблачат: Карина будет молчать, как партизанка. Да и скоротечность их встречи тоже станет работать на ее невиновность.

А даже если б разоблачили?

Михаил Иванович уже давненько ощущал себя вершителем людских судеб. Что не позволено быку, то позволено Юпитеру. В конце концов, его собственный род прослеживался от конюшего самого Ивана Грозного. А конюший – немалая должность при дворе.

«А если б Иван Васильевич решил отыметь жену своего конюшего?» – вдруг мелькнула свежая мысль.

Тоже не страшно. Если таковое и в самом деле когда-то произошло, то в его, Михаила Ивановича, жилах сейчас течет царская кровь. Не зря же он губернатор: а его губерния поболее Франции будет.

Что ж поделать, если страна у нас такая. Либо ты начальник, либо – холоп. Даже секс легко подстраивается под эту нехитрую и, в общем-то, принимаемую большинством схему.

И Синегоров, довольный собой и в самом деле приятно расслабленный, направился в вестибюль, где уже сидел его личный охранник.

Дела государственные не ждут.

Глава 9

Лена, Николай Владленович, Маргаритка

4 декабря 2010 года. Приволжск

Три недели прошло, а Николая Владленовича Лена больше так ни разу и не увидела. Хотя была уверена, что тот придет.

И в очередной раз убедилась: с мужчинами ни в чем нельзя быть уверенной.

Однако никакой обиды не почувствовала. Да и какая может быть обида? Помог им с дочкой человек. Очень здорово помог. А потом еще и праздник устроил. И если продолжения праздника не последовало, то это никак не повод обижаться.

Логика безупречная.

Впрочем, даже безупречная логика не мешала Лене поначалу время от времени выглядывать во двор – не въезжает ли туда знакомая «Тойота»?

«Тойота» не въезжала, и Лена посматривала в окно все реже, отвлекаемая обычными насущными делами: кормила и обихаживала Маргаритку, отбегала в магазины за продуктами – брать с собой лишний раз ребенка она по-прежнему опасалась. Да мало ли у одинокой женщины домашних дел? Внешне незаметные – даже перечислить сложно, – они так хитро и ненасытно устроены, что свободная минутка появлялась лишь тогда, когда Маргаритка засыпала.

Лена ложилась рядом с дочкой, включала видик, ставила фильм с любимым французом Жаном Рено и… через пять-десять минут сама засыпала, убаюканная киноголосами, усталостью и теплом приникшего к ней родного тельца.

В общем, устроил им Николай Владленович праздник и исчез.

Однако сейчас Лене было совсем не до праздников, тем более прошедших. Она разглядывала конверт с синими служебными штемпелями, уже точно зная, что ничего хорошего ей это письмецо не предвещает.

Вздохнув, Лена оторвала клапан и достала сложенный вдвое бумажный лист. Так и есть: гражданку Малиновскую Е.И. официально предупреждали о том, что пользоваться городским жильем и не платить за него неправильно.

А то она сама этого не знала. Более того, Лена искренне соглашалась со смыслом изложенного в официальной бумаге. Получаешь блага – плати за них.

Но только вчера она отдала большие – и самое главное, последние в этом месяце – деньги за невзрачный пузырек с дорогущими розовыми пилюльками. Они должны были существенно усилить ослабленный иммунитет ее дочурки, а значит, стоили любых имевшихся у Маргариткиной мамы средств.

Ладно, что вспоминать об уже потраченных деньгах! Теперь надо думать, где достать следующие: бумага недвусмысленно объявляла, что если не будет погашен долг по коммунальным платежам, то сначала отключат электричество и воду, а затем предъявят иск на погашение набежавших сумм. В этом случае, возможно, и с квартирой придется расстаться. Как жить с больным ребенком без квартиры, даже думать не хотелось.

Значит, надо думать, где достать деньги.

Ее славный отставник-сосед уехал к дочери в Ижевск. Да и не уехал бы – стыдно у него просить, он и так ей едва ли не половину пенсии отдает с тех пор, как Маргаритка заболела. К Женьке тоже не обратишься: только что, залезши в серьезный кредит, он купил-таки свой долгожданный «Логан». Деньги от бывшего мужа она выбрала за два месяца вперед, оплачивая Маргариткин массаж и дорогого столичного гомеопата с отличными рекомендациями от общих знакомых. А бабушка, его мама, сама попала в больницу и никак не могла стать спонсором.

Перебрав все варианты, Лена, сама того не желая, возвратилась к Николаю Владленовичу. И запретила себе даже думать о том, чтобы попросить у него денег.

Выход виделся один-единственный: еще раз пробежаться по оскудевшему гардеробу, домашней утвари, оставшимся украшениям – отнести то, что возьмут, в ломбард или на рынок и заплатить хотя бы малую часть набежавшего долга.

Это даст пусть небольшую, но передышку. А потом что-нибудь придумается. Главное – с Маргариткой пока все хорошо.

И не пока – а просто все хорошо, поправила себя сразу повеселевшая Лена. После чего занялась подбором ликвидного имущества.

Имущества в итоге оказалось не густо: неношеная, в целлофановом пакете, пуховая шаль, немецкий чайный фарфоровый сервиз – именно из него она поначалу собиралась угощать Николая Владленовича – да первый семейный подарок мужа, обручальное кольцо с небольшим бриллиантом. Вряд ли все это удастся дорого продать, но какие-то деньги она выручит. А там уж вся надежда на нашу славную бюрократию: должник начал платить, и пока станет ясно, что первый платеж оказался последним, тоже пройдет некоторое время.

Лена договорилась с Маргариткой, чтобы та посидела одна и никому дверь не открывала, а сама быстро пошла к Кате Лебедевой. Подруга не подруга, но в данной ситуации человек жизненно необходимый.

Лебедева, по счастью, оказалась дома.

Дверь открыла сама. В красном атласном халате и таких же тапочках – вкус она, похоже, вырабатывала на любимой ею индийской кинопродукции.

– Привет, Малиновская. Давно не виделись.

– Да не так уж и давно, – усмехнулась Лена.

Хозяйка все поняла с полуслова, глаза хищно вспыхнули – Катька чуть не с детсада активно подторговывала, впаривая своим сверстникам сначала переводилки и обертки от жвачек, а потом, повзрослев, дешевые шмотки и косметику.

– Сколько хочешь? – спросила она Лену, внимательно заглядывая в глаза.

– Не знаю, – Лена действительно не знала. – Сколько дадут.

– Немного дадут, – хохотнула Лебедева, прикуривая сигарету. – Кризис, однако.

Лена поморщилась от табачного дыма, но ничего не сказала: во-первых, она в гостях, а во-вторых, пусть что угодно делает, лишь бы помогла отсрочить выселение Маргаритки из теплой квартиры.

Наконец Катька назвала сумму.

Даже Лена понимала, что слишком маленькую. Однако обиды и тут не возникло: она же сама, по собственной воле, пришла к Катьке. Так чего ж обижаться?

– Согласна, – сказала Лена.

На первый взнос хватит любых денег. Пока что, к сожалению, речь идет скорее не об уплате долга, а о дезинформации кредитора.

Катька расстроенно заморгала сильно накрашенными глазами: поняла, что если б и меньше назвала, Лена бы не стала торговаться – она уже и так торопилась, оставив Маргаритку одну в квартире.

Лебедева вышла из кухоньки, где они вели свои переговоры, и вернулась с тощей стопкой купюр. Дважды пересчитала и, не скрывая сожаления, передала деньги Лене.

«Вот же бедняга», – пожалела ее Лена. Катька, даже протянув ей деньги, не смогла себя заставить сразу выпустить стопку из пальцев. Это ж надо так всю жизнь мучиться, отдавая каждый рубль, словно часть себя…

Лена побежала к сберкассе, но там оказалась огромная очередь: работало только одно окошко. Она развернулась и до возвращения решила зайти в ДЭЗ, благо по пути.

Там очереди не было.

Зато была доброжелательная приветливая женщина, выслушавшая ее рассказ с полным пониманием и нескрываемым сочувствием.

– В общем, правильно мыслите, – одобрила она Ленину тактику. – Платите мелкими долями, но чаще. Хотите, я вам выверку всех долгов сделаю? – предложила она.

Лена точно не хотела. Но не отказалась, назвала адрес: лучше знать проблемы в лицо, чем ждать, когда они выскочат как черт из табакерки. Кроме того, если начать хлопотать об отсрочке, то тоже необходимо представлять фактическую ситуацию.

Женщина пощелкала клавишами компьютера и… явно удивилась. Еще пощелкала. Даже ушла в соседнюю комнату с кем-то консультироваться.

Наконец вернулась, распечатала итоговую таблицу и – с некоторым раздражением – сказала:

– Вот. Распечатка по Малиновской. Вы ведь Малиновская?

– Да, – фамилию Лена не меняла ни разу, даже выходя замуж.

– Нет у вас никаких долгов. Морочите голову себе и людям.

– Этого не может быть, – спокойно возразила Лена. Она взяла с собой официальную бумажку с угрозами и теперь протянула ее рассерженной сотруднице.

Та внимательно изучила текст. Даже конверт, в котором хранилась депеша, осмотрела: и так, и на свет.

– Ничего не понимаю, – буркнула женщина и опять застучала по клавишам. Потом звонила по телефону. Потом снова сверялась с коллегами из соседней комнаты.

– Вот теперь все ясно, – подвела она итог своих изысканий. – Все ваши долги по квартире и коммуналке погашены. Позавчера прошел платеж.

Лене, в отличие от работницы ДЭЗа, ясно не было ровно ничего.

Какой платеж прошел? Кто платил? С какой стати?

В конце концов Лена поблагодарила даму и ушла скорее довольная, чем расстроенная. Платеж, несомненно, ошибочный. Но даже ошибочный платеж ей сейчас очень на руку. Разве она сама не собиралась заняться чем-то похожим, а именно полуобманом? А тут все само собой вышло.

Она помчалась по заснеженным дорожкам в сторону дома – снег таки выпал, и обильный, а Маргаритка еще маленькая, чтобы подолгу оставаться одной.

По дороге, на бегу, купила в ларьке любимый тортик дочки: только что испеченную полукилограммовую «Сказку».

Во двор забежала, запыхавшись, – и тут же увидела знакомую машину.

Удивилась. Обрадовалась. Зашла в подъезд.

На лестнице перед ее квартирой, прямо на ступеньках, сидел… Круглов Николай Владленович. Собственной персоной. Папочку пластмассовую под себя, чтоб не испачкаться, подстелил. Все такой же маленький, аккуратненький. В модной, рассеченной на неровные прямоугольнички белыми меховыми полосками итальянской дубленке: Лена видела похожую в передаче о дизайне одежды.

– Здравствуйте, Лена, – улыбнулся он. – А мы тут с Маргариткой общаемся.

– Здравствуйте, – оторопело ответила та. – Почему ж вы не заходите?

– Мама, ты же сказала: никому не открывать! – запищал из-за двери обиженный Маргариткин голос.

– Все она правильно делает, – поддержал девочку Николай. – Сказано не открывать, значит, не открывать.

Через минуту они уже снимали в прихожей верхнюю одежду: он – свою шикарную дизайнерскую дубленку, она – более чем скромную шубку из «меха чебурашки».

– Я сейчас вас чаем напою, – захлопотала Лена («Господи, как кстати с тортиком получилось!»).

Она машинально поискала в серванте свой замечательный немецкий сервиз, пока не вспомнила, что фарфор остался в хищных лапах Катьки Лебедевой.

– А чашки у нас только обычные остались, – полуизвинилась Лена перед гостем.

– Вот уж что точно меня не волнует, – усмехнулся Круглов.

Еще через минуту они уже осторожно пили обжигающий черный чай, заедая его восхитительным свежеиспеченным тортиком.

– Это и есть простое человеческое счастье, – подытожил гость.

И тут в Лениной голове все сошлось. Связалось. Соединилось.

– Так это вы оплатили коммуналку, – сказала она.

– Меня это не напрягло.

– Но я не могу принимать подарки, которые даже не обсуждались.

– Не берите в голову, – отмахнулся Николай Владленович. – Это вообще неважно.

– Неважно понимать, что происходит с твоими собственными финансами?

– Неважно все, кроме здоровья детей, – уже серьезно ответил Николай. – Я имею в виду настоящую важность.

С этим пунктом его рассуждений Лена была вынуждена согласиться.

– Я, собственно, зачем приехал, – медленно подошел к главному Круглов. – У меня сегодня день рожденья. А в этом городе я знаю только Женьку и вас. Причем Женька уехал в Вологду на своем «Логане». Остаетесь вы.

– Я вас поздравляю, – прервала возникшую было паузу Лена. И осеклась: фраза получилась двусмысленная.

– Этого мало, – засмеялся гость. – Я предлагаю отметить мой сороковник в том же месте, где мы праздновали Маргариткин тест.

– Так у вас еще и юбилей? – ахнула Лена. Она пока не решила, как относиться к щедрому подарку Николая, но теперь определяющим было другое чувство: встречать юбилей в чужом городе и в одиночку – это безобразие. Вне всякой связи с коммуналкой, деньгами и возможными вариантами отношений.

– Типа того, – невесело подтвердил Николай.

– А… как же так вышло? – не очень вежливо поинтересовалась хозяйка. Ей вдруг пришла в голову мысль, что его одиночество – не слишком настоящее. А скорее – хороший повод для продолжения знакомства.

– Да вот… – губы Николая сразу как-то затвердели. – Так и вышло.

Теперь уже Лена чувствовала себя неуютно со своим недоверием: за спиной гостя, похоже, имелось что-то не слишком приятное и не располагающее к откровениям.

Чтобы выиграть время, спросила Маргаритку, чем она так увлеченно занялась.

– Подарок делаю, – ответила та, сосредоточенно возясь с пластилином. – Дяде Коле.

Вот и урок получен.

Иногда не надо много думать, иногда лучше просто делать.

– Конечно, мы едем с вами, – сказала она Круглову. – Вот только Маргаритка свой подарок долепит. А пока вы с ней посидите, я на десять минут выбегу.

(«Все-таки не зря фарфор ушел к Катьке, – мелькнула в ее голове мысль. – Иначе подарок Круглову купить было бы не на что».)

– В магазин? – улыбнулся Круглов.

– Я ж не умею лепить из пластилина, – улыбнулась в ответ Лена.

– Не надо в магазин, – мягко сказал Николай Владленович. – Все, что можно купить в магазине, меня давно не интересует.

«Странное дело, – подумала Лена. – И голос мягкий, и сам маленький, а перечить не тянет». Так что в магазин она не пойдет. Но и без подарка в юбилей – тоже невозможно.

Разве что себя подарить?

Мысленно представив свое отражение в зеркале, трезво оценила: фигура – на твердую четверку. Лицо пока тоже около того. Но без прически, без маникюра, без макияжа. И даже без нового выходного платья, перешедшего в Катькину собственность в предыдущий заход.

В общем, так себе подарок. Не на юбилей.

Странное дело, производя все эти тонкие расчеты и оценки, Лена не слишком расстроилась. Да, несомненно, ей хотелось бы быть ухоженной и сексуальной. А еще ей хотелось бы быть обеспеченной и замужней.

Но бог, вместе с врачами, спас ее дочку, и это уже было такое благо, что все остальное отходило на второй план. Так что будь как будет. А тут еще и Маргаритка закончила свою нелегкую работенку: пластилин потом надо будет отдирать не только от ее платья, но и от стола, от пола и даже немножко от обоев.

Повосхищавшись Маргариткиным произведением – настоящее концептуальное искусство: без объяснений точно не въехать, Круглов пошел греть для девочки салон «Тойоты», а Лена стала собирать дочку в поездку.

Уже в машине Николай Владленович ответил по крайней мере на один не заданный Леной вопрос.

– Я уезжал из города, – объяснил он. – А когда приехал – простудился. Так что к Маргаритке мне было нельзя.

«А хотелось?» – так и подмывало задать вопрос Лену. Но не задала. Ответ, похоже, был ясен: они ехали в кругловской «Тойоте» на кругловский день рождения.

Перед уже знакомым придорожным рестораном их встретил… самодельный фейерверк и целый автопарк из недешевых машин.

«Вот тебе и юбилейное одиночество», – не успела удивиться Лена, как Николай Владленович все объяснил:

– В главном зале – свадьба. А мы – в том же, где и были.

Лена уже и сама увидела невесту в длинном белом платье с фатой: две ее подружки, исполненные гордости, несли длинный белый «хвост», чтобы тот не соприкасался с серым снегом, перемешанным колесами автомобилей.

– Принцесса! – восторженно прокомментировала Маргаритка, прильнув к стеклу.

– И ты такая будешь, – пообещал ей Круглов.

Они вылезли из машины и через боковой вход вошли в уже знакомое помещение.

Все было как в прошлый заезд, но в этот раз – чуть скромнее. Поменьше деликатесов, поменьше салатиков, хотя на неизбалованный взгляд Лены – более чем достаточно для них троих.

И никаких актеров или певцов, ставших неотъемлемым атрибутом празднества успешного человека.

Все-таки, похоже, свой юбилей Николай Владленович Круглов оценивал как куда более будничное событие, нежели благополучный тест, пройденный Маргариткой в Онкоцентре. И Лена почувствовала к Круглову благодарность за это.

Они ели вкусные вещи, пили вкусное вино (младшая, соответственно, – брусничный морс), вели беседу ни о чем и испытывали от этого огромное удовольствие.

Так что, когда у Круглова в пиджаке зазвонил мобильный, поморщились оба: отвлекаться не хотелось.

– Да, – ответил кому-то Николай. Потом, через паузу: – Да, я сам сейчас здесь.

И еще через пару мгновений, уже с открыто недовольным лицом, коротко, без выражения, сказал:

– Хорошо. – И нажал отбой. – Не дадут нам тут одним посидеть, – вздохнул он. – Друзья моего хорошего знакомого едут в наш город. А второй зал занят.

Лена невольно насторожилась. Она опасалась лишних контактов.

– Ты не волнуйся, я их посажу подальше от Маргаритки, вон в тот угол, – угадал он ход ее мыслей и показал на дальний край их тоже немалого зала. Там, под искусственным деревом, стоял столик на четверых. – Им хватит, – объяснил Круглов. – Их трое.

Приятная беседа как-то разладилась, Лена уже подумала, что праздник заканчивается, как показались незваные гости.

Их действительно было трое: молодая девица, фигуристая и симпатичная, дядечка – видно, ее папаша – и совсем пожилая, если не сказать старая, женщина, которая, однако, выглядела на удивление благородно и даже величественно.

Малое отторжение у Лены вызвала разве что девица. И то лишь потому, что уловила направленный на нее одобрительный взгляд Круглова. У Малиновской по-прежнему не было никаких матримониальных планов на Николая Владленовича, но сработали инстинкты, которые не отменить никаким воспитанием или образованием.

Дядечка же не вызвал никаких чувств: обычный мужик лет пятидесяти с хвостиком, в меру упитанный и явно довольный жизнью. Такие мужики никогда не привлекали ее женского внимания.

Вот старуха интерес вызывала точно. Лена никогда не наблюдала вживую старых княгинь, но представляла их именно такими: с красивой седой укладкой, неярко и аккуратно накрашенных и, главное, с выраженным чувством собственного достоинства. В чем оно выражалось, если человек молчал, сказать трудно. Может, в абсолютно прямой спине. Может, в чистых и спокойных, не выцветших до безжизненности, как у многих стариков, глазах. Может, еще в чем. Но выражалось несомненно.

Николай обустроил прибывшим уголок, а чтобы гости не обижались – объяснил причину: малышке после тяжелой болезни нежелательно контактировать с новыми людьми. Дядечка – его звали Ефим Аркадьевич – проникся, но предложил свой вариант. Девочка все равно уже играла в детской зоне недалеко от столика юбиляра. А потому Ефим Аркадьевич пригласил Николая и Лену сесть с ними, не подвергая, таким образом, ребенка никакому риску.

Николай радости не выказал, однако и не отказался: видно, тот, кто за гостей просил, был ему человеком не посторонним. Через минуту Лена и Круглов сидели за столиком вновь прибывших.

– А что с ребенком? – спросила у Лены «княгиня», которую, как выяснилось, звали Вера Ивановна. Лена терпеть не могла рассказывать про их с Маргариткой беды, но вопрос был задан так, что исключал праздное любопытство.

Еще через пару минут она уже не жалела о завязавшейся беседе. Легко и непринужденно старая докторша выдала ей столько полезного и ценного, что Лена была бы не прочь продолжить знакомство и после юбилея.

Вера Ивановна легко согласилась посмотреть ребенка на следующий день. Они собирались остановиться в городе как минимум на пару суток, и время было выбрать несложно.

Между тем Ефим Аркадьевич – видно, предупрежденный их общим знакомым – преподнес юбиляру подарок. Это была небольшая акварелька…

Нет, ее нельзя назвать акварелькой. И вовсе не из-за серьезной, явно дорогой рамы, едва ли не вдвое увеличивающей площадь картины.

Это, несомненно, было произведением искусства, хотя и довольно необычным.

Акварель размером в пол-листа писчей бумаги представляла собой странный натюрморт: на маленькой подставке возлежали головка чеснока, две чесночные дольки отдельно и маленькая баночка чернил, рядом с которой была изображена перьевая ручка.

Вот, собственно, и все. Почему чеснок, почему ручка с чернилами? Почему они вместе? Непонятно.

Однако эта странная композиция в дорогой, хоть и без изысков, деревянной раме выглядела очень стильно и легко могла стать визуальной доминантой даже довольно большого помещения.

К тому же это была приятная визуальная доминанта. Сочетание цветов радовало глаз так же, как сочетание предметов напрягало ум.

Подарок произвел впечатление и на юбиляра. Он с явным удовольствием принял работу.

– Это художник, которого я продвигаю, – похвастал Ефим Аркадьевич. – Бог дал ему талант, а я – все остальное.

«Похвальная скромность», – подумала Лена.

Юбиляр тоже оценил:

– Если вы предполагаете наличие в мироздании бога, то все остальное – тоже его работа, только вашими руками.

– Можно и так сказать, – легко согласился Ефим Аркадьевич, сооружая на своей тарелке замысловатую композицию из почти всего, что было на столе. Похоже, после того, как официант принес салаты и закуски, теологические и филологические дискуссии его интересовать перестали.

Молодая девчонка в основном молчала, но вскоре диспозиция прояснилась: троица ехала в город по каким-то важным делам. Родственными узами были связаны только женщины – бабушка и внучка. А довольный жизнью очкарик оказался университетским профессором и к тому же боссом этого странного бродячего коллектива.

По сути дела сказано было немного, по крайней мере, Лену ничего в разговоре не зацепило, кроме слов про томограф и экспертные системы УЗИ. Тем не менее Николай Владленович пообещал гостям любую поддержку, каковая будет в его силах, посетовав лишь, что город пока для него чужой и особых связей он еще не наработал.

Зато Лена взахлеб общалась с «княгиней»: как врачу она поверила Вере Ивановне сразу и бесповоротно, и теперь случайная встреча казалась ей исключительно полезной и важной.

К родному дому «Тойота» подрулила лишь поздно ночью. Круглов, как и в прошлый раз, на руках перенес крепко спавшую Маргаритку в ее постельку. Пока Лена раздевала девочку, та даже глаз не открыла.

Все это время Николай Владленович ждал в темной прихожей, даже дубленку свою не снял.

– Так проходите, что же вы стоите? – улыбнулась Лена.

– А не слишком поздно? – испуганно как-то спросил Круглов.

– Пожалуй, можно было бы и раньше, – грустновато согласилась Лена.

Наверное, это был решающий момент.

Он обнял ее – Лена даже не ожидала, что у такого хрупкого на вид человека могут быть такие сильные руки.

– Я не причесана, я плохо одета! – Вот уж чего не следовало говорить, но вырвалось само, как говорится, наболело.

– Неважно, – сказал Круглов, снова четко отделив главное от не главного. И снова оказался прав: какой смысл беспокоиться об одежде, если свет не включен, а главное, она все равно вся оказалась на полу?

До комнаты они не дошли. Отчасти из опасения разбудить Маргаритку, но в основном потому, что не успели. Благо на полу еще с прежних, благополучных времен был толстый мягкий ковер.

Потом, отдышавшись, Лена хотела встать, чтобы привести себя в порядок, но Круглов так и не выпустил ее из рук. Повторить еще не мог, а отпустить уже был не в состоянии.

Так и лежали на ковре в обнимку, причем какую-то одностороннюю.

– Курить я больше не буду, – наконец сказал Николай.

– Правильно, – поддержала Лена. Независимо от развития их отношений она искренне хотела для Круглова долгой и счастливой жизни.

– Я за тобой давно слежу, – после паузы сказал Круглов.

– Как это следишь? – удивилась Лена.

– Женька присылал письма с фотографиями. Там ты была. И Маргаритка. И твой муж. И Женькина жена с близнецами. Но меня только ты интересовала. И Маргаритка. Как часть тебя.

– Когда посылал? Куда посылал? – не поняла Лена.

– Он мой друг. А письма он мне посылал сначала в тюрьму, потом на зону.

– Ничего себе! – вырвалось у Лены. – Вот тебе и жизнь бизнесмена.

– А ты не боишься с бывшим зэком общаться? – спросил Николай.

– У нас в стране от тюрьмы да от сумы… – усмехнулась Малиновская. – Могла бы – сама какой-нибудь выгодный бизнес замутила. Даже если бы потом пару лет пришлось отсидеть. Лишь бы Маргаритке было хорошо.

– У меня вот парой лет не обошлось, – усмехнулся Круглов. И впервые за последние минуты выпустил женщину из своих рук.

– А сколько же? – даже испуганно спросила Лена.

– Восемь лет, восемь месяцев и семнадцать дней, – тихо отчеканил Николай.

– Совсем сдурела наша власть, – поразилась Лена. – Убийцам столько не дают!

– А мне вот дали.

В ее голове словно точечка какая-то жгучая появилась.

– Тебе дали… за убийство? – спросила она.

– Двойное, – ответил Круглов. – По приговору – четырнадцать лет строгого режима. Вышел по УДО. Ты уже не хочешь со мной дружить?

– Н-не знаю, – сказала Лена. Убить человека, отнять жизнь – это было за гранью действительности, в которой жила она. – Ты ведь это сделал не из-за денег? – с надеждой спросила она.

– Из-за денег я бы не стрелял, – спокойно согласился Круглов. – Хотя началось все именно с денег.

– А знаешь, – после раздумья, очень долгого, как показалось Круглову, раздумья, сказала Лена. – Не верю я, что ты подлец. Не верю – и всё. Не сходится в моей голове. И душой не чувствую. Так что больше эту тему не обсуждаем.

И теперь уже сама обняла Круглова. Он благодарно и нежно обнял ее в ответ. Она легла на спину и в первый раз поцеловала его в губы.

Им хорошо.

Он точно не подлец. Даже если убил.

А дальше – будь что будет.

Глава 10

Вичка, Береславский, Бабуля и «Ягуар»

5 декабря 2010 года. Москва – Приволжск

За окном «Ягуара» весь первый день нашего путешествия мелькали деревья с наклоненными книзу – чуть не до земли – ветвями. Зрелище столь же красивое, сколь и противоестественное – очень часто древесина не выдерживала и ломалась: мы дважды объезжали упавшие прямо на дорогу стволы, а обломанные толстенные ветки даже не считали.

Всему причина – редкое атмосферное явление, ледяной дождь. Он и в Москве был не в радость, обвисая килограммами и тоннами замерзшей воды на деревьях, рекламных щитах и проводах. Но в городе все ремонты делаются быстрее. К тому же отсутствие света в городской квартире, как правило, не влечет за собой последующего холода. А в загородном доме – влечет. Вон мой Бориска уже третий день сидит на даче, борется за тепло. Газовые котлы нынче управляются электроникой, и когда рвутся электропровода, то дома коченеют, как люди. Только у замерзшего человека – если, конечно, мерзнуть не слишком долго – вены и артерии не лопаются. А в загородном доме лопнуть может почти все: трубы, батареи, сантехника и даже сами котлы. Точнее, их водяные контуры.

Мне это абсолютно понятно, в отличие от большинства девчонок с нашего курса. Их папы тоже спасают свои дачи, они папам искренне сочувствуют, но мысли про двухконтурное теплоснабжение в их головах не застревают.

И я даже не знаю, что лучше: быть блондинкой с мозгами несостоявшегося физтеховца или блондинкой с мозгами блондинки. Боюсь, что второй вариант в нашем социуме все-таки предпочтительней.

А Бориска мой – умница. Потому что три дня он спасает и нашу дачу, мотаясь по Подмосковью на своей старенькой «Нексии». Конечно, денег на наш бензогенератор мамуля ему выдала, но все остальное Бориска делал сам: устанавливал резервное питание, запускал агрегат, перезапускал котлы, а теперь летает с востока на запад и обратно между дачами, потому что бензина в генераторе хватает ровно на десять часов работы.

Умница Бориска. Мой железный, непробиваемый тыл. Без него хана нашей любимой дачке настала бы почти сразу: я уехала с Береславским и Бабулей на славную войнушку, а мамочка не в состоянии отойти от своего офиса. Несмотря на эффективную помощь друзей моего препода в отражении первого наезда, у мамули дел по горло – и по прочим заказам, и по этому, главному, из-за которого весь сыр-бор и разгорелся.

И все же сейчас мне уже не так страшно, как несколько недель назад. Береславский, правда, говорит, что оптимизм – обычное следствие неинформированности. Однако уголовное дело на мамулю прикрыли, а это – вместе с ее несоветской упертостью – пугало меня больше всего.

К тому же я ужасно довольна, что напросилась в поездку.

Стыдно признаться, но всеобщее стихийное бедствие ужасно радует глаз. На каждой ветке, на каждом сучке – толстый слой совершенно прозрачного льда. А уж на нем – разной толщины слои снега. Если смотреть против солнца – то как в несуществующем вселенском музее хрусталя. Бездонном, безбрежном и с восхитительным синим фоном сверху.

Прости меня, Господи, что кайфую от того, от чего другие плачут…

Еще в первый день, точнее, вечер, произошла интересная встреча в кафешке, куда мы заехали перекусить. Перекус, правда, по подбору блюд был больше похож на званый прием, чем на случайную жрачку в придорожной забегаловке.

Причина – все тот же Береславский. Похоже, нет таких сфер деятельности, где у него бы не было друзей.

Я уже успела поразмышлять на эту тему. Сначала удивилась. Уж больно он, по первому ощущению, наглый и ехидный. Но, подумав, начислила-таки мужику несколько зачетных очков.

Профессор наш, конечно, и в самом деле злоязычный. Я еще не забыла, что «третий ряд идет после второго». Но не злой: мне вспомнилось, как он лично помогал сдавать «хвосты» парню с нашего курса, попавшему под машину. Или как просил ректора за девочку, у которой умер отец и она не могла оплатить четвертый курс – вуз-то коммерческий. До меня только сейчас доперло, что часть денег, скорее всего, внес сам Береславский. Или как прощал на занятиях жесткую критику своих теорий и даже себя лично, если в критике было конструктивное зерно.

Да и мне он ведь сам предложил помощь. Объяснил свои действия запахом денег, но сдается мне, что сподвигли профессора все-таки мои прорвавшиеся слезы. Не похож он на человека, чьи поступки определяются лишь запахом денег, – я помню, как безупречно, публично и безжалостно Ефим Аркадьевич отымел двух умников, предложивших ему на спор очень приличные баблосы за экзамен.

Возвращаюсь к вчерашней встрече. Званый ужин в итоге был с еще тремя участниками. Двумя, потому что девочка-дошкольница оставалась на изрядном расстоянии от нас. Что объяснялось, не про наших будущих детей сказано, ее состоянием: рак у ребенка убили вместе с иммунитетом. Ее мама сидела с нами, и, похоже, ей крупно повезло: Бабуля взялась помогать ребенку.

Беседа же в основном шла с мужичком – видно, мужем тетки и отцом девочки. Он сразу привлек мое внимание своей миниатюрностью и утонченностью. А еще тем, что выражение глаз никак с этой миниатюрностью и утонченностью не коррелировало. Жесткое, прямо скажем, выражение глаз.

Мужик разговаривал с Ефимом Аркадьевичем, а я изо всех сил наблюдала. Береславский сам же и учил: встретила интересное – наблюдай. А наблюдать – это значит собирать детали.

Говорили о ситуации и связях в городе, о злосчастном тендере на медицинское оборудование. Мой препод в разговоре активно помогал себе руками. А мешал бесчисленными салатами, которые горой украсили его тарелку. Местный говорил мало, но четко. Руками тоже двигал – точнее, лишь пальцами, длинными и тонкими.

Мне вдруг показалось, что он похож на Сальери. На Моцарта мужичок, несмотря на пальцы, явно недотягивал. Взгляд мешал: умный, понимающий и недобрый.

Впрочем, недоброта эта на моего препода не распространялась, а соответственно, и на нас. Похоже, Береславский и в самом деле имеет очень влиятельных приятелей.

Ночевали мы в чудесной маленькой гостиничке с видом на Волгу. Она уже застыла, но все равно впечатляла. Представляю, как все это смотрелось бы летом.

Номера оказались недешевы, но босс расплатился не задумываясь. Я уже давно сделала вывод, что мой препод – человек не жадный. Особенно если тратит деньги моей мамы.

Второй день был весьма насыщенным.

Сначала Береславский загнал нас в местный художественно-краеведческий музей. Экскурсию вел еще один его знакомый: замечательный круглолицый мужичок с розовыми щечками, безумно похожий на моего Борьку, только лет на двадцать старше. Дядечка страшно гордился и музеем, и городом и вообще выглядел абсолютно позитивным. Он мотал нас по культурно-историческим объектам не меньше чем часов пять.

Потом, уже без задних ног, мы с ним отобедали в местной ресторации на центральной площади. Туда же, к еде, видимо, на запах, подгреб и Ефим Аркадьевич вместе с еще одним, нам незнакомым персонажем.

После обильного обеда симпатичного экскурсовода сменил здоровенный детина – водила нашего вчерашнего миниатюрного знакомца. Детина отвез нас с Бабулей к Лене, маме вчерашней больной девочки. Мы провели там часа три, если не четыре, пока Бабуля возилась с малышкой.

Все это время я провела в медицинской маске.

Конечно, мне было скучновато, но, если честно, Бабулю привезли очень вовремя. Девочка все-таки простыла, и у нее болело правое ушко. Лена уже собиралась накормить ребенка антибиотиками.

А это пунктик врача Веры Ивановны Семеновой. Она ненавидит антибиотики. Она говорит, что нельзя активно использовать лекарства, в чьем названии кроется такая несимпатичная расшифровка: «анти» – против, «биос» – жизнь.

Нет, конечно, Бабуля не принципиальный противник этой волшебной производной плесени. Порой бывает, что антибиотикам просто нет альтернативы.

Но Бабуля считает, что гораздо чаще их применяют либо от незнания других методов лечения, либо от лени. А в результате вытравливают не только болезнетворные бактерии, но и человеку необходимые. В частности, для того же иммунитета.

Короче, антибиотик был предан традиционной анафеме, а Бабуля взялась за ребенка своими допотопными методами.

Она открыла свой чемоданчик, подождала полчасика, чтоб инструмент согрелся, – Бабуля никогда не спешила, если рядом был пациент – и принялась за знакомые мне с детства манипуляции.

Без спешки – дав испуганной девчонке наиграться с ее зеркальцем и пинцетом – Бабуля осмотрела ушки, носик и горло. Начинающийся отит у девочки нашла. Как и его причину – банальные сопли. Потом, раздев Маргаритку до трусиков, внимательно осмотрела, прослушала и даже пальцами простучала чуть ли не всю. Детеныш, сообразив, что Бабуля больно не делает, доверился ей и уже не нервничал.

Потом началось собственно лечение.

Сначала – тот же фокус с железными палочками, что недавно до полусмерти напугал моего профессора. Маргаритку он не напугал вовсе – вот что значит честно заработанное доверие.

Потом – капли в ушко. Причем капать непосредственно в ухо Бабуля считает полным дебилизмом. Она сначала осторожно ввела пинцетом в слуховой проход марлевую турундочку и уже после этого накапала лекарства на ее кончик. Турунда же исполнила роль фитилька, по которому лекарство проходит от пипетки прямо до воспаленной барабанной перепонки.

Марлечка просидит в ухе девочки дня два-три, и Ленина задача сведется только к тому, чтобы несколько раз в день капнуть лекарство на кончик турунды.

По своему богатому опыту знаю, что, когда турундочка начнет проситься наружу, ухо у Маргаритки уже будет как новенькое.

Так, за трудами, разговорами и последующим чаепитием, день плавно перешел в вечер. Я была уже не прочь отдохнуть, но вновь появившийся детина отвез нас с Бабулей в драматический театр. Оказалось, Береславский назначил нам там рандеву. Совместил приятное с полезным.

Приятное мы действительно получили: постановка была высококачественной. Бабуля объяснила, что во многих провинциальных городах очень профессиональные актеры. Они же больше, чем в столице, играют, в маленьком городе постоянные премьеры – необходимость, слишком узок круг театралов, не желающих ходить на один и тот же спектакль.

Но, честно говоря, я все ждала Береславского, потому что день прошел, а к главному делу мы с Бабулей так пока допущены и не были.

– Он не придет, – в первом антракте сказала Бабуля, с удовольствием смотревшая спектакль. – Или придет к концу.

– Он же обещал, – не поверила я.

– Обещать не значит жениться, – хладнокровно сообщила мне Вера Ивановна. – Он просто заткнул нам рты. И глаза. То бишь эвакуировал слабое звено. Не зря этот юноша показался мне таким способным.

– И что нам теперь делать? – Мне было чертовски обидно чувствовать себя эвакуированным слабым звеном.

– Ждать, – четко объявила Бабуля и пошла из буфета к своему месту.

Семенова-старшая, как всегда, оказалась права.

Мы уже вышли из здания театра, как через площадь к нам подкатил «Ягуар» Береславского.

Профессор выскочил из машины, галантно раскрыл передо мной и Бабулей двери. Мы обе сели сзади. Он как ни в чем не бывало уселся за руль и… предложил прокатиться по ночному городу!

– Мы уже накатались, – не выдержала я. – По полной программе.

– А я вот не успел, – сокрушенно сказал Ефим Аркадьевич. – Дела не давали.

Вот же человек! Еще и издевается.

Ответила Бабуля:

– Конечно, давайте прокатимся. Заодно и дела обсудим.

– А чего их обсуждать? – улыбнулся Береславский. – Все идет как задумано. Все встречи проведены. Завтра утром вы уезжаете.

– А вы? – возмутилась я.

– Еще на полдня задержусь. Буду ждать депешу от муравьиной матки.

– От кого? – У меня от нашего профессора крыша начала ехать.

– Ну, муравейник же мы разворошили. А в муравейнике главная фигура – муравьиная матка.

– Губернатор, – сказала Бабуля. – Мужского рода.

– Ладно, пусть будет Муравьиный Папка. – Ефим Аркадьевич сейчас был на все согласен. Просто душка. Предварительно проведя нас, как детей.

– А я все никак не могла понять, зачем вы на «Ягуаре» поехали, – сказала Бабуля.

Откровенно говоря, мне и сейчас непонятно, зачем он поехал на «Ягуаре». Мы и на шоссе не раз скребли снег пузом, и в городе машина была как маяк.

– Ну да, мы честно представились нашим новым друзьям, – засмеялся профессор. – А для скромных выходов мне Круглов «шаху» выделил. И пешочком я сегодня, кстати, тоже вдосталь походил, не только вы. Слава богу, город маленький, вполне пешеходный.

– Что такое «шаха»? – Не люблю оставлять за спиной непонятное. Хотя сейчас за моей спиной понятного вообще почти не было.

– «Шестерка» жигулиная, полуубитая, – объяснил мой препод. – Не такая заметная, как мой S-type.

– В общем, всех перехитрили, – гневно подвела я итог. – И их, и нас.

– Ну, с ними мы завтра поймем, – деликатно поправил меня Ефим Аркадьевич.

– А вам не кажется, что мы сюда с Бабулей попали против вашей воли? – Я потихоньку приходила в ярость. – И что вы не выполняете взятых на себя обязательств.

– Я всегда выполняю взятые на себя обязательства, – скучным голосом ответил Береславский. – Мы действительно по вашей просьбе приехали сюда работать. Я делал свои дела. Вера Ивановна ребенка подлечила. Вы тоже существенно повысили свой культурный уровень. Так что я нарушил в нашем договоре?

Я просто не находила слов. Открывала и закрывала рот, как выброшенная на берег рыба.

Очень редкая ситуация, когда у меня нет слов. Особенно в ответ на такую наглую выходку.

За меня ответила Бабуля. Но вовсе не то, что я ожидала.

– Спасибо за поездку, Ефим Аркадьевич. Все было хорошо, и у вас наверняка есть планы. Вот мы их в Москве и обсудим, ладно?

– Ладно, Вера Ивановна, – смиренно согласился тот.

Мы подъехали к нашей гостиничке и разошлись по номерам.

Перед тем как лечь, я долго смотрела на мост, вознесшийся над только что замерзшей рекой. По нему цепочкой ехали машины. Точнее, передвигались желтые светлячки фар, самих машин не было видно.

Зрелище было тихим – сквозь тройные стеклопакеты не проникал ни мороз, ни шум – и отчего-то печальным. Может, оттого, что нас так жестко надул Ефим Аркадьевич. Может, потому, что соскучилась по мамуле и Бориске.

А еще мне захотелось увидеть Игоря Игумнова. Если Бориска был ужасно милым и своим, то Игорек был совсем чужим и не вполне понятным. Но – что уж от себя-то скрывать – очень-очень притягательным.

– Бабуля, а ты как считаешь, сможем мы отомстить профессору? – спросила я уже прилегшую Веру Ивановну.

– Не сможем, – ответила Бабуля.

– Почему? – удивилась я. Бабуля не из тех, кто прогибается перед обстоятельствами.

– Нравится мне этот юноша, – ответила Вера Ивановна. – Похоже, ему можно доверить Надькины дела.

Короче, и тут облом.

Я не выдержала и тоже пошла спать.

Как выяснилось позже, это был не только последний наш вечер в старинном русском городе, но и последний спокойный вечер.

Ночью мне плохо спалось. Снилось, что я разбила китайскую вазу – подарок моего папы, которого я так ни разу после возвращения из Америки и не видела. Мама почему-то ею очень дорожила. Я задела ее ногой, и небольшая ваза разлетелась на несоразмерно крупные осколки, причем с чудовищным звоном. Я стала раздумывать над случившимся, и в этот момент меня разбудила Бабуля.

Мы умылись и пошли завтракать.

По пути стукнули в номер Береславского.

Вчера, так же стукнув, мы еще полчаса ждали его в ресторане.

Теперь же он вышел сразу, причем закутанный в свою пуховую куртку.

– А зачем вы оделись? – спросила я. Может, он сразу хочет нас бросить? Я бы уже ничему не удивилась.

– У меня в номере прохладно, – ответил профессор.

И хотя он попытался закрыть дверь перед самым моим носом, я успела увидеть капитально раздолбанное окно. Вот, значит, почему мне снился сон про вазу – стены между номерами очень тонкие и звукопроницаемые.

– Муравьиный Папка? – спросила Бабуля.

– Не знаю, – мрачно ответил Ефим Аркадьевич.

В ресторан можно было пройти по теплому стеклянному переходу, но Береславский вдруг остановился и стал всматриваться во двор. Потом вдруг взрычал и рванул на улицу.

Мы с Бабулей выскочили за ним.

«Ягуар» стоял прямо на ободах: похоже, ночные гости пробили все четыре шины.

И – о ужас! – в капоте зияла небольшая дыра с рваными краями. Хищная серебристая кошка – гордость Ефима Аркадьевича, – выдранная с корнем, валялась здесь же, перед колесами автомобиля.

– Муравьиный Папка, – теперь уже без вопросительной интонации сказала Бабуля. Вариантов не было: двор охранялся ЧОПом, и войти сюда мог только тот, кого пустят.

– Пошли завтракать, – наконец сказал Береславский. Он как-то разом успокоился, и, как выяснилось, происшествие никоим образом не сказалось на его аппетите.

– Может, нам не следует уезжать? – спросила Бабуля.

Мне не понравилось, что она так быстро сдала позиции. Почему мы должны спрашивать чьего-то разрешения?

– Следует, – ответил наш босс. – Пока все идет по плану. И не нужно его нарушать.

– А не опасно вам оставаться одному?

– Никакой опасности. Хотели бы убить, убили бы. Но они явно хотят общаться.

– Вам кажется, это общение? – уточнила я.

– Это первая часть их предложения, – любезно пояснил мой препод. – Я хочу выслушать вторую.

Береславский лично вызвал такси и отвез нас на вокзал. И даже помахал нам ручкой, когда поезд тронулся.

– Бабуль, не зря мы уехали? – спросила я.

– Ему лучше знать, – спокойно ответила Бабуля.

Мне даже обидно стало. Похоже, у Веры Ивановны Семеновой появился новый кумир. Но ее спокойствие понемногу передалось и мне.

И я уставилась в окно, на деревья, так чудесно и так опасно преображенные ледяным ливнем.

Глава 11

Береславский

6 декабря 2010 года. Приволжск

Перед тем как окончательно покинуть гостиницу, Ефим еще раз внимательно осмотрел обесчещенный автомобиль.

Поднял со снега серебристую кошку, выдранную из капота, – ее так никто и не спер, ЧОПовцы бдительно следили за двором. Сюда явно могли зайти только те, кто здесь жил. Либо кого нельзя задерживать.

Осмотрел колеса. Ремонту они не подлежали: зимнюю «липучку» даже не прокололи, а просто пробили боковую поверхность чем-то вроде «фомки».

Береславский как будто подсчитывал убытки. И одновременно напитывался гневом и яростью, которые частенько заменяли ему отсутствующую природную отвагу.

В принципе, случившееся не стало для него сюрпризом.

…«Хвост» он заметил еще в первую ночь, после того как они покинули гостеприимное придорожное кафе. В темноте все фары одинаковые, но когда Береславский свернул заправиться, темный «Форд-Мондео» не преминул сделать то же самое.

Это не было подозрительным.

Не было бы.

Однако колонка, у которой остановился Ефим, не сработала. И он потерял минут пять на то, чтобы передвинуть машину и предупредить оператора заправки.

«Мондео» не уехал. Значит, подождал.

Еще километров через сорок Ефим остановился у очередного кафе, так как дамы захотели в туалет. «Форд» остановился тоже. И снова двинулся в путь, как только «Ягуар» вышел на трассу.

Теперь все стало ясно окончательно.

Поэтому утром следующего дня он пользовался своим автомобилем очень специфически: демонстративно отвез на нем дам в музей, зашел с ними внутрь, сдал с рук на руки приятелю-экскурсоводу, после чего покинул здание через один из служебных выходов. Пешком.

Центр города был действительно небольшим, поэтому поначалу даже кругловская «шаха» не потребовалась. Профессор без помощи авто – впервые за многие годы бизнеса – попал вчера аж на три деловые встречи.

Первая – и, возможно, самая важная – с Виктором Петровичем Шевелевым. В рыночной, холодной и прокуренной, пельменной. С высокими, на длинной центральной ноге-подставке, столиками, на которых стояли густо парящие тарелки. А едоки были в основном краснолицые и крепко проспиртованные. Береславский уже не помнил, когда последний раз посещал такое заведение. А Шевелев, возможно, и вообще не посещал.

Уж очень у него был породистый вид. Волевое лицо с тонкими, но жесткими чертами. Офицерские усики под прямым дворянским носом. Наверное, и личная отвага имелась – Ефим знал, что этот опытный хирург успел поработать в Центре медицины катастроф и имел в послужном списке несколько командировок в места стихийных бедствий.

Так что Виктор Петрович Шевелев трусом, несомненно, не был. Но разговаривал с Ефимом Аркадьевичем более чем осторожно. Да и то предварительно внимательно изучив письмо от друга Береславского, седого московского доктора.

– У нас тут, знаете ли, условия не столичные, – полуоправдываясь, пояснил Шевелев. – Это в Москве можно порвать с одними и примкнуть к другим. А здесь – вертикаль в чистом виде. Раз – и безработный. А у меня дочка только что родила. И жена – инвалид.

– Я понимаю, – мягко сказал Береславский. – И не думайте, пожалуйста, что мне самому нравятся приключения. Все надо сделать максимально естественно, по возможности ни с кем не ссорясь.

– Как это вы себе представляете – «не ссорясь»? – ухмыльнулся Виктор Петрович. – На кону – четыреста миллионов рублей. Тринадцать миллионов баксов. И – не ссорясь?

– Почему четыреста? – не понял профессор. – Я слышал про двести пятьдесят.

– Губернатору выделили еще сто пятьдесят, – мрачно сказал Шевелев. – Из госрезерва.

– Это здорово, – обрадовался Береславский. – У вас тут и в самом деле медицина цивилизуется.

– Ага, – разозлился Виктор Петрович. – Цивилизуется. Всю европейскую помойку сюда свезут. По моим оценкам, в откат три четверти уйдет. А то и четыре пятых.

Сказал – и тут же пожалел о сказанном. Но видно, наболело.

– Три четверти – это подло, – спокойно сказал Береславский. – От пяти до десяти процентов – нормальный маркетинг. Но тоже сумма приличная. С новыми-то условиями. Нам с вами точно хватит.

– Боюсь, так хватит, что и не встанешь, – явно желал завершить опасный разговор Шевелев.

– Я не меньше вашего боюсь, – честно сознался Ефим Аркадьевич.

– Вот и отлично. Здесь не только должности можно лишиться, – Виктор Петрович уже начал застегивать дубленку.

– Еще три минутки, пожалуйста, – мягко остановил его профессор. – Изменение бюджета вызовет отмену предыдущего тендера?

– Обязательно. Команда уже прошла. В конце недели все появится на сайте областного правительства.

– А следующий тендер когда будет объявлен? На новую сумму.

– Нам дали три недели на проработку.

– Кто пишет условия?

– Мы, но… – замялся Шевелев.

– Под диктовку, – договорил за него Береславский. – Кто диктует?

– Некто Калинин. Артем Денисович, – видно было, что Шевелев уже жалеет о столь далеко зашедшем диалоге.

– Откуда он?

– Москвич. «Росмедспецпоставка».

– Ваши подчиненные согласны с условиями тендера?

– Все возмущены, – Шевелев низко нагнул побагровевшее лицо. – Нам же здесь жить. Но что от нас зависит?

– Многое, – не согласился профессор. – Пара-тройка малозаметных технических условий в тендер – и протащить абсолютное говно станет гораздо сложнее.

Все, что Ефим услышал, он аккуратно записал в блокнотик.

– Значит, давайте так, – подытожил Береславский. – Первое: вы лично ни в чем не участвуете. Второе: тексты, пришедшие от Артема Денисовича, должны сначала попасть к нам. Мы посоветуем, что и как добавить, чтобы не подставлять ваших спецов и облегчить жизнь нашим. Третье: в случае удачи на маркетинг уйдет не более десяти процентов. Клеркам – разработчикам тендера заплатим за риск. И не менее трети вам. Если уволят – хватит на небольшую клинику.

– А если убьют? – криво усмехнулся Шевелев.

– Смотри пункт первый, – улыбнулся Береславский. – Убивать не за что. Вы лично – не при делах.

Расстались с Шевелевым, договорившись о следующей встрече. В Пскове. Подальше от бдительного губернаторского ока. Договорились и о спецсвязи. Так что не столь уж и далек был Ефим Аркадьевич Береславский от истины, когда представлял себе поездку в древний русский город как поход нелегала на вражескую территорию.

Даже из заведения выходили по одному. Но это уже не только из-за конспирации. Просто Ефим Аркадьевич не смог покинуть забегаловку, не доев вкуснейших пельменей. Причем как своих, так и шевелевских – Виктор Петрович до еды так и не дотронулся.

Перед второй встречей пришлось немножко погулять – беседа с начальником областного департамента здравоохранения закончилась быстрее, чем планировал Береславский. Ефим даже не ожидал, что прогулка вызовет столько удовольствия: городской центр за последние сто лет практически не изменился. Немцы сюда, слава богу, не дошли. А у своих не дошли руки – в одной Москве сколько всего надо было взорвать и разрушить.

Вот так город и устоял, весь старый надволжский район – в двух– и трехэтажных домишках. Много было совсем древних построек: первый этаж – каменный, оштукатуренный, как правило, оттенком охры, второй – бревенчатый. На таких домиках особо странно смотрелась неоновая и светодиодная реклама. Странно, но не ужасно, отметил про себя Береславский. Даже, наоборот, придавая старинному городу некое эклектическое очарование.

Наконец – предварительно, как Штирлиц, оглядевшись – он зашел в небольшое рекламное агентство. Его хозяин – один из давних Ефимовых знакомцев – уехал в Москву, разрешив Береславскому воспользоваться комнатой переговоров. Отсутствие приятеля тоже было на руку: Ефим вовсе не хотел притягивать неприятности на головы друзей.

Павел Александрович Скоробогатов – начальник департамента по связям с общественностью – уже пришел, разговаривал с заместителем директора. Кое-что его департамент тут постоянно заказывал, так что и визит Павла Александровича был вполне оправдан.

Ефим Аркадьевич с почти юным Скоробогатовым лично знаком не был, но, во-первых, и к нему имелось рекомендательное письмо от общего знакомого, а во-вторых, до отъезда в Англию Павел Александрович – а тогда просто Пашка – изучал рекламу по учебнику Береславского. Словом, представление друг о друге они имели.

– Ну что, поприжали вас тут? – улыбнулся профессор.

– А что, где-то еще не прижали? – улыбнулся в ответ оксфордский питомец.

Они отлично понимали друг друга. И что, несомненно, радовало профессора, текущее худосочное состояние российской политической жизни, когда парламент вновь стал «не местом для дискуссий», не приводило ни одного из них в сопливое уныние, часто свойственное творческой интеллигенции.

Хотя по совершенно разным причинам.

Перешагнувший «полтинник» Береславский даже на собственной памяти видел зажимы куда жестче. Не говоря о пережитом его родителями и дедами. Кроме того, он верил в старую истину, что пройденные трагедии могут повториться лишь фарсом.

А его молодой собеседник был – как злобно ругались в пятидесятые – почти что космополитом. Павел, разумеется, любил родину, но, стань она совсем непригодной для нормальной жизни – он, с его образованием и языками, легко бы устроился в любой другой европейской стране.

– Оппозиции вообще не осталось? – поинтересовался Береславский.

– Только кухонная, – подтвердил собеседник.

«Эх, Россия. Хотели как лучше – сделали как всегда», – мысленно повторил бессмертные черномырдинские слова Ефим Аркадьевич.

Ну почему любая власть начинает с уничтожения оппозиции? Ведь все учились в институтах, не кухарки давно у государственного руля. И все знают про необходимость сдержек и противовесов. Иначе говоря, отрицательной обратной связи, без которой устойчиво и стабильно не работает ни один механизм – от унитаза до государства.

Все всё знают и понимают. Но как дорвутся до руля – тут же башмаками отпихивают прочих желающих порулить. Несколько лет или даже десятилетий постоянно увеличивающейся «стабильности», после чего – сметающий прежних рулевых шторм. Причем хорошо, если не кровавый. И круг замкнулся.

Ефим, разумеется, не питал иллюзий относительно западной демократии. Но даже она, усеченная и не всегда последовательная, в смысле эффективности государственного менеджмента была бы несравнимо лучше наших «сильных рук», периодически вылезающих на политическую поверхность.

Чертовски прав был Черчилль, сказав, что демократия – отвратительный метод социального устройства, однако лучший из всех имеющихся.

– Меня интересует медицинский тендер, – взял быка за рога профессор. – Нельзя ли как-то сделать эту проблему публичной?

– Нельзя, – снова улыбнулся чиновник, отвечающий за связь власти с обществом. – Независимых газет осталось… – Он прикинул в уме и закончил: – Одна. И та второй месяц не выходит. Хотя главред способен на риск.

– Почему не выходит?

– Сначала – за нарушение правил пожарной безопасности. Потом – налоговые проверки и арест счета.

– Но лицензия не отобрана? Журналисты остались? Если бы деньги появились, номер бы вышел?

– Думаю, да, – после паузы ответил Скоробогатов. – И распространить бы помогли. Этим тендером многие недовольны. Даже, – поправился он, – «недовольны» – не то слово. Понимаете, и прежние власти воровали. Но мы же в большинстве своем сами здесь живем. Поэтому деньги в основном тратились на местные нужды. А сейчас такое ощущение, что пришли татаро-монголы. Назначили мытаря-губера, он собрал дань, выволок в офшор, себе и хозяевам, а дальше хоть трава не расти.

– Значит, номер выпустить можно, – пропустив мимо ушей политические банальности, черканул в блокнотике Ефим Аркадьевич. – Очень хорошо, если вовремя. Теперь, если разрешите, совсем прямой вопрос.

– Пожалуйста, – улыбнулся приветливый Скоробогатов.

– Вы могли бы оповещать меня обо всем, что происходит по тендеру? Я бы мог заплатить за это – в случае победы, конечно, – порядка ста тысяч евро. Плюс область получила бы современное оборудование и медикаменты.

– Я мог бы и бесплатно оповещать. У меня папа лесом пол-Европы снабжает. А мама – бывший главврач центральной больницы. Ее с почетом сняли, потому что через нее туфта бы не прошла. Но, думаю, Синегоров мне не слишком доверяет. Так что ищите дополнительные источники информации.

Они еще поболтали на животрепещущие темы, договорились о безопасном обмене информацией, и Павел покинул агентство. Ефим посмотрел на него в окно. Молодой, подтянутый, умный и образованный. Конечно, любит власть и тянется к ней. Но если дотянется – не худший для страны случай. По крайней мере, офшорным татаро-монголом парень не станет точно.

После агентства состоялась последняя на вчера пешая встреча.

Собеседником профессора на этот раз был средних лет азербайджанец. Выход на него Ефим Аркадьевич получил через своего друга – московского высокопоставленного мента. Разумеется, перспективный молодой полковник, почти генерал, лично этого азербайджанца не знал. Но его приволжские милицейские друзья, сильно невзлюбившие чужака – начальника ГУВД, с удовольствием передали конец ниточки, через которую можно будет нагадить неприятному генералу.

По предварительной ориентировке, азербайджанец держал ВИП-ресторацию, куда частенько заезжал Василий Геннадьевич Сухов. И куда (что для Ефима было более важно) наведывался сам губернатор. В этой же записке значилось, что азербайджанец не любил своих высокопоставленных гостей, причем не любил сильно, о чем пару раз пробалтывался в окружении соплеменников.

Леон – так звали владельца заведения – встретился с Ефимом в задней комнате азербайджанского кафе. Разумеется, не своего.

Он очень волновался, и Береславский понимал, что его собеседник пока не решил, что лучше: говорить или молчать. Профессор не торопил, с удовольствием прихлебывая горячий чай из маленького грушевидного стаканчика-армуду.

– Я даже не знаю, что сказать, – наконец начал Леон. Его и без того блестящие глаза просто сверкали. – Наверное, лучше ничего не говорить.

– Вы же знаете, кто меня прислал? – мягко начал Ефим.

Тот молча кивнул.

– Приезжие уедут. Они даже жилья здесь не купили. А вы тут уже семнадцать лет. Пятнадцать как женаты.

«Ага, – отметил Береславский непроизвольный всплеск эмоций на словах про жену. – Вот где собака порылась».

Но спокойно продолжил:

– У вас замечательные мальчишки.

– Да, это так, – оживился Леон. – Старший победил на городской олимпиаде по математике. В физтех без экзаменов на следующий год. Младший, правда, только в школу пошел.

– И по-русски они говорят куда лучше, чем по-азербайджански, – гнул свою линию профессор.

– Это так, – повторил Леон. – Обратно в Нахичевань не свезешь. Да и Карина не поедет.

– Так не логичнее ли, чтобы чужаки свалили, а вы остались? – закинул удочку Ефим. – Опять же вторая половина ресторана тоже станет вашей. Не станут же они отслеживать малый бизнес из Москвы или Лондона?

Лицо Леона прямо-таки отражало игру страстей.

– Дело не в деньгах, – наконец сказал он. И вновь умолк.

– Послушайте, Леон, – мягко сказал Береславский, дотронувшись до его руки. – Я даю вам слово мужчины, что неприятная информация останется у меня. Да она и мне не нужна. Мне нужен компромат на всю эту компашку, чтобы держать их на цепи. Думаю, оно и вам бы пригодилось.

– Еще как, – стиснул кулаки Леон.

И не выдержал, сказал-таки:

– У этой твари б…ей красивых – как собак нерезаных. Так ему надо к замужней женщине лезть!

– Может, вам кажется? – Ефиму было бы лучше иметь под рукой взбешенного Леона, но мужик переживал так жестоко, что Береславскому стало просто его жалко.

– Не кажется, – вытерев глаза большим, поросшим черным волосом кулаком, сказал Леон. – Уже три раза приезжал. Это то, что я знаю. Каринка сама не своя ходит, по ночам плачет, на работу идти боится. А я ему улыбаться должен.

– Кому, Сухову? – уточнил Ефим.

– Синегорову, – коротко ответил Леон.

Он положил подбородок на свои кулаки и некоторое время молчал.

– Я не боюсь его, – наконец сказал Леон. – И ружье у меня есть. Разом можно все кончить. Но кто позаботится о мальчишках? О Карине? Я ее больше себя люблю. И в Нахичевани на мне семь человек. А не дай бог родня узнает. Ни мне, ни Каринке жизни не будет. В общем, тупик.

– А по-моему, выход есть, – убежденно сказал Ефим. – И это точно не ружье.

– Какой? – Глаза Леона засветились недоверием и надеждой.

– Действие первое. Отправляешь жену на лечение в санаторий. Срочно. И подальше куда-нибудь. В связи с неврологическим заболеванием. На два заезда. Действие второе. Устанавливаем в зоне, где паны развлекаются, маленькое такое оборудование.

– И до конца жизни в тюрьме? – вяло спросил Леон. – У них все схвачено. Нет уж, лучше тогда ружье.

– Не лучше, – мягко поправил Ефим. – К оборудованию ты отношения иметь не будешь. И Карина тоже.

– А кто будет?

– На кафе совершат налет. Гастролеры. Не местные. Украдут чего-нибудь. Список можешь сам составить. Тебе, кстати, синяк поставят и свяжут. Их потом точно не найдут.

– Почему? У Сухова людей много.

– Потому что не местные. Потому что краденым не торгуют. Потому что больше никаких преступлений в городе не совершат.

– А дальше что?

– Дальше Синегорову будет не до тебя и не до твоей жены. Нам нужно продержаться два-три месяца. Думаешь, только ты его ненавидишь? И эти записи будут лишь одним из камешков на его политическом надгробье.

Леон надолго задумался.

– Ладно, – наконец сказал он. – Только я его потом все равно достану.

– Не раньше, чем он покинет государственную должность, – охладил Леона Ефим. – А то получится, как говаривал Солженицын, бодание теленка с дубом.

– Я подожду, – согласился Леон.

После чего собеседники скрепили договор крепким рукопожатием и договорились о каналах связи.

Ефим вышел из кафе со смешанным чувством. Его-то собственное рыльце – насчет чужих жен – тоже было в пушку. Но долго сердиться на самого себя профессор не умел и, поразмышляв, отпустил себе грехи. Он-то ведь никого не заставлял страдать.

Или все-таки заставлял?

Затем ему понадобилась кругловская машина, потому что ехать пришлось без малого семьдесят километров, да еще прихватив с собой стройного молодого человека с серыми умными глазами. Человек этот только что приехал на поезде, привез привет от полковника, который таки стал позавчера генералом. И еще привез чемоданчик хитрых технических приспособлений.

Ефим завтра уедет, а он останется. И в отличие от Ефима, новоиспеченного генерала интересует не секс-компромат на верхушку областного правительства, а темы их неофициальных ресторанных совещаний.

За семьдесят километров, в ничем не примечательном поселке, произошла встреча с двумя другими мужчинами с не столь умными глазами. Но и задачи у них попроще: вырвать замок, дать в глаз Леону и связать его. Ничего не взять из ограбленного заведения и свалить. Получив за работу много больше, чем получили бы от барыг за сбыт ворованного. Эти парни уже были не от генерала и вообще не от ментов. Их выделил Ефиму Аркадьевичу Круглов. И, похоже, они отнеслись к просьбе Круглова с большим пиететом.

Так что вроде бы все пока складывалось.

Береславский даже успел вернуться в город, когда спектакль в театре еще не закончился. И мило побеседовал с брошенными им дамами.

А вот сегодня с утра сразу начались страсти.

Но если вчера Ефим Аркадьевич был тайным резидентом антигубернаторского заговора, то сегодня он собирался стать публичной личностью и познакомиться с оппонентами воочию.

Правда, слегка опасаясь этого знакомства. Уж слишком нехорошая репутация была у его визави. И слишком большие бабки стояли на чужом кону.

Глава 12

Вичка, Игорь Игумнов

6 декабря 2010 года. Приволжск – Москва

Поезд был синий снаружи и светло-коричневый внутри. И очень быстрый. Через пять часов полуполета нам было обещано прибытие в столицу.

А еще – очень удобный. Самолетные кресла – можно и сидеть, и почти лежать. По проходу все время что-нибудь разносят: то газеты, то книги, то еду. Но мне больше всего хотелось просто сидеть и смотреть в окно. В такое огроменное окно видно, конечно, несравнимо больше, чем в автомобильное.

Однако в автопутешествии есть своя прелесть. Наверное, меня Ефим Аркадьевич заразил – он объездил за рулем если не весь мир, то его половину точно. Мой препод абсолютно верно определил главное преимущество автотуриста – полную свободу. Хочешь – едешь быстро. Хочешь – медленно. Или вообще остановишься и разглядываешь пейзаж. Встретил прикольное название деревеньки – свернул и рассмотрел в деталях.

Вон мы сейчас пронеслись мимо симпатичного замерзшего и заснеженного озера, эффектно обрамленного бело-зелеными елями. Я бы тут на часок задержалась, пофоткала, по бережку походила. Больше и не надо, но час я бы провела здесь с большим удовольствием. Ан нет. На все туристские радости наш экспресс отвел мне максимум секунд двадцать. И умчался прочь.

Я смотрю на соседнее кресло.

Бабуля, деликатно уступив мне местечко у окна, не стала терять времени даром и благородно задремала. Благородно – это значит спинка все равно прямая, лицо спокойное и никаких неинтеллигентных звуков типа сопения или, не дай бог, храпа. Да, Бабуля – это мой наглядный пример для подражания. Точнее, мой ненаглядный пример. Только бы жила она у нас подольше: как вспомню про ее восемьдесят три – сосет под ложечкой.

…Время в пути прошло незаметно, и вскоре нас встретила суета столичного вокзала. Шурик, мамин водитель, уже ждал на перроне, как всегда вертя на пальце автомобильные ключи. Привычка у него такая. Раз пять уже брелок ломал. Но все равно вертит.

Я сдала ему Бабулю и наши вещички, а сама направилась на метро к Игорю Игумнову. Мы созвонились, точнее, сэсэмэсились, когда я еще была в поезде.

По-хорошему надо было бы сначала с Бориской встретиться – он тут такие чудеса вытворял, наше недвижимое имущество спасая. Да и вообще я по его рыжей поросячьей физиономии соскучилась.

Но поехала все же к Игорю. По двум причинам: хотела застать его на работе. И еще потому, что Ефим Аркадьевич выказал интерес к профессиональным возможностям Игумнова.

Хотя на самом деле важнее всего третья: Игорек меня очень-очень заинтересовал. Он весь – противоположность Бориске. Взгляд умный (не поросячий, из-под рыжих ресниц), фигура стройная, одежда не самая дорогая, но очень модная.

В нем все было изысканно, даже как он шарф носил – Бориска никогда б так не сумел. Если моего Савченко очень красиво одеть – все равно будет ощущение, что перед тобой красиво одетый шлимазл.

Шлимазл – это Бабулино слово, точнее, еврейское. У нее подруга была закадычная, тоже доктор, – Дора Исааковна. Вот от нее нахваталась.

Очень, кстати, точное слово. Шлимазл – это не дурак. И, избави бог, не подлец. Это просто такой человек, у которого руки – в любом деле, кроме главного, – крюки. Который не очень обращает внимание на внешние условности. Или совсем не обращает. И который никогда ни при каких обстоятельствах не станет гордостью приличной тусовки или секс-символом.

Шлимазл – он и есть шлимазл, даже если он абсолютный кумир своих детей, мамы и бабушки или автор теории относительности.

Вот как Бориска: абсолютный кумир моей мамы и Бабули, но шлимазл.

Игумнов ждал меня в офисе.

Офис тоже был правильный: не слишком большой, зато в бизнес-центре в километре от Кремля. Все строго. Доминантные цвета – серый и палевый.

Его компания снимает документальные фильмы для федеральных каналов. Такие полуполитические. И, надо думать, полузаказные. Это и заинтересовало Береславского. Он предположил, что у ворюги-губера должны быть враги и конкуренты. Вряд ли они лучше и чище Синегорова. Но если их аккуратно вычислить – и предоставить убойный компромат, – то враги нашего врага могут сослужить хорошую службу.

Вот это я и должна была очень аккуратно выяснить у Игорька – я так поняла, что он, несмотря на возраст, человек в компании не последний.

– Привет, Вичка! – По-моему, Игумнов обрадовался моему приходу. Пустяк, а приятно.

– Привет, Игорек!

Он меня слегка приобнял, дотронувшись щекой до моей щеки – «чмоки-чмоки» в наименее вульгарном варианте. От Игумнова исходил приятный запах дорогого парфюма.

– Решила заняться практической журналистикой?

– Пора уже. Все-таки четвертый курс. Ты сам-то когда начал?

– С первого. Но у меня выбора не было.

Это я тоже знала. Игорек приехал покорять Москву из какого-то глухого сибирского городишки. Без кредитной карточки и не на «Бентли». Что, на мой взгляд, лишь добавляло ему баллов, если бы некое независимое жюри выставляло оценки за резистентность и адаптивность к окружающей среде.

Разумеется, самый трудный период столичной жизни у Игоря Игумнова позади. Сейчас он прилично зарабатывает и, что важно, не тратится на жилье. Он сам мне рассказывал, как умело выждал момент и в разгар кризиса купил по дешевке однушку. Совсем маленькую, зато на Тверской. Это в их среде немалого стоит.

Точнее, в нашей среде. Я ведь, по всей видимости, тоже стану одним из участников данного социума.

– Решила заняться журналистскими расследованиями? – улыбнулся Игумнов.

– Не совсем. Скорее, ближе к пиар-сопровождению бизнес-проекта.

– Давай рассказывай.

Я рассказала. Все – в соответствии с инструкциями, полученными от Ефима Аркадьевича. Суть, сумму – полпроцента от суммы выигранного тендера лично Игумнову, – сроки. Не назвала только фамилии и регион.

Что он не преминул подметить.

– Ты же понимаешь, такие материалы сами по себе в эфир не попадают, – как маленькой, объяснил Игорь. – Так что начинать надо с фамилий. Выясним, насколько они наездопригодны.

Так и выразился Игорь Александрович, «наездопригодны». Неологизм эпохи выстроенной властной вертикали.

– О`кей, – сказала я. – Выясняйте, только побыстрее. И с ценой вопроса тоже.

После чего назвала Игорю имена основных фигурантов: Синегорова и Сухова.

– А кто платит за банкет? – поинтересовался Игумнов.

Эту тему мы тоже с Береславским предварительно обсудили. Я ответила, снова – как учили:

– Там видно будет. Может, наша сторона. А может, наоборот, нам заплатят: за предоставленную информацию. В любом случае ты внакладе не останешься.

– Ты тоже, – улыбнулся Игумнов. – Чувствуется достойная школа.

У меня было ощущение, что мы с ним играем в чернушном кино про прожженных пиарменов. Это было прикольно и как-то очень по-взрослому.

После того как Игорь все занес в свой мини-комп, с деловыми вопросами было окончено.

– Пойдешь со мной в «Лимон»? – спросил Игумнов, назвав местечко, куда просто так точно не попасть.

– Пойду, – согласилась я.

Для учебы было уже поздно, для возвращения домой – рано.

Слегка царапнула совесть, что, связавшись с клубом, не встречусь сегодня с Бориской. Но сама себе же и ответила: знакомства, которые могут завязаться в таком месте, сегодня важнее, чем беспредметная встреча со старым друганом.

До клуба добирались по пробкам, зато на новеньком ярко-желтом «Мини Купере». Машинка была хороша, но по московской заснеженной дорожке трясло в ней не по-детски.

– Сколько ж она стоит? – поинтересовалась я. Мне тоже давно собирались купить автомобиль, однако кризис отодвинул все планы.

– В этой комплектации, – подчеркнул Игумнов, – полтора миллиона. Без страховки, – добавил он.

– Ни фига себе! – не сдержалась я. – За эти деньги можно купить полноразмерный корейский джип.

– Вот когда у тебя будут дети, будешь возить их на дачу на полноразмерном корейском джипе, – улыбнулся Игорь, ловко и точно управляя своим желтым болидом. – Если, конечно, ты выйдешь замуж за лоха, который не сможет купить тебе Mercedes GL.

Спасибо. Все очень конкретно объяснил.

Я, обиженная, замолчала.

Игорь первым протянул руку. В прямом смысле слова. Взял мою ладонь и слегка сжал.

– Не дуйся. Я не думаю, что ты выйдешь замуж за неперспективного парня. Слишком умна. И внешние данные – что надо.

Это несколько исправило мое настроение.

Хотя лучше бы он, вместо упоминания внешних данных (еще бы про экстерьер сказал), просто назвал меня красивой. Каковой я и являюсь.

У входа в клуб было пустовато: все серьезные «пассажиры» появлялись позже. Поэтому мы смогли поставить машинку не на дорогущий подземный паркинг, а сверху, убив трех зайцев сразу: бесплатно, близко от входа и наглядно для окружающих – в этом месте марка твоего автомобиля имела значение.

Мы вошли в клуб. Здесь не стояла рама металлоискателя, но вместо обычных туполобых охранников работали явно умелые и умные парни. Они проверили документы Игоря, внимательно посмотрели на меня и пропустили нас внутрь. По еле уловимым признакам я поняла, что хотя Игоря сюда пускают, но «пассажиром» он пока, несмотря на свой супер-«Купер», не является.

Внутри не было никакой особой роскоши. Концерт гитариста из Португалии в малом зале должен был начаться через час, в нашем зале в центре были пустые столики, хотя на многих столиках по периметру – частично прикрытых настоящими лимонными деревьями – стояли аккуратные таблички с одним-единственным словом: «Reserved».

– Здесь еще есть кабинеты, – сообщил Игорь. – Очень дорого, очень круто и абсолютно безопасно в плане прослушки. Но расписаны надолго вперед.

– Ты в них был? – поинтересовалась я.

– Нет, – честно ответил мой кавалер. – Но буду.

В этом я не сомневалась. С его умом, терпением и целеустремленностью Игорек может стать «пассажиром» гораздо раньше, чем думают окружающие. Ну что ж, молодец.

Мы присели за свободный столик.

Меню нам не принесли, что меня удивило. Игумнов объяснил: постоянные клиенты и так знают – выбор блюд достоен, но не слишком велик. Вкусы «пассажиров» точно известны официантам. А случайных клиентов здесь, во-первых, немного, а во-вторых, для них имеется штендер с написанным на нем мелом ассортиментом. Дойдут, не развалятся.

Что ж, логично. Хотя и без намека на демократию, равенство и братство.

Я постеснялась спросить о ценах и решила не подставлять Игорька, заказав лишь чай, пирожное и грейпфрутовый фреш.

– Ты не жмись, – прочитал мои мысли Игумнов. – Здесь цены очень разумные. Они ж не на еде зарабатывают.

«А на чем?» – хотела спросить я. Но не спросила. И по совету Игоря дозаказала обычный стейк. Как он объяснил, в меню так и значилось: «Стейк обычный».

Он и оказался вполне обычным. На вид. Потому что я, вообще-то не обжора, смела его в три минуты, и лишь врожденная скромность помешала мне повторить заказ. Зато прочие ингредиенты моего ужина, памятуя о стейке, я решила растянуть на весь вечер.

Музыка играла негромкая и милая. Что-то вроде мелодичного попсо-джаза. Мы с Игорьком обсуждали профессиональные темы – кто из ведущих журналистов, продюсеров и пиар-чиновников сколько стоит и с кем делится.

А вот и они появились.

Первым пришел обозреватель центрального канала, известный своими скандальными фильмами-разоблачениями. Когда их смотришь, ощущаешь чувство гордости за бесстрашие этого журналиста и ненависть к осуждаемым им негодяям.

У массового зрителя мысли на этом и заканчиваются. У более искушенного возникают вопросы. Например, почему про вышеозначенного негодяя фильм сделан и показан только сейчас? Ведь негодяйствует он уже более десятка лет. Или почему про его непосредственного руководителя, и, соответственно, не меньшего негодяя, не сказано ничего? У еще более внимательных зрителей возникают еще более неприятные вопросы. Почему столь жестко начатая кампания убийственной критики вдруг, словно по мановению волшебной палочки, внезапно прекращена? И ладно бы негодяи убили-таки бесстрашного журналиста. Или не убили, а просто выгнали. Так нет, работает, как и раньше. Только теперь мочит других, следующих в неведомом списке. А про этого изображает фигуру умолчания.

Если на этих наблюдениях не остановиться, то можно заметить некоторую миграцию подобных бесстрашных журналистов во власть и изредка обратно.

Поразмышляла на эту тему, и мне уже гораздо меньше хочется заниматься пиар-сопровождением бизнес-проектов. Хотя в данном конкретном случае, касающемся лично моей мамули, сделаю все, что смогу.

Потом в зал зашли еще несколько известных журналистов.

Один из них мне даже нравится. Почти мой кумир.

Во-первых, он талантлив. Его гнев столь гневен, а язвительность столь язвительна – да еще этот чарующий баритон, – что даже внимания не хочется обращать на некоторые логические несоответствия.

Во-вторых, он этически стерилен. Я не знаю другого примера, когда один и тот же журналист-киллер мочит попеременно то одну, то другую сторону конфликта. И при этом, как говорится, – ни в одном глазу.

Для меня он если не образец для подражания, то, по крайней мере, образец идеального бескомплексного журналюги.

Стоп. Стоп. Стоп!

Это же мой будущий мир. Может, не так он и ужасен, если туда с такой силой стремятся? Нам ведь доходчиво объяснил препод Береславский, чем хороша свободная журналистика. Тем, что каждый журналист по отдельности может быть совершеннейшим подлецом. Но когда масс-медиа конкурируют за читателя, это месиво подлецов выполняет благороднейшую задачу: они, сами не вычищая авгиевы конюшни, дают обществу возможность взглянуть, что в этих конюшнях творится.

Правда, здесь ключевое слово «свободная». Или, что то же самое, «конкурируют». Если эти термины полностью освободить от их смысла, то подлецы от журналистики остаются просто подлецами. Общественной пользы они в этом случае уже не приносят.

Мы изредка, но беседуем с Бориской на эти темы. Он считает меня карбонарием и отговаривает от революций. А я и не революционерка. Я всем честно говорю, что меня вполне устраивает текущая жизнь. Только нужно знать ее правила и стараться им по мере возможности следовать.

И вот здесь у нас с Бориской расхождения. Мой спокойный поросенок Савченко согласен, что эпоху не выбирают. И что сегодняшняя действительность – не худший период в жизни страны. Но он считает, что в любой исторический период порядочный человек должен уметь не вляпаться в дерьмо. Типа я к этому, в смысле вляпаться, морально готова, а он – чистюля. Все это было бы смешно, если б в наших спорах Бабуля активно не поддерживала Бориску. Обидно, понимаешь. Это ж все-таки моя Бабуля, а не Борискина.

Позиция Игорька по затронутым вопросам – нейтрально-профессиональная. Схожая с моей. А еще мне нравится его целеустремленность. Не удивлюсь, увидев его через какое-то время директором канала, а то и более крупным чиновником. Уж очень он умен, неконфликтен и трудоспособен. Это я еще умолчала про элегантность и парфюм.

Мимо нас то и дело проплывают знакомые лица. Я пока их не знаю лично, но часто вижу в «ящике». Ближе к ночи потянулись политики и звезды эстрады. Хотя, как сказал Игумнов, настоящие «пассажиры» лицами не хлопочут, лишняя популярность им не нужна.

В общем, нравилось мне тут всё. От еды до музыки, от публики до витающего в воздухе ощущения эксклюзива и исключительности. Или это одно и то же? Но ведь на самом деле витает!

– Игорек, а мы еще сюда придем? – нагло поинтересовалась я.

– Запросто, – легко согласился он.

– Когда, завтра? – Я тоже умею брать бычка за рога.

– Нет, – честно отвечает он. – У меня пропуск на понедельник и среду.

– Что, у всех пропуск только на определенный день?

– Нет, – смеется Игорек. – У некоторых – на любой день недели, а также на любой час дня и ночи.

– Ты еще не волшебник, – подытожила я.

– Но учусь активно, – парировал он.

Потом он подвез меня на своем желтом автомобильчике до моего дома. По дороге я Игорька сильно обидела: назвала рычащий движком «Мини Купер» «мини-пукером». Безобидная игра слов, а человек расстроился.

Пришлось дать ему не только завладеть моей ладонью, но и подержать свою на моей коленке. А вот когда он захотел продвинуться дальше, то есть выше, таможня сказала «нет».

Вообще-то Игорек мне нравится. И я сама стремлюсь к продолжению наших наметившихся отношений. Но что-то меня тормознуло. От меня не зависящее. Может, неловкость перед поросенком? Или я еще не готова к переходу в мир акул? Даже таких симпатичных и обходительных.

Поэтому прощались мы так же, как и встретились: не губы в губы, а щечкой к щечке. Игумнов – молодец: почуял сегодняшнюю бесперспективность и ничего не форсировал. Сделал вид, что всем удовлетворен, помахал мне ручкой и скрылся на своем «пукере», остались только дымок от сожженного бензина и эхо от рыка мотора в моих ушах.

Ну вот, соприкоснулась я с долгожданным миром богатства и успеха. Теперь можно и домой, поспать немножко. Из-за новой работенки я слегка отстала в институте. А Береславский на зачете не сделает мне скидку из принципа. Скорее наоборот, добавит гирьку, взвешивая мои недоработки.

Так что завтра будет нелегкий, однако обычный студенческий день: без злобных губернаторов, нахальных союзников и публичных лиц, проплывающих мимо твоего VIP-столика.

Глава 13

Губернатор и Береславский

6 декабря 2010 года. Приволжск

Люди Муравьиного Папки не заставили себя ждать. И начали свою партию как-то жестковато.

Они взяли Ефима, когда тот зашел в автосервис узнать насчет замены колес. Взяли в прямом смысле слова: под обе руки, довольно больно их вывернув. Портфель сразу шлепнулся на грязный бетонный пол.

Профессор сначала решил поорать: во-первых, чтобы привлечь внимание, во-вторых, потому что реально испугался. Но потом понял, что и задержавшие его – в форме, и в машину его усаживают раскрашенную, милицейскую. Не то чтобы данное обстоятельство успокоило – оборотней в погонах на просторах родины достаточно, – но когда тебя воруют официально, вряд ли кто из прохожих станет влезать. Хотя (это он уже в милицейском «бобике» додумал) если процесс пойдет, не меняя направления, то народ не только окончательно разъединится с правоохранителями, но и начнет им противостоять. А вот такое развитие уже по-настоящему опасно: Береславский хорошо помнит, что начинают революции романтики, а пользуются ее плодами негодяи.

Привезли Ефима Аркадьевича и в самом деле не в какие-нибудь тайные застенки, а в обычное отделение милиции. Это его несколько успокоило.

Пинком помогли высвободить неспортивное тело из салона и таким же образом, слегка подгоняя, доставили в «обезьянник».

С остановкой у стола дежурного, где у Береславского изъяли оба мобильных телефона, часы и ремень. Требовали также шнурки из ботинок, но суперленивый профессор давно уже не носил обуви, которую каждый раз надо завязывать и развязывать.

Тут, в отделении, испуг прошел окончательно.

Потому что драка началась. И еще потому, что включился некий наблюдатель, оценивающий поведение профессора как бы со стороны. Береславский сразу почувствовал себя актером жанра «экшн» и даже стал себе больше нравиться. Хотя с его склонностью к эгоизму и самолюбованию термин «больше» – малоприменим.

– Я требую адвоката, – строго, но без угрозы произнес Ефим Аркадьевич.

– Щ-щас будет тебе адвокат, – ответил ему дежурный. И показал большой, в рыжих волосах, кулачище.

«Хорошо. Не надо адвоката», – про себя согласился с дежурным профессор и присел на деревянную лавку. На этой же лавке сидела, сильно накренясь, размалеванная и очень пьяная баба лет тридцати пяти. А прямо на полу валялся мужик, то ли избитый, то ли травмированный – все лицо в крови. Но в любом случае нетрезвый. Несмотря на холод, на мужике оказались только брюки и майка, обнажавшая богато разрисованное тело. Это был настоящий бродяга, получивший свои наколки не в тату-салонах, а в тюрьмах и на зонах. И не как украшения, а как знаки отличия – в подобных вещах Ефим Аркадьевич по старой памяти (детство прошло за сто первым километром) еще разбирался. Береславский не к месту подумал, что, если проклинаемая всеми милиция вдруг в одночасье исчезнет, улицы быстро заполонят подобные граждане. И за помощью обратиться уже будет не к кому.

Он приготовился было к острому разговору с предполагаемыми противниками, но те все не появлялись.

Прошло полчаса.

Потом час.

Потом еще два.

Пьяную женщину сильно вырвало, и ей сразу стало легче.

Береславскому – нет, хотя он начинал понимать тактику оппонентов.

Потом зашевелился зэк на полу. Он явно очухался и потребовал телефон. Профессор испугался, что сейчас блатного начнут воспитывать огромным рыжим кулаком, но дежурный дал блатному мобильник. Через полчаса за ним приехали такие же «синие» ребята, забрали своего трезвеющего товарища, вытерли запекшуюся кровь с его лица. И самым открытым образом дали денег дежурному старлею.

Потом выпустили пьяную даму, которая к этому времени стала практически самоходной.

Ефим с полчаса посидел в одиночестве, после чего к нему затарили сразу трех агрессивных, возбужденных подростков.

– Дядя, дай закурить! – тут же подвалил один.

Профессор успел было подумать, что ему сейчас устроят физические проблемы, как старлей приказал пацанам отвалить от мужика. Те немедленно послушались.

Настроение профессора снова поднялось. Значит, до крайностей решили не доводить. Очень правильное решение.

В принципе сидение в «обезьяннике» его не слишком напрягало. С физической точки зрения, он не успел устать от неудобной скамьи. С моральной – его никак не задевали удивленные взгляды цивильных посетителей отделения. В России от тюрьмы да от сумы… А если среди них окажется кто-то знакомый – еще лучше.

Только к четырем часам – солнце уже клонилось к закату – в отделении началась движуха. Все зашевелилось, появились сразу три офицера, уборщица второй раз за день продраила полы.

Едут, решил Береславский. И если логика не подводит, то по его душу.

Логика не подвела.

Заключенный профессор не видел подъехавшего милицейского «Мерседеса», но по вытянувшимся в струнку сотрудникам понял, что статный мужик в штатской одежде – именно тот, кого ждали.

Однако долгожданный посланец Муравьиного Папки… спокойно, даже не удостоив его взглядом, прошел мимо клетки с задержанными и удалился куда-то по коридору. Ефим и лица разглядеть не успел.

Впрочем, на допрос Ефима Аркадьевича все-таки вызвали.

Выполнив все процессуальные банальности, офицер приступил к сути проблемы.

Она удивила.

Конечно, Береславский помнил, как позавчера вечером его остановили на въездном пикете ДПС. Провели в домик с казенным запахом, записали номера машины и данные техпаспорта. Поскольку в итоге решительно ничего не предъявили, Ефим подумал, что это обычная проверка, сколь рутинная, столь же и бестолковая.

Оказалось – нет.

И теперь он с удивлением и интересом читал рапорт инспектора ДПС капитана Сердюкова А.П. о нетрезвом водителе Береславском Е.А., который наотрез отказался проходить медицинское освидетельствование и в грубой форме, оскорбляя инспекторов, требовал адвоката, которому лично, с разрешения милиционера, и позвонил.

Далее инспектор признавал свою вину в следующем: пока ждали адвоката и пока офицер занимался другими нарушителями, водитель Береславский Е.А., забрав лежавшие на столе документы, фактически совершил побег с места задержания, сел в свой автомобиль и уехал. Его уход не был замечен сразу, а погоня, по случаю плохой погоды и темного времени суток, могла бы привести к нежелательным последствиям.

– Нехорошо, Ефим Аркадьевич, – укорил его милиционер.

– И в самом деле нехорошо, – согласился Береславский.

Хотя не так уж и нехорошо.

Максимум, что ему грозит, лишение прав и, возможно, задержание. Но все – жизненно неопасно, да и друзья в Москве долго ждать не станут.

– Что ж вы уехали-то? Сильно пьяны были?

– Молодой человек, – задушевно спросил профессор, – вы участник или реально не в курсе? Просто чтоб я знал, надо ли расходовать слова.

– Участник – чего? – не понял следак.

– Спектакля, – охотно пояснил Ефим. – Дело в том, что меня действительно останавливали на том пикете. Но ничего не предъявили. Это раз.

Два: я последний раз пил, – тут Береславский даже задумался, – примерно две недели назад. Так что выветрилось однозначно. И три: в машине сидели еще два человека, которые, конечно же, подтвердят мою абсолютную трезвость.

– Ох, все так говорят, – вздохнул офицер. – Либо совсем не виноват и деньги предлагает. Либо чуть-чуть виноват, и тоже с деньгами.

– Я не предлагаю, – внес ясность Ефим Аркадьевич, так и не поняв, в доле следователь или его используют втемную. – И подписывать всю эту ложь не стану.

– Как скажете, – согласился милиционер. И стал что-то муторно писать на большого формата листах.

В этот момент и зашел в комнату сиятельный чиновник.

– Выйдите, – приказал он подчиненному.

Тот исчез, как испарился.

«Все-таки в доле», – почему-то сделал вывод профессор.

Мужчина сел за стол с противоположной стороны и стал читать написанное милиционером.

– Да, неловко как-то получилось, – наконец сказал он.

– Выглядит как раз ловко, – не согласился Ефим. – С первого взгляда. Но при ближайшем рассмотрении – действительно не комильфо.

– А вы в курсе, что вас по этой статье можно арестовать? – улыбнулся собеседник.

– Арестовать у нас можно любого. И по любой статье, – улыбнулся в ответ профессор. – Например, подложить патрон или наркоту. Или – за фабрикацию дел с использованием служебного положения. Масса вариантов.

Чиновник с улыбкой слушал насчет наркоты и патрона. Улыбка сошла на словах про фабрикацию дел.

– Вы угрожаете? – спросил он.

– Упаси бог! – Береславский, в отличие от собеседника, улыбаться не перестал. – Как это жалкий университетский профессор, он же пьяница-водитель, – и вдруг станет угрожать генералу Сухову, начальнику ГУВД целой области. Нонсенс, однако.

Ефим легко срисовал Василия Геннадьевича, потому что еще перед поездкой внимательно исследовал областной сайт.

Общение с Ефимом Аркадьевичем нравилось Сухову все меньше. Генерал изначально не был сторонником жестких шагов – на этом настоял Синегоров. Основываясь, правда, на данных, подготовленных людьми Сухова. Из них следовало, что Береславский – просто ловкий малый, мелкий бизнесмен, решивший одним махом срубить много-много бабла. Физического ущерба ему причинять, конечно, нельзя – вони может получиться немерено. Но проверить на испуг сам бог велел.

Теперь же Василий Геннадьевич своими глазами видел, что его оппонент как-то недостаточно пугается. Разумеется, если разок в рыло дать – начнется другой разговор. Но с профессорскими рылами обоюдоострые истории могут образоваться. Поэтому Сухов только подбирался к какому-то решению.

– А ведь в неловком положении оказались вы, а не я, Василий Геннадьевич, – подытожил профессор.

– Это почему вы так решили? – заинтересовался Сухов.

– Меж двух огней попали, – объяснил Ефим. – Отпустить меня – Синегоров обидится. Не отпустить – вы же фигура двойного подчинения. А я – не мальчик с улицы. За мной тоже люди. В том числе – из вашего ведомства. Так что – в любом случае подстава.

– И что же вы посоветуете? – доброжелательно спросил генерал. Нет, он не испугался. На такой работе, как у Сухова, пугаться пришлось бы ежедневно. Но резон в словах профессора, несомненно, присутствовал.

– Я советую организовать мою встречу с Синегоровым, – ответил Береславский. – Типа, вы меня здорово напугали, и я хочу поискать компромисса с главным.

– Вряд ли он захочет с вами встречаться, – покачал головой Сухов. – Не обижайтесь, но не тот уровень.

– Самый тот уровень, – усмехнулся Ефим Аркадьевич. И, уже не улыбаясь, тоном, позаимствованным у незабвенного подполковника Ивлева, закончил: – Передайте Михаилу Ивановичу, только дословно: если он не хочет просрать медицинский тендер, пусть переговорит со мной. И чем скорее, тем дешевле.

– Что? – не понял последней фразы генерал.

– Тем дешевле, – терпеливо повторил профессор. И откинулся на стуле, давая понять, что аудиенция закончена.

Василий Геннадьевич замер в замешательстве. Потом достал телефон и вышел из кабинета.

Еще через три часа – Синегоров все же помариновал его в пустом зале ресторана – он таки встретился с руководителем региона. Предварительно дополнительно обысканный и освобожденный даже от флешек.

– Ну, чем решили меня напугать? – Тон приветливый, а слова неприятные.

– Опять вы за свое, – утомился профессор. – Кто вас решил пугать? Это вы меня с утра пытаетесь напугать.

– Давайте ближе к делу, – жестко сказал Синегоров.

– Давайте, – согласился Береславский.

И выложил карты. Разумеется, только те, которые считал нужным.

– Можно я открытым текстом? – спросил Береславский Михаила Ивановича.

– Валяйте, – кивнул губернатор.

– В регион впаривают старье с четырехкратным откатом. В тендере из четырех фирм три – аффилированные. Прикрытие операции – безупречное, как со стороны Минздрава, так и со стороны силовых ведомств. Ничего сделать нельзя.

– Надеюсь, вы не про наш регион, – усмехнулся Синегоров. – К сожалению, таким схемам трудно что-либо противопоставить.

– Ничего нельзя противопоставить. Все по закону. Но четвертую фирму все равно надо из конкурса убирать. Причем максимально нежно. Потому что она, опять же по закону, может поднять очень много шума. Особенно если дама попадется упертая. Результата, скорее всего, не будет – тендера ей при любом раскладе не выиграть. Но при грамотном пиар-вбросе – а, поверьте, у нас хорошие специалисты – выигравшая сторона может сильно пострадать. И знаете почему?

– Почему? – Синегоров уже не улыбался.

– Потому что пиленые деньги невозможно раздать всем. Их просто не хватит на всех. Более того, они уже заранее распределены. Значит, все равно кто-то будет некормленый. Счетная палата, менты, чекисты, администрация президента, Минфин – мало ли кто. Всех не накормишь, а повод для того, чтобы навести в регионе порядок, свой порядок, вполне может нарисоваться.

– И что вы предлагаете? – мрачно спросил губернатор.

– Я предлагаю вывести четвертую фирму из игры. Причем максимально мягким способом.

– Каким же?

– Отзывом тендерной заявки. С подписью руководителя фирмы.

– Хороший способ, – согласился Михаил Иванович. – Только беседа наша сейчас пишется, а то, что вы мне предложили, уже не на лишение прав тянет.

– Да бросьте вы, право, – Береславский и впрямь устал. – Вам эта запись попу пожжет сильней, чем мне. Так что уничтожьте, пока чего не вышло.

– Что вы хотите взамен? – с плохо скрываемой яростью спросил губернатор.

– Сейчас перечислю, – профессор сосредоточился. – Первое – новую зимнюю резину на все четыре колеса. Без шипов, только «липучку». С монтажом. Я ключ отдам. Второе: шестьсот евро на кошку…

– Какую еще кошку? – не выдержал Синегоров. У него начала сильно болеть голова.

– На капот. Которую оторвали. И еще две тысячи – на ремонт и покраску. Или сами сделайте.

– Теперь все? – Профессор явно раздражал губернатора.

– Нет, конечно. Еще сто тысяч евро за суть соглашения. Пятьдесят тысяч сразу, пятьдесят – на следующий день после официального отзыва тендерной заявки.

– Вы охамели, – только и сказал Синегоров.

– Полтора процента от стоимости тендера, – обиженно покачал головой Береславский. – Незначительные накладные расходы. Разве это хамство? – Ефим Аркадьевич намеренно назвал старую цену тендера. Ведь новую он теоретически знать еще не мог.

За столиком повисло молчание.

– Я устал, – наконец сказал профессор. – Если да – деньги на бочку, машину в ремонт, и в ночь я уезжаю. Могу даже на пикете отметиться. В трубочку дыхнуть.

– А если нет? – с явной угрозой спросил губернатор.

– Тогда везите меня в СИЗО или что там еще у вас. И будем, как дети, мериться пиписьками.

– И вы надеетесь после подобных измерений выжить?

– А вы надеетесь после грядущих скандалов усидеть в своем кресле? Можно подумать, на него больше нет желающих.

– А вы – та еще штучка, – после долгой, мучительно долгой для Береславского паузы сказал Синегоров. – Вы же свою клиентку с потрохами продали. Или вы с ней поделитесь?

– Это уже мои проблемы, – улыбнулся Ефим Аркадьевич. – У вас что, своих мало?

Еще через три часа – стрелки подбирались к двенадцати – голодный, но довольный Береславский мчался в ночь, с каждой секундой отдаляясь от такого красивого и такого негостеприимного города. Голодный, потому что не рискнул оставить свое авто без присмотра в сервисе. Довольный, потому что четыре тугих, полных пачки пятитысячных чудесно угнездились во внутренних карманах его пиджака.

«А они все-таки патриоты, – расслабленно думал Ефим Аркадьевич. – Выдали деньги не в декларированных евро, а в родных российских».

Завтра предстояло объяснение с Надеждой Владимировной. Но она женщина умная, и гениальный план профессора вряд ли оставит ее равнодушной.

А пока что Береславский орлиным взором высматривал сквозь ночь неоновую вывеску круглосуточного кафе. Недавний узник, выпорхнувший из темницы, хотел немедленно восполнить хотя бы часть упущенных за день плотских удовольствий.

Глава 14

Береславский и Надежда

7 декабря 2010 года. Москва – Старая Купавна

Как следует выспавшись – и, конечно, плотно позавтракав, – Береславский созвонился с Надеждой Владимировной. Бизнесвумен была птичка ранняя, и то, что для профессора было утром, для Надежды было разгаром рабочего дня.

Ефим рассказал про результаты командировки: без деталей, скорее обозначая темы, чем их раскрывая. Он не думал, что Муравьиный Папка прослушивает его телефон. Но уж если влез в такой бизнес, то следует соблюдать правила «деловой гигиены». Мы же моем руки перед едой, не зная, какая бактерия села на ладонь: вредная или полезная. Просто моем руки перед едой.

Семенова выслушала без комментариев, хотя даже по молчанию Ефим понял, что ей не понравилась идея покинуть тендер. Но та же самая «деловая гигиена» заставила ее перенести подробную беседу на вечер. Встретиться договорились на даче Надежды Владимировны. Дачу только что отстоял от обледенения дружок Вички, но Надежде хотелось своими глазами убедиться, что там все в порядке. Да и перед Бориской было неудобно: он побывал там за время стихийного бедствия раз десять, а она, хозяйка, – ни одного.

Береславскому же было без разницы, куда ехать. По вечерней Москве так даже хуже: любой километр по времени его преодоления мог внезапно увеличиться и в десять, и в сто раз. Уж лучше за город. Там сорок километров почти всегда остаются сорока километрами.

До выезда, даже с большим запасом, времени оставалось достаточно, и потому Ефим Аркадьевич неторопливо занялся весьма приятным делом: подсчетом заработанных денег.

Он выгрузил из карманов пиджака столь радующее его сердце содержимое и положил на журнальный столик. Четыре пачки пятитысячных очень хорошо смотрелись на его поверхности: красно-коричневое сочетание в данном контексте не вызывало у профессора никаких отрицательных ассоциаций. Затем он отодвинул две пачки в сторону – все должно быть по-честному: это доля Надежды Владимировны. А «беоровские» две пачки снова разделил пополам.

«Каждому – по пачке», – немедленно родился приятный слоган.

Одну – себе, вторую – Сашке Орлову. И из этих денег – ни копейки никому не дадут. Сами все потратят, уничтожая в душе и мозгу зловещие следы затянувшегося финансового кризиса. Их жены уже и так ворчат: фирма – есть, зарплаты у сотрудников – есть, а денег в карманах ее учредителей – нет.

Нет, поездку определенно можно считать удачной. Дополнительно грело то обстоятельство, что высокопоставленное жулье должно было подогнать ему еще столько же сразу после отзыва тендерной заявки.

В комнату зашла Наталья.

– Откуда у тебя столько денег? – ужаснулась она вместо того, чтобы обрадоваться.

– Банк ограбил, – стандартно ответил обиженный профессор.

– Я серьезно, – не отставала жена.

– А что, банк ограбить – несерьезно? – не кололся Ефим. Но, увидев, что Наташка и в самом деле переживает, объяснил ей то, что считал возможным объяснить: – Я уговорил свою клиентку выйти из тендера. Это – отступные. Половина Семеновой, и по четверти нам с Сашкой.

– Слава богу! – сразу успокоилась Наташка. – Я так боялась этой твоей затеи. Никаких денег не нужно, лишь бы подальше от таких людей.

– Хорошо, – легко согласился Ефим. – Не нужно так не нужно. Значит, твоя шубка отменяется, а я куплю себе цифровую «лейку» со сменным объективом.

Наташка сделала вид, что ей без разницы. Но, конечно, ей было не без разницы: фотоаппарат или шубка. Да Ефиму и самому в кайф тратить деньги на свою женщину. Так что «лейка» подождет, тем более что снимает Береславский сейчас гораздо реже, чем раньше.

– Ладно, вернусь от Семеновой – съездим за шубой. А хочешь – сама возьми деньги и купи.

– Нет уж, лучше с тобой, – отказалась Наталья. Ее шопинг действительно становился гораздо приятнее и результативнее, если рядом был Ефим. Наталья с трудом принимала решения, стараясь тратить деньги максимально рационально. Ефиму же все было по фигу. Более того, ему нравилось тратить широко и щедро. Он так честно и говорил: «Деньги жгут мне ляжку».

Так что если Береславский тратил деньги бесконтрольно, то, как правило, его покупки были не самые продуманные. Зато торговая сессия никогда не длилась долго.

Время еще оставалось, поэтому Ефим заскочил в «Беор». Там все шло как обычно. Еcли честно, рекламный бизнес давно уже не вызывал у Береславского прежнего энтузиазма. По большому счету, ему нравилось лишь общаться с людьми и придумывать бизнес-схемы. Нравилось создавать новые рекламные продукты. Ну и деньги зарабатывать, конечно. А все эти балансы, налоги, аренды, трудовые кодексы и прочие атрибуты частного бизнеса только напрягали и раздражали профессора. Он вдруг подумал, что дела типа сегодняшнего – напоминающие разовые, пусть и тщательно подготовленные, спецоперации – гораздо более привлекают его деятельную натуру, чем спокойный «линейный» бизнес.

«Может, бюро открыть? – уже всерьез подумал Ефим Аркадьевич. – По решению стандартных проблем нестандартными методами». И интересно, и денежно. Миллион, который они с Сашкой сейчас огребли, «Беор» даже до кризиса зарабатывал бы месяца два.

Правда, за все годы существования их рекламного агентства его директор ни разу не сидел в милицейском «обезьяннике». Хотя бухгалтер сидел, некстати вспомнил Ефим кошмарную историю десятилетней давности. И не в «обезьяннике», а в Лефортово.

Тем более если риск сесть все равно остается, то лучше заниматься тем, что интересней и прибыльней.

Кроме того, профессору было приятно чувствовать себя немножко Робинном Гудом. Он ведь не просто собирался – с риском для собственного здоровья, между прочим, – изъять серьезные деньги у объективно неприятных персон. Он при этом еще рассчитывал втрое, если не вчетверо, увеличить толику денег, реально истраченных на здоровье соотечественников. Так что моральные и материальные стимулы в новом бизнесе удачно аккумулировались «в одном флаконе».

Сашка деньгам обрадовался, но не удивился, чем сильно уязвил Береславского.

– Наконец-то до тебя дошло, что кризис – это надолго, – еще и укорил Орлов витающего в облаках партнера.

Но когда партнер узнал, откуда деньжата, то неожиданно повел себя наподобие Натальи.

– Не надо было с ними связываться, – сказал он. – Прорвемся и без этих денег, внешних долгов у нас нет.

– Испугался? – улыбнулся Ефим.

– Ты меня тогда вытащил, – гнул свое Сашка. – А как я тебя буду вытаскивать? Думаешь, простят? Ты же у них деньги тыришь.

– Это не их деньги, – подвел итог Береславский. – И я не тырю, а слегка восстанавливаю справедливость.

Разошлись оба недовольные: Береславский – тем, что его финансовый вклад в «Беор» не встречен аплодисментами; Сашка – потому, что радость от прихода неожиданного бабла сильно омрачалась неприятными предчувствиями.

Ефим спустился на улицу, к своему «Ягуару». С удовольствием оглядел зеленого, с металликом, красавца. Новая резина и блестящая кошка на капоте были не просто частью красивого авто – они были зримыми следами его замечательной победы в битве с сильными и нехорошими людьми.

Тут профессор подумал, что это только начало битвы. А он уже и пинков получил, и в кутузке посидел. Это наводило на неприятные размышления.

А кому они нужны, неприятные размышления?

Посему Ефим быстро залез на водительское место, с удовольствием потрогал честно заработанную пачку денег в нагрудном кармане и завел почти бесшумный, но очень мощный двигатель.

Кутузки-мутузки-пинки – это все, конечно, бытует в нашем несправедливом мире. Однако в данный момент не стоит думать о плохом: ведь он сидит в замечательном, пусть и не новом, авто, трогает пачку пятитысячных купюр и собирается до поездки к Семеновой посетить вкуснющий итальянский ресторан.

Ну и зачем в такой ситуации вспоминать о нехорошем?

В ресторане решил не объедаться: наверняка у Семеновой тоже будет что поесть. Заказал себе греческий салатик – здесь его делали фантастически вкусно – и пиццу «Маргариту». Никакого мяса, никакой кока-колы с ее сахаром и газами.

Потом заказал кока-колу. Но не пол-литра, а только ноль четыре.

Все принесли одновременно.

Вот ничего ж нет суперспециального в греческом салате! Но в иных ресторациях – это просто набор овощей и брынзы. А здесь – чудо, медленно, по мере разжевывания, тающее на языке. И Ефиму вовсе не хочется разбираться в физической основе чуда: что входит в соус, откуда привезены помидоры и тому подобное. Это все равно как объяснить суть фокуса: загадка исчезает вместе с вызванными ею впечатлениями.

Зато чудо становится еще чудеснее, если этот салатик заедать только что испеченной, чудовищно горячей «Маргаритой». О ней можно сказать то же, что и о салате. Тесто – обычное, разве что очень тонкое. Сыр – такой же в магазине продается, не говоря о томатной пасте. А все вместе – шикарная оправа к брильянту вышеописанного греческого салата.

И, наконец, хороший глоток сладкой и жгучей кока-колы делает картину гурманского улета Ефима Аркадьевича органолептически законченной и эстетически завершенной.

В общем, Береславский не остановился на одной порции, потребовав продолжения банкета, и отправился за город только через полтора часа, морально и физически переполненный.

Еще через полчаса его потянуло ко сну.

Он попытался подергать веками, пошлепать себя по щекам – желание вздремнуть не уходило. Опытный автопутешественник, профессор не стал искушать судьбу: нашел широкий заезд к автобусной остановке, проехал вперед как можно дальше, чтобы не мешать автобусным пассажирам, остановился и опустил до конца спинку водительского сиденья.

Двигатель выключать не стал. Климат-контроль тоже оставил – не лето все-таки. Зато запер центральным замком двери и стекла. В таком положении он чувствовал себя в полной безопасности: если даже злоумышленники покусятся на его жизнь и кошелек – для мощного старта ему понадобятся доли секунды.

Перед тем как погрузиться в сладкий сон, Ефим вдруг понял, что краем мозга все равно ждет гостей от Муравьиного Папки.

Ну и черт с ним. Будь что будет. А сейчас ему ужасно хочется спать.

Проснулся профессор лишь через полтора часа – свежий и бодрый, не то что по утрам. На встречу с Семеновой он уже опаздывал. Ну да ничего, подождет клиент. В конце концов, защищая ее интересы, Береславский почти что рисковал жизнью.

Он перезвонил Надежде Владимировне и легко соврал, сказав ей, что попал в чудовищную пробку. Вообще, пробки стали отличным оправданием для необязательных людей. И правильно: хоть что-то хорошее можно извлечь из совсем плохого.

Еще через полчаса он подъезжал к даче Семеновой. Был он здесь впервые, поэтому перед каждым поворотом сверялся с «легендой» – листочком бумажки с описанием дороги, который лишь чудом не потерял.

Вот и приехали.

Домик у Надежды Владимировны был явно неплохим, но и не слишком навороченным. Видимо заметив свет его фар, дама уже вышла открыть ворота – автоматики предусмотрено не было. Ефим заехал на крошечную стоянку, выключил двигатель и, повинуясь приглашающему жесту, зашел в дом.

Дача была рубленной из больших бревен. Добротная, но уже не очень современная. Изнутри – вагонка по моде девяностых, однако выбеленная специальной краской, оставляющей видимой фактуру дерева. Поэтому в большой комнате, куда, раздевшись в прихожей, попал профессор, было по-праздничному светло.

Надежда Владимировна, похоже, специально к встрече не готовилась – мягкий спортивный костюм, минимум макияжа, тапочки-чуни на ногах. Но выглядела все равно очень женственно: и фигуру сохранила в свои «за сорок», и лицо оставалось свежим. Хотя, как безжалостно отметил наблюдательный профессор, возраст маскировали лампы накаливания: дневной свет выделил бы начинающиеся изменения четче.

Он, пожалуй, впервые за время знакомства вдруг взглянул на нее как на женщину. Это было явно неправильно: Ефим Аркадьевич традиционно сильно отвлекался на такого рода эмоции, что, несомненно, мешало как производительности его труда, так и безмятежности его семейной жизни. Да и совесть потом давала о себе знать. Хотя с чем, с чем, а с собственной совестью в подобных случаях профессор договариваться научился.

Надежда Владимировна поймала его взгляд и улыбнулась. Но не одобрительно, а скорее сочувственно-понимающе. Она, в общем-то, предполагала, что ее новый соратник увлекается не только научными и бизнес-идеями – жизненный опыт подсказывал и излишне живой блеск Ефимовых глаз.

– Ну что, обсудим наши дела? – спросила Семенова, усаживаясь с ногами в широкое кресло.

Береславский усилием воли отвел взгляд от ее красиво округлившихся частей тела и приступил к докладу.

– Непубличную часть моих действий они, по-моему, прозевали, – начал он.

– А что вы там наделали? – поинтересовалась Надежда. – Вы не очень-то посвящаете меня в свои планы.

Ефим, не реагируя на упрек – он и не обещал посвящать ее во все свои планы, – пояснил: главное – пообщался с Шевелевым, получил обещание поучаствовать в составлении нового тендерного листа.

– Какого еще нового? – удивилась Семенова. – А со старым что?

– Это для всех большая тайна. Старый тендер будет отменен в связи с тем, что бюджет закупок увеличен на сто пятьдесят миллионов рублей.

– Ого, – оценила бизнесвумен. – Раньше была драчка, а теперь будет смертоубийство. А почему вы без моего ведома приняли решение выйти из тендера?

– Я же сказал, он все равно будет отменен. Значит, мы бы из него по-любому вышли. Только через неделю – бесплатно, а сейчас – за два миллиона, – самодовольно улыбнулся профессор. – И это только аванс.

Он выложил на стол две пачки пятитысячных купюр и, как герой плохого гангстерского фильма, произнес:

– Ваша доля.

– Та-ак, – сказала Семенова. До нее кое-что дошло, и, похоже, она стремительно переоценивала бизнес-способности своего партнера. – А наши друзья-соперники знают, что вы, то есть мы, выходим только из старого тендера?

– Откуда ж они это знают? – искренне удивился Ефим. – Вот когда подадим вторую заявку – тогда узнают.

– Ох-хо-хо, – только и произнесла Надежда Владимировна. – Не ожидала я от вас.

– Я сам не ожидал, – не стал скрывать Береславский. – Идея пришла в ходе беседы с Виктором Петровичем. И стала решением после отсидки в их ментовке. И еще – после порции пинков.

– Вас били? – ужаснулась Семенова.

– Не-а, – довольно улыбнулся профессор. – Только пару раз пнули. И погрозили кулаком, – добавил он, вспомнив здоровенного блондина-старлея.

– Давайте пока дальше, – сказала Ефимова работодательница. – К деньгам вернемся чуть позже. – Щедро вброшенные Береславским две пачки денег она так и оставила на столике.

– Дальше был Скоробогатов, – продолжил Ефим.

– Пиар-департамент, – уточнила Надежда, отлично знавшая диспозицию на поле боя.

– Точно, – подтвердил профессор. – Он не против нас и не очень труслив. Богат, относительно независим. Маму его, кстати, эти ворюги сильно обидели. Я рассчитывал на Павла, хотел через него задействовать местные СМИ, но, похоже, он не располагает ресурсом. Или почти не располагает.

Семенова молча кивнула, подтверждая расклад.

– Дальше был один мужичок, который, я надеюсь, поможет нам снять видео с губернатором в главной роли. В сауне.

– Вы не слишком усердствуете? – осторожно спросила Надежда Владимировна. – Вот с этим, – она показала на деньги, – мы уже вышли из стандартного бизнес-процесса. За скандал в СМИ или личный компромат к нам просто подошлют убийц. Вы это понимаете? – она внимательно смотрела в глаза Ефима Аркадьевича.

Но не увидела в них ни испуга, ни раскаяния.

– Надежда Владимировна, если б не наше усердие, – скромно заметил он (усердствовали-то лично Береславский и его друзья), – вы бы сейчас сидели в тюрьме, ваши сотрудники искали бы работу, а вашу фирму внесли бы в список банкротов. Вы это называете стандартным бизнес-процессом?

– Хорошо, давайте дальше. – Вот теперь обозначились морщинки в углах рта, впрочем, недостаточно явные, чтобы Ефим Аркадьевич перестал замечать другие части тела Надежды.

– Дальше были чисто технические действия, – скромно подытожил профессор.

– А откуда у вас все эти контакты, возможности, люди? – спросила Семенова. – Может, вы еще на какие-нибудь службы работаете?

Первую часть вопроса Береславский проигнорировал. На вторую ответил:

– Я работаю на себя, на свою семью и на своих друзей. На вас вот работаю, пока вы платите. На Родину тоже стараюсь, по мере сил – я ж не краду деньги у страны. Я ей их возвращаю. Еще вопросы будут?

Вопросов не было.

В комнате повисло молчание.

Надежда Владимировна о чем-то сосредоточенно думала. А Ефим просто расползся в кресле, получая кайф от тепла, покоя и запаха деревянного дома.

– Похоже, после вашего визита обратной дороги нет, – сказала наконец Семенова.

– Почему нет? – не согласился профессор. – Просто не подавайте второй заявки и живите спокойно. От фирмы отвязались. «Лимон» уже у вас, еще один, скорее всего, получите послезавтра. Нормальные отступные за все равно проигранный тендер. Так что я вас в драку не тащу.

– Вы советуете отступить? – Она вновь пристально посмотрела ему в глаза.

– Я советую отступить, – спокойно сказал Береславский.

Если Семенова способна сдать назад, то лучше пусть сделает это сейчас. Потом будет поздно.

– А сами бы отступили?

Ефим промолчал, врать не стал. К тому же до нее наверняка дошла информация о его ослином упрямстве.

– Ну, война так война, – резюмировала Надежда Владимировна. – По коням, Ефим Аркадьевич!

– Можно просто Ефим, – предложил Береславский. – И даже можно на «ты».

– Тогда просто Надя, – улыбнулась женщина. – Чаю хочешь?

– С удовольствием.

Она вышла на кухню, принесла все для чаепития. Около плиты, видно, согрелась и сняла куртку, оставшись в футболке с глубоким вырезом.

Вот в него-то и старался не смотреть профессор, когда она, согнувшись, наливала ему чай. Но, конечно, все равно смотрел.

Потом медленно пили чай с лимоном и трюфелями. И так же неспешно разговаривали, теперь уже не затрагивая рабочие темы. Зато затронули темку, обычно глубоко волнующую Ефима.

– Какие у тебя планы на вечер? – галантно осведомился Береславский.

– Никаких, – усмехнулась она, изящно поправив упавшую на глаза прядь.

– Может, куда-нибудь съездим, посидим? – сделал он осторожный заход.

– А разве здесь плохо? – улыбнулась Надежда.

– Хорошо, – не стал спорить Ефим. В самом деле, зачем куда-то уезжать с уединенной дачи, если что-то вдруг сложится?

– По-моему, ты меня не так понял, – мягко сказала женщина. – Вряд ли нам нужно менять стиль отношений. Это все усложнит.

– Что усложнит? – спросил Береславский. Его богатый жизненный опыт говорил об обратном. – Если кто-то кому-то добавит в жизнь немного радости, что в этом ужасного?

– Ужасного? – переспросила Надежда. – Ну, например, если жена узнает.

– Не узнает, – отверг предположение Береславский. Хотя мысль была неприятной. А вдруг Муравьиный Папка решит подложить Ефиму тот же сюрприз, что и он ему?

– Хорошо, пусть не узнает. А тебя совесть мучить не будет?

– Думаю, нет, – не стал лгать профессор.

– Ну, тогда слабым звеном остаюсь я, – грустновато сказала Надя.

– А твоя-то совесть при чем? Ты – свободная красивая женщина. Я – вполне совершеннолетний.

– Видишь ли, – спокойно объяснила Семенова. – Это неправда, что женщины могут легко относиться к сексу.

– Да ладно, – не поверил Ефим, опять-таки полагавшийся на богатый личный опыт.

– Я гарантирую, – без ударения, но убедительно сказала Надя. – Если женщина решает позволить это мужчине – за исключением, может, секс-тружениц, – значит, она на что-то надеется. Пусть даже и говорит обратное.

– То есть ты хочешь сказать, что отношения без будущего неприемлемы для женской натуры?

– Вот видишь, ты нашел точные слова. Без будущего – неприемлемы. Что бы она тебе ни говорила. Все равно, вступая в отношения, женщина планирует будущее с этим мужчиной. Или надеется на будущее. Или мечтает. Но слово «будущее» – ключевое. А поскольку у наших с тобой отношений будущего нет, я бы и не хотела начинать.

Они помолчали.

– Что ж, тебе решать, – наконец сказал Ефим. И неожиданно рассмеялся: – Но я же должен был хотя бы попробовать?

Надежда тоже улыбнулась.

– Мне приятно, что я еще могу вызывать подобные эмоции.

– Еще можешь, – искренне подтвердил Ефим.

Он встал и пошел в прихожую, одеваться.

Она вышла его проводить.

Он повернулся к ней что-то сказать и…

Электричество все-таки проскочило.

Ничего более не обсуждали. Просто мягкое женское тело вдруг оказалось в руках Береславского, а губы нашли губы. Потом, так и не разлепившись, пошли в комнату, к дивану. По пути Ефим с ходу погасил свет.

Поэтому никто ничего не видел. Все – на ощупь: мягкие, теплые плечи, упругая грудь, покорно раздвинувшиеся бедра.

Потом еще минут пять просто тихо лежали рядом.

– Все-таки усложнили, – наконец сказала Надежда. Она тихонько соскользнула с дивана и, не включая света, начала собирать разбросанные детали одежды.

– Ты только не переживай, – сказал Береславский.

– Постараюсь, – ответила Семенова.

И вдруг ойкнула:

– Господи, сюда же Вичка едет, ее мой водитель из театра встретил!

Ефим тут же показал класс, одевшись с такой скоростью, что любой старшина из учебки отметил бы в приказе. Чего-чего, а показаться голым своей студентке, да еще с ее мамой в постели, он был морально не готов.

Быстренько попрощались у ворот – и Ефим поехал в сторону дома. Пока порядочно не отъехал – в каждой встречной машине угадывал Вичку. Потом успокоился – они же с Семеновой встречались по делу. И, кроме того, не пойман – не вор.

Совесть встрепенулась уже на подъезде к дому. Однако тоже была заглушена двумя высококачественными аргументами.

Во-первых, он вновь собрался на войну. А военно-полевые романы всегда осуждались обществом менее строго, чем обычные.

Во-вторых, свою Наташку он никогда не бросит. И, кроме того, что-нибудь придумает для ее быстрого осчастливливания.

Благо деньги пусть и не ляжку, но жгли.

Глава 15

Вера Ивановна

12 декабря 2010 года. Москва

Уже несколько дней прошло с их зимнего путешествия, а Вера Ивановна все вспоминала о поездке. Чаще всего в ее памяти просто всплывали величавые ели по обочинам шоссе, с темно-зелеными, опущенными книзу, обледенелыми и заснеженными ветвями.

Потом внутренний взгляд перескакивал на старинные белостенные монастыри с синими куполами больших церквей, которыми так богат был этот город и которые с такой любовью демонстрировал им круглолицый, увлеченный историей экскурсовод.

Про Вичку Вера Ивановна тоже часто размышляла. Любимая, она же единственная, внучка оправдывала все ее надежды: талантливая, умная, добрая. Вот только бы ей научиться еще одной важной вещи: отличать внутренний свет от отраженного. Однако это сокровенное знание женщины получают, как правило, не из маминых или бабушкиных наставлений, а путем сколь многотрудным, столь и стандартным – на собственном, зачастую горьком опыте.

Про Береславского вспоминала нечасто, но с благодарностью: и за поездку, и прежде всего – за его помощь Надюшке. Семенову-старшую не смущало, что помогает он за конкретно оговоренное вознаграждение. Для нее важнее – что Ефим Аркадьевич не поменяет заказчика за бльшие деньги. Это четко читалось в живых глазах профессора, а в подобных вещах Вера Ивановна разбиралась безошибочно. Жаль, что он даже теоретически не сможет стать парой ее Надежде. Их несовместимость была для старой докторши очевидна.

Это тоже было больной темой. Уж очень сложно было найти мужчину, чья несовместимость с ее бизнес-дочерью была бы не очевидной. Вон ее бывший муж до сих пор не против воссоединиться с Надеждой. И не требует ничего, он вполне самодостаточен в своей Америке. Но Надюшку никогда не интересовали «неполноценные проекты» – ни в бизнесе, ни в дружбе, ни в семейной жизни. А поди найди в ее возрасте полноценный. Да еще когда три четверти суток голова занята совсем другим – и совсем не женским – делом.

Сама Вера Ивановна тоже была зациклена на работе, которую любила безмерно. Бросить медицину только ради семейной жизни, наверное, не смогла бы. Но за все долгое время жизни ее второй муж ни разу не остался без полноценного обеда. Если предстояло суточное дежурство – еду она просто готовила заранее.

Эта же, дочь родимая, не только про мужа забудет, но и себя саму не накормит.

Тут в дверь позвонили. Вера Ивановна встала и, тяжело ступая на правую ногу, пошла открывать.

Как и ожидалось, пришла Танечка Иванова, одна из девочек-вокалисток. «Бизнес» с услугами фониатра, придуманный внучкой, денег не приносил, однако в самом деле помогал Семеновой чувствовать себя полезной и востребованной.

– Садись, Танечка, – надев толстые очки, пригласила Вера Ивановна девушку.

Кабинет, конечно, получился доморощенный: небольшой столик, покрытый сверху белой марлей, с инструментами и часто используемыми препаратами. Рядом с ним – два стула, обращенные друг к другу: для доктора и пациента. И сбоку – торшер с гибкими держателями плафонов: если Вере Ивановне не хватало света от ее старомодного зеркальца, закрепленного на лбу поверх белого колпака, то она могла менять положение ламп.

Таня села и сразу раскрыла рот.

– А поговорить? – засмеялась Семенова. На самом-то деле старая докторша давно привыкла к подобному поведению постоянных пациентов: чего болтать зря, врач с такой квалификацией сам все сразу увидит и поймет.

– О чем поговорить? – испуганно переспросила Танечка.

– О том, что тебя волнует.

Реакция на простенький вопрос оказалась неожиданной и обескураживающей: Танечка громко и безудержно разревелась.

– Да что ты, девочка моя? – Даже многоопытная Вера Ивановна на мгновение растерялась. Потом обняла девчонку, дав ей возможность выплакаться – пусть не в жилетку, но в белый докторский халат.

Она очень тепло относилась к Танечке, как, впрочем, и ко всем остальным своим пациентам. Но к Татьяне – может, чуть теплее.

Девушка приехала покорять Москву, не имея ничего, кроме голоса. Она стойко переносила сопутствующие невзгоды, занималась чуть не круглыми сутками и делала большие успехи – Вера Ивановна не раз слышала о блестящем вокальном будущем этого сегодняшнего гадкого утенка. Однако сейчас в ней все же проглядывал утенок: сероватая кожа неприметного личика, зубки, не знавшие дорогих брекетов, и юбочка с блузкой, в которых она всегда приходила к врачу. Вера Ивановна готова была поспорить, что не только к врачу: смешной, хотя и именной, стипендии девчонки вряд ли хватило бы на что-то, кроме самого скромного пропитания.

Наревевшись, Танечка потихоньку успокоилась.

– Ну, так что все-таки случилось? – мягко спросила Семенова, ожидая со страхом услышать стандартную, но от этого не менее печальную повесть о несчастной любви и ее последствиях.

Все оказалось и проще, и сложнее.

Ничего с Танечкой не произошло.

Никаких там «любовей»: у Танюшки, как и у ее Надежды, на любовь просто не остается ни времени, ни сил – как физических, так и душевных. Вся любовь Танечки Ивановой – это музыка и Танечкино личное участие в ней. В жертву божеству принесено уже очень многое, и еще больше будет принесено.

Нет, Танечка не жалела о своем решении. Как можно жалеть о принятом решении – дышать? Но уже несколько месяцев ее мучают ночные кошмары. И все они так или иначе завязаны на одну тему. Танечке снится, что у нее болит горло.

Или что она выходит на экзамен по вокалу, а вместо голоса ее связки издают лишь хрип. Или что с ней заговаривает симпатичный парень в метро, а она не может ему ответить, потому что нечем. Она онемела.

Просыпаясь, Танечка каждый раз убеждает себя, что это просто глупый сон. Что сейчас она уедет в колледж, концертмейстер заиграет на фоно, и девочка вновь вернется в волшебный мир музыки. Вместе со своим хрустальным голоском.

Все так и происходило.

К вечеру студентка Иванова была уже очень уставшей, чуточку более умелой и вполне счастливой, несмотря на некоторое, постоянно сохранявшееся ощущение легкого голода. А вот спать просто страшно было ложиться: сон в самых разных вариациях возвращался вновь и вновь. Поэтому Танечка теперь занималась вокалом, пусть и вполголоса, даже по ночам.

Вера Ивановна задумалась.

Все сказанное было не совсем по ее части. Скорее это к психологу. Или даже к спокойному, не заманьяченному профессией психиатру, потому что навязчивые сомнения, да еще с некачественным ночным отдыхом, – это ясные признаки наступающей депрессии. И девочку вовсе не надо заклинать бесполезными соображениями типа «Возьми себя в руки». Ее надо лечить: психотерапией, а возможно, и фармацевтическими препаратами. Потому что депрессия – это болезнь. И болезнь опасная.

И все же депрессия депрессией, но Танечка пришла к фониатру. Причем именно сегодня, а не вчера или завтра.

– Смотри, Танюш, – дружелюбно начала Вера Ивановна. – С твоими плохими снами мы тоже поборемся. Есть у меня один хороший врач по этой части. Сын моей покойной подруги.

– Но у меня нет денег, – снова поникла юная вокалистка.

– Марик поможет без денег, – улыбнулась Семенова. – За билеты на твои концерты. Они же все равно когда-то состоятся.

– А так можно? – воспрянула будущая триумфаторша.

– С Мариком – можно.

Старая докторша говорила полную правду: по ее просьбе Марк Вениаминович Лазман[1] наверняка согласится лечить девчонку бесплатно. И на грядущие концерты придет точно: и он, и его жена Танечка Логинова – страшные меломаны. Так что для Марика это даже не благотворительность, а беспроигрышная инвестиция.

– Значит, с кошмарами твоими пока закончим, – закрыла тему Семенова и вернулась к собственной профессии. – Но ты ведь сегодня пришла ко мне не на сны жаловаться?

– У меня что-то… – Танечка на секунду замолкла, как будто с силами собиралась, – с горлом, – наконец сказала она.

– Что именно? – спросила Вера Ивановна. – Тебе больно глотать? Разговаривать? Ты не можешь брать верхние ноты? Что именно?

– Не знаю, Вера Ивановна, – снова чуть не расплакалась пациентка. – Что-то не так. А что – не знаю.

– Значит, боли нет?

– Нет.

– Все нотки берешь?

– Да.

– Но есть какой-то дискомфорт, который сложно определить?

– Да. Как будто чуть-чуть першит. Петь не мешает, но я постоянно об этом думаю.

– Ясно, – сказала Семенова-старшая, хотя ясно ей пока ничего не было. – Вот теперь раскрывай рот.

Девочка широко раскрыла рот и честно вытерпела все неприятные манипуляции: осмотр горла и особенно гортани с голосовыми связками никогда не доставлял удовольствия пациентам.

Сначала Вера Ивановна сильно насторожилась: связки, не будучи как-либо измененными или гиперемированными, явно не смыкались полностью. Она еще и еще раз внимательнейшим образом осматривала волновавшие ее области.

Танечка как могла помогала доктору, сама, через марлечку, удерживая пальцами в максимально вытянутом положении свой собственный язык.

У Семеновой понемногу отлегло от сердца. Все было идеально чистым: поверхности – розовые, никаких налетов и включений. На новообразования – ни намеков.

Она попросила девушку раздеться и внимательно осмотрела кожные покровы. Потом выслушала легкие и сердце. Потом положила будущую вокалистку на кушетку и простучала пальцами худенькую грудную клетку. На всякий случай – показалось, что увидала желтинки на склерах глаз, – определила границы печени.

Все определенно было в норме.

– Одевайся, деточка, – наконец сказала Вера Ивановна.

Она посидела, подумала. Еще раз посмотрела на девчонку.

Внутреннее чутье не выказывало никакого беспокойства. Семенова привыкла ему доверять.

– А сколько часов в день ты поешь? – вдруг осенило ее.

– Шесть-семь, – после некоторого раздумья ответила Танечка.

– А когда не спишь, ты же боишься теперь ложиться, чем занимаешься?

– Тем же. Только потише, чтоб соседи не жаловались.

– Ты просто перетрудила связки, – облегченно выдохнула Вера Ивановна. – На две недели я запрещаю тебе не только петь, но и по возможности разговаривать. И все пройдет.

– Вы уверены? – спросила Танечка. Она, разумеется, была страшно обрадована реабилитирующим диагнозом, но, похоже, вообще не представляла себе две недели без пения. Вере Ивановне даже показалось, что запрет на разговор Танечка вообще пропустила мимо ушей, как малозначащий.

– Абсолютно уверена, – подвела черту докторша. – Я, конечно, напишу сейчас тебе пару рекомендаций. В том числе с ингаляцией. Но если дашь связкам полноценный отдых – все пройдет само собой.

Она написала на листочке, как готовить раствор для ингалятора. Дала девушке пару пузырьков с ингредиентами и сам ингалятор – финансы Ивановой явно не предусматривали дополнительных затрат на лечение.

Потом позвонила Лазману по мобильному. Телефон был вне зоны обслуживания. Набрала номер клиники. У Марика, который вырос в прекрасного доктора, теперь была собственная клиника. Она располагалась довольно далеко за городом, но номер был обычный, московский.

– Клиника эмоциональных проблем, – ответил милый девичий голос. – Чем можем помочь?

Здорово придумал Марик! Вере Ивановне и самой туда захотелось – у кого из живущих на этой планете нет эмоциональных проблем?

– Мне хотелось бы поговорить с Мариком Лазманом. С Марком Вениаминовичем, – тут же поправилась она, не сразу вспомнив имя его отца, замечательного известного кардиолога: дружила-то Вера Ивановна с мамой Марика – Дорой Исааковной.

– А как вас представить? – поинтересовалась девушка.

– Вера Ивановна Семенова.

– Хорошо, – сказала представительница клиники. – Ваш телефон отразился, так что если Марк Вениаминович сможет – он вам перезвонит.

Следовало понимать: если захочет.

Вера Ивановна не обиделась. Наверное, слишком многие стремились пообщаться с известным психиатром, чье время не резиновое и к тому же дорого стоит.

Однако Марк перезвонил немедленно.

– Простите, пожалуйста, нашу девочку, – извинился он за сотрудницу. – Просто у нас тут небольшое совещание шло.

– Ну, так я попозже позвоню, Маркуся, – Вера Ивановна еще помнила, как держала новорожденного пацана на руках и как от того пахло чудесным, ни с чем не сравнимым детским запахом: молока и свежести. Кстати, Дора родила своего единственного и ненаглядного сыночка уже в солидном возрасте и всего страшно боялась. Так что в первый раз мыла Маркусю именно Вера Ивановна. И пеленать тоже учила она.

– Ни в коем случае. Я слушаю вас, тетя Вера.

Пустяк, а приятно.

Если бы богатый и продвинутый Марк не уделил ей внимания, она бы не обиделась. Хотя и удивилась бы. А вот уделил – и приятное тепло заполнило сердце.

– Маркусь, у моей пациентки есть проблемы по твоей специализации. Необоснованные страхи. По-моему, депрессивного свойства.

– Это по нашей части, – согласился Марк Вениаминович.

– Но у нее временные финансовые затруднения, – взяла быка за рога Семенова. – Еще лет на пять или десять.

– А что будет потом? – рассмеялся Марик.

Он всегда был необидчивым, добрым и легким на веселье. И не очень практичным. Шлимазл, как говорила его мама.

Хотя последнее качество, похоже, в прошлом. Иначе не стал бы хозяином собственной клиники. Жаль, Дорочка не дожила, порадовалась бы. И как мама, и как врач – сама была отменным ортопедом.

– Потом она станет великой певицей. И рассчитается с тобой билетами на свои концерты.

– Нормальная сделка, – оценил Марик. – Я согласен. Когда ждать?

– Ее фамилия Иванова. А зовут Танечка, как твою супругу. Я дам ей твой телефон, ладно?

– Конечно, Вера Ивановна. Я предупрежу секретаря. А вы-то сами как поживаете?

– Да неплохо, Марик. Чуть-чуть практикую. Чтобы твоим пациентом не стать. А то тебе ж неприятно будет увидеть Веру Ивановну с выраженной деменцией.

– Ну, это вам не грозит, – снова рассмеялся доктор. – Тренированный мозг к старческому слабоумию резистентен. Лучше приезжайте клинику посмотреть. Вам будет интересно. Можете с Надькой, или я могу за вами машину прислать.

– Принимаю приглашение с огромным удовольствием, – согласилась Семенова. – Я тебе позвоню, когда соберусь. – Ей и в самом деле было интересно, что там понастроил бывший болезненный, с капризами, но очень добрый мальчишка, а ныне отличный доктор и бизнесмен в одном лице.

– Ну, все слышала? – обратилась она к Тане, положив трубку.

– Спасибо вам, – поблагодарила девушка.

– Сегодня можешь спать спокойно, – уверенно сказала Вера Ивановна. – Сохранность твоего голоса я гарантирую. Ты мне-то веришь?

– Вам – верю, – согласилась Танечка.

«Ну и отлично», – подумала Семенова.

Конечно, девочка ей верит. А значит, пусть Вера Ивановна и не такой специалист в этой области, как Марик, но психотерапия уже начала свою благотворную деятельность. Возможно, Танюша сегодня впервые за долгие недели нормально выспится. А завтра поедет к Марку, и он уже поможет ей более профессионально.

Дверь за Танечкой захлопнулась, Вера Ивановна прибралась на своем столике и невесело задумалась.

Пациентов на сегодня она более не ожидала. Надюша – на работе, Вичка тоже где-то бегает. Читать не хотелось. Телевизор смотреть – тем более. Позвонить некому.

Оставалось только до возвращения девиц погрузиться в воспоминания. Это все же лучше, чем стать безнадежным пациентом доктора Лазмана. Да и жизнь ее вовсе не была такой, какую и вспомнить неприятно.

Второй муж у нее появился не скоро. Совсем не скоро.

Она развелась с первым вскоре после того, как потеряла еще не родившегося первенца. Потом вернулась из Казахстана в Москву. Не потому, что манил большой город – ей и там было хорошо, стала заведующим отделением в довольно большой больнице, прошла несколько курсов повышения квалификации. И уже почти смирилась с участью одинокой, хотя и молодой женщины.

Но тяжело заболел отец, пришлось возвращаться. Благо послевоенные строгости потихоньку отменились.

На этом месте воспоминаний Вере Ивановне всегда становилось не по себе. И не только потому, что ее обожаемого отца вскоре не стало. Прежде всего из-за Илюшки.

Ее любимый младший брат на тот момент уже закончил среднюю школу, получил профессию каменщика и работал на стройке. В институт или техникум, хоть имел удивительно светлую голову, пока идти не хотел – нужно было помогать семье: отец тяжко болел, а Вера еще не устроилась на работу. На его почти мальчишеские – восемнадцать лет – плечи легли все материальные заботы семьи.

Это не мешало ему оставаться спокойным и веселым.

Потом отец умер. Его оплакали и похоронили.

Потом нашла работу Вера: в странном учреждении, в Вешняках, где на первом этаже находилась поликлиника, а на верхних – стационар. Она пропадала там сутками: и дежурства внеплановые были, и в поликлинические дни после окончания приема все равно поднималась наверх, к прооперированным ею больным.

Теперь и она зарабатывала заметные деньги. Жизнь получалась тяжелая, но прекрасная, не хватало только живого папы. А так бы было полное счастье.

Только длилось оно недолго.

Илюшке пришла повестка в армию. Точнее, пока что на призывной медосмотр.

Он мог не служить. Не откосить, как сейчас модно. А именно не служить: у Илюшки было плоскостопие и шумы в сердце, правда, никак пока не проявляющиеся. Но брат попросил сестру, чтобы она помогла ему пройти медицинскую комиссию. Он считал себя не вправе не пойти на срочную службу. Не успел, по малолетству, на фронт – так хоть сейчас. Он стеснялся стать «белобилетником». Тем более что финансовые проблемы с Вериным трудоустройством в значительной степени были решены.

Мама была категорически против. Не положено в армию – значит, смирись с этим и живи на гражданке. Однако Илюшка так горячо упрашивал любимую сестренку, что та не выдержала – помогла, благо знакомые в районной военкоматовской комиссии имелись.

На проводах брат был очень веселый и все время благодарил Веру. Он был просто счастлив. Утром его проводили на призывной участок, и он радостно махал кепкой из-за забора друзьям, сестре и маме. В последний раз Вера видела его уже в грузовике, мелькнул буквально на мгновение.

И больше не видела ни разу.

Даже тела не прислали.

Только бумагу. «Погиб при исполнении воинского долга».

Потом, уже в постсоветское время, когда все начали рассекречивать, Вера Ивановна сопоставила даты и пришла к выводу, что ее брат стал жертвой испытания ядерного оружия. Потому и тела родственникам не отдали.

Так это или не так, но братишки у нее больше не было.

Мама никогда, ни разу, не упрекнула Веру за ту медкомиссию. Однако сама доктор Семенова ни на день, ни на час – а иногда ей казалось, что ни на минуту – не забывала своего «да», которое вмиг осчастливило Илюшку и, как позже выяснилось, осиротило их дом.

Потом была долгая, ничем эмоционально не окрашенная полоса.

Женщины понемногу приходили в себя, Вера работала, мама, так и не оправившись полностью, хлопотала по хозяйству.

Какие-то случайные знакомства с мужчинами у Веры были, но именно случайные, не завершавшиеся заметными чувствами или долгими отношениями.

Один, правда, ей понравился. Сын маминой подруги детства. Они жили в Одессе и каждое лето приглашали к себе. Мама так и не поехала, а Вера в один из своих отпусков все же съездила.

На пятнадцатой станции Большого Фонтана и в самом деле было чудесно. Домик небольшой, зато в саду – все, что душа пожелает. Прямо с дерева. Море – в десяти минутах ходьбы. И приняли ее прекрасно.

Вера Ивановна просто купалась в удовольствиях: море, солнце, фрукты, дружелюбные хозяева. А главное – покой. Как выяснилось, столь необходимый ей после бесконечных дежурств и операций. Даже боль от Илюшкиного ухода стала менее острой, менее надрывной.

Однако уехала на целую неделю раньше срока.

Выдумала несуществующий вызов на работу.

Причина – в сыне гостеприимной хозяйки. Звали его, как ее первого мужа – Володя. Может, поэтому он поначалу не сильно ей приглянулся. Однако время шло, и Владимир Сергеевич привлекал ее все больше и больше. Спокойный, мужественный. Заметно старше Веры, но чем-то неуловимо напоминавший ее юного брата. Наверное, надежностью и решимостью брать на свои плечи все заботы близких.

А когда точно поняла, что интерес взаимный, тут же взяла билеты в Москву. Потому что у Володи была жена-красавица. И маленький сын Петенька.

В следующий раз они встретились через год, когда Владимир Сергеевич приезжал в столицу в командировку и из экономии жил в их квартире.

Он был грустен и необычно хмур. Мама потом рассказывала, что семейная жизнь с женой-красавицей у него не очень-то сложилась. Женщина слишком многим нравилась, и не всем безответно.

Вера же с Владимиром старалась не общаться, потому что…

Ну, в общем, потому же, из-за чего раньше срока покинула райский уголок на Большом Фонтане.

А потом – вскоре после отъезда Володи в Одессу – Вера попала под машину.

И машин-то в конце пятидесятых на улице почти не было. А вот пьяные водители грузовиков уже, к несчастью, были.

Веру Ивановну всю изломало-изуродовало. Коллеги из института Склифосовского – где, кстати, тоже было много знакомых – собирали ее буквально по кусочкам.

Сначала бились за жизнь. Потом – за возможность самостоятельно питаться и смотреть обоими глазами. Потом – за умение ходить.

Это была последняя восстанавливаемая функция. А также самая сложная и продолжительная часть лечения: правое бедро было сломано в шести (!) местах. Только через год встал вопрос о передвижении на костылях. Причем именно в виде вопроса.

Все это время мама была с Верой. И если бы не она, может, медицина бы и не справилась. Теперь же мама, обессилевшая в битве за своего последнего детеныша, сама нуждалась в помощи. А Вера даже не могла самостоятельно передвигаться.

Вот тут-то и возник снова Владимир Сергеевич.

Именно возник. Вера проснулась утром в своей осточертевшей палате – и он возник.

И на два месяца стал нянькой, санитаром, подружкой, третьим костылем и единственным собеседником – для мамы удалось достать путевку в санаторий, что, возможно, и продлило ее жизнь.

Самое смешное – ни о какой любви, а тем более сексе, и речи не могло быть. Ломаное-переломаное Верино тело просто игнорировало подобные мысли. Единственно, о чем поговорили, – Верина совесть могла быть спокойна: Владимир был одиноким, разведенным мужчиной, как де-факто, так и де-юре.

Он поставил ее на костыли. Он прогуливал ее в больничном скверике. Он выписывал ее домой, куда и привез на старомодном – с крупными черными шашечками по всему борту – коричневом такси-«Победе».

Там же и остался.

Стали жить втроем. Страсти между Верой и Владимиром не было. А вот тепло, симпатия, взаимное уважение присутствовали несомненно.

Через два года расписались.

Жили не то чтобы весело, но без ссор. Денег хватало: Вера снова начала работать, ее с удовольствием приняли на старое место. Владимир Сергеевич работал в «Метрострое», где тоже платили неплохо.

Потом появилась Надюшка, хотя врачи считали, что после своих травм Вера, во-первых, не сможет зачать, а во-вторых, не сможет родить. Вера опровергла и первое, и второе утверждение: Надюшка родилась естественным путем, без помощи хирургов.

Мама внучку, слава богу, застала и даже успела с ней понянчиться. Потом, похоже сочтя свою миссию выполненной, тихо ушла в другой мир.

Ну, о чем еще вспомнить?

После двадцати с лишним лет их хорошей жизни умер Владимир Сергеевич. Страсти не было, ни в начале, ни тем более в конце их брака. Но муж умер, и Верино существование полностью обесцветилось. Почти прекратилось. Поскольку невозможно же находиться на работе все двадцать четыре часа в сутки.

Вера Ивановна вдруг сама поразилась: после того как ей показалось, что ее жизнь подошла к логическому финалу, прошло… без малого тридцать лет! Аж самой страшно стало. Жизнь после жизни.

Хотя все логично. Дни ее мамы продлило рождение Надюшки. Ее собственные – рождение Вички и, конечно, любимая работа. И хоть жутковато вспоминать про свой возраст – однако хоронить себя заживо Вера Ивановна не будет. Глядишь – и Вичка родит кого-нибудь, чертовски симпатичного. А даже и без этого – разве сегодняшний день прожит зря? Танечке Ивановой пришлось бы туго, не попадись ей на пути Вера Ивановна Семенова.

А значит, еще поживем – пусть и без восторгов, но и без безнадеги, подумала Вера Ивановна.

Глава 16

Круглов

14 декабря 2010 года. Приволжск

Николай Владленович Круглов – в то время, правда, его обычно звали просто Николаем – угодил на зону внезапно, но бесповоротно.

Звонко чавкнувшие за ним железные двери лагерного «шлюза» окончательно отгородили Круглова не только от свободы, но и от всей прежней жизни.

Иногда, уже в отряде, просыпаясь ночью на узкой продавленной шконке и вспоминая картины совсем недавнего прошлого, он сам не мог поверить, что это все происходило с ним.

Вот маленький Коля, в красивой матроске, с мамой и с папой. Он держит их за руки, а гуляют они по какому-то красивому приморскому бульвару. Похоже, это юг России, хотя и в то время его родители часто выезжали за рубеж.

Вот он уже только с папой – мама их оставила, поддавшись чарам новой любви. Невероятно, но мама с тех пор так и не появлялась вновь в жизни сына. За руки не держатся: Коля теперь большой, лет десять. Отличник и, несмотря на маленький рост и природную хрупкость, неплохой спортсмен, пловец.

А вот он уже один. Без мамы и без папы. Папа несколько лет назад завел другую семью и уехал с ней во Францию. Конечно, он звал Колю с собой. Но Круглов-младший, поживший в английской школе-пансионе, давно привык к самостоятельности.

Потом – оплаченный отцом экономический колледж на юге Британии. И знаменитая Лондонская школа бизнеса.

После чего внезапное и необъяснимое – отец настоятельно звал его на юг Франции, в Марсель, где успел завести неплохие деловые связи, – возвращение в Россию: гражданство Николай сохранил.

Мало того, вернулся он с молодой женой. Тоже русской, но даже язык основательно подзабывшей – ее увезли из Киева еще школьницей.

Марина, жена, не очень хотела возвращаться на историческую родину. Николай убедил: у миниатюрного Круглова были наполеоновские бизнес-планы, а где их реализовывать, как не во всколыхнувшейся от почти векового сна России?

Так и вышло: он мгновенно нашел работу на серьезной позиции в мощной металлургической компании, завладевшей несколькими уральскими предприятиями. Более того, ему была предложена не только высокая зарплата и бонусы, но и возможность стать младшим партнером при выполнении некоторых условий.

Фактически его нанимали чистильщиком.

Компания приобретала заводы, разрушенные и разворованные бывшим менеджментом. Иногда – «красными директорами», умевшими жить в условиях социализма, но не умевшими выживать на рынке. Иногда – бандюками, схватившими добычу и не знавшими, что с ней делать.

В любом случае бывшие начальники всячески сопротивлялись модернизации предприятия и мешали попыткам сделать управление прозрачным.

Несколько раз Круглов «зачищал» подобные бизнес-гнойники исключительно удачно: быстро и эффективно убирая из менеджмента самых опасных, оставляя и привлекая на свою сторону тех, кого можно было сохранить, – кадры по российской глубинке найти тоже было непросто.

Три года – три завода, неплохая статистика.

Кроме весьма достойной зарплаты, после выхода предприятия на прибыль он получал от работодателя пакет акций – когда один, а когда и пять процентов, в зависимости от величины санируемого завода.

С четвертым кавалерийского наскока не получилось.

С одной стороны, это даже было к лучшему. Марине, его жене-полуангличанке, надоело скакать по разоренным городам и огромным, но необустроенным квартирам, хотелось осесть и обжиться. Она даже условие поставила: пора заводить ребенка, а когда его возраст подойдет к школьному – осесть навсегда в одной из европейских столиц. Или в Москве, если она к тому времени станет европейским городом, в чем молодая женщина очень сомневалась.

Круглов не возражал: имея такие наработки – а через семь-восемь лет они станут гораздо весомее, – можно открывать свой серьезный бизнес в любой стране мира. Для этого будет иметься все необходимое – солидный начальный капитал, образование, знание языков, обширные деловые связи. Ну и репутация, конечно.

Четвертый завод находился не в таком плачевном состоянии, как три первых: местные кадры потихоньку набирались опыта. Предприятие работало, цеха давно ожили, продукция выдавалась приемлемого качества.

Однако ситуация была самая неприятная. Менеджмент – в основном здешние, достаточно молодые кадры – не просто организовал параллельные материальные и финансовые потоки, но и готовился к прямому отъему предприятия у собственника.

Вникнув в курс дела, Николай Владленович – с согласия и одобрения своего руководства – предпринял резкие шаги. Как оказалось, слишком резкие.

Сначала ему предложили – почти в открытую – долю в будущей фирме. Гораздо большую, чем обещали его работодатели. Круглов отказался – это не входило в его понятие чести.

Второе предложение было тоже неплохим. Он должен был просто уволиться и уехать, получив за это отступные, примерно равные стоимости бонуса, обещанного Круглову в случае успеха. Николай и на это ответил отказом.

Действия, которые он предпринимал, были крайне болезненными для рейдеров. И тогда ему выдвинули третье предложение. Оно выглядело простым до примитивности: он уезжает в течение трех дней, безо всяких компенсаций. И остается жив. То же касается его молодой супруги.

Кафкианский эффект предложения усиливало то, что его сделали в собственном кабинете Круглова. Трое вежливых мужчин сидели рядом с ним, двое – в креслах, третий, помоложе, тоже успевший зацепить западного бизнес-образования, – прямо на краешке кругловского огромного дорогого стола. Образование западное он зацепил, но манеры оставил тутошние.

Именно этот молодой человек озвучил вышеприведенные условия.

– Ответ мы хотим услышать немедленно, – добавил самый взрослый. Забавно, но когда-то он был на этом предприятии секретарем комитета комсомола – Николай, выходя на «дело», тщательно изучал подноготную всех задействованных персонажей.

– Причем торг не предусмотрен, – завершил переговоры третий, до тех пор молчавший. Его прошлое читалось и без анкет: из-под рукавов дорогого пиджака выглядывали обильно татуированные кисти рук.

– Я понял, – безразлично сказал Круглов. – Мой ответ – «нет».

Дело было не в деньгах. И не в недооценке опасности (хотя последнее имело место: Николай мог бы предупредить некоторые последствия, если бы адекватно взвесил угрозу).

Дело было в его характере. Маленький, даже миниатюрный, Круглов был серьезным соперником, характерологически не готовым к отступлению, а тем более – к бегству.

Ночью их дом – жена настояла, чтобы они на этот раз жили в коттедже, – загорелся: сразу в три окна влетели бутылки с зажигательной смесью.

Николай всегда спал очень крепко, звона разбитых стекол не услышал. К счастью – проснулся от запаха гари.

Тут же разбудил Марину, схватил ее на руки – синтетический ковер уже вовсю горел – и прямо по огню выбежал в коридор. Там было легче дышать, он успел набросить на испуганную жену шубу и помог ей надеть сапоги. Сам сунул ноги в валенки, а на плечи накинул дежурную телогрейку.

Еще через двадцать секунд они с Мариной уже были во дворе.

Убедившись, что жена в безопасности, Круглов кинулся к соседям вызывать пожарных. В соседских домах уже зажигались окна.

«Без меня вызовут», – решил Николай: проснувшиеся соседи, естественно, не станут безучастно ждать, когда огонь подберется к их собственному дому. А сам вернулся к наверняка озябшей Марине, чтобы отвести ее в чей-нибудь коттедж – была хоть и оттепель, но январская.

Он подбежал к охваченному пламенем дому в тот момент, когда, испустив фейерверк искр, внутрь провалилась крыша.

Толпа испустила коллективный выдох: несмотря на предутренний час, собралась целая группа – соседи, сторожа из магазина напротив, какие-то случайные люди. Круглов еще подумал, что среди последних наверняка затесались и те, кто наблюдает за пожаром по заказу поджигателей. А может, и сами метатели бутылок.

Потом стал глазами искать Марину. Не нашел и успокоился: значит, ушла к кому-то из соседей.

Довольно быстро подъехали пожарные, развернули рукава, начали заливать горящий дом водой и пеной. Две машины поливали соседние дома, на которых уже пузырилась краска. Сначала от них пошел пар, потом – когда пламя рядом стало затухать – соседские крыши начали обрастать огромными сосульками.

Прошло не меньше часа, пока Круглов не понял, что он реально замерз.

Николай не был напуган. Плохие парни сделали свой ход. Теперь очередь Круглова, и все предстоящие ходы уже были записаны в его цепкой памяти.

Он бросил последний взгляд на свой бывший дом и уже собирался пойти греться к соседям, с которыми больше всего общались – там же наверняка была и Марина, – как вдруг его окликнули.

Обернулся – это и был сосед, Степан. Тоже с их завода, но технолог, нейтральный человек.

– Николай Владленыч! – еще раз позвал Степан. – Нечего здесь стоять, что сгорело, то сгорело. Давайте с Мариной к нам. Утро вечера мудренее.

– А разве она не у вас? – удивился Круглов. Но не слишком испугался: он же не галлюцинировал, когда своими руками, точнее, ногами вытащил Маринку из горящего дома во двор.

Народу вокруг становилось все больше.

Пожарные, задавив открытый огонь, вошли внутрь коттеджа.

Николай решил дотерпеть холод и остаться, чтобы самому забрать документы и деньги из встроенного сейфа, если, конечно, тот не расплавился от жара. Тем более что Степан успел сбегать домой и принести ему свитер и шапку с перчатками. Теперь стало намного теплее.

Вдруг собравшаяся толпа разом охнула и отшатнулась.

Пожарные на куске брезента выносили из дома чье-то безжизненное, закопченное – явно человеческое – тело. У Круглова сердце защемило: он понял, что их домработница, не предупредив, осталась ночевать на третьем этаже.

Это уже была беда.

Мужики аккуратно положили ношу на снег. Брезент раскрылся – и Круглов увидел край знакомой ночной сорочки. Сам дарил Маринке, привез из Вены.

Еще вечером, когда только легли, ласково поднимал легкий подол.

И сел прямо в снег, обнял голову руками.

Он плохо помнил, что было дальше.

Степан, крепкий малый, поднял его со снега – благо при кругловском весе это было несложным делом, – отряхнул, отвел в дом. Налил полный стакан водки. Заставил выпить. Потом пришли еще соседи. Один пересказал услышанный от зевак разговор.

Оказывается, Марина, постояв несколько минут на улице, вдруг крикнула что-то про загранпаспорта и бросилась в еще не пылавшую дверь черного хода.

Николай понял ход мыслей жены. Эта страна всегда была для Маринки чужой, бессмысленно расточительной и бессмысленно жестокой. А их загранпаспорта оставались единственной материальной возможностью немедленно ее покинуть.

Весь следующий день Круглов проспал.

Потом проснулся, сходил в магазин. Соседи, завидев его, отводили глаза.

В магазине он купил зубную щетку, пасту, бритвенные принадлежности и кое-что из одежды.

Приведя себя в порядок, сходил на пепелище. Из всей усадьбы нетронутым остался только каменный гараж, он же мастерская, он же – кладовая для всякой всячины и даже оружейка – Круглов охотником не был, но поддался общему уральскому увлечению и приобрел себе дорогую австрийскую двустволку двенадцатого калибра.

Николай провел в гараже больше часа. Оттуда его извлек все тот же Степан, всерьез испугавшийся, что оглушенный несчастьем Круглов может свести счеты с жизнью.

Однако Николай Владленович был вполне в форме. И даже одет нормально – в машине оказались запасные, вполне приличные куртка и джинсы.

Вот только планы его ответных действий существенно изменились. Если вчера он планировал начать с полета в Москву и вызова в город представителей независимой – и очень известной – аудиторской компании, то сейчас позвонил бывшему комсомольцу и попросил повторить вчерашнюю встречу в свете произошедших событий. Тот не отказался, даже выказал сочувствие и сожаление. Читалось это так: выжить тебя из города хотели, но жену жечь не планировали.

Круглов пришел в кабинет примерно за час до совещания, сам – без секретарши, которую отпустил на весь день, – вскипятил чайник. Сделал бутерброды и с аппетитом поел.

Партнеры пришли с небольшим запозданием. Их мордовороты-охранники зашли в кабинет перед боссами, обшарили все опытными глазами. И сели тут же, на диван.

– Пусть выйдут, – сказал Круглов. Он был абсолютно спокоен. Лишь темные круги под глазами говорили, что сегодня боец не вполне в форме.

Гости переглянулись. Наконец старший сделал знак, и бодигарды покинули кабинет.

– В общем, мы сожалеем, – сказал молодой. Теперь он сидел не на столе, а, как все, в кресле. – Но дела это не меняет. Хотя мы можем несколько смягчить условия.

Остальные молчанием поддержали коллегу.

– И во сколько мы оценим Марину? – деловито спросил Круглов.

Этого даже видавший виды бывший арестант не ожидал.

– При чем здесь Марина? – сказал комсомолец восьмидесятых. – Мы готовы на компенсационную выплату по вашему отъезду. Согласованная сумма – восемьдесят тысяч евро. – Он был человек жесткий и не собирался менять линию поведения из-за несчастного случая.

– Раньше гораздо больше предлагали, – усмехнулся Николай Владленович.

– Вы же не согласились, – улыбнулся в ответ молодой.

И только опытный зэк чувствовал себя очень не в своей тарелке.

Волчья интуиция не подвела: жить «синему» оставалось не более пятнадцати секунд.

– Короче, я и сейчас не согласен, – закончил переговоры Круглов. После чего достал из-под полированной, красного дерева, столешницы австрийскую двустволку с аккуратно отпиленными стволами.

Наверное, это был самый дорогой обрез в России.

Патроны Круглов тоже снарядил сам: крупная картечь в марлевых мешочках.

Выстрелы в замкнутом пространстве прозвучали оглушительно.

«Синий» умер сразу: ему просто снесло голову. «Комсомолец» шустро вскочил, и картечь ударила ему в живот, сделав из кишок жуткую мешанину.

Позже, на суде, Круглов узнал, что тот промучился еще три дня, под конец умоляя, чтобы врачи его усыпили. Николай Владленович был доволен услышанным.

Перезарядить ружье Круглову не дали бодигарды.

Его даже не били. Может, потому, что он спокойно, очень спокойно, предупредил:

– Ударишь – умрешь.

На суде Круглова защищал блестящий, дорогой адвокат, но работа у него была сложная.

На наводящий вопрос судьи, сочувствовавшего подсудимому, не жалеет ли о чем-либо Николай Владленович после всех этих событий, Круглов ответил практически самоубийственно: да, очень жалеет, что не пристрелил в кабинете третьего, самого молодого. Но, даст бог, еще сделает это.

После сказанного – и по совокупности содеянного – ему уже светило пожизненное. Адвокату пришлось изворачиваться изо всех сил. И справки собирались об аффективном поведении потрясенного горем человека. И деньги совались везде, куда можно. Но меньше четырнадцати с гаком лет выторговать не удалось.

Правда, сидел Круглов с самого начала в относительно достойных условиях: где-то сработали деньги работодателей, а где-то – уже и собственная «слава» Николая Владленовича.

Далее были очень странные годы.

Худосочный зэк Круглов месяц от месяца набирал на зоне авторитет.

Он никоим образом не лез ни в актив, ни к блатным. Но весьма успешно консультировал серьезных воров по бизнес-вопросам: те как раз активно начали осваивать финансово-промышленную тематику. От денежных гонораров категорически отказался. Взамен выставил свои условия. Даже старый вор в законе, смотрящий их зоны, и тот был шокирован.

Круглову нужна была жизнь недобитого третьего. Причем чтобы тот перед смертью узнал, за что умирает. Иные условия он обсуждать отказался.

Посовещавшись, воры решили пойти навстречу столь нужному человеку. Тем более что отомстить убийце своей женщины ни по каким понятиям не западло.

Примерно через год после появления Круглова на зоне третий недобиток приехал на отдых в Анталию – тогда это еще не считалось плебейским туром. Даже в Турции молодой и здорово напуганный человек (слухи-то циркулировали) отдыхал с охранником, правда, невооруженным.

Но, сняв красивую, с Украины, телку, охранника к кровати все же тащить не стал. И снова не угадал: телка деловито выскользнула из-под парня, когда тому жестко заломали руки. Потом, как и обещали Николаю Владленовичу, молодому бизнесмену объяснили, за что его сейчас убьют.

Рот зажали, так что даже последнего крика ему испустить не удалось – острая сталь вошла в спину, прямо под левую лопатку.

Круглов, узнав о случившемся, как-то успокоился. По крайней мере, к нему по ночам перестала являться укоряющая Маринка.

Оставшиеся годы заключения он прожил без особых волнений.

Консультировал самых уважаемых, причем бесплатно – на воле ему постоянно капали немаленькие деньги от имеющихся долей.

Поднимал собственный профессиональный уровень, заказывая книги – а в последние годы и флешки, компьютер у него давно имелся – с самыми современными экономическими теориями и базами данных. Ежедневно слушал бизнес-каналы. Категорически отказывался от участия в любых разборках.

Не писал письма женщинам и не отвечал на такие письма.

В переписке состоял лишь с Женькой, с которым когда-то ходил в детский сад и учился в начальной школе, и с отцом. Тот все собирался приехать к сыну на свидание, но так и не собрался. Посылки, правда, присылал регулярно. Хотя они-то как раз Круглову – при его положении – были не очень нужны: он мог по первому желанию получить любую еду или выпивку. А если б сильно захотел, то и женщину.

Но Круглов же странный.

Первые пять лет женщины его вообще не интересовали. А потом одна почему-то заинтересовала: чужая жена с Женькиных любительских фотографий. А еще позже – ее больной ребенок, за которого Николай Владленович переживал так остро, как за неродившегося своего.

Тогда же и там же Круглов близко сошелся со старым уважаемым вором, который и рассказал ему о профессоре Береславском. Точнее, он рассказывал о том, как чуть было не потерял двух внучек. А там уж, по ходу действия, появлялся профессор Береславский.

Кстати, тогда он никаким профессором не был. А был корреспондентом научно-популярного журнала Президиума Академии наук. И в командировке в клокочущей постсоветской Средней Азии оказался, чтобы написать статью о солнечной печке.

Это действительно красивая штука, подтвердил старый вор.

Крошечная долина окружена со всех сторон некрутыми горами. Скорее даже холмами. На каждом – несколько огромных, в два человеческих роста, зеркал. И все эти десятки зеркал бросают «зайчик» на гигантский купол, прикрытый сдвижным каменным забралом. Вот под забралом и находится солнечная печь.

Когда заслонку убирают, а зеркала фокусируют на печке, солнечные зайчики создают в центре температуру, действительно близкую к солнечной.

Зачем все эти сложности, старый вор не знал.

Зато знал, что когда в его родной поселок пришли убийцы – а под предлогом революций и религиозных войн, как правило, и действуют убийцы, – выжили очень немногие. Даже из тех, кто успел сбежать: их ловили по дорогам и тропам, женщин и девушек насиловали и убивали, мужчин, стариков и детей просто убивали.

Такая вот религиозно-этническая революция.

Двух девчонок – двенадцати и шестнадцати лет – Ефим, его фотограф и их абориген-водитель встретили прямо на горной дороге. Они были почти целы, только босые ноги сбиты в кровь, и платья поистрепались – убежали в чем были.

Девочек спрятали под лавки в экспедиционной «буханке» – темно-зеленом «УАЗе-452».

Бандитов-революционеров встретили буквально через полчаса.

Они молча показали автоматы, заставив водителя остановить машину. Сразу несколько человек заглянули в зарешеченные окна.

– Академия наук, – улыбчиво объяснил Береславский. – Осторожнее, не разбейте банки. Очень опасно, – когда он сильно пугался, то врал прямо-таки артистически, – про Академию наук было крупно написано на бортах «буханки». А ее нутро действительно было заставлено разной величины темными пластиковыми банками.

– Что везете? – по-русски спросил главный. – Почему опасно?

– Культуры микробов, – спокойно объяснил будущий профессор. – Чума и ботулизм. Будем делать вакцину.

Спрашивающий немедленно отошел от окна и что-то крикнул на своем языке. Горцы разом отшатнулись от машины.

На самом деле в некоторых банках (Ефим лично пробовал) был горный мед, подаренный гостям из далекой Москвы. Что в остальных – Береславский не знал: они эту машину взяли у коллег из города, а что уж те на вездеходном «уазике» изучали в горах, так и осталось тайной. Может, и в самом деле чуму и ботулизм.

– Короче, это были мои внучки, – вздохнул старый вор, закончив рассказ.

Круглов, естественно, давно забыл имя человека из услышанной в лагере истории. Да и историю, если честно, тоже забыл. Но когда старый вор позвонил и попросил помочь одному московскому профессору – сразу все вспомнил. Потому и помогает. И старику, сильно облегчавшему лагерную жизнь Николая Владленовича. И профессору, на взгляд Круглова поступившему с девочками, преследуемыми убийцами, абсолютно адекватно.

Все это Круглов вспоминал, привинчивая крошечные ботинки к смешным, как будто игрушечным лыжам и смазывая их мазью для теплой погоды – термометр опустился лишь чуть ниже нуля. На новых моделях лыж, кстати, ничего привинчивать и смазывать не нужно. Но Николай нашел в одном из магазинов старые, деревянные, к которым привык с детства, – ему хотелось все сделать собственноручно, чтобы подчеркнуть важность и значимость предстоящего события.

Сегодня они – несмотря на страх и ужас Лены – поведут маленького человечка в первый в ее жизни лыжный поход. Неважно, что кататься будут вокруг прямоугольника из четырех пятиэтажек. Главное, что поход.

Маргаритка крутилась рядом, еще не полностью поверив в предстоящее счастье.

– Дядя Коля, а мы точно пойдем в поход? – то и дело спрашивала она.

– Точнее не бывает, – уже раз в пятый отвечал Круглов, спокойно делая свое дело. – Ну, вот и порядок, – наконец сказал он.

Маргаритку соответствующе одели. Лена тоже взяла лыжи. Впервые с начала дочкиной болезни. Потом Николай молча вынул из упаковки медицинскую маску.

– А я? – спросила девочка. Обычно она очень не хотела носить маску на людях.

– А ты – как хочешь, – сказал Круглов. – Мы вот с мамой твоей обязательно наденем.

– Тогда и я надену, – решила Маргаритка.

Что и требовалось доказать.

Круглов довольно улыбнулся и подмигнул Лене.

Он переехал в их квартирку и жил здесь уже больше недели.

Лена пока переезжать в его хоромы отказывается. В пришедшее счастье она теперь верит с трудом. Ей теперь гораздо проще верить в несчастья.

Вот от этого и пытается потихоньку отучить ее Николай.

И непременно отучит.

Какие их годы…

Глава 17

Надежда и Ванечка

14 декабря 2010 года. Москва

Надежда медленно вела свою машину – поток по Садовому кольцу двигался еле-еле – и сама себе удивлялась. Что ж такого неожиданного случилось с ней за последнюю неделю?

В плане бизнеса – ничего. Или почти ничего. Изменения пока малые, однако в хорошую сторону. Ефим Аркадьевич вон приволок свои странные деньги, фактически полностью отработав авансы. А главное – создав задел для будущих действий.

Похоже, она не ошиблась в выборе соратника.

Если раньше Семенова сопротивлялась губернско-минздравовской мафии скорее из чувства протеста и брезгливости, то сегодня впереди замаячили некие предвестники возможных бизнес-результатов. Тоже, конечно, вилами по воде писано. Но лучше вилами по воде, чем битой по голове.

Да, афоризм получился – смешнее не придумаешь.

И все же какие-то подвижки в ее сознании произошли точно. Не только по бизнесу. И, возможно, не столько по бизнесу.

То, что случилось у нее с Ефимом на даче, брать в расчет смысла нет. Надежда не жалела об этом эпизоде – к Береславскому она относилась с теплом, – однако продолжения отношений не планировала.

И вдруг до нее дошло.

Причем сначала выкатилось слово, а уже потом – осознание ситуации. И слово это было – оттепель. До события на даче – или, может быть, чуть раньше – приоритеты были определены четко: Вичка, мама, фирма, после – все прочее. А теперь хочется чего-то еще. Приблизившегося, но все же недополученного во время их нежданного романтического свидания.

И если пару недель назад она была просто одной из многих железных бизнесвумен, то сейчас – пусть неявно, пусть не до конца осознанно: оттепель ведь еще не весна – Надежде Владимировне Семеновой захотелось совсем иного. Наверное, из того самого прочего.

Итоговая формулировочка, должно быть, выглядела бы так: встреча на даче не была искомым. Она была, скорее, напоминанием о том, что это – искомое – в природе в принципе существует. И оно очень, очень-очень, желанно для Надежды.

«Ну, вот и приехали», – усмехнулась она про себя. Второй пубертатный период. Внезапное продолжение молодости души – про состояние тела она никогда не забывала, даже в тот момент, когда Береславский ее раздевал. Еще успела подумать – хорошо, что свет выключен.

Ладно – не стала спорить сама с собой Надежда.

Ей хочется любви.

Еще не всесокрушающе, но уже – осознанно.

Теперь все окончательно стало на свои места.

Ну, еще о чем подумаем в пробке? Может, о том, где захотевшим любви дамам «за сорок» искать своих любимых?

На сайты знакомств как-то не хотелось. Уж лучше что-нибудь типа «В контакте» или «Одноклассников».

Надежда никогда не была поклонницей социальных сетей. Она однозначно считала, что бередить забытое – дело непредсказуемое. Причем вероятность разбудить лихо гораздо выше, чем найти в прошлом зачатки будущего.

Однако от искушения удержаться не смогла, зарегистрировалась в паре-тройке мест и даже – когда по вечерам от усталости голова отказывалась работать – просматривала, что и кто ей там понаписал.

Особо интересного поначалу не нашла: в принципе, забавно было узнать, что их бывший главный хулиган и двоечник, Тагир Исмаилов, ныне директор не самого маленького нефтеперегонного завода, отец четверых детей и владелец особнячка на французском атлантическом побережье.

А ботан и зубрила Лешка Ведунков стал-таки академиком, пусть и не главной академии России – каких-то там естественных наук. И если доморощенным академиям Надежда все же не вполне доверяла, то докторскую Ведунков защитил абсолютно официально. Написанные им вузовские учебники также подозрений не вызывали. Короче, молодец Лешка.

Некоторая информация вообще вызывала желание встретиться с бывшим одноклассником. Витенька Рожнов – когда-то, классе в девятом, она ему сильно нравилась – стал сотрудником администрации президента. Не бог весть какого ранга, но в стране, управляемой вертикально, каждое подобное лыко может стать в строку.

А Нодар Бахреладзе (ох и противный был парниша!) стал вроде как знаменитым хирургом-косметологом. Надежда мысленно проинспектировала две-три самые проблемные свои зоны и решила, что эта информация – точно к месту. Вот завершится байда с тендером на полмиллиарда – и пойдет Семенова радикально омолаживаться. Пока еще точно не знает, для кого, но пойдет.

Надежда сразу поняла, что в сети в основном ломанулись те, кому есть что рассказать о своих успехах. Остальные же больше читали, чем писали. К счастью, откровенных неудачников было меньшинство. Хотя некоторые ее сверстники уже умудрились и спиться, и в бытовой драке погибнуть. Появились также первые бреши в рядах, пробитые сердечными болезнями и онкологией – об этом с печалью и затаенным собственным страхом сообщали добровольные корреспонденты.

Она без страха разместила информацию о себе. А что, стыдиться ей нечего. У государства ничего не стырила, сделала себя сама.

Откликнулись сразу несколько человек. В основном девочки из их класса. Двое – из студенческой группы.

Бывший муж тоже отметился, причем, как всегда, предложил воссоединиться. Она была благодарна ему за постоянство намерений, но ответила вежливым, ни к чему не обязывающим письмом.

А пару недель назад появился на ее страничке Ванечка Борщев – веселый и смешной человечек из ее бывшего класса, с более чем очевидной кликухой – Борщ. Тоже – тайный воздыхатель. Но уж очень тайный, ибо – никаких шансов. После восьмого – в техникум, причем не в какой-нибудь, а в кулинарный.

Это в те годы, когда вся страна укатывалась от хазановских историй про выпускника кулинарного техникума! Ванечка тоже часто над ними укатывался – он вообще был смешливым парнишкой.

Сейчас он выказывал ей свою радость по поводу встречи в виртуальной вселенной и… предлагал накормить ее настоящим борщом, а также другими вкусностями. Он-де слышал, что жизнь у бизнесвумен нелегкая и едят они нечасто.

Надежда сначала посмеялась, ведь все воспринималось еще с тех, детских времен. А потом почему-то подумала, что не против отведать борща в исполнении Ванечки Борщева. Уж больно чистым и незамутненным парнишкой был их вечно улыбающийся, толстощекий Ванечка.

Нет, мысли о продолжении банкета со с детства знакомым поваром – где-то в ином месте – даже не возникало. Возможная любовь – раз уж у нас в душе оттепель – отдельно, а борщ и котлеты – отдельно.

Неожиданно для себя самой Семенова нажала на телефоне кнопку вызова – номер она записала, когда просматривала сайт. А что, все равно где-то надо поесть?

Ванечка ответил мгновенно, как будто и в самом деле ждал звонка:

– Ал-ло? – Голос у него – словно вот-вот расхохочется.

– Ванечка, это Надя Семенова говорит, помнишь такую?

– Еще бы! – восхитился голос в трубке. – Попробуй тебя забыть!

– Как насчет того, чтобы угостить меня борщом?

– Сорок минут дашь? – вопросом на вопрос ответил выпускник кулинарного техникума. – У меня все нарезано.

– А ты где находишься? – уточнила Надежда.

– На Бауманской. Ближе к Елоховке. Есть здесь такая забегаловка. Борщ, котлеты, пельмени. Все, чему учили, – засмеялся Ванечка. – Ты ж понимаешь.

– Русский фастфуд? – усмехнулась Семенова.

– Артиста обидеть каждый может! – Обиженный артист почему-то все равно улыбался. – Приходи, попробуй. Если потом не захочется облизать пальцы – можешь треснуть меня половником. Только дай мне сорок минут.

– Да сейчас такой трафик, что я тебе, может, и полтора часа дам.

– Не страшно, – успокоил повар. – Я кастрюлю в скатерти старые заверну. – И продиктовал Надежде точный адрес.

Пробка, будто повинуясь разгоревшемуся Надеждиному аппетиту, вдруг как-то подрассосалась. Все двинулось поживее, и Семенова довольно скоро свернула с Садовки направо, к Бауманке.

Еще через семь минут она уже парковалась перед неказистым заведением с фигурой улыбающегося повара-толстяка над входной дверью. Привычно оглядела машины клиентов заведения. К ее удивлению, у входа стояли не только эконом-иномарки, но и вполне приличные седаны и джипы. Хотя, может, они просто парканулись на свободное место?

Дверь открылась довольно туго, рачительные хозяе