/ / Language: Русский / Genre:det_irony,

Гарпии

Иоанна Хмелевская

Судьба не слишком благоволила к Доротке Павляковской. Мама ее умерла в родах, а папаша, одарив дочку своей фамилией, счел отцовский долг выполненным и более родным дитятком не интересовался. Так что воспитывали Доротку тетушки, причем целых три, и все - сущие гарпии. Следили за каждым шагом, отнимали каждый заработанный злотый, держали девушку на посылках - только и слышалось: подай-принеси. В общем, ни дать ни взять - современная Золушка. Хорошо хоть, характер у Доротки был незлобивый. Но порой тоска одолевала: что же это за жизнь такая? И тут вдруг письмо из Америки: некая Ванда Паркер, крестная Дороткиной матери и вроде бы миллионерша, прожив полвека в Штатах, вознамерилась вернуться на родину. А родных у нее в Польше нет, единственные близкие люди - Доротка с тетушками. Понятное дело, гарпии визиту старухи не обрадовались, вдобавок та оказалась с закидонами. Одно слабое утешение - миллионерша сразу же по приезде составила завещание, отписав им свои богатства. Правда, бабулька в добром здравии, но... И тут вдруг - едва составив завещание, старушка умирает. Причем, как очень скоро выяснилось, не своей смертью. Как вы думаете, каков первый вопрос следствия в таких случаях? Правильно: кому это выгодно? В общем, "подозреваются все".

Иоанна Хмелевская

Гарпии

* * *

Возвращаться домой ужас как не хотелось. От автобусной остановки Доротка Павлпковская тащилась нога за ногу, не замечая грязи на тротуарах и тоскливо размышляя над тем, зачем, собственно, она идет домой. Потому что голодна? Так ведь можно перекусить и в городе, купить какой-нибудь гамбургер или хот-дог, более дорогой обед не по карману. Потому что на улицах холодно и сыро? Так никто не заставляет ее шляться по улицам, можно зайти в недорогое кафе или бар, посидеть в тепле за чашечкой кофе или стаканом горячего чая... Ну а потом что? За стаканом чая не почитаешь книгу, которая осталась дома, да и всякое другое чтиво тоже. Выходит, самое любимое занятие вне дома невозможно. И сколько ни сиди в баре, все равно останешься голодной, усталой и раздраженной, и душой тоже не отдохнешь, а брюки до колен промокли. Черт побери!

Каждого нормального человека тянет в привычный угол, вот почему ноги сами влекут ее домой, хотя знает же, что ее там ожидает.

И еще подумалось: каждая нормальная взрослая женщина, которой не хочется возвращаться домой, отправилась бы или к косметичке, или к приятельнице, или, на худой конец, к хахалю. Хотя.., разве у хахаля отдохнешь душой и телом? Все равно, любая другая нашла бы, куда пойти. В кино например. А вот она возвращается домой.

Хотя Доротке было двадцать два года, она считала себя взрослой. И вполне справедливо. Однако в парикмахерской не была ни разу, ее пышные вьющиеся волосы не нуждались в услугах мастера, их достаточно просто вымыть. Косметичка нужна ей как рыбке зонтик. Хахаля же просто не было. Так что после занятий на курсах иностранных языков и посещения издательства, где ей время от времени подбрасывали оплачиваемую работу, то есть по окончании полноценного рабочего дня, девушка возвращалась домой.

А дома ее ждали три тетки, родные сестры Дороткиной матери, которая умерла при родах и которую дочь видела лишь на фотографии. Тетки несомненно хищно набросятся на племянницу, как это водится, уж она знает, что ее ждет. Но вместе с тем дома ее ожидали тепло и отдых, интересные книги, а также недовязанный свитер. Доротка очень любила рукоделие.

Девушка нажала кнопку у калитки, услышав звонок, вошла, а входную дверь: дома ей открыла тетка Меланья, проворчав;

— Заявилась, графиня. Как всегда, вовремя.

Из дома послышался раздраженный голос тетки Фелиции:

— Пока не разделась, пусть сбегает за проклятым маслом!

Ей нерешительно возразила третья тетка, Сильвия:

— Так, наверное, надо ей сказать...

— Не горит! — прогремела тетка Фелиция. — Сначала масло, а то магазины закроются.

— Отправляйся за маслом, — приказала Меланья. — Вот деньги. Поторопись! Скоро будешь вовсе к утру возвращаться!

Доротка почувствовала, как в ней растет протест.

Магазин через две улицы, опять месить грязь и шлепать по лужам, ведь только что с трудом пробралась по разбитым тротуарам. Масло у них кончилось!

Наверняка знали об этом раньше, три бабы в доме, не работают, Меланья, правда, ходит изредка на работу, но две остальные ничего не делают, а в магазин сходить не могли. Ясное дело, кому захочется выходить из дому в такую погодку?

Однако произнести это вслух девушка не осмелилась. Положив сумку на столик в прихожей, она лишь пробормотала:

— А вас что, в магазин не пускают?

И громче добавила:

— Я замерзла. И есть хочется. Только масло? А то потом окажется — еще за чем-то придется бежать.

— Она еще огрызается! — информировала Меланья сестер. И прикрикнула на племянницу:

— А если и еще раз сбегать — ничего страшного. Феля, только масло или еще что?

Тетка Фелиция крикнула — больше ничего.

Потом ее мнение изменилось, и она потребовала купить сыру. В дверях столовой показалась тетка Сильвия и заявила — в доме есть все, больше ничего не нужно. Доротка сунула в карман куртки маленький кошелек и молча вышла.

В магазине она принялась рассуждать. До закрытия было еще часа полтора, запросто могли погнать .ее второй раз за покупками. Тетки гоняли племянницу нещадно, по делу и без. Доротка вспомнила, что утром шел разговор о рыбе. Если Сильвия собирается жарить филе, значит, потребуется лимон, кто их, теток, знает, может, как раз о лимоне забыли. И еще не мешает купить бульонные кубики, вечно их не оказывается в запасе. Интересно, сколько ей выдали денег?

Проверила, оказалось» — кот наплакал. Заплатить из своего кармана? Но ведь ни в жизнь не отдадут, а денег оставалось в обрез. Ничего, сыру купит поменьше и всего один лимон.

Выяснилось — поступила правильно. Лимонов в доме не было, а Сильвия уже начала жарить рыбу.

Вырвала из рук Доротки масло — в этом доме растительного не употребляли, все жарили на сливочном. И обругала племянницу за то, что купила всего один лимон.

— Так ведь денег мало дали! — возмутилась Доротка.

— А на свои не могла купить?

— Нет у меня своих. И не будет. Издательство переводит деньги на книжку, пока они еще поступят...

Меланья тут же вцепилась в девушку.

— Так ведь у тебя же были деньги! Куда они подевались?

— Потратила.

— На что? — заинтересовалась Сильвия. — А ну признавайся!

— Ну! — поддержала Меланья сестру. — На что потратила? Наверняка на какие-нибудь глупости.

Обе тетки торчали на кухне, одна занималась рыбой, вторая — просто за компанию. У Доротки мурашки побежали по телу. Не было у нее ни малейшего желания информировать теток о том, как она потратила свои собственные, только недавно заработанные деньги, хотя и не растранжирила их на глупости. Напротив, купила очень нужные вещи.

Наконец-то приличные колготки, красивые трусики, духи. Первый раз в жизни смогла купить себе духи, и даже не духи, а одеколон, правда, очень хороший. Той малости, что осталась от гонорара, должно хватить на автобус и другие необходимые вещи.

Когда еще поступит перевод за вычитанную корректуру...

И девушка принялась защищаться.

— Почему-то автобусы меня не возят бесплатно, — сказала она, но вместо задуманного сарказма в ее голосе прозвучало отчаяние. — И никто не дарит ни бумаги, ни шариковых ручек, а без них я не смогу зарабатывать. А сейчас могу я пойти в ванную хотя бы руки вымыть?

И не дожидаясь ответа, вышла из кухни. Перед тем, как подняться наверх; Доротка прихватила в прихожей свою сумку. Наверняка тетки уже заглянули в нее. Они всегда просматривали ее вещи.

Может, из любопытства, а может, надеясь обнаружить что-нибудь предосудительное, ну, скажем, письмо от милого дружка. У Доротки хватило ума уже давно отказаться от личных секретов, а если бы они завелись, тетки наверняка не получили бы к ним доступа. Ведь тогда издевательствам и насмешкам конца не будет! Начнет, как всегда, Меланья, а сестрицы ее дружно поддержат.

Комната, где размещалась еще и тетка Сильвия, не могла служить убежищем. Девушка с большим трудом добилась лишь разрешения отгородиться ширмой, чтобы можно было допоздна читать в постели. Сначала все три решительно запрещали жечь по ночам свет. Разрешение было дано после того, как Меланья раздобыла для племянницы работу в издательстве: редактуру переводов и вычитку корректур. Наконец-то способности девушки к иностранным языкам получили должную оценку, и ей разрешили работать дома по вечерам. Доротка пользовалась разрешением и для того, чтобы наконец читать вволю. Тетка Сильвия ложилась спать с курами, свет ей мешал, вот и позволили поставить ширму. Хоть как-то отгородиться...

Дом был старым, довоенным, его строил еще дед, Четыре комнаты, кухня и две ванные, просто счастье, при наличии лишь одной члены семьи давно бы поубивали друг друга. Две комнаты находились на первом этаже. Самая большая служила гостиной-столовой, вторая, тоже немаленькая, с давних пор отведена была старшей дочери, Фелиции, которая в бытность свою графиком нуждалась в площади для размещения чертежной доски, а к тому же издавна держала весь дом в руках, была главной в семействе. Одна ванная находилась внизу, при этих двух комнатах. Вторая — на втором этаже, при двух остальных комнатах, из которых одну, как уже было сказано, занимали Сильвия и Доротка, а вторую — Меланья, младшая из сестер, женщина работающая, журналистка. Свои фельетоны она печатала на старой пишущей машинке марки «Оливетти», производя немалый шум. На электрическую, бесшумную машинку Меланья перейти отказалась, привыкнув к своей «Оливетти».

В настоящее время в доме проживали четыре женщины. А еще до недавнего времени их было пять.

Бабушка умерла восемь лет назад. А еще раньше, до войны, Сильвии и Меланьи вообще здесь не было, с отцом и матерью в доме проживала лишь Фелиция, овдовевшая через два года после выхода замуж, и Кристина, будущая мать Доротки, остававшаяся в девушках до сорока лет. Потом все изменилось, дедушка умер, Сильвия и Меланья развелись одна за другой и возвратились в родительский дом, а Кристина, наоборот, переселилась к любовнику, отцу Доротки, который на Кристине не женился, но от своего отцовства не отрекся. Сорокалетняя Кристина без памяти влюбилась в красавца парня, моложе ее на пятнадцать лет, и решила во что бы то ни стало родить от него ребенка. При родах она умерла, видимо, сказался возраст. Отец ребенком не интересовался, его забрала бабушка, не посчитавшись с отчаянным нежеланием трех бездетных дочерей заполучить в дом ребенка. Вот так получилось, что Доротка всю жизнь прожила под опекой четырех женщин, из которых ни одна не была ее матерью, зато все пытались воспитывать сироту по-своему.

Счастье еще, что бабушка прожила до тех пор, пока Доротке не исполнилось четырнадцать лет, иначе дитя покинуло бы сей бренный мир гораздо раньше. Фелиция на дух не выносила детей, Меланья просто брезговала ими, Сильвия же с малолетства была недотепой, у которой все валилось из рук. Все три бабы решительно отказывались кормить младенца, купать его и одевать. Когда тот разрывался от крика, сестры реагировали по-разному. Фелиция закрывалась в дальней комнате и старалась не слышать воплей, Меланья убегала из дому, Сильвия, правда, пыталась что-то сделать, чудом не поломав ребенку ручек и не повырывав ножек. Уберегла малышку бабушка, единственная нормальная женщина в доме. Она же вела дом, на ней было все хозяйство, дочери работали и морально чувствовали себя освобожденными от необходимости заботиться о доме.

После смерти матери пришлось им этим заняться. Каждая пыталась свалить хлопоты на других.

Целые месяцы в доме не утихали скандалы и громкие ссоры. Наконец Сильвия открыла в себе склонность к приготовлению пищи и согласилась взять на себя эту обязанность. Меланья время от времени наводила в доме порядок, Фелиция же нехотя изъявила готовность мыть посуду и стирать, хотя при этом требовалось лишь сложить грязную посуду в моечную машину, а грязное белье — в автоматическую стиральную машину. Вынимать то и другое, расставлять по полкам и развешивать для просушки уже входило в обязанности Доротки.

Впрочем, в ее обязанности входило почти все, сестры единодушно взвалили на плечи девушки многочисленные обязанности как по дому, так и вне его.

Моя руки, Доротка продолжала думать над тем, как ей избавиться от тирании теток. Уйти из дому?

Куда? Снять квартиру сейчас не проблема, только вот откуда взять деньги? Поступить на службу, например, в качестве присяжного переводчика? Для этого надо сдать экзамены, принести в суде требуемую присягу и начать вкалывать день и ночь. При ее знании иностранных языков экзамены она сдаст легко, но ведь потом света белого не взвидит. В любое время суток ее будут вызывать в полицию и прокуратуру, придется работать в выходные и праздничные дни, часами просиживать на судебных заседаниях, а по ночам переводить показания бандитов и прочих преступников, а также вести бухгалтерский учет, чтобы, налоговая инспекция могла ее контролировать. Спятить можно!

Но зато получит право дать объявление и приобретет клиентов.

Вытирая руки, подумала — могла бы выбрать из своих языков какой-нибудь редкий, скажем, португальский или греческий. Вроде бы не слышно о португальских и греческих преступниках. Вот и не пришлось бы работать в суде и со следователем.

Ох, все равно останутся трудоемкие картотеки и бухгалтерский учет, сплошные бумаги. Где бы она их держала? В этом доме у нее нет своего угла, только крохотный письменный стол, в его ящике мало что поместится...

Доротка оказалась исключительно способной к иностранным языкам. Все началось с французского, который она слышала с того момента, как стала говорить. Бабушка, Фелиция и Меланья свободно владели французским, Сильвия слабее, но тоже знала его неплохо. В шутку и из вредности Меланья ввела обычай говорить при ребенке только по-французски, а понятливая девочка моментально овладела им. И пока не пошла в школу, даже не отдавала себе отчета в том, что в равной мере владеет двумя языками. И даже свободное общение со шведскими детьми ни о чем ей не говорило.

Шведские дети жили на той же улице. Муж-поляк вернулся из Швеции с женой-шведкой и двумя детьми. По-шведски муж говорил отлично, а его жена по-польски — ни в зуб ногой. Вот и получилось, что их дети знали только мамин язык, ибо дома говорили только по-шведски, не задумавшись над тем, что не мешало бы деткам изучить язык страны, в которой придется жить. Близнецы, мальчик и девочка, годом старше Доротки, сразу же после приезда подружились с Дороткой. Неизвестно, на каком языке они общались поначалу, но пока выучили первые польские слова, пятилетняя Доротка уже свободно лопотала по-шведски, тем более что недалекая мамаша близнецов всячески польский пресекала и бдительно следила за чистотой шведской речи отпрысков. Итак, соседский дом говорил по-шведски, а вместе с ним и Дорочка.

В школе трехъязыковая Доротка впилась в английский и немецкий. И с легкостью, даже с удовольствием овладела еще двумя языками. За время учебы в школе изучила вдобавок португальский, испанский и греческий. Оказалось, что знает и итальянский, сама не заметила, когда же его изучила.

Впрочем, теперь при знании такого количества языков ей ничто не стоило изучить и еще несколько. В настоящее время, кончая курсы, она уже знала четырнадцать иностранных языков. Прибавились русский, норвежский, латынь, венгерский и датский.

В работе девушка с чрезвычайной легкостью переходила с одного языка на другой.

На языках, собственно, и кончались Дороткины способности. Считать она могла лишь с помощью калькулятора, ибо из таблицы умножения запомнила только дважды два. История представлялась ей мешаниной кровавых ужасов — войн и революций, а также чудовищного количества всевозможных королей и правителей. Физика — нечто пугающее и совершенно непонятное. Вот, правда, в области географии кое-какими познаниями обладала. Ну и, разумеется, знала литературу, изучала ее в оригинале на всех четырнадцати языках.

Благодаря последнему обстоятельству она была чрезвычайно ценным сотрудником для издательства, где со знанием дела редактировала переводы с множества языков. Там же ей подбрасывали переводы писем читателей и документов, если не требовалась печать присяжного переводчика. В издательство ее пристроила тетка Меланья, и из-за этого девушка долгое время не могла получить заработанных денег, ибо они поступали на банковский счет тетки.

Только через год Доротка осмелилась взбунтоваться. Заработав втайне от теток деньги, открыла свой счет в банке и, воспользовавшись случайным отсутствием Меланьи при подписании очередного договора с издательством, потребовала перевода гонорара на свой, а не на теткин счет. Издательству это было только на руку, их уже давно контролеры замучили вопросами — почему это зарабатывает деньги пани Павляковская, а получает их пани Гжещинская. Теперь все встало на свои места.

Дома, разумеется, разразился жуткий скандал, но Доротка держалась твердо, вместе с тем выразив готовность вносить свою долю в домашние расходы, что несколько смягчило гнев теток. Впрочем, доля ее оказалась столь велика, что для нее самой уже мало что оставалось.

Денег в доме всегда не хватало. Фелиция была скуповатой, хотя всячески это скрывала. Пенсию получала неплохую, к ней добавлялись поступления от акций какой-то фирмы, тщательно скрываемой от сестер, проценты от выгодно помещенных в коммерческом банке сумм. Сколько Фелиция получала — никто не знал. Она же сама утверждала, что ничтожно мало, приходится на всем экономить. Меланья зарабатывала неплохо и не скрывала этого, но, находясь в состоянии непрекращающейся войны со старшей сестрой, на постоянные расходы по дому давала не больше Фелиции, предпочитая на накопленные денежки время от времени покупать что-нибудь ценное для себя — манто например, или золотые часики. Как и старшая сестра, Меланья тоже считала ведущую хозяйство среднюю сестру Сильвию законченной, неизлечимо расточительной идиоткой.

Поддерживать в порядке собственный дом было очень накладно. То одно, то другое нуждалось в постоянном ремонте: крыша, водосточные трубы, система водопровода и канализации, окна, двери и тысячи других вещей, не говоря уже о налогах на недвижимость. Две сестры дрожали над каждым грошем, третья же то и дело мимоходом информировала: кран в нижней ванной опять протекает, чайник прохудился, балконная дверь не закрывается.

— Эй, принцесса! Ужин на столе! — заорала снизу тетка Меланья.

Повесив полотенце, Доротка спустилась вниз, так и не приняв решения относительно присяжного переводчика.

— Принеси соль и перец! — приказала тетка Сильвия, усаживаясь за стол. — Ну что, скажем ей?

— Да скажем, скажем! — проворчала Меланья, — Как у тебя язык чешется!

— Так ведь ее же касается.

— Ну и что? Успеет узнать. А где письмо?

— Какое письмо?

— Да от Войцеховского же, идиотка!

— А, от Войцеховского. У меня его нет. Фелиция забрала.

Тут Доротка вернулась из кухни с перцем и солью и села на свое место за столом. Меланья тоже собиралась сесть, но, услышав ответ сестры, замерла.

— С ума сошла! Дала Фелиции письмо! Ну так считай, пропало.

И громко позвала:

— Фелиция! Особое приглашение требуется?

Сама же кричала — есть хочу. И захвати письмо Войцеховского.

Тем временем Фелиция, сосредоточенно нахмурившись, перебирала бумаги, наваленные на столик в прихожей. Перешла в столовую, порылась в куче бумаг на журнальном столике, беспомощно оглянулась.

— Не знаю я, куда оно подевалось. Наверняка кто-то из вас взял. А может, Доротка?

— О каком письме вы говорите? — не поняла Доротка.

— Да нет, я же видела — письмо унесла ты! — напомнила старшей сестре Сильвия.

— И что я с ним сделала? — поинтересовалась Фелиция.

— Откуда мне знать? Я в кухне осталась.

— Ну и что? Могла и из кухни видеть, куда я его положила. Мне казалось — вот на этот столик.

Должно быть, Меланья прикарманила.

Меланья тем временем уже села за стол и взяла в руку вилку.

— Отвяжись! Зачем ты его вообще брала?

— Чтобы прочитать! — ехидно информировала Фелиция.

Отчаявшись найти письмо, она тоже села за стол.

— Зачем? — не унималась Меланья. — Ведь уже прочла. Собиралась наизусть выучить?

— Читала не я, а Сильвия. А сама знаешь, если эта дурында станет читать вслух, ни слова не поймешь, сплошные «охи» и «ахи».

— Ну, знаешь! — возмутилась Сильвия.

— Знаю. И слух у меня пока — слава Богу. Кроме дурацких восклицаний и призывов ко всем святым вкупе с Матерью Божией, я ничего толкового не услышала. А уверена, в письме не было ни святых, ни Богородицы, ни всех твоих «ахов».

— Правильно, зато была конкретная информация, а теперь из-за твоего склероза мы ничего не узнаем! — кипятилась Меланья. — Как всегда, письмо потеряно с концами. Нет, я с тобой спячу!

— От склеротички слышу! — огрызалась Фелиция. — Письмо я положила на видное место, это ты, как всегда, куда-то его сунула.

— Как же, делать мне нечего, только твои бумажки прятать!

— Это не моя бумажка, а общая. А такая милая привычка у тебя есть, есть!

— Перестаньте ссориться за ужином! — прикрикнула на сестер Сильвия, — Можно это отложить на потом! А я ей все равно скажу. Доротка, тебе пришло письмо.

Доротка слегка встревожилась. Она уже давно привыкла к тому, что все ее письма тетки вскрывали и прочитывали, поэтому избегала переписки личного характера, а служебная корреспонденция не предоставляла теткам материала для издевательств.

Девушка позаботилась о том, чтобы банковские извещения не присылали ей на дом, так что была спокойна на сей счет. А вот теперь пришло явно какое-то нетипичное письмо, и неизвестно, чем ей это грозит.

— И что? — осторожно поинтересовалась девушка.

— И твоя тетка немедленно его где-то посеяла! — не преминула пустить шпильку Меланья.

— Во-первых, не сразу, — с достоинством начала Фелиция.

— Ах да, разумеется, после небрежного прочтения.

— Читать надо внимательно, а не.., небрежно, — наставительно заметила Фелиция.

— Вообще не следовало читать, раз письмо адресовано мне! — тихо пробурчала Доротка.

Меланья, разумеется, услышала.

— О, наша принцесса изволит гневаться! Тайна переписки, не так ли? Молода еще заводить тайны!

Разумеется, Сильвия ее тут же поддержала:

— Ты ничего не должна скрывать от нас! Мы несем за тебя ответственность. Это было письмо от Войцеховского.

Говоря это, тетка потянулась за следующим куском рыбы, который сорвался с вилки и шмякнулся на скатерть. Сильвия попыталась с помощью ножа и вилки положить его на тарелку, но лишь разломала кусок на мелкие части и размазала по скатерти.

— Майонезика бы еще добавила, — издевательски посоветовала сестре Меланья. — Маленькое пятно тебя не устроило, обязательно надо было развезти на полскатерти. Вот же лежит лопатка, зачем было вилкой цеплять? Кто так делает?

— Не знаю я никакого Войцеховского, — одновременно произнесла Доротка. — Кто это?

— Твой крестный, — рассеянно проинформировала Сильвия, пытаясь заслонить тарелкой пятно на скатерти.

Доротка не поняла, к кому относились последние слова Сильвии. Неужели крестный тетки Меланьи имеет нехорошую привычку цеплять рыбу вилкой, не пользуясь предназначенной для этого специальной лопаткой?

Меланья захихикала, открыла было рот, но ничего не добавила. Зато тетка Фелиция сочла, нужным поправить Сильвию:

— Не крестный, а крестная.

— Чья крестная? — не поняла Доротка. — И почему ее фамилия Войцеховский? Должно быть — Войцеховская.

— Да нет, твоя крестная вовсе не Войцеховская, и уж тем более не Войцеховский, у нее какая-то другая фамилия. Это письмо прислал Войцеховский. Наконец стало понятно, из-за чего к нам приставал нотариус.

— Какой нотариус? — опять не поняла Доротка. — Ни о каком нотариусе я не знаю и ничего не понимаю. О чем вы говорите?

— А тебе и не обязательно знать обо всем, — отрезала тетка Фелиция. — Просто в прошлом году к нам приставал нотариус. Твою мать разыскивал.

А для чего — не сказал. Только теперь, из письма Войцеховского, стало понятно. Сильвия, оставь скатерть в покое, теперь не отскребешь!

— Может, сразу выбросить в окно?» — предложила Меланья.

— Идиотка! — фыркнула Фелиция.

— Ив самом деле, выбрасывать мусор у дома! — возмутилась Сильвия.

— Почему я ничего не знаю о нотариусе, раз он разыскивал мою маму и меня? — с тоской произнесла Доротка.

И одернула себя — ведь спрашивать напрасно, опять все решают за ее спиной, всегда так делают.

Того гляди и замуж выдадут без ее ведома.

— Ты ведь не соизволила поинтересоваться! — неизвестно за что упрекнула племянницу Фелиция и добавила:

— И вообще, не обязательно тебе все знать, — Раз не обязательно, — осмелилась возразить Доротка, — тогда зачем же меня упрекать за то, что я не поинтересовалась?

— Не умничай! — одернула племянницу Сильвия.

— Ей ли умничать! — презрительно выпятила, губы Меланья.

Доротка только вздохнула. Ее не очень интересовало письмо от неизвестного Войцеховского, но раз уж пришло, не мешало бы знать, в чем дело.

Впрочем, тетки в конце концов показали бы письмо, если бы Фелиция не успела его потерять. По этой части Фелиция отличалась исключительным талантом.

— Ну хорошо, так что же все-таки с Войцеховским? — отрешенно поинтересовалась Доротка. — Только то, что прислал письмо и тем самым стало понятно, зачем нас разыскивал нотариус? Больше мне ничего знать не надо?

— А ты слушай, что тебе говорят, тогда не будешь задавать глупые вопросы. Он искал тебя для него. Она приезжает.

— Кто?!

— Нет, я спячу с ней! — вышла из себя Фелиция. — Ты что, польского языка не понимаешь?

— Крестная приезжает. Твоя крестная мать, — пояснила Сильвия.

Теперь Доротка и в самом деле перестала что-либо понимать. Свою крестную, какую-то дальнюю родственницу отца, она хорошо помнила, в детстве часто видела ее, но та погибла в авиакатастрофе несколько лет назад. Откуда же она может приехать? С того света, что ли?

— Приедет с того света? — неуверенно произнесла Доротка.

— Я же говорю — законченная идиотка! — торжествовала Фелиция.

— Совсем заморочили девчонке голову! — удовлетворенно констатировала Меланья.

— Так объясни сама, если сумеешь лучше!

— Да что же тут трудного? Слушай. Прежде всего, не твоя крестная, а крестная твоей матери возвращается из Соединенных Штатов, где прожила чуть ли не всю жизнь, а теперь решила навсегда вернуться в Польшу. Нотариус разыскивал нас несколько лет по поручению пана Войцеховского, это какой-то поверенный крестной. Разыскивал не тебя, а твою мать, не могли найти из-за фамилий, тут такая неразбериха получилась...

— Так я же все время об этом толкую! — сердито перебила Меланью старшая сестра.

— Не толкуешь, а скачешь с пятого на десятое! — не осталась в долгу младшая, — А потому что ты то и дело меня перебиваешь, слова сказать не даешь!

— А сейчас пора чай заваривать, Доротка! — распорядилась Сильвия. — Заодно собери грязную посуду со стола. И непропеченный кекс принеси.

Доротка молча встала, собрала посуду со стола на поднос и унесла в кухню. Там наполнила электрический чайник минеральной водой и нажала кнопку. Выполоскала заварочный чайник, насыпала в него чаю и вернулась в столовую.

Фелиция и Меланья все еще ссорились. Сильвия была занята тем, что собирала со скатерти крошки хлеба и рыбы в блюдо с остатками рыбы.

— А где же кекс? — спросила она.

— Сначала унесу со стола всю грязную посуду, — возразила Доротка.

Выходя в кухню, увидела, как обе тетки сорвались со своих мест, причем Фелиция сердито кричала:

— Не позволю тебе рыться в моей комнате!

Ясно, тетки продолжают ссориться из-за потерянного письма.

Радуясь, что может переждать скандал в тихой кухне, девушка положила на поднос кекс, тарелочки, стаканы. Чайник вскипел. Она заварила чай и снова долила, очень хотелось подольше побыть одной. В этом доме не было у нее своего угла, негде было уединиться. Да и чайник понадобится полный, чай любят все и пьют помногу. Куда тетка могла сунуть письмо? Наверняка оставила там, где читала.

А где могла читать? Стояла, значит, где-то, читала, тут ей что-то вспомнилось... Минутку. Крестная ее, Дороткиной, матери приезжает из Штатов, наверняка посетит их дом, — так могла думать тетка, — зайдет в ванную на первом этаже, а там умывальник не в порядке, раковина держится одним концом...

Оставив закипающий чайник, девушка направилась в ванную. Конверт и письмо лежали на краешке ванны. Правильно, значит, рассуждала Доротка. Видимо, тетка Фелиция, вспомнив о неисправной раковине, отправилась посмотреть, не удастся ли ее прикрепить к стене собственными силами.

Возможно, сунув письмо куда попало, стала искать отвертку или еще какой инструмент, пошла за ним в чуланчик, а по дороге забыла, зачем пошла. Возможно, ее отвлекли засохшие листья на комнатных цветах, и она принялась их обдирать.

Читать длинное письмо не было времени. Доротка ограничилась лишь обращением: «Дорогая панна Доротка!» Ну конечно, письмо адресовано ей.

Куда спрятать письмо? В кармане джинсов пухлый конверт не поместится, жаль, сразу же не переоделась в халат, там вместительные карманы. Сунула письмо за газовую колонку, которой давно не пользовались, и поспешила в кухню, где уже разрывался чайник. Наполнила чаем стаканы и с подносом вошла в столовую.

Фелиция с Меланьей уже не ссорились, обе сидели за столом. На Доротку накинулись все три сестрицы.

Сильвия:

— Что так долго? Чем ты занималась столько времени?

Меланья:

— Тебя только за смертью посылать!

Фелиция:

— Всегда она копается! А вернись домой пораньше, глядишь, письмо бы и не потерялось.

Доротка не выдержала.

— Так я же не гуляла! С работы возвращалась!

— О, глядите, опять начинает! — обрадовалась Меланья.

— Не огрызайся! — одернула племянницу Сильвия, — А сахар где?

— Да вон же, на столе стоит.

— Где? Не вижу!

— А ты головку поверни немного, — посоветовала старшая сестра. — Так когда, говорите, приезжает эта крестная?

И Фелиция принялась перелистывать карманный календарик.

Сахаром интересовалась лишь Сильвия, остальные, в том числе и Доротка, чай пили несладкий.

Зато единодушно все в этом доме обожали непропеченный кекс. У Сильвии он всегда выходил непропеченным, но потрясающе вкусным. В редких случаях, когда тесто нормально всходило и пропекалось, кекс получался совершенно несъедобным.

На вопрос Фелиции ответила Меланья:

— Тебе лучше знать, ведь ты читала письмо последней.

— Не помню. На будущей неделе или в следующем месяце?

— Я помню! — с набитым ртом прошамкала Сильвия. — Четырнадцатого.

— Четырнадцатого числа этого месяца?

— Этого.

— Значит, через девять дней, — подсчитала Фелиция. — Что будем делать? Поедем в аэропорт встречать? Погодите, тринадцатого и четырнадцатого у нас будет Мартинек, обещал мне прибить полку в чулане. За день не успеет, значит, опять не прибьет.

— Он и за два дня не успеет, — презрительно бросила Меланья. — У твоего Мартинека обе руки левые.

— Не говори глупостей, пусть и медленно, но парень все сделает. Только за ним надо присмотреть.

— И накормить! — проворчала Сильвия.

— Так ведь ты все равно готовишь на полк солдат, — возразила Фелиция. — А благодаря Мартинеку по крайней мере ничего не пропадет. А она что, собирается поселиться у нас?

— Я не знаю, Сильвия.'..

— Я тоже не знаю. Но сдается мне, в письме упоминалось о гостинице. И о нашем доме тоже, в том смысле, что мы ее примем. Никого другого у нее в Польше не осталось, кроме нас. А нотариус говорил, что она богата, помнишь? Так могла бы и в отеле поселиться.

Фелиция резко возразила;

— Ас какой стати выбрасывать деньги на отель, если может и у нас пожить! До тех пор, пока не купит квартиру.

— Интересно, где у нас она поселится? — холодно поинтересовалась Меланья. — На чердаке?

Или в твоей комнате?

— А почему не в твоей? — взъерепенилась Фелиция. — А ты переедешь к Сильвии. Доротка может спать здесь, на диване.

— Я бы предпочла в чулане, на раскладушке, — робко предложила Доротка.

— Как же, держите карман шире, разбежалась — отдам свою комнату! — раскричалась Меланья. — Старуха не ко мне приезжает. И что ты так заботишься о ее состоянии, все равно тебе ничего не перепадет!

— И вовсе я не забочусь об американке, просто здраво рассуждаю, — отбивалась Фелиция. — А если Доротка в чулане... Что ж, неплохая идея.

— Правильно! Доротка в чулане, а Сильвия здесь, на диване. А я останусь в своей комнате. Так же, как и ты.

— Сильвия на диване не поместится, это раз. А два — тогда нам всем придется ложиться спать с курами, — отказалась от неплохой идеи Фелиция.

— Не нравится с курами — можешь с утками, с гусями, с кем хочешь, но я своей комнаты не отдам.

Я работаю!

А Доротка размечталась о чулане, небольшой комнатке при кухне. Наконец был бы свой угол, пусть и крохотный, пусть и тесный. Она давно просила Фелицию разрешить ей поселиться в чуланчике, не прямо просила, намекала деликатно, но Фелиция всегда была против. Ведь тогда пришлось бы очистить чулан от издавна скопившихся там бесценных сокровищ: старого испорченного холодильника, еще более старой и тоже испорченной швейной машинки, ставшей уже антикварной редкостью, сундука с драными половиками и прочим тряпьем, обшарпанных и поломанных рам для картин, довоенного котла для кипячения белья и еще кое-какой мелочи. Доротка вызывалась одна перетащить весь этот хлам на чердак, впрочем, тоже забитый до отказа. Предлагала навести порядок на чердаке, кое-что выбросить, а на освободившееся место затолкать вещи из чулана, но Фелиция твердо стояла на своем. Патологически скупая, она в глубине души надеялась, что холодильник удастся отремонтировать, старинную швейную машинку продать в антикварный магазин, а рамы реставрировать, и тогда им не будет цены.

Лично она прекрасно помнила, что еще до войны ее отец очень дорого заплатил за них.

Ликвидировать свалку на чердаке Фелиции было тоже не под силу. Еще бы, ведь более столетия туда стаскивали всякие ненужные вещи: поломанную трухлявую мебель, дырявые кастрюли, тряпье, некогда бывшее одеждой, фрагменты чемоданов и сундуков, не пригодных к употреблению стремянок и конфорок от печей, еще довоенных. Впрочем, Фелиция и сама не знала, что хранится на чердаке, но подозревала — большие ценности, и не позволяла ничего выбрасывать.

Теперь же, в связи с приездом американской старушки, у Доротки появились кое-какие шансы.

Меж тем Фелиция снова сцепилась с Меланьей. Та ни в какую не уступала. Было ясно: она скорей дом подожжет, чем уступит свою комнату. В чем-то она даже была права, слишком много вещей, необходимых для работы, находилось в ее комнате, даже на короткое время лишиться их было затруднительно. Проще было лишить комнаты Сильвию с Дороткой.

Проблему решила Сильвия.

— Ну, хорошо, — вздохнув, произнесла она почти нормальным голосом, резко отличающимся от раздраженных выкриков сестер. — Будь по-вашему. Я переселяюсь в чуланчик, а Доротка пусть спит здесь на диване. Она полуночница, та что никакие куры вам не помешают.

— Кура! — страшным голосом вскрикнула Фелиция, срываясь со стула. — Боже мой, я забыла сунуть курицу в морозильник! Теперь она протухла! Провонялась!

— Идиотка! — немедленно отозвалась Меланья. — Что за курица? Где?

— В кухне. В сумке. Под буфетом. Или под столом. Доротка, сходи погляди. ; — Когда я была в кухне, там ничем не воняло, — попыталась успокоить тетку девушка, вставая со стула.

— Что за курица? Откуда? — строго допытывалась Сильвия.

— Троякова принесла, деревенскую. А я забыла тебе сказать. Хотела предложить потушить на завтра.

— Лучше из нее сварить бульон, — авторитетно заявила Сильвия.

— Ты думаешь?

— Ну да. Если эта курица из таких.., свободно гуляющих, то из нее получится вкусный бульон.

— А не жалко? — сомневалась Фелиция.

— Все зависит от того, какого возраста курица.

Если старая, то тушить ее без толку, а вот бульон получится наваристый. А потом из мяса можно сделать котлетки или фрикадельки.

— Фрикадельки, говоришь? Неплохая идея.

Курицу Доротка обнаружила в кухне не под столом, а на сушке для посуды. Вытащила ее из целлофана, обнюхала, обмыла под краном, вытерла чистой тряпочкой и, завернув в фольгу, сунула в морозилку. Хорошо ощипанная и выпотрошенная птица была в полном порядке. Покончив с ней, девушка опять поставила чайник. По опыту знала — потребуется.

Возвратившись в столовую, Доротка сообщила:

— Курица в полном порядке, я спрятала ее в морозилку, но подумала — не мешало бы ее перед замораживанием на части разделить, в кастрюлю она целиком не поместится. Это большая курица.

— Значит, старая, — заключила Меланья. — На бульон. А ты подай мне еще чаю.

— И мне, — сказала Сильвия.

— И мне тоже. А раз уж ты такая умная, сама и разрежь на несколько частей, — подытожила Фелиция.

К счастью, Доротка была молодой, здоровой и физически выносливой девушкой. И хотя после рабочего дня ей хотелось дома отдохнуть, спокойно посидеть, почитать книгу, возможно, вместо книги приняться за новую редактуру — тоже чтение, однако у нее хватило сил и выдержки на все. Курицу она разрезала быстро и ловко, по этой части у девушки был большой опыт, ибо, главная повариха в доме Сильвия давно привыкла сваливать на племянницу обязанности поваренка.

Когда Доротка с очередным подносом появилась в столовой, там опять бушевали страсти.

— Не иначе ты спятила! — раздраженно выкрикивала Фелиция. — Откуда я могу помнить такие вещи? Мне ведь в ту пору и пяти не было.

— Не правда, тебе было больше, — безжалостно выводила ее на чистую воду Меланья. — Кристина родилась в тридцать четвертом, а крестили через год, ей уже годик был, это я твердо знаю, мамуля сколько раз рассказывала. Ты в ту пору уже в школу ходила. А крестины откладывали, потому что сначала умер крестный...

— Еще до крещения? — вырвалось у Доротки.

— До, я же ясно говорю!

— Тогда как же он мог быть моим крестным? — не понимала Доротка.

— Он и не был, только собирался быть. Умер по какой-то глупой случайности, вроде бы аппендицит, гнойный, вовремя не заметили, а пенициллина тогда еще не изобрели. Пришлось искать другого кандидата в крестные отцы. Крестной же матерью с самого начала назначили Вандзю Ройкувну.

Фелиция не выдержала.

— Гляди-ка, она прекрасно обо всем информирована, а как письмо читали, ничего не могла понять...

Меланья пресекла попытки старшей сестры сделать ей выговор.

— Потому что потом вспомнила. Я пока еще не Склеротичка, как моя старшая сестра. А кроме того, в те времена Вандзя была Ройкувной, незамужней панной, потом вышла замуж и сменила фамилию, как было догадаться, что Войцеховский пишет именно о ней? Ну так вот, потом нашли другого крестного, это был.., мамуля говорила... фамилия с водой связана.., ага, вспомнила, Люциан Кринич! Сын банкира Кринича, наш дальний родственник, очень богатый, погиб в войну, а собирались за него выдать Вандзю. Так вот, банкирский сынок тогда по Ривьере шастал, пришлось ждать, а он все не возвращался, кажется, ногу сломал. Если не ошибаюсь, левую. Наконец вернулся, и только тогда Кристину окрестили, но целый год прошел. И выходит, когда Кристину крестили, тебе было не меньше восьми, а если ничего не помнишь, значит, с малолетства была недоразвитой. А вроде бы ребенком ты была нормальным, поглупела уже позже...

— Кретинка! — огрызнулась Фелиция. — Я как раз прекрасно помню все эти разговоры о Криниче. И Вандзю тоже помню, похоже, богатенькой была, потому что вечно ходила в брильянтах. Понятное дело, я не могла оценить их стоимости, но уж очень все эти побрякушки на ней сверкали, даже девчонка обратила внимание. Сколько ей сейчас может быть?

— А сколько ей было, когда ее крестили? — задала Сильвия встречный вопрос.

Сестры уже привыкли к вечным, языковым ляпсусам Сильвии и ее неумению логично сформулировать свои мысли.

— Кажется, она была в возрасте нашей мамы, — задумчиво ответила Фелиция. — Помнится мне, поговаривали, что Вандзя — старая дева, еще удивлялись, чего она не выходит замуж при ее богатстве...

— А маме сколько тогда было? — гнула свое Сильвия.

— Не знаю... Погоди, попробую вычислить. Когда мне было семь... Потом родилась Кристина... Тридцать пятый год... Выходит, тогда Вандзе было лет двадцать шесть.

— Выходит, теперь ей... Господи, восемьдесят семь! Неплохо.

— Ив этом возрасте она надумала покинуть свою Америку и навсегда вернуться в Польшу? — Сильвия была явно шокирована. — Да еще к нам!

Чтобы мы за ней ухаживали?! Спятила!

Услышав это, Доротка невольно вздрогнула. Уж она-то прекрасно знала, на кого свалят обязанности ухаживать за немощной старухой, если такое произойдет.

— Тамошние старушки неплохо сохраняются, — заметила Меланья. — Эта старушенция может нам всем сто очков вперед дать. К тому же она богата. А другие родственники у нее есть?

Отчаянно порывшись в своей склеротической памяти, Фелиция дала ответ:

— Если не ошибаюсь, все ее родственники вымерли. Братьев-сестер у нее никогда не было, единственный ребенок в семье, мамочка с папочкой не могли на нее надышаться. Если они до сих пор живы.., ну, это было бы феноменом, достойным книги Гиннеса. Мужа и детей у нее наверняка нет, раз возвращается одна... Ведь Войцеховский четко написал — одна?

— Да, в письме стояло единственное число, — подтвердила Сильвия.

— Если вздумает платить нам за содержание — только через мой труп! — железным голосом заявила Фелиция.

Сильвия вздохнула, Меланья пожала плечами, Доротка воздержалась от проявления чувств. Стремясь всеми силами скрыть свою феноменальную скупость, Фелиция внешне проявляла небывалые щедрость и великодушие. Всегда с показной расточительностью принимала гостей, делала вид, что не знает о вкладе Доротки в домашний бюджет и о докупаемых Меланьей по собственной инициативе яствах, всячески подчеркивала, что проводит политику рациональной экономии, упорно не замечая разорительного воздействия на домашнее хозяйство этой политики. Вот и теперь даже язвительная Меланья не осмелилась возразить старшей сестре, хотя и отдавала себе отчет, что если в доме поселится американская старуха, все расходы по ее содержанию Фелиция просто не «заметит». Как «не заметила» бы расходы на генеральный ремонт дома, если его наконец произвести. Единственное, во что она без возражений вкладывала деньги, было, вернее, был Мартинек.

— А кто он вообще, этот Войцеховский? — спросила Доротка. — Откуда взялся? Он не ее родственник?

Ответила Сильвия:

— Я поняла — вроде бы ее поверенный. Нет, не родственник. Ведет все ее дела.

— Еще довоенный приятель нашего отца, — добавила Фелиция. — Даже немного помню его. Такой высокий и страшно худой. Вроде бы мама о нем тоже рассказывала?

— Ты больше моего прожила с мамой, могла бы и сама запомнить, — не преминула всадить в сестру очередную шпильку Меланья. — Стоило бы уделять больше внимания рассказам родительницы. Да говорила, а как же! Очень хотел быть крестным Кристины в паре с Вандзей, а выбрали Кринича из-за его богатства. Но Войцеховский не обиделся, продолжал всей нашей родне оказывать услуги, такой уж он был великодушный. А Вандзя Ройкувна.., о, вспомнила! Она уехала в Штаты еще до войны и пропала с концами.

— Как пропала? Что она там делала?

— Я не знаю, Войцеховский, возможно, написал, да я письма не читала, как мои сестры. А мамуля упоминала неоднократно, что Вандзя была очень красива, удивляюсь, почему оставалась в старых девах. Наверняка в Штатах вышла замуж.

— Придется, наверное, кому-то поехать в аэропорт встречать ее? — предположила Сильвия.

— А как же иначе? Наверняка кто-то должен поехать. Ведь как-никак она не была в Польше... минутку.., с начала войны сколько прошло?

— Пятьдесят восемь лет. С ума сойти, больше полувека!

— Варшава за это время немного изменилась...

Вряд ли Вандзя самостоятельно доберется до нас, — рассуждала простодушная Сильвия.

— Ты и в самом деле думаешь, что она станет с чемоданами по Варшаве мотаться? — издевательски переспросила Меланья. — Возьмет такси» и доедет, куда надо. В письме не упоминалось, что она идиотка.

— Она нет, а вот ты — идиотка! — взорвалась Фелиция. — Как ты себе это представляешь? Почти столетняя развалина примется искать такси, получать багаж, а в аэропорту, всем известно, мафия.

— И все равно, на Окенче и носильщики имеются, и бесплатные тележки для багажа и чемоданов. Таксист же элементарно загрузит ее с багажом в машину и доставит по адресу.

Фелиция пошла на уступки:

— Ну, не знаю.., может, и так.

— Ей будет очень неприятно, если ее никто не встретит, — вдруг подала голос Доротка. — Всех встречают, а она.., столько лет не была на родине...

Сами же вечно твердите — надо думать не только о себе надо заботиться о ближнем. Нельзя ее так оставить!

Тетки сразу замолчали.

— В таком случае, ты и поедешь ее встречать! — приняла решение Фелиция. — Возможно, с тобой поедет Мартинек. Время подготовиться еще есть, она приезжает лишь на будущей неделе...

* * *

Лишь поздно вечером удалось Доротке без свидетелей вытащить письмо из тайника. Запершись в ванной и пустив воду, она внимательно прочла его.

Незнакомый Войцеховский написал обо всем обстоятельно и понятно. Он представился другом и поверенным пани Ванды Паркер. У последней, бедняжки, в целом мире не осталось никого из родни, в Польше тоже, это проверено, муж ее недавно скончался, а детей у них не было. Пани Паркер истосковалась по родине и теперь надумала вернуться в Польшу, чтобы там и умереть. Со времени эмиграции в Америку, еще до второй мировой войны, она ни разу не приезжала в Польшу, ее отпугивал государственный строй, теперь — Другое дело. Остаться в Штатах она не желает, здесь у нее нет друзей и близких, а главное, она за все эти годы так и не выучила английский, как-то не получалось. Ей известно, в Польше у нее имеется крестница, вернее, имелась, но у крестницы осталась дочь, которую она, Ванда Паркер, считает своей крестной внучкой, поскольку была ее матери крестной матерью. По поручению пани Паркер он, Войцеховский, связался с нотариальной конторой в Польше, поручив ей разыскать вышеупомянутую крестную внучку. На это ушли годы, но наконец девочку отыскали. Он, Войцеховский, кстати, прекрасно помнит крестины матери девочки, пани Кристины, годовалой очаровательной девчушки, и всячески поддерживает намерение своей подопечной вернуться в Польшу, где и провести остаток дней в окружении пусть не родственников, но как-никак близких людей. Она так истосковалась, бедняжка, по близким людям, ей так одиноко среди чужих!

Далее пан Войцеховский сообщал о том, что отдал распоряжение подыскать для пани Ванды подходящую квартиру, что не составит труда, ибо его подопечная — женщина весьма состоятельная, откровенно говоря, просто очень богата, так что в средствах не нуждается. Нуждается она в заботе и ласке со стороны ближних своих, ибо нет у нее больше.., ах, да, об этом он уже писал. В Польшу пани Ванда прибывает четырнадцатого самолетом в двенадцать двадцать по среднеевропейскому времени и охотно остановилась бы у родных, то есть в семье своей крестной внучки, но если это невозможно, тогда в отеле, который ей на всякий случай заказан. Гостиница «Форум». Пани Паркер ждет не дождется встречи с милой девочкой, своей крестной внучкой, теперь уже молодой девушкой, дочерью ее крестной дочери и внучкой ее ближайшей подруги, светлая ей память.

Дочитав до этого места, Доротка удивилась, ибо тетки никогда не упоминали о дружбе ее бабушки с крестной ее матери. Возможно, сама бабушка забыла о ближайшей подруге, потеряв ее из виду, ведь столько потом всего было — и война, и послевоенная разруха. Вандзе в этом отношении повезло, она прожила жизнь в благополучной стране, так что и память лучше сохранилась.

В общем, письмо было искренним, деловым и чрезвычайно трогательным. Тем более что в конце стояла приписка, сделанная другой рукой и начинающаяся словами: «Мое дорогое дитя!» Так обращалась к Доротке крестная мать ее матери, обращалась как к родной внучке, жалуясь на одиночество, с робкой просьбой уделить ей немного внимания и теплоты. Доротка была тронута. Уж она-то знала наверняка — от ее теток несчастной американке не дождаться ни внимания, ни теплоты, а в них, судя по всему, так нуждалась эта очень немолодая женщина. И Доротка тут же решила: письмо опять спрячет, непременно поедет в аэропорт встречать крестную бабушку, а если потребуется, скроет от теток время прилета, чтобы избавиться от паршивого Мартинека.

* * *

Мартинек Янчак, приятный юноша, на год моложе Доротки, отличался на редкость спокойным характером. Природа не наделила его особой живостью и темпераментом, зато не поскупилась на здравый смысл. А здравый смысл велел ему беречь свои жизненные силы, чтобы их растянуть подольше, и по возможности пользоваться жизненными силами ближних своих, всячески при этом скрывая данное кредо и, наоборот, демонстрируя горячее желание в любую минуту помочь окружающим, не щадя не только сил, но и живота своего. Открыв два года назад Фелицию, он сразу понял: вот источник, из которого можно без конца черпать жизненные блага. И стал черпать.

Как раз в то время его собственный, вернее, родительский дом сотрясался от природного катаклизма, каковым является генеральный ремонт, в котором ему, Мартинеку, велено было тоже принимать посильное участие. Мартинеку этого очень не хотелось. Найти уважительную причину избежать участия в ремонте оказалось проще простого. Мартинек «вывихнул» ногу и смылся с горизонта. Вскоре, однако, выяснилось, что деться парню, собственно, некуда. Матери его дружков почему-то неодобрительно относились к пребыванию в их доме дармоеда более двух дней, вот и пришлось бедолаге целые дни напролет сшиваться где попало — в магазинах, читальнях, парках. Однажды холодным дождливым вечером он помог пожилой женщине собрать с земли вылетевшие из ее рук книги и благодаря этому благородному поступку нашел в доме Фелиции приют и пропитание.

Пока они с Фелицией добирались до дома, Мартинек с обезоруживающей искренностью признался, что он только притворяется хромым, нога в порядке, а притворяться приходится из чувства самосохранения, ибо опасность грозит не только его здоровью, но даже и жизни. В принципе разумная и рассудительная Фелиция тут ни с того ни с сего поверила (наверное, очень уж хотелось поверить) в то, что у парня просто жуткая семейка, совсем его заездили, работает без устали, света божьего не видит, к тому же не кормят совсем, каждым куском хлеба попрекают. Безжалостный отец заставляет парня таскать непосильные тяжести, злодейка мать последний кусок отнимает, чтобы отдать своему любимчику — младшему брату Мартинека, мегера-сестрица выгнала из своего дома, куда сбежал было несчастный юноша, и негде ему преклонить голову.

Он студент, учится, но стипендии не получает, время от времени подрабатывает, тем и живет. Ведь он не лентяй какой-нибудь, наоборот, трудяга, только с работой непосильной не справляется, а если посильная, так он всегда пожалуйста. Если не двадцать восемь часов в сутки, не как вьючное животное, а как человек.

Не размышляя долго и не смущаясь явным недовольством сестер, Фелиция тут же нашла для бедного юноши нормальную работу в своем доме: покрасить оконные рамы. Если это делать не спеша, такую работу нельзя назвать непосильной. А спать Мартинек будет на надувном матрасе в кухне.

Спальное место не вызвало у Мартинека никаких нареканий, он моментально прижился в кухне, тем более что она была просторной, матрас занимал всего третью часть пола, поэтому встававшая раньше всех Сильвия могла свободно крутиться в кухне, не наступая на квартиранта. Впрочем, не наступала только первую неделю. В начале вторил она ощутила в себе непреодолимое желание вылить невзначай на спящего кипяток или уронить на него сковородку со скворчащими шкварками. Или еще лучше — нечаянно обрушить кухонную полку с множеством банок, прибитую как раз в изголовье безмятежно почивавшего нахлебника...

Получив от Фелиции аванс под упомянутые оконные рамы, Мартинек энергично принялся за работу. Сначала внимательно осмотрел рамы. Очень внимательно, полдня ушло на это. Затем принялся подбирать орудия труда. Нашел наконец отвертку, она оказалась мала, пришлось искать другую. Фелиция сама вручила ему инструмент нужного размера. Работник, воспользовавшись случаем, потребовал у хозяйки наждачную бумагу, чтобы ошкурить рамы, это хозяйка особо подчеркивала.

Наждачная бумага, ответила хозяйка, хранится в ящике, в чулане. Получив столь нужную информацию, работник счел себя вправе на сегодня покончить с трудами, замаялся. Тем более, что уйму времени отнимали перерывы на завтрак, обед и ужин.

На следующий день он вновь изучал первую раму и нечаянно разбил ее. Бранить его у Фелиции не хватило духу — таким сокрушенным выглядел парень, каялся, бил себя в грудь и настоятельно требовал вычесть из будущей оплаты стоимость рамы. В просьбе Фелиция великодушно отказала, тем более что современные шведские рамы, вернее, целые окна в комплекте, стоили безумно дорого, и неизвестно какие же тогда платить работнику деньги. Взамен она обязала Мартинека просто вставить разбитое стекло. Тот немного оживился, открутил винты, вынул раму и потащил ее к стекольщику. Там он провел остаток дня, наблюдая за работой мастера и овладевая новой профессией, а также следя за тем, чтобы все делалось путем. К ужину парень вернулся со вставленным стеклом и даже прикрутил раму на прежнее место, после чего отлично справился с заслуженным ужином.

Половина третьего дня ушла на выбор наждачной бумаги. Парень не привередничал, испробовал и новую бумагу, и уже бывшую в употреблении, возвращался к отвергнутому варианту и еще не пришел к решению, когда, к сожалению, пришлось прерваться на обеденный перерыв. После обеда Фелиция попросила работника достать с верхней полки стеллажа в ее комнате атласы и карты — что-то ей понадобилось в них найти. После долгих поисков в одном из атласов была обнаружена нужная бумажка. Мартинек с ангельским терпением пережидал все это время, не торопил хозяйку, развлекая ее красочным описанием своей мартирологии, а затем аккуратно, без суетливости, вернул на полки географические пособия и по собственной инициативе красиво выровнял их.

Если учесть, что рост Фелиции не превышал метра с половиной, а рост Мартинека равнялся метру и семидесяти восьми сантиметрам, не приходится удивляться, что хозяйка решение приняла правильное. Сидя в кресле, она с удовольствием наблюдала за работой этого верзилы — всю жизнь любила высоких мужчин. Будь Мартинек коротышкой, наверняка он бы не пользовался ее симпатией.

Покончив с книгами, оба продолжили приятную беседу до самого ужина.

С утра четвертого дня Мартинек приступил наконец к ошкуриванию. Задумчиво прошелся шкуркой по дереву раза два. И тут Сильвия оторвала его от работы. Надо сбегать в магазин за картошкой. На обед она запланировала отбивные, а к ним лучшим гарниром, как известно, являются картофельные клецки, «копытки». Если картошки не принесут, она, Сильвия, слагает с себя ответственность за обед, не будет сегодня обеда — и баста! Устрашенный такой перспективой, Мартинек вынужден был с болью в сердце отложить малярные работы и отправиться в магазин, даже не испросив разрешения Фелиции. И, как ни странно, из магазина вернулся быстро. Сообразил, наверное, что приготовление «копыток» требует много времени. А вернувшись, сам, по собственной инициативе сел помогать Сильвии чистить картошку, и очистил целых три штуки. Остальные девять очистила Сильвия, зато Мартинек вынес мусор и даже самостоятельно подготовил торбу для следующего.

С присущей ему старательностью и аккуратностью, так что торба заняла часа два, в общем, как раз до обеда.

После обеда вернулся к окнам — допекла Меланья. Аккуратненько и не торопясь ошкурил один угол рамы, содрал с него старую краску, так что стало видно дерево, продемонстрировал его Фелиции, получил от нее порцию благодарностей и для отдохновения вместе с хозяйкой уселся смотреть по телевизору футбольный матч. В футболе Фелиция совсем не разбиралась, зато Мартинек владел всеми его тайнами и теперь без устали, и с энтузиазмом принялся знакомить с ними хозяйку, вследствие чего та прониклась большим уважением к познаниям эрудированного молодого человека.

На пятый день пришлось опять браться за проклятое окно. Медленно и раздумчиво проводил Мартинек шкуркой по слою старой краски, не нанося ей ни малейшего ущерба. Деревянная основа рамы проглядывала в тех местах, где краска сошла сама, в остальных местах держалась неплохо, и Мартинек с ней особо не боролся. Фелиция не контролировала работника, напомнила лишь, что перед покраской следует заклеить стекло у рамы клейкой лентой, чтобы потом не соскребать краску со стекла.

Сильвия, уверенная, что наготовила «копытки» на два дня, была немного озадачена: отбивные остались на второй день, это правда, но лишь потому, что, на стол она подала лишь половину мяса, а «копытки» неосторожно принесла все. В принципе, Сильвия любила кухарничать, но особым трудолюбием не отличалась, снова чистить картошку и готовить клецки не хотелось; решила — завтра к отбивным подаст отварной рис. Правда, к рису со свиным соусом понадобятся шампиньоны. И вот теперь, поскольку Доротки дома не было, в магазин за шампиньонами опять погнала Мартинека.

Мартинек прекрасно понимал, что добавить шампиньоны в соус потушить — это вопрос четверти часа, поэтому с покупками вернулся из магазина через полтора часа. В оставшееся до обеда время не имело смысла приниматься за окна. Отдохнув за чтением журналов, парень принялся рассматривать коллекцию Фелициных зажигалок. Как всегда, та не решалась выбросить уже опустевшие зажигалки, и теперь попросила Мартинека наполнить газом одну из них. Попытка выполнить поручение не удалась, несмотря на то что зажигалка была ему подарена, и парень пообещал, когда будет время, сходить к одному такому, в общем, специалисту, который наполнит все пустые зажигалки — зачем же добру пропадать? Фелиция обрадовалась. Золотой юноша! Теперь в доме появятся восемнадцать действующих зажигалок. Поинтересовалась, правда, во что это обойдется, и одобрила идею.

За обедом Сильвия с большим интересом наблюдала за тем, как со стола сметаются ее блюда.

Она привыкла к тому, что сестры вечно пилили ее за нерациональное расходование продуктов. Сильвия не могла приготовить еды в самый раз, вечно у нее получалась прорва, которую никто не хотел доедать, и масса добра пропадала. Тщетными оказались попытки склонить Доротку к пожиранию завалявшихся Сильвиных кулинарных поделок — девушка наконец в отчаянии заявила: нет у нее возможности покупать новую одежду, а на старой уже трещат петли и «молнии». Толстая Сильвия считала Доротку худющей и очень обижалась, что та не хочет чуточку постараться — могла бы и доесть.

И вдруг оказалось, ничего лишнего не готовится, никаких остатков от обедов нет, ничего не приходится выбрасывать, и если бы, например, она, Сильвия, завела кабанчика, как ей зловредно советовали сестры, бедняга просто бы помер с, голоду.

И вот теперь Сильвия в немом восторге наблюдала, как в Мартинеке, словно в бездонной пропасти, исчезает рис под грибным соусом. Не привыкшая делать далекоидущие выводы, она сначала про сто радовалась, потом устыдилась — парень так старательно подбирал хлебом остатки со своей тарелки, может ему еще чего предложить? Подумает, она жалеет... Вон и Меланья как-то странно смотрит на парня.

И Сильвия принялась лихорадочно думать над завтрашним обедом. Что бы такое посытнее изготовить? Впрочем, на очереди еще сегодняшний ужин.

Остались шампиньоны: может, гренки с сыром и шампиньонами ?

Вернувшуюся с работы Доротку немедленно погнали в магазин для закупки целого списка продуктов. Доротка удивилась — что за прием готовится? С трудом приволокла мясо, птицу, сыры, разные овощи и фрукты. Уже в кухне, глядя на принесенную ею кучу продуктов, девушка почувствовала, как в душе зреет протест — ведь это ноша для сильного мужчины. Сделала попытку объясниться с Сильвией, но той было не до разговоров, все душевные силы поглощало приготовление сытного ужина.

На шестой день Мартинек занимался работой с большим удовольствием. Заклеивать стекло в раме на стыке с деревом клейкой лентой было занятием не очень утомительным, зато требовало большого внимания и аккуратности, работка как раз для него.

Она заняла все дообеденное время. Обед тоже занял много времени. Сильвия впала в амбицию и приготовила такой обед, что даже если бы сто человек сели за стол — все равно что-то да осталось бы на завтра!

Закуска в виде селедочки тронула в Фелиции какие-то душевные струны, и она потребовала спиртного.

— Рыбка любит плавать! — заявила Фелиция, разливая непочатые пол-литра.

Сестры очень умеренно употребляли алкоголь, Мартинек тоже не был пьянчугой. Две стопочки всех удовлетворили. А Фелиция опять удивила. Потребовала бутылку красного. Бутылку принесли и дали открывать Мартинеку. Красное вино под говяжьи зразы с макаронами, зеленым салатом и помидорами оказалось в самый раз. Впрочем, оно неплохо шло и под изысканное блюдо — тушеную утку с рисом. На десерт были поданы пирожные из слоеного теста с кремом и вареньем, а тут как нельзя кстати пришлась горьковатая вишневая наливка.

Она же хорошо пилась с кофе, в виде исключения заменившего обычный чай.

Никто не был пьян, но все пришли в отличное настроение. Все, за исключением Сильвии. Последняя с ужасом наблюдала за исчезновением — без остатка! — всех блюд. Всех, начиная с первого и кончая последним. Ни кусочка не осталось от зраз и уточки, слоеные пирожные исчезли как сон, как утренний туман. Все пожирал Мартинек.

Тупо уставившись на пустые тарелки, Сильвия мысленно прикидывала возможность приготовить завтрашний обед в старом котле для кипячения белья, который давно пропадал без дела. Сварить в нем, скажем, луковый суп или густую похлебку, которая удовлетворит аппетиты целого взвода оголодавших десантников. Придя к такому решению, Сильвия совершенно успокоилась.

Остаток вечера прошел в приятной, теплой атмосфере, в дружеской беседе. В ней не принимала участия одна Доротка, которой предстояла еще редактура перевода венгерского детектива. Сытный обед с капелькой вина положительно сказался на творческих способностях редакторши, и шпионский детектив засверкал всеми цветами радуги.

На седьмой день, в полдень, Мартинек торжественно приступил наконец к покраске оконной рамы. До двенадцати готовил краску, по капельке добавляя растворитель и без конца пробуя получившийся раствор, затем долго выбирал кисточку.

Но вот все готово, больше тянуть нельзя. И парень в отчаянии мазнул кистью по раме.

Мартинек не был совсем уж кретином, кое-какими познаниями в данной области обладал и понимал, что покраску одной рамы непременно следует закончить за один раз, ну, хотя бы с одной стороны.

Сосредоточенно нахмурившись, он осторожно поводил несколько раз по одному и тому же месту, чтобы покрыть дерево толстым, ровным слоем краски. Наблюдавшая за парнем Фелиция постояла, посмотрела, сделала попытку заставить работника немного живее водить кистью, но это было не в ее власти. Тут зазвонил телефон, пришлось переключиться на другие дела.

До обеда Мартинеку удалось окрасить целых три четверти рамы с одной стороны! Потом он тщательно, как хирург, с полчаса мыл руки, хотя не очень их запачкал. Кончил мыть как раз в тот момент, когда на стол в столовой въехал суп. Не в котле, конечно, но все-таки в самой большой кастрюле, какая была в доме.

Луковый суп в исполнении Сильвии был классическим луковым супом в самой популярной его версий, то есть в его состав входили, кроме заглавного лука, бульон, чудовищное количество наструганного сыра и такое же количество гренок. В кастрюле помещалось шестнадцать порций, если считать на обычные глубокие тарелки. Сестры очень любили луковый суп, каждая съела по две порции.

Весь остальной суп слопал Мартинек. Все десять тарелок, поскольку Доротки не было.

И вот тогда Сильвия возненавидела прожорливого юнца. Она уже не замечала его милой, добродушной физиономии, позабыла о его услужливости и готовности помогать всегда и во всем, из ее памяти улетучились вежливость и воспитанность молодого человека, которые приводили сестер в восторг. Теперь она видела перед собой прожорливое чудище, от которого надо было спасаться. Мысля поварскими категориями, Сильвия подумала о приготовлении чего-то такого, чего этот обжора был бы не в состоянии умять. В сознании смутно замаячил бык, целиком запеченный на чудовищном вертеле, даже не бык, а слон, мамонт! Сильвия не знала, каков слон на вкус, тем более мамонт, и годятся ли они в пищу.

Да и деньги кончились, спохватилась она. Выданные Фелицией на неделю средства были угроханы за три дня. Что же теперь делать? Фелиция очень не любила, когда у нее просили дополнительные суммы на питание.

И опять заметила Сильвия взгляд, каким Меланья наблюдала за пожирателем супа. Было что-то такое в этом взгляде.., и ужас, и восхищение. И Сильвия преисполнилась надежды, что младшая сестра, пожалуй, ее поймет. Фелиция же ничего не замечала.

На второе приготовлены были деликатесные филейчики из свиной вырезки, а к ним куча овощей: .цветная капуста, брокколи, кукуруза, зеленый горошек и морковка. Мрачно наблюдая за исчезновением деликатесов, Сильвия невольно возвращалась мысленно к целиком зажаренному мамонту. Мелькнувшую было мысль о куриной печеночке — ее много продается в магазине, тесно спрессованной и .замороженной, — тут же пришлось отогнать. Ни в одном магазине не найдется нужного ей количества; разве что закупить прямо на ферме, специализирующейся на экспортных поставках, да где взять деньги? Что же ей, несчастной, приготовить такое, чтобы насытился этот прожорливый дракон, эта бездонная бочка?

Вечером Сильвия поплакалась Меланьи, и та решила:

— Выдам тебе денег из своего кошелька, просто из любопытства. Хочу знать, сколько он способен сожрать? Ведь внешне совсем не похож на обжору.

А что, действительно не осталось у тебя ни гроша?

— Вчера потратила последние, собственные, — захлюпала Сильвия.

— Все записала?

— Разумеется.

— Не помешало бы показать счета Фелиции.

Непонятно, почему она ничего не замечает? Впрочем, мальчик довольно милый...

На восьмой день Сильвия поднатужилась и нажарила двести блинчиков с мясом. А Мартинек закончил покраску рамы с одной стороны. Вторую красить было нельзя, потому как он вовремя не соскреб со второй стороны старую краску, теперь же приходилось ждать, пока подсохнет свежая. Фелиция нашла парню занятие на весь оставшийся день: собрать с их небольшого садика засохшие ветки и сложить в кучу. Хотя садик был крохотный, с нескольких растущих там деревьев сухих веток нападало достаточно.

Разумеется, к работе парень приступил только после обеда. За обедом Сильвия с Меланьей внимательно глядели ему в рот, считая исчезающие там блинчики. Слопал шестьдесят восемь штук. У Сильвии немного отлегло от сердца: наконец-то что-то осталось на завтра.

— Маленькая собачка... — задумчиво проговорила Меланья, глядя в окно на парня, который неторопливо волочил за собой первую веточку.

— Что ты сказала? — не поняла Сильвия. — Да ничего особенного. Слышала от кого-то или где-то читала, что у маленьких собачек желудки обладают свойствами растягиваться.

— Ты о каких собачках? — рассеянно поинтересовалась Фелиция.

— О маленьких.

— При чем здесь собачки? Что-то не понимаю.

— Неважно. Может, тебе стоит обратиться к окулисту?

— Зачем? Зрение у меня в порядке.

— А мне сдается, ты страдаешь близорукостью.

Даже на близком расстоянии плохо видишь, — упорствовала Меланья.

— Отвяжись! Я прекрасно вижу на все расстояния, не морочь голову.

— Ну как знаешь...

До вечера трудяга Мартинек собрал в кучу четырнадцать больших веток и тридцать семь сухих прутиков. А главное, сложил аккуратно, даже изящно: основаниями в одну сторону, развилками — в другую. Просто загляденье!

На девятый день с утра Мартинек принялся за свою основную работу по окраске рам, и весь день, с завтрака до ужина, не торопясь шуровал наждачной бумагой другую сторону рамы. Сильвия же приготовила сытную пищу: сварила полтора килограмма риса и к нему гуляш с густым соусом, таким густым, что ложка стояла. И мстительно планировала другие блюда, обильные, сытные и не такие трудоемкие, как блинчики. Теперь продукты закупались на личные средства Меланьи, дотаций от Фелиции Сильвия просить не осмелилась.

На десятый день Матинек приступил к окраске, а Меланья напустилась на сестру:

— Ну и глупа же ты! Зачем столько готовишь?

На этого обжору не напасешься, а я отказываюсь его кормить!

— Так что же делать? — растерялась Сильвия. — Раз он столько ест.

— Сделаешь меньше — так и съест меньше.

Как все это в нем помещается? Не волнуйся, с голоду не помрет.

Сильвия послушалась сестры и прекратила безнадежную войну с желудочно-кишечным трактом их работника. А вечером собралась с духом и предъявила Фелиции счета на продукты. Естественно, та была оскорблена в своих лучших чувствах.

— Ведь до конца месяца еще целых четыре дня, почему же все деньги вышли?

— Ты что, не заметила, что у нас одним ртом стало больше? И как этот рот жрет!

— Да ничего особенного. Парень молодой, растущий организм требует...

— Какой растущий, ты что? Да он давно вырос. Впрочем, если растет — его дело, пусть растет хоть до старости, но на него пошли все наши деньги! НАШИ! Потому как я и свои тратила, и Меланьины.

— А зачем такую прорву готовишь? Сколько раз тебя учила — готовь столько, чтобы съедалось, а не выбрасывалось! Вот тебе пятьдесят злотых, надеюсь, до первого хватит.

Сильвия рассердилась.

— Хватит, если станете питаться картошкой и макаронами! А о мясе позабудь!

— Я и не настаиваю на мясе, мне вполне хватит яиц. А к хлебу можешь подать творожок с укропчиком. Укропчик бесплатный, свой, нарви в огороде.

Сильвия пожала плечами и прекратила бесполезный спор. Желая облегчить себе жизнь, на следующий день нажарила прорву котлет, причем в фарше хлеб значительно превалировал над мясом.

И на стол предусмотрительно подала лишь половину, остальные спрятав в глубинах холодильника.

Уже шел одиннадцатый день, Мартинек закончил красить оконную раму.

На двенадцатый день он с утра занялся выполнением нового задания Фелиции и до обеда вбивал два гвоздя в чулане, чтобы можно было растянуть дополнительную веревку для сушки белья, а после обеда стал сдирать со стекла рамы предохранительные полосы клейкой ленты.

К вечеру эта сложнейшая операция была закончена, но мыть стекло было уже поздно. Мытьем Мартинек занялся на тринадцатый день своего подряда.

Поскольку это совпало с первым числом следующего месяца, а обычно в эти дни происходит выплата зарплаты, Фелиция сочла своим долгом произвести расчет с работником. Расчет производился поденный, и только тут Фелиция сообразила, наскоро перемножив в уме стоимость покраски одной рамы на количество окон в доме, что, пожалуй, получается дороговато. В то же время ей не хотелось лишаться всегда готового к услугам миловидного пажа, привыкла она к нему... Ладно, пусть остается, но на других условиях.

— Впредь буду платить тебе за сделанную работу. Покрасил окно — получай. А там уж твое дело, сколько времени потратишь на окно, хоть год, я не тороплюсь. Учти это!

— Надо же, как мне не везет! — огорчился Мартинек. — Кого ни возьми, все норовят платить аккордно, прямо мания какая-то. Я бы предпочел все-таки поденную плату, проше пани... Деньги мне страсть как нужны, послезавтра начинаются занятия, так что работа затянется. И придется мне вернуться домой, ведь у меня все вещи там. А может, сюда принести?

— Что принести?

— Ну, мои вещи... Книжки, одежду...

— Как ты себе это представляешь? Ведь в доме — все забито до отказа.

Мартинек беспомощно огляделся, словно первый раз оказался в этом доме.

— И правда, — печально констатировал он. — Факт. А жаль. Выходит, завтра мне возвращаться домой? После обеда, ладно? Суббота и воскресенье у меня свободны. Так я приду?

— Очень хорошо, можешь приходить. Начнешь второе окно...

Таким вот образом Мартинек прочно обосновался в доме трех сестер и их племянницы. В выходные дни он по-прежнему спал на полу в кухне, и продолжалось это до тех пор, пока в его родном доме шел ремонт. После этого он перестал ночевать в гостеприимном доме, но появлялся там довольно часто, берясь за любую работу, которую ему поручали.

А недостатка в работе не было. Да вот хотя бы то, первое окно, покрашенное им. Оказалось, старую краску юноша соскреб недостаточно старательно, в тех местах, где он не уделил ей должного внимания, новая краска вздыбилась пузырями и слезала целыми полосами, Фелиция потребовала устранить брак, безжалостно отказавшись платить за дополнительную работу. Однако бедняга Мартинек так ныл, причитал и канючил, что она пошла на некоторые уступки, а именно: начав бесплатно устранять брак на первом окне, Мартинек получил аванс под второе и обязался приступить к работе немедленно и сразу над двумя окнами. Понял — надо постараться, приложил максимум усилий, и не прошло и двух лет, как все окна оказались покрашенными, а довольная Фелиция оплатила парню двухдневную экскурсию в Данию.

Фелиция явно питала к парню слабость, в которой ни за что не хотела признаться. Что это было?

Нерастраченные материнские чувства или запоздалая любовь пожилой женщины — неизвестно, да это и неважно, важен факт; к парню она относилась Со снисходительностью, которой тот явно не заслуживал. Не лыком шитый, Мартинек сразу смекнул, какие выгоды это ему сулит, и, пригревшись на груди почтенной матроны, всячески старался упрочить свое положение.

Остальные сестры со временем тоже привыкли к Мартинеку. Меланья изредка давала ему кое-какие поручения, не требующие спешки, — спешка и Мартинек — вещи несовместимые — и даже иногда выручала его небольшими суммами.

Сильвия долго не могла ему простить расходов, которые совершила по его вине, и на ее симпатию Мартинеку рассчитывать не приходилось. Неприязнь и даже презрение — вот какие чувства питала к парню средняя сестра, а если изредка и общалась с ним, то не иначе, как им помыкала. Будучи кроткого нрава, Мартинек и на помыкание был согласен, быстренько сообразив, что чем больше Сильвия им помыкала, тем больше Фелиция ему платила. Заполучив и стол, и дом, Мартинек всей душой искренне желал всем бабам в нем всяческого благосостояния и богатства, тогда в этом теплом гнездышке и ему обломится.

Доротка не выносила Мартинека и не скрывала этого Поскольку они были представителями одного поколения, девушка сразу поняла, что имеет дело с расхлябанным кретином, чудовищно прожорливым и в высшей степени эгоистичным. Она одна не поверила ни в жестокосердного отца, ни в подлую мать, ни в жестокость замужней сестры, выгнавшей брата из своего дома. Ей было ясно, что, не выгони она вовремя брата, тот сожрал бы весь дом с ее семьей впридачу и глазом не моргнул. Опять же Доротка понимала — единственное теплое и хорошо оплачиваемое местечко такой бездельник мог найти лишь у тетки Фелиции, явно питавшей к парню слабость, ибо считать его добросовестным работником мог лишь человек, утративший способность вообще что-то соображать.

Девушка старалась избегать Мартинека и ни разу не обращалась к нему ни с просьбой, ни просто так. Кстати, примирившись с аккордной оплатой его услуг, Мартинек завел бухгалтерию и тщательно записывал в особую книжечку все, что делал по дому, настоятельно требуя оплаты малейшей услуги.

К счастью для Доротки, днем ее почти никогда не было дома, так что она редко встречалась с Мартинеком.

Понятно, что теперь, решив встречать крестную бабушку в аэропорту, Доротка не желала иметь на шее еще и Мартинека...

* * *

Два дня потратила Доротка на поиски нотариуса, фамилию которого, к счастью, Войцеховский назвал в своем письме. Отсидев в нотариальной конторе несколько часов и дождавшись ухода последнего клиента, девушка вошла наконец в кабинет юриста.

— Могу я надеяться на то, что о визите к вам не узнают мои родные? — задала она вопрос в лоб.

— Нотариус — что ксендз, проше пани, — был ответ. — Мы свято блюдем тайны наших клиентов.

— Очень хорошо. Надеюсь, пан заметил — я совершеннолетняя, мне двадцать два года, вот мой паспорт, если желаете. Мои тетки этого как-то не заметили, я для них все еще пребываю в детском возрасте. Совершенно случайно я узнала, что вы разыскивали мою мать по поручению ее американской крестной и нашли меня, а теперь выясняется — эта крестная приезжает. Вот все, что мне известно. А поскольку, если не ошибаюсь, в деле фигурирую я, не могли бы вы информировать меня о нем подробнее?

— А разве три пани.., урожденные Вуйчицкие, вас не информировали?

— Говорю же — нет! Даже об адресованном мне письме я узнала случайно, из их разговора, довольно бестолкового. Да нет, я не подслушивала.

Хотя наверняка следовало бы. Просто они совершенно не считаются со мной, и за обедом заговорили о приезде американской крестной. Разумеется, я попыталась их расспрашивать. В ответ услышала: не твоего ума это дело, не доросла еще, отвяжись. А то что я уже работаю и тоже участвую в расходах на дом, — это не считается. Как вы думаете, имею я какое-то право?

Нотариус явно огорчился.

— Разумеется, имеете. И я не предполагал... И в принципе, вам все известно, остаются мелочи.

Вкратце дело обстоит так: ко мне обратилась одна адвокатская фирма из Нью-Йорка...

И за пятнадцать минут внимательно слушавшая Доротка узнала, что крестная мать ее матери с начала войны застряла в Штатах: там вышла замуж за богатого американца польского происхождения, сколотившего свое состояние на разного рода изобретениях и совершенствованиях. Богач оказался круглым сиротой — просто редкостная удача, и когда помер, упомянутое солидное состояние унаследовала целиком жена, то есть уже вдова, Ванда Паркер.

Потеряв супруга, госпожа Паркер почувствовала себя совсем одинокой. Из знакомых был некий Войцеховский, которого она знала еще с довоенных польских времен, — он и взял на себя заботу о старушке. Но человек тоже чрезвычайно занятый, у него семья, жена, дети, внуки, не может он заниматься одной Вандой Паркер. И вот она затосковала по давно покинутой родине, хотя там тоже не осталось никого из близких и родных, время и война выкосили всех, так что единственным близким человеком, кого она могла надеяться застать в живых, была ее крестная дочь. Пани Ванда не знала, что последняя тоже умерла, и весьма огорчилась, узнав об этом, но вспомнила, что вроде бы у крестницы была дочь, — так может хоть она жива?

И по просьбе пани Ванды американский нотариус мистер Войцеховский обратился с официальной просьбой разыскать родственников покойной крестницы Ванды Паркер. К сожалению, почти никаких данных о разыскиваемых лицах он сообщить не смог, вот почему поиски продолжались так долго. Наконец Войцеховского и миссис Паркер известили — обнаружена дочь крестницы и три сестры покойной. Пани Паркер очень обрадовалась: пусть не родня, но все-таки близкие люди, они заменят ей родню. Она решила навсегда вернуться на родину. В восемьдесят восемь лет трудно начинать новую жизнь, но американка очень надеется на помощь обретенных близких. Да и на кого еще ей надеяться? Ванда Паркер бережно хранит фотографию с крестин, на которой она, еще молодая девушка, стоит перед домом Вуйчицких, бережно держа на руках окрещенного младенца, а рядом девочка — старшая дочь Вуйчицких — Фелиция.

Фотографию пани Ванда непременно покажет по приезде.

Смешанные чувства испытала Доротка, слушая рассказ нотариуса. И тревогу, и смутное беспокойство, и растерянность. Но возобладало сочувствие к одинокой старушке. Богатая — но что с того, если ни одной близкой души в целом мире? Впрочем, хорошо, что богата, заплатит за такси и носильщика, можно будет обойтись без помощи Мартинека. Надо купить небольшой, но красивый букет. Красные и белые цветы — цвета национального флага.

* * *

— Так когда точно приезжает эта самая Вандзя Райкувна? — спросила за ужином Меланья. — Письма от Войцеховского ты так и не нашла?

Фелиция не выносила, когда с ней говорили в таком тоне, и немедленно бросилась в атаку:

— Лучше сама вспомни, куда его задевала! Наверняка лежало на столике, но ведь тебе все мешает, вот и сунула его куда-то. Вспомни, как запрятала счет за телефонные разговоры, — до сих пор удивляюсь, как нам тогда телефон не отключили. А где альбом со старыми фотографиями?

Видите ли, Сильвии захотелось полюбоваться на них, и — пожалуйста! — альбом как корова языком слизала.

— Да в кухне он! — крикнула Сильвия. — В кухне на буфете лежит. Всю жизнь провожу в кухне — вот и фотографии там смотрю. Что, законом запрещено?

— Всю жизнь! Ха, ха! — не утерпела Меланья.

В общем, скандал бушевал, как торнадо. Доротка подумала, не сказать ли теткам, что письмо Войцеховского она нашла. В настоящее время оно спрятано за бачком — там они его не обнаружат, можно не беспокоиться. Пролежит до генеральной уборки, которую раз в две недели производит приходящая уборщица пани Стефча. Они должны прийти через два дня, тогда письмо обнаружат, и все поймут — Фелиция занималась чтением во время.., в туалете, короче говоря. А можно перепрятать письмо так, что его никогда не найдут, но тогда как объяснить поездку в аэропорт в нужное время? Однако если о сроке прибытия тетки сейчас узнают, непременно отрядят встречать американку идиота Мартинека, а тот не только помешает вовремя приехать в аэропорт, но еще что-нибудь непременно выдоит у старушки для себя.

Так ни к какому решению Доротка и не пришла. Впрочем, хорошенько подумать ей не давали, заставили непрестанно курсировать между столовой и кухней, обслуживая теток. Раздраженные ссорой, они принялась за пиво, а поскольку пиво было в маленьких банках, приходилось то и дело отправляться за новой порцией.

Меланья вдруг вспомнила, что Фелиция уже раз уточняла дату прибытия Ванды с помощью записи в своем календарике, потому как в тот же день вызывали Мартинека для какой-то работы. Фелиция аккуратно записывала все. Может, посмотрит, когда именно вызывали Мартинека?

— Посмотрю, если скажете, какую работу он делал, — проворчала Фелиция. — Парня вызывали неоднократно.

— Прибить полку в чулане, — вспомнила Сильвия.

— А, минутку... Вот... И снова на четырнадцатое, а какое сегодня? Значит, Вандзя прилетает через пять дней. Хорошо, Стефча успеет прибраться.

А во сколько прилетает самолет?

— Этого никто не знает.

— Пусть принцесса выяснит, — распорядилась Меланья. — В конце концов, именно к ней приезжает эта американская развалина, а она и не почешется! Узнать ничего не стоит, наверняка старушенция полетит прямым рейсом, а не с пересадками.

— Ты так в этом уверена?

— А ты нет? Думаешь, божьему одуванчику захотелось поразвлечься? Вот, к примеру, ты бы полетела вокруг света?

— Может, и полетела бы...

— С таким огромным багажом? Ослица!

— Багаж можно отправить отдельно, малой скоростью или, как теперь это называют, фрахтом, грузовым рейсом.

— Кажется, Войцеховский не упоминал о турпоездке по странам Европы. Сильвия!

— А? — очнулась Сильвия. — Нет, ни словечком не упоминал. Экскурсию я бы запомнила. Да о чем спорить! Пусть Доротка узнает обо всех самолетах, которые прилетают четырнадцатого, и дело с концом.

— Не забудь о рейсе из Сингапура! — язвительно напомнила племяннице Меланья. — И об Иоганнесбурге.

— Сингапур и Иоганнесбург находятся не в Европе, — поправила сестру Фелиция.

— Что ты говоришь? — издевательски отозвалась Меланья. — Так ведь наш божий одуванчик может закатить экскурсию на всю железку. Захочет — и через Японию махнет.

Доротка уже три раза открывала рот, собираясь что-то сказать, да ведь словечка не вставишь.

Так тому и быть — ничего не скажет теткам, спрячет письмо, причем так, чтобы в случае его обнаружения подозрение пало на Фелицию. А она, Доротка, уже давно знает время прибытия нужного самолета, потом, в последний момент сообщит его теткам, скажет — только что узнала. И тем самым избавит несчастную американскую старуху, которая еще не знает, что ее ожидает от встречи с милыми соотечественницами. По пути к дому Доротка немного ее подготовит — пусть хоть первые минуты пребывания на родине ничто не омрачает. Еще успеет познать характеры трех сестриц.

— Хорошо, о самолете из Токио тоже узнаю, — покорно согласилась Доротка. — А сейчас мне надо еще поработать — ждет редактура. Сами же учили: не откладывай на завтра...

— Тогда уж и о Шанхае разузнай, — уже из-за двери донесся до нее голос Фелиции.

У Доротки и в самом деле была срочная работа, хотя она вряд ли назвала бы работой такое приятное занятие. Издательство вручило ей несколько кубинских детективов и попросило ознакомиться с ними для возможного перевода — с мнением Доротки уже считались. Заглянув в один из них, Доротка заинтересовалась и согласилась работать над переводом. Теперь она взяла первую попавшую книжечку в яркой обложке, перо и бумагу, чтобы записывать замечания и светлые мысли, и со вздохом облегчения улеглась на своей постели.

По крайней мере, хоть немного побудет одна, вдали от теток.

* * *

Проблема транспорта трудноразрешима для тех, у кого нет собственной машины. Доротка слышала, что варшавские такси находятся в руках мафии.

Впрочем, кто об этом не слышал? Наверняка таксисты-мафиози обосновались и в международном аэропорту — лакомый кусочек. Как договариваться с мафией? Да и не хотелось бы подвергать почтенную старушку, едва ступившую на родную землю, возможным опасностям, связанным с захваченным преступниками транспортом, за который ей же и придется платить чудовищные деньги. Может, попытаться арендовать машину? Права девушка получила уже два года назад самым что ни есть честным образом — сдав экзамены, ибо на взятку денег у нее не было. Но и опыта вождения машины — кот наплакал. Поискать среди знакомых — может, и найдется кто-то с приличной машиной, который согласится привезти из аэропорта крестную бабулю задарма и с шиком?

Вся беда в том, что проживая в столице, Доротка вела почти отшельнический образ жизни. У нее практически не было ни друзей, ни хороших знакомых, Тетки дружно препятствовали установлению нормальных человеческих контактов. Если при жизни бабушки к Доротке еще время от времени забегали подружки, да и она сама бывала у них, вместе готовились к урокам и экзаменам, то в последние годы все это стало невозможным. За каждую минуту пребывания вне дома племянница должна была отчитываться перед тетками, а если к ней ненароком заходили подруга или сослуживец, тут уж во время их визита гарантировано было присутствие минимум одной из этих гарпий. И не по злобе — просто потому, что Сильвия скучала по-страшному, вечно сидя в одиночестве, Меланья же с Фелицией обожали молодежь. Любовь без взаимности... Вот и торчали настырно в гостиной, не давая девушке словом перекинуться с гостем. Бедняжка делала отчаянные попытки завлечь к себе одноклассников, позднее сокурсников, пока один из них, в которого Доротка втайне была влюблена, не сказал ей со всей откровенностью:

— Да пойми же, эти твои ископаемые просто за горло хватают! — И к экзаменам стал готовиться у некой Гражинки. А на курсах иностранных языков большого выбора не было, аудитория в основном женская...

Правда, как-то забежал к Доротке знакомый швед со своей польской девушкой, так еще хуже получилось. Меланья прямо-таки впилась в племянницу: уж она потешалась над ней, уж наиздевалась вволю! Глядите, наша принцесса завела поклонника, который в гости приходит со своей невестой, а наша-то считала, что ей нет равных; да ей достаточно в зеркало глянуть — перестанет обольщаться, кто в такую влюбится? И хотя Доротке чихать было на шведа — нужен он ей, как прошлогодний снег! — ив зеркале она видела себя ежедневно и ничего противного не замечала, а шведская девушка была ее хорошей подружкой, тем не менее теткины шуточки попортили ей нервы основательно.

Последнего случайно забежавшего потенциального ухажера Доротки спугнула Фелиция, небрежно заметив, что не узнала его, ведь в доме толкутся сотни поклонников ее племянницы. Возможно, Фелиция просто неловко пошутила, намекая на полную изоляцию девушки от сверстников, однако та лишь величайшим усилием воли удержалась от слез в присутствии молодого человека. Да, тактичность и деликатность теток превосходили всякое понятие.

И вот теперь оказалось — среди ее знакомых нет никого с машиной. Вернее, никого из хороших знакомых, которого можно попросить поехать с ней в аэропорт, там ждать неизвестно сколько, потом таскать тяжести, потом доставить крестную бабушку домой или, того хуже, в отель «Форум», где никогда не найдешь места для парковки. И зачем этот проклятый Войцеховский заказал для крестной номер именно в «Форуме»?

В угрюмой отрешенности Доротка решила — станет вкалывать, как вол, а накопит денег на хоть маленькую, подержанную машину... В общем, пока придется обратиться все-таки к такси, закажет радио-такси, другого выхода нет, не брать же мафиозную машину в аэропорту. Дорого, конечно, обойдется, но ведь заплатит крестная бабушка...

* * *

В доме Фелиции Мартинек неосмотрительно появился одиннадцатого, вскоре после прихода пани Стефчи. И как забыл, что именно сегодня приходит уборщица? Надо было потерпеть хотя бы до вечера, прийти уже после окончания уборки. Ведь имелся печальный опыт: Фелиция непременно поручала ему в таких случаях перетаскивать всякие тяжести, да и сама пани Стефча, женщина энергичная, безжалостно гоняла парня. И требовала немедленного исполнения поручений, а спешка для Мартинека была просто убийственной. Несчастный чувствовал себя рабом на плантациях, каторжником на галерах, а вредная баба, в отличие от хозяйки дома, не питала слабости к долговязому лоботрясу, ее соколиное око сразу же замечало малейшую симуляцию и выводило парня на чистую воду.

А пришел Мартинек потому, что все деньги кончились, до последнего гроша. Правда, были в Сбербанке на счету, но счет он завел специально такой, что с него нельзя было снимать деньги, копил на экскурсию по Европе. А деньги нужны позарез, вот и отправился к Фелиции с тайной надеждой взять аванс под полку в чулане, решив в крайнем случае даже начать прибивать проклятую полку, во всяком случае поискать на чердаке подходящую доску. Там столько барахла, что на поиски не грех потратить и несколько дней. Завтраком же накормят наверняка, а возможно, и вторым тоже...

Завтраки сразу же выбила из его головы пани Стефча, она как раз бесчинствовала в кухне.

— О, хорошо, что пришел! — обрадовалась Фелиция, открывая дверь Мартинеку. — Поможешь Стефче освободить чуланчик. Вещи там тяжелые, ей не управиться одной. Вынесешь на чердак.

— А не лучше ли в подвал? — предложила Стефча. — А еще лучше — сразу на помойку. Та панина машинка никогда шить не будет, а холодильник — металлолом, так мне сказал племянник, он в холодильниках разбирается, я его спрашивала. По вызовам ездит, ремонтирует холодильники, уж он знает. Сказал — если старше тридцати, смело выбрасывай. К ним запчастей не найдешь.

— А раз не найдешь, так может мой как раз на части и пригодится, — подхватила Фелиция. — От одного старого поставят другому.

— Нет, такие старые не ремонтируют, — упорствовала Стефча, — потому...

— ..потому что нет запчастей, знаю. А в этом холодильнике их полно.

Пожав плечами, пани Стефча вернулась к уборке кухни, уж она знала — Фелицию не переспоришь. Мартинек мог вмешаться, он знал — в холодильниках такого, типа чаще всего выходит из строя агрегат, сейчас таких агрегатов не производят, а ставить вместо испорченного другой испорченный — дохлый номер. Однако предусмотрительно оставил при себе свои познания, не желая раздражать источник финансирования. И все-таки не испытывал ни малейшего желания тащить на чердак такую тяжесть, лучше в подвал.

Увидев по лицу Фелиции, что она колеблется, Мартинек добавил: в случае чего из подвала проще будет по одной извлекать бесценные запчасти, когда до них дойдет очередь. Запчасти Фелицию убедили. Она лишь выразила сомнение в том, найдется ли в подвале для холодильника место.

Место было, это Мартинек знал точно. Он своими руками вытащил из подвала незаметно для Фелиции с полтонны макулатуры и сжег. Происходило это в пасмурный осенний день, когда ему поручили собрать в садике и сжечь опавшие листья и ветки.

Мокрые листья и хворост не желали гореть, пришлось добавить бумагу, так что всего за два дня управился. Освободившееся от макулатуры место парень заслонил куском древесно-стружечной плиты, так что Фелиция не заметила ущерба в своем хозяйстве, а то подняла бы крик, хотя упомянутая макулатура — обрывки газет и журналов полувековой давности и рассыпавшиеся в руках книги (выпущенные в годы читательского бума, когда печатали их на газетной бумаге, хуже которой на свете не было), какие-то никому не нужные справочники и прочий хлам, выброшенный в подвал еще Фелициными родителями. Лучше всего горели собранные со стен и сложенные в шестнадцать раз довоенные обои, Бог весть для чего сохранявшиеся. И вот теперь на освободившееся место можно было затолкать холодильник, такое же никому не нужное старье.

В работе Мартинек опять же неожиданно для себя проявил не свойственную ему смекалку, водрузив на упомянутый холодильник занимавший много места в чулане старый котел для кипячения белья. А вместо благодарности и заслуженного отдыха, подкрепленного ленчем, его заставили вкалывать до обеда. Жутко несчастный, вконец расстроенный из-за так ненавистной ему спешки, в поте лица, пыхтя и отдуваясь, он помог Стефче совсем очистить чулан. На месте осталась лишь старая гладильная доска, которую пани Стефча первый раз в ее, доски, истории, сложила и стоймя прислонила к стене.

— Теперь Сильвия поместится! — обрадовалась Фелиция. — А если тесно ей будет, пусть немного похудеет. Очень полезно для здоровья. Кстати, обнаружился складной столик, за холодильником я его и не заметила, теперь пригодится Сильвии. Сама бы тут поселилась...

Для Доротки же места искать не пришлось, в гостиной-столовой его навалом, девчонка прекрасно переспит на диване. Да и не век же у них пробудет американская старуха.

Пани Стефча получила наконец возможность приступить к обычной уборке, а Фелиция, под нажимом Мартинека, решила вместе с ним перекусить в кухне. За ленчем и произошел знаменательный разговор.

В ответ на замечание Мартинека, что сразу после ленча он лезет на чердак и ищет там подходящую для полки доску и, возможно, поиски займут не один день, Фелиция решительно заявила:

— Ну нет, полка нужна уже завтра, времени у нас в обрез. Мне совершенно необходима большая полка в чулане, чтобы разместить на ней запас продуктов, больше их девать некуда. К нам из Штатов приезжает наша дальняя.., родственница, а я понятия не имею, как кормить американок.

Мартинек понятия не имел о приезде какой-то американки и сначала разговор о ней поддержал лишь из вежливости. Тетки не раз отмечали — это был воспитанный молодой человек с хорошими манерами.

— Кто такая? — с набитым ртом поинтересовался Мартинек.

— Некая Вандзя Ройкувна, крестная нашей покойной сестры Кристины, матери Доротки. Эмигрировала в Штаты еще до войны.

— Так сколько же ей сейчас лет? — удивился Мартинек. — Если крестной была еще до войны, значит, уже тогда — не ребенок.

— Наверное. Мы подсчитывали, у нас получилось — восемьдесят восемь, почти девяносто.

— И она приезжает для того, чтобы умереть на родной земле, — догадался Мартинек.

— Ни о каком умирании Войцеховский не писал. Приезжает, чтобы пожить здесь, собирается вроде бы приобрести хорошую квартиру...

— Так зачем же вы освобождали чуланчик? — упрекнул хозяйку Мартинек.

— Вряд ли сразу найдет квартиру.

— И у нее найдутся средства на покупку квартиры?

Фелиция не очень уверенно ответила:

— Нотариус упоминал о том, что она очень богата, миллионерша, могла бы не только квартиру — особняк приобрести, да мы не очень поверили в такие глупости. У нас ведь чуть ли не всех американцев считают миллионерами.

— И других родственников, кроме вас, у нее нет? Тогда, наверное, все вам оставит?

— Понятия не имею. Не интересуют меня ее деньги.

По своему обыкновению, Фелиция усиленно демонстрировала свое бескорыстие. Мартинеку же идея о унаследовании Фелицией американских миллионов показалась весьма заманчивой. Ведь если Фелиция разбогатеет, у него появляются шансы неплохо поживиться. Фелиция станет щедрее и, глядишь, выложит круглую сумму, спонсирует его поездку по Европу.

— Я бы очень хотел, чтобы она завещала все вам! — с обезоруживающей откровенностью признался парень.

— А тебе какая от этого польза?

— Ну как же, и для меня бы нашлось.., побольше работы.

— Тебе кажется — составит завещание и сразу помрет? Неизвестно, кто из нас умрет раньше.

— Да что пани говорит! В ее возрасте хватит и ничтожного насморка. Или, даст Бог, на лестнице споткнется, ведь зрение у нее, небось, не ахти?

— Если даже и так, наверняка сделала очки, уж у нее на них хватит средств.

— Ну, я не настаиваю на зрении, может съесть что-нибудь такое, от чего здоровье пострадает, у нас с этим запросто. Или вот еще, станет дорогу переходить под носом транспорта, ведь у них такой порядок — пешеходы идут, а транспорт их пережидает, я в Копенгагене видел, как автобус остановился, дал старушке пройти. А кореш рассказывал, даже и трамвай пережидал, он своими глазами видел! Если пожилые люди привыкли к таким порядкам, у нас долго не протянут.

— Хватит каркать! Еще чаю налить?

Глупый вопрос! От добавки Мартинек никогда не отказывался. И правильно рассуждал: пока за столом сидит — на работу не погонят.

Пани Стефча мыла верхнюю ванную, не обращаясь за помощью. Сильвия вернулась из магазина, с трудом волоча полнехонькую сумку на колесиках. Увидев гору продуктов, Фелиция скривилась.

— Ты считаешь, Вандзя все это слопает?

— О, несварение желудка обеспечено! — обрадовался Мартинек.

— И вовсе нет тут ничего неудобоваримого! — обиделась Сильвия, которой уже давно делалось нехорошо при виде Мартинека, склонившегося над полной тарелкой. — А главное, все суну в морозилку. За исключением куриной печенки и брокколи, их сегодня же приготовлю, иначе пожелтеют. Мяса вот, правда, накупила много, но откуда мне знать, какое именно Вандзя предпочитает? И утку купила, вдруг, бедняжка, всю жизнь об утке мечтала, может, у них в Америке их нету? Утка с яблоками, милое дело...

Фелиция простонала, а Мартинек воодушевился при мысли о вкусном обеде.

Сильвия принялась запихивать продукты в морозилку. Выяснилось, все не помещается.

— Есть у нас второй холодильник, в подвале, — напомнила Фелиция. — У него большой морозильник.

— Ну уж нет! — вскинулась Сильвия. — В тот холодильник ничего не спрячу, потому как, считай, что сунешь — навеки пропало. Полгода не могла допроситься у тебя мяса для жаркого. А блинчики с творогом? Я наготовила столько, что хватило бы на ужин на целую неделю. До сих пор лежат у тебя в холодильнике.

Второй холодильник, который поносила последними словами Сильвия, был гордостью Фелиции.

Собственно, это был не холодильник, а большая морозильная камера, купленная лично Фелицией для хранения запасов на какой-то черный-пречерный день. Она лично и загружала камеру в подвале, не разрешая сестрам даже близко к ней подходить, и уже давно содержимое камеры превратилось в единый ледяной монолит, огромный куб льда, в котором смерзлось неизвестно что. Сама Фелиция давно забыла, что именно припрятывала.

Отчаявшись загрузить в кухонный холодильник купленное мясо, Сильвия вытащила помещенные в морозилку ранее продукты, чтобы уложить аккуратнее, — авось все и влезет.

— А это что? — вдруг вскричала она, вытащив сверток с чем-то непонятным.

— Не знаю, — ответила Фелиция, — Забыла.

Дай-ка посмотрю.

Сильвия принялась сдирать целлофановый пакет со свертка, посыпались мелкие кусочки намерзшего льда. Фелиция помогала сестре. Мартинек, не решаясь оставить тарелку без присмотра, остался сидеть на месте, лишь вытянул шею.

В пакете оказались: килограмм соли в мягкой целлофановой упаковке, два пакетика с колготками большой конверт с красочными фотографиями цветов из ботанического сада и набор гигиенических салфеток, — Можно узнать, на кой ты все это заморозил? — поинтересовалась Сильвия.

— Я?! — жутким голосом вскричала Фелиция. — Почему именно я?

— А кто?

— Может, и Меланья. Может, наша принцесса...

— Я бы на твоем месте не стала собственный склероз приписывать другим, тем более тем, кто моложе тебя.

— Склероз не зависит от возраста! — упорствовала Фелиция.

— Я и не утверждаю, что он развился у тебя с возрастом, возможно, ты с детства была склеротичкой. Какого черта запихала все это барахло в морозилку, я спрашиваю, а теперь мясо некуда деть?

Вот интересно, что у тебя хранится в подвальном морозильнике ?

Фелиция разглядывала замороженные фотографии. Отлично получились.

— Отвяжись, — уже мягче сказала она сестре. — Полюбуйся лучше на фотографии, кажется, Меланья фотографировала. И я уверена, что у тебя, как всегда, вышла соль, так что моя замороженная очень даже пригодится. А вот чьи это колготки — ума не приложу.

— Не мои, это уж точно. Знаешь же, я не выношу колготок, ношу только чулки.

— Слушай, раз снимки Меланьи, может и колготки тоже ее?

Сильвия никак не могла успокоиться.

— А ну убирайтесь из кухни! — напустилась она на Фелицию и Мартинека. — Дайте спокойно разобраться с продуктами. И за обед пора приниматься. Вон!

Поняв, что больше ни на какую добавку рассчитывать не приходится, Мартинек покинул кухню. Фелиция из вредности сделала попытку продолжить ссору, но одного вопроса о локализации полки в чулане хватило, чтобы она тут же забыла, из-за чего ссорились. Вот так Сильвия обрела желанный покой, а Мартинек, сосредоточенно насупившись, принялся измерять и перемерять расстояние между стенками чулана, а также отмечать карандашом на стенах места будущих пробок для вкручивания шурупов. Очень вдохновляла уже реальная надежда на предстоящий обед.

Обеда он и в самом деле дождался, но перед этим стал свидетелем горячего протеста вернувшейся с работы Меланьи, которой Фелиция пыталась инкриминировать замороженные фото, соль и колготки. Ей удалось не только вспомнить, но и доказать, что фотографии из фотоателье забирала сама Фелиция, она также в тот день лично занималась покупками, так что пусть теперь не заливает. Еще Меланья напомнила о протухшей недели две назад рыбе, обнаруженной в прихожей, из чего явственно следует, что Фелиция по рассеянности перепутала предметы и в холодильник сунула не то.

Фелиция сразу прекратила сопротивление.

— Значит, эти колготки мои? Очень кстати, я давно собиралась купить. Ну что ржете, да, и купила! Скажите лучше, уже решили, что будем делать?

— Ты о чем?

— О крестной Вандзе. Принимаем ее у себя в доме?

— Здравствуйте! Ведь специально для этого освободили чулан!

— Значит, сказать Доротке, чтобы из аэропорта привезла ее прямо сюда? А как же с бронированием номера в отеле? За него, небось, платить придется ?

— А мне откуда знать? — огрызнулась Меланья, — Целую вечность ничего не бронировала. И почему этот балбес Войцеховский не сообщил номера своего телефона, можно было бы позвонить ему и обо всем расспросить.

Фелиция спокойно возразила:

— Даже если бы и сообщил, мы бы все равно не запомнили, а письмо ведь потеряно. Не мешает записывать, куда кладешь вещи, когда из-под руки хватаешь.

— А тебе не мешало бы записывать для памяти, чтобы вообще ничего в руки не брать! Что тебе в руки попало, то пропало.

— А ну замолчите! — строго прикрикнула на сестер Сильвия. — Вы о глупостях, а я хотела бы знать, кто станет платить за кучу продуктов, которые я сегодня приволокла из магазина.

Фелиция обиделась.

— Пока что я еще в состоянии прокормить старуху! При условии, что моя сестра прекратит свои инсинуации...

— Я о том, что раз она такая богатая... — заикнулась было Сильвия.

— И ты поверила в байки о ее богатстве? — презрительно фыркнула Меланья, — Миллионерши не так возвращаются на родину.

— Много ты видела в жизни миллионерш!

— Да сейчас они в Варшаве кишмя кишат.

В дискуссии о богатстве крестной Вандзи Мартинек участия не принимал. Он только энергично работал челюстями — просто с удивительной для такого копуши энергией — одновременно с пищей жадно поглощал информацию с приезде богатой американки. Исподволь в нем зарождались большие надежды.

Вечером гарпии вцепились в Доротку. Девушка к этому времени уже располагала информацией, но по собственной воле не произнесла бы ни словечка. Теперь же с чистой совестью и тщательно скрытым злорадством обнародовала эту информацию: четырнадцатого ноября в аэропорт Окенче прибывает ровно сорок восемь самолетов, теоретически крестная бабушка может прилететь на любом из них. Даже на афинском, который приземлится в шесть утра.

Тетки были озадачены и даже не сумели скрыть замешательства.

— Вряд ли она полетит через Афины, — не очень уверенно произнесла наконец Фелиция. — Зачем ей это? Думаю, полетит прямым рейсом.

— Ага, только сейчас это тебе пришло в голову? — ядовито подхватила Меланья. — А кто утверждал — устроит турпоездку по Европе...

— По всему миру! — подтвердила Сильвия.

— ..и может прилететь неизвестно откуда.

— Я утверждала? — возмутилась Фелиция. — Это ты выдумала такие глупости!

— Ну знаешь! Склероз у тебя.., как отсюда до Новой Зеландии. А кто такое утверждал? Может, Мартинек?

Тот поспешил откреститься:

— Да меня тогда тут не было.

— Сингапур кто выдумал? — напомнила Фелиция.

— Только потому, что ты первая начала.

— Не я, а ты! Парижа ей захотелось!

В гостиной забушевал привычный циклон. Доротка попыталась его унять, заявив, что она не упоминает о чартерных рейсах, правда, сейчас, в зимнюю пору, их не так уж много. Но крестная бабушка могла ведь воспользоваться одним из них, скажем, тем самым, что летит из Новой Зеландии. Правда, сделает крюк вокруг света, но все равно для старушки получится дешевле. Меланья моментально вцепилась в чартер, Сильвия кричала — богатые чартерами не летают, обычно они пользуются местами в первых классах регулярных рейсов, Фелиция назло настаивала на чартере, утверждая, что богатые потому и богаты, умеют везде соблюсти финансовую выгоду, не то что некоторые, не станем пальцем указывать, привыкли сорить денежками, готовы их в окно выбросить... Смертельно обиженная Сильвия заявляла — все, кончено, она отказывается нести свой тяжкий крест, больше не переступит порога кухни, вкалывает с утра до ночи, а вместо благодарности одни упреки, расходы растут, и, если сумма на питание не будет увеличена, она умывает руки.

Бушующий циклон смел к чертям собачьим чартер с американской старухой, сестры перешли на личности, оставаться в столовой было невыносимо, и Мартинек счел за благо отправиться на чердак поискать доску для полки, а Доротка сделала вид, что хочет ему помочь в этом, и тоже удалилась. Ссору прекратил лишь приход хахаля Меланьи, который явился за ней, ибо оба были приглашены на презентацию чего-то.

Из сестер лишь Меланья, самая молодая (сорок восемь лет) имела постоянного обожателя. Она старалась не афишировать данный факт, поскольку обожатель был на четыре года моложе ее, о чем сестры не позволяли ей забыть, словно она сама не помнила. Вот почему Меланья старалась держать хахаля на почтительном расстоянии от дома, стараясь встречаться с ним или на работе, или где-то в официальной обстановке, чтобы не подвергаться издевкам Фелиции. Она делала вид, что не дорожит своим обожателем нисколечко, хотя на самом деле впилась в него когтями и зубами. Хахаль, Павел Дронжкевич, напротив, не скрывал своих теплых чувств к Мелинии, и, будучи мужчиной взрослым и разведенным, демонстрировал серьезные намерения.

Видимо, Меланья не была уверена в искренности его чувств, ибо зарабатывала больше Павла, и тот, лишь благодаря материальной помощи возлюбленной, ездил на почти новом «форде», сменившем его старенькую «шкоду». Все-таки, похоже, он и в самом деле любил Меланью искренне, а ее вечные язвительные колкости лишь забавляли его.

Увидев Павла, Мелапья подхватилась, и через пять минут их уже не было. Сильвия с Фелицией не успели опомниться, как оказались за столом вдвоем. Скандал утих сам собой.

— Послушай, — наливая чай, сказала Сильвия. — А вдруг она больна?

— Кто?

— Да эта Вандзя. В ее возрасте...

Фелиция подозрительно глянула на сестру.

— А что, в письме упоминалось о ее болезни?

— Кажется, нет. Но, говорю тебе, в ее возрасте...

— Все возможно. Больна, так станет лечиться.

У нас тоже есть врачи.

— Но как лечиться? Как ты себе это представляешь? В бесплатной поликлинике?

— Ну да.

— А кто станет заниматься талончиками, стоянием в очередях? И бесплатную медицинскую помощь оформляют только бедным пенсионерам.

— Ты как раз бедная пенсионерка...

— Я же не о себе говорю. Постой, никак намекаешь, что надо выдать ее за меня?.. Обеспечить бесплатный уход за немощным стариком очень сложно. Вот Янковская за деньги в два счета оформила, когда ее мать слегла.

— Какая Янковская? — рассеянно поинтересовалась Фелиция, роясь в ящике с какими-то бумагами, который принесла из своей комнаты. — Тут были у меня письма. Ты не брала?

— О Боже, спятить с тобой можно! Не брала я никаких писем. А Янковская — наша соседка, через дом от нас живет, еще, помнишь, ее кот приходил к нам.

— А, кот, не выношу это животное! И видишь, я занята. Чего пристала?

— Хочу знать, кто будет платить за Вандзю в случае ее болезни. Янковская говорила — бешеные деньги стоит платная медсестра, ну да ей это по карману, а мне нет. Да брось ты копаться в бумагах...

— Никто не велит тебе платить за Янковскую, — заявила Фелиция.

— Господи! — в отчаянии вскричала Сильвия. — При чем здесь Янковская? Речь идет о Вандзе. Вот ты станешь платить за нее?

— Отвяжись от меня со своей Вандзей! Куда оно могло подеваться?

Сильвия замолчала, тоскливо уставившись в темное окно. Фелиция встала из-за стола и отправилась в кухню. Письмо могло завалиться за буфет, надо проверить. А Сильвия произнесла, ни к кому не обращаясь:

— Интересно, как теперь эта Вандзя выглядит?

Встреть я ее на улице — наверняка бы не узнала.

* * *

Та же проблема волновала Доротку, когда она ехала на такси в аэропорт. Все остальное удалось отлично организовать. Такси девушка заказала на рассвете того же дня, когда Фелиция и Меланья еще спали без задних ног, а ранняя пташка Сильвия плескалась в ванной. Машина была вызвана не по домашнему адресу, для конспирации девушка сообщила адрес небольшого кафе на Голгофской.

Предупредила, что не может заранее сказать, на сколько часов закупает машину, возможно, придется в аэропорту подождать. Затем купила чудесный букет белых и красных роз и уже в полдень сидела в новеньком «мерседесе». И вот теперь, когда мчалась в аэропорт, вдруг отдала себе отчет в том, что не знает, как выглядит крестная бабуля.

Американка... Американка с равным успехом может оказаться громадной, толстой бабищей и маленькой засушенной старушонкой. А также учитывая всем известные успехи американской науки, следует считаться с тем, что издали вполне может сойти за совсем молодую женщину, цивилизация — страшная сила, может и полвека скостить, взять хотя бы всем известный пример с Марлен Дитрих. Езус-Мария, как же ее опознать в аэропорту?

Оказывается, это «Езус-Мария» она произнесла вслух. А поскольку сидела рядом с водителем, тот услышал и встревожился.

— Что-нибудь случилось? Что-то не так?

Только сейчас Доротка взглянула на водителя такси. У кафе она села в машину жутко взволнованная и с ходу принялась объяснять, что машина, возможно, ей понадобится надолго, может, телефонная барышня ему не сказала, она, Доротка, предупредила, делая заказ, потому как встречает очень пожилую женщину, которая летит из Штатов, в Польше не была с довоенных времен, а самолет может опоздать, а старушка неизвестно как перенесет длительный перелет, и ей наверняка придется помочь, а еще, если можно, не грубить, постараться сделать так, чтобы престарелой гостье было приятно, и неизвестно, куда потом ехать, отель заказан, «форум», но старушка может пожелать сразу поехать к родным, хотя какие они родные... Все это Доротка выпалила одним духом, тупо глядя перед собой, потому как на Черняковской образовалась мощная пробка. Только когда выпутались из нее, до девушки дошло — водитель согласен на все выдвинутые условия, они его вовсе не отпугнули. Лишь после этого, переведя дыхание, Доротка глянула на водителя.

Он оказался симпатичным и молодым, двадцати с небольшим. Очень аккуратно, даже элегантно одет.

Доротка порадовалась за крестную бабулю — такой должен ей понравиться. Все это прекрасно, только вот как различить эту крестную в толпе приезжих?

И девушка в отчаянии произнесла:

— Ничего особенного, только я не имею ни малейшего понятия, как она выглядит. Ей восемьдесят восемь, но это ничего не значит, а я даже не знаю,. какого она роста. И седая или крашеная, а может, и вовсе в парике с косичками. Слышала, что старые американки на все способны.

— Это точно, — благодушно подтвердил Яцек Волинский, настроение которого почему-то с каждой минутой становилось все лучше. — Так она не коренная американка, а наша?

— Да, но здесь не была.., сколько же, попробую сосчитать, с тридцать девятого.., ох, у меня со счетом всегда было плохо.

— С тридцать девятого, говорите? Считай, шестьдесят лет прошло. И всего первый раз к нам прилетает?

— Первый.

— И все время прожила в Штатах?

— В Штатах.

— Ну, тогда американка на все сто и выглядеть может, как Бог на душу положит. Даже нацепить шляпу с букетом хризантем и гнездом куропаток впридачу. А известно хотя бы, как ее зовут?

— Да, это я знаю. Ванда Паркер.

— Тогда можно попросить, чтобы дали объявление по радио, дескать, пани Ванду Паркер, прилетевшую из...

— Из Нью-Йорка.

— Ну, значит, прилетевшую из Нью-Йорка пани Ванду Паркер просят подойти к справочному бюро.

А она по-польски понимает?

— Только по-польски. Кажется, за шестьдесят дет так и не научилась понимать по-английски.

— Должно быть, башковитая.., то есть, того, я хотел сказать, семи пядей во лбу. Или вот еще: поговорить заранее с паспортным контролем, пусть вам какой знак подадут, как на эту Ванду напорются. Мужской пол отпадает, если я правильно понял, ну и малолетки. А она одна прилетает?

— Вроде бы одна.

— Странно. Должно быть, старушка неплохо держится. Так всегда бывает, если чего в мозгах недостает, в руки-ноги переходит, то есть, того... Ну да ладно, не волнуйтесь, все устроится в лучшем виде.

У Доротки камень свалился с сердца. Хоть тут повезло, попался неглупый и расторопный парень.

— Тебя как зовут? — поинтересовалась она в приступе благодарности прежде, чем до нее дошло — это неприлично. — А, вижу, вот здесь написано — Яцек Волинский. А я Дорота Павляковская.

— Знаю, ведь это ты заказывала такси.

В общем, к тому времени, когда Яцек пристраивал на стоянке в аэропорту свой «мерседес», они с Дороткой уже успели подружиться. Что касается Яцека, то ему первого взгляда хватило, чтобы оценить красоту девушки. Впрочем, работая таксистом, он видел много красивых девушек, так что не одна красота привлекла его именно вот в этой пассажирке. Понравились ее искренность, непосредственность и доброе сердце, ведь вот как заботилась о совершенно незнакомой старухе. А когда он понял, сколько забот возложено на эти хрупкие плечи, как-то захотелось хоть часть этих забот принять на себя.

Для Доротки же, не избалованной сочувствием и заботой, желание помочь было воспринято не иначе, как особое благоволение небес.

— А чем ты занимаешься, кроме встреч в аэропорту американских ископаемых? — поинтересовался Яцек, когда оба уселись на столиком небольшого бара в здании аэровокзала, убедившись предварительно, что самолет опаздывает на двадцать минут. — Учишься или работаешь?

— И то, и то, — ответила Доротка. — Учиться кончаю, курсы иностранных языков закончила, осталось получить диплом, ну да экзаменов я не боюсь, языки знаю лучше, чем требуется для диплома. А работаю уже давно, переводчиком. Последнее время выполняю работу для одного издательства, вот сейчас мне поручили отрецензировать кубинские детективы, стоит ли переводить. Знаешь, отличные детективы! Какие-то такие, особые, совсем не похожие на наши, но просто великолепные!

— Может, тебя даже в Министерство иностранных дел возьмут? Или во Внешторг?

— Мне бы не хотелось на какую-то постоянную службу, лучше быть свободным переводчиком. Я знаю четырнадцать языков, думаю, работа всегда найдется, когда захочу. И смогу выбирать.

— Шутишь? Аж четырнадцать?

— Ну и что такого, языки — единственное, к чему у меня есть способности. Вот если бы ты сам не подсчитал, сколько лет Ванды Паркер не было на родине, я бы без калькулятора ни за что не сосчитала. Ну, может, преувеличиваю, но два дня у меня бы это заняло. Сколько будет, если к десяти прибавить два, я, пожалуй, еще скажу, но если от чего-то отнять четыре — исключено. А ты ведь отнимал, когда подсчитывал? Просто поражаюсь, как некоторые умеют, вот у меня ни за что не получится.

Настроение Яцека все улучшалось.

— А вот я никак не могу поверить... Четырнадцать иностранных языков! Лично я немного знаю английский, по-французски пойму не всегда что говорят, ну, с трудом справлюсь с русским, и на этом конец. А вот насчет свободы я тебя очень хорошо понимаю. Ведь я и в таксисты пошел, чтобы иметь для себя свободное время. Отец с матерью до сих пор волосы на себе рвут от отчаяния.

— Отчего же? — изумилась Доротка.

Профессия таксиста отнюдь не казалась ей достойной осуждения.

— Потому как хотели, чтобы их сыночек получил высшее образование. Хорошо, младший брат их немного утешил, юридический кончает. Да у меня, собственно, образование высшее есть, вот только документально не зафиксировано, а так я походил на лекции, самые разные. Вот ты, например, знаешь, что корень окопника в течение минуты после того, как его выдернули из земли, выделяет чрезвычайно целебную субстанцию? А средневековые знахари обладали секретом сохранять надолго его целебные свойства. Или вот еще, из-за чего началась столетняя война, знаешь? Оказывается, королева Изабелла из династии Капетингов очень была недовольна тем, что муж у нее педик...

— Любая была бы недовольна! — вырвалось у Доротки.

Яцек расхохотался во все горло.

— Да не каждая способна провернуть такую работу, как она, особенно нынешние. Очень интересуют меня такие вот мелочи, из которых складывается вся история человечества, очень люблю почитать, порыться в книгах и журналах, посравнивать... И на кой мне тащить за собой плуг, часами просиживать на скучной работе — пусть трактор пашет. А ездить я всегда любил, и машиной заниматься тоже люблю. И свою работу полюбил: интересная она, не сидишь на одном месте, сколько разных людей встречаешь! Понемногу до моих стариков доходит, что и шофер может быть образованным человеком.

— А ты говоришь — волосы рвут.

— Да вроде перестали.

— Завидую тебе, а вот мне дома нет покоя. Без конца придираются.

— Из-за чего?

— По правде говоря — не знаю. Честно, не знаю! Вроде бы ничего плохого не делаю, а они — ну чисто гарпии. Нет, не родители, тетки. Родителей у меня нет, мать умерла, а что с отцом — неизвестно.

И до того как в здании аэропорта громогласно объявили о том, что ожидаемая «Дельта» совершила посадку, Доротка совершенно неожиданно для себя успела совсем незнакомому человеку поведать о своей невеселой жизни. Разумеется, вкратце, но таксист явно все понимал и от души сочувствовал девушке, по лицу было видно. И еще было видно — иногда с трудом сдерживался от смеха, когда Доротка повторяла ему занудства теток. Правильно, не надо так серьезно воспринимать все, что они говорят, пропускать мимо ушей, не брать в голову.

Чего стоят насмешки Меланьи над внешностью девушки! Он, Яцек, непременно подхватил бы теткины слова и принялся поддакивать: да, дорогая тетушка совершенно права, достаточно взглянуть на этот вздернутый носик или бровки, ну прямо как у поросеночка, хотя нет, у поросеночка куда темнее, а у меня — правильно, линялые какие-то...

За увлекательным разговором чуть не пропустили сообщение о посадке нужного самолета. Меры приняли заранее: попросили дать объявление по радио, и Доротка подлизалась к молодому сотруднику паспортного контроля. Обложили, можно сказать, пани Паркер со всех сторон. И напрасно, как вскоре выяснилось.

Пани Паркер сама бросилась им в глаза. Она оказалась единственной особой женского пола старше среднего возраста, на которую не набросились с визгом встречающие родичи. Следом за этой исключительной особой въехали чемоданы.

— Лопнуть мне на месте, если это не она! — ни секунды не колебался Яцек. — Она, пальмочка пасхальная[1].

Сравнение было чрезвычайно метким. Довольно худощавая дама ростом с Доротку, на высоченных каблуках, в узкой юбке, которая где-то на уровне бедер вдруг расширялась, украшенная неимоверным количеством разноцветного меха и роскошных перышек. Из-под офигительной шляпки с цветами выглядывало розовое личико. Сходство с пасхальной пальмой усиливалось благодаря тому, что ничто не развевалось, ничто не трепыхалось, все держалось, как приклеенное.

Доротка осмелилась подойти.

— Простите, вы не пани Паркер?

— Ах, дорогое дитя, внученька моя бесценная! — вскричала пальмочка. — Это ты? Доченька моей Крысеньки? Ах, как ты похожа на нее, как я счастлива, такой ужасный перелет, а это кто? Твой жених? Какой красивый хлопец! Ах, какие чудесные цветы, розы, польские розы! Ах, дорогие дети, сделайте что-нибудь, мне здесь надо сойти! Заберите меня отсюда!

Доротка мысленно порадовалась, что догадалась заказать такси с водителем. Одной ей ни в жизнь бы не справиться, ведь крестная бабуля вцепилась в нее мертвой хваткой, тыча в лицо букетом и лишив всякой возможности заняться багажом. Кто-то из пассажиров споткнулся об один из бабулиных чемоданов на колесиках, и тот укатил куда-то в синюю даль. Сама же бабуля, мелко семеня на своих изящных каблучках, стиснутая в коленях узкой юбчонкой, явно стремилась как можно скорее покинуть здание аэропорта. И тащила внучку к выходам на посадку на внутренние авиалинии, что не имело никакого смысла, но воспротивиться Доротка не могла: за ее руку словно клещами уцепилась пани Паркер и с силой, явно не свойственной возрасту, волокла за собой, при этом не замолкая ни на секунду и не давая другим вставить слово.

Пришлось Яцеку проявить инициативу.

— Спокойно, не дергайся, оставайся с ней, остальное я беру на себя. Идите к любому выходу, я к вам подъеду.

Кроме первой фразы, Доротке так и не удалось больше даже рта открыть. Пришлось подчиниться стихии. Вышли там, куда ее затащила бабуля.

— И чего же мы тут стоит, дорогая? Чего ждет?

Где машина? Тут и посидеть не на чем. Кажется, это выход для туземцев, зачем же ты меня сюда привела? А где сестры Крысеньки, они, кажется, еще живы, так где же они? Поехали к ним, дорогое дитя, а где мои вещи и куда делся твой жених, неужели ушел, а нас так оставил?

Бабуля сделала секундную паузу, и Доротке удалось вставить — жених сейчас подъедет, он занимается вещами пани, а поедут они к сестрам Крысеньки, которые действительно живы. Доротка хотела еще упомянуть о заказанном номере в отеле «Форум», но тут кончилось отведенное ей время.

На девушку снова обрушилась словесная лавина.

Пани Паркер вдруг понравился воздух Варшавы и захотелось немедленно полюбоваться на нее, говорят, она так изменилась, не узнать, а еще очень хочется есть, желательно какое-нибудь национальное польское блюдо: колдуны, фляки, бигос — нигде в мире не делают больше настоящие колдуны, только здесь, в Польше, вы часто едите колдуны или лазанки? А вот еще есть тюря, сто лет не пробовала...

О тюре Доротка даже не слышала, да и о других деликатесах, перечисленных приезжей старушкой, девушка имела очень смутное представленное, вроде бы для изготовления колдунов непременно требуется нутряное сало или это для чего-то другого? Впрочем, совсем оглушенная Доротка вскоре и вовсе перестала соображать. Интересно, крестная всегда так трещит или у нее это стресс после долгого перелета? Ох, скорее бы подъехал Яцек!

И тот явился, как по приказу! Выскочил, открыл дверцу, затолкал бабулю в машину. Освободившись от клещей и букета, Доротка в машину села самостоятельно.

Уже стало ясно — отель отпадает, надо везти гостью домой. И тут Доротка пожалела, что утаила от теток поездку в аэропорт, — надо было в последний момент сообщить о времени прибытия американской гостьи, чтобы тетки подготовились. Теперь бы ожидали, усадили за накрытый стол, и уже не на одну Доротку изливался бы гейзер энергии. А вдруг их никого нет дома? Хотя Фелиция должна быть, ведь Мартинек прибивает полку.

— Куда? — вполголоса спросил Яцек. — К тому самому кафе на Голгофской?

И напрасно понижал голос — крестная бабушка все равно не услышала бы его, продолжая изъявлять всевозможные желания и выражать мнения по поводу увиденного на улицах Варшавы. В основном ей все нравилось. Ах-ах, дорожные работы, ах, какие здесь трудолюбивые люди, ах, какие оживленные улицы...

— Да нет, домой, это немного дальше, на Йодловой. Уж потерпи, ладно?

Нет проблем! Забавная старушка.

— А все остальные уже померли? — трещала старушка. — Помню такую симпатичную девчурку, малиновый мусс на мое платье пролила, как же ее звали... О, Фелиция! Да, да, у Крысеньки были сестрички, мне Антось сказал, спасибо ему, все разузнал для меня, Антось Войцеховский, а мы где едем? Это все еще Варшава? Надо же, как разросся город, но это уже не центр, помню, по такой большой аллее, обсаженной деревьями, мы ездили в Виланов на прогулку, где же эта аллея, мы в ту сторону едем?

Уже поняв, что ответа от нее не ждут, Доротка перестала и пытаться отвечать на бесконечные вопросы гостьи, лишь изредка кивая головой, но никаких звуков больше не издавала. Яцек за рулем тихонько посмеивался, — это хорошо, значит, не сердился.

Им повезло, обошлось без особых пробок, так что очень скоро уже прибыли на место.

— Это ваш домик? — успела еще спросить крестная бабушка, и вдруг замолчала.

Оглушенная и растерянная Доротка вылезла из машины, совместными усилиями они с Яцеком извлекли старушку, которая непонятно почему молчала. Встревоженные ее молчанием, они под руки повели ее по короткой дорожке, выложенной плиткой, к двери дома.

— Да, крестная бабушка, здесь мы живем, — наконец выдавила из себя Доротка, позвонив в дверь. — Это наш дом. Ты помнишь его? Еще довоенный.

Дверь открыла Фелиция, и тут крестную бабулю прорвало.

— Хенночка! — диким голосом вскричала она, бросаясь ей на шею.

Надо отдать должное Фелиции — она оказалась на высоте. Прежде всего, крепко схватила в объятия значительно превышающую ее ростом пасхальную пальмочку и удержала, сделав шаг назад правой ногой и подпираясь ею. Благодаря этому обе дамы не свалились на пол, зато Фелиция каблук опорной ноги изо всех сил всадила в ногу выползшего любопытствующего Мартинека. Вскрикнув от боли, парень схватился за ногу в старой сандалии, выронив при этом свою ношу, — кучу свежей стружки и огромный бумажный мешок, куда собрал со старой полки накопившуюся за полвека дрянь: побитые банки с засохшим содержимым, полвека назад, видимо, бывшим съедобным.

Проигнорировав Мартинека и пригвоздив его локтем к стене, чтобы больше не лез под ноги, Фелиция прижала к себе пестрое создание, угадав в нем Вандзю Ройковну, и без запинки ответила на приветствие:

— Вандзюлечка! Сколько лет! Ты меня приняла за мою мамочку, а я Фелиция, ее дочь! Ах, как молодо ты выглядишь! Как чудесно!

Приветственная речь получилась, что надо. В этот момент за спиной стенавшего Мартинека, за кучей стружек и разбитого стекла появилась выглянувшая на шум Сильвия в фартуке и с большой ложкой в руке, с которой капал густой соус.

Вандзюлька при виде Сильвии отпрянула от Фелиции.

— Эта толстая девка — ваша кухарка? — сурово вопросила гостья. — Фелиция, как можно? Ты представляешь, сколько такая жрет?

Такого не выдержали ни спускавшаяся с лестницы Меланья, ни замершая у входа Доротка. Отдернув занесенную на ступеньку ногу, Доротка оттолкнула Яцека с чемоданами и умчалась в садик, Меланья же развернулась и взбежав по лестнице, скрылась у себя. На поле боя остались американская гостья, Фелиция, Мартинек, от ужаса даже переставший стенать, и смертельно оскорбленная Сильвия.

С большим трудом удержавшись от желания тоже сбежать, куда глаза глядят, Фелиция опять оказалась на высоте. Ласково улыбнувшись приезжей и приветливо обняв ее за бедра, она защебетала:

— Ах, это наша средняя сестра, Сильвия. Познакомься, Сильвия, это Вандзя Ройкувна. Заходи, заходи, дорогая, будь, как дома! Выпьешь что-нибудь? А может, ты голодна? Нет, сначала освежиться после дороги! Осторожно, наступишь на стекло.

Мартинек, немедленно подмети! Рада приветствовать тебя на родине, Вандзюлька! Ах, какая же ты молодая и красивая!

Надо признать, болтовней она выбила любимое оружие из рук приезжей. Теперь та была ошарашена и покорно позволила завлечь себя в гостиную. Только там немного оклемалась.

— Так ты не Хеленка? Но какое сходство! Именно такой была Хеленка, когда я покидала родину.

Ну, конечно же, ты Фелиция! Именно ты облила мое платье малиновым муссом. Да не переживай, я давно тебя простила. Ну вылитая Хеленка, я чувствую, как ко мне возвращается молодость!

Что там ни говори, а дурой Фелиция не была. И прекрасно понимала, что если в момент отъезда Ванды ее, Фелициной, матери было тридцать лет, а ей, Фелиции, сейчас семьдесят, сходство с матушкой не может быть таким уж потрясающим. Значит, милая Вандя из любезности лжет без зазрения совести. Ну и что, ведь вот с одного взгляда так точно оценила Сильвию...

А та, униженная до глубины души, похоже, так и останется стоять столбом, загораживая вход. Пришлось Фелиции ее немного отодвинуть одной рукой и незаметно погрозить кулаком, чтобы пришла в себя. Мартинек, подпрыгивая на одной ноге, послушно отправился за щеткой. До слуха Фелиции донеслись звуки, свидетельствующие о том, что кто-то втаскивает в дом чемоданы дорогой Вандзи, видимо, шофер такси. В голове мелькнула мысль о необходимости расплатиться с ним, но Фелиция тут же ее отогнала — пусть Доротка сама и расплачивается, раз привезла американку сюда.

Незнакомый молодой человек поклонился все еще неподвижной Сильвии и вежливо поинтересовался куда затаскивать чемоданы. Или оставить их на улице?

Сильвия, сделавшая попытку потереть лоб, но, обнаружив в руке большую ложку в соусе, поспешила скрыться в кухне, не ответив. Сверху сошла Меланья, все еще утирая слезы, выступившие от смеха. Из садика появилась тоже справившаяся с собой Доротка. В прихожей столкнулись Яцек с чемоданами и прихрамывающий Мартинек со щеткой и совком. Выглянувшая из гостиной Ванда, бывшая Ройкувна, узрела юношей и тут же обрела голос:

— Это что же? Второй жених? Сколько же их у тебя, дитя мое?

С трудом преодолев желание снова сбежать к себе и высмеяться всласть, Меланья остановилась, протянула руки к гостье и растроганно ее приветствовала, благо, слезы от смеха еще не высохли у нее.

— Будем биться или как? — негромко спросил Яцек соперника.

— Еще чего! — в ужасе проговорил Мартинек. — Я ни на одну из них не претендую.

— Ладно, переобуйся и пошли на пиво. У меня еще.., момент.., три часа. Могу себе позволить, выветрится...

Этого краткого разговора никто не слышал. Доротку всецело занимала проблема оплаты такси. Она заказывала, она и расплатиться должна. Причем не по счетчику, заплатить следует намного больше, ведь парень так помог! А у нее денег в обрез. Ох, вот Яцек поволок американские чемоданы наверх, Фелиция потребовала.

Когда Яцек спустился, Доротка выскочила за ним из дома.

— Сколько я тебе должна? Заплачу я, пусть она не видит, неудобно как-то. И извини, что так получилось, я и не предполагала, что тебе придется...

— Успокойся, паненка, не суетись. Все в порядке. Заплатишь по счетчику и ни гроша больше. Если честно, то я еще должен бы тебе приплатить, — давно я так не смеялся. И если у тебя в планах еще одно такое представление, непременно вызови именно меня, договорились? А этот херувим в сандалиях, он кто?

— Протеже моей тетки, считает его работящим и благовоспитанным молодым человеком.

— А ты?

— А я кретином. Но сандалии носит не по доброй воле, его заставляют переобуваться, я, как честная девушка, должна это отметить. А теперь, боюсь, надо бежать, небось, меня уже хватились, ведь бабулю надо устраивать. Еще раз, прошу прощения!

— Извиняться не за что, у вас и в самом деле веселый дом, мне нравится. И подумать только, именно к тебе приехала такая музейная редкость!

— Ах, она прелестна! — растроганно вымолвила крестная бабушка, выпуская из объятий девяносто шесть надутых и разобиженных килограммов Сильвии. — Все мы какие-то худосочные, она одна выглядит приятно, — и в руки взять — одно удовольствие. Именно такие женщины нравились в прошлом веке, сами знаете.

— Лично я сама этого не помню, — с достоинством возразила Меланья, но ее язвительное замечание осталось не услышанным.

Крестная бабуля безостановочно щебетала:

— Прелестная комната с видом на зелень, я очень хорошо помню ваш дом, у меня и фотографии сохранились, завтра распакую вещи, покажу.

Мне помогут, правда? Боже, как же вы все молоды! Нет, не желаю в отель, я стосковалась по родным, а вы — моя семья, о Боже, а где же все архивные документы, у вас имеются нотариусы, правда?

Ах, ну да, мне Антось говорил, ему удалось связаться с одним, очень порядочным, а вы с ним познакомились? Немедленно доставьте его, все, что у меня есть, отпишу вам, больше некому, никто никогда не любил меня, ну, возможно, Юзик, любил, мой муж, да я уж и позабыла, и еще моя единственная доченька Крысенька, хоть и не родная, а крестная дочь, уж как я ее любила, и теперь мне осталась от нее моя обожаемая крестная внученька Доротка...

Меланья, ясное дело, не преминула вылить свою ложку дегтя в бочку с медом, которым гостья чествовала Доротку. Когда они с Дороткой оказались в кухне вдвоем, тетка ехидно заметила:

— Если хочешь знать правду, так ей даже твое имя было неизвестно! Попыталась как-то невзначай нас расспросить, я бы скорее лопнула, чем назвала, эта идиотка Сильвия по простоте душевной сказала: дочь Кристины зовут Дороткой. Так что не очень-то рассчитывай на ее любовь и миллионы.

Странное дело, теткины слова не ранили душу девушки, как это бывало обычно. Она даже не удивилась, даже не задумалась, почему это так. А все дело в Яцеке. Его забота, доброта, внимание, его откровенно восхищенные взгляды и теплые слова.

И еще одно — удовлетворение от того, что Фелицию поставили на место, Фелицию, главу дома, слово которой было законом, лишили ее власти, заставили молчать и слушать. У Доротки словно сводило скулы от вынужденно-вежливой улыбки, которая не сходила с лица Фелиции, слушавшей богатую гостью, она сама чуть не задыхалась от слов, которые Фелиция вынуждена была глушить в себе и проглатывать, внутренне скрежеща зубами.

— А мне вовсе не нужны ее любовь и миллионы, — беззаботно ответила Доротка, не отдавая себе отчета в том, что блаженно улыбается, произнося это. — Пусть себе любит вас или Мартинека.

Я даже согласна оплатить забронированный для нее номер в «форуме», хотя у меня сейчас денег нет, ну Да перехвачу у кого-нибудь.

Меланья бросила на девушку странны взгляд.

— Так ты полагаешь, она у нас поселится навсегда?

— Не знаю. Но при виде нашего дома у нее дух перехватило, и она замолчала. Это о чем-то говорит.

— Так ты считаешь?..

И опять Меланья как-то так взглянула на племянницу, что та первый раз почувствовала в тетке что-то человеческое.

* * *

Мартинек охотно воспользовался неожиданным приглашением нового дружка, тем более что из-за обрушившегося на дом катаклизма Фелиции было не до него. А он так старался, прибил-таки проклятую полку, сам себя взял за шиворот и заставил поспешить. Правда, вот с мусором не повезло. И ногу отдавили. Ну да ладно, появляется возможность отдохнуть и пивка попить, как не согласиться?

Когда сели за стол, Яцек опять взглянул на часы и решил — одно маленькое может себе позволить.

Мартинек мог позволить себе и два, и три и не замедлил воспользоваться случаем. Его пригласили, так что не обязательно ставить в свою очередь.

Теплая, дружеская атмосфера воцарилась сразу же.

— Если честно, совсем меня заездили, работы невпроворот, — откровенничал Мартинек. — Не успеешь сделать одно, как тут же подбрасывают следующее. Вообще-то это неплохо, без работы не останусь, лишь бы платили, а они все такие скупердяи. Вот скажи, на что старым бабам деньги?

— Там и одна молодая есть, — заметил Яцек.

— А они у нее все отбирают. Хотя и она хороша — гроша у нее не вырвешь. И для меня никогда никакой работы не найдет, все сама норовит сделать, представляешь? Может, теперь, как эта ее крестная бабушка приехала, хоть какую малость подбросит. А мне надо порядочно скопить, страсть как люблю путешествовать. В принципе у них за год поднакопить можно, только вот ишачить приходится...

Яцек еще не знал, с какого рода трудягой имеет дело, и нехорошо подумал о Дороткиных тетках.

Старые сквалыги, это же надо, парню приходится вкалывать целый год, чтобы на недельку махнуть за границу. Разве что херувимчик привык останавливаться лишь в «Ритцах» и «Валдорф-Асториях», более дешевые гостиницы не по нему? Хотя вроде бы не похоже...

— Раз такие скопидомки, то и гостей у них не бывает?

— Да нет, заходят иногда, но редко, факт. Сейчас вот эта американская развалина прикатила, весь дом вверх ногами из-за нее перевернули. Знаешь, я очень на бабулю рассчитываю, они говорят — страсть какая богатая, интересно, сколько же у нее может быть миллионов, как думаешь? Парочка зеленых — это вещь! А они могут и прикарманить их, коли им наследство оставит. Ведь такая долго не протянет, как думаешь?

— Кто ее знает... Старушка резвая, трещит без умолку.

— Мне без разницы, пусть трещит. Фелиция тоже трещит. Не скажу, что без умолку, но уж если начнет, до вечера не остановится. А мне хоть бы хны, даже лучше, ужин человеку отломится, а Сильвия, ну та толстуха, скажу тебе, готовит — пальчики оближешь! И всегда прошибается, не может рассчитать, вечно у нее остается жратва, мне и на руку.

Пока Фелиция трещит, они из-за стола не встанут, и тут только не зевать. Нет, говорю тебе, жить можно, я не жалуюсь...

За пивком Мартинек готов был просидеть остаток дня и даже часть ночи, но у Яцека имелся следующий вызов, да и узнал уже, что хотел. Доротка, кажется, свободна, во всяком случае с этим хухриком ее ничто не связывает, общее представление об этом бабском семействе тоже сложилось. И Яцек, распростившись, покинул бар, а Мартинек еще остался чуток посидеть, приканчивая четвертую дармовую кружку.

И никто из них даже и подумать не мог, что невинный разговор очень скоро станет ключевым номером программы...

* * *

Все три сестры и их племянница еще сидели за столом, когда приезжая гостья удалилась в ванную на втором этаже. Доротка успела узнать, что в любой момент можно отказаться от забронированного номера в «форуме», который за сутки был заранее оплачен. Одной проблемой меньше. Зато возникло множество других. Ну, например, с вещами крестной. Три громадных чемодана и две гигантские сумки не удалось распаковать, дом сестер Вуйчинских оказался слишком мал для ручного багажа американки. У бедной Доротки, выделенной в помощь бабульке, руки опустились. Оказавшись между Фелицией и Вандой, она почувствовала — больше не выдержит или покончит с собой, или надо бежать из этого дома, куда глаза глядят. Бежать было решительно некуда, и девушка обреченно спустилась в гостиную.

За столом обсуждали приезжую.

— Ну, вылитая гильдия! — мстительно уверяла Сильвия. — Или как ее там... Был такой фильм, на «г». Гиена, гарпия, гнида? Гильда...

— Не Гильда, идиотка, а «Джильда», — поправила младшенькую Фелиция, — действительно, был такой фильм с Ритой Хайворт, и очень хорошо, что она такая тощая, не дай Бог, была бы на тебя похожа — и вовсе бы не поместилась у нас.

— Может, ей у нас не понравится, и она съедет в гостиницу? — высказала робкую надежду Меланья.

— Никуда она не съедет, — разочаровала теток Доротка, усаживаясь за стол, и мрачно пояснила: ее.

— По дороге призналась, что мечтает пожить в семье, в теплой семейной обстановке и родственном уюте. А если и купит со временем дом или квартиру, то непременно поблизости от нас.

— Так и сказала? — спросила Фелиция.

— Чай бы заварила, — приказала Сильвия, по-прежнему исходя стихийной неприязнью к костлявой американской кретинке. — А я начну кормить ее клецками. И макаронами... Пока не села, завари чай, говорю!

Демонстративно с грохотом отодвинув стул, бедная Доротка встала. Могли бы хоть ненадолго оставить ее в покое, дать передохнуть! Как же, дождешься от этих гарпий. Пришлось собрать стаканы на поднос и отправляться в кухню. Вдогонку донесся гневный окрик Фелиции.

— Почему не отвечаешь? Ишь, нос дерет!

— Я же только что сказала — по дороге призналась, — огрызнулась Доротка. — А вы, а вы... Да хоть перерубите меня топором на две половины, чтобы ноги отправились в кухню за чаем, а верхняя половина осталась отвечать, — толку не будет.

Огрызнулась вполголоса, никто не услышал. И все время пребывания в кухне ворчала, чтобы облегчить душу, — ну просто невыносимо!

— Похоже, огрызается! — удовлетворенно отозвалась Меланья, прислушиваясь, — ишь, разошлась, аж искры летят! — И приветствовала появившуюся в гостиной племянницу с подносом:

— А принцесса надеялась, вот приедет богатая бабушка из Америки и все за нее сделает? Немножко постараться ниже нашего достоинства?

Доротка позволила себе пожать плечами. Немного помогло сознание того, что вот сейчас она теткам подпортит настроение. И садясь за стол, небрежно бросила:

— А лучше всего пристроить к нашему дому две комнаты с отдельной ванной, тогда бабуля проживет с нами до самой смерти. Так сказала. — И глядя на Фелицию, веско повторила специально для нее:

— Так пани Ванда сказала сама, пока мы ехали из аэропорта. И повторила несколько раз. Потому что тогда будет кому за ней ухаживать, ибо вы все такие добрые и ласковые. И заботливые, и внимательные. А ей одной уже трудно жить, она слишком стара, а нанимать прислугу нынче дорого, ей это не по карману. Так сказала! И она считает, что достроить дом обойдется дешевле, чем снимать отдельную квартиру и платить служанке.

Вот и надеется вас уговорить, чтобы сразу и приступали. Ее халаты тут жутко мнутся, а развесить как следует — места мало.

За столом воцарилось молчание.

— Придуриваешься? — сурово поинтересовалась Фелиция.

— Отнюдь, просто повторяю, что слышала.

— Мало того, что скелет, так она еще и псих! — с ужасом произнесла Сильвия.

— Говорю вам, все ее богатство... — презрительно начала Меланья.

Фелиция сухо перебила сестру:

— Если память мне не изменяет, о богатстве говорил и нотариус. — И обратилась к Доротке:

— А может, ты что перепутала? Где она собирается пристраивать комнаты?

— Ничего я не перепутала. На первом этаже.

Чтобы поближе к семейному очагу.

Меланья захихикала:

— Если Мартинек сразу же примется за работу...

— ..так сожрет два дворца, не только две комнаты! — разъярилась Сильвия. — Вы что, спятили все? Как можно говорить об этом всерьез?

Фелиция не слушала сестру.

— А кто должен платить за постройку ее комнат? — допытывалась она.

— Не говорила. Наверное, вы все втроем.

— Ну уж с меня она и копейки не получит! — продолжала свирепствовать Сильвия.

— Во всяком случае, не сказала, что заплатит вам, — уточнила Доротка.

— А вообще она хоть какой-то вопрос задала? — полюбопытствовала Меланья.

Доротка вежливо удовлетворило ее любопытство.

— И даже много вопросов. Но ответить мне не удалось ни на один, хотя я честно пыталась. И вообще, я не уверена, не стоит ли она сейчас за дверью и не подслушивает ли...

Доротка уже давно отказалась от первоначального намерения оградить приезжую бабулю от теток, встретить ее и наедине предупредить. Даже мелькнула безумная мысль, что скорее надо предупредить теток и их оградить. Впрочем, обе стороны хороши, стоят друг друга. Пожалуйста, пусть единоборствуют, только бы ей, Доротке, не оказаться между ними. Роль буфера ей не улыбалась.

Фелиция как раз придумала нечто подобное.

— Не стоит, — информировала она, выглянув за дверь. — А поскольку она приехала к тебе, вот ты и займись ею. Ведь все началось с того, что она велела отыскать Кристину. Кристина — твоя мать, И все говорит о том, что ты станешь ее наследницей.

— Да нет же! — отчаянно запротестовала Доротка. — Из того, что бабуля говорила, следует — ее наследницами станете вы все!

— Вот не знаю, написала ли она уже завещание...

Меланья подбросила щепок в огонь.

— Головой ручаюсь — не написала! Такие, как она, только болтают, а завещаний страсть как не любят.

Фелиция гнула свое:

— Даже если и написала, может его изменить, если ей не понравится. Так что очень советую тебе подумать.

— Да не нужно мне никакого наследства! — отбивалась Доротка.

— Как же, так тебе и поверили? — фыркнула Фелиция, а Сильвия предложила;

— Тебе не нужно — можешь нам отдать. Мне, например, очень даже пригодятся денежки.

— Уж ты сумеешь все спустить в три мига! — подхватила Меланья.

Сильвия в долгу не осталась:

— Я разве тебе что говорю, когда ты свои транжиришь?

До Доротки дошло, что тетки наконец перестали на нее нападать и грызутся между собой. Из-за чего — не понять, наверное, просто для того, чтобы погрызться.. Оставили в покое племянницу и сцепились между собой. Должно быть, это им доставляет удовольствие. Господи, да что они за люди?

Вон сколько злости из них лезет, а ведь самые близкие люди. Ей, Доротке, не доводилось слышать от них ни одного доброго слова не только о себе — вообще ни о ком. Даже Мартинеку доставалось, хотя с него все сходило как с гуся вода, он вовсе не реагировал на их злобные выпады, словно не понимал по-польски. Пожалуй, лишь с пани Стефчей обходились, как с человеком, всегда были вежливы, внимательны, причем совершенно искренне, не притворялись, действительно уважали ее.

Все три!

Почему же между собой они находились в таких отношениях, агрессивность так и лезла из них?

Может, были на то какие-то внутренние причины, не выносили они друг друга и отталкивались, как в физике отталкиваются однородные заряды. Хотя в себе Доротка не ощущала никаких особо агрессивных устремлений, если не было на то конкретной причины. Когда очень уж приставали к ней, едва сдерживалась, чтобы не ответить какой-нибудь гадостью, но скоро успокаивалась, и, вместо горячего стремления бежать куда глаза глядят, опять возвращалась домой. А сколько раз ощущала в себе даже симпатию, чуть ли не нежность к теткам, когда тем случалось ненароком проявить к племяннице — нет, не доброту, а просто нормальное человеческое отношение. И как хотелось подольше сохранить свою нежность, в доме тогда просто приятно было жить. Но вскоре Дороткина нежность получала такой мощный пинок, что тут же сменялась ненавистью, и последняя крепла год от года.

Вот если бы она могла освободиться от теток...

Ох, права Фелиция, утверждая, что ей, Доротке, хочется денег крестной бабули. И если эта кошмарная крестная оставит ей наследство, она примет его с радостью, может, хватит для приобретения собственной жилплощади. Вопрос лишь в том, есть ли такое завещание. Впрочем, даже если и есть, неизвестно, сколько еще приживет крестная.

Ведь нет в ней ничего старушечьего, живет с размахом, на всю железку, такая и до сотни запросто протянет.

Вспомнился Доротке разговор теток, который она нечаянно подслушала несколько лет назад, когда еще в школе училась. Возвращалась как-то пораньше из школы, хотела незаметно пробраться в дом, чтобы тетки не заметили, должно быть, опять какие-то неприятности с математикой... Все три тетки сидели в гостиной при открытых окнах. Доротка, согнувшись, пробиралась по стеночке под окном и нечаянно услышала — разговор они вели о ней.

— Что ни скажешь — сразу надуется, замкнется и ни слова в ответ, — говорила Фелиция, — и вечно недовольна...

— Вовсе нет, — возразила Фелиция. — Не понимаю, что ты ее вечно попрекаешь, что перед зеркалом вертится. Не так уж много и вертится, к тому же девчонка красивая... Не пойму я тебя.

— А чего тут не понять? Для ее же блага. Девчонки в ее возрасте ужасно глупые.

— Не только в ее возрасте, — ехидно захихикала Меланья. — А у нее дурь из головы надо выбить, не то зазнается.

— Ас чего ей зазнаваться? — не поняла Сильвия.

— Да хотя бы из-за языков. Полиглотка! Полиглотка-идиотка, но идиотка талантливая...

— Преувеличиваешь! — перебила Меланью Фелиция. — Вовсе она не идиотка, никаких особенных глупостей не делает...

— Потому и не делает, что мы ее воспитываем, — стояла на своем Меланья. — А она огрызается. Я лично такого не потерплю!

— А сама? Всю жизнь только и знала, что огрызалась, слова ей не скажи.

— Ты же меня воспитывала, вот я такая воспитанная выросла, так тебе нравлюсь...

— Не скажу, что ты мне так уж нравишься, а Доротка не в тебя пошла. Есть в ней такая симпатичная черта.., ну как бы это получше сформулировать.., в общем, она всегда готова на уступки, готова прийти к согласию, решить полюбовно спор. Это в ней от Анджея, тот всегда стремился к тому, чтобы всем было хорошо, вот только Кристина вечно шла наперекор, а ведь он не имел ничего против, чтобы оформить с ней брак. И если бы она хоть чуточку настояла... Тем более что повода ревновать у него не было, да она никогда бы и не дала такого повода. А был он ревнив, факт.

— Она тоже...

Вспоминая потом этот разговор, Доротка сделала вывод, что ее воспитывают, особенно Меланья, и воспитательные методы теток встали ей поперек горла. Но видно, и в самом деле она унаследовала от отца снисходительность и понимание и решила: попробует относиться к ним с пониманием, по мере возможности спокойно выслушивать их поучения и придирки, а поступать по-своему. И какое-то время тетки не могли надивиться, какой послушной стала их племянница! Однако вскоре той надоело, не по силам было терпеть, жить по принципу «пусти курицу на грядку». Пришлось защищаться.

И вот теперь стало ясно: правильно поступила, надо было себя защищать. И тогда, и теперь. Иначе с такими просто не выжить. Для Фелиции не существует другого мнения, кроме собственного. Меланья, как злобная проказливая обезьяна, считает возможным строить пакости своим жертвам. Сильвия пакостей не делает, но лишь по лени, в принципе не глупа, соображать может, но не хочет.

Занятая своими мыслями, Доротка не слушала, из-за чего шел спор за столом, очнулась лишь когда Сильвия вскочила, с грохотом отодвинув стул.

— А мне плевать! — в ярости крикнула она. — Приготовлю на обед покупные клецки. И мне не будет стыдно! Да, да, покупные! И к ним сметанный соус! И маринованную селедку!!!

— То-то обрадуется Мартинек! — захихикала Меланья.

— А сейчас с меня довольно, отправляюсь спать — и все!

— Подождите, тетя, — ухватила Сильвию за полу халата Доротка. — Что такое тюря?

Сильвия не поверила своим ушам.

— Как ты сказала?

— Тюря.

— Тюрю я не вынесу, — проворчала Фелиция. — Не смей готовить тюрю.

— С чего ты вдруг заинтересовалась тюрей? — спросила Меланья.

— Да не я, крестная бабуля мечтает о ней. Еще .в аэропорту сказала, чуть ли не первые ее слова на родной земле. А я забыла сразу вам сказать. Что это такое?

— Не иначе, как она спятила, — пробормотала Сильвия, оскорбленная в лучших своих чувствах, выдергивая полу халата из Дороткиных пальцев. — Кто в наше время готовит тюрю? Да и в военные времена тоже.

— Может, в Америке у нее была кухарка какая-нибудь наша соотечественница из глухой провинции? — предположила Меланья.

— Не верю я, что ей и в самом деле хочется тюри, — твердо заявила Фелиция.

— Но она сама сказала. Так что такое тюря?

— Найди кулинарную книгу... — начала было Меланья.

Сильвия сжалилась над Дороткой.

— Да не найдешь ты ее ни в одной кулинарной книге. Самая что ни есть примитивная еда, раньше в деревнях ее последние бедняки ели. Крошили в воду засохший хлеб или корки, подсаливали и хлебали.

— Не поверю, чтобы в доме у Вандзи Ройкувны ели такое, — упорствовала Меланья.

— Может, путешествуя по родному краю, забрела в убогую хату?..

— Да просто вспомнилось ей словечко, ну и уцепилась за него, дескать, такая она патриотка. Сильвия, никаких тюрь, даже из уважения к гостье!

— Не волнуйся. Как же разбежалась, — огрызнулась Сильвия и отправилась спать в чуланчик.

Укладываясь на диване в гостиной после того, как еще раз приготовила чай для двух теток и потом убрала со стола, Доротка задумалась над тем, как же ей теперь сочетать с работой новые обязанности. Сегодня она не бралась за редактуру, не до того было, но завтра придется непременно поработать, сроки поджимают. В постели работать не сможет, ведь надо разложить перед собой как минимум две книги, точнее рукопись перевода и книгу-оригинал, с которого делался перевод, чтобы сравнивать. И читать параллельно, по кусочку. Не говоря уже о всяких справочниках, энциклопедиях и специальных словарях. Где все это разложить?

Может, в уголке гостиной-столовой поставить туристский столик? Так ведь все равно тетки работать не дадут, поручениями завалят, если она сядет работать у них под рукой. А тут еще и говорливая крестная... Придется, видно, работать по ночам, когда все отправятся на покой, вот как сегодня. Так, может, прямо сейчас и начать?

Но прежде чем Доротка додумала эту идею до конца, глаза ее сами собой закрылись, и она погрузилась в глубокий сон.

* * *

На следующий день с самого утра Фелиция ре тала важную проблему: как сделать, чтобы все ушли из дому? И сестры, и Доротка, и гостья. Не совсем ушли — хоть на полдня. Ну Меланья, наверное, поедет к себе в редакцию. У Доротки могут быть лекции. Но вот Сильвия проторчит весь день дома, это уж наверняка. Разве что за покупками отправится. А куда девать Ванду? О, надо уговорить ее сопровождать Сильвию, просто в экскурсионных целях, пусть начнет познавать новую старую родину с магазинов.

А все из-за того, что Фелиции требовалось позвонить. Причем так, чтобы никто не слышал разговора. В доме имелись три телефонных аппарата на одном номере: в ее комнате, в комнате Меланьи и в гостиной. Когда кто-то им звонил, все три аппарата дружно трезвонили. Когда кто-то звонил из дома, остальные два аппарата тоже позванивали, так что подслушать разговор не составляло труда. И если хоть одна баба останется дома, непременно поднимет трубку, как только Фелиция начнет набирать номер, не из желания подслушивать, а просто подумает — ей звонят. А потом уж ни за что не положит трубку... Фелиция же не хотела, чтобы остальные узнали о ее разговоре.

— Где Доротка? — вынырнув из чулана, поинтересовалась Сильвия. — Может, этой гидре надо завтрак в постель принести? Ты как думаешь?

— Думаю, надо бы у нее самой спросить, — резонно заметила Фелиция.

— Так пусть Доротка и спросит.

— Пусть спросит. Скажи ей.

— А где она?

— В ванной, наверное В этот момент Доротка вышла из ванной, и одновременно раздался такой оглушительный грохот, что все просто окаменели. Вздрогнув, переглянулись, не понимая, откуда грохот доносится. Потом дошло — наверху остервенело и ритмично долбили в пол.

Тетки и Доротка подняли головы и уставились в потолок.

— Ну вот, теперь все ясно, — произнесла Фелиция. — Похоже, Вандзя чего-то желает. Ну, наследница, сбегай!

Недовольная и еще не совсем проснувшаяся, Доротка стала подниматься по лестнице. За это время грохот повторялся еще два раза. Удары прекратились лишь после того, как Доротка вошла в свою комнату, предварительно робко постучав, чисто символически, ибо никакой стук в дверь не был бы слышен, даже если в нее колотить ногами.

Крестная бабуля лежала в постели и энергично била по полу тяжелым крокетным молотком на длинной ручке. Сколько себя Доротка помнила, он лежал на шкафу. Фелиция запрещала к нему прикасаться, видимо, тоже семейная реликвия. Интересно, как гостья углядела его?

Доротке не надо было расспрашивать гостью о ее пожеланиях, та раздраженно заговорила сама.

— У вас тут что же — нет никакой прислуги?

Некому приготовить и принести мне кофе с капелькой молока и меда? Жду и жду, сколько можно? Попрошу кофе, разумеется, крепкий, к нему теплое молоко и ложечку меда. Настоящего. А потом я встану.

— Кофе можно растворимый? — пролепетала Доротка.

— Так и быть.

— Сейчас принесу.

Она не успела еще спуститься вниз, как удары возобновились. К счастью, Сильвия тем временем догадалась вскипятить воду, так что приготовить растворимый кофе не составило проблемы. Время требовалось лишь для того, чтобы разогреть молоко.

— Чем она там колотит? — возмущалась Фелиция. — Отбери у нее колотушку.

— Вашим, тетя, крокетным молотком, — скороговоркой информировала Доротка, торопясь поставить на газ молоко в маленькой кастрюльке.

— Моим крокетным молотком? — возмутилась Фелиция. — Ты что, спятила? Ты видела, чтобы я когда-либо играла в крокет?

— А чей же еще? — подключилась Сильвия, заваривая чай. — Уж не мой, я никогда ни в какие крокеты не играла. И Меланья тоже. А молоток в комнате на шкафу лежал.

— Так надо его забрать. Доротка...

— Мне что, разорваться? Вот сейчас ей кофе отнесу. А молоток сумею ли забрать — не знаю, она его в руке держит, не вырывать же силой!

Доротка поставила на поднос кофе, кастрюлечку с подогретым молоком, баночку меда, подумала, положила ложечку, вспомнив, что гостья настойчиво упоминала ложечку, и с подносом в руках опять поднялась по лестнице. В дверях своей комнаты стояла растрепанная и очень злая Меланья.

— Что тут у вас происходит? — набросилась она на Доротку. — Такой грохот чуть свет подняли, я думала — дом рушится. Неужели нельзя ее как-то утихомирить?

Доротка лишь плечами пожала. Поскольку обе руки были заняты подносом, она не стала стучать, а нажав локтем на ручку, открыла дверь. Грохот сразу прекратился.

— Дитя мое, какая же ты медлительная, а я хотела тебя просить, чтобы подала мне папку, вон ту, на полке у окна, я так люблю по утрам рассматривать... И еще вон там фломастер, тоже подай. Что это ты мне принесла? Молоко в кастрюльке — где это видано! И целая банка меда, а я просила одну ложечку, надо было сразу положить в кофе. Пока несешь, он бы растворился. Немедленно забери все это!

Доротка сделала жалкую попытку оправдаться:

— Все это потому, крестная бабушка, что мы очень торопились, если бы ты вчера нам сказала...

— Сами должны знать. Странные тут у вас порядки, а мне еще потом надо выпукаться. Я уж сомневаться стала, возможно ли это в вашем доме?

Доротка не знала, что и подумать: крестная спятила или она сама ослышалась. И осмелилась переспросить:

— Что крестной надо сделать?

— Я же польским языком сказала — выпукаться. Или у вас это не принято?

— Как это.., выпукаться?

— Как, как, обыкновенно как, в ванне. Ведь я же видела — ванна в вашем доме есть. Правда, странная какая-то, неудобная и маленькая, ну да, думаю, подойдет. Только сначала как следует вымой ее стиролом, чтобы никаких батарей не осталось. И еще мне понадобятся два полотенца.

— Полотенца я еще с вечера повесила чистые, — слабым голосом произнесла Доротка, лихорадочно соображая, что именно ей предстоит сделать с батареями. Девушка пыталась представить себе, что произойдет, если уничтожить батареи, и как это сделать физически? А ну как вылетят пробки? И еще — с чего вдруг крестная недовольна ванной, ведь она еще довоенная, большая и удобная, фамильная гордость, теперь ни у кого такой нет, разве что вот появились в последнее время в особняках нуворишей...

Из чувства самосохранения, решив больше не пытаться понять фанаберии американки, Доротка перестала ломать голову и поспешила покинуть комнату крестной. И опять наткнулась на тетку Меланью, в полусонном состоянии направляющуюся в ванную.

— Поторопитесь, тетушка, а то бабуля опять начнет колотить деревяшкой, ей выпукаться надо, — мрачно информировала она.

Меланья замерла.

— Что ей надо?..

— Выпукаться желает.

— Ты что — не в себе?

— При чем здесь я? Она так пожелала.

— А что это значит?

— Не знаю. Но мне еще перед этим велено ванну стерилизовать.

И опять тетка Меланья бросила на девушку странный взгляд, после чего заперлась в ванной.

И вопреки обыкновению, действительно постаралась поскорее освободить помещение. Из любопытства — хотелось узнать, какие такие странные обычаи привезла из Америки эта непредсказуемая Вандзя.

За столом проблема живо обсуждалась.

— Одно из двух — или она просто-напросто хотела выкупаться и оговорилась, или.., как бы это поделикатнее выразиться.., ну, выпустить лишний воздух из организма, — рассуждала Меланья.

Сильвия простодушно удивлялась, называя вещи своими именами:

— Так ты считаешь, старухе приспичило вы...

— А ванна зачем? — задумчиво произнесла Фелиция, помешивая чай. — Такие.., гм.., процедуры можно провернуть и в сортире.

— Возможно, ей требуется площадь побольше, чтобы процесс пошел. Доротка, чем она там занимается?

Бедная Доротка только что спустилась сверху и со вздохом заняла место за столом.

— Я промыла ванну салицилловым спиртом, нет у нас этого проклятого стирола, а потом немного побрызгала тетиным одеколоном, для запаха, может, сойдет... Знаю, знаю, я кретинка, но сама по себе кретинка ничего умнее не придумает, а если вы умные, то и подскажите, что делать, я и в самом деле на большее не способна.

Тетки не вцепились, по своему обыкновению, в Доротку — должно быть, всех трех одолевало любопытство.

— А что с батареями?

— Не знаю, пока все тихо.

— Подождем, если случится короткое замыкание, тогда примем меры. Может, она просто боится электричества в ванной и на всякий случай отключает его во всем доме? — предположила Сильвия. — Пока не отключилось. Вон, чайник закипает.

Недовольство Фелиции росло с каждой минутой. Сестры явно заинтересовались экстравагантными выходками приезжей, глядишь, из одного любопытства останутся дома, и тогда прощай конфиденциальный телефонный разговор. Что делать, что делать?

— А ну, наследница, — скомандовала она, — слетай-ка наверх и послушай, что в ванной делается. Вдруг нам придется принимать срочные меры; для спасения жизни и имущества?

— А одеколон впредь будь добра черпать из других источников! — крикнула вслед племяннице Меланья.

Доротка попыталась сопротивляться:

— Мне на лекцию пора. Очень важная лекция о греческих идиомах, специально профессор из Греции читает, всего на две лекции приехал в Варшаву. — И добавила, отчаянно надеясь проявить решительность:

— Для меня это очень важно. А еще надо одеться.

— Так одевайся, никто тебе не запрещает. Только сначала погляди, что она там делает.

— А потом кто ее станет обслуживать? — дошло до Сильвии. — Небось захотите свалить на меня?

Фелиция ушла от ответа.

— Ты пока приготовь завтрак, хоть это ты умеешь. Кто помнит, что едят в Штатах?

— Половинку грейпфрута, одно яйцо и гренки с апельсиновым джемом, — продиктовала Меланья. — Может, еще ломтик ветчины, но не поручусь. Доротка, шевелись же!

Спустившись с информацией, что в ванной льется вода, а больше ничего не происходит, Доротка кинулась собираться. Ее упрекнули, что позабыла о крокетном молотке, удобный момент его похитить, но девушке было не до упреков. Фелиция же решила во что бы то ни стало удалить из дома гостью и в ее отсутствие спрятать молоток Полуодетую Доротку опять вызвал наверх оглушительный стук. Освежившаяся, нарумяненная и сияющая гостья задала вопросы организационного плана.

— Дитя мое, можно ли в этом доме получить домашний завтрак? Ах, как приятно оказаться среди близких, тут все такое семейное, а в ванной развесь полотенца, я уже стара, сама этого сделать не могу, и почему у вас нет занавеса для душа, а я привезла для ванны такую специальную прикладку из резины, идет малой скоростью. Так я могу спуститься к завтраку? А поднос можешь забрать. И где у вас телефон, что-то на глаза не попался, надо же сообщить Антосю, что я добралась благополучно...

Продолжение последовало за завтраком, и Фелиция почти перестала гневаться на дорогую Вандзю из-за крокетного молотка.

— На завтрак я привыкла есть сырок «Филадельфия». А разве тостера у вас нет?

Тостер был, но вот о покупке хлебцев для тостера Сильвия как-то не подумала, закупая тонну продуктов по случаю прибытия гостьи. И сырок «Филадельфия» ей тоже как-то не пришел в голову.

Вскоре выяснилось, что еще не хватает сока манго и таких тонюсеньких ломтиков жареной говядины, ну да это не срочно, можно и к ленчу купить, но вот кукурузные хлопья к завтраку должны быть непременно, а к ним сырое молоко, обезжиренное, не больше полутора процентов жиру.

— Прелестно! Все это можно купить, — улыбаясь, заверила Фелиция Вандзю. — Ты сама отправишься с Сильвией к «Билли», там можно купить абсолютно все. Сама и выберешь, Сильвия засомневалась:

— Не уверена, что у Билли будет манговый сок.

Разве что махнуть на Польную?

— А кто вам запрещает махнуть на Польную? — подхватила Фелиция.

Поразительное бескорыстие старшей сестры чрезвычайно заинтриговало Меланью, она сразу поняла — что-то здесь кроется — и навострила уши.

У Сильвии никакие подозрения не зародились, она обожала делать покупки, к тому же, как в данном случае, не будучи ограниченной в средствах, и тоже испытала подобие теплого чувства к Вандзе. Доротка не слушала, о чем говорилось за завтраком, занятая своими мыслями. Очнулась лишь тогда, когда обратились непосредственно к ней.

— При чем здесь такси, а как же жених моей внученьки со своей машиной? Такой милый хлопец, такой рассудительный, такой обходительный, разве он не может нас свозить? И поможет нести продукты, ведь это дело молодых. Надо сказать ему, чтобы приехал.

Под каким-то предлогом Фелиция выманила Доротку в кухню и сама устремилась следом.

— Откуда ты взяла этого парня?

— Из радио-такси, — пробурчала Доротка.

— Так кто же заплатил вчера за такси?

— А как вы думаете, тетушка?

— Я ничего не думаю, некогда мне загадки загадывать. Ты или она?

— Ясное дело, я.

— Закажи его еще раз, и пусть играет роль жениха. Закажи на... Минутку, когда положено устраивать ленч? В час? В полвторого? Вызови такси к одиннадцати, нет на четверть двенадцатого. Звони!

— Я опаздываю на лекцию...

— Успеешь. Позвони сверху, от Меланьи, а я тут отключу автомат, чтобы Вандзя не слышала.

Набирая номер вызова радио-такси, Доротка отчаянно пыталась вспомнить номер такси Яцека.

Фамилию и имя парня она запомнила — Яцек Волинский, ведь вроде бы знала и номер его машины, там, в радио-такси каждый получает свой номер.

И вспомнила, в последний момент. Ну конечно же, номер семьдесят. Когда садилась в машину, еще подумала: возраст тетки Фелиции. Очень хорошо, закажет машину номер семьдесят.

Заказать удалось без труда, машина уже была на трассе, водителя поймали по радиотелефону, передали просьбу вчерашнего клиента, который хотел именно эту машину. Желание клиента — закон. Водитель машины номер семьдесят не возражал: очень хорошо, в одиннадцать пятнадцать приедет по указанному адресу.

Положив трубку, Доротка задумалась. Ладно, такси заказала. Яцек приедет, и в ее отсутствие все раскроется. Выяснится, что никакой он не жених, а просто профессиональный таксист. Приедет, включив счетчик, возможно, и с покупками поможет, а потом нормально потребует заплатить, нет, грубить не станет, но крестная бабуля наверняка почувствует себя обманутой, хотя она, Доротка, ни сном, ни духом не виновата в том, что та приняла Яцека за ее жениха. Как быть?

И не отдавая себе отчета в причинах нежелания такого поворота событий, в причинах сокрытия от крестной бабули факта существования такси, в которых работают не одни женихи, почему-то убежденная в необходимости оставить бабулю в ее заблуждении, Доротка вынуждена была подключить к проблеме Фелицию.

— Только, тетушка, он такой же мой жених, как и министр транспорта. Это крестная почему-то так решила. А кто заплатит на этот раз?

Фелиция тоже слегка подрастерялась. И ей почему-то казалось, что пока пусть все остается по-прежнему, пока повозят гостью, так сказать, семейным образом. Потом все разъяснится, а пока пусть оно будет таким, как Вандзя того желает. И приняла нелегкое решение.

— Ведь он их сюда привезет из магазина? Я расплачусь. Напиши ему записку, предупреди, чтобы от них не требовал оплаты, а сразу обратился ко мне. И пусть притворяется женихом — что ему стоит?

Долго раздумывать было некогда, и слегка ошарашенная Доротка в один присест накатала эмоциональное послание: «Умоляю тебя, она зациклилась на женихе, так что попритворяйся, что тебе стоит? а мы боимся с ней спорить, неизвестно, чем это кончится. Она такая, она по утрам должна непременно выпукаться, так что сам понимаешь. Счетчик прикрой и не приставай с оплатой, тетка Фелиция потом незаметно заплатит тебе, а если заплатит мало, я добавлю. Умоляю!» Чрезвычайно довольная тем что решается главная ее проблема на сегодня, Фелиция поймала себя на том, что чуть было не похвалила Доротку. И спустила ее с цепи. Доротка вихрем вылетела из дома.

Грека с идиомами она не выдумала — ей и в самом деле очень хотелось попасть на его лекцию.

Меланья уже не сомневалась в том, что Фелиции очень хочется разогнать всех и одной остаться дома. И если бы ее не ожидала важная деловая встреча, непременно постаралась бы нарушить планы сестрицы. От встречи отказаться не было возможности, решила просто постараться вернуться домой как можно скорее.

Яцек Волинский подъехал к знакомой калитке точно в указанное время, даже на три минуты раньше. Он очень надеялся, что сегодня в этом доме будет не менее интересно, чем вчера, и не разочаровался. Из дома вышли уже знакомые ему три немолодые женщины, две тощие и одна толстая. Яцек выскочил из машины и предупредительно распахнул перед ними дверцы. Все они поздоровались с ним, как со старым знакомым, после чего две сели в машину, а третья в тот момент, когда он склонился в поцелуе над ее рукой, незаметно сунула ему какую-то записку, сложенную в несколько раз, и прошептала:

— Сразу же прочти!

Яцек послушно прочел, и это чуть было не испортило предстоящую экскурсию. Ужас, заключенный в словах «она по утрам» и так далее, был столь уморительным, что парень не расхохотался во весь голос лишь благодаря благоприобретенной выдержке таксиста, которому довелось уже многое повидать. Однако руки-ноги ему не повиновались еще какое-то время. Хорошо, самая старая из клиенток не переставая что-то говорила. Пришлось даже, перекрикивая ее, заорать:

— Куда пани прикажут?

Бабуля сразу перестроилась:

— В такой большой супермаркет, где, говорят, все есть, как же он называется, да вы, небось, сами знаете, какое счастье, что изменились времена, ведь раньше, по слухам, ничего у вас не было, одна картошка, ведь Польша сельская страна, ах, непременно, непременно надо нам с вами съездить куда-нибудь в далекую деревню...

И на этом акустическом фоне Сильвия с трудом перегнулась вперед и, наклонившись в уху Яцека, прокричала:

— Деревня подождет, а сейчас сначала к «Билли», а потом, если можно, на Польную, потом на рынок, а потом, надеюсь, домой...

— ..петрушку листовую и сельдерей, а тебе, дорогуша, сырок, пожалуй, будет вреден, это я могу позволить себе, а что касается салата, то предпочитаю кочанный, он чище, и, надеюсь, шимпсы тоже у вас имеются...

С Яцека было достаточно. Не вдаваясь в подробности, что имела в виду американка — чипсы или примсы, то есть креветки, Яцек послушно направился к магазину «Билли», что на улице Хелмской...

* * *

Оставшись дома одна, Фелиция немедленно уселась у телефона. Нужный номер она уже знала, полночи потратила, наконец нашла. Уже давно, не доверяя памяти, она приобрела привычку все записывать, а уж фамилии и даты прежде всего, так что фамилию нотариуса, который связался с ними по просьбе Войцеховского, тоже где-то записала.

Вот и не пришлось искать затерявшееся письмо самого Войцеховского. Хватило пятнадцати минут для того, чтобы, пробившись сквозь сигналы «занято» и ошибки, достичь цели. Для счастья больше ничего и не требовалось, и запыхавшуюся Меланью сестра приветствовала торжествующей улыбкой.

— Ты чего такая довольная? — подозрительно спросила Меланья. — Ну прямо как кошка, что съела сметану. Хотя я и не уверена...

— Никаких кошек! — автоматически отреагировала Фелиция, не выносившая кошек. — Хотя я лично...

— ..может, кошки предпочитают рыбу, — закончила фразу Меланья.

— ..даже кошку предпочла бы Вандзе, — закончила фразу Фелиция.

— Ага, — значит, ее нет дома, — догадалась Меланья, — Да, в магазин отправилась.

Меланья сняла шубку, повесила, сняла теплые сапоги, переобулась и с сумкой и папкой в руке вслед за сестрой прошла в кухню.

— Послушай, сдается мне, до сих пор она ни гроша не потратила. Так есть ли у нее деньги вообще? Отодвинься, хочу чай заварить.

— Мне самой интересно, хотя лично мне на это наплевать. Включи стиральную машину, уже полнехонько грязного белья. Куда, холера, задевали порошок?

— Да вот же он, перед тобой, слепая курица. А сама включить не могла? Чем ты тут занималась?

Чаю из-за тебя не попьешь.

— Приспичило? Двух минут подождать не можешь, того и гляди помрешь от жажды, — уклонилась от ответа Фелиция. — А порошок должен стоять на своем месте, чтобы достаточно было руку протянуть. Каждый хозяйничает, как хочет...

— Слушай, уйди отсюда, дай человеку спокойно выпить чаю.

— У человека есть своя комната, незачем околачиваться в кухне.

— A y тебя нет?

— Раз уж завариваешь чай, и мне приготовь.

Не желая сводить ссору к чайной теме и раздумывая, как бы узнать тайну Фелиции, Меланья включила чайник, выполоскала заварочный и открыла банку с чаем. Отмеривая четыре чайные ложечки с верхом, заметила:

— Заварка кончается. Есть запас или придется сгонять в магазин Доротку, как придет?

— Тебе никак ее жалко стало? — удивилась Фелиция. — С чего это? До магазина два шага.

— Да ведь в нашем магазине не купишь жасминный. И почему, холера, никогда прямо не ответишь на вопрос? Так есть в доме чай или нет? Не знаю, купила ли его Сильвия вчера.

— Сильвия делала покупки не вчера, а позавчера.

— Да все равно! — рассвирепела Меланья. — Чай она не купила?! — Кто тебе сказал? Купила. Если не купила, я бы уж сделала ей замечание.

— А где же она?

— Поехала с Вандой за покупками.

— Кретинка! Я о заварке говорю. Спятить с тобой можно. Где она, купленная позавчера?

— А я откуда знаю? Должно быть, в шкафчик куда-то сунула. Да что ты суетишься? Пока нам старой хватит, а там, глядишь, и Сильвия вернется.

Меланья взяла себя в руки. И в самом деле, с чего это она так распсиховалась? Вернется Сильвия и высыпет свежекупленный чай в банку. А Фелиция на редкость благодушная. С чего бы это?

— Из-за дурацкой ссоры позабыла, о чем хотела тебя спросить, — сказала Меланья, когда обе уже сидели за столом и попивали любимый напиток. — А, вспомнила. Как думаешь, эта Вандзя притворяется идиоткой, или на самом деле чокнутая?

Фелиция, подумав, ответила:

— Полагаю, притворяется. Но головой не ручаюсь.

— A с этим, ну.., тем самым. Читала я, что у пожилых людей часто бывает вздутие, которое необходимо снять, для стариков это грозит осложнениями.

Фелиция ехидно захихикала.

— Молоденькая нашлась! Вот уж у тебя вздутие точно есть.., в голове, так что не надо казаться глупее, чем ты есть на самом деле. Вандзя же по-польски говорит прекрасно, и нечего придираться.

Ну, оговорилась, мне кажется, просто собиралась выкупаться в ванне. Столько лет в чужой стране, не удивительно, что некоторые слова у нее путаются. И еще неизвестно, каким был ее муж-поляк, ведь только с ним она и говорила по-польски.

— Думаешь, плохо знал язык? Или малограмотный, или, как и ее кухарка, из глухой деревни? В данном случае, скорее всего оговорилась. И когда велела Доротке хорошенько вымыть ванну, имела в виду бактерии, а не батареи. Ведь знаешь же не хуже меня, они там, в Америке, помешаны на гигиене.

Попивая чай, Меланья раздумывала над языковыми сложностями. Наверное, Фелиция права, она и сама могла бы прийти к такому выводу, подвел великолепный, чисто польский акцент Вандзи.

Обычно полячки, прожив за границей даже несколько лет, теряют его и говорят по-польски с английским акцентом. Ну да Вандзя — случай особый. Английский на нее не повлиял просто потому, что она не говорила на нем и практически не слышала его, вращаясь в польском окружении. И не давая этому окружению слова сказать...

— А ты не помнишь, в молодости она тоже была такой глупой? — спросила Меланья. — Хоть ты и была ребенком, но что-то запомнить могла.

Задумавшись, Фелиция медленно произнесла:

— Запомнилось мне, что она была богатой, всякие такие блестящие побрякушки на ней запомнились. И ее отец был такой.., уверенный в себе, степенный, бедняки такими не бывают, разве что какие знаменитые ученые, а Вандзин отец ученым не был, факт.

— А Вандзя?

— Она уж и вовсе не была ученой...

— Не валяй дурака, я не о том. Выходит, и из семьи богатеев, и замуж вышла за богача. А мы должны за нее платить?

— Не так уж много ты за нее платила.

— Ты тоже. Хотя за тонну продуктов, закупленных Сильвией, заплатила я. И не уверена, что хоть что-то пригодится.

— Не волнуйся, ничего не пропадет. Мартинек на что? Не знаю, как долго выдержит Доротка.

Сестры обменялись взглядом. Много было в этом взгляде: и взаимопонимание, и желание знать, есть ли из-за чего Доротке стараться, и даже что-то вроде презрительного сочувствия к ней. В принципе, Доротка была для теток своего рода страховкой на будущее, когда станут совсем старые и беспомощные, знание иностранных языков в наше время многого стоило, но еще больше могло стоить наследство Ванды Ройкувны. При условии, разумеется, что у той имеется капитал, и она его оставит Доротке.

Первой заговорила Меланья.

— Откровенно говоря, очень хочется знать...

Сама-то я еще не очень старая, при желании могу замуж выйти, но пока не вижу смысла, пенсия у меня будет неплохая, а писать репортажи и фельетоны могу до конца своих дней, не выходя из дому...

— Ты уверена, что не станешь склеротичкой? — с притворной заботливостью поинтересовалась старшая сестра.

— Ты считаешь, склероз заразен? — с притворным ужасом вскричала Меланья.. — Или это у нас в роду? И вообще, имею я право знать, что собой представляет эта Ванда? Угораздило же тебя потерять письмо Войцеховского.

— А что бы оно тебе дало? Он ведь прямо не писал...

— Может, поняла бы кое-что из подтекста, из намеков, прочла между строк. И адрес его был на конверте, можно было бы написать. Или позвонить и расспросить. Только не помню, был ли в письме номер его американского телефона.

— Я тоже не помню. Но слышала — Вандзя кричала, что ей надо позвонить Антосю, так что наверняка у нее есть номер его телефона.

Опять помолчали. Потом Меланья высказала свои сомнения:

— А тебе не кажется, что такие расспросы немного.., не того. Как ты себе это представляешь? позвоним и спросим: признавайтесь, есть у Вандзи деньги или нет, и кто ее должен содержать? Несколько, я бы сказала, бестактно. А если окажется, что она богата, то как вырвать у нее денежки? Зададим такой вопрос, и он примет нас за.., да за гарпий! И будет прав.

Пожав плечами, Фелиция ответила:

— Никто не заставляет тебя звонить. Поживем, увидим. Вот только жить с ней... О Господи! Совсем забыла!

И стремительно сорвавшись с места, Фелиция бросилась к дверям.

— Ты что? — удивилась сестра.

— Молоток! — донесся из коридора ответ. — Забрать, пока ее нет дома.

У Меланьи мороз пробежал по коже при одной мысли что завтра с утра безумная Вандзя опять начнет барабанить по полу. Схватив сумку и папку, она устремилась вслед за сестрой.

В комнате Сильвии и Доротки, теперь отведенной Ванде, крокетного молотка не оказалось. Ни на шкафу, ни под кроватью. Стоя посередине комнаты, Фелиция растерянно осматривалась по сторонам.

— Куда же она могла его спрятать? В магазин с собой не забрала, я бы заметила, когда они садились в такси.

— Давай еще раз все здесь обыщем, — предложила Меланья. — Молоток большой, не иголка.

Обыскали все. Заглянули в оба шкафа, Меланья проверила, не спрятан ли за шкафом или за какой Другой мебелью. Феляция просмотрела содержимое всех ящиков комода. Меланья легла на пол и с этой точки внимательнейшим образом проверила, не высовывается ли где конец деревянного молотка Потом перетряхнули вещи, горой наваленные на Дороткиной кровати, ибо больше некуда было их девать. Молоток исчез, как сон, как утренний туман...

— Невероятно! — выходила из себя Фелиция. — Я сделала все, чтобы она убралась из дома, и пожалуйста..

— А, так вот почему! — вырвалось у Меланьи, да она вовремя прикусила язык.

— Что почему?

— Да так, ничего. Тоже не пойму, куда он мог задеваться. Погоди, может, ухитрилась в ванной спрятать?

В ванной молотка тоже не оказалось. Удрученные сестры не знали, что и подумать.

— Вниз она с молотком не спускалась, исключено, — рассуждала Фелиция. — За окно выбросила?

Меланья на всякий случай выглянула в приоткрытое окно и увидела подъезжающее к дому такси.

— Ну все, приехали! Единственная надежда на то, что Ванда сама не помнит, куда задевала молоток, и больше его не найдет.

Фелиция поспешила вниз, чтобы расплатиться с таксистом, а Меланье велела еще раз хорошенько посмотреть под кроватями.

* * *

— Как это, у вас нет номера телефона Антося? — возмущенно и обиженно произнесла за ужином крестная Вандзя. — У меня тоже нет, он занесен в память телефонной трубки моего телефона, мне и знать не надо. А телефонная трубка осталась в Нью-Йорке.

Но Антось вроде бы упоминал, что сообщил вам номер своего телефона. Вот я и удивляюсь.

Тягостное молчание зависло над столом. Никому не хотелось информировать американскую гостью о том, что письмо Антося Войцеховского потеряно. Доротка еще не пришла ни к какому определенному решению относительно письма. Отдать его или навсегда оставить себе? К тому же она уж точно знала — в письме номер телефона не сообщался. Почему Войцеховский не сообщил его — неизвестно, может, просто не догадался, а может, хотел тем самым избежать разговора с дорогой Вандзей.

При других обстоятельствах тягостное молчание могло висеть хоть до посинения, но теперь, когда за столом сидит Вандзя... Не дождавшись ответа, она затараторила:

— А нотариус, у него должен быть телефон Антося, меня надо обязательно отвезти к этому нотариусу, ведь пора привести дела в порядок, лучше всего завтра же, зачем откладывать, к тому же Дороткин жених такой милый хлопец, он меня и свозит, а вам не обязательно ехать. Я сама скажу, как распорядилась своим наследством, сразу же и скажу, зачем вам ломать головы, и желаю завтра же все оформить. И узнаю у него номер телефона Антося, ведь никогда неизвестно, со здоровьем у бедняги не все в порядке, такой сделался нервный в последнее время, сам жаловался, что в ушах рябит, а ведь он ведет все мои дела...

Не дослушав бабулиной литании, Доротка поднялась и вышла из гостиной. В конце концов, посещать туалет имела право, и не обязательно спрашивать разрешение. Вытащив конверт из-за унитаза, вымыла руки и прошла в кухню, налила воды в чайник, включила его, прихватила поднос и вышла из кухни, оставив письмо лежать на буфете, на видном месте.

Бабуля уже перешла на семейство Антося, пространно информировала о его жене, детях и внуках, недоброжелательно отозвавшись ибо всех, особенно внуках, нынешней молодежи, которая никакого уважения не оказывает старшим. Доротка незаметно подмигнула Фелиции, показав глазами на дверь. Фелиция сразу поняла и вскочила:

— Я тебе помогу. Надо достать свежий чай, жасминный...

Крестная моментально сменила тему, с легкостью переключившись с внуков на напитки:

— ..а мы купили белое, очень приятно вечерком выпить белого вина, оно легкое, легче, чем красное, и для желудка полезно, зараза какая-то у меня завелась в желудке, потому как то запоры, то заносы, так что принесите, девочки, бокалы, нет, не рюмки, для белого должны быть специальные бокалы, неужели в вашем доме не найдется?

— Ну! — нетерпеливо повернулась к Доротке Фелиция, как только они закрыли за собой кухонную дверь.

Доротка поставила у мойки поднос с грязной посудой и мотнула головой в сторону буфета.

— Письмо. Нашла за унитазом. Уронила мыло, и, доставая, увидела конверт. Немного подмок, кажется, бачок протекает. Наверняка вы там читали письмо, тетя?

Обернувшись, Фелиция хищно схватила письмо. Точно, то самое, потерявшееся, от Войцеховского. И ни тени сомнения не зародилось, не могла свалить вину на других, потому что сразу вспомнила о неисправной раковине, сама потом велела Мартинеку прикрепить ее к стене. Мартинек к работе пока не приступал, только примеривался. Ну конечно же, пошла посмотреть на раковину, письмо в руке держала, не дочитала, подумала, как они примут американку, и пошла в ванную...

— Ты прочла письмо?

— Не успела. И даже не сразу сообразила, что это то самое письмо, но увидела фамилию отправителя.

Врать Доротка не любила. Искренняя натура девушки заставляла ее всегда говорить правду, тем более, что в конечном итоге ложь обычно себя не оправдывает, но в данном случае она руководствовалась логикой. Заранее обдумала, как следует поступить с письмом, трезво оценила свое положение: открыто противостоять теткам она еще не в силах, ссориться с ними — себе дороже, они только рады, а она вся испереживается, а поучений и насмешек с нее достаточно. Вот и пришлось солгать.

— Вынь из буфета высокие бокалы, — распорядилась Фелиция, меняя тему. — Надеюсь, они сообразили поставить бутылку в холодильник. Не станем же пить белое вино теплым, разве что специально подогреть, но специально подогревается красное, а она пожелала белого...

— За такси кто заплатил? — спросила Доротка, доставая бокалы и протирая их.

— Я. И хорошо заплатила. Вот не понимаю, с чего тебе втемяшилось в голову заводить жениха, да еще и афишировать его перед крестной. Не можешь парня увидеть, чтобы сразу не строить ему глазки. Да какие там глазки, сразу на шею вешаешься.

— Да вовсе, я ему не строила глазок, он сам, по доброй воле, из жалости помог мне в аэропорту, ну а крестная почему-то решила — он мой жених. А возражать ей.., она же никому и рта не дает раскрыть!

Фелиция оправданий не слушала. Зачем? Главное — сказала гадость, то есть, нет, наставить племянницу на путь истинный. Она думала о том, что ее в данный момент больше всего беспокоило.

— Куда-то задевалась ее колотушка. Искали, искали с Меланьей. А ты хороша, не могла вернуться пораньше, помогла бы зайти. Забыла тебя предупредить, чтобы возвратилась пораньше. Интересно, где шляешься? Так что это остается на твоей совести, силой или хитростью, а молоток у нее отбери, как — это уж твоя забота. Слава богу, холодное. Штопор на столе, не ищи. Не забудь прихватить орешки, когда понесешь чай.

— А вы поняли, тетя, что у нее с.., заносами в желудке? Это опасно?

— Понятия не имею, и не морочь мне голову глупостями, и без того хватает проблем.

К тому времени, когда Доротка появилась в столовой с подносом, крестная уже успела поогорчаться из-за письма Войцеховского. Дискуссия на тему посещения нотариуса шла полным ходом. Естественно, перво-наперво решено было опять заказать Яцека. Уже привычный Вандзин монолог тянулся в бесконечность. Пытаясь перекричать гостью, Фелиция доказывала — у нас так не делается, у нас просто так к нотариусу не заявляются, у нас необходимо предварительно позвонить и договориться, так что визит к нему на завтра, как того желает глобокоуважаемая пани Ванда, ну просто никак невозможен... Два монолога столкнулись и переплелись, однако американка обладала тем преимуществом, что произнося речи, способна была при этом воспринимать речи других, правда, с некоторым опозданием, поэтому неизвестно было, к чему относятся ее «да» и «нет». Фелиция же привыкла слушать лишь себя. Вот и в данном случае высказывания американки были для нее лишь музыкальным сопровождением к ее собственному сольному выступлению. И в результате так и не поняла, приняты во внимание ее доводы или нет.

Это стало известно позже, после того как гостья удалилась наверх, намереваясь отойти ко сну, и прихватила с собой Доротку. Сильвия первой покинула общество, в девять вечера у нее глаза сами собой закрывались. За столом остались Фелиция с Меланьей.

— Я не слушала ее болтовню, — сказала Фелиция. — Было в ней что-нибудь важное?

— Я бы удивилась, если бы ты слышала, — язвительно прокомментировала сестра. — Ты ведь одну себя слушаешь.

— Глупости! Слушаю, когда говорят дело.

— А как узнаешь, дело или нет, если вовсе не слушаешь?

— Тебе лишь бы гадость сказать. Так идем ли мы завтра к нотариусу или нет?

Нет, Меланья не собиралась упустить случая позлить сестрицу.

— Но зубы у нее сделаны феноменально! — вздохнула она с искренней завистью. — Видела, как она щелкала орешки и миндаль? Как пулемет трещала!

— Что с нотариусом, тебя спрашивают! — завопила Фелиция.

— Самой надо было слушать!

— Ну не слушала, не слушала, и хватит об этом.

Говори!

— А может, я тоже не слушала?

— Врешь, ведь слушала!

— Кто сказал? Может, делала только вид, что слушаю, тем более что обе вы говорили одновременно, перекрикивая одну другую.

— Вот и не правда! Это она трещала, не давая другим словечка вставить.

— Ты тоже хороша.

— Врешь, и молода еще меня учить.

— Спасибо на добром слове, пошли тебе Господь за это, чего пожелаешь.

— Меланья, мое терпение кончается!!!

Фелиция наверняка не дождалась бы ответа, но тут сверху спустилась Доротка и сразу прояснила проблему.

— Нет, крестная бабушка решила завтра лишь позвонить нотариусу и договориться с ним на послезавтра. Отыскала у себя в блокноте номер его телефона. Можно мне немного поработать? Очень надо.

— А кто тебе не дает? — удивилась Фелиция.

— Приготовь еще чай и работай себе, сколько пожелаешь.

— А над чем ты работаешь? — заинтересовалась Меланья.

— Над каким-то переводом с норвежского, а какая книга и кто переводчик — не знаю, получила рукопись без титульного листа, но уже ясно — он так же знает норвежский, как я китайский.

— Что я слышу! — вскричала Фелиция. — Ты не знаешь китайского? Кто бы мог подумать?

И вмиг помирившиеся сестры дружно захихикали, объединенные травлей племянницы. Та даже не обиделась, просто не поняла, что тут смешного.

То, что не знает китайского или то, что знает много иностранных языков? И в том, и в другом случае ничего плохого или постыдного не было, так чего же они хихикают?

Доротка слишком устала за день, чтобы теперь заводиться с вредными тетками, отстаивая свое право на знание языков. Она молча отправилась в кухню, приготовила чай, вернулась с тремя стаканами горячего чая, два поставила перед тетками, а третий на маленький столик в углу столовой. На столике и на диване разложила редактируемые тексты и со вздохом облегчения села.

И в этот момент сверху послышались знакомые мощные удары в пол.

— Господи! — подскочила Фелиция.

— Нашла колотушку! — вскричала Меланья. — Доротка, скорее беги к ней, не могу этого слышать!

— И отбери у нее колотушку!

Как никогда близкая к истерике, Доротка помчалась наверх. Крестная бабуля лежала в постели с книгой в руках. Крокетного молотка нигде не было видно.

— Дитя мое, принеси из ванной спреивательный флакончик, голубенький такой, а может, зелененький, я привыкла, чтобы был под рукой на всякий случай.

Единственное, что в ванной можно было назвать спреивательным флакончиком, то есть жидкостью Для распыления, уж английский-то Доротка знала, была пластиковая трубочка розового цвета. Вот она и принесла ее. Оказалось, правильно угадала. Крестная ласково поблагодарила «драгоценную внученьку», попросила подать другие очки, которые остались там, на столике у окна. Доротка подала.

Она еще не сошла с последней ступеньки лестницы, когда бабуля опять затарабанила. Не слушая яростных напоминаний теток о том, чтобы немедленно отобрать колотушку у вредной старухи, Доротка бросилась наверх.

На сей раз крестная была не в столь благодушном настроении.

— От окна тянет, — раздраженно заявила она. — Прикрой немного, но не закрывай совсем, я не могу оставаться без воздуха, сделай так, чтобы тянуло в другую сторону, а не на меня, и вообще у вас какие-то неудобные окна, открываются целиком, сквозняка не избежишь, надо чтобы открывалась верхняя половина и не в сторону, а сверху вниз, если злоумышленник явится...

Стиснув зубы, не говоря ни слова, только мысленно представив злоумышленника, который пролез бы в окно и радикально утихомирил бабулю, Доротка выполнила требование. Открыла и вторую створку окна, сделав небольшую щель с помощью двух больших цветочных горшков, ибо другой возможности не было.

— Где молоток? — дуэтом приветствовали ее тетки в гостиной.

— Не знаю. Похоже, она на нем спит. В руках его не держала, в руках у нее была книга.

И бедняга, даже не присаживаясь на диван, остановилась посередине комнаты, выжидательно глядя на потолок.

— Если опять задубасит, мигом лети наверх! — приказала Фелиция, тоже уставясь в потолок. — Может, не успеет спрятать.

— Тогда, может, мне вообще не спускаться, а сесть под ее дверью и караулить? — спросила бедная Доротка, тщетно пытаясь вложить в свои слова иронию.

Фелиции идея понравилась.

— Прекрасно! Можешь со своими бумагами устроиться у нее под дверью или на верхней ступеньке лестницы. А если на полу неудобно, возьми из ванной табуретку...

— ., а из моей комнату настольную лампу. Или торшер, что в углу стоит.

— А под задницу подложи подушку, чтобы не говорила — жестко на лестнице.

Доротка растерянно глядела на теток, не зная, серьезно ли они говорят. Из состояния нерешительности ее вывела крестная, опять заколотив в пол.

— Я спячу! — убежденно заявила Меланья.

В руках у крестной по-прежнему была лишь книга. Доротка поймала себя на том, что чуть ли не восхищается ловкостью этой шустрой старушки. И «как ей удается в мгновение ока спрятать свое орудие? Не может же она дубасить силой воли...

Старушка ласково обратилась к девушке, хотя в голосе и звучала нотка претензии:

— Дитя мое, ты не достаточно раскрыла окно, совсем воздуха не чувствуется. И термофор переключи на единицу, слишком сильно греет. Да, вы, наверное, смотрели телевизор, какая погода ожидается завтра?

Доротка с трудом разжала губы.

— Не знаю. Кажется, телевизора не включали.

— Как же так, прогноз всегда надо слушать, кто-то должен проследить за этим, я привыкла знать, что меня ожидает, совсем неинтересная книжка попалась, ну да ладно, сегодня почитаю эту, а на завтра найди мне другую, хотя нет, совсем неинтересная, лучше уж почитать журналы, вон те иллюстрированные, на столике...

— Не найдется ли у нас в доме какого снотворного? — говорила внизу Меланья. — Она наверняка страдает бессонницей и нас заставит страдать.

— Могла бы страдать немного тише, — скривилась Фелиция. — Нет у нас снотворного, без надобности нам, но теперь придется купить. Как думаешь, в ночной аптеке найдется? Сгоняем Доротку...

— Если и найдется, ей не продадут без рецепта.

А тебе все бы гонять...

— Ничего страшного, пусть принцесса зарабатывает наследство.

— Придется слушать прогнозы погоды по телевидению, сообщила вернувшаяся Доротка, присаживаясь на диван. — Могу слушать, когда я дома, а вот если меня нет...

— ..так пусть сама слушает! — проворчала Меланья.

— Поручим Сильвии, — решила Фелиция. — Она любит...

Очередная барабанная дробь сотрясла дом через шесть минут. За это время Доротка сумела отключиться от болтовни теток, прочитать три фразы и обнаружить две грубые грамматические ошибки.

— Не пойду! — раздраженно крикнула она, и вдруг изменила решение:

— Ладно, пойду, но уже там и останусь.

Быстренько собрав свои бумаги, она помчалась наверх. На сей раз крестная недовольно заявила, что журнал никуда не годится, и она желает почитать другой, тоже там на столике, нет, этот тоже наверняка неинтересный, не найдется ли других в доме?

Доротка принесла снизу кипу всевозможных журналов, не обращая внимания на то, что некоторые из них еще прошлогодние, после чего заняла пост на верхней ступеньке лестницы. От табуретки отказалась, но забрала из Меланьиной комнаты настольную лампу и подушку, подложив ее под себя.

И с этой минуты из комнаты, занятой крестной, не донеслось ни звука. Когда спустя долгое время Меланья отправилась спать, она наткнулась на племянницу, удобно устроившуюся на лестнице и явно довольную жизнью. Доротка даже улыбалась.

— Ты что так развеселилась? — подозрительно поинтересовалась тетка.

Ее так и подмывало хоть немного испортить настроение племяннице.

— Прелестная ошибка! — поделилась радостью племянница. — «Он накрыл графа циновкой» вместо «он покрыл его матом». Правда, хорошо?

Или вот еще: «Худое дерево меньше вьется», а надо «Сухая древесина меньше гнется», во всем предложении правильно переведено только одно слово «меньше». Ну как тут не развеселиться? Ага, не кажется ли тетушке, что я нашла способ общения с крестной. Нужно было с самого начала тут сидеть, ей тогда ничего не захочется. И с вашего разрешения, если оставите мне лампу и подушку, я уж тут покончу с циновкой, очень хорошо работается. Не жалко?

Меланья явно собиралась отобрать у девчонки свои вещи, чтобы слишком не радовалась, но услышав «не жалко», решила их оставить. Она всегда хотела казаться щедрой и не мелочной, в противоположность старшей сестре. Да и не нужны ей, на ночь глядя, ни лампа, ни подушка с рабочего кресла, работать она не собиралась. Пожав плечами, она молча проследовала к себе.

* * *

При желании Фелиция умела произвести наилучшее впечатление.

— С голоду я не умираю и семью прокормить в состоянии, — заявила она нотариусу, точно отмерив дозу благородной озабоченности. — Однако поскольку на мне лежит ответственность за благосостояние семьи, транжирить деньги просто не имею права, поэтому хозяйство обязана вести рационально, а для этого необходимо, как минимум, располагать полной информацией. Не так давно вы, пан нотариус, сообщили нам, что Ванда Паркер собирается приобрести квартиру, что она располагает средствами и не будет нам в тягость ни в коей мере. Я соответственно настроилась...

Тут Фелиция сделала хорошо рассчитанную паузу. Нотариус в нее угодил, ибо клиентка вопросительно глянула на него.

— И правильно, прошу пани, у вас были все основания для этого.

— Вот уже не уверена, правильно ли. Скажите, а не может так случиться, что состоятельность пани Паркер — мнимая, что вас ввели в заблуждение?

Нотариус даже не обиделся. Он веско заявил:

— Конкретный банковский счет заблуждением быть не может! Уж поверьте, я в этих делах немного понимаю.

— Не сомневаюсь. Я не понимаю, потому и консультируюсь со специалистом. Видите ли, обратиться к вам за разъяснением меня заставили тоже весьма конкретные обстоятельства. Ванда Паркер поселилась в моем доме, и я несу незапланированные расходы. Надеюсь, вы понимаете, я бы по-разному отнеслась к бедной старушке, мечтавшей на склоне лет вернуться на родину, и к состоятельной особе с ее капризами и требованиями. Нет, нет, разумеется, и состоятельную я не вышвырну из дому и не стану морить голодом, но вопрос с ненужными и чрезмерными расходами надо как-то тактично решить. А для этого мне надо знать, в состоянии ли она сама оплачивать свои дорогостоящие фанаберии. Бедная старушка вынуждена была бы вести тот же образ жизни, что и мы все. Миллионерше я, конечно, могу покупать излюбленные вина и икру, заказывать такси, но вопрос: кто за все это будет платить? Лично я не в состоянии. До сих пор пани Ванда ни гроша не потратила и даже не интересуется, сколько все это стоит.. Что делать, я не знаю, поэтому и обратилась к вам за советом.

И Фелиция опять выжидающе замолчала, и опять нотариус непроизвольно подчинился давлению.

— О бедной старушке и речи быть не может.

— Из этого следует, — оживилась Фелиция и спохватилась. — Тогда не знаю, что и думать. Пани Паркер ведет себя так, словно денежные проблемы для нее не существуют.

— Из того, что мне известно, для пани Паркер и в самом деле финансовые проблемы никогда в жизни не существовали. Всегда кто-то платил за нее, не она сама. Сначала муж...

— Нет, сначала родители, — перебила клиентка. — Еще до войны.

— « Вы ее помните еще с довоенных лет? — удивился нотариус.

Он не притворялся из вежливости, Фелиции и в самом деле ее семидесяти никто не давал.

— Помню с крестин сестры, матери моей племянницы, мне было тогда восемь лет, ребенок в эти годы многое уже понимает и запоминает. А мои родители знали ее прекрасно, и мне часто рассказывали о ней.

— Да, вы правы. Значит, сначала родители, а потом муж. Пан Войцеховский, ее доверенное лицо или управляющий ее делами в Нью-Йорке вошел со мной в контакт, полагаю, имею право вам сообщить об этом, поскольку пани Паркер приехала в вашу семью, так вот, пан Войцеховский долгие годы оплачивал все расходы пани Паркер по ее доверенности. Она может и не знать, во что обходится ее содержание.

— И квартиру может купить?

— Да хоть дворец! — вырвалось у нотариуса.

Фелиция сделала вид, что дворец не произвел на нее никакого впечатления, а вот мудрость и эрудиция нотариуса — очень сильное. Нотариус, хоть и неглупый человек, был все же польщен.

— Что ж, тем лучше, — сказала клиентка. — Теперь, когда вы мне все так хорошо пояснили, когда я из беседы с вами почерпнула столько полезного, я несколько успокоилась и даже обрела способность рассуждать. Видите ли, Вандзя, то есть пани Паркер сразу же сообщила нам, что ее наследницей будет наша племянница. Очень мило с ее стороны, но может ли стать наследницей Дорота? Ведь она не приходится родственницей пани Паркер, даже дальней, так что наследство могла бы получить лишь по завещанию.

— Гм... — сказал нотариус. — Гм...

Фелиция вытянула шею.

— Я вас слушаю, пан нотариус...

— В конце концов, факт составления завещания не представляет собой тайны, охраняемой законом...

Не очень-то он разговорчив, этот пан нотариус.

У Фелиции кончилось терпение, она решила этого мямлю подтолкнуть к откровенности.

— Я преисполнилась такого доверия к вам, пан нотариус, что так и быть, признаюсь уж во всем: беспокоюсь за судьбу племянницы, ведь несу за нее ответственность...

Нотариус сразу вспомнил Доротку и ее замечание о тетках, до сих пор не признающих ее взрослой. Ох, похоже, девушка права.

А Фелиция с озабоченным выражением на морщинистом лице продолжала:

— Девушка работает, зарплата небольшая, на все прихоти пани Паркер ей никак не хватит средств. А по доброте сердечной она уже много потратила на старушку. Как в данном случае поступать мне, ее опекунше? Не разрешать платить за крестную бабушку или разрешить? Предположим, девочка за все станет платить, влезет в долги... А потом, скажем, через несколько лет.., ведь Вандзя тоже.., все мы смертны... Получит ли девочка наследство? Вот в чем вопрос. Если не получит, как рассчитается с долгами? Пока не поздно, я могла бы принять меры, чтобы девочка не влезала в долги, но, с другой стороны, не хотелось бы по отношению к Вандзе проявить.., негостеприимство. Если она привыкла себя не ограничивать, может, пусть так оно и будет? Но я должна твердо знать, что дитя не пострадает. Вы меня понимаете?

— Прекрасно понимаю. Сегодня пани Паркер мне звонила, мы договорились встретиться завтра.

На предмет составления завещания. Она сама так и сказала. То, о чем будет говориться в завещании, является тайной, за раскрытие которой я, как лицо должностное, несу всю меру ответственности, если, разумеется, завещатель велит сохранять его волю в тайне. Но.., гм.., ничто не мешает мне дать пани совет.., так сказать, общего характера...

— Именно этого мне и хотелось, — подтвердила Фелиция, стараясь по мере возможности изобразить благодарность на лице, потому как ей хотелось вовсе не этого. — Пани Паркер, разумеется, может свободно распоряжаться своим состоянием?

— Совершенно свободно.

— Вот это мне и нужно было знать. Значит, я могу ей деликатно намекнуть, что за нанятое на целый день такси следует заплатить?

Нотариус не сразу дал ответ, посматривая на клиентку как-то странно. Обеспокоенная Фелиция напирала:

— Видите ли, я и в самом деле не в состоянии изо дня в день оплачивать такие расходы, Нотариус наконец заговорил:

— Разве пан Войцеховский не написал вам?

— Письмо мы получили, но скорее общего характера. Ничего конкретного.

— Пани Паркер достигла весьма преклонного возраста...

Фелиция опять вопросительно-выжидательно уставилась на нотариуса. Немногие были в состоянии выдержать такой взгляд этой женщины. Пожалуй, только одна Меланья.

Нотариус вдруг стал заикаться.

— Следовало бы.., понять.., принять.., примириться с некоторыми странностями особы, э.., гм... достигшей такого возраста. Насколько мне известно, уже с некоторых пор.., гм.., общение с пани Паркер стало.., гм.., затруднительным...

Фелиция не любила недоговоренностей.

— Вы хотите сказать, что вместо того чтобы заплатить, она еще и обидится?

— Полагаю, такая.., гм.., реакция не исключена.

Фелиция мысленно пожелала Войцеховскому тысячу чертей. Не мог, подлец, предупредить? В письме бы намекнул или дал номер своего телефона, чтобы теперь посоветоваться, оставил их на произвол Вандзи. Что-то с этой Вандзей не так, эксцентричная миллионерка, холера! Однако Фелиция была не из тех, у кого сразу опускаются руки. И она продолжила гнуть свою линию.

— Надеюсь, номер телефона Войцеховского вы знаете. А если нет, то по крайней мере адрес и номер телефона ее американского поверенного. Разумеется, я могу и сама поискать Войцеховского через справочное, ведь его адрес у меня имеется, но не проще ли узнать у вас?

— Поверенный имеется, Войцеховского нет! — неожиданно решительно ответил нотариус, сразу перестав заикаться. — И учтите, я не желаю, чтобы меня в это дело впутали. Сразу же хочу предупредить — от поверенного телефон Войцеховского вы не узнаете. Он это специально оговорил.

— Он что, гангстер?

— Напротив, чрезвычайно порядочный человек.

— В таком случае, придется через справочное, — вздохнула Фелиция и сразу подумала о Доротке — придется воспользоваться ее знанием английского. — Не удивляйтесь, для меня данный вопрос чрезвычайно важен.

— Я и не удивляюсь.

— И речь идет уже не обо мне и моих сестрах, а о племяннице, если я о ней не позабочусь, кто это сделает? Иначе до конца света придется мне в гробу переворачиваться, не обрету покоя. А вы... Располагая определенной ситуацией и зная теперь мои обстоятельства, могли бы хоть что-нибудь подсказать!

— Так я же это уже сделал. Характер тяжелый, капризна. Огромное состояние. Кому будет завещано — узнаем в свое время. Хотя предупреждаю, оформив у меня завещание, пани Паркер назавтра может написать другое, собственноручное, дома.

И оно будет тоже иметь законную силу. Сомневаюсь, что пани на моем месте сумела бы сказать больше.

Фелиция отступилась. Самое главное она все же узнала. И решила во что бы то ни стало разыскать Войцеховского.

* * *

— Не смей оставлять меня с ней один на один! — выкрикивала Сильвия вне себя. — Я отказываюсь готовить обеды! Тебя нет, Меланьи нет, Доротки нет, оставили меня наедине с этой гидрой, хорошо хоть Мартинек пришел, а то бы я с ума сошла!

— Да что случилось-то? — не понимала Фелиция.

— —И ты еще спрашиваешь? — изливала душу Сильвия. — Ведь ко всему цепляется! Лучок не так нарезаю, воды слишком много наливаю или опять же слишком мало, кастрюлька не такая, сковорода неподходящая, не тот нож, не так держу, сначала это, потом то, а лучше одновременно! Мало того, что в кухне распоряжается, еще ей и книжку разыщи, и программа в телевизоре ее не устраивает, словно я сама эти программы сочиняю, и опять сует нос в мои кастрюли. Тут подсолить, там подогреть, ложку из руки вырывает и сама в кастрюлю лезет. Ну уж нет, больше с ней одна в доме ни за что не останусь! Без обеда вас оставлю, а из дому сбегу!!!

— Да не останешься, это считай, исключительный случай! — успокаивала Фелиция разбушевавшуюся сестру. — А сейчас она чем занимается?

— Над Мартинеком издевается, на него переключилась, слава Богу. Учти, я тебя предупредила, если она будет в кухне торчать, об обеде забудьте !

Фелиция прислушалась. Откуда-то издалека доносилось монотонное журчание Вандзиного монолога. Мартинека не было слышно. Сильвия не дала как следует прислушаться.

— Собственноручно вылила воду из цветной капусты, и та пригорела! А еще велела заказать в кафе пирожное, чтобы немедленно принесли, приспичило ей, я же еще и заплатила! — не унималась Сильвия.

Оставив разгневанную сестру в кухне, Фелиция сняла наконец шубку и прошла в гостиную. При распахнутой стеклянной двери, выходящей в садик, где стояли столик и два кресла, за кофейком и тарелкой эклеров, сливочных бабок, пончиков и прочих вкусностей сидели американская гостья и Мартинек. Мартинек ел и пил, а гостья вела свой бесконечный монолог, глядя, как пончики, бабки и эклеры аккуратно исчезают в ротовой полости Мартинека.

— ., и я ему сразу заявила, все слышали, мне скрывать нечего, а он должен знать, ведь нотариусы любят заранее все обдумать, что в основном достанется Доротке, моей крестной внученьке. Он составит, и завтра я подпишу, пусть у девочки будет приданое, потому как из-за приданных, мой дорогой, всякие несчастья случаются, вот как с Люцинкой, да я тебе только что рассказывала, о, хорошо, что ты уже пришла, Фелиция, иди к нам, иди сюда, кофейку попей, смотри, как тут хорошо сидеть, какие-то там у вас палки торчали в садике, пришлось вырвать и выбросить, своими руками расчистила, теперь любо-дорого поглядеть, порядок, садись, садись, пусть кто-нибудь принесет тебе чашку и тарелочку...

Взглянув туда, куда ей с гордостью показывала Вандзя, Фелиция с трудом устояла на ногах, и в глазах у нее потемнело. Столько сил стоило вывести шпорник совершенно необыкновенного цвета, и вот от него не осталось и следа, дорогая Вандзя все повыдергала...

* * *

Яцек Волинский уже настроился на вызов с улицы Йодловой. И даже по знакомству договорился в диспетчерской, если что — то только его машина, при этом он не скрывал причины своего интереса — симпатичной девушки. Романтический по своей женской природе персонал диспетчерской счел причину более чем уважительной, поэтому на следующий день без всяких хлопот со стороны Доротки Яцек отвез крестную бабулю к нотариусу.

Через три часа он же доставил бабулю домой.

Парень уже понял, что оплата по счетчику сопровождается таинственным ритуалом, но не стал исследовать его. Да Бог с ним, он готов был и даром возить старушенцию — так интересно было общаться с проживающими в доме на Йодловой бабами, а особенно с упомянутой старушенцией, И на сей раз ни слова не упустил из ее монолога на обратном пути.

— Только эти девочки и остались у меня, — прочувствованно изливала душу пассажирка, одним махом зачислив в «девочки» всех, начиная с юной Доротки и кончая семидесятилетней Фелицией. — Больше никого из близких у меня не осталось на всем белом свете, а я ведь не захвачу с собой денег в могилу. Дом бы купила, но мне гак хорошо у них, наконец-то семейная обстановка, есть теперь кому подать стакан воды, а здоровье у меня уже не то, врачи чего только не находят — и косорукость, и плоскоглазие, и лихостопие. А моя Мирабелька из Порто-Рико уж такая была ленивая, такая привередливая — все по ней не так. И представляешь, кожаный, требовала от меня денег, чтобы за все мелочи платить! Причем каждый день, транжирила, почем зря. Как что у нее попрошу — так глухой прикидывается, а как денег требовать — ну ровно смола! Не понимала, дуреха, что таких денег никто в доме не держит, для того и существуют поверенные и счета в банке, а что я намучилась, выпрашивая у нее всякую малость, что накричалась, что настучалась — здоровье подорвала. А тут, а здесь моя дорогая внученька уж такая отзывчивая девочка, и тебе с ней будет хорошо, а на свадьбу подарю ей свое любимое ожерелье, мне не жалко, в крайнем случае, если надумаю на какой прием пойти в посольство, она мне даст поносить. Как думаешь, даст?

Спохватившись, заслушавшийся Яцек горячо подтвердил — даст непременно, она, Доротка, добрая, а уж для крестной бабушки и вовсе ничего не пожалеет. Ну комедия, такой и по телеку не увидишь!

Довольная пассажирка снова затрещала:

— Оформила все в наилучшем виде. Темнить не стану, сразу им и скажу, зачем делать тайну, лучше устроим торжественный ужин по случаю отмывания — ведь документ оформлен по всем правилам, в лучшем виде. И ты непременно приходи, как же без тебя, считай, свой человек, а отмывать лучше всего шампанским, ты как считаешь? Вот только не знаю, найдется ли у них шампанское, надо бы самой позаботиться, у них и без того много хлопот. Не знаешь, можно по телефону заказать шампанское?

Яцек знал наверняка, что по телефону можно заказать пиццу и пиво, насчет же шампанского не был уверен. Ему ничего не стоило отвезти клиентку в самый лучший винный магазин на Солидарности, после чего выяснилось — за шампанское надо платить ему. К счастью, выручки хватило, расходы не испортили настроения, парень по-прежнему с удовольствием слушал бесконечное повествование о недобросовестных служанках из Центральной Америки, о распределении наследства между «девочками», а также о некоторых эгоистичных личностях, которые лишь притворяются друзьями, а сами рады отправить ее не только за океан, но вообще на край земли, к тому же...

На устрицы Яцек предусмотрительно не клюнул, но икру купил, а затем мужественно принял очередное поручение — поинтересоваться о фрахте, то есть багаже, отправленном из Нью-Йорка малой скоростью, — уже, наверное, прибыл...

На этот раз по счетчику платила Меланья.

— Я, конечно, прошу извинить, но меня пригласили сегодня на отмывание...

— На ЧТО?

— Я так понял, вечером намечается прием по случаю свежеоформленного у нотариуса завещания.

Во сколько он состоится?

— А пану не сообщили, во сколько? — съехидничала по своему обыкновению Меланья. — Впрочем, если по поводу завещания, то придется отметить.

— Мне не сказали, во сколько. Но шампанское надо заморозить, не то пропадет, а я сам за него платил. Я не намекаю, избави Бог...

— ..и правильно делаешь! — отрезала Меланья. — Кто тебя просил платите? Ну да уж ладно, приплюсуй к счету, сколько там с меня? И приходи вечером в любое время, придется устроить прием, ничего не поделаешь...

Прием безошибочно учуял Мартинек, призванный подпереть покосившуюся мойку. Зато Доротка опоздала. Понимая, что дома ей теперь нет никакой возможности работать, упросила издательство выделить ей угол, где почти закончила редактуру норвежской тягомотины. Закончила бы и без «почти», да последний сотрудник издательства уже уходил, и помещение требовалось запереть. Пришлось уйти и Доротке.

Крестная Ванда лично помогала накрывать на стол, отдавая распоряжения и ценные указания.

— Нет, нет, дорогуша, салфетки непременно разложи веером. И свечи поставь, ни одно торжество не обходится без свечей. Ложки ближе к тарелкам... а приправы где? Под бокалы положи подставки. Как это нету? А я видела — есть. Так не ленись, дитя мое, принеси. Тарелки неровно расставлены, поправь. Ну и где приправы?

Меланью это только смешило, зато Фелиция кипела от возмущения. Она не привыкла, чтобы ею командовали, — всегда распоряжалась сама; к тому же никак не могла смириться с потерей шпорника. Сильвия заблаговременно укрылась в кухне, предоставив сестрам накрывать на стол и тем самым избежав утомительного общения с Вандзей.

Вот и получилось, что под обстрел угодил Мартинек. Правда, после того как подпер раковину, он часа два мыл руки, но более тянуть уже было нельзя, парень был вынужден завершить гигиеническую процедуру. Но вместо того, чтобы наконец спокойно сесть за стол, ему пришлось опять потрудиться.

Прибыл Яцек с букетом. После того как ему возместили оплату шампанского, он мог за свой счет купить не только икру, но и цветы, весьма милостиво воспринятые бабулей. Собрались все, кроме Доротки. Спиртное Меланья взяла на себя и накрыла столик с дринками отдельно от главного, это придало мероприятию особую торжественность. Американская крестная была почти довольна.

— Ничего получилось, но я недаром говорила — надо пристроить еще помещение, вам явно не хватает ливинг-рума. А где же моя внученька, почему ее нет? Всегда так поздно возвращается? А хлопцы ждут не дождутся, оба женишка на загляденье, я понимаю, уважающая себя паненка так и должна себя вести, ну да могла бы уже и прийти. Мелюня, дитя мое, ты прекрасно готовишь коктейли, дай-ка мне еще бокальчик...

— Не очень старайся! — прошипела Фелиция слишком разыгравшейся сестре. — Вандзя упьется.

— Вот и ладненько! Может, заснет и не станет дубасить молотком.

— Да, но перед этим забудет, о чем хотела рассказать. Спаивай ее на здоровье, но потом...

— Так тебе не терпится узнать о завещании?

— А тебе на него наплевать?

— Ну уж я от любопытства не лопну.

Пожав плечами, Фелиция отступилась. Ее мучила еще одна проблема: как заставить беззаботную старушку тряхнуть мошной. За шампанское заплатила Меланья, можно сделать вид, что икры не замечаешь, даже пожирая ее, но ведь и завтра будет день! Что придет завтра в бесшабашную голову Вандзи? А уже понятно — с расходами гостья не считается.

В ожидании Доротки присутствующие налегли на выпивку, но больше тянуть было неприлично.

Девушка пришла, когда все садились за стол.

Подвыпившая крестная бабуля так темпераментно приветствовала свою обожаемую внученьку, что той с трудом удалось вырваться, чтобы хоть руки вымыть. Проведенные ею в ванной две минуты показались крестной просто невыносимыми.

— Открыть шампанское! — распоряжалась старушка. — И непременно выпьем за здоровье Доротки, потому как она моя наследница, и сейчас я вам все расскажу.

Фелиция передала заиндевевшую бутылку Мартинеку. Меланья решительно отобрала ее у него и воткнула в руки Яцека. Тем самым обе сестры продемонстрировали как свои чувства, так и умение соображать в ответственные минуты. Мартинек вовсе не обиделся, напротив, а Яцеку было не впервой открывать шампанское. Ни капли не пролил и выстрелил умеренно, в люстру не угодил.

— За твое здоровье, Вандзюня! — провозгласила тост Фелиция, по всей вероятности, из элементарной вежливости.

Видимо, руководствуясь тем же, Ванда вскричала:

— Да нет же, ваше здоровье, дорогие мои! И Доротки!

Доротке, ошеломленной неожиданным торжеством, обеспокоенной присутствием Яцека и не успевшей узнать, расплатились ли с ним за сегодняшние безумства крестной бабули, а также еще не совсем пришедшей в себя после работы над . норвежским детективом, было абсолютно безразлично, за чье здоровье пить. Бабуля пьет за ее, тогда она выпьем за бабулино, проше бардзо.

Бабуле не терпелось перейти к делу, и она затараторила:

— Побывала я у нотариуса и написала завещание, чтобы все оформить, как положено. Поделила пополам, одна половина будет Дороткина, а вторая для вас, дорогие девочки, вы уж разделите их по справедливости между собой. Денег много, всем хватит...

— Сколько именно? — бестактно перебил старушку Мартинек, — Да откуда же мне знать, дитя мое? — удивилась миллионерша. — Знаю только — страшно много...

— Как ты можешь не знать, сколько у тебя денег? — в свою очередь удивилась Сильвия, для которой, никогда не имевшей ни гроша собственных денег, вопрос был более чем актуальным.

— Так ведь сумма каждый день меняется, дорогуша, от курса зависит и еще от чего-то, у Антося все было высчитано, а мне это ни к чему, и у нотариуса тоже нет телефона Антося, а он, сами видите, хорош индюк, мог бы позвонить, хоть поинтересоваться, как я тут, а может, и приболел, но скорее всего опять встревает эта подлюка Жейна, уж такая она нехорошая, сама бы хотела все заграбастать...

— И свидетели были? — Не унималась Сильвия.

— Что свидетели? Какие свидетели? Да я и без свидетелей знаю ей цену.

— Две штуки свидетелей необходимы! — важно заявила Сильвия. — Я слышала: для того чтобы завещание имело полную силу, нужны свидетели.

— Интересно, кто такая Жейна? — шепнула Меланья сидящему рядом Яцеку. — Никогда не слышала такого имени.

Немного уже привыкший к бабуле Яцек предложил:

— Думаю, имеется в виду Джейн.

— О свидетелях, дорогуша, нотариус сам позаботился, уж он все оформил в лучшем виде, так что не беспокойся. И тебе посоветую: такие дела предоставь решать нотариусу, уж он лучше знает. У нас в Нью-Йорке недавно, лет тридцать назад, уж такой скандал разразился, когда умер этот, как его...

Кулас, ой нет, Пайка или еще кто, ну да неважно, так его дети от двух браков чуть не подрались, и еще три жены, и все говорили, надо было ему у нотариуса составлять завещание, и до суда бы не дошло...

Не привыкшая долго сосредотачиваться на чем-то, Фелиция отключилась. Теперь надо решить, с кем и о чем говорить, разумеется, потом, когда все уснут. Интересно, какая здесь разница во времени с Нью-Йорком? На сколько часов и в какую сторону, прибавлять или отнимать? И каким образом обезвредить Меланью? Эта язва обязательно поднимет трубку. Надо как-то незаметно отключить ее аппарат, утром так же незаметно включить.

Меланью же, в свою очередь, заинтересовала Сильвия. С чего это вдруг так осмелела, что это ее так заботит, имеет ли завещание Ванды законную силу? А удивляться нечему — до Сильвии постепенно доходило, что гостья их и в самом деле богата и, если ей, Сильвии, перепадет хоть самая малость, для нее начнется совсем другая жизнь. Она станет независимой от Фелиции, не придется больше отчитываться в каждой злотувке, можно будет купить себе то, о чем давно мечталось, как о несбыточном счастье...

Мартинек, очень довольный жизнью, методично работал челюстями, пожирая все, находящееся на расстоянии вытянутой руки. Его очень обрадовало сообщение старухи о том, что Доротка унаследует не все ее деньги, — перепадет и старым грымзам, может, не только Фелиция станет платить более щедро, но, глядишь, даже Сильвия тоже будет давать поручения и платить за них, так что из старухиного наследства и ему обломится; только вот не придется ли слишком долго ждать? Чем скорее, тем лучше. И уже с особым интересом поглядывал на завещательницу, которая уминала яства не хуже его самого, загребая все подряд — и икорку, и маринованную селедочку, и жареную уточку с яблоками, и панированные котлетки телячьи, и вино, и шампанское... Ведь человеку в ее возрасте это наверняка вредно, несварение желудка или что-то в этом роде, кто знает, может, и помрет? И добрый Мартинек порадовался за старушку — ведь той будет приятно умереть после такого ужина.

Яцек тоже внимательно слушал все, о чем говорилось за столом, и делал свои выводы. С Дороткой говорить он не мог, их разделяла Меланья. А пообщаться с девушкой очень хотелось — уж больно она хороша. А Доротка и впрямь, хотя усталая и совершенно неподготовленная к званому вечеру, выглядела на редкость привлекательно: волосы прелестно растрепались, после бокала шампанского глаза заблестели и щечки зарумянились, так что смотреть на нее — одно удовольствие. Парень не отрывал от нее глаз и радовался за девушку, которая получит от крестной наследство. Обладавший достаточным жизненным опытом, Яцек не верил в миллионы американки, но пусть даже тысячи... Правда, судя по всему, миллионерша отличалась железным здоровьем и неиссякаемой жизненной силой.

Доротка постепенно приходила в себя. Всю болтовню о наследстве, хотя та касалась ее непосредственно, она пропускала мимо ушей, не придавая ей никакого значения. Честно говоря, даже миллионному наследству она предпочла бы пусть небольшую сумму, но наличными — такой маленький сувенирчик в двадцать-тридцать тысяч долларов. И старушке никакого вреда для здоровья, и ей, Доротке, возможность приобрести хоть крохотную квартирку для себя. Ну да что об этом мечтать, пока бабуля щедра лишь на обещания да на траты не скупится.

Дойдя до трат, девушка сразу вспомнила о Яцеке и с беспокойством взглянула на парня. Нет, не похоже, что сердит, напротив, производит впечатление человека, всецело довольного жизнью. Вон, перехватив ее взгляд, улыбнулся от уха до уха и весело подмигнул. Нравится ей этот парень, нечего притворяться. Надо бы с ним переговорить с глазу на глаз — для выяснения финансовых вопросов, разумеется, — да разве в этом доме дадут спокойно пообщаться? Придется договориться о встрече в другом месте. О чем это бабуля?

— ..и ты наверняка помнишь, дитя мое, Сокольских, — обратилась гостья к задумавшейся Фелиции, — или нет, Ястшембских, нет, другая фамилия, ага, вспомнила, Вронские[2], они еще собирались разводиться из-за вашей бабки, хотя та была намного старше их. Страшной красоты женщина, у меня есть ее фотография в альбоме, идет малой скоростью, непременно вам покажу, когда получу багаж, фрахт уже должен прийти, кстати, не мешало бы узнать.., так я спрашиваю, детка, ты их помнишь?

Меланья попыталась незаметно под столом пнуть Фелицию, потому что та не слышала обращенного к ней настойчивого вопроса гостьи, да угодила в Мартинека. Вздрогнув, юноша поспешил проглотить то, что было во рту. Поскольку было много, всего проглотить не удалось.

— Мепому, — вежливо, но нечленораздельно ответил Мартинек и извиняющимся тоном прибавил:

— Увы!

Что-что, а уж слух у престарелой гостьи был отменный, соображала она отлично и реагировала молниеносно.

— Да нет, не ты, мой дорогой, ты еще слишком молод, а это до войны было. Я к Фелюне обращаюсь. А говорить с набитым ртом некультурно, да и не всякий поймет, не все же такие умные.., неужели больше не найдется шампанского?

Со второго раза Меланье удалось попасть в сестру. Та очнулась как раз вовремя, чтобы услышать вопрос о шампанском.

— Как это не найдется? — возмутилась она. — Конечно, найдется... Сильвия...

Сильвия не отключалась, слушала гостью и отреагировала сразу.

— Как же, стоит в холодильнике. Или лежит.

Доротка!..

Доротка молча встала и вышла в кухню. Крестная вернулась к прерванному монологу:

— Так помнишь Вронских или нет? У нее еще были длинные черные косы, вокруг головы заматывала...

— Каких еще Вронских? — проворчала Фелиция, да спохватилась. В конце концов, к ней обращается миллионерша, которая и ей что-то завещала. — Ах, Вронских... И черные косы...

— Они же были на крестинах, Пришлось Фелиции поднапрячься, хотя какие-то Вронские были ей до лампочки.

— А, на крестинах... Припоминаю... Минутку, такая толстая баба с косами, закрученными вокруг головы? А муж у нее худой и жутко высокий, во всяком случае, таким м-не казался...

— Потому что ты была ребенком.

— Так они Вронские? Внешне помню, а фамилию забыла...

— А может, Ястшембские...

— О, Ястшембские, конечно же, я отлично помню! — обрадовалась Фелиция. — И что ты хочешь сказать об этих Ястшембских?

— Да ничего. Просто были.

— Ну и что?

— Да ничего, были и все тут.

Фелиция потеряла дар речи. Заставить ее с таким трудом вспомнить происходившее в незапамятные времена — и оказывается, это никому не нужно! За человека ее эта Ванда не считает, такой удар по самолюбию. Давно ее никто так не оскорблял!

Глядя на старшую сестру, Меланья не смогла удержаться от ехидного хихиканья. Без последствий это сошло ей лишь потому, что пришла Доротка с бутылкой замороженного шампанского и через стол подала ее Яцеку. Любая женщина инстинктивно дает откупорить бутылку тому мужчине, который ей больше по сердцу. В данном случае выбор был небольшим, Мартинек вообще исключался. Не думала Доротка ни о каком предпочтении, просто порадовалась, что наконец-то не ей откупоривать бутылку — до сих пор это входило в ее обязанности и не очень хорошо получалось.

Шампанское спутало нить рассуждений гостьи и направило их в другое русло.

— ..и когда мой Стасик второй миллион положил в банк, пригласил меня на ужин с шампанским и сказал: миллионером человек имеет право называться лишь тогда, когда у него их минимум два! Один — еще не миллионер, минимум два. А при пятом миллионе подарил мне колье, которое я вам уже показывала.., или еще не показывала? Ну так покажу, сейчас...

Сорвавшись со стула, шустрая старушка резво взбежала по лестнице. За столом ошеломленно молчали.

— В неплохой форме пожилая леди, — уважительно прокомментировал Яцек.

— Вы что, верите, что она и в самом деле принесет колье? — недоверчиво произнесла Меланья, — Может, бриллиантовое? — с надеждой выдохнула Сильвия. — Ни разу в жизни не видела настоящего бриллиантового колье...

— Вот интересно, те пять миллионов у них сохранились? — тоже с надеждой произнес Мартинек. — А вдруг еще столько же сэкономили?

— Или растранжирили! — насмешливо бросила Доротка, явно не проявлявшая по отношению к наследству ни малейшего оптимизма. — Могли на бирже спустить.

Сверху донеслись мощные удары, но не такие, как при стуке молотком.

— Езус-Мария, что она там делает? — вздрогнула Фелиция. — Доротка!

— Не пойду! — решительно отказалась Доротка. — Подумает, меня ее колье волнует. Нехорошо подглядывать!

— Я могу сбегать! — неожиданно проявил инициативу Мартинек и с готовностью приподнялся со стула.

— А ну сядь! — прикрикнул на него Яцек.

Мартинек вопросительно глянул на Фелицию.

Та, в свою очередь, вопросительно глянула на Меланью. Меланья пожала плечами, не отрывая уважительного взгляда от племянницы.

— Ну так как? — волновалась Сильвия.

Ответ дала сама Ванда, легко, как девчонка, сбежав с лестницы. В руке она держала нечто сверкающее.

— Вот оно! — сказала миллионерша, с нежностью глядя на ювелирное изделие и осторожно положив его на стол. — Вот, смотрите, именно его подарил мне Стасик на пятом миллионе, любил меня мой дорогой Стасик, больше никто никогда не любил. И на память от него остались мне подарки: покупал он мне изумруды и сапфиры, но уже когда попало, на именины или еще на какой праздник. А это — это памятное колье, самый дорогой подарок. Антось так на меня сердился, так накричал, когда я надела его на бардак — ведь надо же было что-то надеть...

— На бардак! — вполголоса повторила Меланья. — Что она хотела сказать?

— Наверно, барбекю, — ответила Доротка, тоже не сводя глаз с сияния на столе. — Ну, пикник.

Видимо, у крестной бабули и в самом деле просто антиталант к языкам.

— ..ведь противная Марта понацепляла на себя все свои драгоценности, пусть не думает, я тоже не из-под сорокиного хвоста вывалилась, в поле не обсевок и ей не чета...

Американскую гостью уже никто не слушал, все впились глазами в удивительное колье, которое сверкало и переливалось невиданным блеском. Какие могут быть сомнения — настоящее бриллиантовое ожерелье! Причем бриллианты размером с хороший лесной орех. Никто из присутствующих ничего подобного не видел.

Сильвия первой протянула руку и осторожно поднесла сокровище к глазам, чтобы рассмотреть как следует. У нее колье отобрала Меланья, а потом оно по очереди обошло всех. Фелиция сочла долгом высказать сомнение:

— Вряд ли оно настоящее — уж больно крупны камни. Небось, чешская бижутерия, «Яблонекс».

Мартинек опять проявил не свойственные ему инициативность и энергию. Вежливо вытащив из кулака Фелиции ювелирное изделие, он подошел к окну и с размаху, широким жестом провел по стеклу одним из камешков. На стекле проступила глубокая полоса, ясно различимая в электрическом свете, усиленном огнем свечей.

— Настоящие! — удовлетворенно констатировал парень.

— Совсем обалдел! — пробурчал Яцек.

— Стекольщика оплатишь из собственного кармана! — осадила триумфатора Фелиция.

— ..потому как не позволял мне надевать его по любому поводу, вот только если какой важный прием, а так велел держать в банковском сейфе, — прорвалась Ванда, — а на что мне в сейфе — ни полюбоваться, ни покрасоваться, но покоя не было от Антося, и тогда я велела сделать имитацию. Так эта имитация до сих пор и лежит в банке Нью-Йорка и пусть себе лежит, у нас там, в Америке, уверены, что ношу я имитацию, а настоящие бриллианты — в сейфе. А рубин Стасик подарил всего один, зато очень большой и с бриллиантиками вокруг, кулончик такой, я вам его тоже покажу...

— Гляди, она и вправду окосела, — шепнула Меланья Фелиции.

— А спать и не собирается.

— Зачем стекольщика? Окну ведь ничего не сделалось, — переживал Мартинек, глядя то, на колье, то на полоску на окне.

Доротка отобрала у него колье и последней стала его рассматривать. Бесподобная, неземная красота! Девушка с грустью подумала, что если бы даже получали его в подарок, ни за что не продала бы, скорее уж с голоду бы померла. И если наследство старушки выглядит таким образом, то пусть она, бабуля, живет вечно, потому как Доротка пользы от наследства не получит. Разве что моральное удовлетворение от обладания прекрасными вещами...

Меж тем крестная бабуля уже в полной эйфории опять выскочила из-за стола и опять помчалась наверх. На этот раз ничем там не стучала и почти сразу спустилась с маленьким замшевым мешочком в руках. Высыпала его содержимое на середину стола, потеснив салатницу и вазу с фруктами. И опять у всех замерло дыхание.

Нет, не преувеличивала старушка, расхваливая свои изумруды, сапфиры и рубин. По всей видимости, Стасик ив самом деле любил свою Вандзю и материальных трудностей не испытывал. Даже Яцека проняло, а уж он изо всех сил старался сохранить невозмутимость; и вообще держаться от всех этих сокровищ подальше, блюдя свое мужское достоинство. Бабы — другое дело. Меланья уверовала наконец в богатство их гостьи. Фелиция, подобно Доротке, подумала, не превращено ли все состояние дорогой Вандзи в такие вот побрякушки и тогда от нее действительно не дождешься ни гроша на расходы. Нельзя же в самом деле расплачиваться в магазине рубиновым кулоном! Сильвия же совершенно потеряла самообладание, она не отводила взора, от сверкающего великолепия и жалобным голосом словно жалуясь кому-то, повторяла:

— Ах, я вся так и затрепещала, так и затрепещала...

Миллионерша продолжала тараторить:

— И все это будет вашим, мои девочки. Доротка сразу получит свое колье, твой жених пообещал. что если мне захочется поносить, ты не откажешь, ведь правда? А остальное вы получите после моей смерти, вы все, девочки мои. Ведь правда, красиво?

И этот дурак велел мне такую красоту в банковский сейф прятать, там ее держать...

Звонок у калитки услышала одна Доротка, и то лишь потому, что ее отправили на кухню заваривать чай. Шампанское — это, конечно, хорошо, но без чаю все равно не обойтись, тетки без него не могут. Выглянув в окно, девушка разглядела за калиткой фигуру Меланьиного хахаля и впустила его.

Павел Дронжкевич прибыл с намерением забрать Меланью на какую-то встречу с неким второстепенным общественным деятелем, а после встречи хотел повести ее на ужин в ресторан. Как уже говорилось, Меланья старалась держать поклонника на дистанции от сестер, никогда не оставляла на ночь и делала вид, что никакое сильное чувство их не связывает. Похоже, Доротка тоже унаследовала малую толику фамильного стремления поиздеваться над ближним. Она сообщила гостю, что тот очень кстати явился, у них как раз в разгаре небольшое семейное торжество, и горячо пригласила его пройти в гостиную. Пусть Меланья на своей шкуре почувствует, как издеваться над людьми, уж Фелиция такой оказии не упустит.

Раздевшись в прихожей, Павел Дронжкевич вошел в салон никем не замеченный и не услышанный за общим шумом и ажиотажем, с улыбкой подошел к столу.., и улыбка замерла на губах, а сам прибывший обратился в соляной столп. То, что лежало на столе, то, что мерцало и переливалось в руках сидящих за столом, просто не имело права на существование! Павел Дронжкевич разбирался неплохо в ювелирном деле, большую часть жизни, до того как стал журналистом, провел в крупном ювелирном магазине оценщиком и теперь подумал — галлюцинация, быть такого не может!

Первой заметила вновь прибывшего неугомонная, сияющая Ванда Паркер, урожденная Ройкувна.

— А вот к нам еще гость пришел, кто он? Милый хлопец, представьте мне этого пана, неужели тоже родня? Ах, как славно, я так люблю родных, проходите, садитесь, к сожалению, шампанское все вышло, припоздали, припоздали, ну да ничего, вино еще осталось. Пусть кто-нибудь из мальчиков сбегает и принесет чистый бокал, очень, очень рада, какой у нас хороший прием получился, правда, мои девочки, мои дорогие Фелюня, Мелюня, Сильфуня...

Что касается Сильфуни, то войди в комнату семь носорогов или старых жираф, она не заметила бы их, даже пробей они головами потолок. Ее вниманием безраздельно завладели Вандины драгоценности, больше на свете ничего не существовало. Фелиция же и Меланья живо отреагировали на появление нового гостя, причем чувства испытали прямо противоположные.

Фелиция вовсе не желала, чтобы их, можно сказать, фамильные драгоценности узрела еще одна посторонняя особа — чужие и без того прознали о них. Это с одной стороны. С другой — она сразу поняла, что сможет теперь вволю поиздеваться над младшей сестрицей — ведь та буквально прятала от сестер своего любовника, и вот он предстал во всей красе, а на лице его, на лице яснее ясного отпечаталась алчность. Ну, теперь она своего не упустит, отыграется на Меланье за все ее ехидства!

Меланью же чуть кондрашка не хватила, когда она увидела этого кретина в гостиной. Вошел, идиот, уже сняв верхнюю одежду, в костюмчике, с гвоздикой в петлице, словно специально готовился к званому вечеру; выставить за дверь теперь, когда американская гостья так его приветствовала, никак нельзя, придется делать хорошую мину при плохой игре, а уж Фелиция не откажет себе в удовольствии... Хорошо, хоть Сильвия ничего не соображает.

Услышав горячие приветствия пожилой незнакомой дамы, Павел Дронжкевич стряхнул оцепенение и подошел к ее ручке. Гостя представили даме и каким-то двум тоже незнакомым молодым людям и усадили за стол. Не сразу до Павла дошло, что происходит, ибо говорили сразу три человека. Сделав над собой усилие, он попытался сосредоточиться на информации, которую ему прямо в ухо выкрикивала Меланья, — и потому что информация была четкая и ясная, и потому что исходила от любимой женщины. Однако этой попытке мешало второе ухо, нещадно эксплуатируемое излишне живой и говорливой старушкой, а также сказочные сокровища из «Тысячи и одной ночи», сверкающие внушительной горкой посередине стола. Глаз не отвести! Ошеломленный пан Дронжкевич напрочь забыл, зачем он сюда явился.

На столе появилась очередная порция свежего чая, Мартинек под шумок эгоистично приканчивал сырник размером с полстола, а Яцек откупоривал очередную бутылку. И вот тут разошедшаяся американская миллионерша наконец скисла.

— Ну ладно, хорошенького понемножку, мне пора на покой. Соберите, девочки, все безделушки в мешочек. Сильвуня, колечко тоже отдай, еще успеешь налюбоваться, вы тут развлекайтесь, ваше дело молодое, только не слишком шумите. Нет, колье не кладите, пусть Доротка сразу и возьмет, а там под тарелочкой что осталось, за блюдом из-под сырника не видать, ага, вот теперь все. Нет, нет, не беспокойтесь, я сама управлюсь, еще, слава Господу, сил хватает, только потом пусть кто-нибудь из вас принесет мне на ночь термос с горячим чаем, но это немного погодя, не сразу...

После ухода старушки целых две минуты в гостиной царила тишина. А потом все заговорили одновременно.

Сильвия, все еще трепеща:

— Бывают же среди женщин счастливицы! Всю жизнь среди сокровищ прожила!

Фелиция:

— Наконец можно будет спокойно поговорить, Мартинек:

— Оценщики по десяти процентов сдирают, а у меня есть кореш, так что, если понадобится...

Доротка (недоверчиво):

— Крестная бабуля и в самом деле это мне подарила?

Мартинек:

— А вот мой кореш...

Яцек:

— Будь я на месте почтенной дамы, немедленно все бы пораздавал, чтобы никто не дожидался моей смерти. Слушай, парень, заткнись со своим корешем!

Павел:

— Откуда у вас такая необыкновенная родственница появилась?

Сильвия (немного оклемавшись) — Доротке:

— Интересно, куда это ты собираешься надевать колье?

На дискотеку? Так там первый попавшийся бандит сорвет его с тебя вместе с головой! Дай взглянуть!

Меланья:

— Того и гляди у тебя, сестрица, глаза на лоб совсем вылезут, как бы не пришлось обратно запихивать.

Мартинек:

— Кореш и за пять процентов согласится.

Доротка (передавая колье Сильвии через Яцека) — Павлу:

— Да она нам даже не родственница, просто крестная мать моей матери, мне приходится крестной бабушкой, во всяком случае, так велит называть, себя. Вернулась на родину из Штатов, а никаких родных у нее здесь не осталось...

Яцек — Мартинеку:

— Опомнись, парень, говорю — кончай с корешем! И вообще не болтай, кому не след, о таких вещах надо помалкивать.

Фелиция (задрав голову к потолку):

— Глядите-ка, не тарабанит. Я была права.

Меланья уже открыла рот, чтобы возразить: не Фелиция, а именно она, Меланья, высказала умную мысль, что упившись, старушка будет крепче стать, как тут же сверху послышались уже знакомые мощные удары.

— Холера, легка на помине! — вздрогнула Фелиция. — Принцесса, отнеси ей термос с чаем. Впрочем, теперь, в таком ожерелье, тебя следует величать королевой.

— Отнесу, — коротко ответила Доротка, вставая с места.

Яцек с трудом удержался от того, чтобы не броситься следом за девушкой, чтобы хоть словечком перекинуться наедине, но сдержался.

А за столом становилось все интереснее. Фелиция нашла своевременным припомнить Меланье и присутствующим год рождения сестры, Сильвия, не выдержав, принялась примерять перед зеркалом драгоценное колье, Павел Дронжкевич пытался как-то подипломатичнее разузнать о завещании — причине званого вечера, Меланья всеми силами старалась принизить значимость завещания и уж во всяком случае — свою долю наследства. Вернулась Доротка. Поскольку присутствующие тоже пожелали чаю, Мартинек вызвался приготовить его и поплелся в кухню. Сильвия вернула племяннице колье и поспешила следом за парнем, пробурчав, что того только за смертью посылать, не дождаться им чаю во веки веков. И тут же выскочила из кухни, визгливо жалуясь на Мартинека, который за немыслимо короткое время успел доесть оставшуюся на завтра утку.

Фелиция отправилась на кухню наводить порядок. Меланья воспользовалась передышкой и попросила Павла на минутку подняться к ней в комнату. Яцек, которому еще не доводилось присутствовать на столь интересном торжественном ужине, наконец получил возможность пообщаться с Дороткой, поскольку они за столом оказались одни, Пересев на стул рядом с девушкой, он произнес лишь «Это же надо!» И столько невысказанного заключалось в этом кратком эмоциональном возгласе, что Доротка отлично его поняла.

— Ну вот, сам видишь, — вздохнула она. — Правда, сегодня день не совсем обычный, а в общем одно и то же. Понятия не имею, что делать с этим колье.

— Она что, и в самом деле все эти драгоценности привезла с собой, как носовые платки, в сумочке?

— Наверное. И таможенники ее не трясли. Но мы только сегодня узнали, что у нее такое богатство, и она держит его при себе.

— Тебе надо все-таки ее уговорить держать побрякушки в банковском сейфе. И не из-за таких людям горло перерезали. И вот еще, чтобы не было недоразумений, — я готов и впредь возить старушку...

— Так ведь она же не заплатит!

— До сих пор мне жаловаться не приходилось.

Почему вдруг не заплатит?

— Она еще ни разу ни за что не платила! Платила я и тетка Фелиция, она злится, как сто чертей, сам видел. Боюсь, больше платить не станет, и придется опять мне... А где деньги раздобыть? Впрочем, подумаю об этом завтра. Сегодня все это меня как-то оглушило, плохо соображаю.

Тут в комнате появилась неизвестно откуда взявшаяся Сильвия, а сверху спустился Павел Дронжкевич. Подталкиваемый в спину Фелицией, на пороге кухни показался Мартинек с подносом, уставленным стаканами с чаем, с лестницы сошла Меланья. Похоже, прием еще не кончался. Инстинктивно почувствовав это, Мартинек по простоте душевной принес себе из кухни тарелочку с остатками недоеденной ветчины и принялся сосредоточенно ее приканчивать. Меланья откуда-то извлекла еще одну бутылку вина. Фелиция отметила — четвертая. На шестерых. Хотя нет, Вандзя в алкоголе себя не ограничивала, так что, считай, на семерых.

А еще шампанское... Ага, еще и коктейли были в самом начале. Ну да ладно, поскольку крепкие напитки не были пущены в ход, оргией такое мероприятие не назовешь, но вот влетело оно в копеечку, факт...

В половине одиннадцатого отпала Сильвия — для нее время было просто непристойно позднее.

Через час Меланье удалось вытащить из-за стола Павла Дронжкевича, совершенно напрасно внимавшего красочным рассказам Фелиции о разных перипетиях в жизни младшей сестры. В полночь разошлись и остальные гости. Раскаленная от ярости Меланья поднялась к себе поостыть. В гостиной остались Доротка с Фелицией.

— Убери со стола! — распорядилась Фелиция. — Потом тебе придется позвонить...

Изумленная Доротка не успела выяснить, куда ей придется звонить в такую пору, — Фелиция вышла из комнаты. Пожав плечами, девушка принялась собирать со стола посуду и выносить ее в кухню. Вскоре там появилась Фелиция и принялась складывать грязную посуду в моечную машину.

— Позвонишь в справочное Нью-Йорка, — сказала она племяннице, и та сразу перестала удивляться. — Надо раздобыть номер телефона Войцеховского, полагаю, с ними придется говорить по-английски, ведь сумеешь? С Войцеховским я и сама смогу пообщаться. Вот его адрес. Оставь посуду и принимайся за дело.

Вновь удивившись — на сей раз тому, что Фелиции удалось не потерять конверт с адресом Войцеховского, и совсем не удивившись желанию тетки пообщаться с поверенным бабули, Доротка села за телефон. До справочного Нью-Йорка дозвониться удалось без проблем, во всяком случае легче, чем До справочного Варшавы И тут выяснилось: номер телефона пана Войцеховского не подлежит оглашению, абонент специально это оговорил, запретив сообщать его кому бы то ни было. Доротка не растерялась и попросила телефонистку связаться с абонентом и испросить разрешения в виде исключения сообщить номер таким-то в Варшаве, а если не пожелает, может, сам будет так любезен и позвонит им. Вот фамилия и номер варшавского телефона.

Пан Войцеховский не пожелал ни для кого делать исключения, он предпочел позвонить.

— Разорюсь я на этих разговорах! — шипела.

Фелиция, возвышаясь над Дороткой.

— Что поделаешь, телефонистке надо было спросить у абонента разрешения. Ведь вы, тетя, сами пожелали пообщаться с ним. Радуйтесь, что он оказался дома.

Зазвонила международная. При первом же звонке Фелиция жестом удалила Доротку из комнаты. Доротка пожала плечами, невольно подумав, что сегодня только и делает, что пожимает плечами, того и гляди, это станет дурной привычкой. Закрывшись в кухне, она принялась за прерванное занятие.

— Нет, это не Доротка, это Фелиция, — сказала Фелиция в трубку. — Последний раз мы виделись, когда мне было двенадцать лет, а вы отправлялись на войну.

— А, та самая девочка! — расчувствовался Войцеховский по ту сторону провода. — Ну, что там у вас слышно? Вандзя благополучно доехала?

— Доехала-то благополучно. Но я не терплю недомолвок. Не стану темнить, беру быка за рога. Почему вы ей не дали номера своего телефона, проще пана?

Войцеховский не сразу ответил. Помолчал, испустил тяжкий вздох, а потом уже заговорил.

— Ладно, я тоже не стану темнить. С милой Вандзей не так уж легко общаться, а я далеко не молод.

Мне хочется отдохнуть от нее.

— Понятно. Теперь второй вопрос. Известно, что Ванда богата, а мы нет. Как заставить ее платить?

Не потому что мне жаль для нее куска хлеба, но, знаете ли, шампанское, постоянные такси, личное обслуживание, а тут еще грандиозные строительные планы. Нам это не по средствам. Что следует сделать? Вы знаете способ заставить ее платить?

И опять Войцеховский помолчал, и опять вздохнул.

— Нет никакого способа. Платить Ванда просто не умеет. Я даже не знаю, чем это объяснить. То она удержу не знает в своих расходах, то впадает в истерику от того, что приходится платить пару долларов наличными. Возможно, все дело в том.., да, всего вероятнее, — ведь она никогда, сколько я ее знаю, не носила с собой денег. За все расплачивались уполномоченные, перечисляя деньги с ее счетов. В последнее время завелись кредитные карточки... Вот она и не привыкла немедленно оплачивать свои расходы.

— Так что же нам делать? — растерялась Фелиция.

— Мне трудно что-либо посоветовать. Лучше всего получить от нее доверенность, по которой можно снимать деньги с ее счета в варшавском банке.

Счет у нее имеется в Национальном банке, я сам его открыл по ее просьбе. Но предупреждаю, договориться с нею будет не просто. А эта девочка...

Доротка... Ванда полюбила ее?

— Она всех нас полюбила, — угрюмо отозвалась Фелиция. — А Доротка учится и работает, она не может постоянно крутиться вокруг старухи. Проще пана, вы лучше знаете Ванду, и я надеялась на ваш совет. Кроме того, Ванда подарила Доротке бриллиантовое ожерелье, и я не знаю, можно ли всерьез считать это подарком...

— В принципе можно, но Ванда будет без конца просить дать ей его поносить, так что не дай Бог его продать... Ну что ж, должен сознаться, я знал, что Ванда забирает с собой свои драгоценности, у меня на голове волосы встали дыбом, а что я мог сделать? Ее собственность, ее воля. Ты уж меня извини, дорогая девочка, но номера своего телефона я тебе не сообщу, напористость Ванды мне слишком хорошо известна. Но она так стремилась вернуться на родину, может, все-таки как-нибудь выдержите ее?

— А что нам остается, проше пана? Тесновато у нас. Правда, она говорила, вроде бы собирается купить себе квартиру...

— Голову даю на отсечение — сама по себе ни в жизнь не купит. Кому-то надо заняться этим и все за нее сделать.

— Бесплатно?

— Так я же говорю — оформить доверенность и снимать с ее счета нужные суммы. Ведь есть же у нее в Варшаве нотариус, я сам по ее просьбе связался с ним. И даже пытался в разговоре дать понять, что в общении Ванда очень нелегкий человек.

Правда, может слишком деликатно дал понять, надо было подоходчивее... Ну ладно, позвоню ему завтра же или лучше в понедельник.., у вас завтра ведь понедельник?

— Нет, у нас завтра воскресенье. Впрочем, у вас тоже.

— А... В воскресенье не выйдет, тогда позвоню послезавтра, в понедельник. Это я сделать могу. Хотя очень надеялся...

— Надеялся, что сплавил ее нам на вечные времена! — со злобой бросила Фелиция входящей Доротке, швырнув трубку. — Ну поздравляю с крестной, моя милая, ну удружил нам этот Войцеховский, чтоб ему...

— Да в чем дело? — растерялась Доротка.

Фелиция так рассвирипела, что выболтала больше, чем хотела.

— А то, что спихнул со своей шеи на нашу это сокровище — больше не мог выдержать. Не удивительно, что Ванда богата, — ведь она не в состоянии и гроша потратить, так я поняла Войцеховского. Учти.

И знай, у нее никогда не окажется при себе денег, она ни за что не станет платить, так что сама решай.

И вечно станет требовать от нас внимания и заботы.

Странно, что сегодня не слишком барабанила. Гостей постеснялась или просто хватила лишнего и заснула мертвым сном? Однако каждый день поставлять ей шампанское я не в состоянии.

— Я тоже.

— И она останется у нас. Сама квартиру не купит, разве что ты ей купишь.

— Вы шутите? На какие шиши?

— Не знаю, дело твое. Слышала, что Войцеховский сказал?

— Как я могла слышать?

— Надо было слушать, тебя касается.

— Вы же сами велели мне выйти из комнаты.

— Не надо было выходить. Ну ни капли ума в этой дурацкой голове! Нет у меня терпения больше объясняться с тобой. А с Вандой разбирайся, как знаешь. Нашлась мне наследница...

— Да ведь и вы, тетя...

— Что? Она еще огрызается! Слыханное ли дело?

И сколько можно твердить — убери со стола.

— Вы же сами велели выйти...

— Хватит препираться! Салфетки и скатерть выстирать надо, замызгали гости дорогие...

— Включить стиральную машину?

— Сама включу. А брильянты свои спрячь куда подальше, нечего им на столе валяться. Еще увидит кто...

«Должно быть этот Войцеховский много неприятностей сообщил тетке», — подумала девушка. Она взяла в руки драгоценное колье, немного испачканное фисташковым мороженым, раздумывая, куда бы его спрятать. Но ничего не придумала и уединилась в ванной, оставив Фелицию ворчать и бушевать в кухне. По опыту знала: в таком настроении тетка еще не скоро ляжет спать.

Доротка собиралась поработать над норвежской детективной поделкой, но почувствовала — глаза сами закрываются. Махнув рукой на работу, постелила себе на диване в гостиной, колье сунула под подушку и сладко заснула.

* * *

— Плевать я хотела на эту гангрену! — сердито говорила Меланья в кухне, намазывая маслом поджаренную булочку. — Пусть дрыхнет до посинения.

Я хочу есть, и намерена спокойно позавтракать, а потом сесть за работу. А то что тебе вчера сказал по телефону Антось, я и сама могла сказать. Бесплатно.

Занятая яйцом всмятку, Фелиция проворчала:

— Я надеялась — хоть что-нибудь скажет.

— Ну хоть что-нибудь же он и сказал? — безмятежно поинтересовалась Сильвия, как всегда по утрам пребывавшая в превосходном настроении.

— Идиотка! — только и ответила Фелиция.

Три сестры завтракали в кухне, по обыкновению препираясь. Доротка пожертвовала завтраком, лишь бы пораньше сбежать из дому. В качестве уважительной причины назвала важную встречу с каким-то иностранцем. Сама же намеревалась поработать над редактурой книги в издательстве еще до прихода сотрудников.

Перед уходом металась в поисках подходящего места для хранения драгоценного колье и быстро нашла: треснувшая фарфоровая ваза, с незапамятных времен стоявшая на старинном буфете-монстре. Вазой никогда не пользовались. И можно было не опасаться, что ее выбросят — в этом доме ничего не выбрасывали, О колье Доротка и не вспомнила бы, не выпади оно на пол, когда сворачивала постель с дивана.

— А ведь я с самого начала догадывалась, — продолжала Меланья, положив на булочку еще и кусок сыра. — Уж больно-подозрительными казались мне и отсутствие у Ванды друзей-приятелей, и вся эта история с Войцеховским. Бедолага уже далеко не молод, у него семья, а Ванда впилась в него, что клещ. Вот и не выдержал, подбросил нам это... кукушкино яйцо.

— Ума палата! — насмешливо похвалила ее старшая сестра. — Раз ты такая умная, может, ты и станешь это яйцо высиживать?

— Почему я? Кто у нас главная наследница?

Вот пусть Доротка и высиживает.

— Интересно, налгала Вандзя или правду сказала?

— В чем налгала? — заинтересовалась Сильвия, обжаривая на огне остальные булочки. — В чем она могла соврать? Мы же собственными глазами видели сокровища!

Фелиция соизволила пояснить:

— Да в том, что касается оформления завещания! Кто может поручиться, что такая безответственная особа и в самом деле оформила все как следует, и сделала нас наследницами? Я собираюсь еще сегодня позвонить нотариусу. Раз Антось отказался помочь, ничего другого не остается.

Меланья задумчиво откусила кусок булки. Большая капля растаявшего масла упала ей на халат.

— Холера!.. А что ты суетишься? Ведь главная наследница Доротка, значит, на нее и надо оформлять доверенность. Не даром Войцеховский интересовался, полюбила ли она Доротку.

— Что?! Молоко на губах не обсохло!

— Она совершеннолетняя.

— Ну и что? Совершеннолетняя, да глупая!

— Не такая уж она и глупая. Что нам друг перед дружкой притворяться?

— А Ванда на лестнице подслушивает! Сильвия, взгляни-ка!

— Не подслушивает! — успокоила Сильвия сестру, выглянув за дверь. — Да и сами знаете, утро у нее начинается с бабаханья молотком.

— Заспалась, — пробурчала Меланья, пытаясь ножом соскоблить масло с халата. — Шампанское на пользу пошло.

— Выманишь волка из лесу! — прикрикнула на сестру Фелиция. — Не буди лихо. Ты что, всерьез думаешь, что будут сложности с оформлением доверенности?

— Доротка — не сложность. Неужели тебе самой хочется по банкам таскаться?

— Не хочется. Может, ты и права.

Сильвия наконец села за стол и налила себе в чай немного молока.

— Ведь и мы получаем свою часть наследства, — напомнила она. — Если о Доротке не соврала, значит, и о нас тоже. Я лично очень рада.

Сестры не упустили случая.

Меланья:

— Ты уже заготовила мышьяк или цианистый калий?

Фелиция:

— И по такому случаю собираешься устраивать торжественный обед?

— Дуры вы обе. Не будет же она жить вечно.

— Мы тоже, — сказала Меланья.

— А если ей разонравится — изменит завещание, — сказала Фелиция.

— Да перестаньте каркать! С чего вдруг не понравится? Для меня не составит труда, например, готовить то, что она любит. Да и не захочется ей еще раз заниматься формальностями, Завтрак прошел спокойно, гостья не тревожила сестер стуком и бесконечными требованиями услуг. На всякий случай Меланья мимо двери ее комнаты прошла к себе на цыпочках. Не дай Бог разбудить — поработать не даст. И впервые пожалела, что не обзавелась компьютером, не пришлось бы стучать на машинке. Может, пока воздержаться?

Не ровен час, разбудишь эту язву, а под рукой нет ни Доротки, ни даже Мартинека, придется самой обслуживать старуху. Ну уж нет, пусть этим займутся Фелиция или Сильвия.

И Меланья занялась работой.

В полвторого появился Мартинек. Его потрясли вчерашние сокровища и вызвали даже что-то вроде трудового энтузиазма. Теперь этой семейке есть чем расплачиваться за его труд. Парень очень огорчился, когда спросив о работе, услышал о проклятой раковине. Ведь чтобы ее как следует закрепить, нужно бы размонтировать старую, сменить трубы, выложить новое кирпичное основание, как следует зацементировать, подождать, пока цемент схватится... В общем, работы невпроворот. Фелиция желает, чтобы все было сделано мигом, и воду отключили не более чем на один день. Мартинек же заявил: так и быть, станет вкалывать позабыв про сон и. отдых и уложится в полгода.

К работе все-таки приступил, так и не согласовав с хозяйкой сроки, потому что из кухни завлекательно запахло лучком. На всякий случай предпринял обреченную на провал попытку подпереть раковину чурбачком. Разыскал в садике подходящий, приволок, и ему удалось совсем своротить мойку. В панике водрузил ее на место, но теперь стала протекать прокладка, вода струйкой текла на пол. Теперь у парня не оставалось иного выхода, кроме капитального ремонта. Мартинек даже представлял, что именно требуется делать, да уж больно не хотелось копаться. А главное, он органически не выносил спешки, просто руки опускались. Тут из кухни опять повеяло чем-то невыносимо вкусным, и парень приступил к делу. Где-то у Фелиции оставался цемент, битый кирпич валялся у задней стены дома.

Не было песка, причина уважительная... И еще нужен угломер для установки нового кронштейна, как же без угломера? Подготовительные работы удалось растянуть до обеда.

— Обедать не будем, пока не проснется пани Ванда? — Вежливо поинтересовался Мартинек у Фелиции, помогая ей разыскивать в подвале подходящую для кронштейна железку. И привычно демонстрируя перед хозяйкой готовность трудиться не покладая рук, добавил, — А то я мог бы пока снять раковину.

— Снимешь, когда подготовишь кронштейн, кирпичи и раствор, — проворчала в ответ Фелиция.

И вдруг до нее дошло.

— О Езус-Мария!

В прихожей Фелиция, задрав голову, прислушалась. Сверху доносился лишь не очень громкий стук меланьиной машинки. Звучал монотонно и успокаивающе, под него, возможно, неплохо спится, но сколько же можно? Пятый час...

Из кухни выглянула Сильвия.

— Обед готов. Скромный, но хороший. Соус получился удачный. Наверное, Вандзю пора будить?

Или позволишь ей спать до утра?

Именно этот вопрос Фелиция задала Меланье, заглянув в ее комнату. Меланья оторвалась от машинки — Если она всегда так спит после шампанского, я готова ей лично покупать по бутылке. Тишина и спокойствие. Только теперь понимаешь, чего мы лишились. Не стоит будить, мне надо статью закончить.

— Надо бы заглянуть, вдруг она там померла.

— Тогда тем более нет смысла заглядывать: если померла, ничем не поможешь.

— И все-таки загляну. Погоди немного, я в ее дверь загляну.

Осторожно нажав на ручку, Фелиция приоткрыла дверь. Меланья со своего места за столом вытянула шею, чтобы видеть сестру. Та на мгновение застыла в дверях, потом широко их распахнула и шагнула в комнату. И сразу вышла с крокетным молотком в руке — Вот он! Наконец-то смогла забрать его. Пойду спрячу куда подальше.

— Не проснулась?

— Спит, как убитая.

— Послушай, а она хотя бы дышит?

— Не знаю. Не прислушивалась. Сразу на молоток накинулась.

— Давай на всякий случай проверим.

Сунув молоток под кровать Меланьи, Фелиция опять вошла в комнату, где спала гостья, уже не соблюдая особой осторожности. Подошла к кровати, поглядела. Потом отошла к окну и раздвинула шторы. В комнате стало светлее. Опять подошла к постели и внимательно вгляделась в старуху. Дотронулась до ее руки. Не выдержав, Меланья встала из-за стола и остановилась в дверях соседней комнаты.

— Что случилось?

Еще раз потрогав руку гостьи, Фелиция выпрямилась и оглянулась на сестру.

— Насколько я разбираюсь в медицине...

— Шутить вздумала! — сурово перебила сестру Меланья и тоже подошла к кровати. — О, она какого-то странного цвета!

— Потрогай, — попросила Фелиция, — может, мне только кажется...

Меланья бестрепетно потрогала неподвижно лежащее тело и недовольно поглядела на сестру:

— Тебе кажется?! Да ведь она просто ледяная!

Живой человек не может быть таким холодным!

— Обычный человек — да, но ведь это Вандзя... Померяем ей температуру?

— Тогда тем термометром, который за окном висит. Наверняка ниже нуля. Думаю, нам самое время встревожиться.

— И не только. Надо куда-то позвонить. Куда?

В «Скорую» или Малику?

Доктор Малик уже долгие годы был семейным врачом сестер, главным образом потому, что проживал по соседству и брал недорого. Доктор уважал и даже любил своих немолодых пациенток — ведь они изо всех сил скрывали в его присутствии свою истинную натуру, демонстрируя по отношению к заболевшей поистине ангельские заботу и внимание. Правда, болели они не так часто, как бы хотелось эскулапу...

— Малику! — уверенно сказала Меланья. — Во-первых, его может не оказаться дома, и тогда мы выигрываем время...

— А зачем тебе время?

— Пока не знаю. На всякий случай. А во-вторых, пусть он посоветует, что в таких случаях положено делать, и мы сделаем. Звонить будешь ты, как самая старшая из нас. Имеешь право быть склеротичкой...

— Имею не только право, но и склероз. Ты права, иногда склероз очень полезен. А я собиралась звонить нотариусу. Теперь и не знаю, надо ли звонить.

— Думаю, теперь тебе нет надобности звонить, отпала проблема. Вряд ли в таком состоянии Вандзя подпишет доверенность. Зато возникла новая проблема.

— Новая проблема? Какая же?

— Мы уже обнаружили, что наша Вандзя.., того, отдала концы, или обнаружим это позднее, скажем, после обеда?

Какое-то время Фелиция раздумывала над проблемой.

— Лично я предпочла бы после обеда. Есть хочется, да и Сильвия психует, обед перестоится.

Меланья не упустила случая съехидничать:

— А бедный Мартинек помрет с голода. Ты права, с нас и одного трупа достаточно. А как ты думаешь, отчего она умерла? Сердце? Лицо у нее какое-то странное.

— И вовсе не странное, мне таким не кажется.

— Цвет! Я же сразу сказала — цвет какой-то неестественный. Приглядись получше — вот здесь вроде бы желтоватое, а тут синюшное...

— Если даже и желтое, то может быть печень, хотя мне оно кажется скорее кремовым. Синего почти и не нет, это ты придумала. А что, у нее было больное сердце?

— Откуда мне знать? Ты разговаривала с Войцеховским, надо было спросить.

— Представь себе, когда я разговаривала с Войцеховским, Вандзя еще не была в таком состоянии.

— А может, летаргический сон?

— Ну, Малик разберется. Не зароем же мы ее еще сегодня вечером.

— Особенно, если копать могилу примется Мартинек...

— И что привязалась к парню? Он сейчас занимается раковиной в ванной, работы хватает. Хотя теперь вроде бы уже и торопиться не к чему...

Снизу донесся раздраженный вопль Сильвии, у которой переварились макароны. Это решило проблему. Вандзя, в отличие от макарон, могла и подождать. Закрыв дверь в ее комнату, сестры пустились в столовую. Обе жутко проголодалась, ведь сегодня обед задержался, а сделанное открытие как-то не сказалось на аппетите.

Мартинек живо интересовался пани Вандой — с чего бы это? Его вывели из заблуждения: нет, пани Ванда не уехала по делам, она просто еще спит.

Мартинек немного удивился, но ему объяснили, что таково воздействие шампанского на организм пожилых людей.

— Так мне потом придется для нее специально разогревать обед? — возмутилась Сильвия. — И без того перестоялся. Ну да ладно, на пару разогрею. Надеюсь, она проснется лишь к ужину, тогда покормлю их с Дороткой вместе. А если до Дороткиного возвращения пробудится, устрою для нее легкий завтрак. А если проспит целые сутки...

Сутки исключались. После обеда заловили доктора Малика, и он прибыл в знакомый дом через пять минут. Тут ему сообщили о появлении в доме престарелой родственницы и о ее подозрительном состоянии, только что обнаруженном. Доктор Малик поднялся наверх, его сопровождали Фелиция и Меланья. Сильвия, уже информированная о случившемся, осталась за столом, не проявляя особого желания взглянуть на бедную Вандзю. Мартинек — тем более, ведь сегодня никто не мешал ему прикончить все блюда, что остались на столе.

Доктор Малик был доктором не только опытным, но и старомодным, с хорошими манерами.

— Я очень сожалею, — прочувствованно сказал он, — но ваша родственница, уважаемые дамы, скончалась уже несколько часов назад. Окно в комнате было открыто?

— Приоткрыто, — ответила Фелиция. — Она любила спать на свежем воздухе.

— В таком случае я бы предположил, что кончина наступила еще вчера вечером, скажем, между десятью часами и часом ночи. Она болела?

— Да нет...

— А хронические заболевания?

— О них нам ничего не известно. Видите ли, пан доктор, Ванда приехала к нам совсем недавно, и недели не прошло. Казалась вполне здоровой. Вернулась из Штатов насовсем...

— Пожилые люди, особенно приехавшие из западных стран, обычно располагают подробнейшей медицинской документацией и возят ее с собой.

Судя по внешнему виду покойной, мне трудно назвать причину смерти, так что я не могу дать свидетельства о смерти. Вы видели у нее какие-нибудь бумаги ?

— Бумаги-то у нее есть, — со вздохом сказала Фелиция. — Целая папка. Доротка ей подавала каждый вечер перед сном или утром.

— Да, я слышала из своей комнаты, — подтвердила Меланья. — Где-то на столике лежала;

— А, вон на столике лежит, — увидела Фелиция. — И даже две папки.

— Мне не стоит тут ничего трогать, прошу вас, уважаемые пани, загляните в них сами.

Фелиция заглянула в одну папку, Меланья в другую.

— Вот! — сказала Фелиция. — Похоже на кардиограмму.

— А в моей, кажется, лишь финансовые документы.

— Финансовые мне ни к чему! — отказался доктор. — А вот эти посмотрим, посмотрим... Минутку.

Обе сестры молча наблюдали за тем, как доктор, озабоченно нахмурив брови, изучал выписки из истории болезни, анализы, заключения и прочую медицинскую документацию. Знание латыни очень облегчало изучение. Наконец доктор Малик поднял голову, и сестры увидели, что выражение лица у него чрезвычайно озабоченное.

— Увы, вынужден вас огорчить, — сказал доктор Малик. — Просто на редкость здоровая женщина! Сердце без изъяна, желчный пузырь с протоками — идеальны, сахар в норме, никаких воспалительных процессов в организме; в легких ни малейших изменений, давление как у молоденькой девушки. Судя по датам на справках, пациентка находилась под постоянным медицинским наблюдением. Позавидовать можно...

— Заботилась о своем здоровье наша Вандзя, — пробурчала Меланья, стараясь, чтобы ее замечание не прозвучало ехидно.

— Так что я ума не приложу, что же стало причиной летального исхода. Вот здесь и здесь наблюдается небольшое посинение... Трудности с дыханием? Одышка? Не замечали? В документации ни слова об этом.

— Придется» опять звонить Войцеховскому, — мрачно заключила Фелиция. — Может, он о чем знает. Куда подевалась Доротка? Мне по-английски не договориться с телефонистками!

Добрый доктор Малик и тут пришел на выручку. Он прекрасно понимал, какие неприятности ожидают его пациенток, и очень им сочувствовал.

К тому же ему, как медику, самому было интересно узнать, отчего умерла эта старушка. Возможно, не захотела, чтобы какая-то болезнь была отмечена в документации? Тогда лишь вскрытие ее выявит.

— Что касается языка, то я к вашим услугам, милые пани. Английским я владею свободно. Что надо сделать?

Вторичные поиски Войцеховского выявили, что, во-первых, английский Доротка знает лучше доктора, а во-вторых, идти проторенным путем оказалось легче. Войцеховского попросили позвонить по известному ему варшавскому телефону, что тот и сделал.

— Вы сядьте, проше пана, — начала Фелиция. — Сели? Ванда померла.

Донесшиеся с того конца провода звуки свидетельствовали, что Войцеховский, наоборот, вскочил и при этом что-то разбил.

— Как это померла? Что произошло? Несчастный случай?

— Нет, скончалась сама по себе этой ночью, в своей постели. Отчего умерла — не знаем. И наш доктор не понимает, хотя с ее медицинскими бумагами ознакомился. Может, у нее была какая-то болезнь, о которой не упоминается в документации?

— Боже! Боже! Вандзя умерла! Наконец.., то есть, я хотел сказать, какое несчастье!

— Не волнуйтесь, я вас понимаю, — чуть ли не ласково произнесла в трубку Фелиция. — Вы знали ее долгие годы, можете нам сказать, чем она болела?

— Болела?! — пришел в себя Войцеховский. — Да она ничем не болела! Дай Бог всем нам такое здоровье! Здорова была как бык, до сотни бы запросто дотянула.

— А шампанское?

— При чем тут шампанское?

— Вчера за ужином она так налегала на шампанское.., любо-дорого смотреть. От шампанского ей не становилось плохо?

— Напротив, от шампанского ей становилось очень хорошо! Воодушевлялась, приходила в замечательное настроение и потом отлично спала. Умерла скоропостижно? Может, у вас там, в Варшаве, какие вирусы свирепствуют? К вирусам она была излишне чувствительна, поэтому они ее избегали. То есть, она избегала, то есть.., ох, совсем запутался.

— И я им не удивляюсь! — пробормотала Фелиция вполголоса и громко закончила:

— Значит, никакими болезнями она не страдала, и, причин для смерти у нее не было. Благодарю вас.

— Я позвоню! — пролепетал взволнованный Войцеховский. — Хотел бы знать, что покажет.., гм... специальное обследование...

Положив трубку, Фелиция с надеждой взглянула на доктора Малика. Разговор с Войцеховским он слышал, на сей раз слышимость была отличная, Войцеховский гремел на всю гостиную. Доктор в свою очередь взглянул на Фелицию, и в его взгляде выразилось еще больше сочувствия.

— Ничего не поделаешь. Даже учитывая возраст усопшей, не имею права дать справку о смерти. Придется-таки позвонить в полицию, увы, это является моим долгом...

* * *

После успешной ликвидации грандиозной финансовой аферы некий Эдик Бежан, сотрудник полиции, был переведен из отдела экономических преступлений в отдел особо тяжких уголовных преступлений. Переведен с повышением, теперь он стал старшим комиссаром. Информация о скоропостижной кончине совершенно здорового человека была получена им в рекордно короткое время, но особого волнения не вызвала — в конце концов, проживший на свете восемьдесят восемь лет человек получает определенное право покинуть сей бренный мир.

Однако уголовно-процессуальный кодекс для того и существует, чтобы его требования выполнялись.

Опять же в рекордно короткое время тело усопшей было доставлено в прозекторскую для проведения вскрытия, после чего Эдик некоторое время раздумывал, не посетить ли самому дом, где скончалась Ванда Паркер, тем более что тот находился на пути к его собственному. Жена старшего комиссара в этот день находилась на дежурстве в своей больнице, дома его никто не ждал, увы. Комиссар по-прежнему любил жену, ценил ее общество, и пребывать дома в одиночестве удовольствия не доставляло. И даже свои дежурства в отделе старался совмещать с ее дежурствами в больнице, чтобы не так страдать. Даже иногда удавалось проводить вместе воскресенья.

Спрятав в шкаф пока еще тощую папку с делом Ванды Паркер — всего одна бумажка, рапорт дежурного полицейского о смерти пожилой женщины, — комиссар вышел из кабинета.

* * *

Добрый доктор Малик по собственному почину дождался прибытия санитарной машины, сам переговорил с полицейским врачом, избавив от этой неприятной процедуры своих пациентов, и только потом отправился домой. В случае необходимости, заботливо предупредил доктор сестер Вуйчицких, он всегда к их услугам, будет дома, достаточно позвонить.

Доротка вернулась в тот момент, когда из их дома выносили носилки с чьим-то неподвижным телом, прикрытым накидкой. Пораженная Доротка застыла.

— Езус-Мария, что это? — только и могла выговорить девушка.

— Твоя крестная бабуля, — холодно информировала стоявшая в дверях дома Фелиция.

— Почему? Что случилось?

— Ничего. Умерла.

Девушка явно не могла осознать того, что случилось, но и расспрашивать тоже она была не в состоянии. Фелиция чуть ли не силой втолкнула племянницу в дом.

— Принцесса конечно же явилась на готовенькое! — ядовито приветствовала Меланья появление девушки. — Сегодня суббота, издательства не работают, лекций нет. Интересно, где ты шлялась до сих пор? Не могла явиться раньше?

— Зачем? — наивно удивилась Сильвия. — Ведь Вандзи бы все равно не воскресила. — И обратилась к Доротке:

— Голодная, небось? Пообедаешь?

Хотя какой обед, ужин скоро, а пока можешь заварить себе чаю. А заодно и нам.

Заваривание чая было знакомой процедурой, делать это Доротка могла и в бесчувственном состоянии. Автоматически заварила чай и, когда с уставленным стаканами подносом вошла в столовую, уже обрела способность формулировать мысли.

— Что же все-таки произошло с крестной? Последствия вчерашнего приема или еще что? Она и в самом деле умерла?

— Нет, ее живехонькой вынесли в брезенте! — съязвила Фелиция.

— Это был не брезент, а пластиковая накидка, — вежливо поправил благодетельницу Мартинек.

Доротка в отчаянии переводила глаза с тетки на парня и обратно.

— Не верю! — крикнула она. — Не может этого быть! — И бросилась наверх, чтобы убедиться, наверное, собственными глазами, что сейчас ее не разыгрывают.

Дверь в бывшую ее комнату была распахнута настежь, комната пуста, крестной бабули и в самом деле нет. Но ведь она могла и уйти куда-то по своим делам, а эти.., эти просто издеваются над ней!

Войдя в комнату, Доротка распахнула дверцу шкафа: и манто, и пальто бабули висели на своих местах. Неужели ее действительно вынесли на носилках в брезенте или как его там...

— Мне самой интересно, что покажет вскрытие, — говорила внизу Фелиция. — Возможно, инсульт...

— У нее же давление низкое, — напомнила Меланья. — Как у молодой девушки.

— Тогда и не знаю... Разве что наша Сильвия ее отравила, вот только не знаю чем...

— Может, наш климат ее убил? — высказала Сильвия робкую надежду.

— Нас же не убивает, а она полсвета пролетела — и ничего.

— Мы привычные, а наш воздух — сама знаешь. И вода. Никто не видел, может, она из-под крана напилась? Помереть недолго, особенно человеку непривычному.

— Господи, да скажите же толком! — взмолилась Доротка. — Крестная была больна? И кто сегодня был при ней? Как она себя чувствовала? Может, после вчерашнего.., может, перепила шампанского.., да говорите же!

Сильвия сжалилась над племянницей.

— А что говорить? Спала она и спала, завтрак проспала, обед проспала, ну Фелиция и отправилась к ней, чтобы разбудить хоть на ужин. Смотрит, а она уже померла.

— Вы доктора вызывали?

— Был доктор Малик и понять не мог, от чего...

— Я опять поговорила с Войцеховским, — пояснила Фелиция, — спросила, не болела ли Вандзя чем. Тот сказал — здорова, как бык.

— ..а теперь нам придется ее похоронить.

— ..хотим мы этого или нет...

— вот почему не тарабанила...

Теперь все три тетки заговорили одновременно.

Доротка не знала, кого слушать, совершенно сбитая с толку. Фелиция вдруг вспомнила:

— А, да ведь ты сама, похоже, последняя видела ее живой, когда ей чай относила. Как она выглядела?

— Никак. Нормально, — слабо ответила Доротка.

— Что делала? — не отставала тетка.

— Лежала в постели. А молоток, как всегда, спрятала, я его не видела и» не могла отобрать, — привычно попыталась оправдаться Доротка.

— Так ты молотка не видела? — каким-то особым тоном повторила Фелиция.

— Нет, не видела, должно быть, спрятала под себя.

— Ничего тебе не говорила?

— Попросила подать зеркало.

— И ты подала?

— Подала. А что, не надо было подавать?

Не отвечая, Фелиция продолжала допрос:

— А что было потом?

— Потом ничего не было. Я ушла. Не стала допытываться, не надо ли чего еще, очень уж устала, а вот теперь совесть мен» мучает, — расплакалась Доротка.

— Сдается мне, она потом еще раз долбанула в пол, — неожиданно произнес внимательно слушавший Мартинек. И привлек к себе всеобщее внимание.

— Долбанула? — вскинулась Фелиция. — Я ничего не слышала. Когда?

— Долбанула? — не поверила Меланья. — Только раз?

— Я тоже не слышала, — высморкавшись, проговорила Доротка. — Может, упало что?

— Что у нее могло упасть, ты ведь сама говорила...

— А я все-таки хочу знать, как будет с похоронами! — упорно придерживалась своей темы Сильвия:

— Где похороним покойницу? На Повонзка? или на Брудне?

— Почему это тебя так волнует? — подозрительно поинтересовалась Меланья. — Она что, высказывала на сей счет какие-то пожелания?

— Да нет, я так...

— Может, в завещании написала, — предположил Мартинек.

Фелиция раздраженно проворчала:

— Похороним ее там, где проще всего оформить.

Ну вот, опять дубасит. Не слышите, что ли? Да нет, в калитку!

В калитку дубасил Эдик Бежан, отчаявшись культурно дозвониться. Он ведь не мог знать, что Фелиция света над калиткой не зажгла, позабыла — такой уж сегодня суматошный день, а в темноте полицейский звонка не нащупал. С крыльца поинтересовались — «кто?», от калитки крикнули — «полиция», и старшего комиссара впустили без проволочки. Полицию в доме уже ждали, хотя Меланья и не преминула уколоть старшую сестру:

— Надо было вызвать какого-нибудь молодого идиота, а не умного доктора Малика. Молодой бы не моргнув глазом выписал справку о кончине старухи, для него восемьдесят лет — такая древность, что смешно и сомневаться в причине смерти.

Эдик Бежан вошел в гостиную, представился, сел за стол и согласился выпить стакан чаю. В главах безутешных родственников покойной опытный полицейский узрел целый океан любопытства и крошечную песчинку тревоги. Так и должно быть — полное отсутствие беспокойства показалось бы полицейскому подозрительным, Эдик Бежан был не только опытным полицейским комиссаром, не только умным человеком, он был еще человеком хорошо воспитанным.

— Возможно, мой приход некстати, — начал он с приличествующей случаю дозой соболезнования в голосе, — и мне следовало бы явиться попозже, когда у нас уже будут результаты вскрытия, но поскольку правила требуют составления протокола, вот я и подумал — пообщаться для начала в неофициальной обстановке, без протокола, если, разумеется, пани не против и располагают временем...

— Располагаем! — не очень учтиво перебила Фелиция представителя следственных органов. — И как раз обсуждаем это.., это прискорбное событие. Так что подключайтесь...

— Очень, очень мило! — обрадовался Эдик Бежан, украдкой рассматривая сидящих за столом. — Ведь гак важно узнать о несчастье с человеком от его близких. Расскажите, пожалуйста, что произошло. Откуда вообще в вашем доме появилась гражданка Соединенных Штатов?

Опытный следователь уже понял, что сидящие за столом бабы — родственницы. Самой старшей по виду лет семьдесят, она энергична и самоуверенна. Следующая по возрастному признаку наверняка ее сестра, блондинка, очень полная, ей за пятьдесят, а если бы хоть немного постаралась, могла бы и за сорокалетнюю сойти. Третья, видимо, также сестра, в возрасте между сорока и пятьюдесятью, очень интересная женщина и несомненно умна, по лицу видно. Четвертая — девушка лет двадцати — относилась уже к следующему поколению. Она была явно расстроена и недавно плакала. Темные пышные волосы, видимо, обычно собранные в пышный пучок, рассыпались по плечам в беспорядке, что отнюдь не портило ее внешности. Очень красивая девушка. Да и остальные женщины по всей вероятности в молодости были красивы, они и сейчас еще ничего. Единственный представитель сильного пола, молодой человек среднего роста, худощавый, с приятным лицом, не отмеченным печатью гения, тем не менее производил впечатление добродушного и честного малого.

Вопрос с американской гражданкой прояснила старшая из женщин, жестом и строгим взглядом утихомирив уже раскрывших рты сестер. Да, они сестры, комиссар больше в этом не сомневался.

Рассказав о том, каким образом Ванда Паркер оказалась в их доме, Фелиция добавила:

— Так как пан из полиции, полагаю, имеет смысл показать вам письмо, полученное нами от поверенного Ванды. Где письмо Войцеховского? — Фелиция вопросительно глянула на сестер.

Те молчали. Отозвалась Доротка:

— Вчера ночью вы его держали в руках, тетя.

Глаза Фелиции гневно сверкнула.

— И что я с ним сделала?

Доротка тоже придерживалась мнения, что письмо Войцеховского очень неплохо предъявить полиции: это избавит их от лишних пояснений и явится свидетельством того, что они говорят правду. Ведь полиции нужна правда и только правда. Вот только куда тетка умудрилась его опять задевать? Последний раз она держала конверт с письмом в руках, когда они дозванивались до Нью-Йорка. Потом тетка выгнала ее из гостиной, а сама начала говорить с Войцеховским. И руки у нее были свободны, Доротка помнит, как Фелиция одной рукой взяла трубку, а другой придвинула аппарат. Никуда не выходила, от телефона не удалялась.

Сосредоточенно нахмурившись, Доротка подошла к маленькому столику у окна, на котором стоял телефонный аппарат, просмотрела лежавшие рядом бумаги, нагнулась к телефонным книгам, что стояли на полочке под столом, выпрямилась, огляделась и извлекла письмо Войцеховского из-за ближайшего цветочного горшка на подоконнике. Все так же молча подала конверт полицейскому.

— А, значит я его положила туда! — обрадовалась Фелиция. — Что значит положить на место!

Хорошо, что ты запомнила.

— Ну и... — выжидающе произнес полицейский, когда закончил чтение и получил очень важную информацию для размышлений.

Долго ждать ему не пришлось. Ответы посыпались градом.

— Ну и в самом деле — приехала, — с непонятной претензией подтвердила Меланья. — И постаралась максимально насладиться семейной обстановкой, вернее, атмосферой, так, кажется, она говорила. Только вот для нас это было несколько, я бы сказала, утомительно...

— Дубасила! — проникновенно информировал полицию Мартинек.

— Столько ей всего хотелось — голова шла кругом! — пожаловалась Фелиция. — И за все приходилось платить нам, хотя нотариус уверял, что она сама в состоянии...

— Так ведь вчера всем это доказала! — почему-то обиженно возразила Сильвия. — При всех, мы своими глазами увидели...

— Почему только нотариус? И вроде бы Антось тоже подтвердил — она богата? — язвительно допытывалась Меланья у старшей сестры, позабыв о присутствующем за столом полицейском. — Интересно, что о первом разговоре с Войцеховским я почему-то не слышала. Выходит, ты знала — есть что отмечать? Такой ужин отгрохали...

— Что же вы отмечали, уважаемые пани? — не упустил шанса полицейский.

Ответила ему Доротка. Фелиция с Меланьей целиком и полностью переключились друг на друга воодушевляемые редкими, но меткими комментариями Сильвии. В перепалке сестер то и дело упоминалась неизвестная пока полиции личность по имени Павел. Реплики источали столько яда, что казалось, насквозь прожигали пол. Бежан навострил уши и пытался не упустить ни словечка из того, что говорилось за столом, хотя делал вид, что слушает одну Доротку.

— Видите ли, — говорила Доротка, — вчера крестная бабушка посетила нотариальную контору, чтобы составить завещание, а потом вернулась с шампанским и велела отметить это событие.

— Ужин был — экстра-класс! — проникновенно информировал полицию Мартинек.

— И за столом она сказала, что мы все стали ее наследницами, — как-то печально и равнодушно продолжала Доротка, — но она была такая довольная, так радовалась, я даже подумала — не из-за того ли, что немного злоупотребила шампанским...

— А старушка хлопала бокал за бокалом! — уважительно подтвердил Мартинек.

— ..и показала нам драгоценности! — подключилась к ним Сильвия, предоставив сестер самим себе. — Вы бы видели! Доротке она подарила такое колье! Доротка, покажи пану!

— Да, она подарила мне колье, — без особого энтузиазма подтвердила Доротка, — и предупредила, что будет просить у меня иногда его надевать.

Но зачем мне такое колье, я-то куда его надену? Ну и мы отметили завещание...

— Торжественный ужин! — констатировал полицейский. — Гости были?

Поскольку Доротка замялась, за нее ответил словоохотливый Мартинек.

— Вот все эти, которых вы, пан полицейский, тут видите, и еще двое: Яцек, он шофер такси, неплохой парень, мы с ним подружились, и еще один.., как его... Павел.

Услышав с другой стороны стола имя любовника, Меланья оставила на минуту сестру в покое и сухо произнесла:

— Павел Дронжкевич, журналист. Мой коллега по работе А в чем дело?

— В бескорыстной любви, — захихикала Фелиция.

Тут даже Сильвия обрушилась на сестру:

— А Павел что — дух святой, чтобы еще пять лет назад предвидеть, что мы станем наследницами?

Кажется, Эдик Бежан начинал понимать, в каких отношениях находится эти женщины.

— А второй гость, — сказал он, — Яцек.., простите, я не расслышал фамилии...

— Волинский, — вздохнула Доротка. — Работает в радио-такси. Машина номер семьдесят.

— Не пять, а десять лет назад, — так же холодно внесла поправку Меланья. — О Вандзе тогда мы еще и не знали.

— Дороткин жених, — с готовностью информировала полицию Сильвия.

Вот тут Бежан от всего сердца пожалел, что не записывает застольную беседу. Никакой следователь и мечтать не смел бы о столь потрясающих предварительных показаниях. Если вскрытие обнаружит признаки насильственной смерти старушки, в его распоряжении окажется пропасть ценнейших сведений. Тут и мотивы как на ладони, и возможные преступники. И никто, за исключением девушки, не скорбит, даже не пытается изображать скорбь. Правда, они знали покойную с недавних пор, не успели привязаться и полюбить...

С другой же стороны, похоже, никто из них не пытается ничего утаивать от следствия. С обезоруживающей простотой и беззаботностью выкладывают перед следователем не только обвиняющие их же факты, но и даже обстоятельства, усугубляющие их возможную вину. Богатая старушка ни с того ни с сего скончалась без всяких видимых причин в окружении своих наследниц.

Неужели все эти бабы не представляют, что данное обстоятельство вызывает совершенно конкретные подозрения?

Поскольку застольная беседа неожиданно круто свернула в сторону — почтенные дамы перешли на личности и обратились к временам их детства, Эдик Бежан попытался добиться тишины, подняв руку с письмом и помахав ею.

— Давайте изложим все по порядку, — предложил полицейский. — Итак, несколько месяцев назад вы, уважаемые пани, узнали, что некая Ванда Паркер из Соединенных Штатов разыскивает вас...

— Не нас, а Крысю, вот ее мать, — поправила Сильвия, ткнув пальцем в Доротку. — А поскольку наша сестра Крыся умерла родами, то Ванда переключилась на Доротку...

— ..и даже назвала ее крестной внучкой, — добавила Меланья.

— Минутку, — перебил дотошный следователь. — Давайте в хронологическом порядке, — Итак, обо всем этом уважаемым дамам сообщил нотариус, полагаю, предварительно убедившись, что имеет дело именно с разыскиваемыми лицами?

— Если пан полицейский сомневается, так мы можем и семейные фотографии предъявить, — обиделась Сильвия. — И у Вандзи были фотографии, идут фрахтом, малой скоростью...

— Нет, нет, я нисколько не сомневаюсь! — поспешил заверить сестер Бежан. Итак, уважаемые дамы получили письмо с известием о прибытии пани Паркер. Ваша престарелая родственница прибыла в указанный срок?

— С двадцатиминутным опозданием, — автоматически уточнила Доротка.

— И поселилась у вас, хотя из письма следует, что ей был заказан номер в отеле «Форум».

— Так она сама решила, — с нескрываемой горечью пояснила Доротка. — Сказала — соскучилась по семейной обстановке.

— Понятно. Почувствовала себя у вас, как дома, и осталась. А что с квартирой, которую она собиралась купить? Были предприняты какие-то шаги?

Фелиция с Меланьей переглянулись.

— Честно говоря, — не знаем, — ответила Фелиция. — Вандзя сразу начала говорить, что, пожалуй, останется у нас, вот только надо наш дом немного достроить. Я себе не представляю, как можно это сделать, а у нас в самом деле тесновато. И Антось, то есть пан Войцеховский, предупредил меня по телефону, что все расходы...

— Ага, призналась, наконец! — прошипела Меланья.

— О чем он предупредил пани? — вынужден был напомнить о себе комиссар, поскольку Фелиция намертво замолчала.

— Ну, о том, что Вандзя сама пальцем не пошевелит, за нее все придется делать нам. Мы бы и сделали, проше пана, но у нас возникли некоторые проблемы.., так и быть скажу. Финансового порядка.

Полицейский чуть со стула не свалился. Господи, да сейчас эта баба ему прямо в глаза брякнет, что они убили старушенцию, чтобы покончить с проблемами финансового порядка. Или она ни в чем не повинна, как новорожденное дитя, или наглость ее не имеет границ. Ведь не может же быть настолько глупой, настолько ничего не соображающей...

А старшую сестру с жаром поддержала Сильвия.

— Представляете, она ни за что не хотела платить! Ну абсолютно ни за что! Ни за такси, ни за разносолы, которые пришлось для нее закупать.

Прямо что-то ужасное! Денежки наши так и текли рекой.

— А кто же платил, раз пани Ванда не желала?

— А мы все по очереди, — пояснила Меланья. — Начиная с нашей племянницы и кончая, кажется, мною. А может, Яцеком. Но за шампанское я ему деньги вернула.

Бежан опять ухватился за хронологию.

— Давайте по порядку. Итак, она поселилась у вас и что стала делать?

— Дубасить! — опять вежливо напомнил Мартинек, от всего сердца желая помочь своим благодетельницам.

— Как это? — не понял полицейский, — Каждый вечер колотила по полу! — обрадовался Мартинек возможности помочь полиции.

— И каждое утро! — добавила Сильвия.

— Да зачем же, Езус-Мария?

— А у нас, видите ли, не оказалось звонка, чтобы вызывать прислугу, — ядовито пояснила Фелиция. — До сих пор нам это было без надобности.

Вот она и тарабанила по полу крокетным деревянным молотком.

— Из Америки специально привезла?

— Нет, у нас разыскала, завалялся на шкафу, все о нем и забыли. А она сразу разыскала! И стуком вызывала прислугу, когда ей что-то требовалось.

Ведь она поселилась в комнате наверху, — Фелиция указала пальцем на потолок, — вот и приходилось мчаться наверх, чтобы узнать чего наша барыня пожелала. Давно не приходилось нам столько носиться по лестнице.

— Так ведь в основном Доротка носилась, — удивилась простодушная Сильвия.

— Когда была дома! А старалась пребывать в доме как можно меньше.

Опасаясь, что сестры опять перейдут на личности, полицейский поспешил вернуть застольную беседу в нужное русло.

— Если я правильно понял, ваша гостья успела все-таки побывать у нотариуса и оформить завещание. Вы знали об этом, уважаемые пани?

— Трудно было не знать, если она целых два Дня только о своем завещании и говорила.

— А что говорила?

— Что мы все ее наследницы. А главная — Доротка.

— И это правда?

— А вот этого мы как раз и не знаем. Но небось, нотариус вам и скажет.

— Если только Ванда и в самом деле побывала у него, — сухо заметила Меланья.

— Яцек говорил — была. Он ждал ее больше двух часов у ворот нотариальной конторы. Представляете, и все время работал счетчик!

— Похоже, какая-то машина подъехала, — сказал Мартинек, подходя к окну.

Отогнул занавеску, поглядел.

— Такси. Кажется, Яцек, Легок на помине. И еще большая машина, Беседа была приостановлена. Все бабы бросились к окнам. Доротку погнали открывать двери и ворота.

В дверях гостиной появился Яцек и коротко известил:

— Привез.

— Что ты на этот раз привез, сынок? — сладко пропела Фелиция.

— Фрахт пани Ванды. Разве она вам не сказала о своем поручении?

— О Езус-Мария! — простонала Меланья.

Удивленный ее реакцией, Яцек сначала глянул на нее, потом обратился к Фелиции:

— Понятно, пани Ванда забыла вас предупредить. А возможно, хотела сделать сюрприз. (Сюрприз и получился, насколько я понимаю, но видите ли, этого довольно много...

— А откуда ты взял этот фрахт? — все тем же сладким голосом продолжала интересоваться Фелиция. — И с чего это тебе втемяшилось в голову привозить его сюда?

Яцек удивился.

— Так ведь пани Ванда велела! Вчера дала мне квитанции и доверенность, заверенную в нотариальной конторе. Видно, сразу решила и это оформить, уж заодно. И велела привозить сюда. А куда же еще? И все оказалось заранее оплачено, хотя я на всякий случай прихватил с собой деньги. Она и в самом деле не сказала вам о том, что багаж уже пришел, и она поручила мне его доставить с таможни? Ну не обязательно вчера, я понимаю, вчера был званый вечер, не до того, но сегодня целый день прошел. А ее что, нет дома?

— Да, ее уже нет, — ответила Сильвия, опять садясь на место.

Вернулась Доротка, боком протиснулась мимо загораживающего вход в гостиную Яцека, тоже села за стол и с мрачной отрешенностью уставилась куда-то в угол. Фелиция, казалось, с трудом удерживалась от смеха, который ее просто душил. Меланья, напротив, сидела темнее тучи. Бежан с величайшим интересом наблюдал за столь разнообразной реакцией присутствующих на появление парня с грузом покойной и больше всего боялся, как бы самому не нарушить воцарившуюся в комнате необычную атмосферу.

Яцек был явно сбит с толку.

— Господи, что-то не так? Я плохо поступил?

Где пани Ванда, да пусть она сама вам все объяснит! Я думал.., я был уверен, она все согласовала с вами. Там у меня и грузчики, они не могут ждать, скажите, куда вещи вносить. Там есть и очень габаритный груз...

— Да куда хотят! — расхохоталась наконец Фелиция, теряя остатки самообладания. — Хоть себе заберут, хоть к печной трубе привяжут!..

— Хватит дурь нести! — прикрикнула на сестру Меланья. — Говори толком!

— Так ведь у нас все забито!

— Барахлом! Сколько раз тебе говорили — давно пора выбросить все на свалку!

— Свое выбрасывай!

— Среди моих вещей нет барахла.

— Да найдется же место, чего вы! — попыталась усмирить сестриц Сильвия. — Хотя бы в комнате Вандзи.

Воспользовавшись тем, что он уже не в центре внимания, Яцек придвинулся к Мартинеку и толкнул в бок.

— Ты, что тут происходит?

Тяжко вздохнув, Мартинек изобразил на лице глубочайшую скорбь.

— Плохи дела, старик. Пани Ванда сыграла в ящик, то есть, того.., я хотел сказать, окочу.., преставилась с божьей помощью и неизвестно отчего.

А этот мужик — полицейский, не какая-нибудь мелочь, а сам старший комиссар полиции, чтоб ему!

Да нет, ни под какую машину старушенция не угодила, тут на месте и окочу.., то есть отдала концы в собственной постели. И теперь придется бедолагу на куски порезать, чтобы знать, что и почему. Говорю тебе, тут такое!..

— Сдурела она, что ли, еще форпе.., фортепьяно с собой везти? — кипятилась Фелиция. — Хотела бы я знать, где вы его собираетесь ставить? Ну ставьте, ставьте, а потом все через него перелезать будем.

— Какое фортепьяно? — удивился Яцек.

— Сразу предупреждаю — за отправление груза обратно, равно как за его хранение я и копейки не заплачу! — холодно предупредила Меланья. — Так что ты сперва хорошенько подумай...

Бежан изо всех сил старался все услышать, осознать и запомнить.

Видя, что сестры опять сцепились, Сильвия проявила инициативу:

— Скажи им, парень, пусть все несут наверх, — обратилась она к ошарашенному Яцеку. — Потом сами распакуем и как-нибудь распихаем. Доротка, ну чего уселась? А ну пошевеливайся! И еще можно в кладовку, я вернусь в свою комнату, так что кладовка опять освободится.

До Доротки дошло, что кладовка станет свободна, возможно, она сумеет там как-нибудь поместиться? И наконец-то получит собственный уголок. Скорее, скорее, пока не завалили кладовку прибывшим фрахтом!

— В комнате все поместится! — пробормотала дна. — Тем более, если я тоже оттуда уберусь.., — ..и тоже в морг? — ехидно поинтересовалась Меланья.

— Только не в морг, только не в морг! — по привычке поправлять сестру тут же возразила Фелиция. — Вандзя лежит не в морге, а в прозекторской!

— Нет, в кладовку! — не поняв теткиного юмора, информировала Доротка. — Пошли, Яцек, займемся вещами.

И тут Эдик Бежан решил изменить тактику.

Хватит слушать и впитывать информацию. Раз уж ему так сказочно повезло и он оказался на месте... скажем пока, происшествия, надо воспользоваться счастливым случаем и осмотреть комнату покойной до того, как ее завалят багажом. Скорее, скорее, пока не переставили там все, мало ли, а вдруг пригодится ?

Он вскочил со стула, — Я бы подключился.., если пани позволят.., если не возражают.

И он вопросительно глянул на Фелицию, уже поняв, кто тут главный. Яцек тоже взглянул на нее. Фелиция только плечами пожала и махнула рукой — мол, поступайте, как знаете. Снизу доносился стук кованых каблуков истомившихся носильщиков. Яцек поспешил к ним.

— Давайте разгружать. Все наверх!

А наверху Бежан, деликатно отстранив Доротку, первым вошел в комнату, где скончалась гостья, и огляделся. Комната по форме напоминала букву «Г». Большая кровать, изголовьем приставленная к стене, постель смята. У кровати тумбочка. Столик у окна. В углу комнаты небольшая кушетка, при ней тоже столик. У стены большой шкаф, комод, над комодом красивое зеркало, рядом нечто вроде сервантика, забитого книгами, под окном тоже книжные полки. Рядом что-то большое, плоское прислонено к стене. Кресло. В углу свалены частично распакованные сумки. Полно бумаг, книг, журналов. На тумбочке и столиках множество мелких предметов. Термос, стаканы, чашка с блюдцем, косметика, ручное зеркальце...

Доротка сочла необходимым дать пояснения:

— Это была комната тетки Сильвии и моя, а потом мы ее уступили крестной бабуле. А когда жили здесь с теткой, я от нее отгораживалась ширмой, вон, сложена и прислонена к стенке, а спала на той кушетке и работала за столиком, а тетка рано укладывалась спать. Теперь я могла бы спать в чулане, на раскладушке, и если забрать отсюда столик.., я проверила, он в чулане поместится, тогда я там и работать смогу, а здесь освободится место для бабулиного фрахта. Но и без того на полу еще места много, правда? И на мою кушетку можно навалить, вот только прибрать здесь немного...

Бежан сам не заметил, как задал профессиональный вопрос:

— А что за одежда навалена на вашей кушетке?

— А это бабуля распаковала свои сумки, а в шкаф мы еще не успели повесить. Но я сейчас быстренько повешу, и сюда тоже можно будет много чего положить. А если кровать немного сдвинуть с середины комнаты, к стенке придвинуть, наверняка весь багаж поместится.

Девушка явно страстно мечтала завалить комнату вновь пришедшим багажом. С чего бы это?

— Но тогда вы тут никак не поместитесь вместе с вашей тетушкой.

— Вот именно! — горячо подхватила Доротка. — И мне разрешат поселиться в чулане! О Боже, я уже столько лет мечтаю об этом! Наконец-то свой угол в доме, пусть и крохотный, да я там буду одна!

А ведь меня, прошу пана, по всему дому гоняют с места на место, некуда мне вещи и бумаги сложить, все теряется, тетка Сильвия недавно записала кулинарные рецепты на обороте моей норвежской редактуры, тетка Фелиция и вовсе куда-то задевала свои испанские поговорки, ну да она все теряет и сама не помнит, куда сунет.,.

Тут на лестнице послышался топот и кряхтенье носильщиков. Спохватившись, Доротка на полуслове прервала свои жалобы, набросилась на кресло и откатила его в угол, лихорадочно принялась бросать в шкаф одежду с кушетки, перенесла на подоконник кипу какой-то макулатуры. Бежан включился в эту лихорадочную перестановку и даже сделал попытку в соответствии с пожеланиями девушки передвинуть кровать к стене, но та даже не шелохнулась, хотя комиссар был мужик крепкий. Приросла к полу, что ли? Комиссар огляделся, что бы тут такое еще потеснить, но в дверь уже протискивались Яцек с носильщиком, внося первый ящик.

Доротка оказалась права — ив самом деле, все отлично поместилось. Два деревянных ящика и шесть огромных коробок, аккуратно оклеенных разноцветными клейкими лентами. Правда, свободного места на полу, считай, совсем не осталось, пробираться по комнате приходилось по стеночке. фургон уехал, Доротка и Бежан вернулись в гостиную.

— Вот видишь, все прекрасно поместилось, — съехидничала Меланья, обратясь к старшей сестре, — ничего не пришлось привязывать к трубе на крыше.

Фелиция всегда оставляла последнее слово за собой.

— Вот только где они теперь будут спать?

Вошел Яцек. Отправив таможенников и вручив их бригадиру солидные чаевые из собственного кармана, он хотел все-таки понять, что же случилось с его престарелой клиенткой, столь скоропостижно скончавшейся. А сердце его щемила тревога за Доротку, хотя в этом он пока не отдавал себе отчета.

У Доротки же легче стало на душе — Яцек не уехал! — в чем она тоже пока не отдавала себе отчета.

Мартинек активно участвовал в переносе тяжестей: указывал, какие именно коробки кому нести, забегал на лестнице вперед и заботливо проверял, пройдут ли носильщики с их габаритным грузом и т.п. И теперь, наработавшись, парень с чистой совестью рассчитывал на сытный ужин, И не ошибся в своих ожиданиях. Сильвия спохватилась — ведь пропадет же наготовленная еда. Она бросилась в кухню, крикнув, чтобы никто не уходил из столовой.

Бежан взглянул на часы, автоматически сравнил их показания со стенными, никакой разницы не обнаружил, подумал о жене на дежурстве и не знал, на что решиться. Если бы в этом доме произошло убийство, он бы не сомневался — надо торчать здесь до упора, наблюдать, слушать, присматриваться к людям, отмечая малейшие детали взаимоотношений. В данном же случае забежал сюда просто по дороге, так, на всякий случай, не зная еще результатов экспертизы. И застрял надолго. Неприятно беспокоила какая-то необычная атмосфера, царящая в этом доме. Нетипичная какая-то, нет, наверняка не преступная, это он своим полицейским нюхом понял сразу, но вот.., никакого сожаления о только что скончавшейся родственнице. Ладно, пускай не родственнице, но близком человеке, и вот такое ощущение, что о ней все эти люди просто забыли, хотя из-за нее весь сыр-бор загорелся.

На него никто не обращал внимания, никто не обхаживал, всем явно было на полицию наплевать!

Нет на свете такого преступника, которому было бы наплевать на полицию, которого бы она так совершенно не волновала. А тут... И было еще одно обстоятельство. Бежан не мог отделаться от ощущения — он о чем-то забыл. О чем-то очень важном, чего-то не сделал, или проглядел, или не успел проверить. Как ни старался припомнить — не получалось.

Бежан уже открыл рот, чтобы попрощаться, — не хватало еще оставаться нахально на ужин! — как раздался голос Мартинека. Парня так вдохновила перспектива сытно поесть, что он по собственной инициативе проявил трудовой энтузиазм.

— А не надо ли распаковать вещички? — спросил Мартинек. — Чего им запакованными лежать.

А я мог бы.., хоть завтра...

— Завтра! — проворчала Фелиция. — А мойка так и останется незаконченной?

— Нельзя мойкой заниматься в воскресенье, — солидно, как знающий себе цену мастер, возразил Мартинек. — Вдруг понадобится чего прикупить? А ящики распаковывать и в выходные можно.

— Тогда я бы смогла свой столик вытащить из комнаты, — размечталась Доротка. — А сейчас он из-за горы ящиков не пролезет...

Бежан закрыл рот и решил остаться.

— А вот я так не уверена, что мы имеем право распаковывать Вандины вещи, — заявила вдруг Меланья. — Пока еще нам никто официально не объявил последнюю волю усопшей, — ехидно прибавила она. — Кто знает, вдруг Вандзя демонстрировала нам лишь часть своих драгоценностей, а остальные отправила малой скоростью?

У вошедшей с хлебом и приборами Сильвии ножи и вилки с бряканьем рассыпались по полу, у остальных тоже от столь блестящей перспективы перехватило дыхание. В одной лишь Фелиции верх взяла застарелая привычка поступать наперекор Меланье.

— Плевать я хотела на драгоценности! — крикнула она. — Не позволю, чтобы мой дом превратился в таможню! Впрочем, пусть распаковывает Доротка, она ведь законная наследница.

— Ну, не скажи, пока неизвестно...

— А ты вот лучше скажи, куда подевались вчерашние драгоценности? Куда она могла их запрятать? В этом доме все теряется!

— Теряется лишь то, что к тебе в руки попадает!

— Идиотка! Надо было вчера подглядеть! Доротка!..

— Нет, проше тети, я не подсматривала, извините.

— По крайней мере, хоть колье осталось, поскольку принцесса получила его в подарок и сама спрятала. Доротка!..

— Доротка!!! — одновременно донесся из кухни призыв Сильвии, Уже несколько минут Эдик Бежан, навостривший свои полицейские уши при слове «драгоценности», безуспешно пытался задать вопрос. Над столом гремела и бушевала перепалка, которую обе сестры вели с блеском и наслаждением. Полицейский благоразумно отказался от мысли вмешиваться, решив слушать. И еще чисто по-человечески пожалел Доротку. Как она терпит все это? На ее месте он бы давно сбежал из дому. Понятным стало стремление девушки заполучить для себя хотя бы чуланчик.

Доротка встала и направилась в кухню. Проходя мимо Фелиции, бросила:

— На буфете, в вазочке.

— Мартинек! — распорядилась Фелиция.

Реакция Мартинека была хоть и не молниеносной, но в принципе правильной. Не торопясь поднялся, не торопясь подошел к старинному буфету, не торопясь принялся осматривать наваленные на его верхней крышке предметы. Под определение «вазочка» здесь подходили лишь высокая, узкая и прозрачная ваза и низкий пузатый кувшин с отбитым горлышком. Однако обстоятельный молодой человек не пропустил ничего: ни шляпной коробки, ни цветочного горшка с цветком, ни подсвечника на три свечи, ни маленького глобуса на высокой подставке, ни декоративной резной штучки, невесть что изображавшего болгарского сувенира, ни проволочного скелета абажура. Сжав зубы, Бежан молча переждал все!

Наконец Мартинек снял с буфета пузатый кувшин, заглянул в него и опрокинул перед Фелицией вверх дном. И сразу на столе засверкало и заискрилось. Бежан с трудом сдержал восхищенный возглас.

— Надо же, не свистнули! — скривилась Меланья. — И удивительное дело, не затерялось.

— Возможно, — отозвалась Фелиция с сомнением, в данном случае явно неуместным. — А где же остальное? Я не очень разбираюсь в наследствах, но возможно, нам велят все собрать в одном месте...

— Ах, бедняжка, она не разбирается!

— Да, не разбираюсь. Где остальное?

Бежану удалось наконец спросить:

— Если я правильно понял, эту вещь панна Дорота получила в подарок от покойной пани Паркер?

Меланья с готовностью переключилась на гостя:

— Да, вчера вечером. В присутствии многочисленных свидетелей.

— И вчера таких драгоценностей была прорва! — горячо подтвердил Мартинек, вроде бы непосредственно к драгоценностям не причастный. — Пани Ванда показывала нам. Блеск! Экстра-класс! И она уверяла — настоящие.

— А где остальные? — заладила свое Фелиция.

Меланья не упустила возможности вцепиться в сестрицу.

— Что ты твердишь «где остальное, где остальное»? Откуда нам, черт возьми, знать, где остальное? Может, если хорошо попросишь, Вандзя тебе с того света и ответит.

Тут в столовую вплыла Сильвия с кастрюлей сосисок в укропном соусе, за ней Доротка с чаем и фруктовым рулетом.

Эдик Бежан плотно поужинал, внимательно проследил за тем, как невероятной ценности бриллиантовое колье опять запрятали в треснувший старый кувшин и поставили на верх буфета, после чего распрощался и покинул этот необыкновенный дом.

Вернувшуюся с дежурства жену порадовало сообщение, что муж не голоден, — очень уж она уставала в своей больнице. Супруги посидели немного перед телевизором и рано легли. Комиссар не мог заснуть, мешало неприятное ощущение — что-то он забыл сделать, но как ни старался, так и не вспомнил.

Яцек пересидел всех и добился своего: удалось перекинуться парой слов с Дороткой, незаметно забравшись в машину.

* * *

Без четверти двенадцать в понедельник Бежан уже мог ознакомиться с полученным от патологоанатома документом. Он на всякий случай позвонил коллеге.

— Хотел бы окончательно уточнить, — извинился он. — В переводе на человеческий язык ее стукнули неким тупым предметом по правому виску, что могло лишить ее сознания.., могло, но не обязательно лишило...

— Я и не сомневался, что ты позвонишь, — перебил комиссара доктор, знакомство с которым уже насчитывало добрый десяток лет. — Женщине было восемьдесят восемь лет. Когда достигнешь такого возраста поймешь, что для твоего здоровья вредно, если даже помашут перед носом тряпкой. Но все равно от этого не помрешь. А она померла. Организм у нее был на редкость здоровый. Одно лишь исключение: в начальной стадии рак матки, она бы продержалась максимум два года, разве что удачная операция...

— Но ведь не от того же...

— Я тебе написал ясно: убить ее удар не мог. Яд выбей из своей дурацкой башки, содержимому желудка старушки любой из нас мог бы позавидовать.

Отличные деликатесы, обильно политые отличным же вином. Помолчи, и без того знаю, о чем спросишь. Так вот, другой возможности, как удушение подушкой, я не вижу. А говорю тебе об этом по дружески, в частном порядке, исходя из личного многолетнего опыта. Воздух в легких сохранился, но столько, что мне, скажем, не хватило бы. Тебе тоже.

Полагаю, и ей.

Бежан помолчал, переваривая услышанное.

— Значит, если бы я решил утверждать, что некто ее тюкнул., оглушил, а затем воспользовавшись потерей сознания подержал, сколько требуется, подушку, ты бы не стал возражать? — уточнил осторожный комиссар.

— Не стал бы.

— И другой возможности не видишь?

— Я не нашел. Конкретной причины летального исхода не обнаружено. Года через два — пожалуйста, но тогда уж никто бы не назвал смерть старушки скоропостижной.

— И мотивы имеются. Холера!

— Примите и прочее, — закончил разговор медик и положил трубку.

Несколько минут Бежан просидел, обдумывая услышанное. Недостатка в делах у него не было, но это казалось ему ни на что не похожим. С некоторым трудом удержав себя от поспешных выводов, которые принялся было делать, Бежан начал со звонка нотариусу.

Нотариус проявил профессиональную выдержку и ангельское терпение, третий раз за день отвечая на один и тот вопрос. Впрочем, с полицией нотариус всегда был предельно вежлив и откровенен, и не только потому что перед полицией был чист, аки младенец, просто «это предписывалось правилами.

— Пан старший комиссар, известно, о мертвых не принято говорить плохо, но честно признаюсь — это была не старушка, а просто чудовище, — изливался нотариус спустя час, когда комиссар пригласил его для дачи официальных показаний. — В документах вы, разумеется, не найдете всех подробностей, что я вам сообщал, сам проследил, чтобы лишнее не фиксировать, нет в этом необходимости, но поскольку вам придется вести расследование, считаю долгом поставить полицию в известность, либо я лично против убийств, даже если.., ну да Бог с ней. Да, она действительно оформила завещание по всем правилам, половину всего состояния оставив своей, как она выражается, крестной внучке, и это вполне законно, тем более что никаких родственников у покойной не имеется.

Оставшуюся половину состояния пани Паркер оставила сестрам своей крестной дочери, однако эта часть наследия оговорена особыми завещательными распоряжениями для третьих лиц. Завещательница оставила по сто тысяч долларов, а иначе она считать не умела, только такими крупными суммами, и мне пришлось подчиниться ее воле, итак по сто тысяч долларов она завещала двум женихам Дороты Павляковской, некому Мартину Янчаку и некому Яцеку Волинскому, обязав одного из них непременно жениться на ее крестной внучке. Ну не идиотизм ли, я вас спрашиваю, пан комиссар, извините, пан старший комиссар? Ведь не бывает же двух женихов одновременно и к тому же друзей-приятелей, но пани Паркер утверждала — ей лучше знать и не слушала моих возражений. Вы не представляете какого труда стоило мне убедить свою клиентку отказаться от особого параграфа в завещании о том, что один из женихов должен непременно на Дороте жениться! Ну не идиотизм ли?

Ведь панна Дорота — молодая девушка, может, она вовсе не хочет, выходить замуж ни за одного из этих молодых людей, да и были у меня основания сомневаться в правильности суждений моей клиентки. Два битых часа заняла у меня процедура оформления завещания пани Паркер, и все эти два часа клиентка не умолкала ни на минуту, так что я чувствовал себя совсем оглушенным, и уже не знал, как скорее отделаться от клиентки. А ведь когда мне звонили о ее приезде из США, я уже тогда понял — видимо, нелегкий характер у человека.

Ведь знающий пани Ванду со времени ее молодости американский поверенный пан Войцеховский неспроста запретил мне называть ей номер его телефона, признавшись, что из-за этой особы чуть было не развелся с женой, нет, не из эротических и даже меркантильных соображений, просто из-за того, что клиентка вцепилась в него мертвой хваткой и совершенно замучила бесконечными поручениями, с утра до вечера, изо дня в день, из года в год. Бедняга был счастлив, когда та решила вернуться на свою историческую родину. Она из тех, которые нуждаются в куче прислуги — горничных, секретарях, курьерах и прочих, причем ей в голову не приходит, что за услуги людям надо платить, ведь это так утомительно — иметь дело с живыми деньгами. Кошмарная старушка! На вид добрая и ласковая, даже заботливая и бескорыстная, на деле же эгоистичная беспредельно, говорю вам — сущая гарпия! Извините, я излишне разговорился, но уж очень она меня завела, до сих пор не успокоюсь.

— И выходит, ее наследниками официально оформлены перечисленные вами лица? Я правильно понял?

— Совершенно правильно, пан старший комиссар.

— И вы не предвидите каких-либо осложнений с получением наследства?

— Абсолютно никаких. Сорок миллионов долларов, оформленных должным образом, помещенным в акциях. Актуальные денежные поступления перечисляются на банковский счет, тоже оформленный должным образом. Поделены между наследниками по состоянию на момент смерти завещательницы. С гордостью могу заверить — оформлено на высшем уровне! Так что если возникнут какие препятствия, то лишь с вашей стороны, пан старший комиссар.

Бежан тяжко вздохнул, — Да, с моей стороны возникнут. Смерть наступила неожиданно и, тоже честно признаюсь, носила насильственный характер. Короче, речь идет об убийстве.

Трепетный нотариус был потрясен так, что чуть сам не отдал Богу душу. Прошло немало времени, прежде чем он произнес все еще дрожащим голосом:

— Тогда, боюсь, я оказался излишне болтлив..

— Нет, нет, отнюдь не излишне. Мне придется вести расследование, и чем я больше буду знать, тем скорее выяснится правда. Какие у покойной были еще контакты и встречи? Кроме вас и родных?

— Это мне неизвестно. Может, имеет смысл опять связаться с паном Войцеховским в Нью-Йорке? Тем более, что пани Ванда ведь американская» гражданка, возможно, придется вам снять с него официальные показания? Не исключено, что кроме меня пан Войцеховский еще с кем-то связывался.

— Вы имеете в виду розыск Дороты Павляковской?

— До этого ее матери, Кристины Вуйчицкой.

Фамилии у них разные, у матери девичья, а Дорота взяла отцовскую фамилию, хотя ее родители официально в браке не состояли. Насколько мне известно, поиски тянулись несколько лет, сначала Войцеховский пытался найти Кристину через своих знакомых, потом подключил частное детективное агентство, а меня разыскали через адвокатскую фирму «Braun and Matschek» просто-напросто Браун и Мачек, поляк, наверное поэтому пани Паркер и выбрала данную фирму, она ведь только по-польски и говорит, простите, говорила. И вот еще вспомнилось, только сейчас вспомнил, ну да раньше меня об этом не спрашивали. Мне трижды звонили, интересовались, не приехала ли уже пани Паркер, какая-то женщина, сказала, давнишняя приятельница пани Ванды, даже фамилию сообщила, да я тут же позабыл, не придал значения. В третий раз я сказал — да, пани Паркер приехала, и мы даже условились с ней о встрече в моей конторе...

Эдик Бежан все еще воздерживался от поспешных выводов, хотя некоторые просто нахально лезли в голову. Надо будет обстоятельно переговорить с нью-йоркским Войцеховским, пока же еще раз пообщаться с подозрительной семейкой. Он уже вспомнил, что именно забыл уточнить в прошлый раз. Да и как не вспомнить, если в протоколе вскрытия черным по белому написано — старушку стукнули по голове тупым тяжелым предметом. Куда же подевался проклятый крокетный молоток, о котором ему все уши прожужжали? Что-то он там никакого молотка не приметил...

* * *

А за два дня до описываемых событий, в пятницу вечером, некая Ханя Выстшик, надомная уборщица, делилась с хозяйкой квартиры своими проблемами:

— Уж я так вам благодарна, пани Вероника, так благодарна, что вы мне этого адвоката посоветовали, то есть нотариуса, хороший нотариус, мне в его конторе все сказали. И если он правильную бумагу напишет, мое дело мигом решат, так что получу я свой клочок земли. И знаете что, проше пани, вот ведь везет некоторым, там аккурат одна старушка была, оформляла завещание, в другой комнате, да так уж кричала, так на все помещение разорялась, все слышали, ну и я тоже, все своим наследникам записала, как есть все, и теперь никто не придерется, все честь-честью оформила, не то что моя дура тетка, теперь вот сколько сил и денежек потратишь, пока свое кровное получишь, уж такая дуреха, да будет ей земля пухом... А уж эта старушка аж с самой Америки приехала и столько отстегнула своей родне, даже язык не поворачивается назвать, а что удивительно, если она американка, американцы все миллионеры...

— Американская миллионерша? — переспросила пани Вероника. — Была и у нас в родне одна такая, может, она и есть. Приехала, говорите?

— Приехала. Ванда Паркер ее зовут.

— А, нет, это не наша родня. И что же?

Ханя Выстшик так была разобижена на свою глупую усопшую тетку, не составившую нормального завещания, что все дела о завещаниях ее живо интересовали, особенно некой Ванды Паркер, проявившей столь похвальную заботу о наследниках.

— Ну и она, Ванда Паркер, какие-то свои бешеные миллионы так поделила, чтобы никого не обидеть, а половину заставила приписать своей крестной внученьке. Говорю же, проше пани, слушала и горючими слезами заливалась, есть ведь такие порядочные родственники, не то, что моя тетка. И не спиши эта миллионерша правильного завещания, шиш бы ее крестная внученька получила, уж вы извините, но вышло бы точь-в-точь, как со мной. Мало что человек обещал, все должно быть на бумаге у адвоката прописано, тогда никто не придерется. Мне даже потом, проше пани, ни о чем не пришлось своего адвоката, выспрашивать, я пока эту американку слушала, так сама по себе всему научилась, такие уж они американцы башковитые. И по гроб жизни буду признательна пани за то, что пани меня аккурат к этому адвокату направила, правильно пани посоветовала. Но сдается мне, одну глупость эта башковитая американка все-таки отколола. Все свое движущееся имущество она...

— Движимое! — автоматически поправила свою домработницу пани Вероника.

— Правильно, они так и говорили — движимое, что значит пани женщина ученая, так вот свое движимое имущество, я так поняла — личные вещи она не стала записывать в завещание, пусть, кричит, они сами между собой поделят, это ведь одна семья, кричит, не подерутся чать. А я скажу — непременно подерутся, как это можно не подраться и по.., полюбовно поделить, когда там такие брильянты и прочие драгоценности? Нешто такое возможно? Хотя, может, как миллионы цапнут, на камешки и не позарятся? Там ведь такие миллионы, такие миллионы, сказать страшно...

— Ну, бывает, драгоценности и миллионы перетянут, — заметила хозяйка. — Все зависит от того, что за драгоценности.

— А этого я не слышала, — с искренним сожалением призналась пани Ханя. — Мне и самой было интересно, уж я так прислушивалась, но тут меня вызвал в свой кабинет мой адвокат, что мне его пани посоветовала, и пришлось прямо разрываться. И о своем деле говорить, и про те миллионы хотелось дослушать, а у американской старушки адвокат все ж таки похуже моего будет, спасибо пани, так он не давал той подробно обо всем рассказать, все велел к завещанию возвращаться, ну и я одно поняла твердо — ее крестная внученька.., хотя, скажите на милость, кто слышал о каких-то крестных внучках? Выдумают же иностранцы! Так вот, ее крестная внученька получит большую половину, и это, почитай, уже у внученьки в кармане, никто не оттяпает...

Пани Вероника, секретарша проектного бюро, в каменном спокойствии выслушала взволнованную речь чрезвычайно разговорчивой Хани Выстшик о какой-то неизвестной американской миллионерше и ее миллионах, к ней, Веронике, никакого отношения не имеющих...

* * *

— Так куда же она, черт побери, подевалась? — допытывалась разъяренная Фелиция. — Кому она могла понадобиться? Или мешала кому? Да признавайтесь же!

Стоявшие полукругом Сильвия, Меланья и Мартинек молчали. Им и самим хотелось знать, куда могла подеваться грубо сработанная деревянная лестница, обычно прислоненная к торцовой стене дома. Ведь не иголка же, довольно крупный предмет — и с концами. Исчезла как мираж в пустыне, Ги даже следов не осталось. Следы смыл ночной дождь.

Дождь лил все воскресенье, как зарядил в полдень, так до ночи и лил. Льющаяся с крыши вода успела вырыть порядочную канаву под домом. Водосточная труба не действовала, и все знали почему.

Какая-то птичка еще весной свила в ней себе гнездышко. Птичка, похоже, была не маленькая. Гнезд не ликвидировали в зародыше, сначала из-за яичек, потом из-за птенчиков, а потом о нем все забыла Вспоминали лишь во время очередного дождя, когда карабкаться на крышу по приставной лестнице представлялось невозможным, ибо почему-то никогда не оказывалось в подходящий момент под рукой ни До» ротки, ни даже Мартинека, а немолодым женщинам ликвидировать пробку под проливным дождем — это, знаете ли... Но на сей раз Фелиция решительно взялась за дело и уже утром в понедельник поручила Мартинеку во что бы то ни было проткнуть трубу. И вот нате вам, исчезла лестница!

Никто из присутствующих не признавался, что пользовался лестницей. Более того, Меланья тут же намекнула, что пользовалась ею сама Фелиция, которая по склеротичности затащила ее потом в несусветное место и, естественно, забыла куда именно. Фелиция разъярилась еще сильнее и распорядилась немедленно обыскать весь садик.

Присутствующие не успели и шагу ступить, как в садике появилась Доротка, а за ней следовал комиссар Бежан. Им не пришлось ни звонить, ни стучать, ибо калитка была распахнута настежь.

— Это ты брала лестницу? — набросилась Фелиция на племянницу. — Когда я тебя научу класть вещи на свои места?

— Не брала я лестницы! — решительно отмежевалась Доротка. — Не прикасалась я к ней с той поры, когда ты заперла тетю Сильвию в подвале, и замок захлопнулся. Понятия не имею, где она.

— Не имеешь, так ищи! Шевелись! Вряд, ли она самостоятельно отправилась на прогулку.

Доротка растерянно огляделась, Мартинек не торопясь двинулся куда-то в неопределенном направлении. Садик у дома был совсем маленьким, но так густо зарос кустами и прочими растениями, что под их пожухлой листвой могли незаметно покоиться и десять лестниц. Взяв в руку мокрую палку, Меланья принялась без энтузиазма раскапывать слежавшуюся кучу листьев и веток. Сильвия, подумав, последовала его примеру.

До Фелиции дошло, что появился Бежан, и она восприняла его как специально ниспосланную небесами полицейскую помощь.

— О, хорошо, что пан появился! Кто-то украл нашу лестницу. Займитесь этим.

Бежан прибыл для того, чтобы заняться другим делом, но очень скоро понял — лестницы ему не перебороть. Пришлось выслушать несколько хаотичный рассказ о птичке и ее гнездышке, убедиться собственными глазами, какие разрушения производит дождевая вода и прийти к выводу о необходимости прочистить водосточную трубу. Правда, по его мнению, это следовало сделать бы сверху, со стороны крыши.

Учитывая небольшие размеры садика, отсутствие в нем лестницы удалось установить довольно скоро. Фелицию уже трясло. К счастью, пропажу отыскала Меланья. Ей надоело рыться в мокрой земле и она отправилась домой, обойдя дом с другой стороны, где было не так мокро. На лестницу напоролась, больно ударившись голенью.

— Слепая команда! — крикнула она Фелиции. — Зачем искать по всему саду, если она тут лежит?

Тащите, если надо.

И растирая лодыжку, отправилась домой. Тащить лестницу взялась мужская часть присутствующих с эфемерной помощью Доротки.

Фелиция неотступно следовала за лестницей, ворча:

— Интересно, кто же ее сюда положил? Не я, это уж точно. Еще три дня назад лежала на месте, помню, я еще споткнулась об нее, кому же это понадобилось...

— Заткнись! — прикрикнула на сестру Меланья. — Неважно, кто положил, во всяком случае, поступил умно, здесь ни куч хвороста, ни досок А до верхнего края водосточной трубы она все равно не дотянется, и слетит твой Мартинек как пить дать.

Нужно с крыши подлезть...

— Не с крыши, а тогда лучше с балкона. До балкона лестницы хватает. А потом ее на балконе поставить...

— И что? В карниз упрется. Тогда уж Мартинек точно слетит...

— Пусть делает что хочет, а трубу прочистит! С меня достаточно этого потопа, того и гляди до самого фундамента пробьется вода.

Длинная, четырехметровая лестница оказалась удивительно легкой. В этом убедился Бежан, который в конце концов нес ее один, и, последовав указаниям Фелиции, приставил ее к стене у балкона. Мартинек взобрался по ней. В самом деле, до водосточной трубы оставалось совсем немного, но до гнездышка не меньше метра по горизонтали. Можно было переставить лестницу, но тогда мешал выступающий карниз.

Проклятое гнездышко оставалось недоступным.

— Я же говорила — надо вызвать пожарных, — сказала Сильвия.

— Я же говорила — надо подобраться с крыши, — сказала Меланья.

— А Мартинека за ногу к трубе привязать? — огрызнулась Фелиция. — Втащи лестницу на балкон! — приказала она парню.

— Так ведь все равно до слива не дотянуться! — возразила Доротка. — А в нем еще и покопаться надо.

Бежан снизу наблюдал за спектаклем. Вот интересно, когда же хоть одна из эти баб сообразит — своими силами им не справиться, тем более, что упомянутое гнездышко наверняка уже давно проскочило внутрь сливной трубы и ее надо прочистить как следует, а это под силу лишь специалистам-кровельщикам. Теперь не проблема вызвать двух ловких парней с соответствующими инструментами. А этот их Мартинек ни ловкостью, ни сообразительностью явно не отличался.

— А в какую комнату выходит балкон? — вдруг спросил полицейский. — Что-то я его не заметил, когда осматривал внутренние помещения.

— Он выходит в верхний холл, — ответила стоящая с задранной головой Доротка. — Вы не заметили, потому что частично закрывает его шкаф. А он наверняка свалится с трубы и убьется насмерть...

— Мартинек, а ну слезай! — крикнула снизу Меланья. — Не слушай эту идиотку, мою сестру.

Да не так, не так, зачем же по лестнице, раз ты уже на балконе? Через дом пройди!

Уже занесший ногу через перила Мартинек послушно опустил ее, послушался умного совета, толкнул балконную дверь, оказавшуюся незапертой и исчез из виду.

Фелиция в ярости напустилась на Меланью.

— Раскомандовалась, дубина! А теперь что же, так все и останется? Зима идет, вода замерзнет в трубе и все обрушится!

— От дубины слышу! Пусть уж лучше водосток обрушится, чем этот придурок. Надо вызвать кровельщиков.

«Наконец-то слышу умное слово», — подумал Бежан.

— А платить ты будешь? Они ведь задарма работать не станут!

— И заплачу! Хотя нет, с чего это я стану платить? Ты оплачиваешь все расходы по дому, ты и плати. И хватит нести чепуху. Ты вечно остатки ума теряешь, когда приходится платить. Вот и в тот раз, когда ты заперла Сильвию в подвале и захлопнула входную дверь. Сколько тогда было крика из-за выбитого стекла, а я до сих пор не понимаю, на кой Доротке понадобилось его выбивать, если балконная дверь сроду не запирается...

— Так ведь все думали — она заперта! — примирительно заметила Доротка. — А меня торопили, я и проверять не стала...

— Тебя поторопишь, как же? И где я возьму этого.., как его.., кровельщика?

— Да с любой стройки, вон их сколько вокруг, а мужики всегда охотно заработают на бутылку.

— Доротка! Найди такого специалиста по крыше или водосточным трубам! Мартинек, отнеси лестницу туда, где всегда лежит. На место! И поступайте как знаете, а я пойду чайку выпью.

Присоединившийся к собравшимся Мартинек поволок лестницу на место, а Бежан последовал вслед за хозяйкой, хотя его не приглашали, одновременно подумав, что Меланья права: проще было прислонить лестницу к дому с другой стороны, а не тащить ее через кучи досок и хвороста «на место».

И еще подумал: если бы он смог вот так спокойно послушать перебранку всех этих баб, без официальных допросов узнал бы все, что его интересует.

— Сейчас приготовлю яичные крокетики! — радостно делилась планами Сильвия, потрясая букетиком какой-то грязноватой зелени в руке и входя в дом вслед за Фелицией и Бежаном. — Глядите, сколько укропчика удалось собрать. Еще сохранился! Самосейка, успел до зимы вырасти. И петрушки немного.

— Сначала чай приготовь! — распорядилась Фелиция и наконец обратила внимание на полицейского комиссара. — Вы тут по служебной надобности? Вам это не помешает напиться чаю?

— Нет, но... — замялся Бежан.

Его не слушали.

— Тогда нечего переться в кухню! — заявила Сельвия. — Слишком нас много для кухни, все не поместимся. Отправляйтесь в гостиную.

— Правильно! — поддержала Сильвию Меланья, появляясь в дверях гостиной. — А кроме водосточной трубы у нас какой-то обед на сегодня предусмотрен?

— Обед еще со вчерашнего дня остался, — ответила из кухни Сильвия, осторожно складывая яйца в кастрюльку с водой. — Только разогреть, А чай наверняка все захотят...

Следственный метод старшего комиссара полиции Эдика Бежана заключался в установлении с преступниками дружеских, доверительных отношений. И до сих пор такой метод себя полностью оправдывал. Тем более что Бежан понимал: мир состоит не из одних убийц, мошенников и прочих злоумышленников, в мире найдется и парочка честных людей. Как правило, эти честные люди питали к старшему комиссару полиции чувства добрые и по мере возможности помогали в его нелегком труде.

По этой причине своих подозреваемых комиссар никогда не воспринимал в штыки и не считал с ходу врагами.

В данном случае он сел за стол со сплошными подозреваемыми.

— Для начала разрешите сообщить вам новость, — грустно произнес полицейский. — Я уже располагаю данными вскрытия, и из них следует — пани Паркер скончалась не самостоятельно, ей кто-то помог. И, увы, именно мне предстоит выяснить, кто.

— Это как же понимать — помог? — изумилась Фелиция. — Каким образом? По ней ничего такого нельзя было заметить.

— Ну, как же! — подхватила оживившись Меланья. — Я тебе сразу говорила — какая-то она синеватая.

— Ее отравили! — с непонятным пылом вскричал Мартинек, и немедленно глаза всех присутствующих обратились на Сильвию.

— Ну вы чего, вы чего! — возмутилась Сильвия, спокойно пододвигая к себе сахарницу. — Тем, что я готовлю, еще никто никогда не отравился. Хотя, честно признаюсь, еще немного — и я бы отравила-таки милую Вандзю, да под рукой ничего подходящего не оказалось. Уж очень она меня допекла. Дай, думаю, нажарю пончиков, а в начинку.., ну да это я только подумала, сделать ничего не успела, а потом раздумала, так что нечего пялиться!

Доротка глядела на комиссара полиции огромными, как блюдца, голубыми глазами, исполненными ужаса.

— Вы не шутите, пан комиссар? Ее и в самом деле убили? Боже, Боже, как такое возможно! А что ей сделали? Как ее убили?

— Прежде, чем я отвечу на этот вопрос, хотел бы взглянуть на крокетный молоток, которым, по вашим словам, она барабанила по полу. Где он?

— Езус-Мария, у меня! — с тревогой вскричала Меланья. — Фелиция наконец забрала его у нее, а я поставила в угол за книжную стенку. Думаю, там он и стоит. Хотите?..

И она приподнялась со стула. Бежан вскочил, опережая ее.

— Разрешите мне пойти с вами.

— Меланья тут же опять шлепнулась на стул.

— Если хотите, можете и без меня пойти. Никаких секретов в моей комнате нет. Можете сразу и обыск произвести, не стесняйтесь, только, пожалуйста, не разбрасывайте бумаг...

— Какой обыск, что вы! Пошли вместе.

Крокетный молоток и в самом деле оказался в углу за стеллажом с книгами. Чтобы не усложнять работу экспертов, Бежан взял его осторожненько двумя пальцами у самого молотка и внимательно осмотрел. Показалось, увидел волосинку, но проверять не стал и попросил у Меланьи целлофановый пакет, очень рассчитывая на микроследы.

Меланья не раздумывая опорожнила лежавший на столе целлофановый пакет, вытряхнув закупленную в писчебумажном магазине клейкую ленту.

Засунув в целлофан предполагаемое орудие убийства. Бежан спустился с ним в столовую, стараясь по дороге не задевать за стены длинной ручкой молотка.

В столовой он застал окончание разговора.

.., я ни в коем случае, — энергично ораторствовала Фелиция. — Самая подозреваемая из нас Доротка. Признавайся, это ты убила Вандзю?

— Нет! — мрачно отрицала Доротка. — Хотя временами и хотелось, — А если это сделал тот, кому вовсе не хотелось? — высказала видимо свежую мысль Сильвия.

— Лично мне с таким человеком еще не довелось встретиться, — ответил ей садясь комиссар. — Вот разве что пан...

И он выжидающе взглянул на Мартинека.

Мартинек вроде бы смешался.

— Я бы предпочел, чтобы это сделал кто-нибудь другой, — не очень уверенно ответил он. — Хотя, в общих чертах, я тоже...

— Яцек! — вдруг оживилась Доротка. — Думаю, ему не хотелось убивать пани Ванду. Сколько раз мне говорил — какая у меня замечательная крестная бабуля, как ему интересно с ней работать. И у него не было причины ее убивать.

— А он знал, какое оставлено завещание?

— В той же степени, что и мы все. Ведь он сидел за этим столом, когда бабуля рассказывала нам всем об оформлении завещания.

Вот интересно, подумал Бежан, знает ли кто из присутствующих о суммах по сто тысяч долларов, завещанных женихам Доротки? Если не знают, пока не стоит их просвещать? Поскольку на сей раз комиссар прихватил магнитофон, он потребовал присутствующих в точности повторить, что именно американская миллионерша говорила о завещании.

Из того что он услышал, ясно следовало: в гостиной в тот вечер не говорилось о дополнительных суммах, завещанных молодым людям. Видимо, мысль об этих дарах пришла в голову взбалмошной миллионерше внезапно, она не вынашивала ее заранее. В связи с чем ни один из «женихов» не был непосредственно заинтересован в лишении жизни богатой дарительницы. Но это, если непосредственно. «У человека может быть свой, скрытый интерес...

Офицер полиции обратился с просьбой к присутствующим:

— Давайте попытаемся восстановить в памяти все подробности субботнего вечера. Пани Паркер рассталась с жизнью между девятью часами, точнее, девятью с половиной вечера и первым часом ночи...

Доктор Малик сказал то же самое, — пробурчала Меланья.

— ., и меня интересует, что здесь происходило после двадцати одного часа тридцати минут, — докончил комиссар. — Пожалуйста, кто что запомнил?

— Пока она сидела за этим столом, была очень даже живая, — вспомнила Фелиция. — За это ручаюсь. И наверх отправилась без посторонней помощи.

— А перед этим пособирала свои драгоценности, — припомнила Сильвия. — Сложила в мешочек и забрала с собой.

— Во сколько же это было?

— А вскоре после прихода вон ее любовника, — злорадно вспомнила Фелиция, ткнув в Меланью. — Во сколько он пришел, не скажу, но при виде драгоценностей на столе обалдел и лишился речи.

— Павел Дронжкевич сам сообщит пану время своего прихода, — сухо информировала Меланья уставившегося на нее следователя. — Наверное запомнил, когда пришел, и кроме того, потом посмотрел на часы, я видела.

— А он уже знает о смерти пани Паркер? — спросил полицейский.

— Не знаю. Я ему не сообщила. И вообще он собирался на несколько дней уехать из Варшавы, готовил репортаж, собирал материал. Не знаю, вернулся ли.

— Наверняка не вернулся, иначе бы позвонил, — со злобной ухмылкой заметила Фелиция. — Ведь с той субботы его любовь наверняка возросла.

— И сразу принялась дубасить в под, — продолжала Сильвия, единственная из сестер придерживаясь заданной темы. — А потом Доротка поднялась к ней наверх.

— Через несколько минут, потому что наливала чай в термос для бабули, — в ответ на вопросительный взгляд полицейского пояснила Доротка. — Это я делала в кухне. Крестная уходя пожелала чая. И я ей его отнесла.

— А что происходило, наверху?

— Ничего особенного. Крестная бабуля уже лежала в постели. Велела мне прикрыть окно, потому что сильно сквозило, несмотря на шторы.

— Вы закрыли окно или лишь прикрыли?

— Только прикрыла. Если бы я его совсем закрыла, она через минуту опять бы принялась стучать, чтобы открыть. Не знаю, почему она жаловалась на сквозняк, по-моему не сквозило.

Меланья внезапно подняла голову и раскрыла рот, будто что вспомнила, но ничего не сказала. Бежан заметил и запомнил эту мелочь.

— Долбанула! — информировал Мартинек.

— Что? — вздрогнул комиссар.

— Долбанула по полу молотком! — пояснил Мартинек. — Я вспомнил. Наверняка помню — один раз долбанула, я еще удивился — почему только один раз, обычно она барабанила несколько раз.

— А когда это было?

— Когда я отправился в кухню за свежим чаем.

Пани Сильвия тоже туда пришла, в кухню, значит, но не сразу, а немного спустя. Один раз долбанула и потом успокоилась.

Комиссар подумал — надо все эти мелкие происшествия расположить в хронологическом порядке и привязать их к Павлу Дронжкевичу, который посматривал на часы. А самого Дронжкевича хорошо бы допросить еще до того, как он узнает о случившемся, если, разумеется, для него это станет неожиданностью. Кажется, его нет в Варшаве...

— Дайте мне номер телефона пана Дронжкевича, — обратился он к Меланье. — Можете дать или раздобыть по своим каналам?

— Могу, почему же не дать? — удивилась Меланья. — Восемь-четыре-семь-ноль-два-три-два. Рабочий тоже дать?

— А сотового у него нет?

— Есть, да я его так не помню, придется заглянуть в записную книжку.

— Тогда попозже, если понадобится. Пани позволят мне позвонить?

Пани позволили, явно заинтересованные. Подойдя к телефону, Бежан настучал номер.

Запыхавшийся Павел Дронжкевич отозвался после третьего сигнала. Бежан представился по всем правилам — фамилия, имя, служебное звание, и приступил к делу.

— В пятницу вечером вы были у знакомых на улице Йодловой. Можете назвать точное время, когда вы туда пришли?

— Минутку, пан старший комиссар. Я буквально только что ввалился в дом, разрешите положить хотя бы вещи, а то неудобно их держать. В чем дело?

Ох, минутку...

По ту сторону провода раздался грохот, слышно было, как Павел Дронжкевич в спешке собирает что-то с пола. Вот он опять взял телефонную трубку.

— Дело в том, чтобы я мог установить время, — официально ответил полицейский. — Вы мне очень поможете, если сумеете точно вспомнить. Тут у нас кое-какие неприятности, надо точно установить время и вся надежда на пана.

— Пожалуйста, отчего же, — несколько рассеянно отозвался Павел Дронжкевич, лихорадочно перебирая в памяти события того вечера и тщетно пытаясь припомнить, что же он нарушил. — Я все время смотрел на часы, потому что на девять мы с пани Меланьей были приглашены к знакомым, я специально заехал за ней без двадцати девять, но в 'их доме попал на очень милое семейное торжество и уже остался у них...

— Так вы действительно то и дело поглядывали на часы?

Павел Дронжкевич удивился — лично он ничего плохого в том, чтобы смотреть на собственные часы, не видел, это не является деянием утоловно наказуемым. И он охотно признался:

— Да; сначала я довольно часто посматривал, все думал, может, стоит поехать к знакомым, ничего, если немного опоздаем, Но в девять двадцать пять я окончательно отказался от этой мысли...

— Вы можете сказать, что за встреча и что за знакомые?

— Нечто вроде интервью или даже небольшой пресс-конференции с новым депутатом из Жолибожа. Ничего особенного, для меня интервью не столь уж важно, вполне мог обойтись и без него.

— А что было потом?

— Извините.., когда?

— Ну, после того, как вы решились остаться на семейном приеме в доме пани Меланьи? Может, вы случайно заметили время, когда пани Паркер покинула общество и поднялась наверх?

— Заметил, конечно, как раз за минуту до того, как я принял решение. В девять двадцать.

— А как она дубасила, вы слышали?

— Видите ли.., трудно было не слышать...

— Во сколько это произошло?

— Сразу же после того, как я махнул рукой на служебные обязанности и перестал смотреть на часы. В полдесятого, не позже. К сожалению, больше не смогу с такой точностью отмечать события, ибо перестал следить за временем. Знаю лишь, ушел из гостей еще до двенадцати, потому что в двенадцать я был уже дома.

— Чрезвычайно вам признателен, пан мне очень помог. Про...

— Нет, нет, минутку! Что случилось? Вы можете сказать? Там ведь что-то произошло? ? — Произошло, но это пану объяснит пани Меланья. Не сейчас, немного позже. В данный момент пани Меланья беседует со мной. Позвонит вам, когда освободится.

Положив трубку, комиссар Бежан задумчиво оглядел сидящих за столом. Итак, в полдесятого усопшая еще была жива. Ее могла убить Доротка, но если Мартинек слышал, как она позже стукнула в потолок своим молотком.. Когда это произошло?

Не потребовалось много времени, чтобы установить — стук послышался минут через десять-пятнадцать после того, как Доротка спустилась вниз. В порядке следственного эксперимента Мартинека опять заставили заварить чай и велели сделать это «в точности так, как в ту роковую пятницу. Парень послушно собрал со стола часть стаканов на поднос, отнес поднос в кухню, налил воды в чайник, включил и принялся споласкивать заварочный чайник, а Бежан с секундомером в руке следил за его действиями. И как-то сразу догадался, зачем Сильвия отправилась за парнем на кухню.

— Кто-нибудь еще, кроме пана, слышал звук удара? — поинтересовался полицейский.

— Как видите, никто не признается, — ответила за всех Фелиция. — Но что-то в этом есть, ведь она не спрятала молоток, как это обычно делала. Он лежал на полу у ее постели, я сразу его увидела, как только вошла в комнату. Так и бросился в глаза! Кто-то прикончил Ванду в тот момент, когда она как раз приноравливалась барабанить.

— Так обычно пани Ванда прятала молоток?

— И еще как ловко! — вздохнула Доротка, смахивая слезинку. — Тетя Фелиция с самого начала велела мне отобрать у бабули молоток, уж очень она всех нас доводила своей долбежкой, но мне ни разу не удалось, а я и сама хотела отобрать, ведь больше всего мне доставалось. И не получилось. То она сжимала его в руке, не могла же я силой его вырывать, то вообще неизвестно куда прятала. Я уж и представить не могла, куда именно, не под кровать — это точно, от двери» сразу видно, лежит что под кроватью или нет. И ничего не лежало, то есть, нет старый чемодан лежал, но не такой большой, чтобы за ним не видать было молотка, ведь у молотка очень длинная ручка. А теперь-то я знаю, что она прятала молоток рядом с собой под одеяло, это я последний раз заметила.

И девушка опять смахнула с глаза слезинку.

Комиссар поднял руку:

— А теперь, внимание, очень важный момент: пусть каждый из вас скажет, где находился в момент того самого одиночного удара.

— Вот интересно, если я не имею понятия, когда этот удар раздался, как я могу знать, где находилась в данный момент, — с претензией вопросила Фелиция. — Но в принципе мы все сидели за столом, никто никуда не удалялся.

— А вот и нет! — вывела Фелицию на чистую воду ее сестра Меланья. — Мартинек удалился в кухню. И Сильвии не было. Ведь тем самым вы вычисляете убийцу, правда, пан комиссар?

— Сильвия тоже пошла в кухню! — стукнула по столу кулаком Фелиция.

— Не сразу! — возразила Меланья.

— Насколько я припоминаю, она крутилась перед зеркалом, примеряя колье, — сказала Фелиция. — А потом...

— А потом я вернула его Дороте и отправилась в кухню, — с достоинством возразила Сильвия. — Не исключено, что с заходом в туалет...

— Но остальные сидели! Сидели! — кричала Фелиция.

— Ничего подобного! — опять возразила Меланья. — Лично ты не сидела безвылазно, а отправилась в свою комнату, за чем — не знаю, а потом и вовсе исчезла из глаз...

— В кухню я пошла! А вот ты прихватила хахаля, и оба поспешили наверх!

— И вовсе не так, то было позже и всего на минутку, успели просмотреть фотографии...

— Кто же в таком случае сидел в гостиной за столом? — хотел знать полицейский.

— Яцек с Дорогой, — твердо заявила Сильвия.

Когда я выходила — сидели, когда вернулась — тоже сидели. Вдвоем. Собственными глазами видела! А спустя какое-то время собрались все. Мартинек принес из кухни чай, и я видела, как Меланья спускалась по лестнице, одна, ее Павел уже сидел за столом...

— Вам, пан полицейский, придется рассмотреть возможность группового убийства, — ехидно заметила Меланья. — Дружными усилиями мы кончили старушку, а теперь создаем друг другу алиби...

— Уж ваши алиби просто восхитительны, — не удержался от сарказма Бежан. — Только и жду, вот-вот начнете хором признаваться, кстати, тоже неплохой метод. А вы, проше пани, собрались что-то сказать, да раздумали. Может, теперь скажете?

— Когда именно? Сдается мне, я без конца только и делаю, что говорю, и не могу припомнить, чтобы воздержалась. В чем-чем, а в излишней сдержанности меня уж никак не упрекнешь.

— И тем не менее. Это случилось в тот момент, когда пани Дорота описывала, что она делала наверху, когда, так сказать, обслуживала пани Паркер. Отнесла ей чай, прикрыла окно... И тут вы хотели что-то сказать.

Все присутствующие подняли головы от своих стаканов чая и с любопытством уставились на Меланью. А та смотрела на Бежана, несколько сбитая с толку.

— Что же я хотела сказать? Что же я хотела...

Повтори, что ты говорила, Доротка!

Доротка явно встревожилась.

— Да ничего такого я не говорила! Что я могла сказать? Что прикрыла окно, потому как даже сквозь шторы сифонило.

— Ну да! — радостно вскричала Меланья. — Вспомнила! И ничего такого особенного, потому и не стала говорить, пустяк. Просто я знаю, почему сифонило, но какое это имеет значение?

— Наверняка никакого, — убежденно подтвердила Фелиция. — И почему же?

— Открылась балконная дверь, она ведь не была заперта, а ветер дул с той стороны, вот и распахнул ее. Когда я поднялась наверх, обратила на это внимание и закрыла ее.

— Заперла?!

— Что я, спятила? Так дорого нам обошлось тогда...

— Вот именно! Весной ты заперла, ты!

— И вовсе нет, ведь пани Стефча призналась.

— Ну не знаю... Может, тебя пожалела, хотела выручить.

— Стоп! — вмешался комиссар. — Мне бы хотелось понять, о чем вы говорите.

Меланья с Фелицией чуть не подрались, того и гляди младшая сестра вцепится когтями в старшую.

И дураку было ясно — смертельно обиделась на подозрение, что это именно она весной заперла балконную дверь. Фелиция зловеще покачала головой, Сильвия попеременно то кивала, то отрицательно мотала. Доротка поспешила вмешаться, пока тетки не схватились врукопашную.

— Они говорят о балконной двери, проше пана комиссар, той самой, через которую Мартинек вошел в дом, вы же видели. Ее мы никогда не запираем, только плотно закрываем, чтобы в случае чего через нее проникнуть в дом. Однажды так случилось, что все двери оказались заперты, и пришлось выбивать стекло, ну и с тех пор...

— Да, у моей сестры есть милая привычка выскакивать из дому без ключей и при этом захлапывать за собой дверь! — подхватила Меланья. — И уже несколько раз мы оказывались в отчаянном положении, особенно раз, зимой, в метель, когда все мы выскочили из дому в одних халатах. Конечно, можно было бы повыбивать стекла в окнах первого этажа, но сами видите, залезать в эти окна страшно неудобно. Высокий первый этаж, без лестницы не достанешь, а лестница проходит на большом расстоянии от окна. А потом.., как-то глупо жить без стекол в окнах, особенно зимой, правда? Поэтому мы решили раз и навсегда балконную дверь не запирать, пусть будет нашим аварийным входом. Вот почему, кстати, нам так нужна лестница.

— Понятно. И через ту дверь сифонит?

— И вовсе нет! — сердито возразила Фелиция. — Балконная дверь очень плотно закрывается, ее надо с большой силой толкнуть, только тогда откроется.

Наверное, какая-то растяпа сама не закрыла, как следует. Полагаю, Доротка.

— Да я и не прикасалась к ней! — заверила Доротка.

— А я закрыла как следует и хватит об этом! — прикрикнула Меланья на сестру. — Видите, пан полицейский, теперь, надеюсь, ясно, почему я раздумала упоминать о балконной двери? Ведь она может о ней твердить до скончания дней своих. Вам это нужно?

— Нет, спасибо, о двери больше не нужно. Сейчас я бы хотел осмотреть комнату погибшей и узнать, где в данный момент находятся ее драгоценности.

— Надо же, Вандзя Ройкувна — и вдруг погибшая! — пробурчала Фелиция, — Надо же...

— А вы это все сразу и сделаете, — сообщила Сильвия. — Они там и лежат на ее постели, в замшевом мешочке.

— В таком случае разрешите?..

Наверх вслед за полицейским цепочкой потащились все бабы, с Мартинеком в арьергарде. Парень демонстративно старался не оставаться один, чтобы его не смогли обвинить в том, будто пытается стереть следы преступления. И вовсе неглупая мысль, можно было бы, например, попытаться отчистить крокетный молоток. Вот почему он старательно держался в толпе.

Комиссар остановился в дверях комнаты покойницы, остальные заглядывали ему через плечо. Разница во внешнем виде комнаты по сравнению со вчерашним днем бросалась в глаза и под ноги. Наследницы воспользовались воскресеньем для того, чтобы частично распаковать фрахт, чтобы посмотреть, что в нем, — и результат валялся по всей комнате. И теперь, кроме ящиков и коробок, комнату загромождало множество вещей, разбросанных по полу и наваленных на еще не распакованные коробки.

Бежану требовалось как-то пройти в, комнату, чтобы осмотреть постель.

— Альбомы с фотографиями я забрала, — информировала полицейского в спину Сильвия, — были вон в той коробке. Если надо, покажем, они внизу.

Никого не слушая, Бежан по мере возможности осторожно прошел в комнату и осмотрел постель.

Ее ничем не успели завалить, лишь прикрыли покрывалом, так что лежащий на покрывале замшевый мешочек еще издали бросался в глаза. Бежан показал на него пальцем.

— Это?

— Да! — информировала Сильвия, словно приклеенная к спине полицейского. — Мы нашли их за шкафом, в моих ботинках, вон, ботинки, там и стоят. Не знаю, почему именно в моих.

— Наверное, потому, что там стоят, — насмешливо бросила от двери Меланья.

Развязав замшевый мешочек, Бежан высыпал его содержимое на покрывало. И изумился — каким образом ЭТО до сих пор еще не украли? Ведь это же сказочное сокровище! Удивительные бабы, ничего не скажешь. Могли поделить драгоценности или пока спрятать их все вместе, а поделить потом, когда все успокоится. Ну уж во всяком случае не оставлять на виду мешочек. Ведь любой нормальный человек именно так и поступил бы, побоялся того, что раз началось следствие, полиция может реквизировать драгоценности до выяснения, а там.., не могли же они не подумать и о налоге, который придется платить за дарственную. Правда, в данном случае, видимо, обойдется без уплаты налогов, но ведь они имели право так думать!

Упорно придерживающаяся полицейской спины, Сильвия частично разрешила сомнения комиссара.

— Я нашла их сегодня утром, — начала она пояснять. — Просто собралась надеть ботинки, когда Фелиция подняла крик из-за лестницы, раз в садике искать, значит, нужно переобуться, подумала я.

Ведь после дождя там грязь и сыро. Вот и пришла сюда за своими ботинками, ведь в этой комнате, до приезда Вандзюни, Царство ей Небесное, жили мы с Дороткой, и свои вещи я тоже тут держала. Сунула ногу в ботинок, а там этот мешочек! Я еще Меланью позвала, она посмотрела — он самый, говорит, ну я и положила его на кровать, а о ботинках как-то забыла. Из головы вылетели, опять представила себе это богатство. Видите же, как блестят!

Бежан невольно подумал — пожалуй, у него из головы тоже вылетела бы лестница, да и все они должны заниматься только вот этими драгоценностями, а вздорные бабы ссорятся из-за лестницы и балконной двери. Нет, все-таки они какие-то ненормальные...

— Здесь все? Ничего не пропало? — суровым голосом поинтересовался полицейский.

— Откуда нам знать? Мы ведь не считали эти вещи, не, знаем, сколько их должно быть. Да куда им деться. Вы собираетесь их изъять, пан полицейский?

Бежан подумал.

— Нет, не считаю целесообразным, только, ради Бога, спрячьте их в безопасном месте.

— Я возьму их к себе! — решила Фелиция.

Меланья и Сильвия вскричали в один голос:

— О, нет, только не забирай! Тогда они обязательно затеряются!

— Лежали до сих пор в ботинках Сильвии, пусть и лежат там, — предложила Меланья. — Потом подумаем. А что вас еще интересует, пан комиссар?

— Многое, — осмотрелся Бежан. — Где находился молоток? Меня интересует, в каком месте он находился? Как можно точнее.

— Не знаю. Фелиция...

Фелиция неохотно пробралась сквозь загроможденную комнату и показала место пальцем, куда уж точнее:

— Вот здесь лежал, у самой кровати. Вернее, не лежал, а стоял.

Сам молоток на полу, а палка, рукоятка опиралась о постель. Я на цыпочках подошла, чтобы не разбудить Вандзю, ведь сколько мечтала отобрать у нее проклятый молоток, а она, бедняжка, уже...

— Все-таки уточните, стоял он в головах или в ногах?

— Да вот точнехонько здесь, где я пану показываю. А что? А, поняла, если бы она просто выронила его из рук, он бы упал, и в другом месте. Выходит, некто вырвал его у бедняжки из рук и огрел ее... Да нет, ведь голову же ей не проломили! Мы бы заметили.

И опять подумал комиссар Бежан: все-таки непредсказуемые создания эти бабы. Вроде бы и глупые, и склочные, и вздорные, но не дуры. Вон, сразу поняла, почему он именно об этом спрашивает, и выводы делаются правильные и быстрые. И ведь ни одна из них не пытается скрыть, что думает, только подумала — и сразу выбалтывает, так птичкой изо рта мысли и выпархивают, одна за другой. Если они и преступницы, то нетипичные какие-то. Ведь не мог же он случайно наткнуться на скопище таких неподражаемо талантливых артисток! Нет, они не играют, не притворяются, искренни в каждом своем слове, каждом побуждении.

Комиссар представил, как происходило убийство старушки: стукнула молотком в пол, а преступник вырвал у нее из рук молоток. Возможно, женщина собралась крикнуть, вот он и поспешил ее легонечко стукнуть, чтобы не поднимала шум. Стукнул легонько, возможно, помешала подушка, ведь скорее всего, старушка лежала, не успела сесть. А потом преступник вытащил подушку из-под ее головы, набросил на лицо и прижал. Немного подержал...

Все происходящее могло быть экспромтом, но вот дальнейшее уже представляло действия продуманные. Преступник опять засунул подушку под голову женщины, осторожно уложил на ней голову своей жертвы, чтобы не сразу бросалось в глаза.

Возможно, разыскивал драгоценности, но заглянуть в ботинки Сильвии не догадался. Времени у злоумышленника было в обрез, ведь в доме полно народу, причем все перемещаются в самых разных направлениях, преступник очень рисковал и задерживаться побоялся. Наверху Меланья оставалась одна, Дронжкевич спустился в столовую раньше. А до того находились оба наверху, фотографии рассматривали... Кто может поручиться, что занимались именно этим?

Прежде всего необходимо сделать лабораторный анализ оставленных на крокетном молотке микроследов.

Бросив взгляд на разваленный фрахт, комиссар решил поручить заняться им сотрудникам, а пока спустился вниз. За ним цепочкой последовала процессия.

Опытный следователь уже понял — дело ему досталось нелегкое.

* * *

Уже совсем стемнело, когда Доротку погнали в магазин. У Сильвии, видите ли, кончились лимоны.

Столько всего запасли, а вот с лимонами промахнулись. Доротка даже с удовольствием отправилась в магазин, хотелось немного отдохнуть от теток, от их вечного брюзжания, от Мартинека, сонливо околачивающегося вокруг несчастной мойки. Девушка удивлялась, почему Мартинек не отправляется домой, ведь уже вечер. Ей и невдомек было, что тот твердо решил присутствовать при жеребьевке. Дело в том, что тетки задумали сегодня вечером непременно поделить Вандзины драгоценности и сделать это путем жеребьевки, вот Мартинек и дожидался захватывающего события. А бедной Доротке совсем негде было приткнуться: чулан по-прежнему оставался недоступной мечтой, оккупированный Сильвией, в свою же комнату пробраться не было никакой возможности не только из-за проклятого фрахта, но и из-за запрета полицейского. Можно, конечно, было сидеть в гостиной, но ведь там и минуты не дадут спокойно посидеть, уж тетки найдут, чем ей заняться.

Предаваясь таким невеселым мыслям, девушка неторопливо тащилась по улице, старательно обходя выбоины, полные воды и спотыкаясь на неровностях мостовой. Тротуары по обеим сторонам их улочки были в еще худшем состоянии, и в темноте по ним ходить было невозможно. Услышав, что сзади едет машина, Доротка подумала — надо бы пропустить. Машина вдруг взревела мотором, набирая скорость, Доротка увидела перед особенно глубокую лужу, подумала — если посторониться, ее непременно обдаст целым фонтаном грязных брызг, и шмыгнула вбок, под прикрытие чахлых кустиков у чьего-то забора. В тот же момент машина резко свернула в лужу, перед которой только что стояла Доротка, повторила за девушкой рывок в сторону, смяла чахлые кустики буквально в двадцати сантиметрах у нее перед носом, и, взревев мотором, умчалась.

Оглушенная Доротка даже испугаться не успела. Оцепенев, стояла она у чужой калитки, не понимая, с чего этот кретин шофер вдруг выписал такую петлю и зачем ему пришлось заскакивать на тротуарчик? Вон как трещали кусты, небось весь лак с бока ободрал. Она сама недавно в темноте сильно поцарапалась именно о колючки этих кустов, барбарис, наверное, или еще какая зериба африканская, тоже колючая вещь. Если бы, например, в машине сидел преступник, машину запросто можно было бы разыскать по этим царапинам. Да нет, небось, просто пьяный.

Наконец Доротка сбросила оцепенение, отвалилась от чужой калитки и, пожав плечами, продолжила путь к магазину. Наверняка у пьяного шофера все расплывалось перед глазами, вот и дал кривуля, хорошо еще в забор не врезался. Или в нее, как пить дать, еще несколько сантиметров — и пригвоздил бы ее к калитке. Ну да что о нем думать, все обошлось.

Доротка собиралась рассказать о неприятном происшествии родным по возвращении из магазина, однако, когда вернулась, в доме уже бушевал очередной тайфун. Тетки делили драгоценности. На робкое упоминание Доротки, что ее чуть не задавила машина, никто и внимания не обратил. До того ли?

Фелиция разыскала в своих закромах много маленьких целлофановых пакетиков. Меланья принесла сверху бумагу и клейкую ленту, которую всегда закупала для своих нужд в неимоверных количествах, Сильвия разрезала бумагу на малюсенькие кусочки, на них Меланья фломастером проставляла номера, почему-то двойные: две единицы, две двойки и так далее. Вернувшейся Доротке велели немедленно уже готовый один набор номеров прикрепить клейкой лентой к целлофановому пакету. Мартинек, изнемогая от избытка энтузиазма и желания помочь, крутился у всех под ногами и только мешал, время от времени выполняя мелкие поручения дам.

— Мы сосчитали, оказалось всего сорок две штуки, — конфиденциальным шепотом информировал он Доротку. — Клипсы сошли за один номер, потому как комплект.

— Клипсы? — удивилась Доротка. — Разве не серьги?

— Клипсы, клипсы, — подтвердила Сильвия. — Наверное, у Вандзи не были проколоты уши, вот она и завела клипсы. Странно, в ее время всем девочкам прокалывали уши.

— А мне не прокалывали, — тут же возразила Фелиция.

— Наконец-то признала себя ровесницей Вандзи, — фыркнула Меланья. — К тому же ты вечно выступала против всего и всех.

— О, а ты наконец признала себя моей ровесницей, — не осталась в долгу Фелиция. — Знаешь меня с рождения, не правда ли?

— Да нет, познакомилась с тобой немного позже, но зато уж и наслушалась вдоволь.

— Не смейте ссориться! — с несвойственной ей решительностью заявила Сильвия. — А главное, ни слова больше о возрасте. Вот я, может, в этих алмазах намерена встретить свое шестидесятилетие!

— Скажите пожалуйста! Непременно в алмазах? Сапфиры тебя не устроят?

— Я, конечно, голоса не имею, — робко начала Доротка, прилепив уже шестой номер. — Но из того, что мне запомнилось, у крестной бабули все было подобрано по камням. Если уж, скажем, сапфиры, то и колье, и кол