/ / Language: Русский / Genre:adv_history,prose_history, / Series: Русские путешественники

Головнин. Дважды Плененный

Иван Фирсов

Один из наиболее прославленных российских мореплавателей Василий Головнин прошел путь от кадета Морского корпуса до вице-адмирала, директора департамента кораблестроения… Прославленному российскому мореплавателю В.М.Головнину (1776-1831) посвящен новый роман известного писателя-историка И.Фирсова.

Головнин: Дважды плененный: Исторический роман/И. И. Фирсов ООО «Издательство Астрель»: ООО «Издательство ACT» Москва 2002 ISBN 5-17-011659-4

Иван Фирсов

Головнин. Дважды плененный

Памяти любимого брата Володи и всех, кто погиб в сорок первом, посвящаю.

Автор

Автор выражает искреннюю признательность инженеру-кораблестроителю Унковскому Юрию Михайловичу за предоставление материалов из семейного архива.

Биографическая справка

БСЭ. М. , 1972 г. , т. 7

Головнин Василий Михайлович (8. 4. 1776— 29. 6. 1831) — русский мореплаватель, вице-адмирал, член-корреспондент Петербургской Академии наук (1818). Окончил Морской корпус (1792). В 1801-1805 гг. служил в английском флоте. По возвращении в Россию составил свод морских сигналов. Совершил 2 кругосветных плавания: в 1807-1809 гг. на шлюпе «Диана» и в 1817-1819 гг. на шлюпе «Камчатка». В 1811 г. провел точную опись и составил карту Курильских островов от пролива Надежды до восточного берега о. Итуруп. Во время описи о. Кунашир был захвачен в плен японцами, описал свое пребывание в Японии и кругосветные плавания в книгах: «Записки флота капитана Головнина о приключениях его в плену у японцев в 1811, 1812, 1813 годах. С приобщением замечаний его о японском государстве и народе» (т. 1-3, 1816); «Путешествие… шлюпа „Диана“ из Кронштадта в Камчатку… в 1807-1809 гг. » (1819); «Путешествие вокруг света… , совершенное на военном шлюпе „Камчатка“ в 1817, 1818, 1819 годах» (т. 1-2, 1822). Сокращенное описание путешествий Головнина переиздано в его сочинениях (1949). В 1821 г. назначен помощником директора Морского корпуса, с 1823 г. — генерал-интендант флота. Будучи высокообразованным человеком, талантливым администратором, успешно руководил деятельностью кораблестроительного, комиссариатского и адмиралтейского департаментов (при Головнине было построено свыше 200 кораблей, в т. ч. первые пароходы). Воспитал целую плеяду мореплавателей, среди которых Ф. П. Литке, Ф. П. Врангель и др. Умер от холеры. Именем Головнина названы пролив между Курильскими островами, гора и мыс на Новой Земле и др.

Гардемарины и мичмана

Резкий порыв осеннего ветра хлестнул по туго подобранным парусам шлюпов, ошвартованных в Военной гавани Кронштадта. Сверкая свежевыкрашенными бортами, вытянулись они вдоль причала, отливая блеском надраенных медных букв — «Колмогоры», «Соловки», «Тарухтан», «Сокол», «Смелый». Около трапа «Колмогор» сгрудились командиры судов. Старший из них возрастом и по званию капитан 1 ранга Муловский еще раз окинул взглядом причальную стенку:

— Пожалуй, поставим точку, прошу ко мне, господа, отобедать…

Четыре капитан-лейтенанта, гуськом, вразвалку, двинулись вверх по трапу…

В конце прошлого года императрица подписала указ о подготовке первого кругосветного плавания: «По случаю покушения со стороны английских торговых промышленников на производство торгу и промыслов звериных на Восточном море, о сохранении права нашего на земли, российскими мореплавателями открытые, повелеваем, нашей Адмиралтейской коллегии отправить из Балтийского моря два судна, и две вооруженные же шлюбки морския или другия суда, по лучшему ея усмотрению, назнача им объехать мыс Доброй Надежды, а оттуда, продолжая путь через Сондской пролив и оставя Японию в левой стороне, итти на Камчатку».

Весной утвердила «Ея и. в.» [1] наставление из Адмиралтейской коллегии, г-ну флота капитану 1 ранга Григорью Муловскому, начальствующему над «ескадрою». Адмиралтейские мудрецы на многих листах изложили три десятка непременных к исполнению требований по части безопасности плавания, открытия новых земель, обхождения с местным населением, изучения его нравов, отыскивания в новых местах всего полезного для державы. Предписывалось исследование «простирающегося американского берега до открытой части российскими капитанами Чириковым и Берингом и оной берег до начального пункта открытия Чирикова взять во владение Российского государства». А на открытых землях с людьми вести себя пристойно: «Поелику таких людей без сомнения никто из европейцев не успел еще огорчить, и раздражить, то и должно быть первое старание ваше посеять в них хорошее понятие о россиянах».

Упоминалось адмиралтейцами имя капитана Кука. «Паче всего наведаться вам должно о так нареченном капитаном Куком заливе Принца Вильгельма и другом, по нем самим прозванном Куковым, не заходят ли туда чужестранные корабли, не бывают ли там вытруски и не заводится ли какое-либо селение? И в таком случае, имея главнейшим предметом сохранение права на земли, российскими мореплавателями открытые, и недопущения иностранных к совместничеству и разделения торга с российскими поддаными пришельцев тех, покушающихся на таковые недозволенныя присвоения, силою данного вам полномочия принудить из сих, по праву первое учиненных открытий к Российской державе принадлежащих мест, наискорее удалиться и впредь ни о поселениях, ни о торгах, ниже о мореплаваниях не думать…»

Перечитывая Адмиралтейскую инструкцию, Григорий Муловский посмеивался про себя: «Благо при мне состоит и куков соплаватель на российской службе…»

Среди офицеров, расположившихся в каюте Муловского, выделялся поджарый, средних лет голубоглазый капитан-лейтенант Джемс Тревенен, спутник капитана Кука в третьем кругосветном плавании. Не так давно он поступил на русскую службу и непременно желал участвовать в предстоящей экспедиции. Джемса потянуло в Россию вслед за своим приятелем Джозефом Биллингсом, сослуживцем по вояжу с капитаном Куком.

Что влекло английских мореходов в Россию? Видимо, два обстоятельства. Натура русских людей, с которыми их не раз сводило провидение во время плавания в Великом океане, и заманчивость вояжей в неизведанные моря, омывающие Россию.

Тревенену повезло, что он начал службу у Муловского. Григорий Иванович за пятнадцать лет успел немало поплавать командиром фрегата в Средиземном море, поднимался в северные широты до Кильдина, ходил волонтером в Англии, владел французским, немецким, английским, итальянским.

Сейчас в компании своих подчиненных он то и дело переводил непонятные фразы Тревенену.

Остальные капитаны, добродушно посмеиваясь, переглядывались: «Ничего, пройдет полгодика, оботрется Яков Иванович», как окрестили русские моряки Тревенена.

Гревенсу и Сиверсу было понятно, что понадобится время, чтобы привыкнуть к незнакомому языку, вжиться в новую среду обитания…

Вообще все капитаны за предпоходные недели притерлись характерами, сдружились.

Выручали друг друга людьми во время авралов, добрым советом в сложных корабельных работах по подготовке судов к дальнему путешествию. Всех офицеров, как истинных мореходов, объединяла страсть к открытиям неизведанных земель, возможности проверить себя в длительной схватке со стихией, наконец, вероятность стать российским первооткрывателем, осилить путь Магеллана…

В часы передышек сходились не раз вечерами капитаны вместе, частенько со своим командиром…

Где, как не за обеденным столом, под звон стаканов с вином обсудить неотложные дела, найти общий язык с приятелями-капитанами, обрести взаимопонимание с подчиненными, с начальником.

Муловский не скрывал своего удовлетворения подобравшимся составом капитанов, понимавшим его с полуслова. В конце затянувшегося до полуночи застолья, перед тем как отпустить их на корабли, Григорий Муловский предупредил:

— Поутру начинайте готовить корабли к выходу. Завтра запрошу у капитана порта разрешения вытягиваться на Большой рейд и отправляться в путь. Через две-три недели Балтика заштормит надолго, вестовые ветра противные нам ни к чему, до Камчатки натерпимся…

… В эти осенние дни, а быть может, в те же самые часы на рейде далекой Камчатской гавани Святых апостолов Петра и Павла, в своей каюте, командир отряда кораблей Жан-Франсуа Лаперуз пишет два донесения. Одно — во Францию, своему начальнику, маркизу, маршалу Франции, морскому министру де Кастри, второе — послу Франции при русском дворе графу де Сегюру. Несколько недель назад его фрегаты «Буссоль» и «Астролябия» вошли в Авачинскую губу. Ровно два года минуло с тех пор, как фрегаты покинули Брест и отправились в кругосветное плавание во имя славы Франции. Его задача — проверить достоверность третьего путешествия Кука, побывать в неизведанных акваториях, прояснить научные сведения, добытые новые данные для коммерции.

«Господин граф! — писал Лаперуз в Петербург послу де Сегюру, — г-н Лессепс, которого я имел честь направить к Вам, сообщит Вам об обстоятельствах нашего пребывания на Камчатке после очень трудного и продолжительного плавания, во время которого мы еще могли кое-что подобрать, несмотря на обильную жатву, совершенную капитаном Куком… Приняли нас на Камчатке с расположением, учтивостью и благородством. По счастливой случайности, я встретился в Петропавловске с г-ном Козловым, охотским губернатором. У себя на родине среди своих лучших друзей я не смог бы найти более любезного приема. Между тем у него не было никакого приказа на мой счет, но он знал, что мореплаватели являются гражданами вселенной, и было бы невозможно быть принятыми русскими с большей учтивостью. Всякого рода помощь, которую только позволено было получить в этой бесплодной стране, нам была предоставлена, и за нее не захотели принять никакой платы. Какое зрелище, г-н граф, видеть тот дух благородства и величия…»

Донесение повез в Петербург сухим путем через Сибирь молодой участник экспедиции Бартоломей Лессепс. Почти год будет он добираться до Петербурга, еще через год привезет дневник Лаперуза в Париж. Ни Лессепс, ни Лаперуз еще не знают, что они уже никогда не встретятся на этом свете. Лишь спустя четыре десятилетия Лессепс наконец увидит и опознает то, что принадлежит его друзьям. А до этого океан будет надежно хранить в своих глубинах тайну исчезновения экспедиции Жана Лаперуза…

4 октября 1787 года капитан 1 ранга Муловский запросил у командира Кронштадтского порта вице-адмирала Пущина «добро» вытянуть корабли под буксирами на внешний рейд, после чего следовать согласно воле «Ея величества» в кругосветный вояж.

Императрица повелела полгода назад, немало с той Поры утекло воды, вице-адмирал обратился, как положено, в Адмиралтейств-коллегию…

Спустя неделю вице-президент Адмиралтейств-коллегий Иван Григорьевич Чернышев докладывал императрице о делах по Морскому ведомству. Месяц с небольшим Екатерина подписала Манифест с объявлением войны Турции. Поэтому теперь ее интересовали дела на Черном море.

— Князь Потемкин уведомил меня, — начала она разговор с Чернышевым, — что корабликов на море Черном не столь множество. Ныне там две акватории оборонять надобно, одну в Лимане, у Херсона, другую в Севастополе, на море.

Чернышев развел руками.

— Какие есть кораблики, все в строю, ваше величество, в Николаеве на стапелях заложены и строятся…

Екатерина вдруг вспомнила давние времена.

— Размысли-ка, Иван Григорьевич, быть может, с Балтики в море Средиземное отрядить корабли. Почать оттуда турка подпаливать…

Императрица устало откинулась на спинку кресла, шестой десяток к концу подходит.

— Ну, еще что у тебя?

— В Кронштадте, слава Богу, изготовлена эскадра Муловского к вояжу на Великий океан. Позволительно оную отправлять?

Вопрос графа Чернышева, видимо, требовал незамедлительного ответа, но заставил задуматься.

Екатерина незаметно потянулась, легко для своих лет поднялась и подошла к окну. Порывы ветра то и дело с шумом бросали в стекла каскады зарядившего ливня.

— Ежели мы, граф, из Кронштадта эскадру отрядим, так и здесь уменьшится оборона. Резон ли нам корабли добрые, хотя и с благими целями, отсылать? К тому же ты сам сказываешь, на флоте офицеров до штата нехватка большая?

Чернышев утвердительно склонил голову.

— Некомплект не одна сотня, ваше величество.

— Ну, вот видишь, — облегченно вздохнула Екатерина, — посему вояж сей отложим до лучшего времени.

— Но вашим величеством он назначен по указу.

— Так мы его и отменим, — закончила затянувшуюся аудиенцию императрица, — готовь указ…

С тревогой в сердце поднимался к командиру порта Муловский, три недели ждет разрешения на поход, такого раньше не случалось. Предчувствие его не обмануло, и огорчительная физиономия вице-адмирала Пущина лишь усилила подозрение. Пока он представлялся, адмирал взял тисненую папку, откашлялся, привстал:

— Приготовленную в дальнее путешествие под командой флота капитана Муловского экспедицию по настоящим обстоятельствам повелеваем отменить, — чеканил бесстрастно Пущин, — а коих офицеров, матросов и прочих людей для сей экспедиции назначенных, тако суда и разные припасы обратить в число той части флота нашего, которая по указу нашему в Средиземное море отправлена быть долженствует. — Пущин одернул мундир. — Сие подписала собственноручно императрица, а тебе, Григорья Иванович, сего числа я объявил.

Командир порта сделал пометку на указе, захлопнул папку.

— Вот так-то, велено безотлагательно готовить эскадру для Грейга, а тебе принимать корабль «Мстислав» о шестидесяти шести пушках, а товарищам твоим, Тревенену Якову командовать кораблем «Родислав», Гревенсу принимать фрегат…

Война обычно приводит к напряженному ритму жизни всего государства. Турция начала войну, рассчитывая на превосходство сил на Черном море. Оно так и было, турки заранее готовились, имели двойной перевес в кораблях, построенных на французских верфях.

Россия вступила в войну неподготовленной, Екатерина излишне увлекалась внешним лоском в армии и на флоте, не заглядывая в суть. Благо ее всегда вовремя выручали самородки — Румянцев, Потемкин, Суворов, Ушаков…

На море она еще тешилась Чесменской викторией [2], уповала на Грейга, а победу-то там одержал решительный Спиридов, адмирал петровской закалки.

Черноморский флот только-только оперялся, не был обустроен. К тому же русской эскадрой заправляли никудышные флагманы, наподобие Войновича…

И до начала войны корабли флота наполовину оставались без офицеров. Сложный механизм корабельной службы не может существовать, а тем более идти в бой без грамотного и опытного офицера…

На сухопутье — другое, там бойкий и смекалистый солдат поведет в атаку роту, и не без удачи. Корабль же требует прежде всего знаний и опыта, там успех зависит от преодоления двух главных неприятелей — стихии моря и мощи врага. Одной сметкой и лихостью здесь не обойдешься.

Со времен Петра Великого офицеров готовили в Морском корпусе. По-разному относились к этому заведению обладатели короны российской. Несколько лет назад пожар уничтожил здание корпуса в Петербурге, и Екатерина повелела перевести морских кадетов в Кронштадт, поближе к морю… Но кадеты остались без должного присмотра, многие учителя не поехали в глухомань, на остров, где и жилья-то не было порядочного. Разместили кадетов в бывшем Итальянском дворце Меншикова. По указу Петра Великого в Морской корпус принимали в первую очередь сыновей дворян из Новгородской, Псковской, Ярославской, Костромской губерний. Желающих поступить всегда было в избытке. Потому приходилось иногда месяцами ждать, когда кадетов переведут в старший класс и освободят место для новичков. Благодаря стараниям давнего директора корпуса адмирала Голенищева-Кутузова состав Морского корпуса увеличился более чем на 200 человек. В тот год приняли двух сыновей священника Лисянского, оставшихся без матери. Два года спустя определили в корпус сына состоятельного барона Крузенштерна…

В нынешнем 1788 году, на Рождество, третий, самый младший класс, пополнился новичком, двенадцатилетним сиротой из захудалых рязанских помещиков Василием Головниным…

Где-то на юге началась война, а занятия в Морском корпусе продолжались, как и прежде, с той разницей, что поступавшие сведения о боевых действиях на Черном море будоражили кадет и гардемаринов. В кругу корпусных офицеров вполголоса поговаривали, что следовало бы не забывать о северном соседе, который под боком…

Но все внимание императрица по-прежнему уделяла южным границам, где главнокомандующим назначила своего любимца Потемкина. Потому и поторапливала отправить эскадру Грейга в Архипелаг. В то же время до нее доходили сведения о том, что шведский король Густав III, как она сама писала Потемкину, «в намерении имеет нос задирать». Действительно, неуравновешенный и недалекий король Швеции, которого за глаза называли сумасбродом и тупицей, имел далеко идущие намерения. Разглагольствуя о «рыцарском долге» возмездия за поражение своего предка, он мечтал о возрождении «великой северной державы Карла XII». Россия к тому же была вовлечена в войну на южных рубежах, а главное, король чувствовал поддержку британского льва. Англия заключила союз с Пруссией, направленный против России, открыто помогала Турции и подстрекала Швецию к войне с Россией.

Отправляя эскадру в Архипелаг, Екатерина поневоле ослабляла оборону столицы с моря. Густав III намеревался как раз оттуда нанести основной удар.

В свое время Петр Великий имел не одну сотню галер для действия в шхерах Балтики, теперь их оказалось меньше десятка. Шведы извлекли уроки истории, заимели полторы сотни галер, да и корабли добротнее русских…

Балтийскую эскадру спешно хотели усилить двумя фрегатами, решили приступить к строительству 12 галер, но галеры не грибы…

К графу Чернышеву пришел расстроенный президент Коммерц-коллегии граф А. Воронцов.

— Только что, сего дня, получил оказию из Лондона от брата. Послушайте, ваша светлость: «Я только что узнал, что Швеция снарядила 12 кораблей и 5 фрегатов. У нас остаются в Кронштадте корабли гнилые и без матросов. Не лучше было бы, если бы эскадра Грейга осталась, чтобы удержать шведского короля…»

К мнению посла в Лондоне следовало прислушаться, за пять лет он успел разгадать основные механизмы британской дипломатии.

— Я и сам понимаю, граф, — отвечал Чернышев, — но матушку-государыню с наскока не убедишь. Нынче, что матросов, штатных офицеров на кораблях в некомплекте более сотни. Я уже распорядился графу Голенищеву готовиться без промедления к досрочной аттестации гардемаринов…

В конце марта в Морском корпусе в одночасье поднялась суматоха. Капралы и фельдфебели гоняли служителей. Драили медные ручки и подсвечники, натирали паркет, мыли окна, выбивали ковры. Назавтра ожидали директора корпуса. Обычно адмирал извещал о своем прибытии заранее, за неделю-другую. Нынче лишь накануне прислал курьера.

В полдень весь состав Морского корпуса построили во фронт на плацу. Приняв доклад от своего помощника, капитана 1 ранга Федорова, адмирал неспешно обошел весь строй. Несколько задержавшись около выпускных классов гардемаринов, он остановился в центре плаца. Сухопарый, подвижный, в ладном парике, он как всегда выглядел подтянутым и немного озабоченным:

— Ведомо вам, господа гардемарины и кадеты, что супостат, Оттоманская Порта, нарушила договор прошлой осенью и пытается отторгнуть исконные земли российские.

Заложив руки за спину, сделал несколько шагов вдоль строя, как бы собираясь с мыслями:

— Нынче недруги наши оживились и на берегах Балтийских, матушка-государыня повелела посему пополнить корабельный состав. Однако офицеров нехватка великая.

Директор подошел к правому флангу, где выстроились выпускные гардемаринские классы. В одном из них вытягивал шею четырнадцатилетний Юрий Лисянский, неподалеку торчал долговязый, семнадцати лет от роду Иоганн Крузенштерн, перекрещенный в Ивана…

— Посему ея императорское величество высочайшим указом подписала в нынешнем году произвести выпуск господ гардемаринов сверх срока, без стажирования.

В рядах старших загудели. Адмирал выждал, пока не установилась тишина, и закончил:

— Не уповайте, что все в легкости произойдет. Испытаны будете по всем предметам, после чего выпущены «за мичманов». Кампанию проведете в должностях офицерских и ежели аттестованы будете, то вас произведут в мичманы…

На следующий же день начались экзамены. Проверяли строго, никакой поблажки выпускникам не делали, но и не «заваливали». Экзамены еще не закончились, а выпускникам начали давать денежное довольствие на пошивку новых мундиров. Все швальни [3] в городе работали день и ночь, без воскресного отпуска.

1 мая 1788 года состоялся офицерский выпуск. Гардемаринов произвели «за мичмана», и все они тут же получили предписание на корабли. Лисянского назначили на фрегат «Подражислав», где он сойдется с командиром Гревенсом, Крузенштерн попал на корабль «Мстислав» под начало Муловского…

Гардемарины-выпускники отправились на флот, а кадеты, со смутным чувством зависти к старшим товарищам, уныло разбрелись по классным комнатам…

Между тем мартовское солнце настойчиво напоминало о приближении весны. Вдоль стенок кронштадтских гаваней, вокруг кораблей, вмерзших в лед, бочек, на которые тянулись швартовые канаты, зачернели проталины. В полдень нагревались высокие борта кораблей, давно исчезли сосульки, от дерева исходила легкая испарина…

Солнечные лучи пробивали толщу окон, пригревали макушки стриженых голов кадетов.

Четвертый месяц Василий Головнин в роте, а одноклассникам кажется, что их коренастый сверстник давно обжился в классе. Видимо, предыдущая жизнь приучила его к аккуратности, бережливому отношению к еде, одежде. Темные угольки любознательных глаз внимательно следили за каждым движением преподавателя. После тишины и размеренности далеких Гулынок Пронского уезда, несколько нудного учения в приходской школе, обязательных занятий с дьяком, жизнь в Морском корпусе встряхнула дремавшую тягу к знаниям. Огромное впечатление на любознательного мальчика произвела первая встреча с преподавателем Николаем Кургановым. Он обучал старших гардемаринов математике, астрономии, навигации. Но частенько заглядывал и к кадетам-первогодкам. Начинал издалека, увлеченно преподавал начала географии, астрономии, историю мореплавания, рассказывал о знаменитых мореходах. Не без гордости советовал малолеткам прежде всего изучить его многолетний труд, «Письмовник».

— Найдете там немало полезного о рассуждениях древних мудрецов, прочтете летописец, освоите грамматику. Осилите начало, можно и позабавиться пословицами и анекдотами. Надоест, почитайте о разных народах, населяющих землю-матушку. Вам-то, как мореходам, поневоле с ними доведется спознаваться.

Неожиданно Курганов заговорил по-иноземному. Среди кадетов ходили слухи, что он в совершенстве знает французский и немецкий языки, свободно владеет английским и латынью. Курганов прервал речь и засмеялся:

— Верно забавно? Я-то все разумею, а вы меня нет. Вам-то, морякам, иноземные языки знать по закону и совести положено. Иначе с другими моряками как немыми знаками объясняться? Негоже так-то.

Расхаживая по классу, Курганов походя вспоминал прошлое, чтобы увериться в настоящем:

— Во времена Великого Петра, после его кончины, генерал-адмирал Апраксин повел эскадру в море. А с ним два флагмана, Вильстер да Сандерс. Один шведский, другой английский. Апраксин-то не разумеет те языки. Пришлось брать с собой переводчика, Изъясняться с подчиненными. А ну, как неприятель вдруг объявится? Когда тут разбираться? Маневр делать надобно мгновенно да пушками командовать. — Курганов передохнул. — Потому-то иноземные языки для моряка не забава, особливо английский…

Такие беседы с автором «Письмовника» и «Универсальной арифметики» западали в душу…

После классных занятий кадеты нехотя переходили в ротные помещения. Там их ждали ротные офицеры-воспитатели. Благонравие и прилежание прививали по-разному. Нередко встречали окриком:

— Поди-ка сюда, болван!

В полутемных коридорах распекали кадетов унтерофицеры. Начинали с утра:

— Что, опять рожу не умыл? — кричал один из них. — Лишить булки!

«Шалили» непозволительно и старшие кадеты, и гардемарины. Поманив малолетнего первогодка, хитро улыбался:

— Сгоняй-ка, братец, в первый гардемаринский класс, разыщи там гардемарина Трескина и спроси для меня книгу «Дерни об пол». Передай ему, мол, Акафистов спрашивает.

Вокруг толпились гардемарины злорадно ухмылялись…

Малолеток стрелой мчался по коридору, отыскивал Трескина, а тот важно кивал головой. Оглядывался и вдруг быстрой подножкой подбивал запыхавшегося кадета. Тот летел на пол, а вокруг заливались, хохотали…

… Весна брала тем временем свое. Все чаще выбегали кадеты на плац, гонялись друг за другом. Прошла Пасха, залив постепенно очищался от льда, на кораблях наращивали мачтовые стеньги [4], крепили реи, вооружали стоячий и бегучий такелаж [5]. Экипажи постепенно перебирались из казарм на корабли.

Для кадетов-первогодков наступили летние каникулы. Некоторых, из именитых семей, титулованных особ, родители забирали на лето домой, но таких было немного. Большинство же малолеток, подобно Головнину, происходили из захудалых, небогатых дворян. Долгая дорога домой, в российскую даль, стоила немалых денег. Да и не особенно ждали их дома родные, сами зачастую жили небогато.

Оставшиеся из младших классов гоняли в «житки», играли в «солдатиков». Не отставал от них и Василий Головнин, но скоро он пристрастился к шлюпочному делу. Специально выделенный унтер-офицер или боцман обучали кадетов гребле на шлюпке в гавани, показывали приемы обращения с парусами.

Совершенно новая, пока еще неосознанная, потребность общения с морем все больше влекла к себе Головнина. А совсем рядом, минуя ворота Военной гавани, в соседнюю Купеческую то и дело втягивались транспорты, шхуны, бриги с иноземными товарами. На палубах купеческих судов раздавалась иноплеменная речь. По трапам сновали матросы, выгружали привезенное из заморских стран добро, заполняли трюмы российскими товарами.

Загруженные суда вытягивались под буксирами, шлюпками на Большой рейд, уходили на запад в далекие страны. Вслед им задумчиво смотрел Головнин: «Где они, эти страны? В каких землях обитают сии корабли и люди? Чем занимаются и промышляют?»

В обычный обиход вошли понятия: Европа, Азия, Америка, Африка, Индия. Между ними океаны, Атлантический, Великий… Представлялась возможность все это увидеть, пощупать. Для этого надо много знать и уметь…

А пока с Запада повеяло дымком пороховым…

Шестьдесят лет «бабьего» правления на российском престоле не прошли бесследно для флота. За десятилетия, по существу, никто из правительниц не обращал достаточного внимания на вторую «руку» военной мощи державы. Корабли для флота строились без какого-либо плана. Деньги расходовались, а зачастую разворовывались, а толку было мало. Корабельным строением занимались люди иногда малосведущие, глава Морского ведомства, наследник престола генерал-адмирал Павел, больше любовался кораблями, не вникая в суть сложного механизма флотской жизни…

В свое время Екатерина обратилась к флоту для утверждения своего авторитета в Европе. Только благодаря мужеству и стойкости русского матроса состоялась Чесма. И в ту пору императрица доверяла больше иноземцам. Спиридов был душой и мозгом Чесменской победы, а лаврами увенчали в первую очередь графа Орлова и Грейга. Больше того, крупно проворовался англичанин, адмирал Эльфинстон, по его вине погиб линкор «Азия», и Эльфинстона ждал суд, но Екатерина отпустила его с миром домой…

Любила она и покрасоваться на кораблях. И не только. Для похищения своей соперницы, княжны Таракановой, [6] отрядила в Ливорно эскадру под командой Грейга.

Ничего не смысля в морском деле, императрица часто задавала тон во флотской жизни в мирные дни, пыталась верховодить моряками в военную пору…

На исходе мая шведы, без объявления войны, напали на пограничные русские посты в Финляндии. Обстановка на Балтике осложнилась, но Екатерина настояла на своем:

— Авось шведы образумятся. Отправляй-ка передовой отряд Фондезина в море Средиземное, — распорядилась она Чернышеву, — пускай в Копенгагене дожидается эскадру Грейга.

Видимо, императрице хотелось повторить успех Чесменского сражения. Тогда победа русского флота на много лет озарила славой ее трон. А славолюбия ей было не занимать, как метко подметил в те времена тайный советник, князь Щербатов. Более того, 2 июня в Петербурге заволновались — получили донесение: — «Шведский флот в составе двадцати с лишним вымпелов покинул свою главную базу в Карлскроне и вышел в море в неизвестном направлении». Тем не менее императрица своего решения не изменила.

5 июня три русских 100-пушечных линейных корабля «Саратов», «Три Иерарха», «Чесма», имея на борту 500 человек сухопутного войска, под флагом вице-адмирала Фондезина, снялись с якоря. Адмирал Грейг выслал следом для наблюдения за шведским флотом три фрегата. «Мстиславец» направился к Карлскроне, «Ярославец» — к Свеаборгу, «Гектор» — к Аландским шхерам.

У выхода из Финского залива шведская эскадра встретила отряд Фондезина. Командующий приказал не салютовать шведам. С 1743 года русско-шведский трактат отменил взаимные салюты. На флагмане шведов герцог, генерал-адмирал Карл Зюдерманландский вызвал своего флаг-офицера:

— Садитесь в шлюпку и передайте русскому адмиралу, что я требую салютовать флагу флота короля Швеции.

Через полчаса шведский офицер передал Фондезину требование герцога.

«Шведы явно и нагло ищут повод к столкновению, — размышлял вице-адмирал. — У нас три вымпела, у них двадцать восемь».

— Передайте его высочеству, что у меня нет никаких оснований салютовать шведскому флоту, однако, учитывая, что его высочество является братом короля и приходится родней нашей государыне императрице, русские корабли из уважения к родственным отношениям произведут салют…

Не успела шлюпка пройти полпути, как загремели залпы. Герцог самодовольно усмехнулся, но, узнав ответ русского адмирала, скис. Известие об этом случае дошло до Петербурга, а следом курьер из Стокгольма привез сообщение — король Густав выслал из Швеции русского посланника Разумовского.

На что же рассчитывал король и какие цели преследовал, развязывая войну?

Учитывая войну с Турцией, зная об ослаблении Балтийского флота и незащищенности границ России, Густав основной удар решил нанести на море. Вначале он намеревался разбить главные силы русских в Финском заливе и открыть путь к Петербургу со стороны моря. Блокируя остатки русских кораблей в Кронштадте, Густав намеревался затем высадить у Ораниенбаума или Красной Горки 20-тысячный десант. Эти войска и должны были захватить Петербург.

На севере, в Финляндии, предполагалось действие отдельных армий, чтобы оттянуть силы от русской столицы. Самонадеянный король бахвалился придворным:

— Мы быстро захватим Финляндию, Эстляндию, Лифляндию по пути к Петербургу. Мы сожжем Кронштадт, затем я дам завтрак в Петергофе для наших прекрасных дам. Наши десанты сомнут русских у Красной Горки и Галерной гавани, а затем я опрокину конную статую Петра.

Положение в самом деле было угрожающим. Императрица нервничала. Своему секретарю Храповицкому она пожаловалась :

— Правду сказать, Петр I близко сделал столицу. Екатерина II лукавила. При Петре столица стояла на том же месте, однако войска и флот были всегда начеку. Устремив все внимание на южные рубежи, она недооценила опасность. Сказывался и возраст — возникли старческие недуги, которые Екатерина упорно не желала замечать. Между тем угроза была явная.

Финская граница была, по существу, открытой — вдоль нее расположились редкие слабовооруженные крепостные гарнизоны. Морские силы оскудели — ушел отряд Фондезина, вслед собралась эскадра Грейга, а ведь шведы готовили главный удар на море.

Потому-то на Непременном Совете граф Безбородко доказывал:

— Мыслимо ли дожидаться ухода Грейга? За сим Карл под стенами Кронштадта объявится, беды не миновать.

Ему вторил адмирал Василий Чичагов. Вызванный срочно в Царское Село, он бесхитростно доказывал:

— Корабельный флот назначен весь в Архипелаг. Когда Грейг уйдет, дай Бог, линию придется выставить — и пяти кораблей не сыщешь.

Оставалась надежда на Кронштадт. Но и главный командир Кронштадтского порта вице-адмирал Пущин подтвердил общее мнение:

— Пойдет неприятель с десантом, то уж какой бы арсенал ни был, без людей ничего не поможет. Совершенная беда, когда Грейга из здешнего моря упустим.

Внезапно вскрывшаяся слабость обороны столицы повергла Екатерину в растерянность, и наконец опомнившись, она распорядилась — эскадру Грейга, направленную в Средиземное море, вернуть, а Фондезина задержать, хотя бы в проливах. И все равно Балтийский флот уступал шведам по готовности к боевым действиям. Однако Густав III плохо знал характер русского человека. А уроки предков не пошли шведам впрок…

На сухопутье первой на пути шведских войск в северной глуши стояла крепость Нойшлот. Небольшой гарнизон при крепости во главе с комендантом, одноруким премьер-майором Павлом Кузьминым, состоял из престарелых и инвалидов. Крепость обложили, сутки сокрушали бомбами из тяжелых мортир. Шведский генерал мечтал, что обреченный гарнизон капитулирует без боя, и предложил отворить ворота.

— Рад бы отворить, — ответил парламентеру Павел Кузьмин, — но у меня одна лишь рука, да и в той шпага. Шведы пошли на штурм, но так и не смогли одолеть горстку русских людей.

В народе исподволь поднимался гнев против незваных пришельцев. «Подъем был так силен, что солдаты полков, отправляемых к границе, просили идти без обычных дневок, крестьяне выставляли даром подводы и до 1800 добровольцев поступили в ряды рекрут», но войск для обороны по сухопутному фронту не хватало — «а потому из церковников и праздношатающихся набрали два батальона, а из ямщиков — казачий полк».

Однако успех войны зависел от успехов на море. Балтийскую эскадру с началом военных действий модчинили адмиралу Грейгу.

Бывший офицер английского флота четверть века состоял на русской службе. Он входил в ту небольшую плеяду иноземных моряков, верой и правдой служивших своему новому отечеству. Немало иностранцев приезжали в Россию, преследуя корыстные цели, иноземным офицерам платили побольше, чем российским. «Наш флот, — заметил историк Ф. Веселаго, — наводнила масса ничем не замечательных иностранцев, которые при незнании языка, неуместной заносчивости и гордой самонадеянности приносили более вреда, нежели пользы», но Грейг не относился к их числу. Добросовестный служака, безупречный офицер снискал заслуженную симпатию флотских офицеров. Незаурядные способности проявил он в Средиземноморской эскадре адмирала Спиридова.

В последних числах июня адмирал Грейг получил высочайший указ:

«Господин адмирал Грейг! — писала императрица, — по дошедшему к нам донесению, что король шведский вероломно и без всякого объявления войны начал уже производить неприязненные противу нас действия… По получению сего вам повелевается тотчас же, с Божьей помощью, следовать вперед, искать флота неприятельского и оный атаковать».

…День 28 июня выдался маловетреным, временами наступал штиль. Корабли один за другим снимались с якорей и медленно выстраивались в походную колонну.

Закинув голову, Грейг недовольно поглядывал на клотик фок-мачты, там едва колыхался брейд-вымпел. Солнце клонилось к горизонту, а последние корабли только что выбрали якоря. Пора начинать движение.

— Сигнал по эскадре: «Курс вест»! — отрывисто скомандовал адмирал.

Собственно, эскадра уже который час, вытянувшись в кильватерную колонну [7], следовала на запад, «ловила ветер», подворачивала на один-два румба влево-вправо. За дозорными кораблями, несколько поотстав, следовали 17 линейных кораблей. Флагманский 100-пушечный «Ростислав» шел головным в кордебаталии [8]. Авангардом командовал контр-адмирал Фондезин-младший, арьергардом — контр-адмирал Козлянинов.

Долгие вечерние сумерки сменялись утренними, продолжалась пора «белых» ночей. Эскадра то и дело лавировала. Слабый ветер то заходил к осту, то изменял направление на южные румбы. В наступающих вечерних сумерках 5 июля, на фоне заходящего солнца появились контуры острова Гогланд.

— Справа берег! — донеслось с салинга.

В полночь флагманскому кораблю просигналил фонарем шедший из Кронштадта с грузом оружия транспорт «Слон». Приблизившись, командир «Слона» лейтенант Сологуб передал в рупор:

— Три часа тому назад встретил прусского «купца», его капитан передал, что к весту за Гогландом повстречал шведскую эскадру. Более двадцати вымпелов насчитал.

Эскадра Грейга продолжала движение на запад. Перед восходом солнца на головном фрегате «Надежда Благополучия», лениво разворачиваясь, бойко поползли вверх на фалах сигнальные флаги. «Вижу неприятеля на румбе вест», — доложили сигнальные матросы флагмана. Спустя полчаса эскадра повернула влево и легла на курс сближения со шведами. Теперь уже можно было сосчитать вымпела неприятеля… Их оказалось тридцать.

«… В четверг 6 июли около полудни, — доносил Грейг, — увидели шведский флот в 15 линейных кораблей при 40— и 60-пушечных рангов, в 8 больших фрегатов и в 5 меньших фрегатов, и 3 пакетботов, в то же время сделан от меня сигнал: „Прибавить паруса и гнаться за неприятелем“.

Грейг решил ускорить сближение с неприятелем боевого ядра и развернул колонну линейных кораблей в строй фронта. Наступил полдень. Артиллерийские расчеты откинули порты [9], подкатили орудия, разнесли ядра и заряды.

К Грейгу подошел капитан-лейтенант Одинцов:

— Ваше высокопревосходительство, до неприятеля не менее полутора-двух часов ходу. На пустой желудок голова и руки плохо слушают друг друга.

Грейг молча посмотрел на вымпел, вскинул зрительную трубу:

— Добро. Поднять сигнал: «Командам обедать, но поспешно».

Около четырех пополудни шведская линия проявилась со всей отчетливостью, во главе с флагманом «Густав III»

Неожиданно шведы начали маневрировать, изменяя галсы. Грейг не торопился. Бой надлежало принять по всем правилам морской тактики. Прежде всего он, как положено, скомандовал фрегатам и малым судам отойти к осту и держаться в готовности за линией баталии, не мешая маневрам основных сил эскадры решать исход сражения.

Когда стало очевидно намерение шведского флота — выйти на ветер, Грейг решил не производить перестроение в прежний порядок и скомандовал сразу развернуться в «линию для боя». Теперь в авангарде оказался контр-адмирал Козлянинов, а в арьергарде — Фондезин. По неизвестной причине корабли арьергарда не приняли сигнал флагмана… «Иоанн Богослов» вдруг повернул обратно. За ним потянулись «Дерись» под командой Вальронда и «Виктор».

Грейг, обычно сдержанный, оглянулся по корме, крепко выругался и прокричал:

— Повторить сигнал с позывными «Богослову», «Дерись», «Виктору». Выстрелить пушку для понятия.

Время уходило, шведы заканчивали перестроение. Грейг прикинул, что у шведов немалое преимущество в орудиях, а тут на беду четыре корабля арьергарда вне дальности огня.

— Спуститься на неприятеля. — Теперь вся надежда на Козлянинова.

Шведы первыми открыли огонь. В 17 часов корабли авангарда сблизились почти на пистолетный выстрел, дали картечный залп по шведам, сражение началось. Флагман авангарда «Всеслав» лихо атаковал головной шведский корабль. Пороховой дым постепенно окутывал обе линии кораблей.

«Всеслав» сокрушил-таки головной неприятельский корабль, и он спешно спустил шлюпки, под буксирами потащился за линию сражения.

Досталось и флагману шведов от «Ростислава». По бортам и за кормой волочились у него на вантах [10] перебитые стеньги и реи, и он тоже покатился под ветер.

А вот и вся шведская эскадра по его сигналу стала склоняться под ветер, не желая продолжать сражение…

Грейг будто не понимал намека — разойтись по-хорошему, азартно вступил в схватку с вице-адмиральским кораблем «Принц Густав».

Командир «Ростислава» — капитан-лейтенант Одинцов картечными залпами изрешетил его паруса, рангоут [11] и корпус.

В наступивших сумерках все увидели, как пошел вниз кормовой флаг флагмана. Победа воодушевляет, с «Ростислава» донеслось русское «Ура!».

С «Ростислава» спустили шлюпку, и она понеслась к сдавшемуся «Принцу Густаву».

Спустя полчаса шлюпка доставила на «Ростислав» плененного вице-адмирала Вахтмейстера — адъютанта короля Густава III, командующего авангардом шведской эскадры.

Утомленный Грейг сидел на раскладном кресле, на юте [12]. Когда шведский адмирал приблизился, он медленно поднялся.

Вахтмейстер, держась с достоинством, отрекомендовался, обозначив все титулы, начиная с графского, чины и должности.

— Я выполнил свой долг перед королем, но более сражаться смысла не вижу, — с плохо скрываемой досадой произнес он по-английски и протянул Грейгу шпагу и вице-адмиральский флаг.

Грейг холодно посмотрел на пленного, немного помолчав, сказал по-русски:

— Флаг сей, как свидетельство капитуляции неприятельского корабля, принимаю, — и передал флаг капитан-лейтенанту Одинцову.

Обратившись в Вахтмейстеру по-английски, Грейг продолжал:

— До скончания военных действий, начатых королем вашим, объявляю вас, адмирал, пленником державы Российской. Вы сражались храбро и честно, как подобает моряку. Потому возвращаю вам шпагу.

Он протянул шпагу Вахтмейстеру. Тот с поклоном принял ее и пошел следом за конвоиром в отведенную ему каюту.

В наступившей темноте еще тут и там слышались раскаты и ярко сверкали вспышки редких залпов и отдельных выстрелов. Но постепенно становилось ясно, что сражение завершается. И только далеко к северу глухо доносились многочисленные пушечные выстрелы…

Грейг еще не ведал, что это отбивается от яростных атак находившийся в окружении 74-пушечный корабль «Владислав». Один против пяти. С перебитыми такелажем и рангоутом корабль потерял управление, и сносило его ветром в середину шведского боевого порядка. Не получив помощи авангарда, «Владислав» ожесточенно сопротивлялся, получил десятки пробоин в надводной части, потерял убитыми и ранеными более двухсот человек и в конце концов был вынужден сдаться.

Грейг, еще не зная об этом, воодушевленный пленением Вахтмейстера, в темноте показал последний сигнал: «Гнать неприятеля!», но ему ответил лишь один капитан 1 ранга Муловский, другие по небрежности не разобрали сигнал.

В это время к Грейгу явился офицер с «Владислава» с просьбой о помощи. Идти на выручку с двумя кораблями против полутора десятков было бессмысленно.

Грейг питал надежду предпринять погоню с рассветом, к тому же ветер ночью посвежал. Однако когда рассвело, стало очевидно, что это не удастся. Шведы, воспользовавшись темнотой, кое-как привели в порядок корабли и, поставив паруса, уходили на север.

Одинцов разбудил задремавшего Грейга.

— Видимо, спешат в Свеаборг, — сказал адмирал, — и все-таки генеральную линию мы выполнили — неприятеля к Петербургу не допустили. Однако сражение могло быть более успешным, если бы не странные действия арьергарда.

… Из всеподданнейшего донесения адмирала Грейга: «Трех капитанов за слабое исполнение должности в сражении 6 июля я уже сменил, а именно, командиров фрегатов капитанов 2 ранга Коковцева, Обольянинова, Вальронда и отослал их при рапорте в Адмиралтейств-коллегию для исследования».

Эскадра легла в дрейф. На кораблях подсчитывали боевые потери, меняли перебитые снасти, латали паруса, сбрасывали за борт перебитые реи и стеньги… Некоторые корабли получили серьезные повреждения. «Всеволод» потерял перебитыми почти все стеньги на мачтах, число пробоин в бортах доходило до 120.

Через два дня пришло донесение от дозорных фрегатов: Шведская эскадра укрылась в Свеаборге, у входа на внешний рейд стоят в дозоре четыре корабля.

В конце июля все чаще по утрам находили густые туманы, а иногда моросило, близилась осень. Воспользовавшись этим, Грейг скрыто подошел к Свеаборгу. На подступах к внешнему рейду на якорях стояли три линейных корабля и фрегат шведов. Неожиданно из густого тумана появилась русская эскадра. Пять… десять… двадцать вымпелов. В панике шведы рубили спешно якорные канаты и пустились в шхеры, к Свеаборгу. Последним уходил 74-пушечный «Густав Адольф». При входе в шхеры он рано повернул и сел на камни. Корабли авангарда окружили его. Контр-адмирал Козлянинов приказал сделать несколько выстрелов и предложил сдаться. После недолгого размышления кормовой флаг на «Густаве Адольфе» нехотя пополз вниз.

На «Густава Адольфа» высадились русские матросы, подняли на корме Андреевский флаг под громкое «Ура-а!». Не каждый день достаются в трофеи линейные корабли….

Прошел месяц с небольшим, снова в Финском заливе объявилась шведская эскадра под флагом хвастливого принца. Однако теперь инициативу прочно взял в 'e2ои руки русский флагман. Грейг решил установить блокаду шведов и закупорить их в Свеаборге. Шведы же имели большой гребной флот мелко сидящих галер. Пользуясь множеством проходов в прибрежных шхерах, они легко скрывались от линейных кораблей и фрегатов, имеющих большую осадку. Тогда Грейг задумал пресечь всякую связь морем между Швецией и Финским берегом. Он назначил капитана линейного корабля «Родислав», капитана 2 ранга Тревенена, командиром отряда и придал ему 3 фрегата.

Всего несколько месяцев находился на русской службе отважный спутник капитана Кука. Но Грейг разглядел в нем преданного офицера.

— Я думаю, капитан, вы были в бою и смогли бы оценить по достоинству русских моряков? — спросил Грейг, прежде чем перейти к делу.

— Поистине, я в изумлении, господин адмирал, — живо откликнулся Тревенен, — ко мне на корабль всего два месяца назад поступили зеленые рекруты. Это были неловкие, неуклюжие мужики, — Тревенен развел руками и закончил с улыбкой, — но вскоре под неприятельскими ядрами они превратились в смышленых, стойких и добрых воинов. Нельзя желать лучших матросов.

Довольный Грейг заметил:

— Я давно знаю несравненный бойцовский дух русского матроса. — Он остановился и пригласил жестом Тревенена подойти к столу. — Однако перейдем к делу. Вы слышали, что шведы имеют неплохое снабжение войск и кораблей благодаря шхерным путям. Но, — он указал пальцем на карту, — здесь у них слабое место, Гангеудд. На этом месте они перегружают провиант и другие припасы с купеческих шхун и бригов на галеры и переправляют их шхерами до Свеаборга и далее к Фридрихсганцу. Пока мы бессильны бороться с ними в этих шхерах.

Тревенен вопросительно посмотрел на адмирала.

— Я передаю в ваше подчинение отряд кораблей. Ваша цель — пресечь коммуникации у мыса Гангеудд между шведами и финскими берегами. Действуйте по обстановке, самостоятельно. Но не забудьте о военной хитрости — поднять шведский флаг, дабы заманить купцов.

Расставаясь, Грейг сказал:

— Ваш друг, капитан Муловский, высокого мнения о вас. Жаль, что вам не удалось вместе отправиться кругом света. Даст Бог, война когда-нибудь кончится, и я сумею проводить вас обоих в это славное путешествие.

Осенняя штормовая погода держала в напряжении экипажи, особенно доставалось матросам. Эскадра в основном отстаивалась на якорях. Грейг постоянно выставлял дозоры у Свеаборга. Не хотелось упустить шведов. Пользуясь кратковременными штилями, в начале октября шведы пытались помочь Свеаборгу провести шхерами мимо Гангеудда гребные транспорта.

В начале века Петр I в этих местах перехитрил шведов и в конце концов нанес неприятелю сокрушительное поражение. На этот раз давние враги поменялись местами, но шведам не удалось провести русских.

В дозоре стоял гребной фрегат «Святой Марк». Сигнальщики вовремя заметили шведов. Командир, капитанлейтенант Львов, сыграл тревогу, бросился наперерез. Пушки фрегата отогнали шведов обратно к Абосским шхерам. Те затаились, а через два дня в ночной мгле десятки канонерских лодок окружили «Святого Марка», начался неравный бой. Фрегат стоял в нескольких милях от основных сил, на море по-прежнему штилело, и неприятель рассчитывал на скорую победу.

Оказалось, Якова Тревенена обвести нелегко. Опытный моряк, он хотя и находился в отдалении, но внимательно следил за событиями вокруг подчиненного ему фрегата.

Спустя полчаса с кораблей отряда спустили все баркасы и шлюпки, и на выручку товарища устремились сотни вооруженных матросов и абордажных солдат. Роли переменились, шведы спешно ретировались к берегу, впопыхах посадили лодки на отмель, бросились наутек в прибрежные скалы.

Наступил вечер, 14 канонерок не удалось взять как призы, они крепко сидели на камнях.

— Снять пушки, весь провиант, — распорядился Тревенен, — живая скотина пойдет в котел матросам, а канонерки запалить.

Ни одно судно не пропустил отряд Тревенена мимо Гангеудда. Не везло шведам в этих местах испокон веков…

У Гангеудда грохотали пушки, а в Ревеле, в кафедральном соборе, раздавались печальные звуки органа. Моряки прощались с адмиралом Грейгом. Ядра и пули его не взяли, а в одночасье сразила лихоманка-простуда…

Над штормовой Балтикой то и дело проносились снежные заряды, у берегов появился первый ледок. Противоборствующие эскадры ушли в базы на зимнюю стоянку, … шведы — в Карлскруну, русские — в Ревель. Кампания заканчивалась. «За усердные труды по хранению со вверенною эскадрою поста при Гангуте» Тревенена произвели в капитаны 1 ранга. Его товарищи Муловский и Гревенс приводили в порядок корабли после сражений, рядом с ними корпели «за мичманов» Лисянский и Крузенштерн. Вечерами сходились в кают-компаниях, вспоминали о несбывшемся вояже, питали надежду свершить задуманное, когда умолкнут пушки…

Зимняя стужа напрочь сковала льдом залив, окружила кронштадтские крепостные стены белым панцирем. Наконец-то опустели бастионы, и лишь сторожевые наряды, прохаживаясь, всматривались в безлюдную снежную даль. Всякое бывало, при Петре I шведы как-то пытались овладеть островом зимой, марш-броском по льду, но сорвалось…

А в летние месяцы, когда временами глухие раскаты пушечной канонады доносились с запада, в такие дни по приказу вице-адмирала Пущина на крепостные стены спешно выводили кадетов. Каждому кадету, и старшему, и младшему, вручали старые, ржавые ружья без курков, раздобытые где-то в закоулках арсенала.

— Маршируйте по стенам, — приказывал кронштадтский комендант корпусным офицерам, — вдруг неприятель объявится на видимости. Узрит на стенах великое множество людей с оружием и то испужается. Солдатушек-то нынче всех на корабли отправили…

Кадеты цепочкой растягивались по стенам, брали ружья «на плечо», с важным видом вышагивали по широким, в несколько саженей, бастионам, поглядывали вдаль. Изредка, прижимаясь к нарвскому берегу, робко шелестели парусами купеческие шхуны с товарами из Петербурга.

Торговля сокращалась, купцы терпели убытки, но некоторые рисковали…

Завистливо поглядывал на удаляющиеся к горизонту паруса кадет Василий Головнин. «Добро им, в дальние страны плывут, диковинки повидают». Недавно он наткнулся в библиотеке на занимательную книжицу. Старик библиотекарь, отставной офицер, посоветовал:

— Ежели про иноземные плавания проведать интерес имеешь, возьми, почитай. Кажинный моряк должен все знать о кругоземных плаваниях.

— Описание морских путешествий по Ледовитому и Восточному морю с российской стороны учиненных. Сочинения и переводы к пользе и увеселению служащих за год семьсот пятьдесят восьмой, — вслух прочитал Василий.

Летом взяться за книгу по-настоящему Василию было недосуг. То занимался на шлюпке, то гоняли строем по крепостным стенам, подметали плац к приезду начальства. Теперь, с началом зимы, Головнин, забившись вечером в укромный уголок, около лампадки, в молельной комнате, а то и в столовой у окна, при яркой луне, начал путешествие по страницам сочинений Михайлы Веревкина. Запомнились слова о Магеллане: «От самого создания мира, до обретения Америки никому из смертных не приходило на мысли, что можно обойти вокруг земли…»

Читал урывками, вокруг носились кадеты, дергали, задирали… Присматриваясь, Василий Головнин скоро уяснил, что немало его сверстников отпугивали тяготы морской службы, и они старались под любым предлогом удрать из корпуса. Одни притворялись болезненными, другие ленились, учились кое-как… Ежегодно за лень и плохое поведение десяток-другой кадетов отчисляли в морские батальоны, малолеток отсылали домой…

Осенью Василий определился окончательно. Из корпуса ему нет ходу обратно в Гулынки. В пресную, постылую жизнь, в глухомань, быть там обреченным на прозябание среди дальних родственников, совершенно чужих ему душевно… Только здесь он способен насытить неуемное стремление к знаниям, имеет возможность повидать иные миры и народы, в конце концов испытать себя не только в стычках с неприятелем, но и в схватке с той неспокойной стихией, что плескалась под окнами Итальянского дворца…

Жизнь в корпусе, правда, не баловала своих питомцев. «Воспитание» кадетов сводилось к порке провинившихся. Причем «секанцами» их угощали каждую субботу по списку в караульном помещении. Но не забывали и о душах. Молитвой кадеты начинали день и заканчивали его вечерней литургией, перед отходом ко сну. В каждой роте висела икона Божьей Матери. Вечерами заставляли зубрить Евангелие. Закон Божий обязан был твердо знать каждый выпускник.

Посты соблюдались строго, кормились хлебом и квасом. Поэтому изголодавшиеся кадеты с нетерпением ждали Рождества, Сочельника. За ними подоспели Крещение, Масленица, запахло весной.

Василий Головнин поглядывал на почерневшие проталины в бухте, подставлял лицо солнцу, скоро начнется его вторая кампания на море…

Готовились к очередной военной кампании на западном и восточном побережье Балтики. Схватки на море в прошлом году не принесли желаемых успехов шведам, русские эскадры довольно успешно оборонялись.

В наступающей кампании шведы не оставили своих замыслов, намеревались добиться решительных успехов.

Верховодом на Балтике Екатерина назначила стареющего адмирала Василия Чичагова. На аудиенции, вспоминая прошлогодние тревоги, спросила его обеспокоенно:

— Каково мыслишь, Василий Яковлевич, силен ли неприятель?

— Да вить не проглотит, ваше величество, — ухмыляясь, дребезжащим голосом произнес Чичагов.

Екатерина продолжала тревожиться, перебирала в уме офицеров, кто помоложе, побойчее, распорядилась графу Чернышеву.

— Призови-ка к себе капитана Тревенена, пускай изложит свою меморию, как шведа одолеть.

Спустя месяц Тревенен представил обстоятельный доклад «Ея императорскому величеству, свое видение успешной войны против шведов». Основная мысль проступала явственно: «Необходимо перейти к наступлению на шведское побережье, атаковать неприятеля на его территории».

«В предстоящей кампании наступил удобный момент попытаться высадить десант на стокгольмский берег».

Так поступил в свое время флот в эпоху Петра Великого, Апраксин добивал неприятеля под стенами Стокгольма. Но теперь веяли иные ветры… Императрица много говорила о традициях своего «деда», но когда касалось дела, забывала о своих обещаниях…

И все же, видимо, советы Тревенена оказали воздействие.

В начале июня из проливов контр-адмирал Козлянинов доносил, что шведская эскадра отстаивается на рейде Карлскруны и испытывает «великий недостаток в людях, при том много больных и умирающих». Чичагов воспользовался этим и вышел с эскадрой в море. Шведы были настороже, русская эскадра оказалась грозной силой…

«Как скоро флот наш выступил за Нарген, то везде по шведскому побережью воскурились огни, в расстоянии один от другого около трех миль, вероятно, это были знаки, извещающие о выходе флота нашего в море».

Эскадра Чичагова направилась к югу, вдоль побережья Швеции к проливам.

В донесении Чернышеву Чичагов сообщил: «Отправляясь, с Божьей помощью, в Балтийское море с флотом 14 числа июля встретился с неприятельским флотом под предводительством самого герцога Зюдерманландского».

Дул слабый ветер от норд-веста. Далеко справа угадывались контуры острова Эланд. Шведы едва виделись на горизонте. Чичагов, обнаружив шведов, усмехнулся: «Герцог явно не спешит на встречу с нами, хотя у него более тридцати пяти вымпелов, против наших тридцати».

Герцог мешкал и выжидал. Испытав в прошлую кампанию силу русской эскадры, он стал осторожным. С другой стороны, он имел задачу воспрепятствовать соединению эскадры Чичагова и Козлянинова и хотел попытаться отпугнуть русских.

На рассвете 15 июля шведы лавировали, выдерживали дистанцию, не желая сближаться.

— Прикажите убавить парусов, — распорядился Чичагов, — пускай герцог видит, что мы ждем его безбоязненно.

А в душе Чичагов явно не спешил встречаться с неприятелем. Адмирал вдруг подозвал командира:

— Распорядитесь выставить люки в наветренном борту и пускай несколько матросов искупаются. Быть может, это поторопит шведов на встречу с нами.

…В строю фрегат «Подражислав» шел за линейным кораблем. Гревенс подозвал старшего офицера:

— Взгляните, на «Ростиславе» за бортом плещутся матросы, наш адмирал может расшевелить любого, однако сподручнее бы дать пообедать…

— По эскадре сигнал: «Командам обедать!» — доложил вахтенный начальник, мичман Лисянский.

— Ну и прекрасно, идите отобедайте, — отпустил Гревенс старшего офицера, — потом меня подмените.

В особо ответственные моменты командир или старший офицер обязаны были быть наверху.

Через два часа корабли авангарда шведов сблизились на дистанцию огня и произвели первые залпы. Началась вялая перестрелка авангардов. Постепенно в сражение втянулись корабли основных сил кордебаталии. Имея преимущество в ветре, шведская эскадра теряла возможность вести прицельный огонь. Дым от собственной пушечной стрельбы сносило на линию кораблей русской эскадры и наводить орудия приходилось ориентируясь по мачтам и такелажу. Впрочем, русским канонирам тоже приходилось наводить орудия почти вслепую. Сплошные клубы дыма от своих выстрелов смешивались с наносимой ветром пеленой от неприятельских залпов и сплошь окутывали борта кораблей. Судя по характеру начавшейся перестрелки, чувствовалось, что флагманы обеих эскадр не намерены рисковать и стараются избегать решительной схватки. И все же продолжавшаяся с «двух часов пополудни до самого вечера» артиллерийская дуэль нанесла обеим сторонам некоторый ущерб.

Шальные ядра залетали на «Подражислав», расположенный с фрегатами во второй линии боя.

Лисянский находился на баке. Командир послал его наблюдать за боем и оттуда докладывать о всех значительных изменениях в обстановке. Неподалеку линкор «Мстислав» вдруг рыскнул из строя. В зрительную трубу было видно, что там произошло что-то непредвиденное. Очередным залпом срезало фор-стеньгу и она, обрушившись вначале на палубу, скользнула за борт и волочилась теперь, уводя «Мстислав» в сторону. «Как-то там Крузенштерн?» — невольно подумалось Лисянскому, и он побежал на ют. Гревенс тоже заметил повреждение на «Мстиславе» и, выслушав Лисянского, проговорил:

— Не по душе мне, какая-то кутерьма у них творится на шканцах.

Бой продолжался, шведы получили свою долю. Это стало очевидным, когда у них один за другим, получив повреждения, вышли из строя три корабля.

С наступлением темноты перестрелка как-то сама собой затихла и обе эскадры разошлись в разные стороны.

На флагмане, как всегда, потребовали доклад о боевых потерях. 10 кораблей показали сразу, что потерь не имеют. Всего убитых и раненых оказалось немногим более двухсот человек.

Гревенс отказался верить, когда с проходящей шлюпки крикнули:

— Убит Муловский!

В кают-компании за ужином царило тягостное молчание. Офицеры знали о близких отношениях Гревенса с погибшим. Они не раз у себя на корабле встречали этого энергичного, храброго командира и всегда с уважением приветствовали его…

Едва рассвело, марсовые увидели шведскую эскадру, она уходила медленно к северу.

С флагмана последовал сигнал: «Привестись на левый галс. Построиться в линию атаки неприятеля».

Заметив перестроение русской эскадры в боевой порядок, шведы поставили полные паруса и легли курсом на Карлскруну. Чичагов не оставлял своего намерения и продолжал погоню.

Слабый ветер и наступившая темнота помогли эскадре герцога уйти от преследований.

Еще накануне сражения Чичагов предписал Козлянинову идти на соединение. Спустя пять дней обе эскадры наконец встретились. Теперь по количеству боевых кораблей силы русской и шведской эскадры уравнялись. Однако флот Густава III не проявлял желания вступить в схватку и укрылся в Карлскруне. Убедившись, что шведы явно уклоняются от сражения, Чичагов увел эскадру в Ревель. Корабли приводили в порядок, готовились крейсировать в дозорах.

Одним из первых фрегат навестил приятель Гревенса капитан-поручик Эссен, служивший на «Мстиславе». Во время обеда в кают-компании он рассказал о последних минутах своего командира:

— На «Мстиславе» сбило фок-мачту. Муловский пошел осмотреть поломку по левому борту. Вдруг просвистели один за другим три ядра. Одно из них пробило шлюпку, матросские койки, ударило капитана в бок, он упал, обливаясь кровью. — Эссен перевел дух и грустно закончил, — подбежали матросы, подняли его и понесли в лазарет, а капитан проговорил: «Братцы, не оставляйте корабль»…

В открытом море шведская эскадра на время остепенилась, зализывая раны, но оставалась вторая главная задача флота: снабжение многотысячной армии в Финляндии. Войска требовали постоянной подпитки из Швеции. Помощь доставлялась только гребными судами, шхерными фарватерами под прикрытием береговых батарей. И лишь в одном месте, у мыса Порккалауд и пролива Барезунд шведские галеры вынужденно проходили небольшой путь морем. Здесь-то и стерегли шведов корабли отряда Тревенена. Не раз довольно успешно атаковали шведов, топили галеры, высадили десант на берег, захватили батареи, много пленных. «За особые труды в занятии поста в Барезунде» Тревенена наградили золотой шпагой.

Все бы ничего, но осенью при возвращении на ревельский рейд его корабль «Родислав» сел на камни у острова Наргена. Вины особой Тревенена не выявили, но при любом раскладе командир всегда отвечает за корабль. «Родислав» стал в ремонт, а Тревенена назначили командовать таким же 66-пушечным линкором с загадочным названием «Не тронь меня». На этом корабле судьба на короткое время свела его, капитана 1 ранга Тревенена, и гардемарина «однокомпанца» Василия Головнина.

С приближением весны подходил к концу кадетский курс Василия Головнина. Кадеты-старшеклассники штудировали арифметику и грамматику, основы алгебры и тригонометрии, географию, историю, французский.

Для присвоения звания «гардемарин» предстояло успешно сдать экзамены. Тот, кто «завалит» испытания, оставался повторять 5 кадетский курс. Встречались и двадцатилетние кадетики… Василий Головнин экзаменовки не страшился, больше того, ротный командир знал, что Головнин один из немногих неплохо освоил азы английского языка. Видимо, это в какой-то степени определило назначение Головнина в его первую морскую кампанию. В конце апреля на плацу ротный командир выкрикивал новоиспеченных гардемаринов, распределял на корабли кронштадтской эскадры:

— Одинцов, Рожнов, Тулубьев… на «Ростислав». Дальше перечислялись «Саратов», «Ярослав», «Мстислав»…

Из строя один за другим, стараясь выглядеть солидно, выходили, ухмыляясь, гардемарины и кучковались по командам.

Строй почти опустел, когда наконец-то выкрикнули Головнина:

— Головнин, Бреверн! «Не тронь меня»!

Из строя вышли последние трое гардемаринов. Ротный поманил Головнина:

— Гляди не оплошай, кумандир там Тревенен, английский, соплаватель Джемса Кука. Слыхал такого капитана?

В голове гардемарина теснились мысли: «При чем здесь, в Кронштадте, куков спутник?»

— Про Кука-то слыхал…

— Теперь якшаться станешь с его сподвижником…

Зима 1790 года на Балтике выдалась на редкость теплая, и погода носила переменчивый характер. В ноябре легкие морозы сковали Ревельскую бухту, но внешний рейд оставался чистым от льда. Потом вдруг зарядили дожди, и весь лед растаял. В конце января подморозило бухту, а спустя неделю наступила оттепель, которую сменили вновь холода, и Ревельская бухта замерзла.

Частые и резкие изменения погоды играли на руку шведам. Основная акватория Финского залива в эту зиму не замерзала, и шведские корабли плавали свободно, не страшась русских, Кронштадтская же и Ревельская эскадры разоружались на зиму, к активным действиям готовы не были, а меняющаяся обстановка усугубила положение. Швеция к тому же получила деньги от Англии и Пруссии, увеличила сухопутную армию, а гребной флот довела до 350 судов.

Располагая флотом до 40 линейных кораблей, Густав III предполагал вначале уничтожить зимовавшую в Ревеле эскадру Чичагова, а затем по частям уничтожить разбросанные по разным местам отряды гребного флота. В дальнейшем, перехватив инициативу, король намеревался блокировать Кронштадт, высадить десант к Ораниенбауму и двинуть войска на Петербург, осуществив первоначальный замысел войны.

Кампания началась с конфуза для русских. В начале февраля беспечный вице-адмирал Чичагов уехал в Петербург. Шведские корабли, воспользовавшись свободной ото льда чистой водой крейсировали вплоть до острова Сескар. Убедившись в отсутствии наших кораблей, два шведских фрегата, подняв голландские флаги, 2 марта неожиданно вошли в гавань Балтийского порта и застали врасплох небольшой гарнизон городка Рогервик.

Балтийский порт как бы прикрывал Ревель со стороны моря, служил передовой базой и аванпостом эскадры. Шведы решили проверить бдительность передовых рубежей.

Комендант порта, полковник де Роберти, увидев шведские корабли, растерялся и никакого противодействия не оказал.

В крепости находилось 40 орудий и 300 солдат, сила немалая, но сторожевой службы не было.

Шведы с фрегатов беспрепятственно высадили десант — 50 матросов, захватили и заклепали неохраняемые орудия, открыли с кораблей стрельбу по крепости и городу. Де Роберти капитулировал, а шведы потребовали еще 4 тысячи контрибуции с мирных жителей, угрожая разгромить дома горожан. На помощь в Рогервик выслали из Ревеля 700 солдат, но было поздно — шведы в тот же день забрали свой десант, ушли в море и были таковы.

Екатерина негодовала:

— Негодяй де Роберти сделал постыдную капитуляцию — магазины выжжены, пушки заклепаны и от города заплачено 4 тысячи рублей. Что же он спас? Хочу знать. Себя только.

Однако императрица не сделала выговор Чичагову. Рогервик подчинялся ему, и позорная капитуляция порта осталась на его совести.

Возвратившись, Чичагов засуетился, начал вооружать корабли. Рассчитывать приходилось только на собственные силы.

В Кронштадте в середине апреля сильные восточные ветры согнали воду, и в гавани тяжелые линейные корабли сели на дно. Экстренно сбрасывали за борт пушки, чтобы вывести корабли на рейд. Оставалось неясным, куда направятся шведы: в Ревель или сюда, в Кронштадт.

В последних числах апреля Чичагов вызвал на «Ростислав» командиров. Адмирал изложил план действий:

— Судя по всему, шведы не сегодня-завтра предпримут атаку. У них превосходство в пушках более чем в два раза. Отражать неприятеля будем на якорях. Диспозиция эскадры такова.

Адмирал подошел к карте, изложил замысел действий, указав позицию каждому кораблю и фрегату, направление огня.

— Неприятель имеет превосходство огнем и маневром, — продолжал он, — но узость бухты не предоставит ему большой свободы. Пушечные залпы производить по рангоуту и парусам. Сокрушив снасти и паруса, мы затрудним им маневр, а выучкой канониров сократим преимущество их в пушках…

На следующий день на горизонте появилась шведская эскадра. Тридцать вымпелов насчитали дозорные катера русских. Севернее острова Нарген шведские корабли подобрали паруса, эскадра легла в дрейф. В предрассветных сумерках 2 мая на флагманском корабле «Густав III» спешно в салон флагмана, брата короля, генерал-адмирала герцога Карла Зюдерманландского вызвали командира корабля подполковника Клинта.

Несмотря на ранний час, герцог, одетый по полной Форме, сидел в кресле, допивал горячий шоколад со сливками. Даже на корабле он не изменял своим привычкам.

— Его величество запретил мне в нынешней кампании подвергать свою жизнь опасности и ввязываться в боевые действия с русскими.

Поставив чашку на стол, герцог встал.

— Передайте на фрегат «Улла-Ферзен» подойти к борту. Клинт понимающе склонил голову, а герцог продолжал:

— Я перейду на фрегат со своим штабом и буду находиться за линией баталии. Генерал-адмиральский флаг не спускайте, здесь остается мой адъютант. Подданные короля должны чувствовать наше присутствие в сражении с русскими. Однако, — закончил герцог, — следите за моими сигналами и дублируйте их от имени флагмана.

— Будет исполнено, ваше высочество, — откланялся Клинт.

В лучах восходящего солнца эскадра начала перестроение в боевой порядок, постепенно вытягиваясь в кильватерную колонну. Герцог окинул взглядом армаду своих кораблей. На этот раз двойное превосходство должно наконец-то сломать русских. Внезапно лицо генерал-адмирала омрачилось. В зрительную трубу четко просматривалось, что «Таппергетен», шедший в строю, замешкался с парусами, рыскнул в сторону и замер как вкопанный. Было видно, как спешно отдают снасти, и все паруса на мачтах враз убрали.

На эскадре Чичагова сразу же заметили промашку неприятеля и определили, что он сидит на мели севернее Наргена.

«Все, на семь десятков пушек у шведа убыло, и то ладно», — подумал Чичагов и еще раз взглянул на вымпела. Ветер от веста покрепчал.

— Поднять сигнал: «Вытянуть восточные шпринги!» — распорядился он.

Приняв сигнал, корабли медленно разворачивались правым бортом к неприятелю, неспешно приближающемуся с севера…

Спустя час головной корабль шведов довольно резво спускался под ветер, с каждой минутой сокращая дистанцию. На «Ростиславе» взвился флаг: «Приготовиться к бою!» Повсюду на кораблях воцарились минуты напряженного ожидания.

Матросы и офицеры, еще после завтрака, как заведено, переоделись в чистое белье…

Первый выстрел с недолетом, по переднему кораблю, произвел «Изяслав». Значительно посвежевший ветер между тем усилил волнение, и накренившиеся шведские корабли слегка раскачивало. Шведы решили повернуть через фордевинд [13] на левый галс [14], атаковать, проходя вдоль всей линии русской эскадры.

Первый же залп шведов выявил недостаток их маневра. Головной «Дристикгетен» произвел залп, повернув на большом ходу, сильно накренился на правый борт. Нижняя батарейная палуба почти ушла в воду, а верхняя открылась для русских комендоров. Этот залп шведов успеха не имел, ядра рикошетировали и падали с недолетом.

Ответные залпы били прицельно и метко.

С рваными парусами и перебитыми снастями «Дристикгетен» спешно уходил к острову Вульф. Такая же участь постигла следующий — «Роксен Стендер». Получив тяжелые повреждения, он сел на мель у острова Вульф.

Вот показался флагман «Густав III». Едва он стал приводиться к ветру, как метким выстрелом с «Ярослава» убило матроса на грот-марсе. Падая вниз, тот попал на блок подветренного фока-браса [15]. Его куртку и руку заело на шкиве [16]. Матросы бросились отдать снасти, чтобы освободить шкив, но одним ядром с «Ростислава» убило 7 человек. Фор-марсель [17] заполоскало, парус лег на стеньгу, и «Густав III», потеряв ход, начал дрейфовать к «Ростиславу». Оттуда на него посыпались ядра и картечь, а экипаж приготовился взять его на абордаж. Оставалось всего саженей 20, когда наконец-то очистили паруса, и «Густав» с трудом выбрался на ветер. Сопровождаемый залпами с «Победоносца» и «Болеслава», с изорванными парусами, перебитой грот-стеньгой он едва ушел под нижними парусами.

Заднему мателоту [18] флагмана, «Принцу Карлу», еще больше не повезло. На повороте ему перебило грот— и фор-стеньги, и сплошной шквал огня накрыл палубу и борта потерявшего управление корабля. Всего 10 минут прошло с начала схватки, и капитан принял единственное верное решение. «Принц Карл» стал на якорь, спустил шведский флаг, и под крики «Ура!» на корме затрепетал на ветру Андреевский стяг. Такая же участь чуть было не постигла следующий за ним корабль «Магдалина», но «Принц» невольно прикрыл его собой от русских пушек.

В эти самые минуты герцог уже не терзал себя сомнениями — исход сражения был предрешен.

— Сигнал по эскадре: «Прекратить сражение. Отойти к норду!» — произнес побледневший Карл Зюдерманландский.

Вдали у острова Вульф заполыхал костром покинутый командой «Роксен Стендер».

И все же, подсчитывая потери, брат короля не терял присутствия духа. Он приказал безотлагательно чинить рангоут, такелаж, пополнить боевой запас и решил взять реванш, о чем сказал на совете флагманов:

— Наши потери немалые, но и русских мы потрепали. Пока они не собрались с силами, предполагаю атаковать эскадру в Кронштадте. Там кораблей вдвое меньше наших. Мы сильны, пока русские эскадры разобщены…

Он вопросительно посмотрел на своих флагманов — Модее, Лейонанкера и Норденшельда.

— На Кронштадт, — вставая, решительно ответил Норденшельд.

— На Кронштадт! — вторили ему оба флагмана. Глаза герцога засверкали:

— Да поможет нам Бог! Вперед! К тому же вот-вот подойдут к нам два новых линейных корабля и фрегат. Я получил благословление короля для похода на Кронштадт.

В первый день мая на палубу линейного корабля «Не тронь меня» на Большом Кронштадтском рейде ступил гардемарин Василий Головнин с товарищами. Сдернув шляпы, они приветствовали кормовой Андреевский флаг.

Вахтенный мичман, не скрывая добродушной усмешки, оглядел первогодков-гардемаринов, их нехитрые баулы.

— Сбирайте свою рухлядь и айда в отведенную вам каюту, матрос проводит. После того, без мешкоты, сюда, капитан вас поджидает.

Капитан Тревенен впервые видел русских гардемаринов. Цепким взглядом окинул всех троих. Неказистые, но один из них, темноглазый крепыш, видать, самый проворный.

— Кто из вас работал на парусе? — Тревенен за два с лишним года неплохо освоил русский лексикон. Трое юношей переглянулись. Ответил крепыш.

— Все мы, господин капитан. Токмо на шхуне нашей, корпусной.

— Вери гуд! — повеселел капитан. — Будете работать со шкотами [19] на гроте. На корабле большая нехватка матрос. — Капитан крикнул юнгу, велел позвать боцмана…

Летом в хорошую погоду Адмиралтейская игла, ангел на шпиле церкви Святых Петра и Павла запросто просматривались с марсов кораблей [20] на Кронштадтском рейде и с бастионов крепостных стен. Собственно кронштадтская эскадра и крепостные стены всегда, со времен Петра Великого, стояли на страже северной столицы, были ее первым и, увы, последним щитом. И в войну столица тревожилась.

Едва смолкла пушечная канонада на Ревельском рейде, в Санкт-Петербурге всполошились. Одной из первых взволновалась императрица, вызвала графа Ивана Чернышева:

— Расклад, Иван Григорьевич, для нас неладный. Эскадра герцога целехонька, да и в шхерах у них сотни гребных судов, то и дело наскакивают. Гляжу я, подбираются к Петербургу.

— В Кронштадте, ваше величество, я дал указание Пущину снарядить все корабли и крепость изготовить к обороне. Токмо эскадра у нас покуда без главного кумандира.

Екатерина слегка нахмурилась. Вице-президент уже не раз предлагал назначить командующим Кронштадтской эскадрой вице-адмирала Круза. Не любила она его за дерзость, но пришлось согласиться.

В тот же день Круз запросил у Чернышева распоряжения срочно прислать в Кронштадт матросов-денщиков из Петербурга. Больше того, вице-адмирал сам поехал по арестантским ротам и острогам, самолично отбирал матросов на корабли, приговаривая: «Неча хлеб государев задарма жевать, послужите-ка на корабликах, авось вам лихость зачтется…»

«Что же касается до моего поспешания к походу, — доносил он вице-президенту Адмиралтейств-коллегии Ивану Чернышеву, — то день и ночь привожу все споро в готовность, а по наступлении моем в путь, приложу старание найти неприятеля и не отпустить его целым».

И все же в Санкт-Петербурге поднялось сметение. Екатерина II то и дело теребила своего статс-секретаря Храповицкого:

— Как мыслишь, Александр Васильевич, что поделывает сей час Круз?

— Ваше величество, — успокаивал императрицу близкий приятель Круза, — адмирал Круз не сплошает, любого беса пересилит!

Неспокойно женское сердце. Вызвала императрица верного друга, графа Алексея Орлова:

— Возьми-ка, дружок, мою яхту, ступай в Кронштадт, проведай, да и проверь, все ли у Круза как надо. Ты-то его давненько знаешь, да и в морском деле смыслишь более моего.

А в Кронштадте стоял переполох, командиры кораблей сбились с ног. Береговые чиновники на многие требования отвечали отказом — нет, мол, никаких припасов, все отдали в Ревель.

— Так их растак, — вскипел Круз, выслушав капитанов, — моей властью приказываю, берите боцманов, матросов, сбивайте замки на цейхгаузах и магазинах, шарьте по закоулкам, а чиновникам расписки оставляйте.

В Кронштадте Орлову пожаловались интенданты, но граф отмахнулся, пошел на флагманский линкор «Чесма». По пути внимательно всматривался в корабли. «Паруса у всех на месте, такелаж обтянут, орудийные порты отворены».

Поблескивая на солнце, устрашающе выглядывали черные жерла орудий.

Круз доложил по форме, граф снисходительно похлопал адмирала по плечу. В свое время близко знались они в Архипелагской экспедиции.

— Ну што, вице-адмирал, придут шведы в Петербург? Круз недовольно закашлялся, вскинул руку.

— Шутить изволите, ваше сиятельство, тому не бывать. Токмо когда мои кораблики в щепу превратятся.

Орлов поежился, при дворе отвык от таких дерзостей. Усмехнулся про себя, промолчал. Приехал, доложил императрице:

— Почитай, матушка, без опаски. Круз по обыкновению строптив без меры и дерзок без удержу. Однако настроен воинственно и грозится шведов от Кронштадта отбить.

— Передай-ка графу Чернышеву немедля отписать в Ревель Чичагову, поспешать ему надобно со своей эскадрой до Кронштадта.

Накануне выхода в море Тревенена вызвали к флагману. Круз пояснял капитанам свои замыслы:

— Нынче мы у фарватера оставляем на случай один линейный корабль да фрегат, ветхие, вдруг шведы прорвутся. На северном, от Котлина, проходе, цепочкой путь перегородим старыми галерами да шнявами [21], затопим их. — Круз кивнул на развешенную карту. — Эскадрой завтра выходим в море. Ожидать станем неприятеля на позиции от Красной Горки до Биоркезунда. Для боя построиться в две линии. Впереди корабли линейные, за ними, в резерве, фрегаты. Сигналы смотреть зорко. Пушками репетовать.

Десять дней лавировала эскадра Круза северо-западнее Красной Горки. К югу, на горизонте, едва просматривались отвесные высокие склоны родного берега.

В утренней дымке 23 мая на передовых кораблях марсовые матросы заголосили:

— Неприятель к западу!

Круз вскинул подзорную трубу, повел ее вправо, влево, отрывисто скомандовал:

— Поднять сигнал: «Приуготовиться к бою!» Держать строй в две линии по диспозиции!

Издали, на безоблачном горизонте, один за другим появлялись громады линейных кораблей неприятеля. Всего сорок с лишним вымпелов насчитал Круз у неприятеля. «Стало у них пушек вдвое более наших».

Часто успех сражения определяет начало боя. Командир авангарда вице-адмирал Яков Сухотин упредил неприятеля и первым открыл огонь на поражение. Шведы, возмущенные такой наглостью, обрушили всю мощь огня на авангард. Ожесточение боя нарастало с каждой минутой. Рой вражеских ядер устремился на передовые корабли. Русские комендоры так часто стреляли, что раскаленные орудия рвались, не сделав выстрела, калеча и убивая людей. В разгар сражения одним пущенным почти в упор неприятельским ядром оторвало ногу Сухотину. Однако вице-адмирал, обмотав культю, оставался на палубе, истекая кровью, продолжал командовать авангардом…

Напряжение схватки нарастало, шведы усиливали натиск. На шканцах флагмана [22] внешне спокойный Круз дымил заветной глиняной трубкой, переходил с борта на борт, отрывисто передавал распоряжения сигнальным матросам.

Неожиданно ему доложили, что тяжело ранен Сухотин, его давнишний приятель.

— Гичку на воду! [23] — не размышляя приказал он командиру. — Оставайся покуда за меня, передать по линии — Усилить огонь! Я на авангардию к Сухотину.

По всплескам, невзирая на свист ядер, мчалась гичка к авангарду.

Обняв товарища, Круз приказал немедля спустить Сухотина в лазарет. Простившись — «Придется ли свидеться!» — сбежал к шлюпке и, выпрямившись во весь рост на корме, в окровавленном мундире под огнем шведов начал обходить корабли сражающейся эскадры. На ходу подбадривал экипажи, в рупор отдавал распоряжения капитанам…

Три раза бросались в атаку шведы, но строй русских кораблей не дрогнул. К вечеру шведы приуныли, на кораблях тушили пожары, выходили из боя, ветер стихал, и Карл Зюдерманландский дал отбой…

Едва стихли последние залпы, Круз опять обошел на шлюпке все корабли, осмотрел повреждения, поздравил моряков:

— Молодцы, ребята! Шведам не пройти!

Поднялся Круз и на борт «Не тронь меня». Его встретил Тревенен, немного осунувшийся, с рукой на перевязи, но бодрый и неунывающий.

— Полный порядок, сэр, полдюжины убитых и десяток раненых, — обратился он по старой привычке.

— Добро, голубчик, — бодро ответил по-русски Круз, — што с рукой-то?

— Контузило малость.

— На ногах-то держишься? Ну и молодец. А это кто такие мальцы? — Круз кивнул на гардемаринов, работавших со шкотами.

В расстегнутых куртках, с прокопченными от порохового дыма лицами, Головнин и его приятель ловко выбирали снасти, перекидывая грот на противоположный борт.

— Сие есть гардемарины из корпуса, бравые ребята, с пользой служат, — ответил капитан.

— Добрая для них закалка, — согласился Круз, — токмо в дыму пороховом и спознают прелести службы флотской…

Близился вечер. Обе эскадры приводили в порядок корабли, хоронили убитых, отправляли в тыл раненых…

Сражение возобновилось с восходом солнца. Шведская эскадра основной удар направила по центру русской позиции. Используя преимущество ветра, корабли шведов пытались занять выгодные позиции для стрельбы бортовыми залпами.

«Неприятельский флот, — доносил Круз, — спускался весьма тихо и старался превосходным числом кораблей своих и частыми поворотами побудить меня к каким-либо невыгодным маневрам».

Герцог все-таки решил использовать преимущество наветренного положения, он обладал свободой действия маневра с более сильной артиллерией. Сблизившись на предельную дистанцию огня, шведы начали палить ядрами в воду, рассчитывая рикошетом пробить борта русских кораблей. Но и это не помогло, россияне ответили яростным огнем. А вскоре на шведском флагмане изумились, а потом перешли в ярость. С «Чесмы» вдруг донеслась до них зажигательная плясовая русская музыка… Не помогли шведам и гребные галеры, высланные на подмогу королем. Русские фрегаты даже не допустили их к месту боя, отогнали огнем. А тут поступило донесение, что на горизонте появились паруса эскадры Чичагова. И герцог решился использовать последний шанс. Он собрал капитанов:

— Всё или ничего! Идем напролом!

На стеньгах шведской эскадры затрепетали боевые флаги. Загремела канонада, их корабли ринулись вперед.

В первый момент сказался перевес в силах, и шведам удалось прорезать строй русских кораблей. Канониры не успевали перезаряжать орудия, то и дело вокруг падали убитые, на палубах ползли в лазареты на перевязку новые раненые.

По канонам морского боя следовало отступать. Но у Круза оставался в резерве отряд фрегатов. Эти-то корабли атаковали фланг неприятеля. Теперь шведам пришлось разворачивать корабли для обороны, защищать свою корму от натиска быстроходных фрегатов. К тому же Круз в какой-то миг обнаружил, что грохот канонады со стороны неприятеля остался прежний, а пронзительный посвист летящих ядер совсем затих.

«А ведь супротивник-то палит холостыми, видать, ядра бережет, — размышлял командующий. Вдруг стрельба совсем прекратилась, по сигналу флагмана шведская эскадра развернулась на обратный курс и начала двигаться на запад.

Круз развернул корабли, начал сближаться с неприятелем, но ветер стих, и буксируемые галерами шведские корабли медленно удалились, не принимая боя. Дым, окружавший место сражения, начал рассеиваться и внезапно, как по команде, отовсюду, перекатами, покатилось звонкое «Ура!!!».

По сигналу флагмана на борт «Чесмы» понеслись шлюпки с капитанами. Военный совет проходил на шканцах. Несмотря на потери и повреждения, мнение командиров было единодушно:

— Гнать неприятеля!

Инициатива перешла на сторону русских.

А неприятель явно показывал корму, желая поскорее оторваться от русский эскадры.

На другой день потянуло с запада, и, как ни старались маневрировать против ветра, выйти на дистанцию огня не удавалось.

В утренних сумерках 26 мая Крузу доложили:

— Неприятель ворочает на север!

«Что за чертовщина? — недоумевал Круз и удивились все капитаны кораблей. — Шведы лезут в капкан, а вернее в мышеловку. Перед ними Выборгский залив, а там все побережье занято русскими войсками».

Спустя два часа все прояснилось. Показались мачты кораблей Ревельской эскадры, она мирно стояла на якорях.

Кронштадтцы легли в дрейф. Круз на шлюпке ушел к Чичагову. Вернулся он расстроенный и вызвал капитанов.

Одним из первых на борт флагмана, придерживая левую руку, поднялся Тревенен и сразу спросил Круза:

— В чем дело? Почему мы не добиваем шведов? Ревельская эскадра совсем свежая, на якорях отстаивается. Чего мельтешит Чичагов?

Круз удрученно махнул рукой.

— Чичагов паруса сушит. Поспешать, говорит, некуда, осмотреться надобно. А шведов, мол, не разглядел, туман помешал.

— Какой туман? Горизонт чист, ни единого облачка.

— А у него, вишь, в глазах дымка, — ехидно усмехнулся Круз, — ладно, Яков Иванович, как контузия-то, отпускает помаленьку? Ну и слава Богу, присаживайся, все капитаны, кажись, собрались.

Окинув взглядом гомонивших капитанов, вице-адмирал поднял руку, призывая к тишине.

— Ныне, господа капитаны, объявляю вам о мужестве и геройстве экипажей ваших. В бою сражались все геройски, как подобает бойцам, потому особо выхвалять никого не стану. Все молодцы. Ныне реляцию государыне представляю о вашей доблести.

Выслушав доклад капитанов, Круз распорядился об отправке раненых в Кронштадт.

— Стало быть, убитых у нас меньше сотни, и то слава Богу, — перекрестился Круз, а капитаны зашумели:

«Как же так, зазря с шведами выстояли, надобно довести дело до виктории окончательной».

На флоте, в офицерской среде, о Чичагове ходили нелестные отзывы: «Старая перечница, все острые углы обходит, всего опасается, а пуще всего свою дряхлую персону под вражеские ядра выставлять боится. Государыня-то ему благоволит, он ей ни в чем не перечит».

Распуская капитанов, Круз объявил:

— Нынче над нами старший флагман командует, адмирал Чичагов, обо всех происшествиях надлежит и ему докладывать…

В тот же день Круз писал донесение императрице и намекнул о несостоятельности доводов Чичагова. «Принужден признаться, что уход неприятеля не только весьма чувствителен для меня, но и для всех моих храбрых подчиненных, так как по дошедшим до меня известиям, шведы находились в чрезвычайном унынии и опасались несказанно этого двуогненного положения, от которого, надо думать, один только туман не мог избавить неприятеля, без успеха со мной сражающегося».

Спустя три дня Круз получил из Петербурга Высочайший указ. Императрица не обделила наградами достойных офицеров. Среди других отметила и «Монаршее наше признание к заслугам капитана 1 ранга Тревенена крестом ордена Святого Владимира 3 степени». Жаловали и других офицеров, всем матросам выдали по серебряному рублю.

Награды офицеры отмечали, как обычно, в кают-компании. Застолье разделил, несмотря на недомогание, и капитан.

Василий Головнин с товарищами столовался в каюткомпании, и офицеры пригласили на торжество и гардемаринов.

С юношеской восторженностью поглядывал Василий Головнин на сидевшего в торце стола капитана. За минувший месяц гардемарины много узнали о прежней службе своего командира. Все офицеры восхищались морской выучкой и личной отвагой тридцатилетнего капитана Тревенена и часто делились своими чувствами за столом в каюткомпании.

Шестнадцатилетним мичманом отправился Джемс Тревенен в третье путешествие вокруг земли с капитаном Куком. Офицеры пересказывали его воспоминания о дальних странах, морях и океанах, где за три года удалось ему побывать. С теплотой отзывался он о двукратном посещении Камчатки, сердечности русских людей. С особой грустью рассказывал он о гибели капитана Кука и кончине его сподвижника Клерка во время вояжа…

— Чего же для он к нам-то на флот определился? — спросил как-то Головнин за ужином.

— То-то и оно, дружок его, Биллингс, отписал ему, что россияне в кругоземное плавание сбираются, вот Яков Иванович и примчался, да видать, не судьба, вишь ты, Муловского-то Григорья наповал сразило.

Сосед за столом возразил:

— Я слыхал, капитан наш надежды не теряет, со шведами покончим, будет проситься у государыни в вояж…

Допоздна засиделись в этот раз офицеры, но капитан, извинившись, оставил их намного раньше. Он чувствовал себя неважно, а главное, ему не терпелось сегодня же осуществить задуманное. Как моряк он не мог равнодушно смотреть на происходящее в эскадре.

Удалившись в каюту, после некоторого размышления, он, через голову всех начальников, начал обстоятельный доклад вице-президенту Адмиралтейств-коллегии. Вначале он изложил свое мнение о происходящем, считая, что нужно немедленно атаковать шведов.

«… Очень возможно, что ни один неприятельский корабль не вернется к своим портам. Все это дает мне смелость еще раз предложить мое мнение относительно положения дел и настоящего решительного момента. Прошу извинить меня, если я скажу, что, по моему мнению, мы упустили удобнейший случай для истребления шведского флота, дав неприятелю время оправиться от изумления и ужаса… Верьте мне, В. С, я не стараюсь порицать адм. Чичагова, сознавая всю тяжесть подобной вины, кого бы она ни касалась, и было бы большой смелостью еще больше увеличивать ее».

Тревенен отложил перо, опять заломило спину. Он поднялся, откинул занавес и прилег на диван. Обидно было, что пострадал он от своей же пушки. В разгар боя он спустился в верхний дек [24], подбодрить канониров, но едва сошел с трапа, раздался страшный взрыв, разорвало четвертое орудие на правом борту. Очнулся он уже на палубе, куда вынесли его матросы. Первым же движением он приподнялся, и на немой вопрос лейтенант ответил ему:

— Двое замертво, четыре раненых.

Схватившись правой рукой за бухту каната, Тревенен поднялся и нетвердой поступью пошел на шканцы, бой продолжался…

«Может быть, я ошибаюсь, но, Боже мой, какая же цель имелась в виду! — продолжал изливать он душу. — В таких-то именно случаях и познается человек. Излишняя осторожность была неуместна, и мне кажется, что если бы тогда их преследовали, то они сделались бы легкой добычей флота Ее И. В. » — Пожалуй, достаточно наговорил о наболевшем, пора изложить начальству свой план действий. — «Перейдем к тому, что еще предстоит сделать. Шведский флот в наших руках, и я надеюсь, что в скором времени он не будет существовать даже по имени, но надо действовать энергично и употребить все усилия, каких требует такое дело, если необходимо запереть… вытребуйте из Кронштадта все пушки, но все это затянется надолго, а тем временем могут произойти необычайные события… может произойти вмешательство иностранных держав… на войне бывает масса случайностей, способных изменить вид дела, если не воспользоваться первым моментом.

Я нахожусь в постели, может быть, буду вынужден переехать в Кронштадт. Не наступил ли удобнейший момент для высадки на стокгольмский берег? Прошу извинить мне некоторую резкость этого письма. Я сумею молчать, когда вы этого потребуете…»

С первой оказией Тревенен отослал доклад в Петербург. В Адмиралтейств-коллегию он поступил почти одновременно с донесением Круза. Создалась странная ситуация. Два иностранца на русской службе радели за интересы России, а русак Чичагов вольно или невольно, вопреки здравому смыслу, совершал странные поступки, а попросту говоря, бездействовал.

В самом деле, сильно потрепанный во время двухдневного боя неприятельский флот, испугавшись эскадры Чичагова, не решился прорываться к Свеаборгу, а в полном беспорядке укрылся в Выборгской бухте, на территории России. Можно было бы привести сравнение. Будь эскадра Чичагова у берегов Швеции и вдруг укрылась бы от королевского флота в Стокгольмской бухте…

Под предводительством самого короля под Выборгом собралось до сотни парусных и двести гребных судов. И всей этой армаде угрожала гибель.

На севере крепость Выборг и полсотни гребных судов контр-адмирала Козлянинова, со стороны моря все выходы заняты отрядами русского флота. Главнейшая ущербность шведов — парусный флот не мог двигаться — не было попутного ветра…

Шведы, конечно, не бездействовали, они ожидали немедленной атаки русских. Корабельный флот построился для обороны, гребные суда сделали попытки прорваться, но их быстро отогнали.

Обреченный королевский флот затаился в тревожном ожидании своей участи…

Король прекрасно осознавал, что в предстоящей битве решится не только исход войны, но будет поставлено на карту само существование Швеции как морской державы.

А что же Петербург и Чичагов?

Императрица, скользнув взглядом по донесению Круза, передала его Чернышеву. В Адмиралтейств-коллегии ее вице-президент, никогда не плававший на кораблях, генерал-поручик Иван Чернышев положил под сукно донесение Круза и доклад Тревенена.

Волею времени Чичагов оказался на самой верхушке «плавающих» адмиралов. От него зависело все руководство действиями по уничтожению неприятеля. Предложений было немало. Шведов можно было добить, не вступая в сражение. Зажечь и пустить брандера [25] в самую гущу скопления неприятельских кораблей. Благо ветер и течение этому способствовали. » Комендант Выборга генерал Салтыков и некоторые адмиралы советовали за два-три дня развернуть на прилегающих берегах батареи и начать бомбардировку флота, на случай попытки прорыва поставить пушки в узкостях и, наконец, решительно атаковать стесненного маневром неприятеля.

Ничего подобного не произошло. «Чичагов, не объясняя причин, — отметил историк, — медлил приступать к какому-нибудь решительному действию; а Салтыков, имея недостаточные силы, не мог ничего предпринять с одними сухопутными войсками и по поводу продолжающегося бездействия флота выражал опасения даже за сохранение Выборга. Как вредно отзывалось на ходе дел это двойственное начальство, показывают пререкания Салтыкова с Чичаговым относительно постановки береговой батареи на мысе Крюсерорт. Опытнейшие из наших морских офицеров признавали необходимость батареи, но Чичагов был противного мнения, и его настойчивость оказалась благодетельной для шведов».

Все, что предпринял старый адмирал, так это расположил корабли на случай прорыва шведского флота. При этом он исходил, как показали события, из ошибочного, а быть может, умышленного рассуждения, что король направит основной удар по центральному фарватеру. Здесь он и поставил на якорях главную ударную силу, правым крылом которой командовал Круз.

В узких проливах, на западе, Чичагов определил позицию небольшим отрядам контр-адмиралов Ханыкова и Повалишина. Линкор «Не тронь меня» занял диспозицию в отряде контр-адмирала Ивана Повалишина, в самом узком проливе, напротив мыса Крюсерорт, где Чичагов так и не установил батарею…

Почти целый месяц бездействовал русский адмирал, а неприятель в тревожном волнении ожидал попутного ветра… И дождался…

Вечером 21 июня задул спасительный для шведов, устойчивый норд-ост.

Солнце еще не коснулось горизонта, а на шведском флагмане «Густав III» адмиральский салон битком набили шведские капитаны. Приободрившийся Карл Зюдерманландский был краток:

— Бог и Провидение спасли нас! Сегодня мы должны использовать последний шанс. Русские недотепы ждут нас на главном фарватере, — Карл ткнул пальцем в карту, — мы же будем прорываться у мыса Крюсерорт. Держитесь ближе к берегу, там нет ни одной пушки, а места вам знакомы. В этом месте всего десяток кораблей, к тому же они будут спать. Мы сомнем их быстро.

Генерал-адмирал одобрительно улыбнулся, обвел взглядом повеселевших капитанов, остановился на командире 74-пушечного «Дристикгетена». Седоватый, грузный офицер не спеша поднялся, щелкнул каблуками. — Вам выпала честь начать наше наступление. Пойдете головным, вы умеете задавать перцу неприятелю. Да поможет вам Бог! Вперед!

…Вечером, едва посвежел норд-ост, Тревенен забрался на марс. К северу, в одной миле, вытянулась поперек залива цепочка шведских кораблей. В подзорную трубу было заметно необычное оживление на верхней палубе. За кормой подтягивали и поднимали из воды шлюпки, на баке у шпиля [26] копошились матросы, подбирая туго обтянутый якорный канат. По реям сновали матросы, отдавая, но не распуская паруса.

За ужином капитан, окинув взглядом офицеров, произнес:

— По всей видимости, шведы скоро снимутся с якорей и начнут свой марш. Будьте начеку, особо приготовьте пушки и запасы. Верхней команде с началом сражения укрыться под палубу, помогать артиллеристам. Ночной вахте особо следить за неприятелем и флагманом.

После полуночи, едва пробили две склянки, командира разбудил вахтенный мичман:

— Никак шведы с якорей снимаются, паруса ставят. Тревенен прикурнул, не раздеваясь.

— Играть дробь! Тревога!

Поднявшись на марс, капитан сразу спустился на палубу, крикнул боцмана:

— Заводи шпринг по левому борту!

Поеживаясь от утренней прохлады, Василий Головнин припоминал: «Канат, заведенный с кормы верпом или соединенный с якорным канатом для разворота корабля. Дабы при переменах ветра или течения положение оного сохранялось неизменным».

Когда матросы разнесли по борту шпринг, закрепили его за якорный канат и начали потравливать, с марса сигнальный матрос крикнул:

— На флагмане общий сигнал: «Стать на шпринг!» Спустя четверть часа опять закричали:

— На флагмане сигнал: «Приуготовиться к бою!»

«И тут мы тебя упредили», — усмехнулся Тревенен и крикнул главному боцману:

— Расставить кадки с водой, 5 пожары тушить! Изготовь матросиков на носу, корме и шканцах с ведрами. Остальных на батарейные палубы, пушкарям помогать!

Капитан подозвал своего помощника, старшего из лейтенантов. Протянул ему подзорную трубу, кивнул в сторону распустившей паруса шведской армады:

— Так я и предполагал, вишь, к норду склоняются. Потом в нашу сторону повернут, жарко нам станет!

Тревенен прикинул расстояние до соседнего «Всеслава», более сотни саженей. «Здесь шведы проскочат, место глубокое». Вскинул голову — вымпел задорно трепетал на верхней стеньге. «И ветер шведу на фортуну», перевел подзорную трубу на чичаговскую эскадру. «Ни одного паруса, стало быть, нам одним стоять по смерть…»

Шведские корабли тем временем сделали поворот и, набирая скорость, устремились прямо на жидкую цепочку отряда Повалишина.

Вот показался колоновожатый «Дристикгетен», он стремительно двигался вперед, люди у него скрыты в палубах, нижние паруса подобраны и подвязаны. Рядом с ним не отстают шведские трехмачтовые туремы, среднее между фрегатом и галерой. Шквал ядер, книпелей, картечи обрушился на передовой линкор. Но подобно ножу прорезает он строй и в свою очередь посылает залпы. Впритык за ним идет другой, третий, последующие… десятый… двадцатый, сотый шведские корабли. Эскадра Повалишина в огне и дыму, за нею точно так же в огне и дыму скрываются и фрегаты Ханыкова.

«Все небольшое пространство, — вспоминал очевидец, — от Крюсерорта до острова Орисари на полторы квадратных мили было покрыто дымом и судами. Оглушительные выстрелы не оставляли места ни малейшему постороннему звуку. Наши повалишинские корабли, с подбитым рангоутом и перебитыми шпрингами, стояли уже по ветру и не могли продолжать сражение в одинаковом порядке. Между ними справа, слева — повсюду неслась под всеми парусами громада шведских кораблей, галер, канонерских лодок, иол, транспортов. Все они шли с попутным ветром, быстро, поминутно и поочередно осыпая наши корабли и фрегаты Ханыкова полудействительными, полушальными залпами. На наших кораблях действуют по ним точно так же из орудий, но почти безвредно; так как в самом тяжелом, ослепительном дыму, перемешанном с клочьями обгорелых картузов и пыжей, носившихся в воздухе, шведские суда появлялись перед нашими внезапно и исчезали, как призраки».

Василий Головнин, как и вся команда артиллеристов, потерял счет выстрелам, залпам и вообще времени. В пылу боя он четко выполнял команды констапеля [27], подносил ядра и картузы, банил ствол, хватал канат и тянул орудийный станок к борту… Казалось, прошла целая вечность с начала сражения, а пошел отсчет только второго часа с момента первого залпа.

С верхней палубы, по трапу, в лазарет то и дело спускали носилки с тяжело раненными, некоторые в окровавленной одежде добирались сами до лазарета.

В какое-то мгновение по артиллерийскому деку пронеслась и обожгла сознание тревожная весть: «Капитана ранили…»

А сражение постепенно шло к концу. «Часу в 9-м шведы мало уже могут различать все совершающееся перед ними. Их флот и флотилия наполовину находятся вне пушечных выстрелов с наших судов, на открытом плесе, и ни одно из шведских судов не было остановлено нашими выстрелами». И только теперь адмирал Чичагов соизволил прислать на помощь Повалишину два корабля, они запоздали, последние шведские корабли прошествовали мимо сильно потрепанного отряда Повалишина. Правда, здесь шведам не повезло с брандерами. Из-за нерасторопности, не учитывая ветер, они умудрились поджечь три своих фрегата, которые взлетели на воздух. Из 300 судов шведы потеряли только 7 линкоров и несколько малых судов, которые посадили на мель…

Эскадра Чичагова опоздала и начала преследовать шведов, когда они удалились на, безопасное расстояние и спокойно укрылись в своей базе Свеаборг.

«Без сомнения, весь уцелевший шведский флот, — говорили сами шведы, — обязан своим спасением той странной нерешимости, с которою русский адмирал вступал под паруса, для того, чтобы идти и становиться ему на пути. Многие хотели уверить, что он был от нас подкуплен для того, чтобы не делать нападения. Но это мнение голословно и не имеет никакого основания».

Так это или нет, но у многих русских моряков сложилось твердое мнение, что дело здесь нечисто…

Чичагов, показывая прыть, пустился наверстывать упущенное, да где там, неприятеля и след простыл… Повалишин же принялся исправлять порядком потрепанные корабли.

Едва затихли залпы сражения, контр-адмирал Иван Повалишин направился к Тревенену. Он уже знал о тяжелом ранении командира «Не тронь меня». Вместе с ним на борт поднялся новый командир, капитан-лейтенант Френев. Первым делом Повалишин прошел в каюту капитана. В душном полумраке царила тишина, изредка нарушаемая стонами раненого. Обменявшись взглядом с лекарем, Повалишин вышел на палубу.

— Вырвало картечью левый бок, рана тяжкая, — лекарь опустил глаза, — надежды почти никакой. В себя пока не пришел.

— Ну, ну, старайся, Бог милостив, приложи умение.

— В гошпиталь бы надобно, да где здесь. Его трогать боязно, к трапу не донесем.

В кают-компании флагман коротко представил офицерам нового командира.

— Капитан-лейтенант Френев Иван Матвеевич, кто не знает, с корабля «Святой Петр», прошу любить и жаловать. — Повалишин кивнул Френеву, — покуда наводи порядок, изготовь корабль к ходу.

На следующий день, к вечеру, Повалишину доложили, что Тревенен очнулся. Утром контр-адмирал подбадривал одного из лучших своих капитанов.

— Ну вот, Яков Иванович, ты и свет взвидел, а там глядишь, и на поправку пойдешь. Ея императорское величество о тебе печется.

Осунувшись, без кровинки в лице, Тревенен неподвижно смотрел мимо Повалишина, едва шевеля губами.

— Не жилец я на этом свете, Иван Алексеевич. Едино молю, переправь меня на берег, обуза я тебе…

За распахнутой дверью переминался с ноги на ногу Френев. Осматривая корабль, Повалишин раздумывал: «До Выборга он не выдюжит, а линкор отправлять в Кронштадт, под суд можно угодить, время военное, Чичагов, он буквоед».

— С кораблем, я вижу, ты управился, рангоут и такелаж на месте, — похвалил командира.

— Все ладно, завтра готов с якоря сниматься.

У Повалишина запершило в горле, с хрипотцой он проговорил:

— Примешь к вечеру, и в ночь всех раненых с отряда и сразу, не мешкая, двигайся в Кронштадт. Сдашь Тревенена и болезных и быть здесь завтра же в ночь…

Из Всеподданнейших донесений контр-адмирала Повалишина императрице:

«Тяжело ранены флота капитаны Тревенен и Экип… Не могу умолчать, чтобы не отдать справедливой похвалы при сем сражении боевым командирам кораблей, а именно господину Тревенену и Экипу…»

«Сожаление Вашего И. В. желание скорого выздоровления Тревенену переданы, но он теперь от опасности не отошел…»

Из доклада контр-адмирала Повалишина вице-президенту Адмиралтейств-коллегии графу Чернышеву:

«Сейчас по опасному состоянию жизни Тревенена и по неотступной его просьбе отправил к порту кронштадтскому „Не тронь меня“, зная, что подпаду под гнев Ея Императорского Величества, едино сделано из человеколюбия».

Солнечным днем линкор «Не тронь меня» ошвартовался в Военной гавани. Редкий погожий день радовал столпившихся на верхней палубе матросов. Лазурное небо, мирная жизнь на берегу приятно томили душу, ласковый с небольшими порывами ветерок нежно холодил лицо, лениво шевелил кормовой Андреевский флаг.

В полной тишине сводили и сносили раненых. Последним несли на носилках Тревенена. У трапа выстроились, сняв шляпы, офицеры. Крайними на левом фланге стояли гардемарины.

Капитан, без кровинки в лице, одними глазами прощался с офицерами. Около гардемаринов вдруг приподнял руку, поманил Головкина. Василий наклонился и еле разобрал шепотом сказанные слова:

— … Кругом света…

Носилки еще спускали по трапу, как со стороны Ораниенбаума донеслись пушечные залпы. Императорский двор отмечал очередную годовщину восшествия на престол Екатерины II…

Вознамерился в этот день обязательно преподнести подарок виновнице торжества командующий гребным флотом, любимец Екатерины II, французский принц Нассау-Зиген, состоявший на русской службе. Отметить праздник победной реляции захотелось…

Не выяснив сил и диспозиции противника, которым командовал король Густав III, пренебрегая штормовой погодой, он очертя голову бросился в бой. Шведы, заняв весьма удобную позицию в шхерах, укрытые от волны и ветра, спокойно поджидали русские гребные суда с выбивавшимися из сил гребцами. Сбитые с курса разыгравшимся штормом, галеры сделались легкой добычей шведских пушек, открывших губительный огонь. Поражение было полным, бой бесславным. Русские не досчитались 52 галер и семи тысяч офицеров, матросов и солдат…

В одночасье сиюминутное подобострастие одного никчемного человека обернулось страшной бедой для многих тысяч людей…

А эскадра Чичагова продолжала сторожить шведов у Свеаборга, и адмирал доносил императрице, что «владычествует на море».

Вскоре к эскадре Чичагова присоединился отряд Повалишина, а через два дня пришла печальная весть о кончине Тревенена.

В тот же вечер на корабле «Не тронь меня» отслужили по нем панихиду, а офицеры помянули своего покойного командира добрым словом в кают-компании.

Спустя две недели из Петербурга неожиданно прибыла эстафета: «Блокаду снять, эскадрам возвратиться в Ревель и Кронштадт».

Швеция и Россия подписали мир в этой бесславной войне, где не оказалось победителей.

Но какая же война без лавров? Неважно, каким образом заполученных…

Адмирала Чичагова императрица увенчала орденом Святого Андрея Первозванного и орденом Святого Георгия I класса, принца Нассау-Зиген тоже не обошли, пожаловали чином адмирала и золотой шпагой с алмазами.

Кампания кончилась, в мирной тиши пороховой дым на время рассеялся, гардемарины покинули палубы кораблей и вернулись в стены родного корпуса. Здесь их ждала заслуженная награда. «За храбрость в трех сражениях» Василия Головнина наградили золотой медалью.

Наступила осень и с ней учебная пора. Несколько поиному виделись Головнину младшие кадеты и преподаватели, по-другому воспринимались знания, особенно по таким предметам, как история русская и всеобщая, география, морские науки. В эту первую для себя кампанию он впервые соприкоснулся с морем, овладел начальными навыками морской практики на корабле, побывал в боевых схватках с неприятелем. Слышал визг и разрывы вражеских ядер, посвист пуль, не кланялся им, а приучился исполнять свое дело на корабле, как и положено истинному моряку. Не раз холодило сердце, когда вскрикивали и падали замертво рядом товарищи, отпевали и хоронили в море убитых. Навсегда врезались в память грустный взгляд командира и его прощальные слова… Василий Головнин пообвыкся в корабельной среде офицеров и матросов. Присмотрелся и приноровился, как лучше исполнять свое дело вместе с товарищами на корабле.

Не минули его внимания и многие стороны взаимоотношений между такими разными по характеру и положению морскими офицерами, как всякий пытливый человек он сделал выводы, заимел начальные собственные суждения и выработал свой взгляд на исполнение служебного долга. Обозначились первые вешки на его жизненном фарватере. Для уверенного плавания предстояло еще не раз мерить глубины, отыскивая верный путь.

Моря ближние и дальние, океаны

Нельзя сказать, чтобы граф Иван Григорьевич Чернышев в прошлом был далек от флотской службы. Он в самом деле не командовал боевыми кораблями, не участвовал в сражениях на море, но не по своей вине, так как и связал свою судьбу с флотом в свое время по «высочайшему» повелению. Началось все три десятилетия тому назад. Елизавете Петровне пришелся по нраву высокообразованный дипломат, знакомый с тонкостями европейского этикета и церемониала. В бытность своей службы в Англии Чернышев проявил большой интерес к кораблестроению, первенствующей роли флота в жизни этой страны. Елизавета Петровна определила графа воспитателем к маленькому наследнику престола Павлу Петровичу.

С приходом к власти Екатерины II наследник сразу лишился отца и каких-либо видов на престол, стал обузой для матери. Царица не сменила наставника сыну, а, наоборот, осыпала милостями, сначала пожаловала в генералпоручики, а вскоре назначила членом Адмиралтейств-коллегии и советником Морской комиссии. Произошло это не случайно. Как раз в это время императрица вдруг решила связать жизнь сына с морским ведомством. В восемь лет Павел получил высший флотский чин генерал-адмирала с назначением на пост президента Адмиралтейств-коллегии. Его воспитатель становится командиром галерного флота.

Как деятельная натура, Чернышев берется основательно за создание крупных гребных судов новой конструкции. Ему помогают в этом корабельные мастера-самородки Борисов и Григорьев.

Но императрица благоволила Чернышеву, одаривая орденами, неспроста. Рассчитывала иметь возле сына своего осведомителя. Однако просчиталась. Чернышев наконец-то понял отведенную роль и напрямик отказался:

— Ваше величество, состоять при его высочестве шпионом не по мне, увольте, эдаких способностей не имею.

Екатерину покоробил такой поворот. Привыкла, что при дворе все покупается и продается… Вскоре удалила его от двора — назначила послом в Англию.

Но за брата вступился влиятельный царедворец Захар Чернышев и наследник — цесаревич. Екатерина с неохотой вернула графа и определила на должность вице-президента Адмиралтейств-коллегии. С той поры Иван Чернышев ведал всеми делами по морскому ведомству и сделался главным докладчиком императрицы по морским делам. Императрица не забывала жаловать наградами Ивана Чернышева. Особо отметила в последней войне со Швецией. Самолично вручила графу редкие награды — алмазные знаки ордена Святого Андрея Первозванного «За труды в вооружении флота при управлении Морским департаментом».

Весьма часто с Морским ведомством пересекались и переплетались предприятия Коллегии иностранных дел и Коммерц-коллегии. Поэтому нередко приходилось встречаться и обсуждать Чернышеву общие проблемы с гофмейстером графом Безбородко и графом Воронцовым. Так было, когда готовили к отправке к берегам Русской Америки экспедицию Муловского.

Великий океан напомнил о себе вскоре после окончания войны со шведами.

К Безбородко и Воронцову обратился почетный член Петербургской академии Кирилл Лаксман. Предложил завязать торговые отношения с дальневосточным соседом, Японией.

Перед тем как докладывать императрице, Безбородко советовался с Чернышевым.

— Япони от нас морем отделены, Иван Григорьевич, с ними у нас никаким образом не ладится.

— То верно, граф, не однажды наши мореходы с времен Великого Петра покушались с ними якшаться, но они отстраняются.

Безбородко огорченно вздохнул.

— А надо бы. Бона с китаями торговля пошла, купчина Шелихов промышляет на пользу отечеству в Америке.

Чернышев согласился.

— За мною дело не станет. Сыщем людей морских и судно определим. Токмо бы не противились япони.

Надо сказать, что собеседники не ошиблись в суждениях о трудностях взаимного сближения с нашим дальневосточным соседом. Быть может, у японцев были основания настороженно относиться к пришельцам из-за океана.

Маршрутами своего земляка Магеллана первыми побывали в Японии португальцы. Предприимчивые торгаши под прикрытием корабельных орудий прочно овладели японским рынком, извлекая баснословные барыши. Следом за купцами двинулись католические миссионеры. Выгодный рынок привлек конкурентов, испанцев и голландцев. Как всегда, там, где деньги, схватки между со перниками особенно жестокие..

Японцы почувствовали угрозу традиционному вероисповеданию и вековым феодальным порядкам. Действовали они решительно. Сначала порвали все связи с Испанией, потом предписали покинуть страну португальцам. Те заупрямились, кто же откажется от лакомого куска. Решили напомнить о себе солидно.

Полтора столетия назад прислали в Нагасаки большое посольство, 60 человек. Японцы всех до одного казнили. Впредь ни один иностранец, по законам верховной власти, под страхом смертной казни не имел права подходить к берегам Японии. Правительство бакуфу разрешило торговать только одним голландцам, которых поселили на одиноком острове…

Западная Европа далека от Японии, а Россия поневоле оказалась соседом. Сибирский казак Владимир Атласов вызволил из корякского плена японца Дембэя Тотекау, представил его Петру I. Другой казак, Иван Козыревский, общался с японцами, составил «Описание Апонского государства». В свое время Козыревский просился в экспедицию к Берингу, но тот ему отказал…

Где море, там и горе. Между Россией и Японией пролегли воды и моря Великого океана. Водная среда сближает людей, народы, но, когда эта стихия показывает свой нрав, людям невмоготу, а иногда и смерти подобное случается.

Тот же казак, Иван Козыревский, доносил в челобитной, что в 1710 году, у берегов Камчатки разбилось небольшое японское судно, буса. Казаки спасли четырех японцев, решили вернуть их на родину. На следующий год «поделав суды, какие прилично», казаки отправились в плавание. Сначала высадились на острове Шумшу, потом перебрались на Парамушир, встретили местных жителей, айнов… Потом побывал Козыревский на всех Курильских островах и собирал ясак [28].

Но океан, когда гневался, не разбирал обличие и наречье своих обитателей-мореходов. Не миновал никого, со времен Дежнева и Беринга…

Японские мореходы строили небольшие, но добротные суда — «парусники». Ловили рыбу у своих берегов, торговали товаром, но только внутри своего государства. Центральные правители, бакуфу [29], издавали строжайшие указы, запрещали своим подданным строить крупные суда, покидать свою территорию. Тот, кто оставил свою страну, приравнивался к изменникам…

Но море не считается с указами и нравами. В декабре 1783 года, 13 дня, на небольшом судне 17 моряков из города Широко, отправились торговать в столицу Эдо. Все бы ничего, но на полпути они остановились передохнуть в бухте Семиоде, где уже стояло на якорях несколько десятков таких же судов. Время зимнее, океан то и дело бунтует. Ночью разыгрался жестокий шторм, суда потащило в разные стороны, навалило друг на друга. Соседнее судно с размаху ударило «Синсе мару» в корму, раскрошило на куски руль. А что такое парусник без руля в открытом море? Неуправляемый ковчег. Осталось предаться на волю Божию. Спустили японцы паруса, срубили мачту и вручили свою судьбу океану, надеясь на счастливый исход.

Семь месяцев испытывал их Нептун, на восьмом прибило ладью к Алеутскому острову Амчатка. Поспешно бросив якорь, пересели японцы в шлюпку, на берегу им махали руками люди.

Приветили японцев алеуты и русские промышленники с разбитого в этих местах судна.

Пока русские и алеуты угощали проголодавшихся японцев, океан взыграл, «Синсе мару» водило туда-сюда на якорном канате, который, на беду, перетерся о камни. Судно разбилось, и остатки его выбросило на берег…

Через три года русские из остатков своего бота и японского судна изладили новый бот и на нем добрались до Нижне-Камчатска. Оставшихся в живых шестерых иноземцев переправили в губернию, в Иркутск. Там-то Лаксман и познакомился с «начальником японского судна» Коодаю. Любознательный японский купец упросил российского путешественника взять его с собой в Петербург, «оказал желание узнать Российское государство». Обо всем этом естествоиспытатель и путешественник Кирилл Лаксман поведал в своем письме президенту Коммерц-коллегии Александру Воронцову и графу Безбородко…

Воронцов по этому поводу не раз имел обстоятельную беседу с первенствующим членом коллегии иностранных дел Александром Безбородко.

— Нынче оный Лаксман и приволок с собою того япони в столицу, — сообщал Воронцов при очередной встрече с Безбородко, — хочет употребить сей случай на пользу отечеству, завести с японцами знакомство с выгодою нашей торговле.

Воронцов протянул письмо графу Безбородко:

— Почитайте, граф, о чем печется Лаксман.

«Я ласкаю себя приятною надеждою, — читал вполголоса Безбородко, — что таковый первый опыт к заведению с японцами дружбы и торговли будет не безуспешным. А наипаче естли Ея И. В. нашей всемилостивейшей государыне, яко великодушнейшей покровительнице несчастных, благоугодно явиться подкрепить сие начинание высочайшим сообщением к японскому правительству и некоторыми подарками, состоящими в сукнах, камлоте, сафьяне и прочьи, каковые товары голландцы, приезжающие в Нанчисаки, меняют на круговое золото. Наши же купцы могут ежегодно выменивать японской чай, сарачинское пшено [30], шелковые и бумажные ткани, золото и прочее, у южных Курилов — на сукна, кожи, на бобровые и рысьи шкуры и прочее».

Безбородко вернул письмо:

— Про то мне Лаксман в сути то же прописывал. Свои доводы о выгоде торговой тщится. Это по вашей части, ваше сиятельство. Больше того, предлагает начальствующим в экспедицию назначить одного из своих сыновей, обретающихся на службе в Иркутске.

Воронцов, видимо, тоже подумал не только о выгоде торговли с Японией.

— Еще доносит оный Лаксман о неизвестном нам пути по реке Амур, без открытия коего российские владения на Тихом море не могут приносить должной пользы.

— Сие, граф, по ведомству Адмиралтейств-коллегии, — ответил Безбородко, ему несколько надоел затянувшийся Разговор, — да и снаряжать судно-то морякам предстоит. То все заботы графа Чернышева. А задумки Лаксмана толковые, надобно все обдумать и государыне-матушке доложить в свое время.

Такое время определилось осенью. Императрица одобрила затеянную экспедицию и поручила все произвести иркутскому губернатору Ивану Пилю.

«Случай возвращения японцев в их отечество, — гласил Указ императрицы губернатору Пилю — … открывает надежду завести с оным торговыя связи, тем паче, что никакому европейскому народу нет столько удобностей к тому, как российскому, в разсуждении ближайшего по морю расстояния и самого соседства… предусматривая могущую от того произойти пользу для государства нашего, возлагаем на попечение ваше план его произвести в действа, повелевая вам: для путешествия к Японии или нанять на казенный кошт у Охотского порта, одно надежное мореходное судно с искусным кормщиком и потребным числом работников и служителей, довольно в плавании искусившихся, наблюдая только, чтоб начальник оного был из природных российских».

Указ подробно излагал порядок отправки предполагаемой экспедиции, снаряжение, ее цели. Отправлялся вояж не только с дипломатическими поручениями.

Для сопровождения японцев выделить одного из сыновей означенного профессора Лаксмана… «имеющих познания астрономии и навигации, физические и географические наблюдения».

Для сношения с японским правительством надлежало в специальном письме описать благожелательное отношение к японцам в России и сообщить, «как они в российские области привезены были и каким пользовались здесь призрением, что с нашей стороны тем охотнее на оное поступлено, чем желательнее было всегда здесь иметь сношения и торговые связи с Японским государством, уверяя, что у нас всем подданным японским, приходящим к портам и пределам нашим, всевозможныя пособия и ласки оказываемы будут».

Само собой выделялись деньги на подарки японским правителям, одаривались и пленники — японцы…

Месяцами шла почта в Иркутск — оттуда в Охотск, там подбирали судно, экипаж, снаряжали к плаванию.

Осенью 1792 года из Охотска вышла и взяла курс к берегам Японии бригантина «Святая Екатерина» под командой опытного морехода, штурмана, «прапорщичьего ранга» Василия Ловцова.

Начальствовал над экспедицией городничий города Гияшгинска поручик Адам Лаксман. На борту бригантины находились и трое возвращавшихся на родину японцев. В пути Лаксман и Ловцов сочинили письмо японскому правительству. В нем сообщили подробности спасения японцев, описали их странствия по России.

А нынче же «всепресветлейшая российская государыня соизволила указать генерал-поручику Ивану Пилю, чтоб упомянутых подданных великого Нифонского государства возвратить в их отечество, чтоб они могли видеться с своими родственниками и соотчичами». Затем указали и главную цель своего вояжа: «… просим вас, чтоб главное начальство оного государства предписало своим подданным, дабы оные нам, как соседственным союзникам без всякого препятствия безвозбранной вход иметь позволили, не щитая нас за противоборствующих и нечестных противников».

Письмо перевели на японский язык и вручили его в порту Хакадате местному начальнику. Началась долгая и канительная процедура. Только через месяц Лаксману с японцами разрешили сойти на берег и отправили под конвоем к старшему начальнику в город Матсмай. Своих подданных японцы не хотели принимать, они считались как бы изменниками, покинувшими родину. Их заключили под караул, куда-то отправили, и судьба их осталась неизвестной.

Лаксмана в столицу Японии, город Эдо, не пустили, только через полгода вернули и письмо, якобы из-за невозможности его прочтения. В тот же день японские власти известили о запрещении плавать вдоль берегов Японии…

И все-таки японцы разрешили для установления торговых связей одному русскому судну посетить порт Нагасаки и выдали специальный «Лист о позволенном ходе в Нангасакскую гавань».

Протянулась первая ниточка, связывающая заморскую Страну Восходящего солнца с Россией. Для пользы Дела следовало, ухватившись за нее, не теряя времени, упрочить связи. Императрица осталась довольна вояжем, наградила и Лаксмана, и Ловцова. Увы, этим все и закончилось…

Японцы чествовали русских мореходов на горе Хоккайдо, а в далеком Кронштадте выпускники-гардемарины держали последние экзамены на «мичмана». В науках Василий Головнин преуспел и значился одним из первых в выпуске.

Как томительно тягостны последние выпускные экзамены в ожидании вступления на палубу корабля офицером! И как горестно знать, что заветное откладывается на целый год! «За малолетством, — как вспоминал много лет спустя Василий, — потому, что ему не было тогда 17 лет от рождения». Но нет худа без добра. «Хотя ему и горько было оставаться в корпусе за то, что он на 17-м году кончил те науки, которые надлежало кончить на 18-м, но обстоятельство сие послужило для него к большой пользе и впоследствии имело влияние на всю его жизнь… В последние годы бытия в корпусе любимое его упражнение состояло в чтении морских путешествий, географических книг и умозрительной физики, из коих Буффоново сочинение о теории Земли читал он несколько раз. Сие то чтение поселило в нем непреодолимую страсть к путешествиям».

Кроме того «обратил все свое внимание, все минуты словесности и иностранным языкам, и в восемь месяцев „выучил русскую грамматику, историю, географию“. Он скромно умалчивает, что за этот год прочитал переводы книг Руссо и Вольтера, Дидро и Монтескьё, тех людей, идеи которых всколыхнули в эти годы умы французов.

Зачитывался он и вдохновенными поэмами Джона Мильтона «Потерянный рай» и «Возвращенный рай».

Немало гневных чувств к тирании, гнету, несправедливости будили они в юном сердце. Исподволь и на всю жизнь закладывались основы моральных устоев…

Мало кому доступны были такие книги в столице, но старанием Голенищева-Кутузова находились в библиотеке корпуса. По-разному к ним относились читатели-моряки, обитатели светских салонов.

Екатерина II устремила все свое внимание на западную окраину Европы. Там, на берегах Сены, третий год бурлила и бесновалась чернь. Вначале она штурмовала Бастилию, потом принялась за правителей в Тюильрийском дворце. Российская императрица была не прочь показаться в Европе сторонницей свободомыслия. Вольтер и барон Гримм были ее постоянными корреспондентами. Но принципы свободы хороши до известных пределов, и ее плодами суждено пользоваться только «просвященным» умам. «Я не верю в великие правительственные и законодательные таланты сапожников и башмачников, — писала Екатерина в Париж, барону Гримму. — Я думаю, что, если бы повесить некоторых из них, остальные одумались бы…» И тут же предложила австрийскому императору Леопольду удушить строптивую французскую чернь. В союзники призвала недавнего противника короля Густава III. Но внезапно загадочная смерть постигла Леопольда, и в эти же дни на маскарадном балу политические противники убили Густава III…

В январе 1793 года в Париже казнили Людовика XVI. Когда эта весть достигла Петербурга, Екатерина велела объявить шестинедельный траур…

К счастью, это печальное событие не успело затмить радости Василия Головнина. 19 января 1793 года Адмиралтейств-коллегия «приказала гардемарин 53 человека выключить из корпуса, произвести в мичманы и старшинство считать с 1 числа сего месяца, а именно сержантов: Василия Головнина, Николая Тулубьева…».

Новоиспеченные мичманы получили отпуск. Многие поехали под родительский кров. Головнина давно звали родственники в Гулынку, навести порядок в скромных наследственных имениях. Но Василий решил иначе, «он решился оставить малолетних братьев своих и доставшееся ему общее с ними родительское имение в Рязанской и Калужской губерниях под чужим присмотром и управлением для того, чтобы самому, продолжая службу, иметь случай и способы путешествовать. Он хорошо знал, сколь много должен будет потерять, оставляя имение в опекунском распоряжении, но не оставил службу, к которой скоро пристрастился, даже и тогда, когда братья его вступили в оную и имение их год от году приходило в большое Расстройство».

Не успели молодые выпускники-мичмана как следует отпраздновать свое производство в трактирах Кронштадта, как объявили тот самый траур по Людовику XVI. Быть Может, и к лучшему — на червонец в месяц особо не разгуляешься.

Императрица заявила о разрыве отношений между Россией и Францией впредь до восстановления в ней порядка и «законной власти». Следом вышел именной указ Сената выслать из России всех французов, кто под присягой не отречется от «революционных правил».

В будуарах императрицы шли довольно секретные переговоры с графом Карлом д'Артуа, братом казненного французского короля…

Он прибыл в Петербург скрытно, из далекого Кобленца, где собралось внушительное число бежавших из Парижа роялистов. Бывшая королевская «рать» собрала под свои знамена европейских властителей. Впервые народ лишил жизни помазанника Божия. Надлежало восстановить в своих правах наследника прежних владельцев французского трона с помощью оружия. Во все времена дорога к власти вымощена золотом и кровью…

Императрица, «немка по рождению, француженка по любимому языку и воспитанию», общалась с графом д'Артуа только на французском. На первой же встрече, после обмена любезностями, зашел разговор о главном деле. Упреждая вопрос собеседника, Екатерина II твердо заявила:

— Дело французской короны, граф, есть дело всех государей. Мне думается, что сей же час хватит десяти тысяч человек, чтобы пройти Францию из конца в конец.

— Каждый солдат, ваше величество, стоит немалых денег. Армия в десять тысяч не одолеет этих разъяренных успехом зверей.

Д'Артуа, первый претендент на освободившийся королевский престол, знал обстановку на своей родине намного лучше, чем русская царица.

— Я надеюсь, ваше величество, — продолжал граф, — на ваше великодушие и помощь престолу Франции. Наступающий год станет решающим в разгроме наших общих врагов, нельзя медлить.

— Можете не сомневаться, ваше высочество, Россия знавала «маркиза» Пугачева, я не хочу иметь подобного во Франции. Мы делаем все, что в наших силах, ваши друзья всегда найдут приют на наших берегах.

Императрица не преувеличивала. Два года Петербург с распростертыми объятиями принимал приверженцев короля, бежавших из Франции. Часть из них оседала на флоте, начинала творить карьеру. Среди них выделялся маркиз Жан Франсуа де Траверсе, малоприметный у себя на родине, в одночасье возведенный императрицей в генерал-майорский ранг, переименованный в контр-адмиралы, он начал командовать гребной эскадрой. Обычно таких «моряков», как принц Нассау-Зиген и Траверсе, определяли на гребные эскадры. Под парусами в открытое море они не ходили, пробирались шхерами, вдоль берега, по тихой воде, на это особой подготовки не требовалось. А у Траверсе все восполнялось другим. Знание и соблюдение тонких правил французского этикета, чрезмерная учтивость с начальством и галантность с дамами сделали его любимцем императрицы и всей знати и на десятилетия обеспечили ему блестящую карьеру…

В связи с пребыванием в Петербурге графа д'Артуа у императрицы состоялся конфиденциальный разговор с графом Чернышевым:

— Ты, Иван Григорьевич, озаботься, каким образом нам лучше снабдить военными припасами его высочество. Сам ведаешь, для чего они ему надобны. Расспроси его подробно, роспись учини. Да помаленьку приуготовь для графа кораблики. Сам он морем отправится и добро свое заберет…

— Как скоро, ваше величество, и куда?

— Чем ранее, тем ему сподручней, а куда — он сам укажет.

— В таком разе, ваше величество, отправим их высочество из Ревеля.

— Посему и быть, — устало махнула рукой в сторону двери Екатерина, опускаясь в кресло…

С нехитрыми баулами, парадным мундиром да парой белья на первый случай, отправилась компания мичманов по зимнему тракту в сторону Нарвы и дальше.

Ехали размеренно, на перекладных, экономили скудное денежное довольствие, «что-то ждет их в Ревеле, на эскадре?». Каждый нет-нет да и подумывал о своей первой офицерской должности. Прежде — кончалась кампания, гардемаринов ждали надежные, по-своему привычные, хотя не всегда уютные стены Морского корпуса, занятия, экзамены. Каждый отвечал за себя. Теперь предстояло Держать ответ и за своих подчиненных матросов. Любое Упущение неотвратимо влекло к ущербу для дела всего экипажа. И прежде всего спрашивали с офицера. Иерархия морской службы для мичманов, казалось бы, начиналась с первой ступеньки, для всех одинаковой. Получали в заведывание мачты, батареи, шлюпки, другие части сложного корабельного хозяйства.

Получая назначение, мичманы уже представляли приблизительно свою службу. На линкоре — одно, фрегате или корвете — другое, бомбардирском корабле — третье. Кому-то фартило попасть на императорские яхты, но это только по протекции.

Одному из немногих, Василию Головнину пришлось в пути ломать голову над своим назначением. По распределению он попал на транспорт «Анна-Маргарита». Уже одно название, женское имя, настораживало. До сих пор он плавал на линкорах и фрегатах, приземистые транспорты видел мельком. Когда те подходили на рейде к борту корабля, с них перегружали ядра, зарядные картузы, иногда пушки, часто провизию, качали питьевую воду.

— Станешь теперь сухарики да капусту развозить по эскадре, — усмехались приятели над Головниным в пути.

— Без оных сухариков вы ноги-то споро протянете, — отшучивался Василий, а у самого на душе скребло: как-то оно сложится в Ревеле…

Отметившись в конторе командира порта, мичманы направились в казармы, а Василий, несколько поотстав, вышел за крепостную стену Вышгорода на откос. Внизу простиралась скованная льдом бухта, с вмерзшими в лед кораблями эскадры. Раньше, бывая в Ревельской бухте летом, во время гардемаринской практики, Головнин в вечерние часы часто любовался чарующей панорамой старинного города с характерными островерхими крышами, крытыми красной черепицей, многочисленными шпилями кирх, куполами церквей, несколько мрачноватыми стенами старинной крепости на взгорье. Сейчас он окидывал взглядом двух-, трехдечные громады линейных кораблей, фрегатов, бригантин, катеров, отыскивая свою нареченную «Анну-Маргариту». Вот он, его транспорт, приютился неподалеку, в сторонке, в углу гавани, ближе к берегу.

Узкий в поперечнике, несколько вытянутый, с низкими бортами корпус, длинноватый, выстреленный вперед бушприт [31], три невысокие мачты, с характерным наклоном в сторону кормы, говорили о мореходности и неплохой ходкости судна. «А пожалуй, Аннушка-то моя ничуть не хуже корабликов», — повеселел Головнин, направляясь в казарму.

Командиры и офицеры кораблей эскадры жили на третьем этаже казармы. На первом этаже в ротных помещениях располагались экипажи.

Командир транспорта, лейтенант Дмитрий Креницын, произвел на Головнина хорошее впечатление. Среднего роста, голубоглазый, лет на десять-двенадцать старше Головнина, встретил доброжелательной улыбкой.

— Слава Богу, прибыло у меня помощников, — обрадовался командир, — а то бьюсь с одним мичманом и квартирмейстером. Матросиков-то более сотни.

На следующий день поутру мичман Головнин отправился на корабль вместе с командиром. Следом вышагивал строем экипаж, все свободные от нарядов матросы.

— Работы хватает, — рассказывал по дороге Креницын, — то снегопад пройдет, снежок стряхивать с палубы, то оттепель, изморозь, наледь, ледок скалываем. Да и обкалываем вокруг судна, глядишь, не за горами и кампания.

Головнин, зажмурившись, глянул на мартовское солнце и подумал: «А здесь светило-то шибче греет, нежели в Кронштадте».

Спустя неделю Василий каждый день водил команду на судно на работы, менял суточный караул, оставляемый как и на всех кораблях эскадры, для охраны. На день верхние люки отдраивались, внутренние помещения открывались, где только можно. Всюду стоял запах плесени, спертый воздух.

— Ежели судно не проветривать, сгниет за два-три года, — поделился Креницын. Он был доволен настырностью нового мичмана.

Закончив распределение работ, Головнин спускался внутрь судна и теперь каждый день методически обследовал содержимое стометрового корпуса, начиная с самого первого помещения на носу, форпика. Оказалось, что кон струкция транспорта совсем отлична от фрегатов, бригантин, катеров. Во-первых, здесь отсутствовали артиллерийские палубы, деки. На судне имелось лишь четыре небольших пушки.

— Сии пушчонки для подачи сигналов и салютования, — пояснил Креницын, — для морского боя такая артиллерия пригодна лишь в потешном бое при Петергофе.

Удивили молодого мичмана и размеры внутренних помещений, особенно трюмов. Огромные отсеки, иногда от борта до борта, разные подъемные устройства для подъема тяжестей. Все предусмотрено — отдельно для боевых припасов и орудий, специальные хранилища для сухой и мокрой провизии, трюмы для бочек с водой и вином, других грузов.

— На то мы и транспорт, Василий Михайлович, — ухмылялся капитан, — все должно быть при месте и в сохранности. Чуток промахнешься — и провизия негодна, выбрасывай ее за борт, а на тебя начет казна произведет. В каком трюме груз не досмотришь, особливо тяжелый, к примеру пушки или бочки с ромом. Во время шторма, глядишь, судно ляжет на борт и не поднимется. Окажется килем вверху [32]. Как сказывают аглицкие, оверкиль сыграет. Головнин слушал внимательно, покачивал головой: «Такого в корпусе не преподавали».

— Сия наука, как сказывают, в практике, на деле. Ты, я гляжу, любопытствуешь во всем, это к добру. Пойдем в море, помаленьку оботрешься. В свое время и капитаном станешь, — одобрительно сказал Креницын, а Головнин вдруг густо покраснел. Капитан коснулся сокровенных мыслей мичмана…

Солнце припекало все сильнее, лед в Ревельской бухте потемнел, подтаял у берегов, появились разводья. Экипажи постепенно переселились на корабли, обживали кубрики и каюты. Корабельные колокола начали отбивать склянки, своим веселым перезвоном пробуждали от зимней спячки сонную жизнь Ревельского рейда… Эскадра начала готовиться к предстоящей кампании…

Готовился к отъезду, поближе к своей родине, и высокий гость императрицы. У границ Франции его с нетерпением ждали друзья-монархисты. Предпринималась очередная попытка восстановить на парижском троне династию Бурбонов. Прошлогоднее наступление на логово «гидры о тысяче двухстах головах» Австрии и Пруссии оказалось безуспешным. Республиканская армия Франции в сражении у деревни Вальми дала урок интервентам. Преследуя их, французы заняли Ниццу, Савойю, вошли в Бельгию, форсировали Рейн. Республика одержала первую победу. В европейских столицах вновь залихорадило правителей.

Перед отъездом графа д'Артуа императрица наградила его золотой шпагой с алмазами и надписью «с Богом за короля». Еще раньше она безвозмездно субсидировала герцогу ровно миллион золотых червонцев.

— Я намерена и впредь содействовать успеху ваших дел, — заверила она «его высочество» на прощальной аудиенции…

Адмирал Чичагов получил в начале апреля высочайший Указ: «Его королевское высочество граф д'Артуа возвращается морем, для препровождения которого прикажите фрегату „Венус“ и катеру [33] «Меркурий» быть в готовности и состоять в повелении генерал-майора и гвардии майора Римского-Корсакова».

В конфиденциальной беседе граф Чернышев распорядился тому же Чичагову:

— Графа разместить на «Венусе», его свиту на «Меркурии». С ними пойдет и транспорт «Анна-Маргарита», не везти же кораблем его винные припасы, кроме того, проинструктируйте командира фрегата и капитанов: ни о чем не расспрашивать своих пассажиров, по всем вопросам сноситься с генералом Римским-Корсаковым при его высочестве состоящем.

— Куда прикажете доставить сию высокую персону? — спросил Чичагов.

— Пункт назначения граф объявит капитану фрегата только по выходе в море. Так надобно. За ним могут следить французские шпионы.

Двадцать первого апреля 1793 года в журнале Адмиралтейств-коллегий появилась запись: «Фрегат „Бонус“, катер „Меркурий“ и транспорт „Анна-Маргарита“ отправились из Ревеля в назначенный путь, с его Королевским Высочеством графом д'Артуа».

В открытом море граф д'Артуа наконец-то объявил конечную цель похода — порт Гамбург. Узнав о пункте назначения, капитан Креницын повеселел и сказал Головнину:

— Слава Богу, хоть малость развеемся в Датских проливах и Немецком море. И ты, Василий Михайлович, обретешься в тех местах, Балтика-то море ближнее, а там подалее.

— Чего для в Гамбург-то идем? — полюбопытствовал Головнин.

— Сие, брат, мне неведомо. Но, видимо, наш венценосный пассажир дела затевает нешуточные. Моряки иноземные сказывают, во Франции суматоха великая. Государято, слышь, жизни лишили, а его вельможи с этим не смирились. Чернь-то власть прибрала, а рази такое порядок?

— И то, оно верно, — согласился Головнин, — Государь от Господа Бога поставлен править. На него руку поднимать, грех великий, безбожие…

Четвертый год после взятия Бастилии продолжались революционные события во Франции. Ломались и крушились вековые феодальные устои, пришел конец монархии, создавались совершенно новые законы. Для защиты государства требовалась вооруженная сила, но она толькотолько создавалась. Если на суше, с горем пополам, Конвент французской республики отбивался от внешних и внутренних врагов, то на море дела шли из рук вон плохо. В Бресте, Бордо, Тулоне французский флот пока оставался верным королевской власти. Эскадры французских кораблей не спускали королевские флаги.

Извечный соперник Франции, Англия, объявила ей войну.

Английское адмиралтейство начало открытую блокаду портов Франции, поддерживая сторонников короля в Вандее; на юге эскадра адмирала Худа оккупировала главную базу Тулон, тридцать французских линкоров потеснились, молчаливо уступая англичанам свое место…

Оно и поделом. Англия не имела сильной сухопутной армии и противодействовать своему сопернику могла только на море.

Русскую императрицу весьма тревожили слухи с Британских островов. Граф Безбородко докладывал по этому поводу:

— Из Лондона, ваше величество, посол наш Семен Романович сообщает в письме о сих событиях, — граф вынул из папки листок, — я вам говорил, это борьба не на живот, а на смерть между имущими классами и теми, кто ничего не имеет. И так как первых гораздо меньше, то в конце концов они должны быть побеждены. Зараза будет повсеместной. Наша отдаленность нас предохранит на некоторое время; мы будем последние, но и мы будем жертвами этой эпидемии.

Екатерина нахмурилась, сжала недовольно губы:

— Ну, положим, наверное, сие Воронцов с перепугу и перехлестнул, но мы, граф, не должны забываться. Подобная зараза и нас касалась не так давно. Вспомните крамолу радищевскую.

Безбородко, член непременного совета, три года назад подписывал смертный приговор Радищеву, зябко передернул плечами.

— Сие, государыня, все так, надобно нам этой чумы сторониться и укреплять с государями западными союзнические устои супротив Франции.

Британцы вдруг вспомнили о временах Кромвеля [34], начали обсуждать права человека, на улицах зазвучало непривычное слово «гражданин». Франция через проливы, рукой подать, потянулись связи с парижскими якобинцами. На улицах Лондона праздновали победы французов над интервентами. А вскоре в Париже появились английские парламентарии. Они объявили Конвенту: «Французы, вы уже свободны. Британцы готовятся стать свободными». Англичане, шотландцы, ирландцы выражали свои пожелания: «Ничего не будет удивительного, если в непродолжительном времени прибудут такие же поздравления в английский национальный Конвент».

В палате лордов забеспокоились, из-за Канала, как называли тогда пролив Ла-Манш, в порты Англии просачивались крамольные идеи. Правительство Питта предложило Петербургу заключить союз против возмутителей спокойствия.

Занятая разделом Речи Посполитой, Екатерина II не раздумывая заключила с Англией соглашение о режиме на море. Отныне все российские и британские порты объявлялись закрытыми для французских торговых судов. Императрица не теряла надежды привлечь на свою сторону против Франции и своего извечного соперника на Балтике, Швецию…

В разгар лета на Ревельский рейд, после долгой отлучки, возвратился транспорт лейтенанта Креницына. Борта «Анны-Маргариты» потускнели, во многих местах облупилась краска. Видимо, судно не раз трепало штормами в открытом море, кое-где провисали ванты, пообтрепались паруса.

Обветренное до красноты лицо мичмана Василия Головнина сияло. Он впервые офицером соприкоснулся с той неспокойной средой, где ему предстояло провести лучшие годы жизни, не раз проверить свои знания, применить опыт, получить закалку для будущих схваток в стремлении познать неизведанное.

Правда и раньше, будучи гардемарином, он пообвыкся в штормах на Балтике, но тогда он обтягивал и перебрасывал шкоты и подбирал и распускал паруса по команде, выполняя малую толику общих действий экипажа корабля. Теперь он, оценивая ситуацию, мгновенно принимал решения и отдавал команды, от которых частенько зависела судьбы людей и корабля… Да и штормы в Немецком море, как тогда называли Северное, были похлеще, чем на Балтике, а тем более в Финском заливе…

Прошло три недели, и Креницын с Головниным обошли все помещения, проверили такелаж, пруса, якорное устройство.

— Кажись, все налажено по табелю и уставу, — проговорил капитан и кивнул на гавань, — а вон, гляди, и эскадра показалась. Никак кампания завершается…

Военный флот в мирное время, в отличие от сухопутного войска, в период кампании, то есть плавания, обязан постоянно держать свою выучку на должном уровне. Чем лучше подготовлен экипаж корабля для плавания в любых условиях, тем надежней его действия в выполнении поставленной задачи как в мирные дни, так и во время войны.

Обычно в мирное время войска тоже совершенствуют свою выучку, но, как правило, боевую. Шагистика же и строевая подготовка хороши на плац-парадах, да в почетных караулах, и только.

Военные корабли во время кампании в зависимости от обстановки также отрабатывают свои маневры и проводят боевые стрельбы, не забывая своего главного предназначения. Но в отличие от войск среда действия флота — море дает возможность государству использовать динамический потенциал кораблей и в мирное время. Как, например, демонстрация силы у берегов недружественных стран или визиты царственных особ, доставка морем высокопоставленных лиц, военных или каких-либо ценных грузов.

Поэтому лейтенант Креницын особенно не удивился, когда в начале октября его вдруг вызвали на флагманский корабль «Ростислав». На шканцах его ожидал командир катера «Меркурий» капитан-лейтенант Чернавин.

— Видимо, нам с тобой нынче не доведется отстаиваться, — поздоровавшись с Креницыным, проговорил он, — слыхал я, к шведам нынче нас запрягают.

В салоне флагмана, сутулясь, расхаживал худощавый Чичагов. Не приглашая сесть, он остановился перед прибывшими офицерами:

— Во исполнение высочайшего повеления, — обычно дребезжащий голос адмирала звучал глуховато, — и распоряжения Адмиралтейств-коллегии, вам назначено перевезти в Стокгольм посланника, нашего графа Румянцева. В море отправитесь по прибытию их сиятельства через недельку.

Чичагов остановился перед Креницыным, ткнул в него пальцем:

— Тебе надлежит принять на борт весь скарб посланника и его экипаж. По договоренности и его надобности останешься зимовать в Стокгольме. Мало ли, посланнику понадобишься, времена нынче зыбкие…

Еще издали, только увидав командира, Головнин определил по лицу его радужное настроение.

— Везет нам, Василий Михайлович, — едва поднявшись на палубу, проговорил Креницын, — опять в море двигаемся, да и надолго, на всю зиму видать.

Хорошее настроение командира передалось и Головнину.

— В какую сторону, господин лейтенант? Креницын недовольно скривился:

— Какой я тебе господин? Сказывал, обращайся по имени-отчеству, — капитан хитро сощурился, — ну, ежели при начальстве, величай по артикулу.

Пригласив жестом Головнина, он вразвалку зашагал в каюту. Вынув из продолговатого ящика кипу морских карт, поворошил ее:

— Завтра отбери все карты стокгольмских шхер и айда в контору порта. Проштудируй их досконально по тамошним описаниям. Я-то там не бывал, надобно не опростоволоситься…

Штормовые волны катились с севера, раскачивая суда, стоявшие в Ревельской бухте. Среди них выделялись готовностью к выходу в море с полностью вооруженными, но подобранными парусами «Меркурий» и «Анна-Маргарита».

Готовые к походу, корабли ожидали попутного ветра. В последний день октября вымпелы на стеньгах откинуло на запад, ветер заходил к осту, на судах засвистели боцманские дудки. Поднятые по авралу матросы карабкались по вантам, копошились возле шпиля на баке…

За Наргеном, следом за «Меркурием», «Анна-Маргарита» увалилась влево и легла в кильватер катеру на курс вест.

Низкие свинцово-пепельные тучи стлались журавлиной стаей над пенистой поверхностью моря, поспешно удаляясь к горизонту.

Командир протянул подзорную трубу Головнину: — Погляди, Василий Михайлович, никак британцы сызнова ведут конвой на свои острова. Наверное, последний в эту кампанию.

За кормой в трех-четырех милях, тем же курсом на запад, вытянулся длинной цепочкой караван купеческих судов. Головнин насчитал больше десятка. Растянувшаяся колонна судов уходила хвостом к горизонту:

— Видимо, дюжина купчишек, — проговорил мичман, вглядываясь в головное судно. — Конвоирует их один бриг, с дюжиной пушек, — определил Василий. — Никак тоже из купчишек, переоснащенный. Командир согласно кивнул головой: — Точно, бриг происхождения из купеческого сословия. У англичан нынче забот на море хватает. С Францией схлестнулись, давней своей подружкой на морях. Грызутся который век, морская торговля для них, как воздух. Захлопни эти жабры — и каюк одному из них…

С порывом ветра сверху посыпала мелкая морось, скрывая завесой неожиданных попутчиков. Сказалась и разница в скорости, купеческие суда едва плелись за своим мателотом, и весь караван постепенно исчезал из вида. Действительно, бриг «Фани оф Лондон» под английским флагом, который наблюдали с «Анны-Маргариты», по приказу Британского адмиралтейства переделали из купеческого судна, зачислили в королевский флот и наделили функциями конвойного корабля. Сейчас он сопровождал последний в этом году караван английских купеческих судов с товарами из России. Капитаны не хотели излишне рисковать, подвергая себя опасности встречи с французскими крейсерами.

Кроме конвоирования, капитан брига Стивенсон получил задание доставить в Англию шестнадцать молодых русских офицеров, за соответствующую плату, конечно. И так уже получилось, что на меридиане Ревеля пересеклись курсы не только двух кораблей, но и пути будущих российских мореходов. На «Фани оф Лондон», по повелению Екатерины II, отправлялись набираться опыта флота Его Величества короля Англии одни из лучших офицеров — капитан-лейтенант Семен Великой и Михаил Поликути, лейтенанты: Павел Карташев, Яков Беринг, Юрий Лисянский, Иван Крузенштерн…

Есть что-то романтическое в судьбах моряков, где-то в просторах морей и океанов неведомо для них самих незримыми нитями вдруг переплетаются их судьбы… А потом, через много лет они, быть может, случайно узнают об этом, а возможно, это останется для них и безвестным навсегда…

Спустя три дня, у стокгольмских шхер, на борт русских судов поднялись шведские лоцманы. Со спущенными парусами, под буксирами гребных баркасов их медленно проводили извилистыми фарватерами в гавань шведской столицы. Издали в вечерней дымке Стокгольм напоминал Ревель. Та же черепица на крышах, замки на островах и в городе, островерхие кирхи, оттуда монотонно доносятся глухие раскаты колоколов…

После недельной стоянки «Меркурий» отправился в обратный путь, а его спутника, транспорт «Анну-Маргариту», в этот день подвели к освободившемуся причалу, и экипаж начал разгружать привезенный скарб посланника. Теперь Креницын остался «старшим на рейде» и подчинялся лишь посланнику. Что делает командир, впервые посетивший любой порт? Конечно, его тянет на берег, не только потому, что он соскучился по обычным земным благам. Моряк жаждет открыть для себя небольшую толику новой жизни, увидеть в натуре обычаи и нравы незнакомого народа, заглянуть в другой мир. В этом одна из Прелестей морской службы. Из-за этого, быть может кратковременного, упоения неизведанным миром моряки тянут свою нелегкую, а подчас и смертельно опасную лямку.

На следующий вечер командир отпустил на берег мичманов.

— Прогуляйтесь, но, чур, в кабаках не засиживаться. Ночевали оба мичмана на транспорте. Вечером, как обычно, засиделись за ужином, тем более что принесли с берега и рейнского, и бордо. Обменивались первыми впечатлениями, худого видели мало, народ живет в достатке, всюду порядок. Головнину пригодилось знание английского.

— В таверне сидели рядом моряки с английской шхуны, — рассказывал он, — летом плавали в Тунис. Сказывают, во Франции моряки до сей поры сторону казненного короля держат.

— Оно так, — согласился Креницын, — моряки порядок уважают, а у них, вишь ты, неразбериха в народе нынче. Кто за какую-нито республику, а другие за монарха. — Креницын переглянулся с Головниным, — ты-то ведаешь о сем, Василий Михайлович, прошлым годом мы с тобой касались сего предмета.

Командир вспомнил о вояже с графом д'Артуа. В то время много велось разговоров о службе во Франции, междоусобице среди французов. Пока что борьба шла с переменным успехом, но, похоже, новая власть в Париже обретала уверенность. Одним из поводов к этому послужили события, происходившие в эти недели на главной базе военного флота в Тулоне, на юге Франции.

Лет пять назад до описываемых событий к русскому послу в Париже, Ивану Симолину, тайно явилась депутация с острова Корсика. «Добрые граждане», корсиканские дворяне, пользуясь смутой в Париже, просили принять Корсику под протекторат России. Русские корабли, а иногда и эскадры, постоянно гостили совсем рядом, в Ливорно. На Корсике частенько бывали русские эмиссары, вербовали волонтеров в русские корсарские отряды.

Так вот, корсиканцы искали покровительства у российской державы, «которыя бы великодушно поддержала несчастный народ, имеющий впоследствии воздать ему за то очень важными услугами». В своей петиций корсиканцы просили взять их под «протекцию и полагают, что таким государством всего удобнее могла бы быть Россия».

Русский посол заколебался. После событий на площади у Бастилии у него сложились неплохие отношения с новыми правителями, он близко сошелся с одним из них, Оноре Мирабо. Пожалуй, придется отказать этим пылким корсиканцам, чтобы не ссориться с французами. В то же время Симолин понимал, что второго такого случая может и не быть, а иметь России подопечную территорию в Средиземном море совсем нелишне. Посол принял петицию и отослал ее в Петербург. Но ответа так и не дождался…

А в это самое время, в Триесте, на русские деньги, майор русской армии, участник Чесменского сражения Ламбро Качони вооружил в Триесте фрегат «Минерва Северная». Захватив у турок шесть судов, он создал флотилию и успешно вклинился в коммуникации Порты и даже овладел крепостью на острове Кастель-Россо.

Другая флотилия, под командой мальтийца Лоренцо Гильчельно, принятого на русскую службу в чине капитана 2 ранга, совершала набеги в Архипелаге и у Дарданелл. Корсарский фрегат «Лабондани», с русским командиром лейтенантом Сергеем Телесницким, смело вступил в бой с 14 турецкими кораблями. Спустя три часа турки оставили поле боя ни с чем.

Конечно, если бы в ту пору на Средиземном море появилась, как было задумано, эскадра адмирала Грейга, туркам пришлось бы несладко, да и просьба корсиканцев, быть может, не осталась без внимания…

Опять же в ту пору в Италию послали генерал-поручика Ивана Заборовского с агентами. Им предписывалось исподволь готовить возмущение против Турции среди славян и греков, вербовать на русскую службу волонтеров в корсарский отряд.

Рядом с Италией, на Корсике, к Заборовскому явился небольшого роста, невзрачный на вид поручик французской армии и подал прошение с просьбой зачислить на русскую службу.

— Должен предупредить вас, — пояснил Заборовский, прочитав прошение, — что повелением императрицы в сухопутные войска мы принимаем на службу офицеров чином ниже имеемого.

Посетитель, раздумывая, недовольно сжал тонкие губы.

— В таком случае я отказываюсь, — и тут же взял обратно прошение у генерала.

Того поручика-корсиканца звали Наполеон Бонапарт. Почему он вдруг запросился на русскую службу? Россия неплохо оплачивала волонтеров, а положение у поручика было не из блестящих.

После смерти отца он взял на себя заботы о многочисленной семье и едва сводит концы с концами…

Но вот на французской сцене совершенно изменились декорации. Вместо дворца Бурбонов из-за кулис появилось здание Конвента. Недолго думая, молодой офицер перешел на сторону «каналий», он так называл повстанцев, казнивших Людовика XVI, и признался, что они есть «самая гнусная чернь». Наполеон забирает с Корсики мать и семерых братьев и сестер и привозит их сначала в Тулон, а потом устраивает в Марселе.

Именно на юге летом 1793 года взяли верх роялисты, сторонники казненного короля. Они без труда овладели Тулоном и призвали на помощь английскую эскадру адмирала Худа. Вскоре в Тулон привел свой линейный корабль «Агамемнон» капитан Горацио Нельсон. Тем временем Худ провозгласил королем Франции Людовика XVIII, старшего брата казненного короля.

Английский адмирал без сопротивления разоружил французскую эскадру, высадил на берег пять тысяч испанцев и полностью овладел положением. Тулон, главный военный порт, как говорили, ключ от Франции, стал оплотом роялистов на юге.

Республиканская армия генерала Карго беспомощно топталась вокруг Тулона. Политический представитель Конвента в армии, корсиканец Саличетти, неожиданно встретил в лагере осаждавших своего земляка и приятеля капитана Бонапарта. Они разговорились за бутылкой вина, и несколько экспансивный Наполеон вдруг ошарашил своего собеседника:

— Тулон можно взять довольно просто, но надо все сделать с умом.

Усмехнувшись, Саличетти покачал головой.

— Мы бьемся здесь второй месяц, и никакого толку. Что же предлагает твоя светлая голова?

Наполеон сверкнул глазами и поманил приятеля. Они вышли из палатки и взобрались на холм… Где-то внизу, скрытая высотами, простиралась Тулонская бухта.

— Я довольно неплохо знаю эту местность. Главное, прогнать англичан, — быстро проговорил Бонапарт и протянул руку в сторону деревушки Эгильет, расположенной на возвышенности. — Нам надо решительно штурмовать Эгильет. Для этого поставить наши пушки там и там, — Наполеон увлеченно размахивал руками. — Кинжальным огнем мы растерзаем испанцев, и картечь довершит дело.

Саличетти внимательно прислушивался.

— Овладев Эгильетом, мы возьмем господство над бухтой, накроем шквалом английскую эскадру, и они побегут, как зайцы.

Долго уговаривал политический комиссар Карто взять в армию артиллериста Бонапарта. Как раз Конвент прислал нового командующего. Генералов пекли в Париже, как блины. В такие времена, когда пламя полыхает вовсю, сковорода раскалилась до предела. Правда, и блины выходили частенько комом…

Новый генерал Дюгомье благоволил артиллерийскому капитану, и дело пошло. Расположив батареи, как задумал, Бонапарт после жестокой канонады повел на штурм солдат революции. Эгильет взяли с ходу, а самого Наполеона ранили в штыковой атаке. С этого дня на английскую эскадру обрушился огненный вал. Все чаще ядра проносились над кораблем Нельсона, порой задевая мачты и такелаж. Капитану становилось не по себе, он был бессилен противостоять своему невидимому противнику.

Адмиралу Худу пришлось худо. Сначала он отправил на берег часть экипажей, помочь защитникам Тулона. Потом начал постепенно давать задний ход. Вызвал Нельсона и распорядился:

— Вам надлежит отправиться в Тунис. Поручение деликатное. Вам нужно убедить тамошнего бея отказаться поддерживать французов.

«Агамемнон» покинул рейд Тулона и больше сюда не возвращался. Через неделю — другую Худ начал уничтожать французские корабли в бухте и уводить свою эскадру Подальше в море. Республиканская армия перед Рождеством овладела Тулоном.

Так впервые скрестились военные дороги Нельсона и Бонапарта и разошлись навсегда. Первому суждено будет погибнуть геройской смертью в бою, как и подобает истинному патриоту.

Второму предстоит окончить свои дни в изгнании, вдали от родины…

Коснется жизнь этих великих людей и Василия Головнина. С первым, английским адмиралом, он не раз встретится во время службы волонтером в английском флоте. Второго, низложенного императора Франции, Головнин «лелеял надежду увидеть» на острове Святой Елены, но английские власти, строго следуя предписаниям, не дозволили…

После Рождества жизнь на «Анне-Маргарите» потекла размеренно и вошла в определенную колею. Чем примечательна длительная стоянка судна в иностранном порту? На первых порах моряки-офицеры, боцманы, матросы спускают до нитки накопленные прежде «капиталы» и ждут не дождутся очередного жалованья. Получив его, тут же проматывают на берегу. Правда, матросы, согласно петровскому морскому уставу, на берег сходили только в сопровождении офицера. А так каждый день матрос занят своим делом.

Корабль можно уподобить своеобразному организму. Есть у него свое тело в виде корпуса, двигательные устройства — мачты, паруса, снасти. Имеется приспособление для надежного крепления с земной твердью — якоря, якорные канаты, шпили. Все эти составные части находятся в ведении экипажа. Парусники присматривают за парусами, такелажники — за снастями, конопатчики — за корпусом. Много их, разных корабельных профессий.

Пушкари ухаживают за орудиями, констапели проверяют крюйт-камеры [35]… Все смотрят за чистотой и порядком в своих заведываниях, а кроме того, выполняют общие корабельные работы по приборкам, погрузкам припасов, ремонту корпуса.

Каждый день на корабле несется вахта. Смотрят, чтобы никто чужой не проник на корабль, не задымилось бы где, не дай Бог, проверяют, не прибавилось ли воды в льяле, специальной выгородке в трюме корабля. Вокруг-то вода, извечный неприятель…

Три раза в день команде положено быть на молитве, заутрене, в полдень, вечерне…

А кто готовит пищу? Конечно, сами матросы, поартельно, но офицерам отдельно.

Так что забот экипажу хватает. И за всем нужен глаз да глаз. Соблазнов у человека много, искушений немало. Офицер должен все знать к видеть, чтобы вовремя дать нужную команду, а где надо — и вытянуть линьком по спине.

Вечером офицеры засиживались в кают-компании после ужина, «гоняли чаи». Вестовые и денщики то и дело разжигали самовар, чертыхались про себя, каждый хотел урвать лишний часок, поспать где-нибудь в закутке. У каждого матроса на корабле есть свои заветные местечки, где их и друзья не всегда сыщут. Только холодило, топили печки-времянки лишь в кубриках и офицерском коридоре. Ночью в стужу набрасывали сверху шинели, кто-то приспособил паруса, кутались, жались друг к другу…

А офицеры, накинув шинели, грелись у самовара, то и дело подливая в чай то ром, то венское, смотря что стоит на столе.

Редкий день не вспоминали своего теперешнего старшего начальника, Сергея Петровича Румянцева. Посланник на судне не бывал, с ним общался только командир Креницын. Поводов для визитов было хоть отбавляй. Экипаж нужно накормить и одеть, выдать, что положено из денежного довольствия. Провизию подвезти, дрова для печек доставить. В шведской столице все услуги стоили вдвойне дороже, чем в Кронштадте. Но граф на деньги не скупился, выдавал все вовремя.

— Благодетель он, — обычно отзывался о нем Креницын, — не скупой, правда, и мотает, видимо, свою-то деньгу без счету.

Головнин посмеивался.

— Оно все так, добро, ежели мошна-то бездонная. Я сие приметил в ту пору, когда их сиятельство провожали графа д'Артуа. Попомнишь-то, Дмитрий Данилович?

Креницын, отхлебывая чай, отвечал неспешно:

— Как не помнить. Он тогда враз доставил на борт ящик бордо. Сам-то бутылку опорожнил, остальное нам в кают-компанию досталось. Чай, верно подметил ты, деньги-то, видать, у него куры не клюют. Папаша-то евонный богатей знатный, своим горбом нажил добро. Даром, што Фельдмаршал.

Младший сын генерал-фельдмаршала Румянцева-Задунайского и в самом деле жил беспечно, но деньги не проматывал. Состоя без малого пятнадцать лет на дипломатической службе, откровенно тяготился своими обязанностями. Императрица знала его с детских лет, сначала сделала его камер-юнкером, держала при себе. Потом, по просьбе отца, направила посланником к прусскому королю в Берлин. Но молодой граф там не засиживался и хотя числился посланником, но то и дело отпрашивался в отпуск в Петербург… Отец, старый вояка, за легкомыслие его отстранил от своей особы и даже не всегда желал видеть у себя в имении.

Немалую поддержку граф Сергей получал от своего старшего брата Николая Петровича, имевшего большой вес при дворе и коллегии иностранных дел. Через него Екатерина вела все сношения с Кобленцом, где осело бежавшее из Франции королевское семейство. Прошлой весной она поручила Сергею попечительство над графом д'Артуа.

— Поезжай-ка, Сергей Петрович, в Дерпт, туда инкогнито прибывает граф д'Артуа. Ты его встретишь, как положено, но без излишнего шума. Разместишь его в моих покоях. Ты при нем состоять будешь, покуда он месяцдругой в Петербурге задержится. В помощь тебе генерала дадим…

С экипажем и офицерами «Анны-Маргариты» граф Румянцев общался просто, раскованно, не кичась своим происхождением. Когда «Анна-Маргарита» в штормовую погоду приближалась к крепости Ваксхолм, лежащей на пути к шведской столице, Креницын доложил графу:

— Ваше сиятельство, на видимости крепость. Положено ей вашему сану посланника салютовать. Позвольте послать шлюпку для объяснений коменданту крепости.

Румянцев, видимо утомленный качкой, равнодушно махнул рукой:

— Бог с ней, с салютацией, всё, капитан, поскорей до пристани доберемся…

В шведской столице русского посла приняли настороженно. После убийства короля Густава III престол номинально занял его малолетний сын, но правил страной регент, герцог Зюдерманландский. Знатная верхушка тяготела к республиканской Франции, поэтому отношения с Россией были натянутыми, и русского посланника встретили холодно…

Но так или иначе, Румянцев всячески способствовал удобству в содержании «Анны-Маргариты» и ее экипажа в Стокгольме.

— Сего от графа не отнимешь, пожалуй, мы в Ревеле на таких-то хлебах не жили, — отзывался о графе Креницын.

Вечерами, естественно, заходили разговоры о флотской жизни, вспоминались разные случаи Креницыным. Особенно возносил командир «Анну-Маргариту». Два года назад в Архангельске он спускал транспорт на воду. Принимал участие в его достройке. Потом привел из Архангельска в Кронштадт.

— Нет на нашей эскадре лучше судна, чем «Аннушка», — нахваливал он транспорт, — в море-то равных ему нет.

Головнин прислушивался, но обычно не соглашался.

— Не скажи, Дмитрий Данилыч, куда нашей «Аннушке» тягаться, к примеру, с фрегатом или катером. Они ее обчешут завсегда и будут с кормы фигу показывать.

Командир обычно краснел, но не сдавался.

— По свежему норд-весту да умеренной волне я согласный, мне тягаться с корабликами да фрегатами несподручно. Но ежели в открытом море или океане, не дай Бог, шторм прихватит, то эти самые кораблики паруса все подберут да ванькой-встанькой валяться станут. Моя же «Аннушка» паруса лишь зарифлит и взойдет на волну, хоть бы што, хода-то не потеряет.

— В чем суть-то? — интересовался Головнин.

— Вся загвоздка, Василий Михайлович, в корабельной архитектуре. Военное судно должно быть скороходно, для того и корпус у него узкий, но длиннота больше и мачты высокие, парусов штоб разместить поболее, ветра забрать с высоты.

Креницын сделал паузу, ухмыльнулся, хитровато прищурился.

— Другое дело транспорт. Ему шибко бегать не надобно, в бой не ввязываться. Генерально, штоб к бою вовремя все доставить на корабли, припасы воинские, солдат куда для десанта или провизию. Надобно ему всюду пройти без опаски. Потому и корпус у него пошире, обводы круглей, — Креницын засмеялся, — как у бабы приличной, и мачты у него пониже, но крепкие…

Беседы иногда затягивались, а однажды приняли неожиданный поворот. Как обычно расхваливая качества «Анны-Маргариты», Креницын проговорил:

— А ежели, к примеру, в дальний вояж, быть может, кругом света, так наша «Аннушка» хоть куда. Токмо она и годная.

— Ты-то почему предполагаешь? — спросил Головнин. Командир помолчал, вспоминая о чем-то, и спросил:

— Слыхал ли ты про знатного аглицкого капитана Кука?

— Кто же его не знает.

— Так тот капитан на угольщиках вокруг света обошел. Суденышки такие, которые в Англии перевозкой угля занимаются.

— Ты-то откуда ведаешь? — недоверчиво спросил Головнин.

— Мне его соплаватель сказывал, Тревенен Яков Иванович, царство ему небесное, — перекрестился Креницын.

Головнин отодвинул подстаканник, от неожиданности подался вперед. «Как же так, почитай год, как с Креницыным плаваю, а до сих пор не ведал, что он был знаком с Тревененом?»

То, что в экспедицию Кук отправлялся на «угольщиках», Головнин знал. Весной прошлого года в Копенгагене купил в лавке сочинения о плаваниях Кука на английском языке. В корпусе, когда отсиживался после экзамена на мичмана лишний год по «малолетству», даром времени не терял, английский прилично выучил.

Тяготел он к преподавателю математики, профессору Василию Никитичу Никитину. Ставил его, магистра Эдинбургского университета, рядом с Кургановым. Никитин не только прекрасно преподавал математику, но и в совершенстве владел английским языком.

— Как же подлинный морской офицер может не знать английский?! — часто, прерывая урок математики, обращался он к гардемаринам. — Нынче Британия владеет землями от Вест-Индии до Ост-Индии, вам не миновать якшаться с ними. А ну, вы, как туземцы, с ними обращаться станете, на пальцах?

Гардемарины кисло ухмылялись, многие из них едва переползали из класса в класс…

Никитин же собрал любознательных в один класс и усиленно занимался с ними английским. Записался в этот класс накануне выпуска и Головнин. И вспоминая об этом много лет спустя, рассказывал:

«Прежде, следуя примеру своих товарищей, он занимался только изучением одних математических наук, а о словесности и языках не думал. Математику он знал очень хорошо, за что был произведен старшим унтер-офицером, или, как тогда называли, сержантом, и из корпуса вышел вторым человеком по всему выпуску, но иностранного языка ни одного не знал. Когда же он был оставлен в корпусе, тогда бывший инспектор оного профессор математики Василий Никитич Никитин принял на себя обучать английскому языку один особый класс, при открытии коего говорил он о пользе знания иностранных языков славную и убедительную речь. Речь сия произвела на Головнина такое действие, что он обратил все свое внимание, все минуты словесности и иностранным языкам, и в восемь месяцев выучил русскую грамматику, историю, географию и столько английского языка, что мог переводить с него довольно хорошо; и потом, когда вышел из корпуса, тотчас нанял учителей английского и французского языков…»

Теперь во время стоянки в Стокгольме он отыскал на берегу учителей и по два раза в неделю брал уроки английского и французского языка. Креницын удивлялся:

— Французский-то тебе к чему?

— Сия нация тож держава знатная морская, и мореходы там славные, нам Никитин Василий Никитич сказывал. Бугенвиль ранее Кука кругом света плавал, нынче Лаперуз где-то в Великом океане затерялся…

— Охота тебе, — добродушно посмеивался командир, — этак мы с тобой и спознаемся нечасто, все ты в учении на берегу…

Сейчас Головнин наверстывал упущенное.

— Откуда знаешь Якова Иваныча? Креницын пожал плечами.

— Мы с ним познакомились давненько. Когда я определился на службу к Муловскому Григорью Иванычу.

— Так ты и Муловского знавал? Настала очередь удивиться командиру.

— Што с того-то? В ту пору экспедиция готовилась на Камчатку, ну я и упросился на транспорт к нему.

Креницын поражался все больше. Обычно сдержанный в разговорах мичман на этот раз набросился на командира с расспросами. Почему да отчего он запросился к Муловскому, что знает о нем. Пришлось начинать издалека:

— Вишь, Василий Михайлыч, от души сознаюсь, покуда не сходил я мичманом из Кронштадта до Архангельска и обратно, не помышлял о дальних вояжах. А тут посмотрел Европу, в Англию шторм закинул, потянуло меня в неизведанные страны. В ту пору прослышал про секретную экспедицию, явился самолично к Григорью Иванычу в Петербург. Он меня и определил к себе. Расположением графа Чернышева, нашего вице-президента, он пользовался, да и сама государыня-матушка к нему благоволила. Добрый моряк был, немало по свету плавал…

Креницын знал и о том, что Муловский собирался в плавание вокруг света еще в 1776 году. Тогда граф Чернышев на свои средства снарядил экспедицию, но она не состоялась.

— А тогда-то все наготове было. Григорья Иваныч ездил по поручению Чернышева в Вильну, других спутников куковых уговорил итти с нами, профессоров Форстера да Беля. Однако сорвалось в ту пору, а жаль…

Не раз еще вечерами расспрашивал Головнин своего командира о прошлой службе, подготовке вояжа на Великий океан.

Как-то в разговоре Креницын опять вспомнил о Тревенене.

— Под его командой привелось мне сражаться в прошлую войну со шведами. Я тогда на «Старом Орле» служил, а Яков Иванович отряд наш возглавлял в Барезунде. Поколотили мы там шведа и в море, и на берегу…

Увлеченный рассказом Креницын уловил на лице собеседника недовольную гримасу.

— Чего кривишься, Василь Михайлыч?

— Не по душе мне эти байки про бойню человеческую, Дмитрий Данилыч. Долг перед отечеством дело святое. Но все же сколь смертоубийство противно мне.

— Без сего, брат, на войне не обойтись, — примирительно сказал командир, — а так я и сам, впрочем, не охочь такое всколыхать. В Библии сказано: «Не убий и возлюби ближнего своего». — Оба помолчали, а Креницын вспомнил о другом: — Опять же и нам тогда не повезло: «Старый Орел»-то наш тогда, после сражения, на камни напоролся, намертво сел. В шторм его разломило. Сжечь пришлось. Слава Богу, людей всех сняли. Однажды опять вспомнили о транспортных судах.

— Я к тому, Дмитрий Данилыч, поразмыслил, — неторопливо делился своими соображениями Головнин, — пожалуй, ты прав, для дальних вояжей, по океану особливо, судно наподобие нашего транспорта более сподручно.

— То-то же, — улыбнулся Креницын, — возьми ты и вояж наш с Муловским. Тогда лишь одни транспорта и снарядили…

С наступлением весны поднялось настроение экипажа «Анны-Маргариты». Вернувшись как-то от посланника, командир объявил в кают-компании:

— Осмотреться пора на судне. Все проверить по отсекам и трюмам. Такелаж, паруса выветрить, просушить, а там и обтягивать. Граф наш, кажись, заскучал по родимой стороне. Намекнул, через месячишко-другой отправимся в родные пенаты.

Минуло полгода, как Румянцев появился в Стокгольме, а столичная знать так и не изменила прохладного отношения к нему. Сказывалось тяготение шведской верхушки к старому союзнику, Франции. С ее помощью шведы надеялись вернуть Норвегию и Финляндию.

Румянцев исправно доносил Екатерине II о настроениях в шведской столице, им были довольны в Петербурге, а сам он тяготился дипломатической службой. К тому же недруги России всячески принижали посланника, иногда, «забывали» приглашать на королевские приемы, пытались вовлечь в интригу против регента короля. Все это раздражало, и Румянцев начал домогаться разрешения на отлучку из Швеции у влиятельного графа Моркова и вицеканцлера Остермана. В конце июня осторожный Остерман разрешил отъезд, но оговорился «решить все по своему усмотрению». Все знали нрав императрицы, когда что-либо делали без ее ведома…

В начале июля «Анна-Маргарита» сияла во всей красе свежевыкрашенными бортами, лакированными мачтами и реями, подвязанными белоснежными парусами.

Как обычно, придворные церемонии, связанные с отъездом посланника, затянулись, и лишь в начале августа Румянцев покинул Стокгольм.

11 августа 1794 года «Анна-Маргарита» бросила якорь на рейде Ревельской бухты. Румянцев тепло распрощался с капитаном и офицерами и уехал в Петербург. Его появление не осталось незамеченным. Екатерина приняла его благосклонно, но после этого кто-то наябедничал, что, мол, Румянцев своевольничает. Недовольная императрица собственноручно черкнула записку графу Чернышеву: «Я желаю знать, что транспортное судно 11 месяцев пробыв в Стокгольме делало? Для чего не возвращалось, и много ли через то казне убытков учинено? Вопрос идет о том судне, на котором сюда приехал граф Сергей Румянцев».

Чернышеву пришлось отдуваться… Он-то полюбовно, по старой дружбе, разрешил Румянцеву задержать «Анну-Маргариту» в Стокгольме. Но все обошлось, а транспорт скоро благополучно закончил кампанию, перешел в Кронштадт на зимнюю стоянку.

В ту пору, когда «Анна-Маргарита» отстаивалась в Стокгольмских шхерах, республиканская армия подавила мятежи внутри Франции и начала наступление за ее пределами. Буржуа, воспользовавшись слабостью якобинцев, захватили власть и положили конец революции. Отныне армия под флагом республики выполняла волю новых правителей. Войска не без успеха двинулись в Нидерланды, Италию, Испанию. На море французам тоже поначалу везло. Англичане упустили большой конвой французских транспортов с зерном из Вест-Индии, покинули Тулон.

Буря, взбудоражившая Францию, вполне закономерно выплеснула за ее пределы энергию ненасытных буржуа.

В союзе с Испанией и Данией французы решили расправиться со своим давним соперником. Особое значение приобрела борьба на море, поскольку главный их неприятель, Англия, могла существовать только за счет торговли с Европой и колониями. Весьма образно нарисовал в прошлом веке панораму начинающейся схватки на море авторитетный историк адмирал Мэхэн: «Война против торговли в течение Французской революции как во время республики, так и при владычестве Наполеона, характеризовалась такой же страстностью, такими же чрезвычайными и широкими замыслами, такой же упорной решимостью окончательно низвергнуть и искоренить всякую противодействующую силу, какие характеризовали и все другие политические и военные предприятия этой эпохи. В усилиях надеть ярмо своей политики на торговлю всего мира два главных борца, Франция и Великобритания, балансировали в смертельной схватке на обширной арене, попирая ногами права и интересы слабейших стран, которые — одни в качестве нейтральных, другие в качестве подчиненных, дружественных или союзных держав — смотрели безнадежно на происходящее и убеждались, что в этой великой борьбе за существование ни мольбы, ни угрозы, ни полная отчаяния пассивная покорность не могли уменьшить давления, постепенно разрушавшего их надежду и даже самую жизнь».

Масштабы начавшейся схватки впечатляли. Северное побережье Европы, от Голландии до Нормандии, западный берег Франции вдоль Бискайского залива, Средиземное море и, наконец, Атлантика с богатыми французскими колониями у берегов Америки.

Флот Англии — более сотни линкоров, французы имели на несколько десятков меньше. Но британцам кораблей все равно не хватало. Часть их чинилась в портах, на других не доставало экипажей. Англичане обратились к русской императрице…

В день летнего солнцестояния года 1795 эскадра вицеадмирала Ханыкова в два десятка вымпелов покинула Ревельский рейд и направилась к берегам Англии… Тридцать кампаний не покидал палубу боевых кораблей Петр Иванович Ханыков. Впервые отличился под Кольбергом, потом при Чесме. Ни одной военной кампании не отсиживался на берегу. Два ордена и золотая шпага «За храбрость» венчали последнюю военную страду на Балтике со шведами. Все бы ничего, но впервые налет грусти временами омрачал лицо адмирала.

Шестой десяток разменял вице-адмирал, и казалось, все в жизненной колее устоялось. Службой и карьерой доволен, здоровье не ахти, но слава Богу, на берегу семья… Но как у морских тружеников — «на берегу — в гостях, а в море — дома». Потому у многих морских «волков» семейная неустроенность. Частенько страдают близкие из-за материального недостатка. Как ни говори, а ежели нет наследства или дохода с имения, на одно жалованье семью содержать трудно. Но с этой стороны у Ханыкова дела поправились, когда он получил звание контр-адмирала.

Но частенько домашний очаг светится, а тепла нет, хотя этого вроде бы и не ощущалось.

Известно, что семейная жизнь моряков отличается одной особенностью — длительными разлуками неделями, месяцами, а иногда и годами супруги не встречаются друг с другом. Отсюда и неурядицы. У кого-то все обходится, у многих далеко не всегда. И частенько не по причине супружеской неверности. Происходит надрыв душевный, который мудрено и объяснить. Загадочны натуры женские…

Обычно, как и было заведено в Кронштадте и разрешалось Морским уставом со времен Петра Великого, перед началом кампании или дальним походом на корабли съезжались жены офицеров, погостить перед дальней дорогой, проводить своих благоверных. В прошлом году к Петру Ивановичу по заведенной привычке из Петербурга наведалась жена. Как всегда расположилась в его каюте. На другой день эскадра начала вытягиваться на рейд, жена собиралась уйти на яхте в Петербург. Ханыкову доложили, что линкор «Святой Николай» сел на мель. Частое явление в Кронштадте. Вице-адмирал вышел на шканцы, осмотрелся, распорядился, а когда вернулся в каюту, внутри у него сразу все вдруг сжалось, похолодело… В пустой каюте кормовое окно было настежь распахнуто. На столе, прижатая вазой, лежала записка… Пришлось писать объяснение.

Как положено, командир Кронштадтского порта доносил адмиралу Голенищеву-Кутузову об отправке эскадры в море, а в конце сделал приписку: «И вот еще скажу, милостивый государь мой, странное приключилось: в 3 часа пополудни, когда уже корабли последние пошли и „Св. Николай“ прижался к мели, П. И. Ханыков на яхте имел с собой жену, которая хотела при съеме их с якоря ехать в Петербург. Вышел он на шканцы, жена осталась в каюте, минут через 10 он вошел в каюту, ее уже не нашел, оставила ему прощальную записку, что она на свете более жить не будет, и видно, что в окно выбросилась в воду».

Приятели, сослуживцы восприняли происшедшее поразному, но в одном мнения сходились: «Несладкая доля женщины, связавшей свою судьбу с морским офицером».

…Теперь в дальнем походе к берегам Англии Ханыков питал надежду развеяться и забыться в буднях корабельной жизни, вдали от приевшегося Финского залива. Прежде он не раз плавал к берегам Англии, служил волонтером в звании офицера на британском флоте.

Отправляя эскадру, Чернышев, бывший когда-то послом в Англии, предупредил Ханыкова:

— Гляди в оба, Петр Иваныч. Суда-то наши не ахти, в сравнении с аглицкими, у них добротней. Да и служители иховы побойчее, плавают скрозь годами. Держи нашу честь, не посрами.

Сейчас подгоняемая попутным ветром эскадра легла на курс вест и Ханыков, глядя в подзорную трубу, диктовал флаг-офицеру замечания:

— Пиши, «Михаил» рыскает влево, «Николай» увалялся вправо, «Ретвизана» черти куда понесли.

Ханыков перевел взгляд на вымпел. «Ветерок и волна в корму, строй держать тяжко».

— Будто стадо коров, разбрелось — проговорил он досадно, вскинул трубу и крикнул вне себя: — Дай позывной и пушку Игнатьеву на «Рафаил», куда он попер к норду, а за ним и «Пимен» следом…

На сигнальных фалах затрепетали позывные фрегата «Рафаил», следом рявкнула пушка, выражая недовольство флагмана действиями капитана.

На палубе «Рафаила» забегали люди, отдавая шкоты [36] одного борта, перебрасывая паруса на другой.

Широко расставив ноги у грот-мачты, молча следил за движениями подчиненных матросов помощник вахтенного начальника мичман Василий Головнин. Разнос флагмана за дурной маневр он принимал и на свой счет… За полгода совместной службы матросы научились понимать молодого мичмана с полуслова и действовали лихо, стараясь не подвести своего начальника. В отличие от многих офицеров он ни разу не поднял руку на матросов, да и бранился только по делу, как-то добродушно, вроде «Эк ты, увалень неотесанный» или «будто тюфяк размякший»…

В Зунде к русской эскадре присоединились датчане и недавние противники, корабли шведов. Вместе, под флагом Ханыкова, прибыли на рейд порта Доунс. Как положено, после обмена салютами, Ханыков нанес визит адмиралу Адаму Дункану, в распоряжение которого поступила русская эскадра.

Дункан встретил союзников с приветливой улыбкой, за которой явно проглядывала озабоченность англичанина. После обычных церемоний он пригласил Ханыкова к разложенной на столе карте.

— Ваша эскадра пришла как раз вовремя. Я знаю, что вас две недели держали противные ветры в проливах, что поделаешь.

Не зря Ханыкова послали командующим. Он понимал все, что говорил адмирал, и вполне сносно владел английским.

— Ваша цель, — Дункан очертил на карте карандашом круг, — блокировать голландский флот у острова Тексель. Вы знаете, что мы опасаемся соединения их флота с французами. Они мечтают высадить войска на нашем острове. — Дункан криво улыбнулся. Быть может, он вспомнил, как в начале века нидерландский штатгальтер Вильгельм победным маршем прошел по Темзе и овладел английской короной. А может, ему на ум пришло тяжкое поражение у острова Текселя от голландского адмирала Рюйтера…

Исполняя долг, русская эскадра плотным кольцом блокировала голландский флот. Вскоре отличился фрегат «Михаил», пленил в Немецком море и привел к англичанам голландское судно.

В Немецком море начались затяжные, жестокие осенние штормы, которые следовали один за другим и не прекращались целый месяц. Для русских кораблей, привыкших к непродолжительным плаваниям на Балтике, начались суровые испытания. Через неделю-другую на кораблях открылась течь. Сменившиеся с вахты матросы стояли у помп, работающих без перерыва. «Чуть буря — полвахты у помп; все скрипит, все расходится».

Спустя две недели командир «Рафаила» запросился в ремонт, течь одолела-таки; едва задраенные артиллерийские порты черпали воду во время сильной качки.

Головнин одним из первых узнал, что фрегат отправляется на починку к устью реки Медвее.

В тот же день постучал в каюту командира.

— Дозвольте, господин капитан-лейтенант с просьбой, — не торопясь начал мичман. Командир только что спустился со шканцев. Наверху шел проливной дождь, промок до нитки, снял всю одежду до нижней рубашки. Мичмана Головнина он уважал. У него все ладилось, дело знает отменно, решает все самостоятельно и грамотно. Вахту правит исправно, без замечаний. И еще одно подметил командир: свободно на равных общается с англичанами, языком их владеет неплохо.

— Ну, выкладывай, — закуривая трубку, сказал Игнатьев.

— Нынче мы к ремонту назначены, — командир недоуменно поднял брови, — так позвольте мне переписаться на «Пимен».

— Плавать исхотелось?

Головнин, улыбаясь, молча кивнул головой.

— А почему именно на «Пимен»?

— Дружок там мой обретается, мичман Петр Рикорд. Игнатьев пососал затухшую трубку. «После эдаких штормов да непогоды заново в море просится, — подумал командир, — и не рисуется, видать, к морю прикипел. Добрый капитан станет».

— Пожалуй, я не против, сегодня-завтра доложу флагману, благо он собирается в Лондон укатить.

Вице-адмирал Ханыков согласился с мнением командира, и Головнин ступил на палубу семидесятичетырехпушечного линкора «Пимен».

Прежде чем попасть в каюту капитана, он очутился в объятиях мичмана Рикорда. Обычно в море каждая шлюпка у трапа — это целое событие, которое быстро разносится по кораблю, значит или привезли почту, или на борту появилось какое-то новое лицо, а с ним и последние известия с берега.

— Надолго к нам, Василь Михалыч?

— Покуда «Рафаил» в ремонте.

— Так мы скоро домой.

— Сие бабушка надвое сказала, Петр Иваныч, — усмехнулся Головнин, — адмирал нынче в Лондон отправляется, к послу нашему приглашен.

Разместился Головнин в мичманской каюте, вместе с . Рикордом, третье место пустовало. Рикорд представил соседа, мичмана.

— Коростовцев Григорий, мой добрый приятель и вообще компанейский товарищ.

Не успели поделиться последними новостями, а на корабле их всегда уйма, засвистели боцманские дудки. «Пимен» снимался с дрейфа и отправлялся в заданный район. Блокада Текселя продолжалась, а с нею текли и корабельные будни. Верхняя вахта, бодрствующая подвахта, готовая в любой момент прийти на помощь. Корабль крейсирует в заданном квадрате, меняя галсы, сторожит неприятеля. Как только засвистят боцманские дудки «Всех наверх!», значит корабль меняет галс. Матросы разбирают шкоты, брасы, булини [37], карабкаются по вантам, разбегаются по реям. Перекидывают паруса, при развороте на обратный галс корабль обычно сильно кренится. Матросы на пертах [38] обхватывают реи, прижимаясь к ним.

Обычно Головнин и Рикорд старались стоять вахту в одну смену. Переговаривались, глядя на снующих матросов.

— Аглицкие-то матросики проворнее наших управляются с парусами, — огорчался Головнин.

— Сие верно, Василь Михалыч, да и корабли у них не чета нашим, добротнее. Но глядя на англичан, и наши матросы сноровистее работают, стараются вытянуть свою честь, подтягиваются.

В затишье на море капитан отдыхал, иногда вахтенный начальник из лейтенантов уходил попить чайку. Кто-то из мичманов оставался полновластным хозяином судна. Стоя рядом с рулевым и посматривая на волны за бортом, следил за ветром по вымпелу, не спуская глаз с парусов. Махина — судно, полсотни сажен длиной, тысячу тонн водоизмещением, подчинялось его воле… Но такие моменты выпадали редко. Осенние штормы изо дня в день беспрерывно трепали корабли.

Наступила пора идти зимовать к родным берегам. Но в Лондоне Ханыкова огорчил неожиданным известием посол граф Семен Воронцов:

— Лорд Адмиралтейства, Петр Иванович, передает настоятельно просьбу его королевского величества, дабы наша эскадра не покидала на зиму берегов Британии.

За десять лет пребывания в Англии, несмотря на неприязнь Екатерины II, граф пользовался в Петербурге заслуженным авторитетом, как тонкий политик.

— Но я, граф, имею инструкцию Адмиралтейств-коллегии и предписание ее величества возвернуться к нашим портам на зимовку.

— Моя депеша уже пошла к матушке-государыне, господин адмирал. Крайняя нужда здешних правителей нам на руку. Авторитет государыни нашей возрастет. Наверняка ее величество удовлетворит просьбу короля, в том нет сомнения, — твердо настаивал посол, — так что повремените покуда. Тем паче матросики королевского флота пошаливать почали, зараза бунтарская и сюда исподволь проникает…

Вскоре поступило распоряжение из Петербурга — эскадре задержаться в Англии. Корабли эскадры на зиму ушли в порты Ширнесс, Диль, Ярмут. «Рафаил», куда опять перебрался Головнин, ушел на ремонт и стоянку в шотландский порт Литт. Английское Адмиралтейство успокоенно вздохнуло. Как-никак десятки лишних вымпелов.

Вице-адмирал Ханыков получил от лордов Адмиралтейства искреннюю признательность и восхищение мужеством русских моряков. Но они что-то недоговаривали. При очередной встрече Воронцов был откровенен:

— Здешние адмиралы удивляются, Петр Иванович, сколь храбры наши офицеры, плавая по морю в жесточайшие бури на наших худых судах. Они все клянутся, что ни один из них не взялся бы командовать столь гнилыми и рассыпающимися кораблями…

Ханыков слушал, посмеиваясь про себя.

— Наши русские, граф, ко всему приучены…

Из всеподданнейшего донесения императрице вице-адмирал Ханыкова:

«… лорд Спенсер, лорд Гренвиль, Адмиралтейство, ссылаясь на донесение адмирала Дункана, изъявляют свою благодарность за крейсирование…

При сем должен я признаться, что соединение наше с англичанами было нам полезно, ибо люди наши, ревнуя проворству и расторопности англичан и стараясь им не уступать в том, как то взятие рифов, в прибавке и убавке парусов…. столько изощрялись, что то, что у нас делалось прежде в 10 или 12 минут, ныне делают оное в 3 или 4 минуты».

В следующую кампанию русские корабли продолжали нести дозоры у голландского побережья, вдоль бухт у острова Тексель.

Временами английское Адмиралтейство посылало дозоры к берегам Норвегии. Вдоль них иногда кружным путем, рискуя, пробирались голландские купеческие суда с товарами из французских колоний.

Да и голландский флот не проявлял активности, отстаиваясь в бухтах за островом Тексель. К этому у голландцев отсутствовал резон. Голландские купцы принадлежали к числу крупнейших ростовщиков Европы, но французские «республиканские комиссары высасывали из Голландии все жизненные соки, как пиявки, и в то же время источникам ее богатства — колониям и торговле — сильно угрожала британская морская сила» не без помощи русских.

В отсутствие схваток на море Ханыков частенько гостил на званых обедах у английских адмиралов, наезжал временами в Лондон.

Фрегат «Рафаил» заходил то в Ширнесс, то в Диль. Молодого мичмана, свободно изъяснявшегося с английскими офицерами, как-то увидел Ханыков, взял Головнина с собой в Лондон. Столица выглядела заманчиво не только своими увеселительными заведениями. Головнина привлекли музеи, книжные лавки, театр. Публика на улицах выглядела по сравнению с Петербургом раскованнее, лондонцы довольно открыто выражали симпатии к событиям в соседней Франции.

Поскольку в отношениях англичан с голландцами «заштилело», русская эскадра в конце июля распрощалась с британскими берегами.

Как всегда, противные ветры держали корабли у берегов Дании в проливах. Кронштадтский рейд огласился взаимными салютами эскадры и крепости глубокой осенью, как раз в день Покрова. Потрепанные корабли с уставшими экипажами еще втягивались один за другим в Военную гавань, когда из Петербурга курьер доставил морем эстафету: «Государыня императрица скончалась»…

Венценосный цесаревич, нелюбимый сын императрицы, без сомнения с нетерпением поджидал известия о кончине своей матушки. Долго и затаенно ждал, более двадцати лет. При первой вести о ее близкой смерти, словно застоявшаяся лошадь, рванулся к власти.

Екатерина II еще не испустила дух, а гатчинские батальоны заняли все входы и выходы в Зимний дворец.

Не успели царедворцы присягнуть на верность новому императору, а во все концы полетели указы. От двора были удалены все любимцы императрицы, на других пролился «дождь и даже ливень милостей» Павла I.

Первым делом останки своего усопшего отца Петра III захоронил вместе с гробом Екатерины II в Петропавловской крепости. Принялся сразу же за государственные дела, со стороны были виднее прорехи в порядках, заведенных его августейшей матушкой. Старался подражать Петру, себя не жалел, силился во все вникать. Начались реформы в армии. Были благие намерения — пресечь злоупотребления, но все делать по прусскому образцу.

Флот не остался без внимания. Новый император, Президент Адмиралтейств-коллегии, генерал-адмирал заявил во всеуслышание:

«С восшествием нашим на прародительский престол приняли мы флоты в таком ветхом состоянии, что корабли, составляющие оные, большей частью оказались по гнилости своей на службе неспособными». В этом Павел I верно смотрел в корень бедствия флота.

В первом же приказе он объявил о своей приверженности флоту: «Его императорское величество сохраняет за собой звание генерал-адмирала». Первым делом принялся наводить порядок в кораблестроении. По примеру Петра I на всех верфях завел главных мастеров-строителей, которые отвечали за качество кораблей, расход материалов и денег, открыл в Петербурге и Николаеве училища кораблестроителей. Тут же возвратил Морской кадетский корпус из Кронштадта в Петербург. Решил создать четкую организацию флотов, сколько, каких кораблей, для каких целей иметь на Балтике, на Черном море. Начал сам составлять новый Морской устав, задуманный еще в Гатчине. Такие меры шли на пользу флоту.

Но проявились и чудачества. К примеру, объявили повсеместно «запрещение танцевать вальс» и «чтоб кучера и форейторы, ехавши, не кричали…»

В Кронштадте, вслед за известием о восшествии на престол, появился и первый указ императора: «Его Императорское Величество высочайше повелеть соизволил во флотах шитых мундиров не носить, а быть всем навсегда в вицмундирах». То-то прибавилось сразу забот у портных. Во всех швальнях Кронштадта и Петербурга работали день и ночь.

Павел I запретил появляться во дворце в старых мундирах, камзолах, кафтанах, расшитых золотом.

Но вслед за упомянутым нововведением в Адмиралтейств-коллегию поступило высочайшее повеление: «Государь император изволил указать, дабы коллегия немедленно вошла в рассмотрение:

1. Сколько теперь годных и надежных кораблей к службе и старалась бы теперь привести их в штатное положение».

Восходящая морская «звезда», фаворит Павла I, генерал-адъютант, контр-адмирал Григорий Кушелев конфиденциально сообщил адмиралу Голенищеву-Кутузову, который замещал заболевшего Чернышева:

— Государь намеревается предстоящую кампанию кораблям Кронштадской эскадры смотр произвести…

Всю зиму в Кронштадте приводили в порядок корабли. Из Ораниенбаума тянулись обозы с новым рангоутом, парусиной, канатами. Чиновники почувствовали: если где-то обнаружится непорядок, Павел I докопается до виновника. А виноватых в Кронштадтском порту было пруд пруди. Воровали всюду, наживались на поставках флоту. Отпускали разную гниль, а добротное продавали на сторону…

Где-то на окраине Кронштадта, в небольшой комнатушке, друг перед другом примеряли и хвалились обновкой, новеньким вицмундиром, потряхивали фалдами, смеялись, вытягивали носок в белых панталонах навыпуск мичмана Головнин и Рикорд.

— Ныне мы с тобой, Василий, опять разлучаемся, — грустно проговорил Рикорд, вспомнив визит в контору порта.

Только что они получили новые назначения. Головнин на линкор «Константин», Рикорд на катер «Диспатч».

— Одно повезло мне, братец Петр, — успокоил друга Головнин, — капитаном, сказывают, на «Константине» Гревенс Карл Ильич, который у тебя на «Пимене» командирствовал, добрый малый.

— Он, между прочим, собирался с Муловским вояжировать на Камчатку, — вспомнил Рикорд.

— Ты-то откуда ведаешь?

— Он сам как-то проговорился невзначай. Я вахту тогда правил.

Весна на Балтике выдалась ранняя и теплая. В конце апреля весь залив до горизонта очистился от льда. Солнце припекало, подсушивало отсыревшие за зиму палубы кораблей. Повсюду на палубах стучали деревянными молотками — мушкелями, конопатчики заделывали наспех щели. Эскадра Круза вот-вот должна была выходить на рейд, готовиться к императорскому смотру.

Командир Кронштадтского порта вице-адмирал Пущин пребывал в расстройстве. Он уже прослышал о суровом нраве Павла I, особенно по отношению к мошенникам и казнокрадам, а в Кронштадте их было в избытке. Снаряжение и содержание кораблей стоило больших денег, казна все отпускала, но, проходя через руки подрядчиков и купцов, добрая половина средств оседала в их карманах. А корабли снабжались из рук вон плохо. Сырой и сучковатой древесиной, гнилой, лежалой парусиной, изопревшей пенькой… Потому-то и на кораблях, и 5 на берегу старались навести хотя бы внешний лоск. Благо, по слухам, дальнего плавания не предвиделось.

На улицах города ловили всех офицеров в старых мундирах и отводили на гауптвахту, строго проверяли, чтобы, не дай Бог, кто-нибудь не нацепил ордена Георгия и Владимира, полученные в царствование Екатерины II.

В середине июня эскадра адмирала Круза вытянулась на Большой Кронштадтский рейд. Начались репетиции по встрече государя. Все понимали, что первая встреча с императором может быть и последней по службе…

Спустя две недели Круз произвел репетицию торжественной встречи царя и смотр кораблей эскадры. Некоторым командирам досталось:

— Черт-ти што! Борта не покрашены, медяшка не играет, на якорных канатах сопли висят!

Капитаны разводили руками:

— Краска кончилась, на верхний дек едва хватает.

— Знать не знаю. Доставайте, где хотите. Государь порядок любит. Ваша и моя карьера зависят от какой-то г… й краски. В конце концов покрасьте хотя бы один борт, тот, который к фронту глядит…

На другой день борта всех кораблей, обращенные к линии парада, опоясались спущенными беседками с матросами.

Вечером на баке матросы шутили:

— Что полукавишь, то и поживешь.

— Знамо, правдою не обуешься-то. Правда по миру ходит…

Неугомонный адмирал Круз не давал покоя командирам, каждый день обходил на шлюпке парадный строй кораблей, стараясь подойти незаметно.

— Шлюпка под адмиральским флагом, — доложил Гревенсу вахтенный начальник мичман Головнин и, откозыряв, бегом направился к трапу.

Гревенс, едва успев застегнуть пуговицы вицмундира, представился Крузу по всей форме. Следом отрапортовал, как положено, Головнин.

Круз, взглянув на мичмана, хитро сощурился:

— Резво бегаешь, на других кораблях капитаны в халатах меня встречают.

На щеках Головнина сквозь загар проступил румянец. Как раз пробили склянки, и он вдруг посмотрел поверх головы Круза.

— Дозвольте доложить, ваше превосходительство: сигнал по флоту «Произвести молебное песнопение».

Круз сначала крякнул, потом вспомнив о чем-то, спросил:

— Откуда знаешь? На твоих фалах пусто.

— На соседнем корабле сигнал отрепетован, ваше превосходительство.

Адмирал оглянулся, на кораблях реяли сигналами флаги.

— Наизусть сигналы ведаешь?

Бегло осмотрев палубу, Круз похвалил Гревенса и распорядился:

— Пущай проспится твой мичман Головнин после вахты, завтра поутру пришлешь ко мне. Флаг-офицер мне нужен толковый. А я вижу, он уже и кушелевскую галиматью наизусть знает…

В самом деле, фаворит Павла I, подметил историк, Кушелев «дела морского дальше изобретенных им сложных сигналов не знал».

А Круз не ошибся в новом флаг-офицере. Спустя два дня он первым обнаружил долгожданных царственных гостей и доложил Крузу:

— От Петергофской пристани отчалили гребные суда под императорским штандартом!

На кораблях заиграли горнисты, выбивали дробь барабаны. Матросы в белой парадной форме карабкались на марсы и салинги [39], расходились по реям, офицеры одергивали вицмундиры, поправляли на боку шпаги. Спустя полчаса кругом загрохотало. Салютование начал флагманский линкор «Николай», за ним поочередно палили пушки всех кораблей, батареи Красной Горки, крепостной артиллерии Кронштадта.

По мере прохождения императора мимо кораблей экипажи отзывались громким «Ура!».

На фрегате «Эммануил» взвился царский штандарт. Вслед за Павлом I на палубу поднялась вся его семья — императрица Мария Федоровна, наследник цесаревич Александр, великий князь Константин, супруги, фрейлины…

Прежде всего набожный император совершил Божью молитву, после чего затребовал с докладами Круза и Пущина. Выслушав адмиралов, пригласил их к обеденному столу…

Настал вечер, как обычно при заходе солнца играли зорю, на этот раз с музыкой и барабанным боем. Впечатлительному Павлу понравилось. На следующий день весьма посвежевший западный ветер развел волну. Море заштормило, Павел I отменил поход в Ревель и решил познакомиться с устройством фрегата, благо раньше он наблюдал корабли только однажды, в Ливорно, и то с верхней палубы. Как раз приспело время команде обедать. «Его величество и их высочества присутствовали при раздаче пищи и вина матросам и удостоился сам вкушать» от матросского котла.

Заметив, что матросы да и офицеры при его появлении прячутся, выговорил командиру:

— Объяви экипажу, что мне это неприятно. Изволь приказать всем находиться в моем присутствии как есть. Еще, кто сидит — пусть сидит, а может, спит, так не сметь его будить…

Днем ветер поутих, эскадра снялась с якорей и произвела пушечные экзерциции на рейде Красной Горки.

Ярко светило солнце, император велел поставить ему кресло у грот-мачты. Здесь же закусывали. «Вечернего стола совсем не было. Ночь государь изволил почивать на том же месте, где днем сидел. Для государыни императрицы и для камер-фрейлин постланы были посредине шканец тюфяки с подушками. Генералы, офицеры, солдаты и матросы вокруг них между пушками лежали или на пушках сидели»…

Когда позволял ветер, эскадра снималась с якоря и вытягивалась кильватерной колонной. Опять палили пушки, веселили царя. Если случалось кораблям маневрировать вблизи фрегата «Эммануил» под царским штандартом, то командиры норовили обязательно попадаться крашеным бортом.

Адмирал Круз держал свой флаг на «Святом Николае», ему каждый день докладывали, что император доволен порядком на кораблях.

— Слава Богу, — старчески крестился Круз, — сей день прожили благополучно. Завтра-то каково будет?

Назавтра тоже пронесло. Император, зевая, прохаживался по шканцам, рассеянно поглядывая то на идущие в кильватере корабли, то на вспененные волны, то на далекий отвесный берег.

Супруга, Мария Федоровна, помахивая веером, робко напоминала, не пора ли перебраться на твердую землю…

Павел поманил сопровождавшего его Кушелева.

— Флоту следовать в Кронштадт!

По линии кораблей на фалах [40] заиграли флажные сигналы. Когда последний корабль стал на якорь, император вызвал Круза.

— Я доволен состоянием флота, объяви всем капитанам и экипажам мое благоволение. Тебе сей же час быть в Петергофе, отобедаешь со мной.

Опять на всех кораблях эскадры заиграли оркестры. На «Эммануиле» лениво пополз вниз императорский штандарт. Павел I покидал эскадру. Вновь барабаны били дробь, матросы кричали «Ура!», корабли окутывались пороховым дымом, палили из пушек…

На следующий день появился сияющий Круз, собрал командиров:

— Государь жалует чинами капитанов, офицеров, награждает месячным окладом и морской провизией на месяц матросиков.

Командиры заулыбались, давно правители о них не вспоминали, а Круз предупредил:

— Покуда втягиваемся в гавань, но, чур, разоружаться не станем.

Государь намекнул, предстоит, видимо, сызнова в Немецкое море отправляться. Французы замышляют каверзы супротив короля Англии…

Отпустив командиров, Круз скинул вицмундир, расстегнул рубашку, вышел на балкон, подставил солнцу изборожденное морщинами лицо. Пора бы и на покой, а ноги-то привыкли к палубе, не оторвать, сорок лет по ней вышагивает.

Адмирал позвал флаг-офицера:

— Ну, стало быть, мичман, мы перед взором государевым отменно выстояли, тебе мое расположение. Одно слово — молодец. Аглицкий-то когда успел вызубрить?

— В корпусе штудировал, ваше превосходительство, затем в эскадре с англичанами якшался.

— Ну, ну. Сие тебе сгодится. — Круз посмотрел вдаль за горизонт. — Сердешный Макаров-то не поспел из Англии к государеву смотру, уж как его император поторапливал.

Всего на три дня опоздала эскадра вице-адмирала Макарова. Он предполагал встретить императора в Ревеле, но поход туда не состоялся.

— Неизвестно, чем бы кончилось для тебя рандеву с императором, — успокаивал Макарова Круз. — Так-то покойней, фитилей возможных избежал.

Макаров прислушивался к успокоительным речам старшего товарища, а сам присматривался к его расторопному флаг-офицеру. Он помнил Головнина по эскадре Ханыкова. Тогда молодого мичмана часто посылали ходоком к англичанам.

Волонтеры

Вступив на престол, Павел I сразу прекратил войну с Персией, отменил французский поход, отозвал эскадру вице-адмирала Макарова из Англии. «Россия должна отдохнуть от войн», — сказал император, намекая на беспрерывные войны своей матушки. Но умиротворенность недавно коронованного императора не распространялась на мятежную Францию, откуда то и дело раздавались призывы к «свободе личности», а меняющиеся конституции провозглашали «права человека и гражданина». Крамолу следовало искоренить в зародыше.

Павел милостиво приютил в Митаве беглеца, короля Людовика XVIII, охотно принимал на службу французских эмигрантов. В Петербурге ловили каждое известие о событиях в Париже: Бурбоны не теряли надежду восстановить свою власть.

Но у ничего не подозревающей королевской династии, оказывается, появился соперник на трон, правда, пока не явный, прикрытый личиной «защитника» Республики, но ему уже претило завоевывать новые страны и покорять народы для Директории, «для этих адвокатов»…

В те самые погожие летние дни, когда Василий Головнин вместе с сослуживцами невольно наблюдал променад Павла I на Кронштадтском рейде, на юге Европы главнокомандующий французской армией молодой генерал Бонапарт с триумфом заканчивал итальянскую кампанию, отвоевав у королевства Сардинии в пользу Франции Ниццу и Савойю, он разбил папские войска, уничтожил Венецианскую республику и в заключение разгромил австрийцев.

«Владея Корфу и Мальтой, мы будем хозяевами всего Средиземного моря. Острова Корфу, Занте и Кафелония имеют для нас более значения, чем вся Италия». Наполеон уже ясно представлял, что главный враг Франции — Англия. «Недалеко то время, — сообщал он Директории, — когда мы убедимся, что для того, чтобы действительно уничтожить Англию, нам надо овладеть Египтом».

В завоеванных странах Наполеон вел себя как победитель, ограбил все земли, где побывал. Много миллионов золотом он отправил Директории в Париж, а вслед за этим сотни лучших произведений искусства из итальянских музеев и картинных галерей. Он не забыл и себя — вернулся из похода богатым человеком. Парижская публика встретила его бурными овациями, Директория назначила главнокомандующим армией, которая предназначалась действовать против Англии.

По другую сторону пролива, на Британских островах, правители всполошились. Имя Наполеона, победителя в Италии, давно не сходило со страниц английских газет. Англия не располагала сильной сухопутной армией. Об этом знал не только Наполеон. В далекой России, в ссылке, внимательно следил за военными кампаниями в Европе Александр Суворов. Как раз в это время он верно и точно подметил и оценил слабость и силу англичан. «Англичане слабы на суше, но не слабы в отношении обороны своих берегов. Но какой перевес на море! Не высаживая десанта во Франции, они не должны прекращать занятий колоний. Они слишком распыляют свои силы на канале и на Средиземном море, действуя оборонительно, между тем, как их силы обязывают к наступательной тактике. Они должны действовать настойчиво».

Наступать англичанам тогда нет-нет да и мешали мятежные всплески матросни королевского флота. Бунтовали поочередно то во флоте Канала адмирала Бритпорта в Ла-Манше, то в Немецком море у адмирала Дункана, то в эскадре адмирала Джона Джервиса, графа С. Винцента у Кадикса.

Мятежные экипажи спускали королевские флаги, вместо них на реях поднимали синие матросские фуфайки. С офицерами поступали человечно — свозили на берег.

Матросы бунтовали разрозненно, зачинщиков выявляли без особых усилий. Расправы с мятежниками были скорыми и жестокими. С ними-то не церемонились. В России тоже не миловали смутьянов. Пропускали сквозь строй своих же солдат, орудуя шпицрутенами [41], завезенными когда-то из Швеции. Но английские адмиралы действовали более коварно и расчетливо. Приговоренного к смерти бунтовщика казнили друзья-матросы с того же корабля. Такой порядок завел на своей эскадре Джервис. Против этой меры протестовали даже офицеры, но адмирал оставался непреклонным. Вот как описаны эти события очевидцем: «… состоялся суд над главными бунтовщиками, и как только приговор был постановлен, так адмирал приказал привести его в исполнение на следующее же утро — и только при посредстве команды корабля „Марльбороу“ без обычного в таких случаях присутствия во время наказания шлюпочных гребцов с других кораблей».

Капитан корабля выразил сомнение, что товарищи матроса «никогда не допустят повешения виновного». Лорд С. Винцент строго ответил: «Капитан Эллисон, вы старый офицер, сэр, служили долго, жестоко пострадали и даже потеряли руку в бою… Я поэтому был бы очень огорчен, если бы мне пришлось лишить вас возможности к дальнейшему повышению в ваши почтенные годы. Виновный должен быть повешен, в восемь часов завтрашнего утра и своими товарищами по кораблю; никто с другого корабля эскадры не прикоснется к горденю. Теперь потрудитесь возвратиться на свой корабль, сэр, и на тот случай, если вы не окажетесь способны командовать им, способный офицер будет наготове, чтобы заменить вас». Ночью, как всегда, приготовили виселицу на корабле. Вооружили на конце, ноке реи, блок с длинной веревкой, горденем и спустили петлю и свободный конец за борт. «В семь с половиной часов, когда на всей эскадре команда и офицеры были вызваны наверх, для того, чтобы быть свидетелями наказания, взоры всех обратились на сильно вооруженный барказ, отваливший от флагманского корабля, так как каждый знал, что на нем препровождался на место казни приговоренный, в сопровождении караульного офицера. Барказ скоро пристал к борту „Марльбороу“, и приговоренный был живо поднят на палубу и привязан к нок-горденю. Прошло несколько ужасных минут в полном безмолвии, которое было наконец прервано эскадренными склянками, бившими восемь часов. В тот же момент с флагманского корабля раздался пушечный выстрел, и в это мгновение преступник был уже поднят наверх; но затем, заметно для всех, он снова был приспущен; и волнение на всей эскадре достигло сильного напряжения! В самом деле, в этот ужасный момент, когда глаза каждого матроса на всех кораблях были устремлены на место казни, как будто шла решительная борьба между мятежом и властью; но затем матросы ходом подняли несчастного к ноку реи… Закон был удовлетворен и, — сказал лорд С. Винцент, — в этот момент, быть может, один из важнейших в его жизни, „дисциплина ограждена, сэр!“

Одна такая казнь стращала, но погоды не делала. Матросы продолжали бунтовать, мятежные корабли выводили из боевой линии.

Дыры в обороне затыкать становилось все труднее. Взоры англичан обратились к России. В Петербург пришли известия, что французы арестовали русского консула на Ионических островах. В феврале 1798 года генерал-адъютант Кушелев докладывал императору:

— Ваше величество, по сообщениям агентов, французы соединяют в Тулоне и Марселе множество кораблей и свозят туда войска, видимо, замышляется тайная экспедиция.

— И куда, ты думаешь?

— Расклад быть может двойной. На Британские острова или к нашим берегам через проливы. Есть такая версия.

— Упредить надобно. Готовь указ Ушакову. Эскадре выйти без промедления в крейсирство и решительно пресечь неприятеля, ежели объявится. — Павел вдруг усмехнулся. — Не позабудь, нынче я покровитель Мальтийского ордена, мне надлежит, как гроссмейстеру, печтись о его процветании и незыблемости.

Павел отдавал приказания короткими, рублеными фразами.

Подобострастный Кушелев, как всегда, льстиво улыбался своему сюзерену. Для генерал-адъютанта, давнего жизненного спутника, бывшего наследника престола, не было секретом тщеславие цесаревича. Он всегда радовался малейшему знаку внимания, оказанному его персоне. В Гатчине он наслаждался плац-парадами, почестями своих потешных гвардейцев, в прошлом году упивался сколько мог флотским церемониалом в честь своей особы.

Недавно пришло послание с Мальты. Орден мальтийских рыцарей состоял из древнейших дворянских родов почти всей Европы и воплощал их наследственные права. Кушелев вскользь заметил, что орден сей католический, но император досадно отмахнулся.

— Мне пожалован титул великого магистра, стало быть, теперь на Мальте присутствует и русское приорство. Я обязан быть их покровителем. Тем паче что там нашли приют изгнанные чернью французские рыцари. И не забывай, сей островок — господин Средиземного моря…

В этот раз Кушелев собрался откланяться, но император остановил его:

— Граф Воронцов доносит, что король сызнова испрашивает нашей помощи кораблями. Заготовь указ Адмиралтейств-коллегии. С началом кампании определить для помощи Великобритании две эскадры. Из Кронштадта флагманом предписать быть Макарову, другую из Архангельска, вице-адмиралу Тету…

В середине мая 1798 года на Кронштадтский рейд вытянулись снаряженные к походу корабли. Эскадра вице-адмирала Михаила Макарова отправлялась к берегам Англии. Пополнив запасы в Ревеле, Макаров обосновался на семидесятичетырехпушечном линкоре «Елизавета». Семь вымпелов под его командой выстроились в кильватерную колонну. Пять линкоров, фрегат, катер. Соответственно, как положено, при флагмане находился флаг-офицер. В первую кампанию за пределы Балтики в новом качестве отправился мичман Василий Головнин.

Флагман командует флотом, эскадрой. Он может быть и старшим флагманом, если у него в подчинении находятся другие отряды кораблей во главе с младшими флагманами. Во время похода или схватки с неприятелем флагман руководит боем, принимает решения. От их своевременности и правильности зависит успех похода или сражения. Но на море, не подвластной человеку стихии, динамика событий скоротечна. Все маневры и действия для достижения поставленной цели должны подчиняться единому замыслу. Свои приказы и распоряжения флагман сообщает командирам посредством сигнальных флагов днем, сигнальными фонарями — ночью. Одна из обязанностей флаг-офицера быстро и точно передавать приказания и принимать доклады от младших адмиралов и командиров. Поневоле флаг-офицер входит во все замыслы своего начальника, начинает мыслить с ним в унисон, а зачастую и подсказывает флагману кое-что…

Значимость Головнина в успешном управлении русской эскадрой возрастала вдвойне. Флот каждого государства имеет свои сигналы управления, на своем языке. Мичман Головнин уже прекрасно изучил английские сигналы и владел свободно английским…

В первых числах июля эскадра Макарова присоединилась к английской, вице-адмирала Онслова, и сразу включилась в блокаду голландского флота.

Головнин частенько отправлялся на шлюпке к английскому флагману с донесением и за получением указаний. Одним из первых он узнал, что французский флот из Тулона направился не к берегам Англии, а отплыл на восток.

Английские адмиралы стерегли французов у берегов Британии и Ирландии, Наполеон решил все иначе, он реально оценил силу англичан на море. Соотношение было явно не в его пользу.

«Чтобы в самом деле разгромить Англию, — еще прошлой осенью писал Бонапарт в Париж, — нам нужно овладеть Египтом». Но в Средиземном море его армаду караулил с небольшими силами контр-адмирал Нельсон. Помог шторм, который потрепал корабли Нельсона. В это время ночью четыреста французских транспортов под охраной линкоров и фрегатов двинулись на восток. Первая остановка — на Мальте. Крепость сдалась без боя. Бонапарт двинулся к Александрии. Чтобы сохранить втайне свой план, он приказал уничтожать все встречные купеческие суда.

Между тем Нельсон, узнав, что французы ушли из Тулона, сразу под всеми парусами устремился к Египту. Его отряд обогнал тихоходных французов ночью. Но рейд в Александрии оказался пустым, и в азарте Нельсон метнулся к Сицилии, а в это время Бонапарт спокойно высадил войска вблизи Александрийской бухты. Началась Египетская кампания.

Целый месяц искал Нельсон французов. Адмирал Брюэс спокойно отстаивался в заливе Абукир под охраной береговых батарей. У него было превосходство в силах, а будучи уверенным в себе, он отправил на берег за пресной водой три тысячи матросов, а артиллерийские палубы успели захламить корабельным имуществом…

Англичане появились неожиданно, ближе в вечеру 1 августа. Брюэс полагал, что баталия начнется не раньше утра. Но Нельсон слишком долго ждал этой встречи. Его эскадра атаковала французов с ходу, без перестроения.

Когда эскадра Нельсона приблизилась к заливу Абукир, капитан флагмана «Вангард» спросил адмирала:

— Если мы выиграем битву, что скажут в мире?

— Никаких «если», — ответил Нельсон. — То, что мы ее выиграем, — ясно. Неясно, кто останется в живых, чтобы о ней рассказать.

Одиннадцать британских линкоров вклинились в строй тринадцати французских. На стороне первых оказался попутный ветер. Спустя двенадцать минут французы потеряли передовой линкор. Спустя два с половиной часа половина их кораблей была обезврежена перекрестным огнем. Разгром довершил взрыв объятого пламенем Французского флагмана «Ориент», под обломками которого погиб раненый адмирал Брюэс.

В разгар боя Нельсона ранило, осколок сильно рассек лоб над правым, неживым глазом. Перевязав рану, адмирал продолжал руководить сражением…

В своем донесении графу Винценту, Нельсон писал: «Всемогущий Бог благословил оружие Его Величества короля нашего на великую победу над вражеским флотом»… Через две недели после Абукира эскадра Ушакова по приказу Павла I покинула Севастопольский рейд и направилась в Средиземное море. Император жаждал наказать французов и вернуть Мальту ее владельцам.

Узнав о победе Нельсона, Ушаков от души поздравил английского моряка, рассчитывая на дружеское взаимопонимание. «С признательнейшим удовольствием, от истинного моего к особе вашей почтения, с таковою совершеннейшею победою поздравить вас честь имею, и в той надежде, что скоро буду иметь удовольствие находиться в близости с вами, а может быть, и вместе в действиях против неприятеля, заочно рекомендую себя в ваше благоприятство и дружбу, которую я приобресть постараюсь». Тут же Ушаков по-деловому сообщил своему коллеге сигналы для взаимного опознания английских и русских судов, на случай внезапной встречи.

Спустя две недели Ушаков сообщил Нельсону о своих планах помочь англичанам в блокаде. Английский адмирал удостоил ответом Ушакова лишь два с лишним месяца спустя. Видимо, он был недоволен тем, что русская эскадра уже овладела всеми Ионическими островами и начала блокаду крепости Корфу. Нельсон откровенно предупредил, что Мальта — его цель. Он надеялся захватить и Ионические острова, но Ушаков его упредил. Не привык лихой адмирал опаздывать. А русским, указывает он Ушакову, непременно следовало заняться Александрией, туда «должно было послать не меньше, чем три линейных корабля и четыре фрегата с канонерками и мортирными судами. Египет — первая цель. Корфу — второстепенная»… Теплая зима в Средиземном море не мешала, русская эскадра готовилась штурмовать крепость на острове Корфу.

Отзвуки событий на Средиземном море долетали в адмиральские салоны соединенной эскадры в Немецком море. Подходила к концу кампания у берегов Голландии. Четвертый месяц патрулировала соединенная эскадра адмирала Дункана голландские базы. В его составе действовали два русских отряда вице-адмирала Макарова и прибывшие из Архангельска корабли вице-адмирала Тета.

Голландский флот отстаивался в портах, французские эскадры устремились к Ирландии. Там они высадили несколько десантов в помощь повстанцам, надеясь развить здесь успех и с этого фланга вторгнуться в Англию…

Монотонность крейсирской службы и осенние штормы изматывали экипажи. Раз в месяц Макаров посылал фрегат с больными в английские порты, приходилось поочередно отправлять туда корабли на пополнение запасов водь! , за провизией. Сам Макаров частенько переходил с одного корабля на другой, чтобы лучше узнать настроение команды, присмотреться к действиям командира. Безотлучно сопровождал вице-адмирала и его флаг-офицер. Макаров оценивал командиров адмиральским оком. Василий Головнин подмечал и запоминал взглядом стороннего, но не равнодушного наблюдателя. Запомнились мичману неторопливость и рассудительность грамотных действий капитана линкора «Северный Орел» Родиона Свитина. Ни тебе крика, ни понуканий на палубах, но матросы носились как ошалелые, ловили на ходу каждое слово своих начальников…

Завершилась кампания печальным событием для русских моряков, гибелью семидесятичетырехпушечного корабля «Принц Густав». Десять лет назад этот шведский корабль спустил флаг в Гогландском сражении и сдался в плен вместе с вице-адмиралом Вахтмейстером. Десяток кампаний добросовестно отслужил корабль на Балтике, сражался со шведами, ходил в дальние походы. Осенью 1798 года на этом корабле поднял флаг контр-адмирал Петр Карцов. Он повел эскадру к берегам Англии. В середине сентября эскадра миновала Датские проливы, и благополучное плавание кончилось. Спустя четверть века Василий Головнин опишет наряду с другими примечательными кораблекрушениями происшествие с «Принцем Густавом». Поскольку это событие лучше него, современника, знавшего многие подробности происшествия от причастных к нему лиц, никто не обрисовал, придержимся канвы его достоверного и красочного повествования.

Немецкое море встретило эскадру неприветливо, хмурым небом, застланным сплошь свинцовыми облаками, поверх которых порывистый западный ветер гнал мрачные тучи и вскоре развел большую волну. Ночью шквалы принялись терзать корабли, начались испытания их на прочность. Небезынтересно оговориться, что «Принц Густав» строился на шведских верфях, опытными корабельными мастерами. В какой-то мере наступила пора экзаменов и для шведских умельцев, проверка их искусства и добросовестности в корабельном строении.

На следующий день, описывает Головнин, «буря свирепствовала с прежней жестокостью и произвела такое сильное волнение, что на корабле „Принц Густав“ повредился бушприт и гальюн [42], а сверх того, в носовой части и около грузовой ватерлинии открылась течь, и вода прибывала по 10 дюймов в час. Положение адмирала было весьма неприятное, но еще более беспокоился он об участи других судов эскадры, ибо на сигналы его «Показать свое место» не отвечал никто». Буря раскидала корабли, а мрачная пасмурность то и дело скрывала их друг от друга. Через два дня море несколько утихомирилось. После тишины настал опять противный ветер, который потом усилился и 24-го числа начал снова вредить эскадре и умножать течь в кораблях. Адмирал, приблизившись к берегам, взял лоцмана и вошел в залив Мандель вместе с кораблем «София-Магдалина» и фрегатом».

Вместо Англии, корабли отстаивались и поправлялись в норвежском порту.

Подправив повреждения, Карцов вывел корабли в море, «но едва успел удалиться от него на несколько миль, как опять встретили его противные крепкие ветры и тотчас причинили кораблям новые повреждения. Адмирал рассудил вторично зайти в безопасную гавань. На сей раз убежищем ему послужил норвежский порт Эквог, в котором крепкие ветры с южной стороны продержали его почти целый месяц». С переменой ветра подняли паруса.

Поначалу все складывалось удачно, за три недели прошли более полпути до Англии, но коварная стихия опять показала свой необузданный нрав. Парусный движитель судна полностью зависит от силы и направления ветра. Ежели ветер противный, то и самый бывалый капитан бессилен. Ветер «начал усиливаться; тогда же огромная зыбь предзнаменовала бурю, которая со всей яростью настала в 3-м часу пополудни. Ужасный сей шторм повлек с собой дождь и пасмурность, и адмирал потерял из виду свою эскадру. „Принц Густав“ кроме нижних, не мог нести никаких других парусов и вскоре от чрезвычайной качки и многих повреждений получил столь сильную течь, что экипаж, действуя всеми помпами, едва мог отливать воду.

Капитан Трескин, свидетельствуя все части корабля, вскоре нашел, что в носу концы обшивных досок, вышедши из шпунтов, оставляли воде свободный проход, которым она лилась с таким стремлением, что даже слышно было ее журчание. Это крайне опасное положение корабля угрожало всему экипажу неизбежной гибелью; оставалась некоторая надежда на помпы, но и та скоро исчезла, ибо звенья цепей от беспрестанного действия начали ломаться.

Капитан и офицеры, не теряя нимало присутствия духа, прилагали неустанное старание содержать помпы в исправности и ломаные звенья немедленно заменяли новыми; но, несмотря на то, воды в трюме час от часу становилось более, а в 5 часов вечера поднялась она уже выше 4 футов. Такая пагубная течь возлагала на адмирала обязанность принять нужные меры для спасения экипажа».

Последний день октября принес радость всему экипажу. Тоскливо терпящему бедствие одинокому кораблю в пустынном море. После обеда сигнальный матрос с марса весело крикнул:

— Трехмачтовое судно справа!

Взметнулись одновременно две подзорные трубы. Трескин лучше Карцова знал приметы товарища по плаванию.

— Сие никак «Изяслав»!

Утомленное лицо Карцова озарила уставшая улыбка.

— Прикажи дать пушку и сигнал «Держаться вблизи адмиральского корабля!».

Семидесятичетырехпушечный «Изяслав» откликнулся без промедления и подошел к флагману. Ветер вроде бы несколько утихомирился, но забот у Трескина не убавилось. «Течь в корабле нисколько не уменьшилась. Капитан Трескин, беспрестанно осматривая все части, нашел и донес адмиралу, что, кроме прежней течи, открылась еще другая с обеих сторон в подводной части и столь опасная, что в трюме даже слышно, как бежит вода. Адмирал, желая испытать все возможные средства для спасения корабля, дал приказание подвести под него паруса, нашпигованные пенькой, которые во всяком другом случае могли бы совершенно соответствовать своей цели, но теперь большой зыбью корабли качало так сильно, что их тотчас изорвало. К несчастью, и помпы от беспрестанного действия начали чаще портиться, и запасных материалов для починки их почти совсем не осталось. Итак, для спасения корабля предстояло только одно средство: войти скорее в порт, но противные тихие ветры и течение от берегов препятствовали этому».

Но ресурс человеческой энергии не безграничен. Все силы отдавали матросы для спасения корабля, а воды не убывало. Замаячил на горизонте норвежский берег. где-то неподалеку небольшая бухта, но на пушечные выстрелы берег безмолвствовал. Обычно на такие призывы с моря высылают лоцмана, чтобы безопасно провести судно в порт.

А боцманы докладывали Трескину неутешительные новости:

— В трюме ежечасно прибывает на две сажени, помпы не управляются…

Карцов стоял рядом, все слышал, да и сам знал. Только что поднялся из нижних помещений на шканцы. Адмирал, не поворачиваясь, кивнул на «Изяслав».

— Передайте командиру срочно прибыть на флагман.

«Собрав всех офицеров, адмирал составил совет, в котором единогласно признано было, что для спасения экипажа не остается другого средства, как оставить корабль „Принц Густав“ и переехать на „Изяслав“. В полдень спустили на воду с обоих кораблей все гребные суда и начали перевозить людей, при сем случае, к чести офицеров должно сказать, никто не помышлял о своем имуществе: они следовали примеру бескорыстного и великодушного своего адмирала. В 6-м часу вечера капитан Трескин последним оставил утопающий корабль свой, в котором тогда было 12 футов воды. Вскоре после того ветер повеял от севера и дул тихо. „Изяслав“ по приказанию адмирала во всю ночь держался подле оставленного корабля, который в 9-м часу скрылся в темноте, а поутру его уже не видели: во время ночи он, без всякого сомнения, погрузился в морскую бездну».

Спустя три дня «Изяслав» бросил якорь у берегов Англии, на Ярмутском рейде, где собралась на зимовку русская эскадра.

Карцов подробно доложил Макарову о происшедшем и донес рапортом. Все это слышал и читал флаг-офицер Макарова. Запомнил не ради праздного любопытства. Поведал потом Головнин русским морякам это и другие грустные происшествия на море «не с тем, чтобы мореходец прибегал к ней во время бедствий и уже в самые минуты гибели искал средств в ея примерах к своему спасению, но чтобы от благовременного чтения имел в виду и, так сказать, в готовности все способы, могущие в разных обстоятельствах кораблекрушения послужить к его избавлению».

В английских портах Северного моря отстаивались, чинились, отдыхали русские эскадры, а на южном фланге в Средиземноморье эскадра Ушакова готовилась штурмовать грозную морскую цитадель на острове Корфу. В этом ему должны были помогать невольные союзники, турецкие корабли капудан-паши Кадыр-бея. За приготовлением к броску на Корфу ревниво наблюдал издалека Горацио Нельсон.

Англичанин попробовал отговорить от этой затеи турецкого адмирала: «Порте следовало бы знать, — предостерегал Нельсон капудан-пашу, — о той великой опасности, которая грозит ей в будущем, если она позволит русским утвердиться в Корфу».

Турки, однако, не послушались, отрядили для штурма крепости восемь кораблей. Два дня потребовалось русским морякам для взятия Корфу. «Храбрые войска наши, — доносил после боя Ушаков, — мгновенно бросились во все места острова, и неприятель повсюду был разбит и побежден…»

Падение Корфу было первым крупным поражением Французов в Средиземноморье. Громким эхом отозвалось это событие в Европе. До недавно покоренной Наполеоном Италии рукой подать. В России одним из первых поздравил Ушакова его давний приятель Суворов. «Великий Петр наш жив! Ура! Русскому флоту!» Александр Васильевич, по повелению царя, спешил к армии принять под свою руку войска и начать наступление против французов в Северной Италии.

Путь полководца лежал через Митаву. Там, пригретый царем, в бывших покоях Бирона [43] дожидался своего часа герцог Прованский, будущий Людовик XVIII. Его окружала свита, напоминавшая отдаленно королевский двор, — герцоги, графы, министры, мушкетеры. Суворова ожидал почетный караул гвардейцев. Отвечая на приветствия, он сразу изумил претендента на корону.

— Бог в наказание за мои грехи, — сердясь, проговорил фельдмаршал, — послал Бонапарта в Египет, чтобы не дать мне славы победить его.

Свита смущенно зашепталась. Еще никто в Европе не бросал такой вызов Наполеону.

— Ваша шпага есть орудие кары, — приглашая гостя в кабинет, проговорил герцог Прованский, а Суворов тут же нашелся:

— Надеюсь, ваше величество, сжечь немного пороху, чтобы выгнать неприятеля из Италии. И прошу вас, государь, назначить мне свидание с вами во Франции в будущем году.

Гениальный полководец все просчитал верно, начнет наступление с южных провинций, овладеет Лионом, затем ударит на Париж…

В начале апреля Суворов повел победоносное наступление в Италии и двинулся на запад. Со стороны Средиземного моря фланги суворовских армий надежно прикрывали эскадры Ушакова. Не менее успешно действовали они и на суше. В Южной Италии морской десант пересек весь полуостров, от Бриндизи до Неаполя.

Развивая наступление в Адриатике и в Италии, Ушаков помнил о важной цели — овладении Мальтой. Но тут скрестились шпаги союзников, русского и английского адмиралов.

Остро переживал Нельсон, что его упредили, и русские моряки овладели Ионическими островами. Он там «никогда не желал видеть русских. Все эти острова давно были бы нашими». Тут же, опасаясь усиления влияния русских на жителей Мальты, он дает указание капитану Боллу, блокировавшему Мальту. «И если какие-нибудь русские корабли или их адмирал прибудут на Мальту, вы убедите адмирала в очень некрасивой манере обращения с законным государем Мальты, если бы они захотели водрузить русский флаг на Мальте, и поведения относительно меня, командующего вооруженными силами державы, находящейся в таком тесном союзе с русским императором».

Каждый из них отстаивал интересы своей державы. Нельсон прекрасно понимал ключевое значение Мальты. Федор Ушаков имел твердый наказ своего императора, Мальтийского гроссмейстера. Ушаков, конечно, не читал гневных тирад Нельсона, но прекрасно проник в суть неблаговидного поведения англичан, в частности командора у берегов Египта Сиднея Смита. Своим мнением о коварстве британских союзников Ушаков делится с русским послом в Стамбуле: «Требования английских начальников морскими силами в напрасные развлечения нашей эскадры я почитаю за не иное чем как они малую дружбу к нам показывают, желая нас от всех настоящих дел отщепить и, просто сказать, заставить ловить мух, а чтобы они вместо того вступили на те места, от которых нас отделить стараются.

Корфу всегда им была приятна… После взятия Корфу зависть их к нам еще умножится… Ежели осмелюсь сказать — в учениках Сир Сиднея Смита я не буду, а ему от меня что-либо занять не стыдно».

Минули века, но бездушная бумага запечатлела и сохранила для истории занимательные психологические нюансы невидимой схватки умов, характеров, личностей.

Действия союзников на юге Европы, на суше и на море, отвлекли основные армии Франции и содействовали активным операциям на севере. В разгар лета, в Палермо, на Сицилию, для помощи Ушакову прибыл отряд вице-адмирала Петра Карцова. Доложив перипетии перехода, Карцев среди других новостей сообщил Ушакову:

— Нынче затевается десантирование аглицких и наших войск на голландский берег для очищения от французов. Британцы задумали вновь своего принца штатгальтером в Голландию определить.

Ушаков усмехнулся:

— И там каштаны таскать нанялись…

Почта из Петербурга на эскадру Макарова поступала через русского посла в Лондоне графа Семена Воронцова.

В срочных случаях он посылал нарочного, а так обычно за ней время от времени приезжали адъютант или секретарь канцелярии Макарова. Естественно, прежде чем отсылать почту, Воронцов каждый раз просматривал все документы. Полномочный представитель России должен быть в русле всех событий, касающихся россиян в метрополии.

Вскоре после Пасхи курьер доставил документ, известия о котором он заждался. Собственно, посол и являлся главным дирижером в его оформлении. Зимой английские генералы и адмиралы, пользуясь отсутствием в Европе Наполеона и узнав о предстоящем наступлении Суворова в Италии, задумали ниспровергнуть французов в Голландии. Своих солдат они сохраняли для защиты метрополии. В Ирландии давно орудовали повстанцы, которых все время поддерживала Франция, да и боялись англичане высадки французов, поэтому берегли войска.

Воронцов сразу поставил условия — англичане оплачивают все расходы по содержанию и обеспечению и перевозят не меньше половины войск на своих кораблях. Посол знал, что в Петербурге всякому сближению с англичанами противодействует восходящий фаворит граф Федор Ростопчин. Но Воронцов надеялся на поддержку Безбородко и своего брата. Расчет его оказался верным. Царя они уговорили, и соглашение с английским послом в Петербурге Витвортом подписал сам Ростопчин…

Теперь, перечитывая соглашения, Воронцов довольно ухмылялся. Все было сыграно по его нотам.

С почтой пришел и Указ Адмиралтейств-коллегии о производстве офицеров в очередные звания. Среди незнакомых фамилий Воронцов увидел Головнина, его пожаловали чином лейтенанта. С молодым мичманом у посла сложились вполне дружелюбные, не по чину, отношения. Чопорного графа, англомана, прожившего в Англии более десяти лет, привлекало в адъютанте Макарова прежде всего безупречное знание английского языка и уважительное отношение к британцам. Начитанный не по годам, мичман был любознателен и достаточно самостоятелен в суждениях.

Передавая Головнину пакет с почтой, Воронцов вышел из-за стола:

— Не по этикету, но меня Макаров простит, а ты не выдашь. — Посол протянул Головнину вдруг руку. — Поздравляю тебя, братец, с очередным чином и всех благостей желаю…

Раньше Головнин, прежде чем возвращаться на эскадру, обходил в Лондоне книжные лавки. На этот раз он поспешил в Ширнесс, где стояла эскадра.

Приняв поздравление от Макарова, флаг-офицер через сигнальщиков вызвал Рикорда со «Святого Петра». Обычно все свободное время Василий проводил на корабле, зачитывался книжками, которые уже не умещались на полках в каюте и лежали навалом на столе. Не разделяя интересов своих сослуживцев-сверстников, он и на берегу избегал все злачные места и таверны, посвящая редкий досуг театру и библиотекам. На этот раз не обошлось без шампанского. Расположились в каюте, где Головнин жил вместе с флаг-секретарем. Тост произнес Рикорд:

— Позволь твой славный чин приветствовать, дабы он был у тебя и командирским.

Друзья чокнулись, выпили до дна. Головнин хотя и не частил в трактиры, но ханжой не слыл.

— Добро бы так, Петр Иванович, — вздохнул он, глаза его заблестели, — сам ведаешь, сколь мало познал я науку морскую многосложную.

— Тебе ли об этом толковать, Василь Михалыч, вряд на эскадре, кто тебя более спознал по сей части.

Головнин слегка зарделся, сердито сказал:

— Начал меня нахваливать. Далее Немецкого моря носу не высунул, который год здесь пробавляемся.

— Поспеем, погоди. Аглицкие-то везде снуют, авось и наших прихватят, — ответил Рикорд, разливая шампанское, — напервое твой лейтенантский чин тебе путь-дорожку отворяет.

— Быть может, — задумавшись ответил Головнин, — у британцев-то такой чин за деньгу покупают или через протекцию. У нас, слава Богу, государь жалует, была бы охота да прилежная служба отечеству…

Лето 1799 года для адъютанта Макарова выдалось беспокойным. Еще весной из Петербурга поступило распоряжение отправить отряд кораблей в Средиземное море. После ноябрьских штормов отряд Карцова только-только привел себя в порядок. На «Изяславе» не успели заменить сломанную стеньгу и реи, часть судов стояла в доках, ремонтировали подводную часть. Англичане не всегда шли навстречу, самим не хватало добротного леса. Головнин половину времени тратил на разъезды по поручению Макарова в разные ведомства Адмиралтейства.

Едва успели проводить корабли Карцова, навалились новые заботы. В Лондоне задумали высадить десант в Голландию, изгнать оттуда французов. Россия обязалась помочь и флотом, и войсками. В Ревеле готовилась эскадра контр-адмирала Павла Чичагова к перевозке двух дивизий.

Пять лет как заняли французы Голландию, изгнали принца Оранского, образовали Батавскую республику. Голландцы охотно приняли новые порядки, а у Англии появилась головная боль. Под боком стояла наготове голландская эскадра. В любое время она могла выйти в море, содействуя французам в высадке десанта на Британские острова. Англичане торопились поскорее начать наступление.

В эти дни в Лондоне у всех на устах звучало имя Суворова. В театрах читали в его честь стихи, газеты писали восторженные отзывы о победах русского полководца в Италии, помещали дружеские шаржи. Вошли в моду суворовские пироги, суворовская прическа. В эти дни великий полководец получил восторженное письмо от Нельсона: «Меня осыпают наградами, но сегодня удостоился я высочайшей награды; мне сказали, что я похож на вас».

В середине августа наступили решающие дни перед высадкой десанта на голландский берег.

Для успеха десанта вначале, как обычно, потребовалось уничтожить неприятельскую эскадру. Вместе с англичанами в бой пошли и русские моряки. Поначалу случилась заминка. Опять не повезло шведскому пленнику, на этот раз 64-пушечному линкору «Ретвизан». Как все это происходило, красочно описал Василий Головнин: «В августе 1799 года английский флот, вспомоществуемый союзной ему нашей эскадрой, высадил войска на голландские берега, между местечками Кин-доуном и Кампер-доуном, и овладел укреплениями мыса Гелдера. На рейде перед сим мысом находилась тогда голландская эскадра, состоявшая из восьми линейных кораблей, трех фрегатов и одного шлюпа. Чтоб взять эту эскадру, надлежало атаковать ее морской силой. Исполнение сего предприятия было возложено на вице-адмирала Митчеля, которому для того поручено было в начальство восемь английских линейных кораблей; главнокомандующий всего ополчения адмирал Дункан предписал командующему союзной эскадрой вице-адмиралу Макарову назначить из оной два корабля для содействия англичанам. Вице-адмирал избрал корабли „Ретвизан“ и „Мстислав“, под начальством капитана Грейга и Моллера, которые тотчас вступили под команду вицеадмирала Митчеля.

19 августа был день, назначенный вице-адмиралом Митчелем для нападения на неприятеля, и союзная эскадра в 5 часов утра, при попутном ветре и течении, пошла так называемым большим проходом к острову Тексель. Но как в этом проходе голландцами сняты были все баканы и направление течения между мелями англичанам неизвестно, то путь сей подвергал эскадру большой опасности. Передовым кораблем в боевой линии был «Глатон», который при одном изгибе прохода коснулся мели, но, по малому своему углублению, прочертил только по ней килем и избежал опасности, а корабль «Ретвизан», второй по линии, шедший непосредственно за «Глатоном», будучи грузнее его, стал плотно на мель; прочие же корабли, увидев опасность, легко могли уже миновать ее, вышедши на настоящий фарватер, кроме корабля «Америка» и фрегата «Латон», которые поблизости «Ретвизана» также стали на мель.

В следующую ночь ветер усилился, и «Ретвизан» находился на краю гибели».

Головнин довольно подробно нарисовал картину бедствия, и не без основания. «Я тогда находился флаг-офицером при вице-адмирале Макарове, следовательно, имел случай знать состояние каждого корабля, бывшего во вспомогательной эскадре, а будучи употребляем к переводам и в сношениях главнокомандующего с английскими адмиралами, я знал также хорошо и их мнение о каждом из наших кораблей и капитанов. И я к тому могу утвердительно присовокупить, что корабль „Ретвизан“ обязан своим спасением присутствию духа и искусству своего начальника, твердости и непоколебимому усердию офицеров, расторопности нижних чинов и вообще редкому порядку и дисциплине, существовавших на сем корабле во всю кампанию. При сем случае особенно содействовали капитану Грейгу и отличились: капитан-лейтенант Быченский, первый лейтенант Миницкий и лейтенант Хвостов».

Среди десятков офицеров Головнин похвалил самоотверженного Николая Хвостова. От его лихости на Курилах предстоит еще испить чашу страданий и невзгод мореходу Василию Головнину…

А «Ретвизан» все-таки сумел кое-как, с большим трудом «сползти» со злосчастной мели и принять участие в сражении.

Первый бросок десанта оказался успешным. На берег англичан высаживали под огнем неприятеля десятки шлюпок с русских кораблей. Довольно быстро десант овладел береговыми батареями, укреплениями, и открылся путь для кораблей эскадры. В глубине Тексельской бухты изготовились отразить нападение голландцы. Но на этот раз обошлось без кровопролития. Восемь линкоров и три фрегата сдались на милость англичанам. «Ибо, — пояснил Головнин, — начальник голландской эскадры контр-адмирал Стори принужден был отдать ее англичанам, не сделав ни одного выстрела, потому что кроме него самого и офицеров все служители целой эскадры признали единодушно прежнее правительство и не хотели сражаться против союзников принца Оранского».

В этот день адмирал Дункан затребовал к себе Головнина. Вернувшись через час, флаг-офицер доложил вице-адмиралу Макарову:

— Адмирал Дункан, ваше превосходительство, распорядился отрядить под командой вице-адмирала Тета корабли для крейсирования у берегов, для прикрытия войск. Сам Дункан отправляется в порт и просит следовать с ним ваше превосходительство на «Елизавете».

Макаров слушая Головнина, усмехался про себя: «Тыто мне скругляешь аглицкую словесность, а Дункан-то тебе рубил не стесняясь…»

Выслушав Головнина, адмирал приказал:

— Бери шлюпку, сходи к Тету, Передай — к нему отряжаются «Всеволод», «Северный Орел», — Головнин еле успевал записывать, — «Болеслав», «Европа», «Счастливый»… Передашь Тету и мигом обратно. Дункан не любит канителиться.

Спустя два дня английский и русский флагманы присутствовали при взятии в плен и отправляли под конвоем в Англию двенадцать голландских линкоров и фрегатов…

Пехоте на материке пришлось несладко. Расчет на поддержку голландцев не оправдался. Население и армия Голландии приняли сторону французов. Правда, через неделю подоспели 17 тысяч русских солдат, армию союзников возглавил сын короля, герцог Йоркский. Но это не помогло. Подтвердилось мнение Суворова о слабости англичан на суше.

Русскими же командовал бесталанный гатчинский генерал-майор Герман, а британцы недобросовестно снабжали русских собратьев провизией, зачастую солдаты шли в атаку голодными. В трех кровопролитных сражениях союзные войска потерпели поражение. Многие попали в плен, в их числе и генерал Герман. К тому же прошел слух, что голландцы вот-вот откроют шлюзы и плотины и затопят войска пришельцев, находящиеся в низине. Герцог заключил перемирие с французами и начал отводить войска. Англичане, видимо, и не подумывали наголову громить своего соперника, основной цели кампании они достигли: пленили неприятельский флот и обезопасили свое побережье на какое-то время.

На юге в те же дни войска Суворова вышли к предместьям Генуи. До Ниццы и Франции было рукой подать. Но это не входило в планы австрийского императора. Он отозвал свои войска, а Суворову предписал срочно идти через Альпы в Швейцарию. В Петербурге поняли наконец, что разрыва с австрийцами не миновать.

Суворов еще не расставался с мыслью сразиться с Бонапартом, который спешил из Египта во Францию наводить порядок…

Получив сведения о ноябрьском перевороте в Париже, Павел начал присматриваться к личности Бонапарта.

— Пожалуй, нынче Бонапарт в самодержцы стремится, — высказался как-то император в минуты хорошего настроения Ростопчину. — Сие для нас приемлемо. — Павел всегда радел за порядок, а без жесткой узды это невозможно. — Думается, нам безразлично, кто будет царствовать во Франции, лишь бы правление там установилась единовластным. Быть может, нам вернуться к дружбе с Бонапартом? Уж и австрийцы нам пакостят, а британцы, как всегда, жар чужими руками загребают.

Ростопчину, давнему стороннику сближения с Францией, такие рассуждения импонировали. А император, как часто бывало, переложил руль круто.

— Не откладывая, заготовь рескрипт Суворову. Галиматью и бредни венские не слушать. Идти в Россию. — Павел мгновение раздумывал, выпучив глаза. — Ушакову — на Корфу: возвратить эскадру в Севастополь. Макарову свертывать кампанию, по способности к весне прибыть в Ревель.

Известие об уходе из Англии пришло перед Рождеством. Балтику уже сковало льдом, большая половина кораблей ремонтировалась в английских портах, раскиданных по побережью, вывезенная из Голландии пехота зимовала на островах, поэтому само собой отодвинулся и срок отплытия эскадры до весны. Англичане, узнав о предстоящем уходе русских, видимо, особенно не печалились. Для них отпала необходимость сторожить голландцев, французы притихли и на суше, и на море, ходили слухи, что скоро сторонники короля опять двинутся из Вандеи на Париж, и им потребуется помощь английского флота в Бискайском заливе…

Как и принято, проводили офицеры свободное время в английских тавернах, а скорое возвращение в неухоженный Кронштадт обрадовало всех. Две кампании беспрерывного крейсирования у голландских берегов, штормовое Северное море несколько приелись морякам. А многие из них тяготились монотонностью службы, не бывая по месяцу и более на берегу.

Английское же Адмиралтейство не упускало случая использовать русские эскадры для латания самых невзрачных прорех своей морской обороны.

Флот метрополии Англия использовала для морской блокады Франции не только с военной, но и главной, торговой целью. Продолжалась схватка двух морских гигантов не на жизнь, а на смерть.

Как справедливо заметил Мэхэн: «Никто не хотел разжать свои челюсти, пока недостаток жизненной силы не заставит их сделать это или пока не нанесена рана, через которую иссякнут жизненные силы».

Ежегодно на морских торговых путях французы пленили около пятисот английских купеческих судов. Английские крейсеры захватывали не меньше призов. Стоимость товаров на призовых судах и сами суда оценивались в сотни тысяч фунтов стерлингов. Немалый доход получала казна за конвоирование купеческих судов. Только в прошлом году военные моряки за конвоирование принесли казначейству почти полтора миллиона фунтов стерлингов. И в то же время, несмотря на войну, барыши английских купцов выросли почти вдвое…

Так что английские адмиралы, используя русские эскадры для «вспомогательных» целей, внакладе не остались и в этом смысле не возражали, чтобы они задержались у берегов Англии.

Да и некоторые российские флагманы не прочь были бы погостить подольше в английских портах…

На всех эскадрах офицеры в кают-компаниях матросы на палубах вели пересуды о недавней свадьбе контр-адмирала Павла Чичагова.

Женился он на дочери отставного английского капитана. История эта тянулась несколько лет, в деталях ее мало кто знал, но Головнин не раз оказывался невольным свидетелем разговоров то Макарова с Тетом, то россказней словоохотливых капитанов, когда они сходились за обеденным столом у старшего флагмана. Из всех этих «баек» становилось ясно, что к Чичагову питали неприязнь и флагманы, не уважали и капитаны. Многие из них не понаслышке знали подноготную новоиспеченного контрадмирала, весь его «послужной список» проходил у них на глазах…

Еще в детские годы отец, адмирал Василий Чичагов, 5 держал сына при себе, вроде флаг-офицера. В сражениях он, конечно, не участвовал, но награды «за храбрость» получал. Без морского образования трудно делать карьеру, даже имея покровительство. Отец, вспомнив свои молодые годы, проведенные в Англии, отправил сына на выучку в английский флот. Но тот вместе со своим наставником исправно «обучался» в английских тавернах. Став офицером, некоторое время командовал фрегатом, обитавшим в английских портах, познакомился с семьей капитана Проби. У того была дочь на выданье, и у них завязался роман. Покидая Англию, Чичагов взял слово с невесты, что она будет его ждать. И надо же случиться, вскоре после воцарения Павла I скончался капитан Проби, Чичагов начал хлопотать о выезде в Англию, но царь недовольно заметил:

— Передайте этому дураку, что и в России полно засидевшихся девиц. Я не вижу необходимости плавать за невестами в Англию.

Но разве сердцу прикажешь, тут чувства жениха были искренни. Он был в отчаянии, но помогли друзья-англичане. За него вступился первый лорд Адмиралтейства Чарльз Спенсер.

Павел подтвердил свою оригинальность Кушелеву:

— Давай-ка и мы удивим лордов. Дам-ка я Чичагову чин контр-адмирала, пускай явится ко мне.

Император в своей откровенности не подозревал, что выкладывает свое резюме злейшему врагу Чичаговых.

Когда разодетый в новый мундир Чичагов появился в приемной царя, Кушелев докладывал Павлу:

— Ваше величество, Чичагов вольнодумец, задумал недоброе и ужасное. Он сговорился с лордом Спенсером и хочет бежать из России навсегда, перейти на английскую службу. Невеста, только так, для отвода глаз.

Пока Кушелев говорил, глаза Павла выпучились, гримаса все более искажала и без того несимпатичную физиономию.

— В отставку негодяя!

Едва Чичагов появился в дверях, на него обрушился гневный шквал.

— Предатель! Задумал переметнуться к Спенсеру?! Едва Чичагов начал оправдываться, Павел затопал ботфортами, замахал своим адъютантам.

— Якобинец! Сорвать с него ордена, раздеть донага! Кушелев, тащи с него шпагу…

Через минуту-другую побледневший Чичагов стоял в одной рубашке, но и не сдавался.

— Ваше величество, в бумажнике мои последние деньги, верните их…

— Ах, так! — взревел Павел. — В крепость его! Там тебе деньги не понадобятся!

Очевидцы свидетельствовали: «Залы и коридоры Павловского дворца были переполнены генералами и офицерами после парада, и Чичагов, шествуя за Кушелевым, прошел мимо этой массы блестящих царедворцев, которые еще вчера поздравляли его с высоким чином контр-адмирала».

Караульный офицер вручил губернатору Петербурга графу фон Палену предписание царя:

«Якобинские правила и противные власти отзывы посылаемого Чичагова к вам принудили меня приказать запереть его в равелин под вашим смотрением».

Прочитав записку, Пален двусмысленно проговорил возбужденному Чичагову:

— Вы напрасно возмущаетесь, сегодня посадили вас, а завтра посадят меня.

Хитроватый немец начинал плести паутину вокруг царя, присматривал обиженных…

Через неделю Пален получил записку царя: «Извольте навестить господина контр-адмирала Чичагова и объявить ему мою волю, чтобы он избрал любое: или служить так, как долг подданнический требует, безо всяких буйственных сотребований и идти на посылаемой к английским берегам эскадре или остаться в равелине, и обо всем, что узнаете, донести мне».

Пален объявил волю императора Чичагову, а тот, обросший щетиной, обидчиво ответил:

— Мне выбирать нечего, но досадно, что государь не задал мне этот вопрос на аудиенции, а почал раздевать меня и отбирать деньги…

На следующий день Чичагова освободили, привезли в царские покои, и Павел, прижав руку Чичагова к сердцу, раскаялся:

— Забудем все, останемся друзьями…

Теперь, перед возвращением в Кронштадт с молодой женой, Лизанькой, Чичагов иногда тяготился прошлыми воспоминаниями и предстоящей встречей с императором. Но жена, Елизавета Карловна, как стали ее величать знакомые, была настроена решительно.

— Я согласна на все ради тебя и еду в Россию не раздумывая…

В заботах о предстоящем уходе из Англии текли незаметно дни и недели адъютанта Макарова, но не забывал он и друзей. При встрече с Рикордом они вспоминали десант в Голландии. Оба они не раз ходили начальниками на гребных баркасах с солдатами. Побывали под обстрелом береговых батарей. Да и французы не сидели сложа руки, пытались сбросить десант в море. Но в штыковых схватках русские всегда брали верх. А было непросто спрыгнуть в холодную воду, с ружьями наперевес атаковать неприятеля.

Удручали друзей итоги кампании. Головнин знал это по сводкам.

— Наших-то полегло да в плен попало около пяти тысяч, — рассказывал он Рикорду, — да почитай англичан столько же.

— Война без трупов да искалеченных не бывает, — заметил Рикорд.

— Оно все так, Петр Иванович, только о смысле этих побоищ я не ведаю. Человеку предназначено жить в радости. О том толкуют те же французы, Вольтер да Монтескьё, а здесь будто скотину на бойне подряд косит пуля и картечь, без разбора. — Головнин помолчал, задумавшись. — Опять же в толк не возьму, российские люди на погибель идут за тридевять земель от своего отчего места. Ладно британцы, они свои места оберегают.

Лукаво прищурившись, Рикорд вставил:

— Аглицкие, Василь Михалыч, хитрят, деньгу имеют, за все платят.

Собеседники сходились в том, что англичане так или иначе добывают средства разными путями, но народ трудолюбивый, без лености и уважает справедливость.

— Что ни говори, а они народ просвещенный, есть чему у них поучиться, перенять и ремесло, и науки.

— И купеческую хватку, — рассмеялся Рикорд. — Каждому свое, Василь Михалыч, у россиян сноровка не меньшая, быть может, все образуется со временем.

— Сие ты верно заметил, аглицкие до денег охочие. Но погляди, какие они армады на воде соорудили, по всему миру шастают, торговлю ведут, а главное, спознают неведомое.

В голосе Головнина сквозило явное огорчение, некоторая зависть к английским морякам. Они были вольны выбирать, где служить — в военном флоте, с подчас жесткой дисциплиной, или у купцов. Но знал он и о том, что на военные корабли матросы редко шли добровольно, хотя там тоже платили деньги за плененные у неприятеля корабли, захваченные призовые суда с товарами торгашей. Когда захватывали богатую добычу, матросы получали свою долю, иногда перепадал большой куш, можно было завести свое дело на берегу. Но такое случалось редко…

Временами виделся Головнин и со своим бывшим командиром Карлом Гревенсом. Он приходил обычно на совет капитанов с командующим вице-адмиралом Тетом. Иногда в отсутствие Макарова Головнин брал шлюпку и под каким-нибудь предлогом появлялся на корабле Гревенса. Тот всегда был рад посидеть с ним, попить чайку, поразмыслить о службе. Зная о пристрастии Головнина, Гревенс его успокаивал:

— У вас, Василий Михайлович, служба только начинается. Мне по старости уже поздно в дальние края стремиться. А вы свое наверстаете.

— Каким образом, Карл Ильич? У нас, насколько мне ведомо, ни о каких вояжах не помышляют.

— Не вечно войне быть. Выйдет замирение с Бонапартом, не миновать суда посылать на Камчатку. Верняком я знаю, сам государь интерес к этому проявляет живой. Подписан его величеством указ об учреждении РоссийскоАмериканской компании.

Головнин жадно слушал. Ему об этом рассказывали впервые.

— С той торговой компанией интерес не только к Камчатке, но и к Алеутам и Америке Северной возрастет, — продолжал Гревенс. — Суда наши так или иначе из Кронштадта на Великий океан будут снаряжаться.

— Вы уверены в том, Карл Ильич? — взволнованно, приободрившись, смотрел на него Головнин.

— Коли торговые люди за дело взялись, они не отстанут. — Гревенс вдруг вспомнил о чем-то. — Да и вы не теряйте надежду. Авось выпадет оказия, надумают в аглицкий флот волонтеров послать. Вона на прошлой неделе гостил у меня капитан-лейтенант Лисянский Юрий Федорович. Пофартило ему. Шесть годков проваландался у англичан. Где только не бывал, в обеих Индиях, у Доброй Надежды.

— А теперь-то, что он? — опять загорелся Головнин.

— Нынче возвращается в Кронштадт, ждет, как и мы, ледохода, пойдет, видимо, с нами или еще как. Да вы, быть может, с ним и встретитесь. Он где-то в Лондоне обитает, в дешевенькой гостинице…

Об увлечениях Головнина знал и флагман. Он тоже приободрял адъютанта.

— Не тужи, лейтенант. Возвернемся в Кронштадт, при случае я тебя не забуду. — И тут же шутил: — Море-то оно так или иначе без тебя не обойдется, все одно вижу, друг к другу прикипели…

Павел I сделал почин в деле оказания военной помощи союзникам далеко за пределами России. До него Петр I двигал армию за рубежи страны, но преследовал свои державные цели.

Павел, посылая суворовские полки в центр Европы, а эскадры в Средиземное и Северное моря, искренне желал выручить союзников, монархов Австрии и Англии в противостоянии с республиканской Францией. Его иллюзии развеялись, европейским монархам «пушечное мясо» понадобилось лишь для своих меркантильных целей. Как только они их достигли, русские воины стали не нужны. Более того, на суше и на море они начали путать карты в сложном пасьянсе европейской политики в отношениях с Францией.

Павел I, разгадав двуличие «друзей», вышел из игры. Но западные партнеры рано пренебрегли русской картой. Она оказалась козырной.

Флот, как наиболее динамичная составляющая военной мощи государства, быстрее и своеобразно реагирует на малейшие изменения внешней политики правителей. Среда обитания флота, океаны и моря, поневоле соединяет корабли разных стран — неприятельских, союзных, нейтральных. В эти связи вовлекается и торговый флот, мощный инструмент экономики. В таких странах, как Англия, Франция, Испания, от состояния морской торговли в большой степени зависело благополучие государства и народа. Торговые интересы на море мог защитить только флот.

Эти азбучные истины вскоре наглядно открылись русским морякам, покидавшим Англию. Еще в портах доходили до них слухи о стычках английских кораблей с датскими конвоями, охранявшими купеческие караваны. Нейтральная Дания по праву защищала свою торговлю на море. Англия же после побед на море не считалась с интересами других стран.

На подходе к Датским проливам на флагмане, головной «Елизавете», первыми заметили скопление судов прямо по курсу. Разглядывая в подзорную трубу появившуюся помеху на пути, Макаров распорядился изменить курс.

— Возьми три румба правее, увались под ветер, — приказал он командиру и подозвал Головнина. — Сигнал по линии кораблей: «Курс ост-зюйд-ост!»

Через минуту-другую на фалах заполоскали флаги, а со стороны сцепившихся английских и датских судов раздалась пушечная пальба.

Макаров, не отрываясь, подозвал Головнина, протянул ему подзорную трубу и сказал с усмешкой:

— Гляди, лейтенант, как лорд Спенсер осаживает датчан. Учись доказывать право пушками, авось когда сгодится…

Старожилы Кронштадта давно не припоминали, чтобы эскадра заканчивала кампанию и разоружалась в разгар лета. В последний год уходящего восемнадцатого века такое случилось не только в Кронштадте, но и в Ревеле. Флот вернулся на свои базы после двухлетнего отсутствия. Корабли и люди соскучились по родным пенатам. За первыми надо было ухаживать, вторым оказать внимание. В свое время Павел I запретил увольнение офицеров из Кронштадта в столицу. Каждый раз требовалось личное разрешение императора. Естественно, с такими просьбами никто не обращался, моряки довольствовались кронштадтскими окрестностями. Из столицы приезжали семьи, жены, остальные перебивались местными достопримечательностями. Но связи с Петербургом по официальным каналам не прерывались. Адмиралтейств-коллегия слала указы императора, принимала донесения и доклады адмиралов, флотских начальников.

Головнин частенько наведывался в столицу. Старший флагман отчитывался за двухлетнее плавание, за состояние кораблей, денежные расходы, пояснял разные события и происшествия.

Соскучившиеся по делу чиновники строчили запросы, требовали разные справки, объяснения, иногда дельные, а чаще никому не нужные.

Адмиралтейств-коллегия и ее департаменты сносились с соседней коллегией иностранных дел, питались долетавшими оттуда слухами. Отзвуки их доносились и в Кронштадт…

Десяток лет в Петербурге не слыхали парижских мелодий. Наполеон, уловив изменение тональности русского императора в отношении с английским партнером, решил разыграть Мальтийскую карту. При этом он преследовал главную цель своей внешней политики — сокрушить главного противника, Англию, если не на море, то «завоевать море путем союза окружающих его стран», и в первую очередь на Балтике.

Зная о неравнодушии тщеславного Павла к своему рыцарскому званию и попранной чести, Бонапарт вдруг рассыпался в щедротах.

«Первый консул, — любезно сообщил он Павлу, — желая дать доказательство питаемого им к русскому императору уважения и выделить его из числа других врагов Республики, сражающихся ради низкой любви к наживе, предполагает, в случае если гарнизон Мальты будет вынужден голодом эвакуировать остров, передать его в руки царя, как гроссмейстера острова; чтобы в случае надобности войска его могли занять местность».

Больше того, Наполеон распорядился освободить семь тысяч русских пленных, пошить для них гвардейские мундиры и отпустить в Россию со знаменами и офицерами. «Первый консул надеется, что император примет освобождение своих солдат за знак особого уважения с его стороны к храбрым русским воинам».

Первый консул рассчитал верно, задел чувствительную струну самолюбивого царя, и тот загорелся новой затеей. Наполеон предлагал освобожденные из плена войска направить прямо из Парижа на остров Мальту.

В Петербурге уже наметили генерала для отправки в Париж…

А на море продолжались стычки английских кораблей и датских конвоев, дело дошло до боевых столкновений. Англия направила в Данию для переговоров своего посланника, а в помощь ему эскадру в Балтийское море…

Россия, балтийская держава, естественно, возмутилась недружественным актом.

— Британия обнаглела, — возмутился Павел и распорядился наложить арест на английскую собственность в России.

— Сие будет гарантией для возможных поползновений англичан, — сказал он графу Ростопчину, — возможно, мы пойдем на разрыв нашей дружбы. — Отпуская Ростопчина, царь вспомнил о давних планах своего подопечного, главного докладчика по иностранным делам.

— Изволь завтра представить мне доклад, о котором ты хвалился.

Свои мысли и соображения о внешней политике России Ростопчин изложил в подробной записке.

Услужливо положив перед императором папку, он, по мере чтения Павлом записки, давал пояснения.

— Ваше величество верно подмечает, что некоторые наши вельможи последние годы в ущерб отечеству линию ведут.

Павел вскинулся насмешливо:

— Ты уж называй! Безбородко, што ли? Ростопчин кашлянул и продолжал:

— Оные вельможи, ваше величество, втянули державу нашу единственно для того, чтобы уверить себя в вероломстве Питта и Тугута. Особливо Британия выгоды извлекла из противостояния к Франции, завладев тем временем торговлей целого света, вовлекла в свой союз хитростью и деньгами все державы…

— И нас, грешных, — громко захохотал Павел. Ростопчин почтительно молчал, пока император не довел себя до слез.

— Недалеко время, выйдет и замирение, ваше величество, — европейская карта перекроена будет, не опоздать бы нам.

— Что же ты предлагаешь?

Вздохнув, Ростопчин выложил заветные думы.

— Франция, государь, прежде была мятежной, а ныне успокоена Бонапартом, с нею нам в союзе быть сподручней, в Европе возвысимся. Главное же, не упустить бы нам владения Порты. Турция — безнадежный больной. Англия на нее зарится, а мы и сами с Францией договоримся. Египет — французам, нам проливы, Румелию, Болгарию.

— Эк хватанул ты. — Воображение Павла между тем речь Ростопчина распаляла все больше…

— То не все, ваше величество. Из Греции да Архипелага республику учредить возможно. Со временем греки и сами подойдут под скипетр российский.

— А можно и подвести их. — Павел захлопнул папку с докладом, резко поднялся, тяжело ступая, вышел на середину кабинета и, не поворачиваясь к графу, отчеканил:

— Записка твоя дельная. Оставь ее, а сейчас ступай…

Милостиво уступая Мальту русскому царю, Наполеон наперед знал, что французам не удержать за собой этот важный стратегический пункт на Средиземноморье. Так оно и случилось, в те дни, когда Ростопчин излагал императору свои соображения по внешней политике. Англичане овладели Ла-Валлетой.

Весть об этом достигла Петербурга в первых числах ноября, а уже ночью в Кронштадт отправились гонцы. Они везли строгий секретный приказ императора — арестовать все английские суда с товарами в портах России, экипажи под конвоем отправить в глубь страны.

— Слыхано ли, — вскрикивая, метался Павел перед Кушелевым, — британцы возомнили о себе непомерно. Покуда не признают моих прав, как гроссмейстера мальтийского, ни одной души не выпускать из России.

Притопывая сапогами, Павел, продолжая горячиться, вдруг остановился как вкопанный:

— У нас флот засорен англичанами, — на выдохе, сердито проговорил он. — Мало посла выдворили, а зачем на флоте сие племя обитает? Небось все они пользу только великобританскую блюсти станут, а нам вредить. Немедля изгнать всех их с флота и в Москву выдворить.

В Кронштадт, Ревель, Николаев полетели депеши Адмиралтейств-коллегии: «Его императорское величество, Государь Император, высочайше указать соизволил находящихся в балтийских и черноморских флотах флагманов, капитанов и других офицеров, кои из англичан, отправить всех в Москву, где и остаться им впредь до дальнейшего повеления».

Павел I не ограничился полумерами. Распорядился военному министру сосредоточить у западных границ 120 тысяч войск, а еще 60 тысяч выставить для обороны побережья Балтики.

Вице-президент Адмиралтейств-коллегии, адмирал, граф Григорий Кушелев редкий день не бывал в приемной императора. Очередное повеление отдавалось скоропалительно.

— Нынче же заготовь указ. Эскадры в Ревеле и Кронштадте не разоружать, готовить к походу отражать англичан.

— Ваше величество, эскадры по вашему повелению нынче разоружены, да и ледостав начинается.

— Стало быть, вооружай заново. Быть кораблям изготовленными, как лед сойдет, сразу в море…

В Париже Наполеон радостно потирал руки. Наконецто Россия заключила союз с Швецией, Данией, Пруссией противостоять на море английскому засилию. Четыре балтийские державы объединились для защиты морской торговли. Но Бонапарт заглядывал за горизонт. Он еще не остыл после египетского похода. Ему грезится вожделенная цель, Индия. Там зиждется основа могущества ненавистной Англии.

В Петербург направляется свежая идея военного союза, грандиозного похода русской и французской армий, через Каспий и Среднюю Азию, Гималаи на Индию…

Во второй половине ноября, в осеннюю слякоть и непогоду, Кронштадт вдруг ожил. По улицам сновали подводы, возили на пристань домашний скарб. От пристани, несмотря на появившуюся в заливе шугу [44], отчаливали гребные барказы и направлялись к Ораниенбауму. «Вишь ты, — носились слухи по городу, — государь-то спроваживает аглицких шпионов, от греха подальше».

Командиру порта прибавилось хлопот. Кого бы не упустить, офицеров-то не один десяток да вдобавок семьи. «Император прознает о промашке, недолго и в равелин угодить».

По-разному относились к выселенцам сослуживцы. Большинство офицеров сочувствовали отъезжающим, но открыто об этом не говорили, откровенничали лишь с верными друзьями.

— По справедливости, Петр Иванович, — высказывался, глядя на суету в городе, Головнин, — сия затея не делает чести нашему флагу. Людей сих мы приняли на службу под присягой, надо же и доверять им. Вспомни-ка Тревенена, других, они живот свой положили за наше отечество.

— Сие верно, но государь, видимо, опасается злого умысла какого.

Головнин усмехнулся, возразил Рикорду:

— От тебя, что ли, Петр Иванович, ждать зла. Ты-то тоже иноземного племени. Добро, что мы с Римской курией не поссорились. А так, по слухам, англичане к нам пожалуют весной. Они-то своих купцов в обиду не дадут.

— Вчера посыльный прибегал из экипажа. На корабль велено прибыть. Вооружать начнем вскорости. Только под снегом и льдом какая работа с промерзлым такелажем?

— Суматоха, она ни к чему, — согласился Головнин, не произнося вслух источник сумятицы в Петербурге. — Другое дело — крепостные батареи оснащают заново, сие верно. Теперь в крепости командирствует наш адмирал Ханыков. А мой благодетель Макаров занемог, меня же нынче переписали на «Всеволод», сызнова с Гревенсом, повезло мне, славный он капитан…

В Кронштадт и Ревель поступило распоряжение начать вооружать корабли к предстоящей кампании, но морозы и снег приостановили до весны эту неразумную затею. В Котлин же и прилегающие форты по замерзшему заливу спешно подвозили новые пушки, боеприпасы, тянулись строем солдатские батальоны, на случай десанта.

В Петербурге начали воплощать в жизнь замыслы Павла, подсказанные Наполеоном.

После Рождества Павел вспомнил о казачьем атамане Матвее Платове.

— Он что, еще в крепости?

— Повелением вашего величества за ослушание, — услужливо ответил Ростопчин.

— Вели доставить ко мне.

Разговор с осунувшимся и почерневшим в каземате донским атаманом Павел начал без обиняков.

— Дорогу в Индию знаешь?

Опешил Матвей Иванович, многое передумал о безрассудстве нового государя. «Путь-дорожку в Индию-то я и не знаю, да казак-то все должен знать».

— Точно так, ваше величество.

Павел повеселел, положил руку на истлевший кафтан донца.

— Молодец! Жалую тебя атаманом. Поспеши на Дон, указ мой нынче выйдет генералу Орлову. Пойдете с донцами по зимняку за Волгу, к Оренбургу, далее к Бухаре. Индию у англичан воевать будем.

На следующий день вышел царский указ: атаману Донского войска генералу Василию Орлову идти в Индию. Месяц дается на движение до Оренбурга, три месяца «через Бухару, Хиву на реку Индус».

Адмирал Кушелев получил новое указание:

— Пошли эстафету в Охотск, снарядить там три фрегата, надо перекрыть торговлю англичан с Китаем.

— Ваше величество, в Охотске нет фрегатов.

— Вооружи какие там есть суда этой Американской компании…

Через месяц двадцать пять тысяч донцов двинулись в поход на Индию и начали переправляться через Волгу…

Бывший английский посол в России Витворт, покидая Петербург, не порвал связи со своими друзьями, опальными братьями Зубовыми, их сестрой, графиней Жеребцовой, а через них поддерживал отношения с главным закоперщиком зреющего заговора против императора, военным губернатором столицы, графом фон дер Паленом. Главным аргументом, питающим этот комплот [45], о котором почему-то стыдливо умалчивают до сих пор, были английские деньги и золото… Естественно, все решения, принимаемые царем в Михайловском дворце, тайно переправлялись Витворту, осевшему в Копенгагене. Он уговаривал Данию разорвать союз с Россией, но увещевания не достигали цели…

В Англии правительство Вильяма Питта действовало без промедления. Узнав о решениях в Петербурге, Лорд Адмиралтейства Спенсер получил четкие указания:

— Выслать эскадру в Копенгаген. Принудить силой датчан к отказу от союза с русскими. После этого преподать урок русским у стен Петербурга. Пора им знать свое место на море.

В первых числах марта эскадра адмирала Паркера покинула берега Англии. Младшим флагманом к нему назначили вице-адмирала Нельсона. Некоторые чины Адмиралтейства прочили командующим Нельсона, но лорд Спенсер питал некоторое недоверие к нему из-за легкомысленного романа с Эммой Гамильтон. Недавно он совершил в ее обществе увеселительную прогулку через всю Европу из Средиземного моря в Англию…

Адмирал Паркер не торопился идти напропалую, сразу же ввязываться в бой с датчанами.

— Попробуем уговорить принца согласиться на мировую, прервать отношения с Россией.

— В наших руках самые веские дипломатические аргументы — славные пушки наших фрегатов, — возразил ему Нельсон. — Британский флот всегда приводил неприятелей к сговорчивости.

Но Паркер отмалчивался, не спешил следовать советам своего помощника. Датчане, в свою очередь, тянули время, и Паркер понял, что надо действовать.

— Давно бы так, — обрадовался наконец Нельсон. — Теперь нельзя терять ни минуты, нужно атаковать неприятеля, иначе к ним на помощь могут поспеть шведы и русские, надо их разбить поодиночке.

Адмирала Паркера опять взяло сомнение, а Нельсон кипятился, не стесняясь в выражениях.

— Вам вверена честь и судьба Англии. От вашего решения зависит репутация страны в глазах Европы.

Командующий взглянул на карту:

— Надо определиться, какими проливами подойти к Копенгагену, датчане сняли все знаки.

— Мне наплевать, каким проливом плыть, лишь бы начать драться.

В конце концов Паркер уступил и отдал команду атаковать датский флот…

Под Копенгагеном, несмотря на некоторый успех, англичане встретили яростное сопротивление флота и крепостной артиллерии. Часть эскадры и флагман Нельсона сели на мель под дулами пушек крепостной артиллерии. Большинство из них было потрепано. Впервые Нельсон отправился сам на переговоры о перемирии с кронпринцем Фридериком, как пишет немецкий историк, «когда его собственные силы были на волосок от полного поражения и разгрома».

Датчане наотрез отказались принять условия англичан, но в этот день в Копенгаген пришло известие о смене владельцев трона в Петербурге. Кронпринц понял, что пришел конец союзу с Россией, и, выигрывая время, согласился на перемирие с англичанами.

Обрадованный Нельсон, не ведая о переменах в России, быстро согласился, чтобы развязать себе руки. Лондон в это время сместил Паркера и назначил флагманом Нельсона. Освобожденный от пут, Горацио ринулся на Балтику, «ибо считал необходимым прежде всего идти в Ревель и там привести Россию к немедленной покорности английской политике».

Почему с таким рвением устремился Нельсон к Финскому заливу? Прежде ему приходилось вступать в схватки на море с вековыми противниками — французами и испанцами, голландцами и датчанами, и всех их он укладывал на лопатки. Видимо, азартному и неординарному моряку не терпелось помериться силами с русскими, и, конечно, он лелеял мечту разнести их в пух и прах. Увы, это так и осталось несбывшимися грезами прославленного адмирала.

Пружина механизма противодействия англичанам, заведенная при Павле I, продолжала действовать.

В Ревель прибыл адмирал Макаров, спешно готовить эскадру к переходу в Кронштадт. Командир порта контр-адмирал Спиридов получил приказание: «В течение апреля соорудить на острове Карлус батарею. Цитадель и все береговые укрепления привести в состояние отражать всякие могущие случиться на тамошний порт покушения…»

А Нельсон на пути к Ревельскому рейду, зная о воцарении Александра I, отправил письмо графу Палену: «Мое присутствие в Финском заливе будет большой помощью тем английским коммерческим судам, которые провели эту зиму в России. Лучше всего я могу доказать свои добрые намерения приходом моим в Ревель или Кронштадт. Если император найдет это более всего удобным».

Привык входивший в зенит славы Нельсон к подобным издевкам. Бесцеремонно обращался и с князьями на Ямайке, и с королем Сардинии…

У генерала Палена все же взыграло чувство чести, хотя на троне и воцарился друг Англии. «Император считает ваш поступок совершенно не совместимым с желанием Британского кабинета восстановить дружеские отношения между обоими монархами. Его величеством приказано объявить вам, милорд, что единственную гарантию, которую его величество примет от вас — это немедленное удаление вверенного вам флота, и никакие переговоры не могут быть начаты раньше, чем какая-либо морская сила будет находиться в виду русских укреплений».

Ответ императора Нельсон читал с кислой физиономией на внешнем рейде Ревеля. Бухта была пуста. Русская эскадра ушла вовремя. Теперь в Кронштадте соединился весь Балтийский флот. Терялся весь смысл рейда к берегам России, но свою репутацию в глазах царя надо было как-то сохранить. «Будьте любезны доложить его величеству, — скрывая досаду, сообщил Нельсон графу Палену, — что я даже на наружный Ревельский рейд вошел только тогда, когда получил на это разрешение от их превосходительства губернатора и командира порта».

Такие реверансы английский адмирал демонстрировал впервые, а вскоре он и совсем покинул Балтику, так и не испытав соблазна помериться силами с русскими…

Александр I, не теряя времени, переложил руль внешней политики в сторону британских берегов, разворачиваясь кормой к недавней союзнице Франции.

За два месяца до убийства Павла I в Париже взорвалась «адская машина», когда карета с Бонапартом направлялась в оперу, но все обошлось. Узнав о расправе с дружески расположенным к нему русским императором, Наполеон точно определил заказчиков убийства. «Англичане промахнулись по мне в Париже, — воскликнул он, — но они не промахнулись по мне в Петербурге…»

В первый день своего царствования Александр I принял на себя обязательство управлять народом «по законам и по сердцу своей премудрой бабушки». «Его вступление на престол возбудило в русском, преимущественно дворянском, обществе самый шумный восторг, предшествующее царствование для этого общества было строгим великим постом».

Вздохнули облегченно и в Адмиралтейств-коллегии. По сути, здесь верховодил недавно сменивший Кушелева вице-президент адмирал Николай Мордвинов. Довольно независимый в суждениях, он дважды подавал в отставку. Первый раз — не уступив всесильному Григорию Потемкину, повторно, повздорив с Павлом I, но Екатерина и ее сын уважали многоопытного моряка и возвращали его на службу.

Александр I осыпал Мордвинова милостями и неожиданно назначил членом нового Государственного Совета при своей особе.

На одном из первых заседаний Мордвинов всех удивил. Представил императору проект «Трудопоощрительного банка для развития промышленных сил страны и обеспечения производительного труда».

По существу, это был первый шаг на пути преобразований в хозяйстве страны.

Оказывается, много лет на основе своих наблюдений, в период службы в Английском флоте, изучая экономику Англии и других европейских стран, Мордвинов вынашивал планы реформ в экономике и финансах государства. Но адмирал помнил и о нуждах флота. По окончании кампании, среди других дел, он доложил императору:

— Ваше величество, в бытность вашей пресветлой бабушки отправлены были для совершенства в Британию волонтерами наши офицеры. Вернулись они недавно и есть уже добрые всходы.

— Какие же? — несколько меланхолично, скрывая зевоту, спросил Александр.

— Отдельные из них трудятся на пользу флоту. Капитан-лейтенант Лисянский перевел с аглицкого нужное для наших капитанов пособие по морской тактике. Другой, Крузенштерн, представил обстоятельную записку об выгоде нашей торговли с Китаем.

— Сие похвально, усердие их к благу отечества.

— Позволительно, ваше величество, доложить… Александр благосклонно кивнул.

— В традициях наших прежних отправить на выучку в Англию наилучших наших офицеров. По скудности нашей и отсутствию необходимости эскадры наши не плавают дальше Ревеля. А моряку надобно весь свет изведать по многим морям и океанам.

— К чему это?

— Ваше величество, вспомните о наших колониях в Америке, на Великом океане. В Охотске и на Камчатке опытные капитаны потребны. Умельству же моряки набираются лишь на кораблях. У англичан, по справедливости и нужде ихней, флот первейший в Европе. Там учеба знатная.

Александр рассеянно вертел в руках гусиное перо.

— Сие предприятие, видимо, денег стоит, и сколь человек ты думаешь послать?

— Средства казне вернутся с лихвой, ваше величество. Желательно первую партию хотя бы дюжину офицеров направить.

— Хорошо, я согласен, только опиши мне все это подробно и обстоятельно, всего я не упомню…

После окончания кампании Мордвинов добился назначения в Адмиралтейств-коллегию вице-адмирала Макарова. В высшую морскую иерархию попасть было не так просто, часто только по протекции. Иногда практиковали зачисление опытных флагманов, здоровье которых хромало. Мордвинов знал Макарова еще с молодых лет, со времен Чесмы, когда помогал отцу снаряжать в Средиземное море эскадру Спиридова.

— Ты, Михаил Кондратьевич, только что с кораблей, глаз у тебя наметанный. Присмотри из толковых офицеров корабельных дюжину молодцов. Подай мне реестр к Рождеству, кто, откуда, с аттестацией командиров. По весне пошлем их волонтерами в Англию, набираться опыта. У нас, сам видишь, покуда добрая половина кораблей ветхая, дай Бог до Ревеля плавать. А людей учить надобно, школа у британцев отменная, нам с тобой знакомая.

Адмирал Мордвинов как мог радел о пользе для отечества. Он деятельно помогал недавно созданной Российско-Американской компании стоять на ногах, вовлек в число акционеров Александра I, задумал отправить на Камчатку корабли. Правление компании охотно откликнулось, просило помощи у моряков. Россия не располагала торговым флотом, на купеческих судах зачастую плавали случайные, доморощенные мореходы, без должной подготовки.

Рьяным зачинателем дальних плаваний на Камчатку выступил капитан-командор Гаврила Сарычев. Добрый десяток лет провел он в странствиях по Ледовитому и Великому океанам от Колымы до Алеут и Америки. В начале 1802 года докладывал свои соображения Мордвинову:

— Вашему высокопревосходительству известно, что нынче Охотск поступил в ведение нашей Адмиралтейской коллегии в весьма расстроенном положении, новых судов там изготовить невозможно, в Иркутске все втридорога, каждый пуд перевезти, золотым становится.

Мордвинов всегда по достоинству оценивал доклады, подкрепленные расчетами.

— Ты, голубчик, изложи мне все сие подробно, дабы государю было вразумительно.

Спустя две недели Сарычев представил обстоятельный доклад. «Донеся вашему высокопревосходительству о затруднениях и великих издержках предполагаемого в Охотске построения транспортных судов, осмеливаюсь объяснить мнение мое о выгоде отправления морем кругом мыса Доброй Надежды построенных здесь судов или купленных в Англии готовых: 1. сии суда обойдутся в несколько крат дешевле предполагаемых строить в Охотске; 2. что они через один год могут быть уже в сем порту, а те и в три года не придут к окончанию; 3. что на оных можно отправить все нужные для Охотского порта материалы и снаряды с таковой выгодою, что в десять раз дешевле будет строить против доставления берегом».

Читая доклад, Мордвинов радовался уверенности капитан-командора в способности россиян осуществить задуманное.

«С первого виду представиться должны опасности и затруднения в переходе великого пространства морей, по коим россияне в первой еще раз должны совершать плавание, но когда взять к примеру, что в самые непросвещенные времена мореплавания Васко де Гама и его последователи безопасно ходили по сим неизвестным еще тогда морям, то можно ли усумниться плавать по оным ныне, когда навигация доведена до совершенства и когда всем тем морям есть вернейшие карты с полными наставлениями для плавателей.

Я уверен, что многие морские российские офицеры с великою охотою примут на себя управление теми судами, кои отправятся сим путем, и докажут примером, что для них плавание в Ост-Индию не опаснее, как и в Балтике. Для защищения сего транспорта нужно, чтобы одно вооруженное судно прикрывало его от нападения корсаров, или можно отправить оное под защитой Ост-Индских иностранных судов, идущих в Контон».

«Отменно печется Сарычев о наших делах, все предусмотрел, — поднималось настроение у Мордвинова. — А вот и свежие мысли его о торговле с японцами: кроме всех выгод для государственной казны, также откроется путь к торговле в Ост-Индии и доставится удобный случай к утверждению коммерции с Япониею по поводу сделанного уже к сему начала в 1793 году россиянами, отвозившими японцев на остров Матсмай. Японский император показал на сие свое соизволение данною от себя грамотою, которою позволяется одному русскому судну входить для торгу в гавань Нангасаки».

На первом же заседании правления Российско-Американской компании Мордвинов сообщил о мнении Сарычева. Адмирала поддержали все присутствующие и в первую очередь фактический заправила всех дел в компании Николай Резанов. Оставив в молодости, в чине капитана, военную службу, обладая живым умом и кипучей энергией, Резанов довольно быстро делал карьеру. Начав службу у графа И. Чернышева, он стал потом правителем канцелярии Г. Державина, служил обер-секретарем в Сенате. Наезжая в Иркутск, где служил его отец, он познакомился с семьей Шелихова, женился на его дочери-красавице. После кончины Шелихова стал фактическим хозяином компании. Недавно похоронил страстно любимую жену. Он-то первым и поддержал предложение Сарычева.

— Но для той задумки, — высказался он Мордвинову, — потребны люди, а они только в вашем ведомстве на военной службе состоят.

Его поддержал и президент Коммерц-коллегии граф Николай Румянцев:

— Верно сказывает, нам без вашей поддержки не обойтись.

У Мордвинова, оказывается, уже выработалось определенное мнение:

— Не сегодня завтра доложу государю предложения нашей коллегии Адмиралтейской, в коих уважим просьбу компании…

Вскоре вышел именной указ императора, по которому «позволено морским офицерам, кто пожелает, не выходя из флотской службы, вступать в Российско-Американскую компанию»…

В самом начале весны в экипажах кораблей Петербурга и Кронштадта огласили царский указ о разрешении переходить на службу в компанию. Первыми добровольцами через неделю в контору компании у Синего моста явились два закадычных друга, лейтенант Николай Хвостов и мичман Григорий Давыдов, заключили контракт с директорами.

Не задерживаясь, в распутицу покинули они Петербург, отправляясь по сухопутью к Великому океану, для службы на судах.

А в Кронштадте, в канцелярии командира порта, исполняли указ Адмиралтейств-коллегии, готовили к отправке в Англию двенадцать офицеров, восемь лейтенантов и четырех мичманов.

Едва прошел ледоход, всю дюжину вызвали в Петербург, к вице-президенту Адмиралтейств-коллегии. Все офицеры впервые входили в пышные аппартаменты. Нарядные, в новеньких белых флотских мундирах, в башмаках с блестящими пряжками и белых шелковых чулках. Адъютант ввел их в овальный кабинет.

Приветливо улыбнувшись, адмирал Мордвинов окинул пытливым взглядом стоявших полукругом офицеров: «Лучшие из достойных», — сам просматривал каждого кандидата. Заложив руки за спину, чуть сутулясь, прошел к окну, не спеша повернулся.

— Вы должны знать, что вас государь посылает служить в Английский флот, не только чтобы вы там учились корабельным маневрам, — медленно расхаживая по кабинету, начал адмирал. Черные с проседью кудри обрамляли большую умную голову. — Но вы обязаны входить и узнавать внутреннее устройство и хозяйство всего морского департамента и сверх того, при случае, замечать и узнавать состояние земледелия, мануфактур, торговли и прочее, дабы быть в состоянии употребить ваши сведения на пользу отечеству, в служении коему вы можете занять со временем значительные места».

Кое-кто из слушающих адмиральскую тираду про себя посмеивался: «Военный человек, а несет какую-то околесицу». Привыкли слышать на шканцах лихие адмиральские команды во время боя или шторма, в походе колкие шуточки и разносы капитанам кораблей, иногда брань и хлесткие словечки…

Слова адмирала открывали Головнину новые горизонты в профессии моряка. Многое он почерпнул раньше из скрижалей бывалых моряков о дальних вояжах. Но как-то ускользала в них мысль о практической пользе мореплавания для отечества.

Вице-президент напомнил о долге гражданском.

Друзей не выбирают. Сами собой между людьми устанавливаются мириады незримых связей, которые зависят от конституции и физиологии людей, их нравственных начал, исповедуемой морали, взглядов на жизнь. Иногда дружеские связи завязываются при случайных встречах, когда жизненные обстоятельства сводят вместе людей, делают их на долгие годы добрыми товарищами.

В четырехместной каюте английского брига «Ретрайв», в конце мая покинувшего Кронштадтский рейд, обустроились лейтенанты Петр Рикорд, Григорий Коростовцев, Василий Головнин и мичман Леонтий Гагемейстер. Разные по натурам, но единые во многих суждениях и взглядах на жизнь, обитатели каюты были знакомы еще гардемаринами.

Мичман, уроженец Прибалтики, отличался размеренностью и пунктуальностью. Коростовцев, большой спорщик, выделялся бесшабашностью и веселым нравом, итальянская кровь в жилах блондина Рикорда ничем не проявляла себя в его ровном и целомудренном характере, степенный же Василий Головнин, старший из них по возрасту и положению, человек «серьезных и строгих жизненных правил» негласно сделался флагманом этой небольшой дружной компании, направлявшейся с другими офицерами для службы в Английском флоте…

Солнечным полднем 5 июля 1802 года в каюте друзей появился капитан брига Генри Чартер. Хлопнули пробки, бокалы шампанского сошлись в одном движении. — С успешным прибытием к английским берегам! В открытое окно ровный, ласковый ветерок доносил плеск волн полноводной Темзы, многоголосый портовый шум, перезвон корабельных колоколов…

Спустя пять дней офицеров принимал в своих апартаментах русский посол граф Семен Воронцов. Три десятка лет состоял граф дипломатом, последние десять — послом в Англии. Тонкий политик, он умело отводил угрозы от России, за что ему завидовали и даже кое-кто недолюбливал в Петербурге. Его брат Александр состоял президентом Коммерц-коллегии, сестра, Екатерина Дашкова, директором Российской Академии наук, другая сестра, Елизавета, в свое время подвизалась фавориткой Петра III… Однако и в Петербурге, и в Лондоне его высоко ценили. Граф Воронцов умел ладить с министрами и членами парламента, имел обширные связи с коммерсантами, поддерживал отношения с учеными и журналистами, слыл среди лондонцев самым популярным иностранцем-Особо близкие отношения сложились у него с английскими моряками…

Воронцов, как всегда в таких случаях, в мундире, вышел в точно назначенное время, минута в минуту. Окинул из-под нависших седых бровей проницательным взглядом офицеров, остановил взгляд на Головнине. Тот, расправив плечи, глуховато, но четко представился:

— Флота лейтенант Головнин!

Добродушная улыбка оживила строгое лицо посла.

— Помню, помню тебя, — подошел, поздоровался за руку, обошел всех, пожимая руку каждому.

Удивленные офицеры переглядывались. Для них это было внове.

Откашлявшись, Воронцов сделал паузу, произнес небольшое напутствие:

— Не вы первые, господа офицеры, волонтерами в Английский флот поступаете. Прежде чем отослать вас на военные суда, я рассудил дать вам время поосмотреться, пообвыкнуться, в науках мореходных поднатореть. Благо, нынче на море поутихло, Амьенский договор прекратил военные действия с французом, надолго ли, поглядим. — Посол сделал небольшую паузу и продолжал: — Да и с лордами адмиралтейскими надобно мне переговорить, кого куда из вас определить. — Закончил он практическими советами: — Чиновники посольства нашего дадут рекомендации, где жить вам по средствам. Покуда на берегу, раз в неделю посольство навещайте, давайте о себе знать. Не забывайте веру православную, жалуйте нашу церковь при миссии…

Обустроив прибывших офицеров, Воронцов провожал во Францию нового посла, своего коллегу и приятеля Чарльза Витворта.

Витворт уезжал с предчуствием, которым откровенно поделился с Воронцовым.

— Вот увидите, сэр, Бонапарт не остановится. Он заключил мир в Амьене лишь к своей выгоде. Мало что Англия потеряла выгодные рынки, он оставил в своих руках берега Бельгии и Голландии, откуда станет угрожать нам и в любую минуту может напасть на метрополию.

Так оно и вышло. Вскоре первый консул стал распоряжаться в континентальной Европе, как будто в своих владениях. Соседней Швейцарии навязал новое государственное устройство и посадил правительство, «дружественное Франции», присоединил к Франции Пьемонт, на правах хозяина распоряжался в западногерманских княжествах. То и дело Наполеон устраивал английскому послу публичные разносы, не стесняясь в выражениях. Витворт пожаловался в Лондон: «Мне кажется, что я слышу скорее какого-то драгунского капитана, а не главу одного из могущественных государств Европы».

В Англии начали готовиться к худшему, на французском берегу не скрывали намерений сокрушить противника на его островной земле. Наполеон явно шел на обострение отношений с соседом и скоро нашелся повод — та же Мальта, возвращения которой он потребовал у англичан. Они обязались сделать это по договору, но не спешили исполнять.

— Итак, вы хотите войны! Вы хотите воевать еще пятнадцать лет, и вы меня заставите это сделать, — бросил Витворту гневные слова Бонапарт на приеме послов и продолжал: — Англичане хотят войны, но если они первые обнажат шпагу, то пусть знают, что я последний вложу шпагу в ножны… Если вы хотите вооружаться, то я тоже буду вооружаться; если вы хотите драться, я тоже буду драться. Вы, может быть, убьете Францию, но запугать ее вы не можете… Горе тем, кто не выполняет условий! И в конце, выходя из зала, крикнул: «Мальта или война!»

В начале мая 1803 года Витворт покинул Париж. Англия объявила войну Франции. На следующий день адмирал Чарльз Корнвалис отплыл из Плимута с десятью линейными кораблями и блокировал эскадру французов в Бресте.

В полдень 18 мая вице-адмирал Нельсон поднял свой флаг на стопушечном линкоре «Виктори» и отправился в Средиземное море.

Русские волонтеры давно обжились на английских фрегатах. Кто-то крейсировал в Бискайском заливе в эскадре Коллингвуда, другие патрулировали вблизи Ла-Манша, на кораблях адмирала Кольдера. Головнину сначала выпало служить на линкорах и фрегатах Средиземноморья под флагом Нельсона.

Адмирал Мордвинов, напутствуя волонтеров, то ли по забывчивости, то ли посчитав преждевременным, не сообщил им важное известие — Адмиралтейство готовило первую русскую экспедицию вокруг света. Ждали только судов, закупленных Российско-Американской компанией в Англии. Собственно Мордвинов, став министром по военным морским делам, и явился одним из инициаторов этого вояжа. Но вскоре, вследствие интриг Павла Чичагова, он подал в отставку, и его место занял любимчик императора Чичагов, который скептически смотрел на моряков, своих соотечественников. Не в силах отменить экспедицию вокруг света, утвержденную царем, он насмешливо сообщал в Лондон близкому дружку, Воронцову: «Можете ли представить себе, что не умея и не имея средств строить суда, они проектируют объехать вокруг света. У них недостаток во всем: не могут найти для путешествия ни астронома, ни ученого, ни натуралиста, ни приличного врача. С подобным снаряжением, даже если бы матросы и офицеры были хороши, какой из всего этого может получится толк?…

Одним словом, они берутся совершить больше, чем совершил Лаперуз, который натолкнулся на немалые трудности, несмотря на то, что он и его сотоварищи располагали значительно большими возможностями. Не надеюсь, чтобы это хорошо кончилось, и буду весьма недоволен, если мы потеряем дюжину довольно хороших офицеров, которых у нас не так-то много». Воронцов разделял мнение своего приятеля, но как послу ему надлежало способствовать нашим морякам.

Спустя четыре месяца после начала войны с Францией, на рейде порта Фальмут, у самого выхода из Ла-Манша, в океан бросили якоря два шлюпа «Надежда» и «Нева» под командой капитан-лейтенантов Крузенштерна и Лисянского. После обмена традиционными дружественными салютами с английскими кораблями на берег съехал начальник экспедиции камергер Резанов. Он возглавлял русское посольство, направлявшееся в Японию.

В Лондоне Резанова ожидали. Воронцов был наслышан о Резанове, но встречался с ним впервые. Скрывая свое отношение к задуманному кругосветному путешествию, посол по долгу службы, зная о близости камергера к двору, высказывался сдержанно.

— Вашему степенству поручена государем великая миссия. Смею надеяться, что наши соотечественники не фонят достоинства отечества. Английские мореплаватели в этих делах наторели, но и они не всегда успешно действовали. Капитан Кук и тот не избежал горькой участи.

— Будем надеяться на Бога и наших российских людей, ваше сиятельство, — ответил Резанов…

Спустя неделю шлюпы покинули берега Европы, начался знаменитый вояж русских моряков.

Так уж получилось, что русским морским офицерам пришлось поневоле начать воевать с французами за полтора года перед тем, как Россия в конце 1804 года вступила в войну с Бонапартом.

Русским волонтерам предстояло два года на палубах королевского флота разделять с английскими моряками нелегкие военные будни. Для Василия Головнина это испытание растянулось по его собственному желанию на три года. Этот период совпал с гигантским по тем временам противостоянием на море двух соперников, смертельных врагов, Англии и Франции. От исхода этой схватки на море зависела судьба Англии. Выиграв ее, Наполеон сокрушал своего ненавистного и самого могущественного противника в Европе. Как верно заметил Мэхэн: «… после короткого перерыва началась борьба между Великобританией и Францией, — борьба, которой суждено было в течение двенадцатилетнего пожара своего втянуть в вихрь огня последовательно все державы Европы — от Португалии до России, от Турции до Швеции. На суше государство за государством склонялось перед великим солдатом, который управлял армиями Франции и вспомогательными легионами подчиненных стран, становившимися под его знамена… Но один только враг оставался всегда стойким, непокорным, презиравшим усилия сломить его; и на океане не было ни мира, ни перемирия до того дня, когда великий солдат пал сам перед полчищами врагов, поднятых им на себя тщетною попыткой низвергнуть ценой их страданий державу, которой могущество опиралось на моря». А сейчас «Бонапарт был уже не простым генералом, зависевшим от слабого и ревниво относящегося к нему правительства, на содействие которого не мог с уверенностью рассчитывать, но абсолютным правителем, располагавшим всеми средствами Франции. Он решился поэтому ударить прямо на жизненный центр британской силы вторжением на территорию Британских островов».

Но на деле оказалось, что французский флот был не готов к таким действиям. Английский флот выглядел более мощным. Сотню с лишним добротных линкоров имели англичане, всего шестью десятками располагали французы. Британские моряки перезаряжали пушки вдвое быстрее своих французских собратьев, да и морская выучка у них была намного лучше.

Поэтому первый консул начал тщательнейшую, растянувшуюся на два года подготовку к вторжению на Британские острова. Пока же французский флот отстаивался в своих базах, не отваживаясь вступать в бой с неприятелем. На Атлантическом побережье их корабли заперли англичане в Бресте и в Рошфоре, в Средиземноморье французов у Тулона постоянно поджидали сторожевые фрегаты Нельсона. Тем более Бонапарт для отвода глаз распускал слухи о возможной экспедиции в Египет. Минула кампания, а французы не показывали носа в море. Жаждавший сразиться с ними Нельсон крейсировал от Гибралтара до Сицилии, чтобы не упустить неприятеля.

Он поднимал свой флаг на разных кораблях, проверяя выучку экипажей, подбодрял матросов.

Головнину повезло, за две кампании он служил на кораблях «Париж» и «Дредноут», «Плантагенет» и «Минотавр». На стопушечных линкорах он присматривался к навыкам классных канониров, осваивал приемы управления громадным и сложным парусным вооружением, перенимал мастерство офицеров при сложном маневрировании. На быстроходных фрегатах отмечал более слаженную работу экипажей, вникал в основы высокой выучки матросов. И везде, конечно, он наравне с английскими офицерами правил вахту. Не один раз сталкивался с толковым русским моряком и Нельсон. По одному-другому распоряжению и командам Головнина опытный адмирал отличал его не раз похвалой.

Но море не рай, штормы и шквалы не жалеют корабли и паруса, изматывают людей. В одну из штормовых ночей из Тулона ускользнула-таки французская эскадра адмирала Вильнёва. В поисках ее Нельсон мотался по Средиземному морю, иногда доплывая до Египта. Своими огорчениями он делился со своей возлюбленной, Эммой Гамильтон: «Я уже проделал тысячу лиг в погоне за ним. Единственное, что меня сейчас интересует, — это французский флот. Не будет мне покоя, пока я его не найду, а французам не будет покоя, когда я их найду». В конце концов дурная погода опять загнала Вильнёва в Тулон, и он успел избежать встречи с напористым англичанином… Между тем конец 1804 года в Европе ознаменовался сразу тремя неординарными событиями.

Россия прервала всякие отношения с Парижем, и дело быстро шло к объявлению войны. В начале декабря в соборе Нотр-Дам в Париже Папа Римский торжественно венчал на царство Наполеона. Неделю спустя Испания объявила войну Англии. Французский флот получил союзников, пару десятков линкоров, появились и новые порты для укрытия французов в Атлантике и Средиземном море.

Но не упускали своего и англичане. Первым делом они бросились на десятки испанских купеческих судов, перевозивших из богатых заморских испанских колоний золото и серебро, драгоценности, пряности и другие колониальные товары. Кому-то везло меньше, но кое-кто и наживался.

Петр Рикорд плавал на фрегате «Амазон» и эмоционально нарисовал панораму захвата испанского купца. «Амазон» крейсировал к западу от Кадикса, на вековых путях испанских торговцев, наживавшихся на богатствах колоний Вест-Индии.

Однажды на рассвете заметили большое судно под испанским флагом. Первым выскочил на палубу бывалый штурман. Вскинув подзорную трубу, он быстро оценил удачную находку.

«… Взгляните на подводную часть, — сказал штурман, — она обросла морской травой, судно идет из Мексики, и мы будем богаты, как жиды!

Трудно передать восторг, произведенный этими словами в экипаже фрегата: «Мы будем богаты, как жиды!» — в один голос пронеслось несколько раз по фрегату.

Лейтенант, посланный для осмотра приза, по возвращении на фрегат был встречен толпою офицеров и матросов, с нетерпением ожидавших его.

— Ну, что? — воскликнули несколько голосов.

— Мы будем богаты, как жиды! — повторил лейтенант. — Главный груз — полмиллиона испанских талеров, кроме индиго, кошенили, которыми набит трюм!

Тогда все офицеры схватили карандаши и бумагу и, бросившись к шпилю, дрожавшими от радости руками стали высчитывать, кому сколько придется на долю, и я помню, что капитану досталось семь тысяч, на каждого лейтенанта по две тысячи фунтов стерлингов чистыми деньгами, не считая того, что каждый из них получит за индиго, кошениль и за самое судно.

Вместе с лейтенантом приехал и испанский шкипер. Он не знал по-английски, но говорил по-итальянски, и так как кроме меня никто на фрегате не понимал этого языка, то и просили меня быть переводчиком. Капитан Джемс Паркер, племянник адмирала Паркера, ходил по каюте и машинально повторял:

— Мы будем богаты, как жиды!

Вместе со шкипером вошел и я в капитанскую каюту. Долгое время не мог тот произнести ни слова, наконец, очнувшись, произнес:

— Где же тут законность?.. Вы захватили испанское судно, когда еще не прерваны дипломатические сношения!

В ответ на это капитан сделал знак удалиться, и, когда мы вышли из его каюты, испанец, узнав, что я русский, стал изливать передо мной все свое бешенство.

— Это разбой, пиратство! — говорил он. — Не объявляя войны, захватывают врасплох! Если бы я знал это, то принял бы средства избежать встречи с этими пиратами, а то, напротив, спешил увидеть военный флаг, чтобы проверить свое счисление. Злодеи! Грабители!

Напрасно стараясь утешить бедного шкипера, я должен был наконец предоставить его собственному отчаянию и принять участие в общей деятельности, поднявшейся на фрегате. Из опасения, чтобы ночью не поднялась буря и не погибнул бы драгоценный груз, приказано было выгрузить с него на фрегат ящики с талерами. Началась восторженная, кипучая работа, продолжавшаяся всю ночь.

Обычно все призы отсылались в английский порт, где и продавались особыми агентами, которые получали за это известный процент с вырученной суммы. Но теперь дело обошлось и без комиссионеров.

— Приз денежный разделим и без агента! — сказал капитан, и все единогласно приняли это предложение.

Начался дележ. Звонкая монета из ящиков пересыпалась в фитильные кадки, в которых через люк опускалась в капитанскую каюту и там сортировалась по ценности: золотые дублоны и империалы покрывали весь круглый обеденный стол и блеском своим затмевали талеры, скромно лежавшие на полу. В совершенном порядке, по старшинству, каждый получал свою звонкую долю золотом и серебром и, насыпав ее в мешок, уходил в свою каюту и с удовольствием Гарпагона [46] принимался пересчитывать и любоваться ею. Несколько дней на палубе, где жили матросы, только и слышно было: чик… чик… чик… Приятный звон новых, блестящих, только что отчеканенных в Мексике талеров!.. Каждый матрос получил по 500 талеров, и я по званию волонтера, то же самое»…

Но далеко не всегда захват призов заканчивался удачно. Случалось, что ниспосланные дары оборачивались бедой.

В ту пору, когда Рикорд с экипажем упивался неожиданным подарком, в тех же широтах перехватывал купцов английский фрегат «Египтянин» под командой капитана Чарльза Падета. На фрегате служил волонтером российский гардемарин Семен Унковский. В прошлом году он со своими однокашниками-гардемаринами по направлению морского министерства попал в Англию. Среди его друзей был и Михаил Лазарев…

В отличие от лейтенанта Головнина, томившегося в монотонной патрульной службе, гардемарину Унковскому повезло больше. За год он успел со своим фрегатом вояжировать у мыса Доброй Надежды, островах Зеленого Мыса, Святой Елены. Повидал он Тенериф и Азорские острова, побывал в Вест-Индии.

В своих записках Унковский отметил кампанию 1804 года: «В июле месяце прибыл на рейд английский корабль „Плантагенет“, 74-пушечный; вскоре потом пришли на рейд 16-ть ост-индских кораблей под конвоем „Альбионса“ и „Диоптер“, два 74-пушечных корабля. Командующий оным конвоем сдал конвой капитану корабля „Плантагенета“, под начальством коего и мы находились. Июля 13-го конвой снялся с якоря, направя курс к северу». Быть может, как раз в это время на «Плантагенете» служил и Головнин…

А Унковский на своем фрегате отплыл к острову Вознесения, Азорским островам и в Портсмут. Вскоре «Египтянин» отправился в крейсирство к Канарским и Азорским островам «для пресечения испанской коммерции из Южной Америки». Фрегату везло, он захватил несколько призов и отправил их в Англию. Один из плененных призов капитан доверил отвести и Унковскому. Он исполнил это не без приключений и отвел испанское судно в Плимут. В следующий рейс гардемарин Унковский едва не лишился жизни.

«25 февраля были у берегов Муроского залива, — вспоминал Унковский много лет спустя, — взяли испанское судно „Провиденс“, бриг, на котором я отправился в Англию с 6 человеками матрозов.

7 марта видел несколько судов на горизонте, многие терпели, по-видимому, бедствие от крепкого ветра. 11 марта ветер переменился к вест-зюйд-весту — мне благополучный. В 6 часов пополуночи приказал осмотреть вокруг горизонт, между тем переменил изорванные паруса после ветра. Посланный мною матроз для осмотру объявил мне, что видно судно за кормою и держит одинаковый курс с нами. Чужое судно скоро видно было с палубы. По рассмотрении оного в трубу узнал, что то был одномачтовый военный катер. Я поставил все паруса. В 11 часов катер подошел на расстояние пушечного выстрела, выпалил из пушек, поднял французский флаг, я поднял англицкий. Он, подойдя и сделав залп из ружей, приказал мне лечь в дрейф, а сам, пройдя меня на ветер, лег в дрейф под ветром у меня, спустя грот и ялик. Тогда я увидел, что я находился от него довольно на ветре, тотчас наполнил все паруса, и полагая уйти, но ничто не помогло, он скоро вторично сделался обладателем.

Я, видя себя неизбежно в руках неприятеля, привел свое судно в опасное положение, приказал матрозу прорубить дно, и тогда спустил флаг. Когда французы приехали на мое судно, тотчас забрали весь мой и матрозский экипаж, я остался в том платье, как был наверху, меня и матроз привезли на катер. Но когда узнали, что судно мое повреждено, то тотчас капитан, осердясь, приказал привязать мне три ядра на шею и хотел бросить в воду, но был Удержан одним из его помощников, — судно мое скоро потонуло, а людей они успели снять».

Почти два года скитался по французским тюрьмам и Каталажкам Унковский, и только Тильзитский мир принес ему свободу. Еще полгода пешим ходом, едва ли не босиком, добирался он на родину…

Незадолго перед тем, как Унковский попал в плен к французам, у противоположного, средиземноморского побережья Испании начал крейсировать на фрегате «Фисгард» лейтенант Головнин. Командир фрегата лорд Маркер не мог нахвалиться на русского моряка. В штормовую непогоду, в часы боевых схваток Головнин — всегда в самом бойком и опасном месте. Капитан всегда был уверен в правильных и своевременных решениях российского моряка.

Однажды ночью с потушенными огнями на фрегат напоролось пиратское греческое судно, завязался бой. Капитан приказал спустить шлюпки и взять пиратов на абордаж. Головнин вызвался возглавить абордажный отряд. «На 20 января, в ночь, — отметил Головнин в записной книжке, — был в сражении, продолжавшемся около часа, при случае абордирования греческого судна вооруженной полякры, в заливе у мыса Сервера, которую мы абордировали на трех гребных судах с 50 человеками; греки палили по нас из трех люков, убили 5 и ранили 7 человек; число их убитых и раненых нам неизвестно, ибо они оборонялись из люков». Капитан Маркер вновь с величайшей похвалой отозвался о «неустрашимости Головнина, который дрался с необыкновенной отвагой». Еще заметил Маркер неуемную страсть молодого офицера к познанию неизвестных ему земель. «Фисгард» обычно ремонтировался в Гибралтаре, оттуда же ходил пополнять запасы пресной воды на противоположный африканский берег в Тетуан. И всякий раз Головнин отправлялся с партией матросов, пока наливали бочки, бродил по марокканским улицам, заглядывал на базар и в лавки, засматривался на закутанных в белое молодых женщин…

Потом «Фисгард» вышел в Атлантику, в эскадре вицеадмирала Коллингвуда зорко следил, за портом Кадис, где укрылся франко-испанский флот адмирала Вильнёва.

Как-то Маркер при докладе адмиралу похвалил русского волонтера. Оказывается, Коллингвуд уже раньше нe только слыхал, но и сам видел в деле расторопного офицера. Коллингвуд был скуп на похвалы, но про Головнина отозвался лицеприятно:

— Из таких офицеров получаются достойные капитаны.

В середине лета Коллингвуд послал «Фисгард» с депешей и больными матросами в Плимут. В порту фрегат по распоряжению Адмиралтейства задержался, его начали ремонтировать и готовить к дальнему плаванию.

— По моим сведениям, — обрадовал Головнина капитан, — через месяц-другой мы будем сопровождать большой конвой в Вест-Индию.

Глаза Головнина засверкали, сбывалась его давняя мечта…

Не прошло и месяца, в разгар ремонта Маркер вызвал Головнина и с грустной улыбкой протянул ему бумагу.

— Мне огорчительно, сэр, но поступило указание первого лорда отправить русских волонтеров в Лондон.

В посольстве Головнин узнал, что поступило указание из Петербурга из-за недостатка денег отправить всех обратно в Россию. В Лондон уже приехали Рикорд, Гагемейстер, еще несколько человек.

Не в характере Головнина было выпрашивать какиелибо привилегии, но здесь был особый случай.

— Ваше сиятельство, — с явным отчаянием в голосе, начал Головнин. Глаза его светились мольбой и надеждой. — Вам, вероятно, известно заветное желание каждого моряка побывать у берегов американских, кои открыты были Колумбом. Прошу вас снизойти до моего положения. Такой случай мне может не выпасть и вовсе в жизни. Я готов на свой кошт прожить сие время, только бы побывать в Вест-Индии…

Воронцов не первый раз слышал такие просьбы. Еще в царствование Павла I так же упрашивали его лейтенанты Лисянский и Крузенштерн отправить их в Ост-Индию. Тогда он посодействовал, но времена были строгие, пришлось запрашивать Петербург. А нынче у него в банке денег на эти цели нет. Невольно пришел на ум послу его старший брат Александр, первый канцлер. Император вдруг назначил брата главой Комитета по образованию Флота. Никогда не имевший дела с кораблями, полный Профан в морском деле, брат сделал глубокомысленное заключение: «По многим причинам физическим и локальным России быть нельзя в числе первенствующих морских держав. Да в том ни надобности, ни пользы не предвидится. Прямое могущество и сила наша должны быть в сухопутных войсках…»

С той поры и повелось на нужды флота отпускать гроши. Вот и Резанов поплыл в Японию на купеческие рубли. Со дня на день появится эскадра адмирала Сенявина, снаряжать ее в Адриатику надобно, а деньги Петербург еще не перевел, придется под проценты занимать в банке.

Посол мельком бросил взгляд на удрученного лейтенанта. «Небось в кармане ни копейки, а душа просится в дальние страны. Слава Богу, Павел Васильевич — мой приятель давнишний».

— Так и быть, уговорил ты меня. — Непроницаемое лицо посла не выражало никаких эмоций. За долгие годы он перенял привычку англичан бесстрастно вести деловые разговоры. — Отпишу нынче я морскому министру, походатайствую за тебя, возьму грех на душу. Деньги я тебе ссужу, в долг, конечно. Вексель оставишь у секретаря.

Потом разочтемся.

О встрече с послом Головнин сделал лаконичную пометку в своей записной книжке. «Желая видеть английские вест-индские колонии и узнать о тамошнем мореплавании, я просил нашего посла С.Р. Воронцова оставить меня еще на один год в английской службе и если нельзя это сделать на казенном иждивении, то я согласен быть на своем коште».

Нередко на морских просторах пересекаются пути-дороги кораблей, на которых плывут знакомые или близкие люди. Но они об этом не знают, а на воде следы пропадают сразу же за урчащей у среза кормы кильватерной струей…

Так совпало, что когда фрегат «Физгард» выводил в море караван купеческих судов, навстречу ему двигалась под Андреевским флагом эскадра вице-адмирала Дмитрия Сенявина, следовавшая в Средиземное море. Неделю тому назад Портсмут покинул на своем флагмане «Виктори» вице-адмирал Нельсон. Он спешил принять командование английским флотом, чтобы через месяц прославить свое имя в последнем победном сражении с франко-испанским флотом на траверзе [47] мыса Трафальгар…

Этот мыс приютился неподалеку от Гибралтара, на самой обочине Атлантического океана. Не раз на горизонте виделся он и лейтенанту Головнину. Теперь сотни миль отделяли его от «Фисгарда». Вокруг фрегата простиралась безбрежная гладь океана. Первую неделю океан штормил, гигантская зыбь раскидала на добрый десяток миль караван судов. Но чем ближе к тропикам, тем реже находили шквалы, постепенно утихомиривались ленивые, но изматывающие волны. Наконец на переходе к Наветренным островам установилась погода, редкая для осенней поры. Ясное, почти безоблачное небо, ровный северо-восточный ветер разводил небольшую, попутную волну.

С каждым днем сильнее припекало солнце, его отвесные лучи в полдень раскаляли палубу, в пазах кое-где пучилась смола…

При вступлении в тропики команда, по древней традиции моряков, веселилась и тешилась. Обычно такое празднество отмечали при переходе экватора, но англичане справляли его пересекая тропик Рака.

Инициаторами таких игрищ становились изобретательные гуляки и старослужащие матросы, которым не терпелось «промочить горло». Знаменательный момент сопровождался, как обычно, обильным употреблением хмельного.

Наряженный под Нептуна бывалый моряк с приклеенной бородой, в сопровождении подруги Прозерпины и «свиты», грозно вопрошал:

— Признавайтесь, кто без различия роду и звания впервые вступает в тропики?

Находились такие и среди матросов, и среди офицеров. Предупрежденный заранее Василий Головнин откупился бутылкой рома, но в бочку с водой его все-таки «макнули» с головой.

Зная по опыту, что Нептун волен окатить любого, капитан и все офицеры, ранее пересекавшие тропики, поспешили откупиться ящиком рома.

В конце концов фрегат бросил якорь в заливе Карлияль на острове Барбадос.

Лазурную бухту, окаймленную золотистыми песчаными пляжами, окружали поросшие тропическими лесами Холмы, повсюду вдоль берега тянулисъ рощи кокосовых Пальм, подступая к воде…

Облокотившись о борт, Головнин расстегнул рубашку, Подставляя грудь ласковому береговому бризу. Рядом в Вечерних сумерках выросла фигура капитана. Лицо его выражало печаль. Только что с пришедшего из Англии брига передали весть о Трафальгарском сражении и гибели Нельсона.

— Наш Горацио не раз бывал у Барбадоса и в этой гавани. В этих местах он начинал свою карьеру…

На следующий день Головнин попросил у капитана шлюпку и съехал на берег.

На золотистом пляже блестели обточенные прибоем разноцветные камушки, ракушки, то и дело укрываемые набегающими пенящимися волнами. Под ногами вокруг пальм, в густой траве валялись кокосовые орехи. Вдали, за редкими, но уютными домиками виднелись апельсиновые рощи, а дальше тянулись плантации сахарного тростника…

Примерно половина конвоя осталась у Наветренных островов. Остальные купеческие суда фрегат отконвоировал на остров Ямайку. Здесь экипаж отпраздновал Рождество и встретил новый 1806 год.

На берегу, как и на Барбадосе, шумели, пригибаясь под ветром, плантации тростника, зеленели апельсиновые и лимонные сады, гранатовые рощи. Внимание Головнина привлекли ветряные мельницы. Оказалось, что с их помощью давили сахарную трость, из сока варили сахар, а из него получали знаменитый ром…

Знойные дни сменяла непроглядная темень тропической ночи. На черном небе едва просматривались контуры холмов, шелестели невидимые пальмы и банановые деревья. На берегу сквозь густые заросли изредка мелькали огоньки в селении колонистов. Непотревоженная гладь бухты отражала лишь якорные огни фрегата и стоявших неподалеку судов…

Посол взял слово с Головнина, что весной он возвратится в Лондон. В середине января подвернулась редкая оказия. Фрегат «Сигорс» отправлялся к берегам Испании. Через пять дней «по желанию моему, — пометил Головнин, — будучи назначен на фрегат „Сигорс“ для отправления в Европу, в шестом часу утра я на него явился и в шесть часов пополудни, снявшись с якоря, пошли из гавани Порт-Рояль».

В первых числах марта «Сигорс» салютовал флагману, адмиралу Коллингвуду и присоединился к его эскадре, наглухо заперевшей в Кадиксе остатки франко-испанского флота.

Поочередно корабли эскадры приводили себя в порядок, подправляли такелаж, пополняли запасы воды в Гибралтаре. Подошла очередь «Сигорса», и Головнин опять отлучился на берег в заливе Тетуане. Командир фрегата, встречая его у трапа, пошутил :

— Отныне русский моряк побывал в Америке и Африке. Головнин ответил с усмешкой:

— Моряку, сэр, пристойно в морях обитать. По мне любо было незнаемые моря дальние и ближние изведать, побрататься с океаном…

В разгар весны закончилась волонтерская служба Головнина у англичан, его отозвали в Лондон и вскоре он отправился на родину…

Добрая Надежда обернулась злом

Первый министр военных морских сил России, адмирал Николай Мордвинов, пробыл в должности всего четыре месяца. Но и в этот небольшой срок успел совершить немало добрых дел. Он был один из зачинателей первого кругосветного вояжа россиян. В Мордвинове подкупала честность, независимость суждений… «Не умел изгибаться», — говорили о нем приятели, одному из которых он писал: «Виды собственной моей пользы никогда в сердце моем не вмещались, обид я получал много, благодарностей никогда, но ревностен я был и буду».

Наотрез отказался подписывать нелепые выводы о судьбе флота графа А. Воронцова.

«Властитель слабый и лукавый» такие натуры от себя отваживал. В это время около него пригрелся «докладчик государя императора и правитель дел Военной канцелярии по флоту», вице-адмирал Павел Чичагов. Он-то без раздумий подмахнул доклад Воронцова и заменил Мордвинова.

Чичагов страдал мелким интриганством, но был беспощаден к казнокрадам, болел за флотские дела. Не стеснялся высказывать свое мнение царю. Однажды стал доказывать, что пора отменить позорное для русского народа крепостное право.

Особое внимание обращал он на добротность кораблестроения, безопасность кораблевождения.

Узнав о возвращении Головнина, Чичагов вызвал его к себе.

В обращении с низшими по званию его отличала вежливость. Ответив на приветствие Головнина, начал разговор учтиво:

— Граф Воронцов свидетельствует о похвальных аттестациях для вас адмиралов аглицких: Нельсона, Коллингвуда, Корнвалиса. Сие приятно, что средства казенные вами употреблены с пользой для отечества.

Чичагов излагал кратко, но Воронцов довольно пространно сообщал отзывы англичан о Головнине. «Быть может, Семен Романович прибавил кое-что от себя, но это не в его манере», — подумал Чичагов, глядя, как наливается краской лицо Головнина.

— Как мне сказывают, вы преуспели в должностях капитанских, а потому должны знать неплохо систему сигнальных флагов англичан. Так ли это?

— Ваше высокопревосходительство, тамошний семафор флажный мной выучен давно, еще будучи флаг офицером у их превосходительства вице-адмирала Мака рова.

— Вот и прекрасно. — Чичагов на минуту задумался. — Вы знаете, сколь запутан наш семафор, Кушелевым придуманный. — Адмирал нервно передернул плечами при упоминании своего прежнего ненавистника. — Извольте, я вам препоручаю заново составить для флота свод сигналов для дневного и ночного времени.

— Почту за великую честь, ваше высокопревосходительство, — ровным голосом ответил Головнин и несколько замялся, что не ускользнуло от Чичагова.

— У вас есть ко мне просьбы?

— Ваше высокопревосходительство, за время, проведенное во флоте аглицком, немало размышлял и сравнивал его с нашим российским. Осмелюсь представить на ваше благосклонное рассмотрение свои заметки по сему поводу. Искренне, лишь с целью заботы о процветании флота отечества.

Министр слушал Головнина, слегка опустив веки. «Тыто думаешь, что я не знаю, о чем сообщить мне желаешь? — размышлял Чичагов. — Аглицкий флот мне знаком поболее твоего, а свои язвы тем паче. Однако ты настойчив по делу».

— Ваше усердие похвально, — снисходительно заметил Чичагов и, взяв у Головнина небольшую папку, положил ее на стол.

Головнин собрался уходить, но Чичагов жестом остановил его.

— Вы слыхали, конечно, о возвращении из кругосветного путешествия капитана второго ранга Лисянского?

— Точно так, ваше высокопревосходительство. Об этом знает весь Петербург.

…Сразу же по возвращении в Кронштадт Головнин увидел в Купеческой гавани шлюп «Нева». «Стало быть, прибыл из вояжа», — радостно подумал он.

Но, оказалось, пока вернулся только Лисянский на шлюпе «Нева», а прибытие Крузенштерна с «Надеждой» ожидали со дня на день.

Все это рассказывал Петр Рикорд. Сообщил он взволнованному Головнину и новость:

— Наш-то Леонтий Гагемейстер бабочек не ловит. Прознал, что компания собирается не мешкая снаряжать «Неву» для обратного плавания в Америку. Выгодным дело сие оказалось для купцов. Так Леонтий метнулся к директорам, подписал контракт с компанией с разрешения Чичагова и нынче приуготавливается к вояжу.

Слушая приятеля, Головнин растерянно улыбался. «То-то и я мог уйти капитаном, ан нет, вишь, Леонтий меня упредил, ну да Бог ему поможет».

— А ты не грусти, — сощурился Рикорд, — днями Крузенштерн возвернется, что-либо вновь откроется. Да и я слыхал, зашевелились наши деды в Адмиралтейском департаменте, что-то задумывают.

В самом деле, в Адмиралтействе контр-адмирал Сарычев убеждал своих коллег снарядить вместе с «Невой» военный шлюп.

— Посылать одну «Неву» рискованно, все вояжи кругоземные отправляются парой, для помощи на случай какого крушения. Да и Гагемейстер молод.

Сарычева поддержал и Макаров:

— Пора настала посылать на Великий океан не только купеческие суда. Бона Лисянский докладывал, пришлось ему своими пушками увещевать право россиян перед американцами. Наших-то там полегло промышленных людей немало.

Узнав о возвращении Головнина, Чичагов вызвал его к себе.

В обращении с низшими по званию его отличала вежливость. Ответив на приветствие Головнина, начал разговор учтиво:

— Граф Воронцов свидетельствует о похвальных аттестациях для вас адмиралов аглицких: Нельсона, Коллингвуда, Корнвалиса. Сие приятно, что средства казенные вами употреблены с пользой для отечества.

Чичагов излагал кратко, но Воронцов довольно пространно сообщал отзывы англичан о Головнине. «Быть может, Семен Романович прибавил кое-что от себя, но это не в его манере», — подумал Чичагов, глядя, как наливается краской лицо Головнина.

— Как мне сказывают, вы преуспели в должностях капитанских, а потому должны знать неплохо систему сигнальных флагов англичан. Так ли это?

— Ваше высокопревосходительство, тамошний семафор флажный мной выучен давно, еще будучи флагофицером у их превосходительства вице-адмирала Макарова.

— Вот и прекрасно. — Чичагов на минуту задумался. — Вы знаете, сколь запутан наш семафор, Кушелевым придуманный. — Адмирал нервно передернул плечами при упоминании своего прежнего ненавистника. — Извольте, я вам препоручаю заново составить для флота свод сигналов для дневного и ночного времени.

— Почту за великую честь, ваше высокопревосходительство, — ровным голосом ответил Головнин и несколько замялся, что не ускользнуло от Чичагова.

— У вас есть ко мне просьбы?

— Ваше высокопревосходительство, за время, проведенное во флоте аглицком, немало размышлял и сравнивал его с нашим российским. Осмелюсь представить на ваше благосклонное рассмотрение свои заметки по сему поводу. Искренне, лишь с целью заботы о процветании флота отечества.

Министр слушал Головнина, слегка опустив веки. «Тыто думаешь, что я не знаю, о чем сообщить мне желаешь? размышлял Чичагов. — Аглицкий флот мне знаком поболее твоего, а свои язвы тем паче. Однако ты настойчив по делу».

— Ваше усердие похвально, — снисходительно заметил Чичагов и, взяв у Головнина небольшую папку, положил ее на стол.

Головнин собрался уходить, но Чичагов жестом остановил его.

— Вы слыхали, конечно, о возвращении из кругосветного путешествия капитана второго ранга Лисянского?

— Точно так, ваше высокопревосходительство. Об этом знает весь Петербург.

…Сразу же по возвращении в Кронштадт Головнин увидел в Купеческой гавани шлюп «Нева». «Стало быть, прибыл из вояжа», — радостно подумал он.

Но, оказалось, пока вернулся только Лисянский на шлюпе «Нева», а прибытие Крузенштерна с «Надеждой» ожидали со дня на день.

Все это рассказывал Петр Рикорд. Сообщил он взволнованному Головнину и новость:

— Наш-то Леонтий Гагемейстер бабочек не ловит. Прознал, что компания собирается не мешкая снаряжать «Неву» для обратного плавания в Америку. Выгодным дело сие оказалось для купцов. Так Леонтий метнулся к директорам, подписал контракт с компанией с разрешения Чичагова и нынче приуготавливается к вояжу.

Слушая приятеля, Головнин растерянно улыбался. «То-то и я мог уйти капитаном, ан нет, вишь, Леонтий меня упредил, ну да Бог ему поможет».

— А ты не грусти, — сощурился Рикорд, — днями Крузенштерн возвернется, что-либо вновь откроется. Да и я слыхал, зашевелились наши деды в Адмиралтейском департаменте, что-то задумывают.

В самом деле, в Адмиралтействе контр-адмирал Сарычев убеждал своих коллег снарядить вместе с «Невой» военный шлюп.

— Посылать одну «Неву» рискованно, все вояжи кругоземные отправляются парой, для помощи на случай какого крушения. Да и Гагемейстер молод.

Сарычева поддержал и Макаров:

— Пора настала посылать на Великий океан не только купеческие суда. Бона Лисянский докладывал, пришлось ему своими пушками увещевать право россиян перед американцами. Наших-то там полегло промышленных людей немало.

В конце концов Чичагов в принципе согласился с мнением Адмиралтейского департамента. Присмотрели для этого и один из новопостроенных транспортов, «Диану». Об этом и состоялся дальнейший разговор министра…

— Нынче Русско-Американская компания вновь снаряжает к своим владениям шлюп «Неву». Но это судно купеческое. По нашему разумению, вместе с ним следует отправить шлюп военный. Мы будем докладывать о сем предприятии его величеству, государю императору. — Чичагов изучающе смотрел на невозмутимо спокойного собеседника. — Не исключено, что командование сим шлюпом будет возложено на вас.

Что-то дрогнуло в лице Головнина.

— Но покуда об этом никому ни слова.

Чичагов благосклонно кивнул головой, заканчивая аудиенцию…

Покидая апартаменты министра, Головнин взволнованно думал о только что состоявшейся беседе, припоминал все, о чем шел разговор. Размышляя о поручении Чичагова, о своих ответах и доводах, пришел к выводу, что и в этот раз для него, как всегда, дороже всего была истина, и как сам он заметил потом: «… о всех предметах говорил я то, что чувствовал».

Возвратившись в Кронштадт, он первым делом отправился к Петровскому каналу. У стенки ошвартовалась «Нева». Несмотря на поздний час, на палубе стучали мушкелями конопатчики. Они же пробивали паклей обшивку вдоль борта у самой ватерлинии [48].

Завидев Головнина, по трапу на причальную стенку быстро сбежал молодцеватый лейтенант Гагемейстер.

— Здоров будь, Леонтий Андрианыч, — не по уставному поздоровался Головнин, — ты хотя и помоложе меня, а шустер, завидую я тебе, однако я сам виноват, проморгал.

— Не печальтесь, Василь Михалыч, — подкручивая недавно отпущенные изящные усики, улыбнулся Гагемейстер. — Слух прошел, снарядят для охраны «Невы» какой-либо корабль. Вы-то — первый кандидат.

«Гляди-ка, я только от министра спознал, а Кронштадт слухом полнится».

— Дай Бог, — невозмутимо ответил Головнин, — вдвоем веселей вояжировать. Экипаж-то набрал небось?

— Где там, — озабоченно махнул рукой Гагемейстер и кивнул на пустые гавани, — нынче все в море, болтаются кто у Красной горки, кто в Ревеле, а я с ног сбился, мне-то надобны по вольной воле люди…

Через несколько дней привел в Кронштадт свой шлюп «Надежду» капитан-лейтенант Крузенштерн. Встретили его торжественно, но настроение у него было подпорчено. В плавании он был старший, а его напарник, Юрий Лисянский, разлучившись с ним у мыса Доброй Надежды, принял смелое решение — идти в Европу без остановки. За три месяца он прошел 14 тысяч миль под парусами от Кантона до Портсмута. Ни один мореплаватель мира не совершал прежде такого перехода. Само собой Крузенштерна раздражало, что Лисянский на две недели опередил его и первым закончил кругосветное плавание. Не в натуре Крузенштерна было делиться с кем-либо славой первенствующего… Лисянский же накануне вояжа имел преимущество старшинства по службе перед Крузенштерном, но по скромности уступил товарищу право начальника экспедиции.

Петербургские газеты отдали должное и Крузенштерну, упоминали о его заслугах, сообщали, что он закончил плавание без потерь в людях. Эту версию никто не опровергнул, хотя на деле один матрос утонул, другой умер, а третий, лейтенант Петр Головачев, застрелился. Причем случилось это недавно, при возвращении, на острове Святой Елены. Причиной этому, как впоследствии глухо и кратко отметит сам Крузенштерн: «Недоразумения и неприятные объяснения, случившиеся на корабле нашем в начале путешествия, о коих упоминать здесь не нужно, были печальным к тому поводом».

Недоразумения начались у Крузенштерна с Резановым в начале вояжа и продолжались, пока они не расстались. Причиной послужили раздоры из-за того, кто старше. Камергеру Резанову инструкция царя определила, что «оба судна с офицерами и служителями поручаются начальству вашему». Крузенштерн оспаривал это и считал себя начальником. Дрязги на корабле — вещь страшная…

Послушаем сторонних, людей науки: «… большая доля вины лежала на Крузенштерне, который не раз унижал Резанова при офицерах. Его отношение к послу во многом определяло и позицию офицеров: за исключением лейтенанта Головачева и штурмана Каменщикова, они поддерживали командира. Напротив, Резанов вел себя в непривычных условиях вполне достойно».

По прибытии «Надежды» на Камчатку «вина Крузенштерна была доказана», и ему грозило по крайней мере отстранение от должности, так решил комендант Камчатки, генерал-майор Кошелев. Тут-то Крузенштерн дал «задний ход», который парусникам не свойствен. Ценой примирения было публичное извинение Крузенштерна.

После неудачных переговоров Резанова с японцами Крузенштерн вновь занялся пересудами, обвиняя во всех грехах Резанова. Камергер, не желая ввязываться в ссору, покинул «Надежду» и поплыл в Русскую Америку на бриге «Святая Магдалина», где близко сошелся с Хвостовым и Давыдовым. За год пребывания на берегах Америки Резанов осмотрелся, здраво оценил природные богатства края и убедился в полуголодной жизни промышленников. В тех местах не родился хлеб. Купив у бостонского шкипера судно «Юнона» с провизией, Резанов отправился за хлебом в Калифорнию. Там он закупил пшеницу, познакомился и влюбился в 16-летнюю дочь коменданта крепости Консепсион д'Аргуэлло или, как называл ее ласково, Кончиту.

Сердцу не прикажешь. Несмотря на разницу в возрасте, влюбленные не чаяли души друг в друге. Они решили сразу и пожениться, но преградой стала разница религий влюбленных. Состоялось обручение, а свадьбу отложили, местные испанские миссионеры отказались благословить брак католички с человеком другой веры.

— Не печалься, моя милая, — успокоил Кончиту настойчивый камергер, — отвезем провизию в Ситху, и я сразу же отправлюсь на Камчатку, а оттуда без промедления поскачу скрозь Сибирь в Петербург. Добьюсь разрешения через нашего патриарха у короля испанского и Папы Римского…

Так совпало, что Резанов покидал Камчатку в те дни, когда Гагемейстер готовился отплыть из Кронштадта…

Перед отъездом камергер вдруг вспомнил, как унижался он перед японцами в Нагасаки, стремясь наладить с ними торговлю. Его не допустили даже в столицу Эдо, не приняли послание государя императора.

— Надобно сделать так, — приказал камергер Хвостову, — пройти на Сахалин и Курилы. Местных курильцев и сахалинцев обласкай, подарками одели. Японцев же строго накажи, суда их захвати. Ежели силы позволят, сделай высадку да прихвати с собой здоровых умельцев каких, человек несколько. А магазейны иховы с припасами пожги. Да простым япошкам растолкуй, что действа сии не супротив них, но против правительства, которое, лишая их торговли, держит в жесткой неволе и бедности.

При всем уважении к Резанову и подчинении ему, лейтенант Хвостов стал на официальную ногу. Дело, по существу, означало военное действие с сопредельным государством.

— На такой случай, ваше превосходительство, мне надобна официальная инструкция.

— Будет тебе оная, не беспокойся…

Благое, казалось, намерение Резанова обернется через несколько лет черной бедой для его соотечественника…

Оказалось, что слова Чичагова не были пустыми посулами. В середине августа с верфи из Лодейного поля в Неву вошли только что законченные три транспорта. Чичагов приказал управляющему Исполнительной экспедицией контр-адмиралу Мясоедову:

— Осмотреть сии суда на предмет годности к вояжу дальнему на Камчатку.

Вместе с корабельными мастерами Мелеховым и Курепановым Мясоедов осмотрел все три транспорта…

Вывод строителей кораблей однозначен — на плаву суда для Балтики годны, хоть нынче в море для перевозки леса, не утонут. В дальний же вояж на таком судне отправляться очень опасно. Наиболее добротным из них признали транспорт «Диану».

— Так что, ваше превосходительство, — в один голос подтвердили свое мнение опытные корабелы Мясоедову, — оное судно из сосны сотворено, но великие упущения местами замечены.

Хмурился Мясоедов, хотя сам лазил с мастерами и в форпик, и в ахтерпик [49], и в трюмы с фонарями и слышал их замечания.

— Знать, в Лодейном поле мастеровые то ли от неведения, то ли по нерадению свое дело творят.

— Опишите сие подробно, докладывать министру мне велено…

«Выбор и представление их министр утвердил, — сообщал Головнин, — и 23 числа августа 1806 года я имел честь быть назначен командиром судна „Дианы“, которое велено было включить в число военных судов императорского флота и именовать шлюпом. Через сие оно получило право носить военный флаг. Офицеров и нижних чинов предоставлено было мне самому выбрать. Для исправления шлюп „Диану“ ввели в небольшую речку на левом берегу Невы, недалеко к западу от нового Адмиралтейства, которая вместе с Фонтанкой окружает небольшой островок; а на нем есть килен-балки и краны, там же хранятся казенные леса и такелаж».

Указ о назначении Головнин воспринял с воодушевлением, о чем и поведал: «Прежде, бывало, транспортов не вверяли лейтенантам, коль скоро им надлежало плыть далее пределов Балтийского моря. Такое отличие Головнину и указ за собственноручным подписанием государя императора, коим дано было полномочие, он поставлял превыше всяких наград».

Впервые жизненного пути Головнина коснулось царское перо, и, видимо, благоговейно затрепетала лейтенантская душа. Как-никак сам монарх руку приложил.

Заботы на командира навалились, а вернее, он сам окунулся в них с головой. Разные бывают командиры, как разнятся люди вообще. Но уж совсем плох капитан, который, принимая судно перед походом, не облазит его от киля до клотика [50]. Головнин ощупал каждую переборку, осмотрел все до единого помещения. Помогла прежняя служба на «Анне-Маргарите». Транспорта, в основном, строились по похожим конструкциям. Тридцать дней и тридцать ночей быстро промелькнули. Корабельный мастер Мелехов отобрал самых лучших плотников на Петербургских верфях, трудились на совесть. Но открылось «много новых и важных упущений». Когда «Диану» откренговали, попросту повалили на бок, в подводной части в некоторых местах обшивка отошла. Мелехов закряхтел, а Головнин сумрачно заметил:

— Какой леший на стапелях так поганит дело? С таковыми щелями «Диана» и до Кронштадта не дойдет.

Пришлось весь борт перелопачивать, потом валить на другой борт и там все доделывать, крепить заново обшивку.

Мастеровые хотели управиться за месяц, как ни спешили, а вышло полтора. Начались осенние шторма. Как раз кончили корпус, а ставить мачты, вооружать такелаж, загружать балласт и груз нельзя. Шлюп не пройдет по мелководью через бары до Кронштадта, надо ждать, когда западные ветры нагонят полную воду.

В Кронштадте следовало оснастить «Диану», принять и разместить провизию, воду в бочках, загрузить все посылаемое на Великий океан снаряжение. «На такое дело нужно было по крайней мере две недели хороших дней, а не таких, какие у нас бывают в октябре. Краткость дней мало дает времени для работы, а почти беспрестанные дожди не позволяют многих вещей, особливо сухих провизий принимать из магазинов и грузить в судно. Итак, полагая, что если бы шлюп 8 октября, когда кончена на нем работа по кораблестроительной части, вместо Невы был в Кронштадтской гавани, то и тогда невероятно, чтобы он успел отправиться в путь вместе с судном „Нева“. Министр предвидел это и отложил экспедицию до следующей весны, а шлюпу приказал для зимования остаться в Петербурге, где он и находился до вскрытия реки».

«Диана» осталась зимовать в Неве, а «Нева» 21 октября распрощалась с Кронштадтом, и Гагемейстер повел ее на Камчатку и в Русскую Америку. В какой-то степени ему повезло. В благоприятных условиях «затишья» международного климата миновала «Нева» европейские воды, громыхавшие на континенте битвы ее не коснулись.

Там определялась дальнейшая политика после Аустерлицкого разгрома русской армии и позорного бегства Александра с поля битвы.

Несмотря на поражение, легкомысленный русский император жаждал отомстить Наполеону, который медленно, но уверенно двигался на восток, к границам Польши. В декабре противники встретились при Пултуске. Русской армией командовал Беннигсен. Тот самый, который добивал с заговорщиками императора Павла в его спальне. Там были семеро против одного. Здесь силы оказались примерно равными, потери тоже. Обе стороны донесли своим повелителям о победе. Беннигсен сочинил Александру, что он разбил самого Наполеона, которого и в помине не было на поле боя.

Спустя полтора месяца в схватке у Эйлау картина сражения примерно повторилась. Зима и десятки тысяч убитых остудили на время обе стороны…

Заботясь о судне, Головнин редкий день не возвращался к мыслям об экипаже. В этом ему помогал с первых же дней определенный на «Диану» вторым лейтенантом Петр Рикорд. Он ходил по экипажам других кораблей, высматривал, выспрашивал капитанов, многие приходили сами, просились. Как-никак в дальнем вояже при всей рискованности для матроса больше воли, чем в Кронштадте, да и харч другой и заветная чарка полней. С возвращением «Надежды» и «Невы» многие напрашивались в дальнее плавание. Офицеров и гардемаринов отбирал сам командир. Оба мичмана явились сами. Мичмана Илью Рудакова ему рекомендовал приятель, командир прежнего корабля, где тот служил:

— В должности знающ, усерден в службе, в море, как дома, нрава веселого.

Пришелся он по душе и командиру «Дианы».

Второй мичман, Федор Мур, явился сам. По молодости командовал небольшим транспортом, потом на линкоре «Сильный» перешел из Архангельска в Кронштадт. Но перед уходом эскадры в Средиземное море почему-то списался в экипаж. Объяснил, что хотел попасть к Гагемейстеру, но там места не оказалось. На вид симпатичный, общительный, но не болтлив, отменно владеет английским. Штурманом взял Андрея Хлебникова. Упросились из Морского кадетского корпуса унтер-офицер Дмитрий Картавцев, гардемарины Всеволод Якушкин, Никандр Филатов.

Накануне Рождества Головнин отправил письмо в свое поместье, управляющему имением, наказал вызвать к нему с пожитками крепостного, Ивана Григорьева. Как командир он имел право содержать за свой счет слугу.

— Вот, Петр Иванович, — сообщил он Рикорду, — мой почти сверстник, парень разбитной, хоть куда, Ивашка, он нам в помощь. Не отрывать же из скудного экипажа какого матроса, у нас их и так на три вахты, только-только, дай Бог…

В море корабль без карты, что слепой без поводыря. Выбрал якорь, поставил паруса и сразу на карте штурман очерчивает точку — пункт отшествия. Командир дает пункт пришествия или командует курс рулевому по компасу и пошло-поехало…

Определение места по солнцу, по звездам, по береговым ориентирам, ежели берег на видимости. А случается в тумане, открытом море или океане, когда небо закрыто тучами, штурман ведет счисление — рассчитывает пройденный путь, учитывая курс, скорость, течение, дрейф и множество прочих причин. А тут еще шторм, шквал, корабль бросает туда-сюда, валит с борта на борт, а когда неподалеку подводная опасность или берег, то лучше в бурю подойти на безопасную глубину и отстояться на якоре. Но без карты никак своего места не сыщешь, а значит, и может быть в любой момент амба. В Адмиралтейском департаменте Головнин отыскал карты, какие мог. Изданные во Франции, еще для путешествия Лаперуза, английские, капитана Ванкувера и, конечно, «из русских карт нам были даны все наши атласы, изданные г-ном генерал-лейтенантом Голенищевым-Кутузовым, и собрание карт, приложенных к путешествию г-на капитана Сарычева по Ледовитому морю и Восточному океану. Сии карты мне были нужны». Предложил использовать свои карты и Крузенштерн, но они были еще в типографии. «При сем случае г-н капитан-командор и член помянутого департамента, Платон Яковлевич Гамалея, принял на себя попечение о скорейшем окончании оных… Все готовые карты перед отправлением я имел честь получить из его рук, и я доволен, что имею случай сим публичным образом изъявить его превосходительству мою благодарность.

Из морских путешествий, на русском языке изданных, мы имели только «Путешествие флота капитана Сарычева по северо-восточной части Сибири, Ледовитому морю и Восточному океану», путешествия капитанов Крузенштерна и Лисянского тогда напечатаны еще не были».

Наконец-то побывал Василий Михайлович и в Правлении Российско-Американской компании. Адмиралтейств-коллегия не исключала, что предстоит плавание к Аляске, контр-адмирал Сарычев посоветовал:

— В тех краях всякое случается. Граф Румянцев, я знаю, домогается у министра нашего, чтобы «Диана» приструнила тамошних американских купцов в наших владениях. Лисянский там оборонял наших промышленных, До сражения доходило.

Но оказалось, что Лисянский не одними пушками действовал.

Присматриваясь к Головнину, Сарычев в душе радовался: «Нашего племени мореходец из него станет, семя в нем заложено доброе, пытлив и пристрастен в деле и науками не обойден».

Директор компании, Михаил Булдаков, показал Головнину предложения Юрия Лисянского по улучшению жизни тамошних жителей. Запомнились созвучные его мыслям замечания первопроходца Аляски. «Американской компании, — высказывался Лисянский, — непременно нужно взять меры, по которым род подчиненных ей жителей не токмо бы не уменьшался, но даже мог бы умножиться, ибо с потерей оного вся ловля морских зверей прекратиться должна, как ни один россиянин производить ее не в состоянии сам… Також де компания должна непременно снабжать своих людей одеждою и домашними инструментами, как можно дешевле. Також де ожидать можно просветить несколько тысяч человек, которые будут щитать себя одолженными Россиею».

Еще недавно Булдаков предполагал, что Головнину, быть может, выпадет встретиться с его свояком, Резановым. Но в первых числах марта он получил весточку от Резанова из Иркутска. Оказывается, тот по зимним дорогам спешил в Петербург. То на собаках, то на оленях, то верхом. Провалился где-то под лед, еле отошел, но не останавливался. Письмо настораживало. Резанов будто бы исповедывался, прощался с ним.

Горевал по своей покойной любимой супруге. «Милый бесценный друг мой живет в сердце моем. Она тебя любила искренне. Я увижу ее прежде тебя, скажу ей. Силы меня оставляют». Сетовал на несправедливость к нему со стороны графа Румянцева. «Я был огорчен до крайности, писал горячо, но умру с тем, что пишу правду, когда между тем потерпел. Так что ранее в гроб иду и так думаю, что надобно видеть разницу между доброю и дурною нравственностью. Я говорил с губернатором о компании, о пользах ее, о невозможности Сибири существовать без нее в благоденственном виде.

Патриотизм заставил меня изнурить все силы мои; я плавал по морям, как утка, страдал от голода, холода, в то же время от обиды и еще вдвое от сердечных ран моих.

Славный урок! Он меня, как кремень, ко всему обил. Я сделался равнодушен и хотя жил с дикими, но признаюсь, что не погасло мое самолюбие. Я увидел достоинство человека и несравненно чувствую себя горделивее, нежеле прежде был я. Я увидел, что одна счастливая мысль моя ведет уже целые народы к счастью их, что могу на них разливать себя. Испытал, что одна строчка, мною подписанная, облегчает судьбы их и доставляет мне такое удовольствие, какого никогда я себе вообразить не мог. А все это вообще говорит мне, что и я в мире не безделка, и нечувствительно возродило во мне гордость духа, но гордость ту, чтоб в самом себе находить награды, а не от монарха получать их».

В самом конце письма камергер упомянул о своей сердечной тайне, искренне признался другу: «Из калифорнийского донесения моего не сочти, друг мой, меня ветреницей. Любовь моя у вас в Невском под куском мрамора, а здесь — следствие ентузиазма и новая жертва отечеству. Консепсион мила, как ангел, прекрасна, добра сердцем, любит меня; я люблю ее и плачу о том, что нет ей места в сердце моем. Здесь, друг мой, как грешник на духу, каюсь, но ты, как пастырь мой, сохрани тайну».

Когда Булдаков перечитывал строчки письма, автора уже не было в живых.

До Красноярска Резанов скакал верхом на лошади, не доезжая города, потерял сознание, упал на мерзлую землю и так и не пришел в себя…

Спустя месяц, исполняя его указания, из Петропавловска вышли суда «Юнона» и «Авось» под начальством двух неразлучных друзей, лейтенантов Хвостова и Давыдова. На Курилах они нагнали страх на японцев. Пожгли их склады с провизией, захватили и увезли двух японцев в Охотск… В те края готовилась отплывать и «Диана»…

В первых числах июля 1807 года командиру «Дианы» передали срочное указание Чичагова: «Немедля вытянуться на рейд, ожидать прибытия его императорского величества».

Солнце зависло над горизонтом, а Головнин с Рикардом уже на Кронштадтском рейде проверяли готовность корабля к спуску.

К вечеру заштилело, зеркальная гладь моря отражала глянцевые, свежевыкрашенные борта «Дианы». Головнин с Рикордом отошли на шлюпке на полкабельтова. Широко расставив ноги, командир, не поворачивая головы, придирчиво осматривал свой корабль от уровня воды до клотика, от бушприта до уреза кормы.

Еще осенью Головнин распорядился наглухо заделать два носовых из шестнадцати артиллерийских портов. В этом месте под палубой соорудили дополнительные шхиперские кладовые.

Шлюпка медленно прошла вдоль уреза кормы, Головнин провел ладонью по крашеной поверхности:

— Слава Богу, коли здесь краска стала, значит, и весь борт до планширя подсох.

Шлюпка подошла к трапу, офицеры, не торопясь, поднялись на палубу.

На верхней палубе шумел квартирмейстер Данила Лабутин. В трюм загружали последние бочки солонины.

Откуда-то сбоку появился денщик командира:

— Ваше благородие, ужин готов.

Засвистели враз боцманские дудки, артельные матросы загремели бачками, команда готовилась к трапезе.

— Прошу, Петр Иванович, ко мне, откушаем, — пригласил командир. За столом в каюте командира Рикорд сказал:

— Слыхать, государь только вчера вернулся из армии, подписали будто с Бонапартом соглашение о мире.

— С Францией замирились, жди ссориться почнем с британцами, — вздохнул командир.

В распахнутое оконце каюты тянуло душноватым, теплым воздухом, запахами смолы и краски, над зеркальной ничем не потревоженной гладью моря забренчали наперегонки корабельные колокола… Неловко, задевая высокий порог, комингс, Григорьев внес открытый судок с дымящимися щами.

— Извольте, барин, — ловко сдернув салфетку, выпрямился раскрасневшийся слуга.

— Сам небось стряпал? — добродушно спросил Головнин, — то-то Гулынками повеяло.

Григорьев еще больше залился румянцем и хотел выйти, но командир остановил его, расправляя салфетку, заговорил:

— Отныне запомни и заруби навсегда. Я тебе не барин, а ваше благородие, как говорено ранее. За каждого «барина» спроворишь оплеуху. Другое, ты мне не слуга или денщик, а, как положено по корабельному, вестовой, матрос. Третье. Впредь, с завтрашнего утра, накрывать мне общий стол в кают-компании, вместе с офицерами. Там же и харч готовить станешь, в общем котле. Уразумел, Ивашка?

Совсем обомлевший Иван, хлопая глазами, только кивал головой, слушая командира.

— Ступай, да не забудь чай изготовить.

Рикорд все это время невозмутимо разливал щи, наполнил бокалы вином.

— Ну, что, Петр Иванович, нынче мы с тобой наконецто на чистой воде. Здоров будь.

Слегка поморщившись, Рикорд пробурчал:

— Наши-то кронштадтские купчины небось опять плесневелую кислятину в магазейны флотские сбагрили.

— Потерпи, доберемся в Англию, там добротным вином разживемся. Я сие предусмотрел, лишь два бочонка взял этой проквашни.

О чем рассуждают за первой трапезой в каюте родного корабля два моряка, командир и его помощник, едва оторвавшись от причальной стенки? Вспоминают прежде всего примечательные вехи в обустройстве корабля, приготовлении его к дальнему вояжу.

Когда судно покинет родную гавань, все недоделки и недосмотры сразу лягут дополнительным грузом на плечи экипажа. В море, один на один с стихией, судно двигается с вполне определенными задачами, стремится к конечной цели. А всякая прежняя промашка мгновенно оборачивается непредвиденными тяготами. Сучковатая древесина — стеньги или реи переломятся в шторм, прелая холстина — полоснет рваным парусом, гнилая пенька отзовется разрывом вантины, небрежный крепеж обшивки — коварной течью глубоко в трюме, плохо выверенный компас приведет судно на камни…

Во время непринужденного разговора всплывают в памяти, тревожно отзываются в сознании то один, то другой Упущенный в свое время просчет или промашка. Пока есть время, надо выбирать слабину…

За чаем беседа перешла в другое русло. Рикорд вдруг вспомнил свою службу на «Амазоне», перестрелки с французами и испанцами, абордажи и взятие испанских и Французских судов.

— Британцы на этом капитале свою державу в Европе укрепили, нынче самый великий флот заимели, да и славу завоевали на морях, — высказался Петр Иванович.

Головнин не спеша прихлебывал чай, лукаво посматривая на приятеля, ответил:

— Англия не токмо золотом и серебром бока свои наживает. Флот приращивает ее богатство по всему свету. Самато нация не так велика по сравнению с нашенской, да и землицы у нее каждый клочок на примете.

Рикорд непонимающе вскинул взгляд, а Головнин, упреждая его вопрос, продолжал:

— То ли в Ост-Индии, то ли в Вест-Индии, а нынче и в Америке, и Африке сколь колониальными товарами купцы аглицкие промышляют? Нынче, слыхать, в моду вошла торговля товаром живым, африканскими арапами.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Рикорд, прикусывая сахар. — Но то все, моряки аглицкие. Своим потом и кровью страну свою к величию возводят.

— Сие ты верно определил, потом и кровью, — задумчиво проговорил Головнин. Расстегнув воротник, он встал и подошел к распахнутому оконцу, подставляя лицо свежему вечернему бризу.

— Только и славу себе аглицкие моряки добывают поразному. Возьми Джервиса или славного Нельсона. Они себя не мнили кроме как в войне с неприятелем. Им бы только схватиться, но в бою кровь льется и вражеская, и своих матросов. Люди-то гибнут и по нужде, иначе нельзя.

— Такое в любой державе, на суше ли, на море, война она и есть война, — подтвердил Рикорд.

— Но я о другом толкую. Тот же Кук или Ванкувер славу добывали Британии без пролития крови, а пользу и достаток Англии принесли немалую.

Рикорд отодвинул стакан и подошел к Головнину. Понемногу он начинал понимать смысл затеянного разговора.

— Ты, Василь Михалыч, понимаю, склонен более способствовать процветанию державы открытием новых земель, подобно Куку? Так то верно, спору нет, купцы аглицкие торговлей куш немалый зарабатывают и казна прибыль имеет.

Головнин саркастически улыбнулся.

— Повезет ли нам с отысканием земель, не ведаю. Бона Лисянскому удача улыбнулась, отыскал свой островок в Великом океане. — Головнин положил руку на плечо Рикорду. — Попомни, нас напутствовал адмирал Мордвинов. Прознавать велел в Англии про торговлю, земледелие, мануфактуры. В том вижу смысл мореплавателя русского. Сам ведаешь, сколь еще на нашей землице, в сравнении с Европой, несуразиц. Потому и стремлюсь в служении отчизне преуспеть на своем поприще.

Головнин незаметно вздохнул, окинул взглядом застывшие в дремоте корабли на рейде.

— А там, как брат повезет, может, и нам с тобой фортуна ликом обернется, подбросит нам лавров несколько листочков…

В полдень Кронштадтский рейд застлал пороховой дым. Палили крепостные орудия, корабельные пушки. Со стороны Петергофа показалась яхта под императорским штандартом.

Слухом полнится не только земля, но и вода.

И сюда из Петербурга докатывались отрывочные вести о какой-то страшной катастрофе русской армии в Восточной Пруссии. Там находился и Александр I. С одной стороны, он страшился нового Аустерлица. Но и лавры Наполеона не давали ему покоя. Он играл, как неопытный картежник, но хотел обязательно выиграть партию у прожженного шулера. Придет время, и Наполеон скажет ему: «Война не ваше дело»…

В середине июня разыгралась трагедия для русской армии под Фридляндом. Тот же Беннигсен совершил роковую ошибку и подставил под удар русские войска. Положение можно было спасти, и даже Константин в резкой форме советовал брату, царю, заключить мир с Наполеоном. «Государь, — возмущался Константин, увещевая брата, — если вы не хотите мира, тогда дайте лучше каждому русскому солдату заряженный пистолет и прикажите им всем застрелиться. Вы получите тот же результат, какой даст вам новая битва, которая откроет неминуемо ворота в вашу империю французским войскам».

Александр не внял советам брата, поскакал из Тильзита навстречу войскам, а в этот же день армия погибла под Фридляндом.

Армии Наполеона вышли к границам России на левом берегу Немана. В ставке царя поднялась паника, которую живописно изобразил Денис Давыдов. «Я прискакал 18 июня в главную квартиру, которую составляла толпа людей различного рода. Тут были англичане, шведы, пруссаки, французы-роялисты, русские военные и гражданские чиновники, разночинцы, чуждые службе и гражданской и военной, тунеядцы интриганы, — словом, это был рынок политических и военных спекулянтов, обанкротившихся в своих надеждах, планах и замыслах… Все были в полной тревоге, как будто через полчаса должно было наступить светопреставление»…

Спустя неделю, посреди Немана, на плоту, впервые встретились Бонапарт и Александр I. Французский император обнял русского царя, и они скрылись в павильоне.

— Из-за чего мы воюем? — любезно, с улыбкой, спросил Наполеон.

Русский император ответил, как провинившийся школяр, по шпаргалке:

— Я ненавижу англичан настолько же, насколько вы их ненавидите, и впредь буду вашим помощником во всем, что вы будете делать против них.

— В таком случае, все может устроиться и мир заключен, — ответил довольный Наполеон.

Александр покидал Тильзит «и с миром, и с позором». Мало кто знал тогда о секретных статьях подписанного договора. Они предусматривали возвращение Франции Ионических островов, Черногории и Далмации, отвоеванных эскадрами Федора Ушакова, Дмитрия Сенявина, обязательство принять к исполнению декрет Наполеона о континентальной блокаде Англии…

О заключении мира в Кронштадте еще не знали, поэтому на кораблях, где император соизволил побывать, его встречали с помпой. Одним из последних судов он посетил «Диану». Экипаж шлюпа переоделся в парадную форму. Офицеры выстроились на юте, матросы стояли по реям. Головнин впервые сталкивался лицом к лицу с императором, которого сопровождали большая свита и морской министр Чичагов.

Не дослушав до конца рапорт Головнина, император вяло отмахнул рукой в белой перчатке и двинулся по правому борту к носу. Откровенное безразличие к происходящему выражала вся его фигура, а печать равнодушия на лице лишь подчеркивала отрешенность царя.

Некоторые сановники из свиты догадывались, что на поведении Александра сказывались недавние неудачи на суше. Видимо, поэтому он и выбрал для своего первого публичного появления флот, где последствия его промахов еще не волновали умы подчиненных. В то же время удивляло и пренебрежение правителя России к судьбам своих подопечных. Александр знал, что «Диана» вот-вот уйдет в плавание, ей не миновать берегов Англии, отношения с которой шли к явному разрыву. Чтобы хотя бы намеком предупредить о возможных неприятностях… Тем более удивительна бездеятельность Чичагова, обязанного сделать предупреждение командиру по долгу службы…

Когда шлюпка с императором отвалила от трапа, оба борта шлюпа озарились огненными языками, «выстрелами из всех орудий». Офицеры в белоснежных мундирах на шканцах поневоле поддержали дружное «Ура!» матросов, выстроившихся на реях.

Еще не рассеялся дым салюта, а царская яхта, выбирая якорь, медленно разворачивалась по ветру, нацеливаясь бушпритом на Петергоф.

Солнце перевалило зенит, Головнин приказал распустить команду и, довольный визитом царя, сказал Рикорду:

— Как я понял, государь весьма благоволил к нам и остался доволен, по крайней мере, неудовольствий не проявил. Распорядись-ка, Петр Иванович, всей команде выдать по лишней чарке к обеду за мой счет.

Перегнувшись через фальшборт, он придирчиво смотрел, плотно ли задраивают матросы орудийные порты. «А пожалуй, порты низковато расположены, — подумал он, — следует заделать их наглухо и законопатить, а то в большую качку вода зальет — жилой дек».

На палубе засвистела дудка, квартирмейстер отпирал кладовую, возле которой уже толпились матросы с кружками, провиантский содержатель Елизар Нечапинский открыл ендову с водкой…

Еще неделю переправляли на «Диану» провиант, грузы для Русской Америки, якоря, парусину, канаты, порох, оружие и многое другое. Потом командир Кронштадтского порта, как положено перед дальним плаванием, делал смотр и дал свое «добро». Получив наконец повеление министра, экипаж шлюпа томился неделю в ожидании попутного ветра…

Во второй половине дня 25 июля раздалась долгожданная команда: «Всех наверх! По местам стоять! С якоря сниматься! Паруса ставить!» Молча, без суеты, в считанные минуты каждый был на своем месте, давно определенном ему командиром, и принялся за работу.

В считанные минуты «Диана» снялась с якоря, свежий, порывистый норд-ост расправил новенькие паруса, и шлюп, отсалютовав крепости, устремился на запад.

Сноровисто работали матросы, рулевые, исполняя команды вахтенного офицера, впервые ощутили через штурвал упругую силу давления массы воды, отбрасываемой за корму трехсоттонным корпусом шлюпа. Командир то и дело поглядывал на паруса, переводил свой взгляд на пенящиеся волны за бортом, зорко следил за креном, стараясь выявить норов и привычки своего судна.

А за кормой высвечиваемые лучами заходящего солнца постепенно скрывались в вечерней дымке очертания кронштадтских фортов, последняя частица родной стороны. «Оставляя свое отечество, — вспоминал эти минуты много лет спустя командир „Дианы“, — не знали мы и даже не воображали, что в отсутствие наше столь нечаянно могли случиться такие важные перемены в политических делах Европы, которые впоследствии переменили и едва было совсем не уничтожили начальную цель экспедиции. Путешествие сие было не обыкновенное в истории российского мореплавания, как по предмету своему, так и по чрезвычайно дальнему плаванию. Оно было первое в императорском флоте, и если смею сказать, то, по моему мнению, и первое с самого начала русского мореплавания. Правда, что два судна Американской компании совершили благополучно путешествие кругом света прежде „Дианы“, — управлялись они офицерами и нижними чинами императорской морской службы, — но сии суда были куплены в Англии, в построении же „Дианы“ рука иностранца не участвовала, а потому, говоря прямо, „Диана“ есть первое настоящее русское судно, совершившее такое многотрудное и дальнее плавание».

Экипаж корабля — семья моряков. Разные по возрасту, положению в обществе, достатку, взглядам на жизнь, страстям и привычкам люди. Собранные воедино, они одухотворяют, казалось бы, бездушное творение рук человеческих, морское судно.

Любое парусное судно в своей непродолжительной жизни подвластно только двум динамичным силам природы — воде и ветру. Но именно на паруснике люди, управляющие им, уподобляют его живому организму.

Парусные суда служат разным целям — военным, торговым, разбойным, познавательным. Поэтому и экипажи этих судов различны по своему облику и нравам.

Шесть десятков моряков «Дианы» с первых мгновений, когда шлюп осенился парусами, слитно и четко, незримо направляемые волей командира, вступили на стезю долгую и нелегкую, на вахту тружеников моря.

Свежий норд-ост сопровождал «Диану» вплоть до Борнхольма и «дул крепко при совершенно ясном небе». Напоследок, июльской ночью, Балтика разразилась невидимой для того времени года грозой. Началось с гигантских молний прямо по курсу на горизонте. Грохот грома оглушил людей, задрожал рангоут, темные тучи в несколько мгновений окутали небо, разразился ливень. Сквозь завесу дождя беспрерывно сверкали молнии и ударяли в воду неподалеку от шлюпа.

Удивился и сам командир: «Я редко видел такую грозу, даже в самом Средиземном море, где они довольно часто случаются».

На утро стихия унялась, распогодилось, задул попутный ветер. А на подходе к Копенгагену начались неприятности.

После бурной ночи Головнин прилег отдохнуть, но стоявший на вахте Мур через два часа потревожил сон командира.

— Господин капитан, в бухте Кеге на якорях английский линейный корабль и не один десяток транспортов.

Поднявшись на палубу, командир молча разглядывал английские корабли. «Войны, кажется, не было, по какому же случаю здесь британский флот?» Он перевел подзорную трубу на берег. В прибрежном рыбацком поселке было на вид все спокойно.

— Распорядитесь, Федор Федорович, поднять сигнал Для призыва лоцмана и дать выстрел из коронады.

Не успел рассеяться дым от выстрела, как от английского линкора отвалила шлюпка и направилась к «Диане». Поднявшийся на палубу лейтенант прояснил Дело:

— В Зунд пришел королевский флот, двадцать пять линкоров, фрегаты и прочая мелочь, — рассказал он Головнину, — на транспортах двадцать тысяч войск.

— По какому случаю? — недоуменно спросил Головнин.

Лейтенант замялся.

— Мне лишь известно, сэр, что датчане не в силах сопротивляться французам, и наша обязанность, чтобы французы не употребили в свою пользу датский флот.

Лейтенант, видимо, прибыл узнать цель прихода на рейд русского военного корабля.

Вскоре англичанин отправился обратно, лоцман не появлялся, шлюп подошел ближе к берегу, где несколько лодок снимали сигнальные буи.

— Посмотри, Петр Иванович, датчане неспроста баканы снимают, знать, приход британцев им не по нутру.

Разглядывая английские корабли, Головнин увидел, что на них тоже подняты сигналы с призывом лоцманов и флаги, почти такие же, как на «Диане». Он подозвал Мура.

— Поднять наш российский флаг первого адмирала. Спустите шлюпку, — капитан поманил мичмана Рудакова. — Илья Дмитрии, садитесь в шлюпку, поезжайте на берег за лоцманом. Поясните датчанам, что мы русские и наша задача идти в Копенгаген и далее.

Не успела шлюпка отойти от борта, как показалась лодка с лоцманом.

— Мы вас приняли за англичан, — лоцман крепко выругался.

Ветер стих, пришлось отстаиваться на якоре. Когда стемнело, на берегу раздался барабанный бой, все загрохотало, небо осветилось сполохами пушечных выстрелов копенгагенских батарей.

Лоцман на верхней палубе бранился, размахивая руками, ругал англичан:

— Они вздумали промерить глубины, чтобы высадить десант, но у них это дело не пройдет.

Утром Головнин отправил на шлюпке в Копенгаген Мура. Он знал английскую родословную мичмана по отцу и то, что он неплохо знал голландский.

— Разыщите нашего посла и вручите ему мое письмо. Получите от него ответ и, не мешкая, возвращайтесь.

Шлюпка ушла, а Головнин пояснил Рикорду:

— Незачем нам идти к Копенгагену, здесь, видимо, свара начинается, а у нас другие цели.

Мур не задержался, скоро вернулся и подтвердил опасения командира:

— Наш посол и все дипломаты покинули город. Комендант Белли, начальник обороны, просил передать, что город осажден англичанами и письмо переслать невозможно.

Выслушав Мура, командир решил разобраться во всем обстоятельно.

— Снимайся с якоря, Петр Иваныч, и отходи подалее от берега, а я разведаю, что и как, и скоро вернусь, — распорядился он Рикорду, — нам так или иначе запасаться мясом и зеленью надобно, а здесь только ядра да пули.

На пристани Головнина окружили вооруженные датчане. «Не знаю, почему им в голову вошло, что шлюп наш послан вперед от идущего к ним на помощь российского флота, со всех сторон меня спрашивали, то на французском, то на английском языке, а иногда и по-русски, сколько кораблей наших идет, кто ими командует, есть ли на них войска. Караульный офицер с нуждою мог ко мне приблизиться сквозь окружившую меня толпу. Нельзя было не приметить страха и огорчения, изображенного на их лицах, а особливо, когда они узнали прямую причину нашего прибытия». Русского капитана тепло приняли генерал Пейман и командор Белли, начальник обороны датчан.

— Англичане требуют от короля, чтобы мы отдали им весь наш флот. Боятся, французы им воспользуются. Больше того, они требуют и наш замок им передать, — возмущался генерал. — Они пришли на рейд крадучись, мы их снабжали провизией и водой безвозмездно, а теперь они объявили нам ультиматум.

К сказанному генералом несколько огорченных слов добавил командир Белли.

— Мы предполагали, что Россия придет нам на помощь, но, видно, у вашего царя своих забот немало.

— У правителей всегда забот полон рот, — Головнин несколько развеял грусть командора, — но я прошу вас переправить мои письма к нашему послу.

Командир дал слово при первой же оказии отправить Донесение русского капитана и дружески посоветовал:

— С часу на час англичане могут атаковать нас, потому вам безопаснее сняться с якоря и перейти в Эльсинор. Там вас снабдят и провизией.

Возвращаясь на шлюпке, Головнин поеживался. Зеркальная поверхность бухты не радовала моряка. «Видимо, остается только на верпах вытягиваться».

Едва ступив на палубу, командир озабоченно сказал встречавшему его Рикорду:

— Играй аврал, Петр Иваныч, сей же час снимаемся с якоря.

— Шлюпку на борт?

— Ни в коем разе, спускай еще шестивесельную, — командир кивнул на поникший вымпел, — ветра нет, будем перетягиваться на якорях, завозами.

Рикорд недоуменно спросил:

— К чему спешка? Быть может, ветерок потянет.

Не любил командир лишних вопросов, но тут пояснил:

— Датчане ждут скоро штурма, а нам сия перепалка ни к чему.

Нудная и изматывающая работа перемещать судно завозом якорей. Сначала малый якорь, верп, спускают на шлюпку, потом завозят в нужном направлении на всю длину якорного каната, бросают верп в воду и начинают шпилем выбирать якорный канат, подтягивая судно к верпу. В это время на шлюпку грузят другой якорь, опять завозят, бросают и вновь подтягивают к нему судно. И так вся операция повторяется, пока судно не достигнет намеченного пункта.

Спустя три часа «Диана» поравнялась с английской эскадрой. Командир насчитал больше двадцати линкоров и столько же фрегатов.

— Транспортов не менее двухсот, — доложил Рикорд и показал на вымпел. Он, едва шевеля косицами, начал расправляться.

— Подымай гребные суда, будем ставить паруса. Главное, что мы выбрались с директрисы [51] благополучно.

Лавируя, шлюп медленно двигался из бухты против сильного течения. Наступил вечер, и за кормой загромыхали бомбардирские суда, посылая смерть и разрушения в Копенгаген…

В Эльсиноре шлюп встретили радушно и военные, и купцы, но город пустовал, жители перебрались в пригород.

— Прежде здесь был постоялый двор балтийской торговли, — задумчиво проговорил Головнин, — а нынче улицы пусты, а нам бы побыстрее обзавестись провиантом и пора в Портсмут следовать.

«Деятельность — неразлучный товарищ коммерции, — проницательно заметил он, — повсюду в нем являлась; но ныне едва человека можно было встретить на улице; купеческие конторы и лавки заперты, лучшие из них вещи перевезены в замок, и все молодые граждане, способные к понесению оружия, расписаны по пушкам в крепости, где они должны были находиться почти безотлучно. Город был так пуст, и печаль, или, вернее, отчаяние жителей столь велико, что я не имел никакой надежды купить что-либо из нужных для шлюпа вещей». Но нашелся добрый помощник, морской офицер Туксон. Оказалось, что его сын служит в Кронштадтской эскадре. Он-то и поднял быстро на ноги всех своих знакомых купцов. На «Диану» потянулись юркие люди с зеленью, мясом, водкой, и все продавалось «не дороже обыкновенных цен в мирное время».

Матросы слонялись вокруг кипящих котлов, где варились щи, и весело приговаривали:

— Англичан-то местные жители потчуют пулями, а нас одаривают доброй провизией…

Северное море встретило мореходов непривычным для летнего времени сильным норд-вестом и штормами. Две недели дрейфовал шлюп к берегам Норвегии. Когда штормовой ветер затих, на смену ему пришла, как обычно, тягучая зыбь с запада.

Но штиль оказался кратковременным. Не прошло и суток, ветер зашел к югу, посыпал мелкий дождь, сильно похолодало, а ночью начался сильный шторм. На рассвете не покидавший шканцы капитан первым заметил вдали странное судно без мачт.

— Должно быть, купец стал на якорь, — высказался лоцман. Спустя полчаса Головнин засомневался и подозвал вахтенного Рудакова.

— Судно явно дрейфует и, видимо, бедствует, спускайтесь к нему, быть может, там люди погибают.

Рудаков вызвал наверх матросов, скомандовал рулевому и недовольно пробурчал:

— Всю ночь выбирались на ветер, едва на три мили поднялись, а теперь все насмарку.

— Человек цену не имеет, мичман, — жестко ответил командир, — каждый моряк по совести обязан помогать собрату.

К судну подошли на два-три кабельтова, приготовили к спуску шлюпку, но на верхней палубе судна никто не показывался.

— По-моему, судно покинуто командой, — опуская подзорную трубу, сказал Головнин стоящему рядом Рикорду. Тот, не отрываясь, продолжал всматриваться, отозвался:

— Ни одной души на верхней палубе.

— Распорядись, Петр Иваныч, быстренько выпалить из пушки, ежели кто живой там есть, очухается.

На верхней палубе засуетился унтер-офицер Федот Папырин и два канонира. Рявкнула пушка, потянулись томительные минуты. Но судно будто вымерло.

— Ну и слава Богу, — складки разгладились на лице командира. — Теперь совесть чиста, выбирайтесь на ветер, — распорядился он вахтенному мичману.

Паруснику в открытом море встречный ветер не доставляет особых забот. Это только отдаляет срок прибытия в конечный пункт. Как, к примеру, случилось с «Дианой». Больше месяца преодолевала она путь от Датских проливов до Портсмута. Каждый час в среднем шлюп продвигался менее чем на 1 милю. Но штормовое море сыграло на руку командиру. За минувший месяц он выявил для себя, что судно «ни в корпусе, ни в вооружении никакого значащего повреждения не претерпело». А главное, «Диана» явила «два отменно хороших свойства, почти необходимых для всякого судна, предназначенного к плаванию в обширных морях, подверженных всегдашнему большому волнению и частым штормам: во-первых, она была весьма покойна на валах, и качка ни с носу на корму, ни с боку на бок не могла причинить большого вреда снастям.

Второе ее доброе качество состояло в легкости, с какой она поднималась на валах; ни один вал, как бы он велик ни был, в нее не ударил, и воды никогда много не поддавало, лишь одни только небольшие всплески и брызги мочили палубу».

К Портсмутскому рейду «Диана» приблизилась лунной ночью при сильном встречном норд-осте, к тому же начался отлив. Пришлось ждать рассвета, лоцман не рискнул входить в темноте.

Вахтенный Федор Мур, обычно невозмутимый, переходил с борта на борт, всматривался в берега, видимо, тревожили душу всполохи воспоминаний о прародителях. Но он же первый заметил на рейде российский корабль.

— Справа на рейде фрегат под российским флагом!

Отдав якорь, «Диана» салютовала пушками флоту союзной Великобритании. Переодеваясь в мундир, Головнин приказал спустить шлюпку. Этикет предусматривал нанести визит командиру порта и местному начальству. За корабль командир был спокоен. Рикорд придирчиво проверял надежность отданного якоря, без суеты, но властно распоряжался мичманам и унтер-офицерам по уборке парусов, приведению в порядок такелажа.

— Англичане небось все глаза на нас пялят, как, мол, русские увальни с парусами управляются, — посмеивался Рикорд, расхаживая на шканцах и то и дело бросая короткие реплики матросам. — Подвязывайте, братцы, все без соплей, реи равняйте по линеечке, канаты в бухточки свивайте.

Головнин, выйдя на палубу, ухмыльнулся, придраться было не к чему.

— Я нынче отправлюсь на фрегат, сие «Спешный», который раньше нас ушел из Кронштадта с «Вильгельминой», но где его спутник, непонятно.

Командир 44-пушечного фрегата «Спешный» капитанлейтенант Ховрин встретил Головнина на шканцах. Он внимательно следил за мастерской постановкой «Дианы» на якорь и похвалил Головнина:

— Твой экипаж лучше моих стервецов срабатывает. — И тут же пригласил Головнина на чашку чая в каюту. Они были коротко знакомы по Кронштадту и прежней службе.

Головнин знал, что «Спешный» отправлен с необычным грузом на эскадру вице-адмирала Сенявина в Средиземное море. Фрегат вез годовое жалование морякам, более двух миллионов золотом и серебром. Сопровождал туда же транспорт «Вильгельмину» с имуществом. На вопрос Головнина командир удрученно махнул рукой.

— Ты же знаешь Чичагова, он шаркает перед государем, а тот приказал доставить в Англию князя Долгорукого со своей половиной и детьми. В Немецком море шторм нас прихватил, — Головнин понимающе слушал. Видимо, это был тот самый затяжной шторм. — «Вильгельмина»-то похуже твоей «Дианы», — продолжал Ховрин, — начала отставать, я же не мог ее бросить, а князюшка взбеленился, требовал идти немедля сюда, княгиня его укачалась. Я приказал Пельгарду переждать шторм в Норвегии и догнать меня в Портсмуте. Да вот уж неделя минула, а их нет. Случаем не встречал?

Головнин сочуственно развел руками.

— Не видал и не слыхал, Николай Григорьевич. А тебе, брат, не позавидуешь, пожалуй, на пороховой бочке спать покойней, чем на твоем багаже. На берегу-то что слышно?

— На берег я сам ни разу не сходил. Послал депешу нашему посланнику в Лондон. Мичманцы мои калякают, покуда на берегу затишок, но англичане зашевелились. В Арсенал и в доки наших не допускают…

Первый визит на берегу, как положено, Головнин нанес главному командиру порта адмиралу Монтегю. Внешне англичане, узнав о цели вояжа, приняли командира шлюпа весьма любезно.

Возвращаясь на шлюп, Головнин купил несколько свежих газет. Бегло пробежал по заголовкам, после ужина задержал в кают-компании офицеров и гардемаринов.

— Нам следует извлечь все выгоды из стоянки в Портсмуте. Завтра же приступать каждому по своей части к ремонту и поправке заведывания. Ты, Андрей Степанович, — командир обратился к штурману, — к утру готовь все три хронометра. Я завтра еду в Лондон, забот немало. Выверить хронометры, весь инструментарий штурманский приобрести, закупить теплую одежду для матросов, провизию, вино, водку и ром, свинец для Охотска. Думаю изготовить две шлюпки легкие, наши-то прочны, дубовые, но тяжелы.

Отпустив всех, Головнин задержал Рикорда, протянул ему газеты.

— Неладное затевается, Петр Иваныч, газеты шумят, что Англии с Россией не по пути, государь, мол наш якшается в союзе с Наполеоном.

— В таком случае нам не след здесь задерживаться, — сразу же высказался Рикорд.

— О том я всю ночь размышлял, более того, задумку имею, через министра нашего в Лондоне испросить у правителей Англии грамоту охранную.

— Какой смысл?

— А такой, что воюющие державы неприятельским судам, подобным «Диане», плывущим для открытий, паспорт дают. По оному виду мы можем свободно входить в порты, принадлежащие англичанам, ежели между нашими державами война откроется.

— Ты-то откуда про сию бумагу прознал? Головнин ухмыльнулся.

— Голь, брат, на выдумки хитра. Нам свою цель достигнуть надобно. Поскольку вверило мне начальство шлюп, обязан все предпринять для предохранения от опасности…

В кают-компании неслышно появился Иван и поставил перед собеседниками стаканы с горячим чаем.

— Рому добавил? — буркнул Головнин.

— Точно так, ваше благородие. — Григорьев направился к выходу.

— Погоди, — остановил его Головнин. — Сей же час, не мешкая, перетряхни весь гардероб, отбери белья две пары, плащ мой, мундир. Почисти штиблеты. Прибери себе амуницию форменную, завтра после обеда отъзжаем с тобой в Лондон, недели на две, не менее.

Когда дверь затворилась за вестовым, Головнин вспомнил:

— Ежели Мур запросится на берег, отпусти его, пускай своих родичей проведает. Кто другой из офицеров и гардемаринов — по своему усмотрению. Только строго предупреди — по кабакам не шастать. Здесь не Кронштадт. Оберут до нитки, а то и ножом пырнут…

В Лондоне, в русском посольстве, за год отсутствия Головнина произошли перемены. Прежний посол, граф Воронцов, не согласный с политикой Александра I, подал в отставку. Недавно на его место назначили тайного советника Дмитрия Алопеуса. К нему-то обратился Головнин в первую очередь.

— Ваше превосходительство, честь имею, флота его величества государя императора, лейтенант Головнин, командир шлюпа «Диана», в Портсмуте пребывающего, — официально представился Головнин.

— Слушаю вас, чем могу служить? — несколько суховато спросил советник.

Головнин протянул ему папку с документами.

— Прошу ваше превосходительство переправить мои рапорты в Государственную Адмиралтейств-коллегию и их высокопревосходительству, господину Морскому министру, с докладами о благополучном прибытии.

Алопеус бегло пролистал документы.

— Видимо, у вас есть просьбы?

— Точно так. Для дальнейшего плавания господином Морским министром заказаны прежде в Лондоне разный мореходный инструмент, а также имущество.

— Да, мне это известно, я получил соответствующее уведомление. По всему кругу ваших забот у нас ведает консул Самуэль Грейг. К нему я дам вам записку, он исправно все определит. Правда, нынче он занемог, но все равно, у него есть помощники.

— Дозвольте еще, ваше высокопревосходительство, в части безопасности нашего вояжа. Как я усматриваю из газет, не все ладно между нашими дворами.

— Похвально ваше отличное знание языка, действительно, это так.

Головнин подробно изложил послу свою задумку. Тот выслушал, не перебивая.

— Пожалуй, ваш замысел удачен, — согласился Алопеус. — Оставьте у секретаря все ваши доводы, и я займусь этим безотлагательно…

В тот же день Головнин побывал у консула Грейга. Оказалось, что он в курсе всех мероприятий, связанных с плаванием «Дианы», но «и был отчаянно болен». Головнин встревожился, а консул его успокоил:

— От моей болезни никакой остановки в деле не произойдет, потому что попечение о них взял на себя мой брат, он в этих делах поболее меня сведущ.

— А как быть с инструментами?

— По предписанию министра Чичагова инструменты для вас готовы, платье для людей заказано. Единственно, что не сделано, так это про свинец я не ведаю. А водку, ром и вино брат мой будет просить в Коммерческом департаменте.

«Будучи обнадежен таким образом г-ном консулом», Головнин занялся своими делами — покупкой карт, книг, выверкой мореходных инструментов.

Спустя неделю консул внезапно скончался, и навалились новые заботы, как быть? Посол не имел никаких связей по линии снабжения, беспокоить в такие дни брата Грейга командир «Дианы» не решился, а время уходило. Попытался кое-что сделать самостоятельно, но где там.

Еще пятнадцать лет назад Юрий Лисянский, впервые вступив на Британские острова, едко заметил: «Народ, с которым мы теперь имеем дело, весьма просвещен в денежных обстоятельствах и к карманному величию имеет бесспорную почтительность. Коротко сказать — всякий шаг наш здесь стоит не менее шиллинга. Съехавши в Гулль, взяли с нас по гинее за несколько рубах и мундир, которые были в чемодане у каждого, взяли за то, что мы — русские, за то, для чего едем в Лондон, и, по крайней мере, по гинее за то, отчего мы не говорим по-английски. На дороге же в Лондон всяк, кому токмо было время, драл с нас бессовестно…»

Вскоре и Головнину пришлось испытать на себе вероломство английских чиновников. Началось с того, что Грейг сам напомнил о себе и сообщил, что все припасы для шлюпа отправлены, за исключением водки, рома и вина.

Известно, что спиртное матросы на корабле потребляют не для веселого настроения, а как средство профилактики от простуды. В теплых широтах и летом такие напитки выдаются в половинной дозе, а крепкие и вовсе не отпускаются. Не секрет, что продажа алкоголя дело прибыльное. Когда за него были уплачены деньги и большая часть погружена, таможенники внезапно затребовали купеческую пошлину.

— Что они, рехнулись? — возмутился командир. — Наше судно под военным флагом, не для торга берем спиртное.

Грейг смущенно мялся, разводил руками, а Головнин ответил прямо.

— Взятку, видимо, позабыли им дать? Так пускай сами теперь выгружают, а я откажусь и вовсе, по пути на Мадере закупим ром.

Рикорд давно доложил о готовности шлюпа к вояжу, а командир метался то в Портсмут, то в Лондон, беспокоился о грядущем.

Посол Алопеус наконец-то уговорил статс-секретаря Канинга доложить королю, и шлюп получил охранную грамоту от Адмиралтейства.

— Воля короля для лордов Адмиралтейства — закон, котя они нехотя сие произвели, — сообщил посол Головнину, — мне стоило немало хлопот употребить, дабы увещевать статс-секретаря. Но документ, слава Богу, для вас благоприятный составлен.

Алопеус вынул из папки бумагу и, пробежав ее глазами, продолжал:

— Извольте, предписано всем начальникам морских сил и портов Великобритании, — «до коих означенный шлюп будет иметь дело, оказывать ему всякое со стороны их зависящее пособие и не препятствовать в его плавании, о чем г-н Канинг, извещая вас, уведомляет, что на сие воля Его в-ва короля последовала. Вследствие чего мы вам повелеваем и предписываем: в случае встречи с вышеупомянутым российским шлюпом не чинить ему в плавании ни малейшего препятствия и оказывать всякое возможное пособие, дружество и гостеприимство».

На «Диане» командир сразу же пригласил в каюту Рикорда и протянул ему предписание Адмиралтейства:

— Читай, Петр Иваныч, нынче можем без опаски отправляться, британцы нам не помеха.

Пока Рикорд читал бумагу, Головнин разложил на столе карты, вызвал штурмана:

— Тащи, Андрей Степанович, весь инструментарий, определим наши генеральные курсы от Европы до Америки.

Без особых хлопот плавают мореходы проторенными путями в знакомых морях, Балтийском, Северном, Средиземном.

Острый штурманский глаз с лету схватывает знакомые ориентиры на берегу, приметные складки местности на островах, выставленные буи и вехи на воде. Правда, когда штормит и берега закрыты завесой дождя или тумана, приходится пережидать под берегом на якоре. Но опытные лоцманы, например, в Северном море приноровились определять место судна по грунту на дне. У берегов Норвегии — одно, около Ютландии — другое, вблизи Голландии — третье. Даже посредине Северного моря на Доггер-банке цвет песочного грунта говорит рыбакам, где они находятся. Потому-то иногда на малых каботажных судах, которые плавают вдоль берегов, моряки и рыбаки обходятся без карт. Иное дело в океане. Мореплаватель, впервые пересекающий его акваторию, исходя из назначенного пункта, учитывая вероятные погодные условия, заранее определяет генеральные курсы плавания, или, как принято говорить у штурманов, делает предварительную прокладку на карте.

Для Головнина сейчас не существовало проблем. Еще зимой, в Кронштадте, он перелопатил записки Гидрографического департамента, скрупулезно изучал карты, не раз перечитывал описания Лаперуза, Кука, Ванкувера, не раз выспрашивал Крузенштерна и Лисянского.

Разложив на карте транспортир, линейку, командир взял циркуль-измеритель и бросил Хлебникову:

— Записывай. Первый генеральный курс — траверз мыса Лизард, траверз Мадеры, зюйд-вест, тень вест тысяча сто миль. Второе, зюйд-вест, тень зюйд на Канарские острова триста миль…

Штурман едва успевал за командиром. Видимо, эти маршруты не раз прикидывал он на карте, помнил поворотные пункты, новые курсы мимо островов Зеленого мыса, мыса Фрио, островов Святой Екатерины…

В последних числах октября наконец-то английская таможня сняла все препоны, и на «Диану» погрузили все до одной бочки. Но, видимо, немало крови попортили мздоимцы командиру «Дианы», и в сердцах он вылил свое возмущение в гневных строках: «… все купцы, как подданные британской короне, так и иностранные, знают, что подлее, бесчестней, наглее, корыстолюбивее и бесчеловечнее английских таможенных служителей нет классу людей в целом свете; и потому не хотел сделать им обыкновенных подарков или лучше сказать, дать взятков, к коим они привыкли, и ожидают от всякого в них нужду имеющего человека, как бы своего должного. Честь и совесть — слова им неизвестные…»

Прежде чем покинуть Портсмут, Головнин попрощался с Ховриным. Только что в порт пришла потрепанная штормами «Вильгельмина». Транспорт надо было чинить, а отношения между Англией и Россией обострились до предела.

— Мой тебе совет, Николай Григорьевич, — сочувственно сказал Головнин, — подай рапорт Алопиусу и отправляйся к Сенявину. Лучше одним транспортом с амуницией пожертвовать, чем казною.

— У меня инструкция Чичагова, — хмурился Ховрин, — следовать с транспортом безотлучно. Так и так суда не миновать.

— Тебе видней, дай-то Бог, чтобы все обошлось.

— Попутного ветра тебе, Василь Михалыч, семь футов под килем…

На рассвете 3 ноября вахтенный мичман Илья Рудаков разбудил задремавшего штурмана.

— Андрей Степаныч, справа мыс Лизард открылся.

На верхней палубе затопали сапогами матросы, менялись вахтенные на шкотах и брасах, рулевые, штурманский помощник спешил на корму определять скорость по ручному лагу [52]. Сменившиеся с вахты матросы, поеживаясь от мороси, не уходили вниз. Потянулся дымок из камбузной трубы, на плите варилась каша, гремели чайники. Постепенно на верхний палубе собралась вся команда. И все как один расположились на правом борту, держась за ванты, боканцы [53], закрепленные на них шлюпки. Так получилось, что «Диана» слегка накренилась в сторону наветренного борта и немного прибавила ходу.

Рикорд, подставив лицо холодным порывам ветра, запахнул плащ, не поворачиваясь, сказал стоявшему рядом Головнину:

— Никак Европа-матушка последнее прости-прощай нам посылает.

Головнин молча, едва заметно покачал головой в знак согласия. Обнявшись, молча стояли матросы. Что-то ждет их впереди, какое испытание приготовил океан, и вообще — суждено ли им вновь вернуться домой…

Пожалуй, подобные настроения искренне запечатлел их командир, вглядываясь в исчезающий за кормой мыс Лизард. Это «была последняя европейская земля, нами виденная, мы оставляли оную с такими же чувствами, как бы покидали собственное наше отечество: нельзя было не приметить изображения печали или некоторого рода уныния и задумчивости на лицах тех, которые пристально смотрели на отдаляющийся от нас и скрывающийся за горизонтом берег. Что принадлежит собственно до меня, то из четырех случаев моего отправления из Европы в дальние моря, я никогда не оставлял ее берегов с таким чувством горести и душевного прискорбия, как в сей раз. Даже когда я отправлялся в Западную Индию, в известный пагубный, смертоносный климат, и тогда никакие мысли, никакая опасность и никакой страх меня нимало не беспокоили: может быть, внутренние, нам не постижимые тайные предчувствия были причиной такой унылости в духе. А может статься, продолжительное время, потребное на приведение к концу нашей экспедиции, в течение коего мы должны были находиться вне Европы и в отсутствии от родственников и друзей, и в исполнении которой необходимо должны неоднократно встречать опасности и быть близко гибели, рождали отдаленным, неприметным образом такие мысли, кои наводили огорчение при взоре на оставляемый берег, воображая, что он последний из европейских земель, который мы видим и покидаем!»

Но океан отпустил морякам самую малость времени на лирическое настроение и уже к вечеру проявил свой нрав. Восточный ветер усилился до ураганной силы, небо заволокло тучами, хлынул дождь. Вроде бы попутный ветер, фордевинд, а весьма коварен и опасен для парусников. Гигантские волны, подбивая судно с кормы, накрывают его целиком, прокатываясь страшным смерчем по верхней палубе, сметая все на своем пути, часто круша и ломая мачты, рвет беспощадно паруса, ударяя в руль, сбивает с курса. Поэтому при фордевинде, или, как его зовут моряки «фордаке», корабли обычно подбирают паруса, ложатся в дрейф и пережидают, пока ветер изменится или стихнет. Особенно опасен фордевинд для судов в полном грузу, как «Диана». Но, уменьшив парусность, Головнин подметил, что шлюп довольно сносно ведет себя на попутной волне. Чтобы не терять драгоценное время, командир решил не останавливать движение и сам правил вахту.

Все бы ничего, шлюп с подобранными парусами устоялся на курсе, лишь отдельные волны, достигая палубы, испытывали на прочность такелаж, но здесь и случилась беда. На левом борту на боканцах висела самая лучшая пятивесельная шлюпка, купленная в Портсмуте. По чьему-то недосмотру еще в порту носовой гак, то есть крюк, подъемных талей не закрепили, как положено на шлюпке. Опытный моряк Хлебников даже при лунном свете заметил эту небрежность.

— Василий Михалыч, — крикнул он сквозь штормовой ветер на ухо командиру, — шлюпку-то слева сорвать может!

В этот момент на «Диану» обрушился шквал, Головнин занялся командами на руль, парусами.

Тут с кормы покатился очередной вал, подбросил шлюпку, сорвал с носовых талей, а следующей волной и вовсе оторвал ее. Не успели опомниться, очередной вал едва не сорвал другую, шестивесельную шлюпку на корме, но эту успели притянуть и закрепить дополнительно.

Командир не скрывал своего огорчения за ужином в кают-компании, но не меньше возмущался лекарь Богдан Бранд.

— Надо же беде случиться, почти весь запас свежей капусты был в шлюпке и все пошло на корм рыбам.

Штормовая погода сопровождала «Диану» до острова Мадеры, где моряки впервые встретили большого кита.

Морское чудище, то и дело пуская фонтаны, сопровождало шлюп до заката солнца. От Мадеры путь лежал к Канарским островам, а оттуда к островам Зеленого мыса.

У Канарских островов, несмотря на качку, команда по очереди наблюдала в телескоп солнечное затмение…

В последних числах ноября пересекли тропик Рака и наконец-то задули с севера долгожданные попутные пассаты. Они сопровождали «Диану» до самого экватора. Острова Зеленого мыса показались после полудня 1 декабря. Первым заметил их штурман и не стал тревожить отдыхавшего командира. В окуляр подзорной трубы слева по корме на горизонте в лазурном небе засверкала на солнце маленькая блестящая точка…

— Сие не иначе остров Антония Святого, — передавая подзорную трубу вахтенному Муру, штурман поспешил взять пеленг.

— Так и есть, — радостно воскликнул Хлебников, — судя по карте, до сей вершины миль шесть десятков.

На палубе появился в рубашке с расстегнутым воротом командир.

— Что за шум? — шутливо спросил он, хотя уже с утра сам высматривал приметный по описаниям пик.

— Все по порядку, Василь Михалыч, пеленг норд-ост, на полрумба к осту, как мы и рассчитывали.

Не отрываясь от подзорной трубы, Головнин ответил:

— Острова сии к Африке принадлежат, Андрей Степаныч, а нам в аккурат менять галс на мыс Фрио к Америке Южной. Выдай-ка нам курс по компасу на сей мыс.

Командир повернулся к Рикорду.

— А что, Петр Иваныч, рыбина наша, я чую, взваривается?

Рикорд и рядом стоявшие матросы засмеялись.

— Уха должна быть славной, господин капитан, сам пробовал. Такую бы рыбину изловить к экватору, на праздник Нептуна.

На восходе солнца матросы Михаил Шкаев и Тарас Васильев всю ночь торчали на корме с удилищем и были вознаграждены. Едва-едва справились они с громадной рыбиной более двух пудов весом, по прозванию «обжора». Хватило с избытком на всю команду и ухи, и жареного…

В первый день нового, 1808 года «Диана» прошла неподалеку от острова Тринидад, и штурман выдал новый курс к месту стоянки на острове Святой Екатерины. Два с лишним месяца покинул шлюп берега Европы. Шторма и шквалы, ураганный ветер и затяжная, двухнедельная «мертвая зыбь» испытывали на прочность шлюп, а его экипаж на стойкость.

Кто лучше командирского взора оценит начальный этап вояжа? «В переходе из Англии до острова Св. Екатерины у нас никогда не было больных более двух человек, да и те имели самые обыкновенные легкие припадки, не зависящие нимало от морских вояжей, ни от перемены климата, и которые более трех дней не продолжались. Шлюп не потерпел никаких повреждений в корпусе, а в вооружении только фор-стеньга дала трещину в несносные жары, когда солнце было близко зенита; действие его лучей могло бы большой вред причинить нашей палубе, наружной обшивке и баргоуту, которые все сосновые, если бы мы не покрывали их парусами и брезентом всегда, когда солнце сияло. Сия предосторожность сделала нам большую пользу».