/ / Language: Русский / Genre:prose_contemporary / Series: Нереальная проза

Ангелы Монмартра

Игорь Каплонский

Париж, Монмартр, 1914 год. Время нового искусства. Модильяни, Аполлинер, Пикассо молоды и гениальны. Счастье – в творчестве, жизнь и искусство неразделимы. Но на пороге война, грозящая разрушить идиллию безудержного творчества... Безвестный художник на сутки обретает абсолютную свободу вне добра и зла. Ему предстоит справиться с непосильной ношей – ответственностью за весь мир – и не потерять при этом своей индивидуальности. Что даст райский плод, сорванный на заре мира, и куда приведут грезы наяву? К Ангелам? Или к Демонам?

Литагент «Снежный Ком»9ebea33f-2a93-102a-9ac3-800cba805322 Игорь Каплонский. Ангелы Монмартра Снежный Ком М Москва 2011 978-5-904919-24-5

Игорь Каплонский

Ангелы Монмартра

(холст, масло)

Мы, как падшие ангелы ясного вечера, должны заклинать ночь. Художник обезумел, его затопила ночь искусства, потом – ночь смерти. Он шел, потому что «звуки небес» не забываются. Это он написал однажды голову неслыханной красоты; быть может, ту, которая не удалась в «Тайной вечере» Леонардо.

А. Блок. Памяти Врубеля

Кто сильно страдает, тому завидует дьявол и выдворяет его – на небо.

Ф. Ницше. Злая мудрость, 232

Часть I

Художник из XVIII округа

ПРОЛОГ

Париж. Суббота, 1 августа 1914 года, 1:20 пополуночи

По мосту Александра III со стороны Эспланады инвалидов шел человек.

Впрочем, странное перемещение высокой, нескладной фигуры с трудом можно было назвать обычной походкой. Подчиняясь лишь ему слышной музыке, человек вальсировал вдоль перил, от статуи к статуе, от фонаря к фонарю, удаляясь и возвращаясь. Воздух был неподвижен, и казалось, ночной путник танцует в пустоте.

«Ветер появляется только с рассветом», – беззвучно напевал великан.

Внезапно остановив кружение, человек извлек из рукава носовой платок и аккуратно расстелил на перилах. Затем распахнул пиджак и вынул из бокового кармана серебряный портсигар, а из-за брючного ремня – тяжелый кремневый пистолет. Оба предмета были бережно уложены на платок, в уголке которого блеснула искорками серебра изрядно потертая вышивка: «А. De…»

* * *

За спиной человека раздался чеканный голос:

– …Мсье, извольте отойти от перил и поднять руки. Вы задержаны уголовной полицией. Сержант Верро.

* * *

Мсье Верро поступил на службу недавно. В нем не было нарочитой твердокаменности, присущей старшим чинам. Служебное рвение сержант начал проявлять уже по пути в участок.

– Ваше имя, мсье? – Дрожащими от нетерпения руками он вытаскивал из военного планшета лист бумаги.

– Анжелюс Дежан. Чем обязан? – Согнувшись пополам в тесном салоне авто, задержанный болезненно реагировал на дорожную тряску.

– Я составляю протокол, – уведомил сержант и потрогал пальцем грифель карандаша. – Род занятий?

Задержанному было всё равно. Наглухо зашторенные окна автомобиля – единственное, о чем он сейчас жалел.

– Художник.

* * *

К зданию судебной полиции на набережной Орфевр доехали быстро. Один из полицейских распахнул дверцу со стороны Дежана и выдвинул металлическую подножку. Затем художнику вежливо предложили подойти к парадному и распахнули перед ним дверь. Анжелюс услышал за спиной сердитый выкрик и шумную возню. Он обернулся и увидел, как несколько решительно настроенных личностей в картузах и рабочих спецовках стремятся прорваться к нему сквозь заслон полицейских. Замешкавшегося художника уже весьма настойчиво подтолкнули вперед.

Он оказался в тускло освещенном фойе со старинным паркетом и стенами, обитыми лакированным деревом. Несмотря на позднее время, здесь толпились люди. Против ожидания конвой без проволочек повел художника на второй этаж.

Фамилию инспектора на медной дверной табличке Дежан прочесть не успел.

* * *

– …Ваше имя, мсье?

– Анжелюс Дежан… Державин Андрей Всеволодович. Я уже давал показания… участвовал в составлении протокола… В общем, ваш сержант…

– Место рождения?

– Подданный Российской Империи. Родился в Харьковской губернии; после смерти отца переехал в Санкт-Петербург, затем – Париж…

– Возраст?

– Тридцать пять.

– Род занятий?

– Свободный художник.

Инспектор, мужчина седой, но не старый, с красными прожилками в сонных глазах, был настроен благожелательно.

– И наверняка проживаете в восемнадцатом округе.

– Холм, улица Лепик… Посмотрите документы, – Дежан кивнул в сторону сержанта Верро. Ответный кивок тот адресовал уже инспектору.

– Выходит, бездельничаете? – добродушно дернул усом инспектор.

– Не понимаю.

– У вас нет определенной работы?

– Нет. Пока у меня достаточно средств, чтобы… бездельничать.

– И уж конечно, знакомы с комиссаром Замароном.

– Комиссар Монпарно? Я дважды с ним встречался. Он приобретал мои холсты. Думаю, в случае необходимости, мсье Замарон мог бы за меня поручиться.

Инспектор кивнул и сделал пометку в тетради.

– Женаты?

– Нет. Откройте же, наконец, документы.

– Не кипятитесь, мсье, – инспектор улыбался. Это было неприятно. Дежан почувствовал, что инспектор умеет выводить из себя допрашиваемых. И именно поэтому решил расслабиться и улыбнулся в ответ.

– У меня был трудный день, мне плохо. Поэтому предлагаю вам не тратить времени попусту. Начнем с причин моего задержания.

– Сегодня жарко, к тому же меня раздражает ваш перегар, грязный костюм, в котором вы черт знает где валялись и разорванные… в самом неподходящем месте брюки. Поверьте, я умею доставлять неприятности. В некотором смысле, это моя специальность. Я имею право вам грубить, вы мне – нет. Ведь именно вас, а не меня задержали ночью с пистолетом.

– Тем не менее настаиваю на ответе, – улыбка Дежана стала хищной, как у эквилибриста Кюбо на июльской афише.

Инспектор медленно расправил плечи и встал со стула.

– Сержант, у меня дружеская просьба. Приготовьте-ка чаю, – и, подумав, добавил: – Две чашки, если не затруднит.

Тот разочарованно засопел и вышел. Когда дверь затворилась, инспектор продолжил:

– Извольте. Вчера около девяти часов вечера в кафе «Круассан» был застрелен лидер социалистической партии Франции Жан Жорес.

«Круассан», вспомнил Анж. Именно это слово выкрикивала толпа возле Люксембургского сада. Господи, как же давно это было…

– Выражаю соболезнование семье погибшего. Если родственникам от этого станет легче.

– Я продолжу, мсье Дежан. Все гражданские лица, которых вы успели заметить на первом этаже, были задержаны после убийства. Они, как и вы, имели при себе пистолеты и револьверы.

– Браво, мсье комиссар! – Дежан вяло хлопнул в ладоши. – Значит, в эту ночь вы принципиально не задерживали граждан с дубинками, ножами, удавками…

– Я сказал ясно: Жорес был застрелен из пистолета. Всё это время уголовники попросту не смели выйти на улицы: город находился под охраной добровольных отрядов, организованных профсоюзами парижских фабрик. Я считаю, что о моральной устойчивости любой нации говорит ужесточение методов охраны порядка накануне серьезных событий. У нас – абстрагируемся от политической ситуации – само население выказало активную гражданскую позицию. Всего несколько часов, и три-четыре тысячи рабочих патрулируют улицы.

– Не согласен. Вряд ли толпы гражданских лиц, которые в мирное время беспрепятственно хватают любого, кто им не по нраву, можно расценивать как гражданское мужество нации. Равно как и готовность к защите отечества. Повторяю: в мирное время это больше смахивает на истерию или попахивает государственным переворотом. Революцией ли, тиранией…

– Хоть несчастной Франции и не привыкать, Господь с вами, не накличьте беду! – Инспектор вытер ладонью слезящиеся глаза. – Ваша мысль отчасти верна. Вы должны быть благодарны, что вас задержали официальные представители власти. В противном случае, я не мог бы гарантировать вашу неприкосновенность.

– А не кажется ли вам, мсье комиссар, что если даже Сюртэ смиряется с незаконными военизированными отрядами, это свидетельствует о бессилии властей?

– Явление временное. Известно ли вам, что сегодня Германия перешла на военное положение и… как вы думаете, что проклятые нибелунги сделали сразу же после этого?

– Знаете, инспектор, меня это не очень…

– Не читаете газет? Напрасно! Тут же германский посол передал письмо, в котором в угрожающей форме был задан вопрос о намерениях Франции, если Россия вступит в войну. Будучи, на мой взгляд, человеком неглупым, вы можете понять, чем грозит подобное требование. Так что, повторяю, два дня – и страсти перейдут в иное русло. А сегодня… Уж лучше пусть рабочие охраняют порядок, чем нарушают.

– Простите, я не совсем уловил суть. Политика меня не интересует.

– Зато вы, молодой человек, ее интересуете. Вам когда-нибудь приходилось держать в руках настоящее оружие, а не антиквариат? Винтовку например?

– Упаси меня господь! К чему вы клоните?

– А к тому, что завтра начнется мобилизация! И никак не позже!

– Черт возьми, это действительно некстати.

– Единственным человеком, способным предотвратить большую европейскую войну, мог стать именно покойный Жорес. Если бы он призвал к долговременной стачке на военных заводах от Британии до Балкан… Пролетариат Германии пошел бы за ним едва ли не в первую очередь. Но Жорес мертв. Можно легко убить мир, только нельзя нанести смертельный удар войне. Она сильнее…

– О, инспектор, вы социалист?

– Нет. Я трезво мыслящий патриот. И не собираюсь бросать бомбы в представителей власти.

– А знаете, инспектор… – Дежан вопросительно взглянул на собеседника.

– Инспектор Белэн.

– Да… Знаете ли, я вас понимаю, хоть и не смыслю в психологии. Вы не в силах разобраться в ситуации; сейчас у вас нет возможности восстановить порядок на улицах Парижа. Поэтому приходится выдумывать аргументы и убеждать себя в правоте. Вы нуждаетесь хоть в ком-нибудь, кто подтвердил бы ваши умозаключения, – жена, коллега или испуганный уголовник.

– Замечание жесткое, но верное. Лучше побеседовать с пьяным художником.

– Тем не менее моя личная трагедия затмевает для меня все мировые потрясения, в равной степени и убийство упомянутого вами господина. Чтобы отвлечься, я с радостью вступил в дискуссию. Пусть даже тема не соответствует моему настроению.

Комиссар пожал плечами.

– Я тоже не очень-то смыслю в политике. Мое ремесло – ловить убийц. Уверяю, мне это хорошо удается. Наверное, следует занять вашу аполитичную позицию. Считайте мои размышления добродушным нытьем.

– Мсье комиссар, вы не против вернуться к моему делу? Итак, мне повезло, что я был задержан вашими людьми, а не обезумевшими люмпенами. Но обвинения я так и не услышал. Надеюсь, вы не склонны считать меня новым разбойником вроде Равашоля?

– Обвинения не будет. Жорес убит из револьвера, а не из кремневой развалины. Вы свободны. Только вашу музейную редкость я не верну. Согласитесь, всё же странно задержать человека с оружием ночью, у моста Александра III. Вы ведь не собирались заявиться в Дом инвалидов и стрелять по останкам гражданина Бонапарта?

– Стрелять в надгробья?! – Дежан заерзал на стуле. – Вот он, дух эпохи! Хотя, мне кажется, неспокойное время заставляет каждого нормального гражданина держать при себе оружие. Дорогой комиссар, будьте последовательны в своей любезности. Я не хочу быть задержанным вновь. Это раз. Во-вторых, прошу вас отдать распоряжение, чтобы меня доставили на то же место…

– Справедливо. Вы не похожи на человека, вступавшего в конфликт с законом.

– Это очевидно.

– Только… Вы не откажете мне в небольшой услуге? Строго между нами…

За дверью раздались нарочито громкие шаги и приглушенный кашель.

– Входите, сержант!

Мсье Верро протиснулся в кабинет с подносом, на котором стоял маленький чайник и два стакана.

– У меня свой чай, из травок, – доверительно произнес инспектор. – В нем немного тертой моркови. Говорят, ее сок некими маслами обволакивает гортань и противодействует простуде. Конечно, натуральный чай еще можно приобрести: пока лишь наши пожилые сограждане скупают всё, что видят. Соль, спички, мыло… Это ведь война. И я потихоньку начинаю экономить… Сержант, вы свободны.

Дежан решил напомнить:

– Вы меня заинтриговали. Чем художник может помочь комиссару полиции?

– Именно в силу своих профессиональных возможностей. Сейчас поищу в шкафу, извините… вот… да! Взгляните-ка на этот холст. Он был изъят у контрабандистов – его вывозили в Германию. Портрет знаменитого Франсуа Видока. Уверяют, что это одна из поздних работ Жана-Луи Давида. Вы можете подтвердить подлинность?

– Неожиданный поворот! Правда, я не эксперт. Позвольте… Без сомнения, полотно создавалось в то время. Выписано жестко, но тени мягковаты… На лицевой стороне подпись отсутствует. Вы снимали подрамник?

– Нет, поостерегся.

– Правильно. И не пытайтесь, предоставьте это специалистам. Работа интересная, но точно не Давид. Слишком велика разница в манере. Впрочем, если пожелаете, я могу порекомендовать некоторых профессиональных маршанов…

– Благодарю. Знаете, мсье Дежан, вы меня больше не раздражаете. Скорее, наоборот.

– Несмотря на неутешительный результат? Тогда я могу быть свободен?

– Извольте, авто у входа. Дайте обещание, что не сделаете глупость, из-за которой я буду испытывать угрызения совести.

– Если вы не ярый поклонник Давида, – печально улыбнулся Дежан, – советую вам снять со стены эту плохую копию «Смерти Марата», – у вас, полицейских, оригинальное чувство юмора, – и без колебаний заменить ее вашим Видоком.

* * *

Покинув автомобиль, художник еще некоторое время стоял в неподвижности и жадно глотал ночной воздух. Когда гул мотора затерялся вдалеке, Дежан окончательно решил, что у него нет причин отказываться от задуманного.

Нарастающий гул войны тревожит Европу. Кажется, позавчера германская артиллерия расстреливала какую-то славянскую столицу. И, если прав комиссар Белэн, завтра война коснется Франции. Только вряд ли страна нуждается в личном его, Анжа, эмигрантском патриотизме.

Спасаясь от обрывочных, а потому неприятных мыслей, он сел, прижался спиной к перилам и спрятал подбородок в изрядно потрепанный за минувшие сутки воротник сюртука.

Унять воспоминания не удалось. Ему привиделись людские тени, распластанные на декорации разноцветных вспышек, темная аллея, луна в буром облаке, выстрел, стон, жуткий смех…

Снова забыть? Поздно, слишком поздно…

Ах да. Хочу умереть. И именно здесь…

Предутренние клочья тумана колыхались над Сеной, равномерно с обоих берегов обволакивали мост, лениво клубились над перилами.

Неожиданно прорвавшийся сквозь густые облака лунный свет заставил художника вздрогнуть. Вокруг обнаружились слишком яркие для ночной поры цветовые пятна. Он рывком поднялся на ноги и застонал от головной боли. Глаза заволокла тяжелая муть. Что-то с грохотом вылетело из-под ботинка, и Анжелюс почувствовал себя так, словно находился внутри колокола деревенской церкви. Это загремела по мостовой случайно задетая пустая бутыль с остатками плетения из виноградной лозы. Покорно дождавшись пока грохот затихнет, Дежан вышел на середину моста, вздохнул и огляделся.

Вон там, справа, едва различим темный силуэт купола Пти Пале. Впереди, чуть ниже, нимфы-аллегории Невы, напротив – нимфы Сены. С четырех сторон моста на укрытых сумраком колоннах тускло поблескивают бронзой крылатые кони. И над перилами поднимаются камышом стебли газовых фонарей.

Ветер всколыхнул туман, статуи погрузились в бледную пелену. Анжелюс вздохнул, прикрыл веки. Боль и страх становились неестественными, как эхо. Сейчас следовало понять навязчивое желание смерти, которое не оставляет его уже несколько мучительных часов. Успеть бы… до дождя…

Он помнил, как выбрался из угара «Резвого Кролика», но позабыл, каким образом оказался на мосту. Раньше Анж серьезно опасался таких провалов в памяти, но сейчас ему было всё равно. Только пьяный мог пройти ночью половину Парижа без жестоких приключений. В такой час выбраться живым с Монмартра, чтобы втянуть легкими горькую тину Сены, – поступок мужественный и бессмысленный. Когда смертельно устал и мечтаешь о сне, словно обретаешь невидимость. Последние силы отключают сознание, заставляют обходить опасность. Это свойство становится сильнее отточенного годами чутья грабителя, подстерегающего жертву в темном переулке возле кафешантана. В таком состоянии можно бесшумно пройти мимо злодея на расстоянии вытянутой руки, и убийца не ощутит колебания воздуха за своей спиной, не сумеет уловить чужого запаха, который предупреждает о приближении неосторожного прохожего. Животный инстинкт самосохранения – лучший друг пьяных и самоубийц. Столкнувшись лицом к лицу с незнакомцем, на котором уже лежит печать близкой и неотвратимой гибели, убийца пасует и уступает дорогу. Смерть чувствует и уважает другую смерть, при встрече они благородно раскланиваются…

Перед тем был вечер, и воздух благоухал тропиками, после – густым испанским вином и еще чем-то очень крепким; затем фиалкой – этот запах веял всего мгновение из-под белой маски и смешивался с приятным запахом женских волос (испанка, вспомнил Дежан, моя испанка). Потом кисловатый дух стоящего перед ним мужчины, грубый голос, тошнотворное и вместе с тем неожиданно приятное предчувствие скандала. Позже была длинная аллея, тьма, внезапный блеск луны. Выстрел, пронзительный вопль и тусклые собачьи глаза… Круг воспоминаний замкнулся с поразительной ясностью, словно на запястье лязгнул зажим кандалов.

Человеческая кровь не пролилась. Пришло другое понимание – позор. И окрик сержанта Верро, отодвинувший на пару часов возможность избавиться от унижения. Набережная Орфевр, любезный комиссар Белэн. И снова мост.

Анжелюс любил эту часть Парижа. Раньше часто приезжал сюда на этюды. Здесь пышность и изысканность не кажутся нарочитыми. Здесь позолота удивительно сочетается с чистой синевой летнего неба. И по-настоящему захватывает дух, когда ловишь кончиком кисти желто-серо-алый, переливающийся, текучий блик бронзовой фигуры, который вдруг естественно и удачно ложится на холст. При ярком солнце с моста Александра III открываются потрясающие перспективы: справа – оба Дворца и кусочек площади Согласия; слева – громада собора Дома инвалидов. Одно из немногих мест в Париже, с которым у Дежана связаны только приятные воспоминания.

Здесь будет легко умирать.

* * *

Два часа потеряны, но что они значат для самоубийцы…

Сегодня он вспомнил свое настоящее имя – Андрей. Уже здесь, в Париже, поляк Дуниковский упорно называл его Анжеем. И здесь, на французской земле, в конце концов он получил имя Анжелюс, мягкое и безликое, в котором звучат ангельские лиры и кимвалы, полная противоположность его огромной фигуре и непредсказуемому характеру. Громкая фамилия «Державин» уже им самим была исправлена на тоскливо-протяжную – Дежан…

Раньше, в детстве, он жил в шумном, пыльном Харькове, городе заводов, мануфактур и шоколадной фабрики Жоржа Бормана. Позже провел около полугода в ледяном Петербурге, в контрасте мертвой вычурности зданий и нервно-живого характера горожан. Там тоже был Бормановский шоколад…

Сейчас Александров мост – дань ностальгии по детству.

И теряются в тумане линии домов по обе стороны Сены, словно длинные руки нащупывают в дымке близкий горизонт…

Тусклая заря – тень отступавшей ночи – неторопливо рассеивала туман. Над поверхностью Сены замерцало бесцветное утро, точный оттиск-офорт со вчерашнего. Прижавшись грудью к холодному камню перил, Дежан смотрел в воду. Он сумел разглядеть в тумане влекомый течением осенний листок, первый, увиденный им в этом году.

Вспышкой обожгло видение: его собственное безвольное тело падает на этот листок – вот он, рыжий, распятый на груди внезапным давлением воды… Оседают брызги, успокаиваются круги на поверхности. Серое утро сохранит тайну смерти. Ранний прохожий, окинув рассеянным взглядом водную гладь, не заметит утопленника. Лишь тот самый лист вынырнет из-под тяжелого тела, всплывет на поверхность и закачается среди мелких буро-зеленых волн.

Неожиданно для себя, последним усилием воли – тем самым, страшным, свойственным самоубийцам или отчаянным храбрецам, – Анж отбросил все мысли, кроме одной: назад пути нет.

Смерть позвала его, и зов услышан.

Интересно, испытывает ли тонущий боль?..

Дежан резко поднялся на носки и уперся ладонями в перила. Одно движение – и будет короткий полет, погружение, последняя отчаянная попытка всплыть; в легких забурлит горькая вода, и на сведенных предсмертной судорогой зубах в последний раз хрустнет речной песок.

Глаза застлала густая пелена, всё вокруг исчезло, словно голову Дежана обернули невесомым белым полотном.

Господи, как же близко…

* * *

…Нечто молниеносно возникло из тумана, решительным штрихом закрыло, перечеркнуло наискосок Сену, заставило художника отшатнуться назад. От неожиданности не сумев удержать равновесие, он оступился и неуклюже сел у перил…

* * *

Несколько долгих секунд длилось прозрение. И когда окружающее стало обретать четкость, Анжелюс поверил в призраков.

Напротив него в зыбком колыхании дымки проявился силуэт, отдаленно похожий очертаниями на человеческую фигуру, но несравненно более стройный, воздушный, осененный божественной завершенностью. Неземное существо замерло на перилах моста, слегка касаясь погасшего фонаря, – оно казалось менее реальным, но вместе с тем было живее и прекраснее окружавших его статуй.

Художник не решался поднять взгляд. Испуганная фантазия дополнила мельком замеченный образ. Вдруг показалось, что силуэт приобрел гигантские размеры, и теперь сверху взирает исполненный ярости ангел – не воздушный силуэт, но исполин. Тяжелые, будто мраморные плиты, крылья его замерли над головой, а в могучих руках полыхает широкий вавилонский меч.

Ангел не двигался.

* * *

Единственное, что смог заметить под этим углом зрения Анжелюс, – часть перил и…

Только Господь знает, чем можно спасти истинного художника: достаточно позволить несчастному увидеть совершенство.

Стопа ангела была маленькой, смуглой, с изящно выгнутым сводом. Натянутое звонкой струной ахиллово сухожилие в тени миниатюрного холмика щиколотки почти незаметно перетекало в маленькую крепкую пятку. Пальцы длинные, с чуть загнутыми вверх перламутровыми ноготками, казались созданными античным скульптором – точеные, без малейшего признака отеков, причиняемых тесной обувью. Положительно, такая ножка не могла принадлежать суровому ангелу-воителю.

Кем бы ни было это создание, оно только что спасло художнику жизнь.

– Мсье Дежан! – зазвенел сверху знакомый голос. – Стыдитесь. Быть может, я вам этого не прощу.

Анжелюс нашел в себе силы поднять глаза. Но и тогда поверил не сразу.

* * *

Орфелина – странное имя…

Он никогда не видел ее лица. И сейчас оно пряталось под призрачно-бледной венецианской маской «вольто». У девы уже не было кольца-серьги, розы в черных волосах и гротескно пышной юбки. На незнакомке белело трико, смахивающее на цирковую униформу акробата: эластичную ткань покрывали узоры в виде роз ветров и золотистых, хитро улыбающихся лун. На груди тускнело несколько большее размером полнощекое солнце, обрамленное волнистыми лезвиями лучей. Голову незнакомки венчал маленький, словно кукольный, белоснежный цилиндр. Он был игриво сдвинут набок и, видимо, приколот к волосам булавками. Голос как-то особенно органично подходил к этой тонкой фигуре, к задорно искрящимся зеленым фонарикам глаз. Взгляд ангела накрыл его сверху, словно пролился жгучим воском рождественской свечи, обволок, обездвижил, подавил инстинктивный порыв к сопротивлению.

Осознав свое унизительное положение, Анж отчаялся. И почти возненавидел деву за то, что она застала его… Ведь стоило броситься в воду всего на мгновение раньше! Но теперь обжигающее чувство позора окончательно раздавило художника, лишая мужества шагнуть через перила и утопиться на ее глазах.

– Мсье заставляет даму повторять дважды.

Ей нужен ответ, подумал Дежан.

– Прошу прощения, – почти прошептал он. – Я вовсе не хотел испугать вас.

– Я не боюсь мертвецов! – твердо ответила девушка.

Художник задохнулся от неожиданности: она издевается. На мгновение Анжелюс почувствовал слабость в теле, будто бы оно разом очистилось от всех чувств и переживаний. Потом опустошенную оболочку плоти захлестнула ледяная, болезненная ярость.

– Вы ведете себя так, словно я вам чем-то обязан. Могу разочаровать: ничего подобного не испытываю. К тому же, мадемуазель, не знаю, кто вы, и далек от мысли набиваться вам в друзья.

Неожиданно девушка оступилась на перилах, но ее тело с привычной ловкостью вернуло равновесие. Незнакомка обратила бледную маску к такой же побледневшей под утро луне и крест-накрест обхватила руками свои тонкие плечи. Глаза ее необычно блеснули – наверное, в них отразился первый солнечный луч.

– Очень жаль, Анжелюс, – голос девушки задрожал. – Ты не узнал меня.

– Вы – танцовщица из «Кролика», – холодно отметил он.

Неуловимым движением, без видимых усилий, она плавно соскользнула с перил и замерла перед художником. Вот так – только что была там, и вдруг уже придвинулась вплотную – глаза в глаза. От маски повеяло легким запахом фиалки. Веки девушки дрогнули; она зажмурилась и резко запрокинула голову. Анжелюс увидел, как из-под маски к вискам покатились слезы.

– Ты жесток, Анжелюс.

– А вы?!

– Ты не мертвец, – эхом отозвалась она. – Ты жив. И я рядом.

– Рядом? Зачем? – Вопрос показался крайне нелепым. Анж ощутил, как горячей волной накатывает неожиданное счастье…

Опомнись, одернул себя художник. Разве ты уверен, что пришел вчера в «Резвый Кролик» не ради надежды увидеть ее? А дуэль с Моди была из-за уязвленного самолюбия, не больше?!

Нет, нет!..

– Глупец! – прошептала она. – Неужели не помнишь?.. Едва повзрослев, сколько раз ты видел во сне тот единственный образ и просыпался разочарованный, что это не наяву? И боялся раскрыть глаза, чтобы из памяти не ускользнуло вдохновившее тебя лицо. Во сне ты помнил заветное имя, но утром стонал, вспоминая среди множества женских имен единственное, выброшенное изменчивой памятью. Так ли призрачны были руки, что касались твоего лица? Правда ли, что ты можешь отличить то прикосновение от других? Прошу, закрой глаза…

Дежан задохнулся от изумления.

– Кто тебе рассказал?! Я говорю во сне?

– Ты одинок, – печальный голос девушки успокаивал. – И порой действительно говоришь, но так тихо, что тебя никто не слышит. Твоя душа ревностно хранит тайну. Во сне художники думают, как смешать краплак с белилами и сколько добавить кадмия, чтобы передать на холсте правдивый оттенок кожи…

– Откуда ты знаешь? – повторил Дежан.

– Закрой глаза! – снова попросила она.

Внезапно ему стало страшно: а вдруг, когда веки разомкнутся, Орфелина исчезнет и он окажется у себя в мастерской – лишившийся друзей, всеми отвергнутый, презираемый? Сколько он позволит себе прожить на этом свете? Следует ли продлевать муку?!

– Ты боишься, Дежан, – поняла она и снова быстро заговорила, словно в страхе услышать отказ. – Но ведь это игра, всего лишь игра, как в детстве.

– Обещай мне: когда я открою глаза, ты… снимешь маску.

– Без колебаний! – словно в ответ собственным мыслям, кивнула она. – Я согласна.

Анжелюс послушно зажмурился – крепко, до алых молний в глазах.

…и нахлынуло…

Глава 1. Хмельные ядра той-той

В жаркий полдень 22 июля 1914 года Фредерик Жерар, более известный как папаша Фредэ, хозяин кабаре «Резвый Кролик», возвращался с рынка на улице Абесс. Тележка, которую тащила на Монмартрский Холм священная ослица Лулу, была заполнена капустными кочанами, связками лука, пучками петрушки и корзинами со свежей рыбой. Папаша Фредэ, с любопытством озираясь по сторонам, бодро вышагивал рядом.

Недавний дождик освежил мостовую, и теперь от нее поднимался тонкий аромат влажного камня – такой стойкий запах, который не в силах перебить даже разносящийся из окон густой дух вареного мяса, аниса и чеснока. Аромат небесной влаги всегда существует отдельно, не смешивается ни с чем и, главное, бывает только здесь, на полпути к вершине Монмартра. Папаша Фредэ полной грудью втягивал пряный воздух и счастливо улыбался в бороду.

Париж впадал в предвоенную дрожь, что, впрочем, не мешало его обитателям иногда быть веселыми без причины. Фредэ обладал чутьем опытного торговца, а потому был уверен, что паника начнется уже скоро. А в этот период короткого затишья он успеет без особой спешки приобрести всё необходимое. У торговых прилавков папаша без удивления замечал многочисленных стариков – тех, кто помнил не понаслышке версальские штыки в мае 1871-го и знал, что запасливость в тяжелые времена – единственный способ выжить. Пожалуй, если не считать бегства.

Молодежь, которой деды с большей охотой рассказывали о Крымской войне, нежели о Коммуне и сожженном, полувымершем от голода Париже, сейчас жила полнокровно и весело. Парни и девушки влюблялись, расставались, дебатировали в кабачках о политике и искусстве. Здесь неизменно ругали немцев, чьи воинственные настроения не были секретом и вс`е сильнее раздувались в склонной к преувеличениям прессе. Молодых вовсе не заботило выживание. Скорее наоборот, их фантазию тешил воображаемый грохот французских сапог в Сан-Суси и на Александер-плац.

Солнце, столь благосклонное к Иль-де-Франс, особенно любило Париж, а в Париже – Холм Монмартр, увенчанный короной недавно построенной и пока еще не освященной базилики Сакре-Кёр. Святое Сердце было белоснежным и четко отпечатывалось на фоне ярко-синего неба. Жителям Холма поначалу было сложно привыкнуть к новшеству: от столь контрастного и великолепного зрелища зачастую невыносимо слезились глаза. Террасу с лестницей у подножия храма окутывала зеленая поросль, которая отсюда растекалась водопадами по всему Холму. Из зелени выглядывали длинные черепичные крыши с россыпью печных труб. Солнечные лучи покрывали узорчатой тенью алые, желтые, синие ставни домов и нарядно раскрашенные стены, причем каждый этаж в одном и том же доме отличался собственным неповторимым оттенком.

Блики играли на почерневших от времени дощатых вывесках, многие из которых были сколочены еще задолго до того, как Генеральные штаты нарекли себя Национальным собранием. С тех пор вывески переменили множество владельцев. Некоторые деревянные ветераны хранили под слоем современной мазни остатки работ известных мастеров. Кое-где на их отшлифованных временем, обитых проржавевшим железом телах виднелись глубокие выбоины, рубцы и трещины – следы удалого веселья прусских гусар и диких казаков, именно здесь вступивших в Париж в восемьсот четырнадцатом.

Папаше Фредэ, как и большинству горожан, наслаждавшихся ясным небом июльского дня, не хотелось вспоминать о войне. Никто не видел особых причин сомневаться в талантах французских дипломатов, без сомнения умеющих выигрывать войны цивилизованно, кабинетно, в духе нового века. И потому хозяин «Кролика» старался не думать ни о чем серьезном. Он шел вразвалочку, поглаживал живот, затянутый в коричневую рабочую спецовку, жмурился на солнце и время от времени совал в пасть ослице тлеющую папиросу, что приводило в восторг следовавшую за тележкой ребятню.

Ослица стала всеобщей любимицей обитателей Холма три года назад. Этому послужила злая и в то же время остроумная шутка писателя Ролана Доржелеса над поэтом Аполлинером. Тогда Доржелес, ярый противник «модерн-мазни», ухитрился привязать к хвосту ослицы кисть, поставил холст с надлежащей стороны и, время от времени меняя краску, в конечном итоге получил шедевр, названный им «Закат солнца над Адриатикой». Аполлинер, всячески поддерживавший новые направления в искусстве, был в восторге от творения неизвестного автора. Секрет полотна был раскрыт, когда картина с успехом поучаствовала в выставке Салона Независимых и была продана за четыреста франков. В конце концов обман раскрылся, но шутка удалась на славу. Лулу получила титул «Священного Животного» и стала символом Монмартра. А Аполлинера долго трясло от ярости при упоминании о Доржелесе. Папаша Фредэ, чтобы не быть заподозренным в соучастии, – впрочем, его осведомленность в этом деле ни у кого не вызывала сомнений, – сообщил, что в этот день гостил с женой и дочерью у знакомых в Рамбуйе.

На пересечении улиц Лепик и Жирардон, откуда уже были хорошо видны устремленные к небу крылья мельницы Галетт, папашу Фредэ кто-то громко окликнул. Отгородившись от солнечных лучей козырьком-ладонью, он узнал барона Пижара.

– Флибустьера на рею, – пробормотал Фредэ и остановился.

– Семь футов, друг мой! – приветствовал его Пижар. Затем барон извлек из своего военного вещевого мешка морковку и затолкал ее в пасть Лулу. – Добрый день, моя гениальная. Убийственно жарко, не так ли?

Лулу оторопело фыркнула.

Он ждал здесь именно меня, уныло подумал Фредэ, глядя на мешок в руках Пижара. Там, на дне, перекатывались три-четыре небольших, довольно увесистых предмета круглой формы. Он ждал меня, и ему что-то нужно. Ядра у него в мешке, что ли…

– Вы правы, душно, – кивнул папаша и тут же попытался закончить обещавший быть скучным разговор. – Скорее бы отдохнуть – Лулу в последнее время сильно устает…

– А почему вы не покупаете овощи на рю Лепик? Все-таки ближе.

– На этом рынке у меня мало знакомых торговцев. Если не возражаете, уважаемый барон… – Фредэ любезно улыбнулся и тронул поводья.

Пижар отступил, немного подумал и произнес вслед папаше:

– Предложение! Одно выгодное предложение! – Увидев, что Фредэ остановил Лулу, барон воодушевленно продолжил: – Если, конечно, вы предложите пообедать в вашей компании…

– Действительно выгодное? – навострил уши папаша.

– Без сомнения! Уверяю вас! – Барон потряс в воздухе мешком, в котором тяжело перекатились загадочные шары.

Надеюсь, это не высушенные индейцами человеческие головы, подумал со вздохом Фредэ.

– Ну, что же, приглашаю вас в «Резвый Кролик». Надеюсь, мы успеем добраться ко мне прежде, чем мостовая окончательно превратится в адский противень.

* * *

На Холме Пижара считали если не сумасшедшим, то настоящим чудаком. Кажется, он когда-то служил на флоте. А может, и не служил. И вовсе не был бароном. Или все-таки был?! Впрочем, эти вопросы никого не интересовали. Живая легенда Холма, он почти всегда носил английскую матросскую куртку, линялые брюки клеш и засаленную капитанскую фуражку без кокарды. Неискушенному взгляду барон вполне мог показаться хозяином какой-либо баржи или ботика, которые днем сновали вверх-вниз по Сене, а ночью застывали у незаметных причалов. Пижар занимался иным – готовил мальчишек склона Холма – Маки́ – к дальним странствиям, учил их плавать. Приличных водоемов поблизости не было, поэтому барон укладывал малышей на деревянные топчаны и предлагал им отчаянно махать руками и ногами, от чего дети приходили в неописуемый восторг. Наверняка их воображение живо рисовало лазурные соленые волны, в которых они резвятся подобно рыбам тропических широт.

И никто кроме Пижара не умел рассказать лучше о таинственных землях, о полной приключений жизни пиратов и контрабандистов. И никто кроме веселого дяди Пижо не умел делать такие замечательные деревянные кораблики…

* * *

Беседу продолжили под бараньи ножки, тушенную по-немецки капусту и стайку жареных рыбешек, аккуратно выложенных косяком на продолговатом блюде. Опасаясь чужих ушей, Пижар попросил Берту-Бургиньонку, жену папаши Фредэ, временно закрыть «Кролик» для посетителей.

– Внимание! – торжественно произнес барон и извлек из мешка нечто похожее на панцирь черепахи, раздутый до формы шара. Причем предмет был снежно-белым и переливался маслянистым глянцем. То, что этот сосуд предназначен для хранения жидкостей, Фредэ понял сразу: прямо в поверхность была вбита винная пробка.

– Керамика? – полюбопытствовал папаша.

– Скорлупа ореха той-той. Очень редкий плод Центральной Америки. В таких емкостях индейцы хранили священные жидкости.

Фредэ с недоумением взглянул на Пижара.

– Объяснитесь, любезный барон. А то невесть что подумаю…

Пижар улыбнулся.

– Вот и не думайте. Просто мы сейчас выпьем. Должен предупредить, что сок содержит достаточное количество алкоголя…

Понятно. Фредэ чуть слышно вздохнул, разочарованный размером емкости.

– Нужен кувшин с чистой водой, – заметил Пижар и принялся сосредоточенно ковырять ножом плотно пригнанную пробку. – Следует разбавить.

– Мой любезный друг, да вы шутите!

Барон пожал плечами и плеснул в стакан Фредэ вязкую буроватую жидкость – немного, всего на толщину мизинца.

Папаша браво осушил стакан. И понял о своей ошибке за мгновение до того, как в пылающей гортани погибли все микроорганизмы. На него разом навалились вкусы и запахи тропиков мира; он ощутил вулканическую горечь всех видов перца одновременно.

Потом произошло нечто странное.

* * *

…Скорлупа ореха в руках Пижара вдруг стала походить на маленький перламутровый череп с поблескивающими провалами глазниц. Потом череп, а за ним и венский стул с бароном начали быстро отдаляться и словно бы исчезли за горизонтом. Вокруг потемнело. Стены «Кролика» мгновенно раздвинулись, впустили внутрь вместе с внезапно нахлынувшей тропической ночью зеленое море джунглей. Фредэ ощутил, что находится в самом сердце неведомого континента, и осознание этого не испугало и не удивило его. Он стал пальмой и лианой, тяжелым кокосом и спящей на нем зеленой змейкой, ночной хищной птицей и растерзанным ее когтистыми лапами трупом животного. Водянистый туман рассеивался постепенно, нехотя, и звуки раздавались всё отчетливее.

Сплетенные растения, увенчанные мерцающими во тьме бутонами оранжевых цветов, зашевелились, и Фредэ почувствовал приближение хищника. Ягуар выходил из зарослей медленно – сначала появилась лапа, потом тяжелая голова, широкая грудь. Зверь будто рождался из упругого лона джунглей. В кромешной тьме, слегка подсвеченной бликами от невиданных бутонов, ягуар казался темнее деревьев, чернее земли и самой ночи. Зашелестела сельва, где-то закричали встревоженные попугаи. Во всем увиденном Фредэ почувствовал нечто знакомое. Он когда-то уже бывал в странном мире высоких стеблей и горящих во тьме глаз.

Многочисленные обезьяны неподвижно сидели в зарослях и глядели в одну точку – туда, где едва слышно крался ягуар.

Руссо – слово пролетело над ночными океанами и сельвой, легким оттенком понимания прикоснулось к воспаленному сознанию Фредерика Жерара. Таможенник Руссо, странный гений, полубезумный художник – это его мир…

…В джунгли извне проникло нечто чужеродное, пышущее яростью и вместе с тем тяжкой усталостью. Появились люди, живые, реальные, с резким запахом огня, пота, засохшей крови, одетые в рванье и проржавевшее железо. Их было много; они с молчаливым упорством вспарывали джунгли тяжелыми тесаками. На их доспехах змеились царапины, и глубокие вмятины сливались с гравировкой узоров. Зияли дырами черные от грязи ботфорты. Толпа была странной, разношерстной, полудикой, но соединенной единой волей к давно утратившему смысл движению вперед.

* * *

Сознание Фредэ заработало с новой силой, в попытке подобрать слово-ключ к сущности этих людей.

Океан. Континент. Сельва. Ягуар.

Испанцы?!

Пираты!

* * *

Фредэ подхватило потоком воздуха и в мгновение отнесло далеко на восток. Внизу резкими вспышками засиял океан, и мало доброго было в этих сполохах…

Шел ночной бой. Еще издали послышался треск дерева, оглушительный плеск воды и грохот рвущихся ядер. Затрепетали алые кресты на вымпелах плавучих крепостей и белые лилии на флагах легких каравелл. Крестоносным галеонам приходилось туго. Криков было мало: под лавиной картечи и крутящихся со свистом брандскугелей раненых почти не оставалось. Вдруг Фредэ понял, что именно здесь, сейчас, в этом неведомом сражении решалась судьба сельвы, жутких неподвижных обезьян и ночной птицы, терзающей падаль.

Время превратилось в якорную цепь, и сейчас из черной, густой, как смола, воды, появилось новое звено – новый рассвет в новом мире.

Яростное солнце полыхнуло над волнами. Каравеллы под флагами с лилиями устремились на север. Позади оставались груды чадящего дерева и сотни обожженных трупов в изумрудных волнах.

А на берегу, на белом песчаном пространстве меж океаном и сплошной стеной зелени, в ужасе и благоговении замерло множество людей. Их одежды из перьев невиданных птиц едва заметно колыхал утренний бриз. Впереди, на самой кромке прибоя в распахнутой на груди узорчатой одежде стояла тонкая смуглая девушка. Ее руки были крепко скручены кожаными ремнями. Невероятно, до боли прекрасная, она должна скрепить своей кровью жестокий договор небес и людей о том, что никогда, никогда пирамиды ее страны не будут разрушены злобной волей бледных полубогов.

Ее провезут через весь материк туда, где уже готов ритуальный нефритовый клинок…

* * *

…еще несколько звеньев якорной цепи…

* * *

Вновь темнеет. Эти огни в ночи – к добру. Они ласковые, они зовут. Бурная радость во множестве прекрасных домов из ракушечника. С колокольни доносится торжественный звон.

Это город-победитель. Сотни факелов на пристани встречают флот. Шлюпки стремятся к берегу. Цветы и вино. Крики женщин, выстрелы в воздух.

Мужчины вернулись домой.

Праздник охватывает узкие улицы, разрастается, течет по уставшим от ожидания площадям. Гирлянды тропических соцветий тянутся над головами, накрывают, прижимают к земле удушливым ароматом. В сиянии факелов мечутся женщины, мужчины, дети, старики, натягивают прямо на ходу самые яркие одежды. На главной площади под статуей святого Дениса музыканты настраивают свои инструменты. Здесь особенно остро пахнет перцем. Запах ширится, заливает всё вокруг, обжигает, убивает аромат цветов и вин…

Боль в гортани. Жжет пищевод. Где пожар?!

Мгновенный бросок через океан. Из-за горизонта стремительно несется точка, превращается в венский стул с сидящим на нем человеком. Как быстро – столкновение может убить!..

* * *

… – С возвращением, дорогой Фредэ!

Папаша поймал себя на том, что в ожидании столкновения держит напряженные руки перед собой. Он уставился на барона выпученными глазами, посидел немного с широко раскрытым ртом и тихо сказал:

– Ах-ха-ха-х-х-х-х!..

– Впечатления? – с вежливым участием поинтересовался барон.

Папаша быстро закивал и обеими руками схватил кувшин с водой.

– Я только что проглотил всю Южную Америку. Особенно понравилась Огненная Земля, – сообщил Фредэ, роняя в кувшин обильные слезы.

Барон кивнул.

Продолжим разговор.

Только через пару минут Фредэ нашел силы ответить. Казалось, он ищет нужные слова в спасительном кувшине.

– Это необычный напиток, – папаша наконец отдышался. – Интересно… вы видели то же, что и я?! Откуда этот… ром?

– По легенде он принадлежал какому-то индейскому касику, потомку тех самых дикарей, которые приносили кровавые жертвы среди затерянных в сельве пирамид. И резали предков наших уважаемых Пикассо, Риверы и Хуана Гриса. Ром хранился в горной пещере у ледника, а потому за полтысячи лет прекрасно сохранился. Затрудняюсь сказать, как он попал к контрабандистам. Главное, я приобрел его практически за бесценок.

Пижар благоразумно умолчал о словах контрабандистов, что зелье замешано на крови тольтекской или ацтекской принцессы, умершей в страшных муках на алтаре.

Папаша прислушался к окружающим звукам. За окном играл аккордеон. Прохожие негромко переговаривались. Кто-то смеялся. Заскрежетало проехавшее мимо авто.

– Как долго… как долго я… отсутствовал?

Пижар улыбнулся.

– Десять минут, не более.

– Но джунгли… девушка… французский флот…

– Это пираты.

– Пираты?.. Я тоже это понял! Но ведь флаги…

– Флибустьеры, буканьеры или кто там еще не поднимали «Веселый Роджер». Можете мне поверить, я знаю об этом достаточно много. Череп с костями – позднее измышление сочинителей авантюрных романов.

Папаша еще некоторое время собирался с мыслями.

– Не значит ли это… что я должен поверить в сверхъестественное?!

– Ваше дело. Я склонен искать простые ответы.

– Но сам ром… Что же это такое, черт возьми? Наркотик?

Пижар нахмурился и стал водить пальцем по переносице.

– Не знаю. Мне кажется, что это некое послание, письмо, которое не дошло по нужному адресу. Странная посылка с воображаемой синематографической лентой, отправленная около четырех, или около того, сотен лет назад. Быть может, это послание позволит и нам кое-что понять. Не стану отрицать несомненную загадочность явления. Вместе с тем вокруг нас происходят события не менее странные и захватывающие. Спешу вас успокоить: напиток не вызывает привыкания. Мне вчера захотелось попробовать его снова. Представьте, видение оказалось более тусклым и прозаичным.

– А как вы объясните… ожившие картины Руссо?!

Пижар помолчал.

– Насколько я знаю, ром пролежал у контрабандистов очень долгое время. Они боялись его продавать. Необыкновенная вещь, понимаете ли… Тем не менее Руссо за свою жизнь вполне мог побывать на той части побережья… – Он хотел добавить что-то, но осекся.

Фредэ заметил замешательство барона.

– Договаривайте же, я требую!

Пижар замялся.

– Бывший хозяин напитка и, кстати, единственный человек, который решился его попробовать до нас… ах да, может, еще и ваш Руссо… в общем, он просил подумать, есть ли необходимость читать чужие письма… Признаться, этим он меня озадачил.

– Господь с вами, дорогой барон! Вопрос только в этике?

– И только в ней.

– Ну что же вы меня так пугаете! Беру всю партию!

– Еще? – предложил барон, разбавляя ром водой один к четырем. – Сейчас будет лишь эффект легкого опьянения, не более. Наконец-то вы поймете и оцените настоящий вкус напитка.

Фредэ принял стакан и потянулся к бараньей ноге.

– Просто так предлагать подобную выпивку нельзя. Нужно сделать настоящий праздник.

– Например, карнавал! – оживился Пижар. – Карнавал в карибском стиле. Я об этом иногда мечтаю. От скуки. А сейчас такой замечательный повод!

– Прекрасная идея! Пираты! Рэли, Д’Олонэ, Рок Бразилец и так далее… Вход только в костюмах. Сабли, треуголки и деревянные ноги. Дамы в кружевных платьях…

– И в ботфортах! – Барон поддел вилкой капусту. – И в кандалах!

Они звякнули стаканами.

– Такого Париж еще не видел, – сказал Фредэ.

Пижар мечтательно покачал головой.

– Срочно нужна афиша! – вдруг заволновался папаша. – Чтобы каждый чувствовал: не приду – умру!.. Только нет художников. Представьте, барон, такую нелепость: на Монмартре нет художников! День, когда Пабло Барселонец переехал на Монпарнас, следует объявить трауром. Когда настоящие таланты начинают посещать дорогие рестораны, это означает гибель эпохи.

– Однако же не все покинули Холм…

– Любезный барон, – Фредэ посмотрел на собеседника с укоризной, – извините, но оставшиеся смыслят в искусстве не больше, чем мы. Эти, коих вы упомянули, могут лишь подражать Барселонцу. Или Моди.

– Не буду спорить о вкусах, – нахмурился Пижар. – Кстати, раз уж зашла речь… Как вы отнесетесь к плакату работы Модильяни?

– Не всем по душе такой стиль. Некоторые при виде его картин задумываются: падать ли перед ними ниц или же хвататься за палку. Упреждаю следующий вопрос: Пикассо хорошо прижился на Монпарнасе, и его оттуда чертовски сложно выманить. Конечно, когда выпьет, он ностальгирует по Холму – мол, лучшие годы жизни… Да только пьет теперь Барселонец в «Клозри-де-Лила», а не в «Кролике». К тому же сейчас его нет в Париже, – папаша со вздохом насадил на вилку ворох мелкой рыбешки. – Вот кто-нибудь из символистов…

– Постойте, – прервал его барон, – мне казалось, что символисты выходят из моды и вымирают как вид…

– Не преувеличивайте, мсье Пижар. Это живучая поросль. Со временем кубизм если не уйдет бесследно, то станет обыденным явлением. А они еще скажут свое слово.

– Но символизм утратил былую новизну, согласитесь хотя бы с этим!

Фредэ неопределенно повел плечами.

– Скорее, потерял фальшивый лоск. Я не боюсь показаться старомодным. Есть то, что приносит деньги. Есть то, что имеет признаки гениальности, – оно стоит дороже, и неважно, исполнено ли это кубистом, фовистом, символистом… Вы заметили, что во времена жестоких перемен искусство начинает попахивать тленом? В моду входят образы смерти, демоны бездны, ангелы скорби… Макабр не зря возвращается из средневековья. Так было всегда перед большими войнами. Предчувствие трагедии витает в воздухе, и люди искусства чуют этот дух острее остальных. Грядет война… Кое-кто еще надеется на мирный исход. Пусть это не патриотично, однако я имею в виду разумную молодежь, которую не слишком тянет в окопы. Но мы-то с вами в юности пережили Третью республику и видели обугленные развалины Парижа.

Папаша помолчал, теребя бороду пальцами. Его глаза подозрительно блеснули.

– Когда-то русским помогло сожжение их столицы; нам тридцать лет назад – нет. Город был восстановлен в боли и стыде поражения, в позоре предательств – бо́льших или меньших, – Фредэ осекся, вспомнив обезображенные тела в волнах среди обломков мачт. – И вовсе не на тропических Карибах, а здесь, в центре Парижа мы видели, как трупы рассыпались пеплом в руках волонтеров санитарных команд. Многих мертвецов невозможно было положить на носилки…

Пижар взмолился:

– Мой дорогой Фредэ, давайте забудем об ужасах! Мы так славно начинали разговор!

– Да, так к чему я клоню, – рассеянно кивнул папаша. – Война. Политики раздражают политиков. Любые переговоры ведутся ради оправдания бессилия. Война уже выбрала нас, она выше людских желаний. Страны готовятся к кровопусканию, которое не сравнить по размаху с европейскими войнами Бонапарта. А искусство – прошу внимательно выслушать мою мысль! – искусство, и только его, война не способна уничтожить. Оно пророк, оно знает о грядущей гибели цивилизаций. Так было и в старину. Я имею в виду всё, что связано с макабрической пляской – пляской смерти на кладбище мира. А сейчас роль макабра исполняет символизм. И этот бал в честь смерти станет символом пренебрежения к самой смерти.

– Чумной бал, – вздохнул барон.

– Похоже, – пожал плечами Фредэ. – Я уверен в одном: нас поймут.

– Наша публика понимает всё, что так или иначе касается выпивки. Любой повод хорош.

– Ну, не следует унижать моих клиентов. Они люди порядочные.

– Вот, допустим, за окном прохаживается Утрилло, – сказал Пижар. – Он порядочный?

Фредэ откинул занавеску и выглянул на улицу.

– Это я образно, – пояснил барон. – Скорее всего, он уже валяется где-нибудь пьяный…

– Или пишет площадь Карузель. Две стороны медали. Но вернемся к афише. Она должна увлекать, притягивать, обещать многое. А мы сможем дать публике это самое многое, не правда ли?

– Хорошо, уговорили, – кивнул Пижар. – Афишу должен писать хороший символист. У вас есть кто-нибудь на примете?

Папаша Фредэ оживился.

– Любезный друг! Сегодня вы меня удивили и порадовали. Позвольте, я попытаюсь ответить вам тем же! Замечательная картина замечательного художника! – и нырнул в глубь «Кролика».

* * *

Аккордеон на улице смолк. У кабаре несколько человек переминались с ноги на ногу в ожидании гостеприимно распахнутых дверей.

Пижар почувствовал себя неловко. Он действительно слабо разбирался в современной живописи, а потому ожидал папашу без особого интереса. Его занимал более прозаический вопрос: какую цену предложит Фредэ за партию рома.

– Вот, смотрите! – промурлыкал папаша, прижимая к груди большой прямоугольный сверток. – Представьте, я выложил за это чудо смешную сумму!

Фредэ повернулся к барону спиной и положил картину на соседний столик. С полминуты шелестел оберточной бумагой.

– Эта картина не должна находиться на свету, – пояснил папаша. – Так мне сказал мсье Дежан.

– Простите, кто? – переспросил барон, глядя, как Фредэ устанавливает раму на стуле в самом темном углу. – Не припоминаю такого. Из приезжих?

– Именно, – кивнул папаша. – Но вы его вспомните при встрече, уверяю. Он высок, носит цилиндр и…

– Что же вы замялись, любезный Фредэ?

– У него необычайно длинное лицо, и на нем словно бы одни глаза…

– Я помню его! – воскликнул барон. – Этот человек страшен!

В памяти Пижара возник бледный великан со смоляными прядями волос и нечеловечески темными, беличьими глазами. Его внешность была непривычной и отталкивающей. Он казался ангелом-отступником, чьего лица коснулся пока еще едва заметный метастаз проклятия Господнего. Он носил старомодный сюртук, идеальной белизны рубашку с накрахмаленным воротником и малиновый шейный платок, сколотый золотой булавкой. Туфли его были сделаны из превосходной английской кожи и имели несколько длинноватые заостренные носы. Похоже, что этот Дежан намеренно заказывал себе одежду нелепую и эксцентричную. Издали белый клоун. Однако вблизи…

Глаза! Эти глаза…

Пижар вспоминал, когда этот тип впервые появился на Холме – год назад? три? – только сразу же стал в «Кролике» чужаком. Дежан, видимо, сразу понял это, но ничуть не расстроился. Он садился в уголке второго зала, у камина, и отгораживался от всех газетой. Сначала присутствие незнакомца просто раздражало. Однако исходивший от него дух неизвестной опасности удерживал даже самых отчаянных смельчаков от острот и вызывающих реплик в его сторону.

Он начал бывать в «Резвом Кролике» столь часто, что его газета, цилиндр и остроносые ботинки со временем стали казаться частью интерьера. Завести с ним разговор поначалу никто не решался, а потом это стало попросту неудобно.

Однако, вспомнил барон, случилось одно обстоятельство, которое в глазах посетителей вывело Дежана из разряда мебели.

* * *

Однажды вечером в «Резвый Кролик» вошли трое – Модильяни, Хаим Сутин и Макс Жакоб. Именно вошли, а не ввалились, что ранее было характерно для компании Амедео. Будучи пьян, Моди нередко устраивал дебоши с битьем посуды, а то и провоцировал потасовки. Но только не в тот раз. Да, он пошатывался, обводил помещение оторопевшим взглядом неестественно выпученных глаз, однако вызова в его поведении не наблюдалось.

– Гашиш? – вяло поинтересовался из-за стойки папаша Фредэ.

Он был не в духе. Доход за эту неделю оказался маловат, да еще в последнее время Фредэ стал чаще вспоминать своего пасынка Виктора, которого застрелил один из местных сутенеров. Это произошло здесь же три года назад.

Моди неопределенно кивнул, а Сутин, тоже едва державшийся на ногах, зажмурился и прижал палец к своим широким губам. Только Жакоб смог из себя выдавить:

– Да, в салоне… у Амедео вытащили деньги. Мсье Амбруаз Воллар обещал послезавтра купить его этюды… Тридцать франков. Пожалуйста, мы вернем…

Фредэ покачал головой.

– Не дам. Кредит закрыт. Моди, ты о долге не забыл? Девяносто франков.

Амедео посмотрел на папашу пристальным, но не враждебным взглядом, и со вздохом отвернулся.

– Хочется есть… – сообщил он в пространство.

На глаза Жакоба навернулись слезы. Не в силах находиться в унизительном положении, он выскочил за дверь и прижался к стволу липы у входа. Сутин развел руками и заискивающе улыбнулся папаше. Посетители притихли.

Пижар видел изможденное лицо Моди и лихорадочно подсчитывал в уме мелочь. Увы, как он и рассчитал заранее, ее хватало лишь на оплату собственной выпивки.

– Эй, папаша, верну, слышишь? А не дашь, так и дьявол тебя побери! Тебя – и «Кролик».

Стоявший рядом с Фредэ долговязый негр Шоколад расправил плечи и начал медленно двигаться в сторону злополучной компании. Друг папаши порой выполнял обязанности блюстителя порядка. Этот колоритный тип был известен в «Кролике» еще со времен прежнего хозяина заведения – знаменитого шансонье Аристида Брюана. Лет двадцать назад чернокожий уроженец Бильбао был клоуном в «Новом цирке». Шоколад водил дружбу с Тулуз-Лотреком. Они вместе напивались джин-виски в «Айриш энд Америкэн бар» и «Мирлитоне». На арене у чернокожего было амплуа простака и увальня. Но во время оргий, коими был знаменит Париж девяностых, стоило кафешантанному оркестрику заиграть что-нибудь веселое, Шоколад полностью преображался. Он становился необычайно подвижен, пластичен и прекрасно танцевал. В «Кролик» его пригласил Брюан, потом, как по наследству, старый клоун вместе с кабаре перешел во владение папаши Фредэ. Сейчас его неизменная клетчатая кепка потерлась, волосы стали седыми, но сказочная сила и ловкость, казалось, с годами только возросли. Следует заметить, что Шоколад отличался не только добродушным нравом, но и отчаянной религиозностью. Последние слова Моди по поводу дьявола он был готов принять как личное оскорбление.

Никто из завсегдатаев не сдвинулся с места. Все знали негласное правило кабаре: здесь погромов не устраивают и безоговорочно уважают владельца. Папаша Фредэ в свое время неоднократно выручал почти каждого из присутствующих. Если он решил не оказывать помощь этой компании, то у него есть основания.

Моди заметил движение Шоколада и понял, что сейчас его попросту вышвырнут. Взгляд Амедео чуть прояснился, в нем засквозила итальянская гордость пополам с упрямством. Рука Моди уже нашаривала спинку ближайшего стула. Шоколад выпятил грудь, раздул ноздри и ринулся на противника…

И тут барон Пижар воочию убедился, что летящую скалу можно остановить.

Между темнокожим атлетом и Моди молниеносно втиснулась гигантская фигура. В следующее мгновение Шоколад был бережно, однако весьма настойчиво отодвинут назад, а Амедео от неожиданности попятился сам.

– Оставьте, не надо, – с легким акцентом, твердо печатая согласные, произнес бледный незнакомец. – Право же, не кипятитесь.

Изумленный Шоколад еще раз дернулся и остановился. Так они и замерли напротив – длиннолицый великан в черном сюртуке и темнокожий силач в песочно-желтом выходном костюме.

– Вот и хорошо, – незнакомец отпустил плечи Шоколада. – Любезный Фредэ, с вашего позволения я закрою счет этого мсье. Здесь сто франков.

– Я возражаю… – насупился папаша, однако деньги принял. – А вообще-то всё равно. Вы ведь его даже не знаете…

– Сказать по чести, и мне всё равно. Он показался мне хорошим человеком, – незнакомец поклонился присутствующим. – Анжелюс Дежан, к вашим услугам.

Затем занял привычное место у камина.

– Чертовы русские бояры, – пробормотал кто-то из посетителей. В этом голосе смешались злость и восхищение. – Они думают, что могут купить Париж. Гордец Моди сейчас ему покажет!

Однако уже окончательно пришедший в себя Амедео не собирался никому ничего показывать. Он внимательно поглядел на незнакомца и кивнул со сдержанной благодарностью.

– Мсье Дежан, как я сказал, деньги будут послезавтра. Прошу прощения, дорогой Фредэ. Жаль, мой гонорар достанется не вам, – последние слова он произнес с порога.

Через день, ближе к вечеру Модильяни пришел в «Резвый Кролик» вернуть долг. Дежан рассеянно принял деньги и улыбнулся Амедео. Вдруг, словно увидев за спиной Моди нечто невероятное, он изменился в лице и торопливо направился к выходу. Несколько не особо тактичных посетителей выглянули на улицу.

Дежан стоял под липой и провожал взглядом уносящееся вниз по рю де Соль красное такси…

* * *

– …Алле! – Подражая иллюзионистам, папаша смахнул с холста последний покров. – Картине необходимо впитать тень – так советует художник. Смотрите внимательно, и наверняка вы откроете для себя нечто новое в живописи.

Пижар замер от неожиданности. Картина словно заговорила…

* * *

…Это было в старом саду в одну из позабытых зим. Что ты делал там один, студеной ночью? Память услужливо подбрасывает образ: да, конечно, это свидание, ты ждал ту… Синяя варежка растирает нежную щеку, теплый пар дыхания у твоего лица, торопливый женский поцелуй. Кто она, та безымянная? Хочется вернуть позабытый кусочек жизни. Ты смутно вспоминаешь время, события, образы.

Той ночью она не пришла. Кажется, эта встреча должна была стать последней… Ты снова видишь два одинаково круглых светила в ночном небе. Слева, над острыми ветвями деревьев, тускнеет луна. Прямо перед тобой залепленный снегом газовый фонарь – его огонек мерцает над ажурной ковкой чугунного столба. Вдруг впереди, снизу вверх перечеркивая сугробы, стену мертвых деревьев, полотно розово-черных небес, взвивается снежный бурунчик. Он вьется вокруг фонарного столба, и ты видишь настоящее чудо. Из-под сугроба вместе со снежинками взмывают невесть как сохранившие цвет желтые, алые, даже еще зеленые листья, ничуть не тронутые тленом поздней осени: кленовые с изящными гранями, округлые дубовые, похожие на нарисованные ребенком облака, березовые, тополиные, ивовые…

И вот, всего на мгновение, у самого стекла фонаря сложились они в невиданной красоты женское лицо.

Лишь короткий миг выхватил из небытия широко распахнутые глаза, тонкую линию переносицы, сжатые губы, взбитые волной ветра густые пряди волос. Беспощадное совершенство, чей взгляд опасен смертному. Юное божество иной вселенной легко коснулось взглядом нашего мира. Подсвеченное изнутри огоньком фонаря, а оттого еще более таинственное, взглянуло быстро и деликатно, чтобы не разрушить наш мир, не уничтожить привычные нам понятия об истинной красоте – и по той же причине явилось лишь одному человеку.

Тебе.

Этого оказалось достаточно, чтобы свести тебя с ума, в одно мгновение познавшего совершенство и ставшего мудрым. Сладкий комок восторга перекрывает дыхание. Ты ощущаешь, как слеза остывает в уголке глаза.

Моя, только моя, ибо явилась только мне, шепчешь ты. Замеченная тобою одним в дарованное свыше мгновение, словно бы некто могущественный и непостижимый извинился за твое бессмысленное ожидание, за грядущее одиночество бесчисленных долгих ночей.

Моя, моя.

Отныне во снах не отыскать покоя, ибо тебе уже никогда не забыть однажды увиденный образ. Дневную память постепенно сотрет солнечный свет, и ты уже не будешь знать, случилось ли это чудо наяву. Зато ночами, в полудреме, когда реальный мир уже расплывается, а сон только начинает проворачивать ключ в дверце сознания, попытаешься угадать в причудливо изогнутых складках одеяла однажды явленный лик. После, во сне, увидишь ее, свою фею осенних листьев и синего снега, внезапно проснешься и снова, снова с нетерпением будешь ожидать следующей ночи.

Яви свой лик!..

Что я вижу в твоих глазах? Свое отражение. Я хочу, чтобы так было всегда. Я знаю о тщетности молитв, но продолжаю заклинать: не уходи, не убивай разлукой!

Ведь ты моя.

Только моя…

* * *

Пижар еще с минуту плакал как ребенок, совершенно не стесняясь крупных слез, которые падали на поверхность стола.

– Любезный Фредэ, не удивляйтесь, я могу быть сентиментальным. Одиноким мужчинам порой это позволяется, не так ли? – наконец сквозь слезы улыбнулся он. – Так уловить мгновение, так чудесно написать! Сколько бы вы желали получить за это…

– Цену обсудим после того, как договоримся о стоимости партии ваших орехов, – папаша был несколько удивлен впечатлением, которое произвела на барона картина. – Быть может, холст навеял вам что-то свое.

– Да, очень личное, – Пижар встрепенулся. – Так отчего же мы медлим? Давайте навестим этого чародея!

Глава 2. Такси и палуба

Около полудня в дворик перед двухэтажным домом на рю Лепик, 73/2, въехал маленький армейский грузовик. Из кузова выпрыгнули пятеро рабочих. Один из них тут же принялся стучать в дверь, четверо начали вытаскивать из кузова нечто громоздкое.

На пороге появилась миловидная женщина лет сорока, с волосами, заколотыми на затылке в строгий узел. Темно-малиновое платье без вольных вырезов и декольте, так любимых современными модницами, черный платок на узких плечах, высокие коричневые ботинки, застегнутые у щиколоток медными пуговицами – всё говорило о том, что дама придерживалась консервативных взглядов.

– Слушаю вас, мсье.

Рабочий подумал, что перед ним либо вдова, либо социалистка. В любом случае она не была похожа на особу зажиточную или же, по крайней мере, состоятельную.

– Ваш заказ, мадам.

– Ах да! – вспомнила женщина. – Сегодня суббота. Должна поступить какая-то посылка… Будьте добры, подождите, – и вновь исчезла в доме.

Предположение рабочего, по сути, было верным. Одиль Донадье служила в костюмерной «Гранд-Опера». Она похоронила мужа шесть лет назад, и с тех пор сдавала комнаты на втором этаже своего дома. Всё чаще вдова задумывалась над перспективой переезда на юг. И последний месяц, ввиду приближения тяжелых и опасных времен, немного досадовала, что не решилась сделать этого раньше.

Она вышла во двор через минуту в сопровождении очень высокого широкоплечего мужчины, чье лицо было странно вытянуто и имело призрачно-бледный оттенок. Человек был в выглаженном сюртуке и черных брюках с тщательно наведенными стрелками. Спутник дамы мягко, чуть застенчиво улыбнулся, отчего его лицо показалось даже немного симпатичным.

– Вот, мадам Донадье, мой заказ, – мелодичным баритоном произнес он. – Надеюсь, это внесет еще одну нотку комфорта в ваш дом. Вещь не только практичная, но и красивая. Ведь вы не откажетесь принять подарок?

Мадам Донадье кивнула, пытаясь понять, что за огромный предмет, упакованный в промасленный картон, только что извлекли из кузова рабочие.

– Замечательно! – обрадовался мужчина. – А сейчас попрошу вашего разрешения иногда пользоваться этим подарком.

– Вы его получили, любезный мсье Дежан, – в ее взгляде мелькнуло сомнение. – Однако, что бы это ни было, вещь довольно… объемная. Не подумали ли вы заодно и о том…

– Предусмотрел. Всё предусмотрел, – кивнул Дежан. – Вчера вы были на рынке. За это время, извините, я стащил у вас ключ от подвала и немного расчистил там место. – Если вас не затруднит, – тут же обратился он к рабочим, – занесите это в дом, потом вниз по лестнице. Я провожу вас.

Мадам Донадье отпрянула в сторону, когда рабочие буквально бегом втащили в дверь предмет.

– Бога ради, осторожнее! – сдержанно сказала она. – Не повредите перила и ступени.

– Всё в порядке! – Голос Дежана из глубины дома слышался приглушенно. – И пожалуйста, дождитесь моего приглашения!

– Сюрприз, – иронично покачала головой женщина. – По крайней мере, на сегодня это уже не мой дом. Распоряжайтесь, мсье!

Четверть часа спустя, когда мадам Донадье, спрятавшись от солнца за увитой виноградными лозами теневой стороной дома, уже начала скучать и немного сердиться, изнутри раздался ликующий голос Дежана:

– Всё готово!

Мадам Донадье покинула убежище и едва не столкнулась с радостными рабочими, которые тащили к грузовику кучу смятых картонок. Надо полагать, щедрость заказчика превзошла их ожидания.

Уже спускаясь, женщина придирчиво осмотрела деревянные перила по обе стороны неширокой лесенки. Затем заметила мерцающий внизу красноватый свет.

Дежан поднимался навстречу.

– Прошу вас, – изысканно поклонился он. – Закройте глаза и готовьтесь увидеть чудо. Ведь мы, люди, должны удивлять друг друга… хотя бы иногда.

– Вы правы, – согласилась мадам Донадье. – Уже зажмурилась. Ведите осторожно.

Одиль почувствовала, как ее взяли под локоть.

– Теперь можно смотреть! – произнес Дежан, когда под ногой женщины скрипнула последняя ступенька.

Но мадам Донадье открыла глаза не сразу: ей понравился сам процесс игры, ощущение чего-то необыкновенного и очень приятного. Как в детстве…

Вначале она не поняла, что именно находится перед ней. И испугалась.

В тусклом сиянии свечей, на напряженных, словно перед прыжком, львиных лапах, стоял сверкающий грифон. Изогнутая шея естественно переходила в широкую, покрытую ровными рядами перьев, грудь. Массивная голова чуть приподнималась вверх. Крючковатый клюв открылся в готовности поразить незримую жертву. Сильные крылья прижимались к бокам. Хвост с мохнатой кистью на конце обвивал задние лапы.

Однако в чудовище что-то было не так. Оправившись от потрясения, мадам Донадье, наконец, поняла что именно.

У грифона отсутствовала спина. И… он был полым внутри.

– Там, откуда я родом, – заговорщицки произнес Дежан, – есть традиция обмывать приобретение, чтобы вещь долго и исправно служила владельцам. Я заказал бутылку шампанского.

– Это… ванна?! – выдохнула мадам Донадье.

– Ну что вы! – улыбнулся Дежан. – Это настоящий скифский грифон.

– Занятно. А сливное отверстие у него…

– По моей просьбе мастер сделал слив между передними лапами, – Дежан смутился. – Я объяснил ему, что это подарок для дамы.

– Тактично с вашей стороны, – кивнула хозяйка. – Благодарю за подарок. Работа тонкая и выполнена со вкусом.

– Ванна отлита по моим эскизам. Она чугунная и покрыта снаружи бронзовой пылью. Надеюсь, прослужит много лет.

– Париж начинает смывать грехи, – улыбнулась мадам Донадье. – Чистота снова в моде. Вы не даете мне отстать от современных увлечений.

– Например, Модильяни моется в тазу, а Пикассо по слухам тоже завел ванну на Монпарнасе, – с воодушевлением поддержал ее Дежан. – Представьте, говорят, он расположил ее на втором этаже, а воду поднимает в ведрах на веревке прямо в окно!

– Это ваши приятели? Кажется, художники?

– Насчет приятелей – вряд ли, – он пожал плечами. – Но живописцы очень и очень интересные.

– Ну, вот, – кивнула мадам Донадье. – А куда вы денете свой таз? Отдадите кому-нибудь из знакомых?

– Думаю, да, – пожал плечами Дежан. – К примеру, я давно собирался посетить «Бато-Лавуар» и «Улей». А право испытать этого грифона я уступаю даме. Хочется сделать вам небольшой праздник. Вы не против?

– Охотно помогу в испытании, – рассмеялась мадам Донадье. И подумала, что ее постоялец, невзирая на отталкивающую внешность, человек милый. Очень милый и немного наивный рыцарь. – Только давайте перенесем это ближе к вечеру: много домашних дел…

– Конечно-конечно! Я не спешу. И всё же предлагаю выпить шампанское. Кажется, лёд в ведерке уже подтаял.

* * *

Двумя часами позже, с душой, потеплевшей от двух бокалов шампанского и приятной беседы с мадам Донадье, Анжелюс Дежан поднялся к себе. Он занимал две комнаты второго этажа. Первая – гостиная с круглым дубовым столом, тремя стульями и задвинутым в угол большим бюро, выходила окном на восток. Шторы были желтые, почти прозрачные, а потому не сдерживали жаркие лучи летнего солнца. Под окном стояли два горшка с фиолетовыми соцветиями перуанских гелиотропов – гордостью мадам Донадье. В обязанности Дежана как постояльца входила поливка; обрезкой верхушек занималась сама хозяйка.

Вторая комната была заметно больше, с темно-красными, почти коричневыми, занавесками и объединяла в себе спальню и мастерскую. Мадам Донадье нравилась аккуратность Дежана, поэтому она смотрела сквозь пальцы на соседство кровати с холстами, масляными красками и олифой. Рядом с окном стоял платяной шкаф, который занимал едва ли не пятую часть комнаты. В нем висели костюмы: три одинаковых черных сюртука с тремя парами брюк того же цвета, песочный пиджак и белая английская пара в темную продольную полоску – для выходных. На шляпной полке покоились два цилиндра, соломенное канотье с желтой лентой и кремовый котелок. Решив, что мебель в мастерской также должна служить искусству, Дежан иногда использовал дверцы шкафа: вывешивал на них холсты для просушки.

Сегодня Анжелюс хотел полентяйничать. Он лег на кровать поверх вышитого покрывала и закрыл глаза.

С утра художник удивлялся легкому чувству тревоги. До сих пор всё было как-то неестественно хорошо и безоблачно. Но теперь созревает некое событие, которое изменит жизнь. Он волновался, размышляя, что принесет ему неожиданная и наверняка не слишком желательная перемена. Жить, заниматься живописью, думал он, отчего же не делать это спокойно в уютном домике на солнечном Холме? Всё так ладно сложилось, почти идиллия, но не хватает одной детали, не хватает… красного авто, летящего к закату…

* * *

…В то же мгновение Анж увидел красное такси с высоким, как у кареты, верхом. Оно пронеслось мимо с пугающей скоростью. Но художник успел рассмотреть женскую ладонь, затянутую шелком алой перчатки. И эта ладонь отчаянно билась в стекло изнутри салона. Такси летело вниз по склону к полной колышущихся теней бездне – бесшумно, призрачно, неотвратимо. Сознание Анжа пронзила мысль: за рулем никого нет!..

– Ее же убивают! – закричал Дежан, и голос его вонзился в безразличное небо. – Всеми именами всех богов заклинаю: смерти не бывать!

И красное такси замедлило полет.

Зато начала оживать разбуженная криком бездна. Нечто вязкое потянулось из провала, осторожно ощупало автомобиль и снова потащило его вниз. Колеса с едва слышным шорохом скользнули по пыли и застыли в воздухе. Анж понял, что в споре с бездной неминуемо проиграет.

Машина плыла над дорогой, желтые спицы колес не вращались. Кулачок в алой перчатке бессильно прижимался к стеклу. В салоне было темно, и Дежан не мог увидеть лица пленницы. Он знал: если позволить бездне заглотить жертву, тогда придет конец ему самому, картинам, надеждам, солнцу, Холму, миру…

Художнику остро хотелось заглянуть в бездну. Теперь то темное и живое, что было в провале, приближалось к такси: впереди, совсем близко, миллионами причудливо изогнутых ветвей колыхался древний лес.

Без надежды что-либо изменить, Дежан направил свое сознание на место водителя. Руль, обтянутый кожей, лобовое стекло, фонарь на капоте… Неожиданно художник обрел спокойствие, а затем и полную уверенность в себе. Это сон, с предельной ясностью понял Анж. И сразу ощутил, как его руки коснулись руля. Некая мистическая воля удерживала его разум, давала понять, что он еще не всё увидел. Что уходить не время. Наверное, так и умирают во сне, чтобы навсегда остаться тенью в чужом мире…

Ну нет, одернул себя Анж. Впереди пугающая тайна, за спиной невидимая во тьме незнакомка. Что бы ни произошло в глубинах чащи, первым с кошмаром столкнется он сам и будет драться, защитит пленницу, запертую в салоне. Или погибнет.

Меж тем густые кроны уже вздымались над головой. Они клубились тучами, ежесекундно проглатывали куски неба. Стволы гудели, монотонно вытягивая низкую ноту. Деревья оказались столь велики, что густые переплетения корней кое-где вздымались над крышей автомобиля. И там, среди корней, Дежан заметил узкую тропу, на которую тянула такси неведомая сила.

Заросшая сухой травой полоска земли, что отделяла авто от чащи, вдруг исчезла. Тьма навалилась со всех сторон, стала душной и мягкой, словно в кабину набилась вата. Ощутив себя загнанным зверем, Дежан оскалился и глухо зарычал. Его тело напряглось само собой, волосы вздыбились, словно шерсть на холке хищника. В тисках опасности художник переполнился первобытным азартом. Что бы ни ожидало впереди, оно еще не знает, к чему готов Анж – сильный и озлобленный.

Пленница в салоне притихла. Анж почувствовал острую жалость. Жалость, нежность и… Любовь. Да, любовь, как тогда, несколько лет назад. Здесь, в автомобиле, рвущемся в неизвестность, Дежан вспомнил то, о чем, казалось, давно позабыл…

* * *

Вот он уже не в кабине. Демонические стволы и корни мгновенно раздались в стороны и исчезли. Это был сон во сне, такой же тревожный, неотвратимый. Тем страшнее: на этот раз Анж знал наперед, что его ожидает.

Где только что были густые кроны, засияли огни. Над головой вздулся купол шапито. Анж сидел высоко над ареной, у прохода. Оркестрик на балконе играл неизвестный романтический вальс. Под самым куполом на трапеции, много выше голов застывшей от восторга публики, кружилась девушка. Она была наряжена в плотно облегающее домино, расшитое фиолетовыми, желтыми и синими треугольниками. На зыбкой грани здравого смысла и смертельной опасности гимнастка проявляла чудеса гибкости. Анжу было видно, как бесстрашная девушка время от времени без видимой надобности разжимала пальцы. Она играла со смертью, смеялась в лицо небытию, пренебрегала опасностью быть наказанной за осознанное безрассудство. Вглядываясь в ее черную бархатную полумаску, Анж гадал, кто она и как смеет вести себя так глупо и подло по отношению к нему, зрителю?! Он всей душой боялся за нее, вздрагивал при очередном кульбите, еще более опасном, нежели предыдущий. Художник мучительно полюбил и возненавидел акробатку.

А девушка знала, что публика в ее полной власти. Вернувшись по домам, все они – мужчины, женщины, детишки – не будут помнить ужимки клоунов, толстые шеи борцов, джигитовку наездников, напускную браваду укротителей и ловкость рук фокусника-престидижитатора. Им не забыть только этот дикий, неудержимый полет, безумный танец юного тела. И они будут ненавидеть гимнастку за то, что никогда не сумеют бросить смерти такой же элегантный, отточенный в своем совершенстве вызов.

Между тем девушка заставила трапецию завершить движение по кругу. Теперь гимнастка просто качалась по широкой амплитуде, принуждая трапецию раскручиваться с пугающей быстротой. Причем один раз гимнастка оказалась прямо перед Анжем. Он увидел ее напряженную спину, узкую талию, смуглый затылок с капелькой пота, короткую стрижку темных волос.

Маятник-трапеция ускорял ход; гимнастка уже не играла с опасностью. Ее движения стали механически точными. Казалось, теперь и она, и трапеция зажили отдельно: гимнастка – чтобы на короткое мгновение перелета обрести зыбкую опору, блестящие качели – чтобы перенять частицу тепла человеческих ладоней.

Анж осознал приближение роковой минуты. Гимнастка развернулась в воздухе и ловко перехватила перекладину. Помня о происшедшем тогда, в реальной жизни, художник вскрикнул, вжался в спинку кресла и попытался закрыть лицо руками.

Поздно.

Девушка пересеклась с ним взглядом – ее зеленые глаза под полумаской и его – карие, беличьи, на маске призрачно-бледной кожи.

Девушка вскрикнула.

Отлетев по траектории назад, она внезапно расцепила руки. Высота падения была устрашающей, к тому же инерция отбросила ее тело к борту манежа. Из-под левой ноги гимнастки ручейком потекла густая кровь. Не следовало быть опытным кукольником, чтобы понять: арлекин сломался.

Цирк оцепенел. Только один человек бросился вниз по лестнице, потом через всю арену к маленькой фигурке – огромный, с черными глазами мученика. Он осторожно поднял ее голову и положил себе на колени. Глаза девушки закатились под маской. Гимнастка застонала, и ее стон слился с криком Анжа…

Следом хлынули рабочие в униформе, акробатки, какие-то люди во фраках. Ее отняли у Дежана, подняли на носилки, унесли с арены.

Больше художник не видел гимнастку. А потом клял себя за то, что даже не удосужился прочесть на афише ее имя. Чей цирк – немецкий? французский? испанский? Да, наверное, она была испанкой, черноволосой и смуглой…

* * *

Стены шапито вновь сдвинулись, огни погасли, звуки вальса отдалились. Вокруг тяжело заскрипела древесная кора, и руки, только что нежно державшие изломанное тело, вновь впились в жесткий руль. Вернулась реальность прежнего сна. И вместе с нею пришло понимание: за спиной у Дежана, запертая в коробке, находится именно она – та, которую он полюбил и тут же уничтожил своим уродством. Да, уродством, ибо невозможно иными словами описать его жуткую, отталкивающую несхожесть с другими.

И вот он, ее убийца, сейчас направляет красный катафалк в самое сердце инфернального дантова леса.

Нет, безмолвно закричал Анж, это единственный шанс! Некто дает возможность спасти ее! Видение цирковой трагедии на самом деле было помощью силы, несомненно, дружественной ему, Анжелюсу Дежану, и враждебной бездне, до краев набитой страшным лесом. Художнику с внешностью падшего ангела и разбитым сердцем теперь не отступить. Ему дано исправить минувшее, силой повернуть жестокую неотвратимость. Это самое малое, что он может сделать для юной искалеченной гимнастки. Для той, чьей господней карой за безграничную смелость послужил он сам.

Такси остановилось. Настала тишина, абсолютная и гнетущая. Зло глядело из тьмы. Дежан покинул кабину и заглянул в салон. Женский кулачок разжался, погладил стекло изнутри. Художнику стало тепло от счастливой мысли: она, быть может, и не узнала его, но почувствовала, что может довериться неизвестному защитнику.

Мрак продолжал сгущаться, обволакивал такси. Анж поднял с земли увесистую ветку и почувствовал себя увереннее. Затем прижался спиной к салону авто, чтобы встретить кошмар лицом к лицу.

– Не тронь! – прошептал он замшелым стволам и черным клубам листвы. – Не тебе со мною тягаться!

Сверху лавиной обрушился безумный хохот. Дежан вздрогнул, однако покрепче уперся ногами в землю и поднял дубину.

– Я готов, – сказал он тьме. – Иди. Я убью тебя.

Хохот стих. В ветвях одновременно вспыхнуло множество желтых огоньков. Они зашевелились, начали сдвигаться, однако не сливались между собой. От вырастающего до колоссальных размеров роя светляков исходила угроза; воздух переполнялся тяжелой злобой.

Потом началось.

Плотный ком огней метеором обрушился на Дежана. Художник чуть присел и наотмашь ударил по шару. Под палкой хрустнуло, заклекотало, взвыло. Комок развалился. Анж зашелся в торжествующем крике: это нечто обладало реальной, убиваемой плотью. Пока огни снова сбивались в шар, Дежан мельком глянул под ноги. На земле, разрывая траву когтистыми лапами, бились две крупные совы. Анжа затошнило; он сплюнул горькую слюну.

Дежан отвлекся лишь на мгновение и пропустил новую атаку. Воющее облако рухнуло на него, захлестнуло вместе с автомобилем. Крылья беспощадно молотили по лицу, острые клювы почти по-собачьи – из стороны в сторону – трепали воротник, терзали ткань на плечах, полосовали в кровь открытую шею. Лапы с чудовищным упорством вырывали уже бесполезное оружие. Бушующее марево облепило такси и начало раскачивать его с монотонной силой.

Сдаться означало погибнуть. Кто-то другой, невидимый, устроивший всё это, сейчас терпеливо наблюдал за бойней. Дежан с усилием распрямился, сбросил клубок совиных туш и шагнул к автомобилю. Когда перед ним сомкнулась живая стена, он вдруг почувствовал, как другая, светлая сила наполнила его надеждой и волей к борьбе. А с нею пришло и нечто новое, непонятное, могущественное. В сознании зазвучали слова заклятия или молебна. Анж начал повторять их вслух:

Солнце острой тонкой бритвой
Вскрыло вену-горизонт —
Может, следствие молитвы?
Инфернально-крестный ход?
Сага ночи приоткрылась,
Заискрились нимбы звезд.
Слышишь? – ветер…
Это Гипнос ей щекочет прядь волос…

…с воспоминанием об изумрудных глазах всё вокруг изменилось. Порыв свежего ветра хлынул меж узловатых стволов, растворил чащу, освободил звездное небо. Незримая рука смела с автомобиля бьющихся в ярости птиц, которые тут же растворились в пространстве. Ветер, подобно опытному хирургу, бережно коснулся художника, извлек из ран тягучую боль и унес ее высоко-высоко, к черствой корке небес. Анж оперся спиной о дверцу такси и не сразу услышал стук. Он обернулся: маленький кулачок в красной перчатке снова стучал по стеклу. Из глубины салона показалось лицо, и у Дежана едва не подкосились ноги.

На него глядела бледная венецианская маска с приколотой сбоку алой розой.

В небесах раздалось рыдание. Художник запрокинул голову и увидел плачущий лунный серп с нарисованными вокруг позолоченными звездами, каждая о восьми лучах. А вместо неба собранный складками темно-синий занавес…

Это всего лишь балаганчик с картонными масками и клюквенным соком вместо крови…

…но женская рука упорно выбивает дробь. Значит, еще не конец…

* * *

– …Мсье Дежан, вы уснули?

Шея… Кровь? Нет, это пот. Пальцы в липком поту. Настойчивый стук откуда-то извне…

– Отоприте же, к вам гости!

Ну да, конечно, это стучит мадам Донадье. Как вовремя! Был сон. Был кошмар, забытый в момент пробуждения. Хорошо, что так случается…

Анж поднялся с кровати и как мог разгладил костюм. Плеснул в лицо водой из стоявшего на подоконнике кувшина.

– Да, спасибо, я уже проснулся, – Дежан ощутил неловкость: трудолюбивая мадам Донадье сочтет постояльца бездельником, который спит в полдень.

– Двое мсье ожидают внизу. Предложить им подняться?

– Если вас не затруднит. Благодарю.

Он был заинтригован. Гости посещали его редко. Значит, Дежан кому-то понадобился по делу крайне важному. Тревога мгновенно коснулась его сердца и тут же отпустила. Что-то действительно менялось. Причем не столько в нем самом, как в окружающем мире. Словно все ожидают важное событие и сами не понимают этого.

На лестнице послышался приглушенный разговор. Короткая пауза – и в дверь уверенно постучали.

Дежан отпер и посторонился. Первым вошел высокий пожилой мужчина в морской одежде. Тут же следом протиснулся папаша Фредэ – ну его-то Анж знал неплохо.

– Добрый день, дорогой Монте-Кристо! – Папаша сиял. – Позвольте представить моего спутника: барон Пижар. Очень приятно, что я смогу провести некоторое время с людьми благородными.

– Здравствуйте! – Анж поклонился гостям. – Не скрою, я немного удивлен.

– О, мсье Дежан, – папаша подмигнул барону. – Мы надеемся удивить вас еще больше. Вы не спешите?

Анж пожал плечами и улыбнулся.

– Мне приятен ваш визит. Проходите, располагайтесь.

Фредэ занял стул у окна с гелиотропами.

– В таком случае, приступим. Мсье Пижар!

Барон извлек из сумки странный увесистый предмет белого цвета и подал художнику.

– Как вы думаете, что это? – спросил он.

– Не имею понятия, – Дежан повертел предмет в руках. – Здесь жидкость. Керамический сосуд?

– Нет, вещь растительного происхождения. Это орех той-той из Нового Света.

Художник вопросительно взглянул на барона.

– У вас есть стакан?

– Это спиртное? – с сомнением пожал плечами Анж. – Помилуйте, мсье, время раннее…

– Вовсе нет! – хором воскликнули гости.

Дальше продолжал Фредэ.

– Доля спирта здесь есть. Но дело не в этом, – и, пресекая возражения художника, быстро продолжил: – Мсье Дежан, как часто вы в своей жизни сталкиваетесь с настоящими тайнами? С захватывающими загадками древности?

– Увы, я не археолог и не антиквар. Вы меня интригуете.

– Именно! – Фредэ счел нужным слегка нажать на Дежана. – Так вернемся к вопросу: есть ли у вас стакан?

Анж со вздохом вынес из спальни-мастерской три стакана.

– Мы уже пробовали, – заверил Пижар. – Собственно, это наш подарок. Только единственное условие: вы должны выпить несколько капель прямо сейчас.

– Быть может, сначала поговорим о деле? – предложил художник.

– Это и есть пролог к беседе, – закивал папаша.

– Наверное, следует разбавить? – Анж еще колебался.

– Вам – не следует, – со странной интонацией произнес Фредэ. – Именно вам и не следует…

– Вы не враги, так что не стоит бояться яда, – пошутил Дежан. – При здравом рассуждении следовало бы отказаться. Но порою я доверчив до наивности.

Пижар вытащил пробку и налил бурого сока – совсем чуть-чуть. Художник резко выдохнул и опрокинул в горло содержимое стакана.

Фредэ и Пижар впились в него взглядами.

Глаза Дежана заволокло туманной дымкой. Он покачнулся, кашлянул. Попытался подняться на ноги, но тут же снова упал на стул. Художник напрягся, лицо побледнело до синевы, руки судорожно впились в край столешницы.

– Сильный мужчина, – с восхищением заметил Фредэ. – То-то я его никогда не видел в «Кролике» пьяным.

Художник вздрогнул. На его висках и скулах выступили капли пота.

– Давайте попытаемся отгадать, что он сейчас видит, – предложил Пижар с азартом.

– Так нечестно, – возразил Фредэ. – Мы наблюдаем за ним, как за животным. Готов поспорить, что у вас, барон, в первый раз был тот же вид. Как и у меня. Какой будет у тех, кому предстоит пройти через это на карнавале.

– Да, согласен, – Пижар был смущен. – Я сейчас думаю о том, что мы, быть может, совершаем благое дело. А вдруг кто-нибудь глотнет той-той и разгадает этот ребус?

– Зыбкая надежда, – Фредэ задумался. – Если все подряд будут «читать» послание, мы превратим его в подобие вечерней газеты.

– Уж не отказываетесь ли вы от идеи?! – заволновался барон.

– Нет. Идея встряхнуть Холм очень привлекательна. Только, боюсь, меня за это когда-нибудь прогонят плетью, как менялу из храма…

Фредэ замолчал, а Пижар так и не решился уточнить, кто и откуда прогонит.

Художник начал приходить в сознание. Его руки расслабились. Он широко распахнул еще не вполне зрячие глаза и поднял голову.

– Кто она? – спросил Анж.

Барон и Фредэ замерли.

– Что такое каутагуан? Чальчиуитликуэ?

– Очнитесь, мсье Дежан! Вы пугаете нас! – воскликнул папаша.

– Воды… там, в спальне… – простонал Дежан и попытался расстегнуть ворот рубашки.

Пижар принес кувшин. Художник пил быстро, с жадностью, большими глотками. Остатки воды вылил себе на голову, нисколько не заботясь об одежде. Наконец отдышался и исподлобья глянул на гостей.

– Что это? Шутка? К вашему сведению, я не употребляю наркотиков. Если я и давал кому-либо повод к насмешкам, только не вам. Требую объяснений. В противном случае я буду вынужден указать вам на дверь, – голос Анжа приобрел стальную нотку, но глаза всё еще выдавали неуверенность.

Папаша Фредэ почувствовал это и перешел в мягкую контратаку.

– Постойте, мсье Дежан! Это вовсе не наркотик!

Художник прислушался к ощущениям собственного тела, встал со стула, потянулся. Медленно прошел по комнате.

– Жжение прекращается. Даже некий прилив бодрости… Ожидаю объяснений.

– Мы, собственно, за этим и пришли, – заверил папаша.

– Только… – Пижар замялся. – Судя по всему, вы видели нечто иное, нежели мы с мсье Фредэ. Это нас озадачило.

– Разве? – повел плечами Дежан. – Вы хотите сказать, что у вас были одинаковые… видения?!

– У нас и… еще двух-трех моих знакомых из Марселя. В доказательство, прежде чем изложить предположения по поводу содержимого орехов, мы опишем вам собственные «путешествия».

* * *

Художник слушал, не скрывая изумления. Он сам только что видел молчаливых обезьян, ягуара и птицу, незримо находился среди оборванных людей в сельве. Его тревожили ночные крики, редкий скрип ветки и неожиданное шуршание листа на дереве рядом. Но к предельно обостренным чувствам Анжа примешивалось и другое: он изнывал от реальности ощущения, что сейчас всё вокруг наполнится густым шелестом и гулом бьющихся в темноте крыльев. Вернутся желтые бессмысленные светильники-глаза, а вместе с ними беспощадные клювы и когти. Первобытный страх перед возвращением кошмара не исчез даже в тот миг, когда он ощутил качку палубы…

* * *

Черные от загара и едкой копоти, вокруг суетились матросы. Они поливали из ведер раскаленные от жары и горячки боя жерла пушек. Анж ощутил себя капитаном эскадры-победительницы и с гордостью поглядел на растерзанные туши галеонов. Некоторые моряки вытаскивали из воды перепуганных до онемения испанцев, но лишь для того, чтобы тут же отправить их обратно в волны, с перерезанным горлом. Он не желал препятствовать им. Укрощать злобу к врагу было бы неразумно и опасно.

Ему принесли синий с золотом камзол, и он с облегчением сбросил на палубу свою изрубленную кирасу. Ноющая боль отдавалась в плечах и шее, рубашка порыжела от подсохшей крови – своей и чужой. Рядом плеснули на пушку: Анж с наслаждением подставил лицо под брызги.

Победа была быстрой и уверенной. Потопить эти галеоны стало делом чести, так как они несколько дней назад смели орудийными залпами один из прибрежных городков. Да, просто так, чтобы испугать противника. Поэтому капитан-Дежан отдал подобный приказ по отношению к ним. Души матросов наполнились мрачным ликованием, ведь с этой минуты всё стало проще: на абордаж не брать, топить без пощады. Затем Дежан распорядился ставить паруса.

На марсовой площадке закричал матрос и указал на юго-запад. Анж прильнул к подзорной трубе…

Волны подкатывали к смуглым ногам прекрасной девы. Она стояла, вытянувшись тонкой стрункой, и смотрела на французские корабли. Даже подзорная труба на таком расстоянии не позволяла разглядеть лицо девушки, и всё же он каким-то волшебным образом ощутил ее взгляд. Она смотрела именно на него! Дежан оробел. В голове начали роиться странные слова: кориканча, куско, синтеотль, тлалок. Особенно часто повторялось «каутагуан» и почти непроизносимое «чальчиуитликуэ». Слова повторял завораживающе глубокий женский голос, и капитан в ответ робко зашептал «Te Deum».

Девушку обступили люди в одеждах из перьев, стиснули ей локти и плечи. Она неотрывно глядела на капитана. Дежан, с замиранием сердца чувствовал, что не ошибается, она действительно божественно прекрасна и хочет сообщить ему нечто важное. Сознание Анжа било тревогу, он знал, что сейчас над ним властвует неведомая древняя магия. Он с ужасом начинал понимать, что ожидает ее, что сделают с нею эти дикие люди. И при этом отчетливо осознал: она сама, добровольно, обрекла себя на нечеловеческие мучения.

Эта смуглая индианка с пронзительными зелеными глазами не кто иная, как…

Легкая каравелла уносила капитана прочь, и матросы не замечали его слез.

А Дежану, в одночасье ставшему мудрее на несколько веков, казалось, что теперь он сам заперт в салоне красного автомобиля…

Жжет в груди.

Пробуждение.

Образ девы расплылся и ускользнул…

* * *

Анж рассказал Пижару и Фредэ о своем видении.

– Боюсь утверждать наверняка, – произнес Пижар, – но мне кажется, что послание нашло адресата.

Папаша отрицательно покачал головой.

– Сначала я тоже так подумал. Но, пока той-той не попробуют как можно больше людей, мы не можем быть уверенными. У других могут возникнуть совершенно иные видения.

– Так что же с пояснениями? – воскликнул Дежан. – Вы сами не устали от недомолвок?

– Разумеется, – ответил Пижар. – Мы считаем, что к нам попало некое послание из прошлого. Во время карнавала понаблюдаем за поведением наших «путешественников» – вдруг повезет, и тайна будет раскрыта?!

Анж хлопнул ладонью по столу:

– Пожалуйста, по порядку. Какой карнавал?

– Мы же не можем просто так напоить желающих! – вступил в беседу Фредэ. – Нужно обставить это с подобающим антуражем!

– А, – понял Дежан, – карнавал, Карибы, пираты. Вы не опасаетесь, что массовое действо испортит ощущение тайны?

– Ну нет! – загорелся Фредэ. – Конечно, бо́льшая часть посетителей воспримет это как экзотическое развлечение. Последние лет пять опиум и гашиш настолько в моде, что той-той посчитают наркотиком. Тот же, кому адресовано послание, поймет его сразу…

– Не стану вам препятствовать, – Дежан всё еще находился под впечатлением от увиденного. – Что вы хотите от меня?

– Афиша! – умоляющим тоном произнес Фредэ. – Дорогой Дежан, я хочу заказать вам афишу.

– Вот как? Боюсь огорчить вас отказом, но – увы! – я не рисую афиш.

Барон Пижар, глядя мимо художника, произнес:

– Я видел вашу картину у мсье Фредэ. Мне еще никогда не было так хорошо… и печально. Лучше вас никто не исполнит эту работу – краски карнавала поблекнут!

– Вы мне льстите, – грустно улыбнулся Анж и после минутного колебания кивнул. – Я согласен. Денег за афишу не возьму.

– В таком случае, – обрадовался Пижар, – я оставлю вам этот орех. Но предупреждаю: видение бывает только раз. Далее той-той пьется просто как крепкий напиток.

Дежан с опаской посмотрел на орех.

– Я согласен, – повторил он. – Когда состоится карнавал?

– Пятница, тридцать первое июля, «Резвый Кролик», в девять часов вечера. Вход строго в карнавальных костюмах. Заголовок: «Тайны Карибов». Именно так, без объяснений, – с готовностью сообщил папаша.

– Всего через неделю?

– Так ведь начнутся осенние дожди… И еще одна просьба: никому не говорите о той-той.

– Разумеется, – кивнул Анж. – Афишу можете забрать во вторник. А сейчас мне нужно подумать.

– Да, конечно! – Пижар поднялся со стула; папаша Фредэ незамедлительно последовал его примеру. – А мы пока распустим слух по Парижу.

* * *

Вечером Дежан дождался своей очереди полежать в новой ванне. Он уютно устроился меж чугунных крыльев и вновь попробовал странную жидкость. Вопреки мнению папаши и барона, художник еще раз побывал на Карибах. Как и прежде не запомнив лица девы, Анж очнулся в слезах. Он лежал в остывающей воде и бесконечно повторял странные слова.

Глава 3. Бронзовая треуголка Архипенко

Ночь прошла без снов. Анж поднялся в замечательном настроении. Он уже знал, чем сегодня займется. После завтрака с мадам Донадье художник надел заботливо выглаженный хозяйкой сюртук, захватил цилиндр и любимую трость из красного дерева с набалдашником в виде маленького глобуса. На плечо повесил кожаную сумку с карандашами и чистыми картонами для эскизов.

Он решил прогуляться до Монпарнаса, где его ожидало небольшое дело.

Небо с утра покрылось легкими тучами. Жара отступила. Анж решил не брать зонт: если и пойдет дождь, он будет легким и быстротечным.

Дежан не сомневался, что скульпторы в это утро окажутся на месте. А потому не спешил, отбросив мысль о поездке на фиакре или такси. Художник шел по знакомым улицам и с детским любопытством разглядывал прохожих, дома, витрины магазинов. На некоторых афишных тумбах он замечал остатки плакатов работы великого Мюша́, чьими усилиями была преумножена слава Сары Бернар.

Анжу приветливо улыбались окна. В отблесках стекол Дежан угадывал знаки грядущих перемен. Порой замечая угрюмые лица прохожих, он думал: эти люди больны чтением газет и излишне серьезно воспринимают напечатанное в политических колонках. Молодежь заставляет себя учиться ненависти к немцам и Австро-Венгерской империи. Сам-то Анж в свое время бывал и в Берлине, и в Вене, познакомился в тамошних развеселых кабачках с уймой шумных поэтов, художников, просто хороших людей. Поэтому ему было странно и неловко слышать от знакомых нелестные отзывы, а то и откровенную брань по отношению к немцам.

Эти мысли не слишком подходили его радужному настрою. Дежан отвлекся и начал размышлять о предстоящей работе. События вчерашнего дня, пожалуй, самого странного в его жизни, отдались в памяти неожиданно яркой вспышкой. Он поймал себя на мысли, что с самого момента пробуждения гнал воспоминания прочь. Было ли происшедшее реальностью? Отчего же он, собираясь на прогулку, старался не глядеть на стул с лежавшим на нем белоснежным орехом?

Это боязнь поверить в невероятное. Было ведь! И палуба, и раскаленные пушки, и девушка с загадочно неуловимыми чертами. Определенно – нет, несомненно! – и красавица у прибоя, и та, в салоне такси, связаны одной непостижимой тайной.

Увы, знамения не всегда бывают красноречивыми.

Воспоминание заставило Дежана вглядываться в проезжающие мимо автомобили и экипажи. Но было бы слишком прозаично, если б он сию минуту увидел ту женщину…

И что принесет карнавал?

Ощущение чуда, настоящего, близкого…

Вдохновение завладело им. Подходя к мосту Конкорд, он посмотрел направо, где дальше, над мостом Александра III возвышались колонны. Предчувствие вновь зашевелилось в сердце, и Анж ускорил шаг.

– Дай силы, Господи, принять волю Твою, – художник вглядывался в тучи. – Я сумею выдержать всё, кроме насмешки…

Его лица коснулись первые капли дождя. Дежан застегнул сюртук и поднял ворот.

Решив сделать крюк, он зашагал к рынку Муфтар. Там художник приобрел увесистый кусок говядины, завернутый в плотную бумагу, пышный пучок лука и – на всякий случай – пару бутылей кальвадоса. Ходить с утра в гости он считал вполне нормальным. А творческие люди, особенно в монпарнасском «Улье», были готовы весело провести время и днем, и ночью.

Дежан вышел на задворки Парижа. О том, что он выбрал правильное направление, свидетельствовало мычание коров, которых мясники гнали на бойню. Переступая через бурые лепешки, коими была усеяна дорога, Анж двинулся дальше, к Данцигскому тупику.

Пейзаж изменился. Появилась аккуратная, пересеченная дорожками лужайка, на которой то здесь, то там были рассыпаны скульптуры, многочисленные и разнообразные. Сама круглая башня «Улья» – широкая, двухэтажная, с крышей в китайском стиле, высилась над остальными постройками. В прошлом это был винный павильон, привезенный сюда с выставки 1900 года его нынешним владельцем – скульптором Франсуа Буше. Хозяин поселил здесь отчаянно нуждавшихся в крове и пропитании художников, скульпторов, поэтов. Будучи человеком добрым, он брал за проживание мизерную плату, а порой и забывал о ней вовсе.

Дождик закончился.

Дежан взглянул на часы и вздохнул. Прогулка по Парижу затянулась. Он достиг «Улья» только к двум часам. От усталости чуть гудели ноги. Мясной сок протек из бумажного пакета и намочил рукав.

Анж заметил, что стекла в окне второго этажа разбиты. Интересно, давно ли Шагал отсутствует дома?

– Ха-ха, – пробормотал художник. – Смешно.

От двери в «Улей» раздался плеск и басовитое уханье. На улицу потек мутный ручеек воды.

– Ну-ка, кто это там? – нарочито громко произнес художник по-русски.

Из-за дверного косяка показался ехидно прищуренный глаз и край пышных усов.

– Ого-го! – загорланил бас. – У нас гость!

Затем обладатель баса, глаза и усов сам показался в дверном проеме – двадцатисемилетний киевлянин Саша Архипенко, скульптор талантливый, наделенный от природы могучими руками и не менее могучим юмором. Сейчас он был в грубой полотняной рубахе и широких штанах. Его одежда выглядела удивительно чистой, зато руки вплоть до высоко закатанных рукавов покрывал слой подсыхающей глины.

– Здравствуй, Андрей Всеволодыч! Это я фартук решил постирать. Ты унюхал, не иначе: у меня кальвадос и хорошая компания.

– Еще не вечер! – Анж потряс кожаной сумкой, где меж картонов звякнули бутыли.

– Так чего не к вечеру пришел-то? – хохотнул скульптор. – А раз пришел, не морщься.

Из «Улья» донесся необычайно тонкий противный звук, от которого у Дежана побежали мурашки. Мгновением позже звук повторился на новой, низко гудящей ноте.

– Чертов румын снова терзает скрипку. Пойдем, развеселим, а то помрет от тоски и нас за собой утянет, карпатский упырь! – Скульптор с шутливой злостью ударил кулаком по животу одной из кариатид, охранявших вход в «Улей».

В крохотной мастерской-склепе Саши вдоль стен были прибиты многочисленные полки. Они прогибались под тяжестью бронзовых, гранитных, мраморных, гипсовых статуй и статуэток. У двери стояла бадья с глиной, ведро воды и кипа эскизов. Под окном лежал большой деревянный человек с руками и ногами на шарнирах. Он был выкрашен в ярко-красный цвет.

На полу друг против друга сидели маленький художник с лицом обезьянки Хаим Сутин и огромный, бородатый Константин Бранкузи – он-то и водил смычком по скрипке, добрая треть грифа которой утопала в его мохнатой лапище. Дальше, у окна, на одном из стульев примостился самый старший гость – поляк, признанный мастер скульптуры, почтенный Ксаверий Дуниковский. При появлении Анжа Бранкузи отложил смычок, Дуниковский привстал с поклоном, а Сутин, до этого с детским восторгом слушавший игру румына, сгорбился и опустил бегающие глаза.

– Вон туда, на мой стул, – указал Архипенко на свободное место у окна. – Сейчас пить будем, гулять будем. Кажется, все здесь понимают по-русски, – он оглядел сидящих.

– И о деле говорить будем, – подвел итог Дежан. – Собственно, за этим я и пришел.

– Дело секретное? – заинтересовался Архипенко. – А то давай разольем для почину да выйдем на воздуся.

– Поешь архиереем, – заметил Анж. – Секрета вовсе нет. И делать-то тебе ничего не надо.

– Па-а-анятно. Ты будешь меня рисовать.

Дежан положил пучок лука и сверток с мясом на стол. Затем вытащил из сумки бутыли и перемотанные бечевой картоны.

– Слушай, Хаим, не в службу, сбегай-ка за стаканами к Добринскому или Налейве, – попросил Архипенко.

– За стаканами – так я! – обиделся Сутин. – И наливать буду как самый младший?

– Ну, от этого я тебя освобожу, – ухмыльнулся в усы Саша – всё равно разливать поровну не умеешь. Будто и не художник, никакого глазомера.

– А вот и буду! – наивно возмутился Сутин. – Я художник!

– Договорились, – подмигнул Анж. – А мы Марику не скажем, что ты ему окна камнями побил.

Сутин покраснел и с гордо поднятой головой вышел из комнаты.

– Кстати, а где Шагал? – спросил Анж.

– В Витебск уехал, к родным.

– Ясно. Все уезжают, – пожал плечами Дежан. – Может, и не многие вернутся.

– Сейчас тяжело, – кивнул Архипенко. – Ну, да на всё Божья воля.

– Спаси нас Езус! – по-католически, слева направо, перекрестился Дуниковский. – Вот и Вильгельм Лембрук едет в Берлин. Какая тут политика! Он кроме своих скульптур ничего не видит, а должен бежать. Вы же знаете, сейчас раз немец – значит, шпион. А немкой, тем более красивой и белокурой, лучше бы панночке и не рождаться: их полиция хватает просто так. Видели плакаты на улицах, где блондинки за бокалом шампанского подслушивают разговоры французских и английских офицеров? Еще одна жестокая глупость войны. Но каждый сам знается на своем патриотизме. Я здесь живу неплохо и считаю, что многим обязан Франции. На днях запишусь в Национальный легион и буду спасать мир.

Прибежал Сутин со сложенными пирамидкой стаканами.

– Налейва и Добринский ушли в «Клозри-Де-Лила», – отрапортовал он. – Зато я взял у Кико́ина.

Дуниковский прошептал Анжу:

– Кикоин недавно вынул Хайму из петли. Не добже, – и громко обратился к Сутину: – Отнеси-ка ему после полбутыли кальвадосу, подзенькуй за стаканы.

– Непременно отнесу! – расцвел улыбкой Хаим, и глаза его стали светлыми и веселыми. – А это мясо, да? Пожарим?

Архипенко посмотрел на Дежана. Тот кивнул.

– Тогда все на двор! – распорядился Саша. – Вместе со стульями!

* * *

Компания расположилась за «Ульем», подальше, чтобы дым от костра не заползал в окна ротонды. Вместо вертела Архипенко принес стальной прут. Бранкузи с Сутиным отправились за дровами. Дежан откупорил ножом первую бутыль.

– Анжей, у меня к тебе просьба, – сказал Дуниковский. – Хочу лепить твою голову. Добже? Хорошая голова, необычная. Не сглазить бы, только может получиться шедевр. Так что помалюешь Сашонека, а я тебя. Или, может, займу у Саши кусок глины.

– Добже, – согласился Дежан. – Лепи свой шедевр, потом отдашь крестьянам на пугало.

– Что ты! – нахмурился Дуниковский. – Вы, русские, себя не цените и не любите. Вот только Серж Дягилев себя любит. До речи, он меня приглашает в свой балет делать декорации… Ты умен, талантлив, а говоришь, как дитя. Тебе не хватает уверенности.

– Может, и так, – согласился Дежан. – Разве что вы и цените. Только где найти любовь – и в себе, и в других? Мало ее на свете.

– Не печалься, Анжей, – скульптор хлопнул его по плечу. – Будет день и будет пища. Живи, как знаешь. Любовь сама тебя найдет.

– А то как же! – подтвердил Архипенко. Он отобрал у Дежана нож и приступил к нарезке мяса. – Еще на свадьбу пригласишь. Мы праздновать умеем и любим. Правда, Хаим?

Сутин и Бранкузи уже вернулись, принесли ветки и разломанные доски.

– От твоей правды не скроешься, Александр, – с акцентом, очень медленно расставляя слова, произнес Бранкузи. – Сейчас унюхают из окон и тоже слетятся. Нашел бы того, кто сказал: художник должен быть голодным… и убил бы.

Архипенко воткнул в землю две деревянные рогатки. Сверху положил на них прут, щедро унизанный кусками говядины.

– Костя, у тебя вроде были спички, – обратился он к Бранкузи. – Уж будь добр, расстарайся…

Когда пламя, раздутое мощными легкими румына, хорошо разгорелось, Анж отобрал бутыль у Сутина и наполнил стаканы.

– За вечное вдохновение! Пускай судьба полюбит нас, а мы ответим ей взаимностью!

– Виват вдохновению! – поддержал Архипенко.

Звякнули наполненные до краев стаканы.

– Андрей, ты бы рассказал, зачем тебе понадобился мой портрет, – напомнил Саша.

– Да вот, решил сделать из тебя пирата, – улыбнулся Анж. – Не возражаешь?

– Любопытно, – оживился Архипенко. – Я согласен. Только объясни, зачем.

– Ты бы у Фредэ спросил. Или у Пижара.

– Или у Лулу, – Саша с хрустом вгрызся в луковицу. – Не темни.

– Через неделю на Холме будет пиратский карнавал. Приглашаются все художники, поэты, скульпторы, само собой. Так что готовьте костюмы, иначе Фредэ не пустит. Я рисую афишу.

– А почему пиратский? – с восторгом спросил Сутин.

– Об этом узнаете на самом карнавале. Будет сюрприз. Очень странный, надо сказать. Папаша просил не сообщать.

– Не люблю сюрпризов, – сказал Дуниковский. – Особенно там, где много вина. То, я думаю, сюрприз хороший?

– Ну, хоть пытайте! – развел руками Анж. – Кому как. Там разберетесь.

– Саша, а ты вырежешь мне из дерева саблю? – загорелся Сутин. – Костюм я сделаю сам.

– Будет тебе сабля. Принимаю заказы! Вот Ксаверию, к примеру, я вырежу костыль и запасную ногу. Согласен, Дуня?

– Я тебе не Дуня с брудными пятками! – взвился Дуниковский. – Я е по́ляк шляхетной фамилии!

– Ладно, не кипятись! – расхохотался Архипенко. – Буду называть тебя Саввой!

Саше, этому жизнерадостному человеку с шапкой всклокоченных волос, пушистыми усами и бакенбардами, Дежан слегка завидовал. Внук иконописца и сын механика-изобретателя, Архипенко учился в Киеве и Москве. После переезда в Париж получил громкую славу. Около двух лет назад по всей континентальной Европе прогремела выставка его работ. Аполлинер хвалил скульптора на все лады, но слава не испортила Александра. Дежан завидовал не успеху, а самой личности – цельной и сильной. Архипенко шутил с друзьями, но не зло; смело вступал в борьбу с соперниками, но без излишней жестокости. Впрочем, врагов у него было мало, а волевой взгляд из-под низких густых бровей убеждал в том, что с этим человеком куда выгоднее завести дружбу. Именно благодаря взгляду и сильной натуре скульптора, Анж решил сделать его первым персонажем своей афиши.

– Поди к чертям! – Ксаверий жалел о мимолетной вспышке. – Вот ты друг, а не уважаешь. Ну, что с тобой делать? Скажу что: язык отрезать. И будет хороший немой скульптор. Хотя ты всё равно себе новый из бронзы отольешь, острее прежнего.

Анж снова наполнил стаканы.

– Да будет наше братство вечным! – торжественно произнес Архипенко. – И чтобы никогда не проходили славные деньки!

– За нас! – подхватили все.

После Дежан взялся за картоны. Сутин придвинулся к нему и стал наблюдать, как ловко летает карандаш в руке Анжа. Художник удивительно точно изобразил лицо Саши, чуть схематичнее очертил плечи, фигуру. Он вел четкие контуры и при этом практически не отрывал карандаш от бумаги. Едва завершив пробный эскиз, подхватил новый лист картона. На рисунке Архипенко уже предстал в камзоле с кружевным позументом и длинной шпагой на перевязи. Правая рука сжимала подзорную трубу, левая покоилась на рукояти кремневого пистолета, наискось воткнутого за кушак. На голове красовался английский парик с завитыми буклями.

– Классика! – похвалил Архипенко. – Да, пока мясо не готово, мы тоже займемся делом. Ксаверий, ты собирался лепить? Тогда пойдем за глиной. Андрей, поверни вертел.

Скульпторы удалились. Анж потыкал ножом в мясо и посильнее раздул угли.

– Мы как… люди в пещере, – улыбнулся Хаим.

Он уже немного привык к обществу Дежана. Вынул из костра обугленную щепку и без спроса взял один из чистых картонов Анжа. Тот промолчал: ему нравилась непосредственность Сутина. Дежан знал, что ранее судьба крепко избивала Хаима. Лишь переехав в Париж, этот смешной человек обрел толику душевного покоя. В Сутине наблюдалась странность: добряк был неравнодушен к виду подгнившего мяса. И с пугающим правдоподобием рисовал разлагавшуюся червивую плоть. Он сторонился незнакомых людей, избегал дружбы с кем-либо. Тщедушный белорусский еврей из многодетной семьи, Хаим познал нищету и унижения. Сама жизнь означала для него мучение. Здесь же его поддерживали, как могли, Модильяни и Жакоб, Кикоин и Кремень. Вот только с Шагалом не сошелся. И не упускал случая насолить земляку – так, по-мелкому, потому что на настоящее зло не был способен.

Хаим с трудом выражал мысли, частенько переходил с плохо знакомого русского на идиш. А по-французски и понимал-то с трудом, отчаянно стыдясь своего косноязычия и произношения. При всем этом он был бесспорно талантлив; знакомые недоумевали, откуда только у него взялся сильный дар живописца. Приятели из «Улья» и «Бато-Лавуар» жалели Хаима, подкармливали, делились деньгами. Он крепко пил, ел всё, что попадется, а потому часто маялся животом. Сейчас для него был настоящий праздник.

Скульпторы вернулись. Архипенко нес оловянные миски, а Дуниковский – увесистый кусок глины на квадратной дощечке.

– Ух ты! – Саша с восхищением поглядел на снятый с огня вертел. – Лишаюсь чувств! Господа, разбираем столовые приборы! Не взыщите, вилка только одна. Ее отдадим кормильцу нашему Андрею, королю обеда. А мы руками, по-простому.

– Да, как люди из пещеры! – не преминул добавить Сутин.

Саша нанизал мясо на вертел.

– И увидел он, что это хорошо! – сообщил Архипенко. – Чувствую, наедимся на целую осень. Ты бы почаще приходил, Всеволодыч!

– Раз приглашаешь, уважу, – рассмеялся Анж.

– Мало мяса! – Сутин с разочарованием посмотрел на остатки. – Может, я сбегаю на бойню?

– Ох, смотри, чтобы тебя резуны не поймали, – сказал Бранкузи. – Я слышал, как грозились вора убить и повесить на крюк вместо свиной туши.

– Я незаметный и осторожный, – ответил Сутин. Когда дело касалось еды, он становился бесстрашным.

– Поймают – кричи громко, – предложил Архипенко. – Прибежим, поможем. А кричать придется пуще резаной коровы.

Сутин согласно кивнул.

– Ладно, сегодня не пойду. А завтра в Лувр пойду. Кто-нибудь со мной хочет?

– Ну, доживем до завтра, – отозвался Дуниковский. – Впрочем, отчего бы нет? Давно собирался снова посмотреть Грецию.

Он поставил дощечку с глиной на свой стул и, присев на корточки, приступил к работе.

Именно Ксаверий впервые назвал Андрея Анжеем, и это имя потом переросло в Анжелюс. И тогда Дежан-Державин почувствовал себя свободным от привязанности к определенной территории, именуемой Российской империей. Он стал гражданином мира, одним из «Председателей Земного Шара», как это потом назовет поэт Велимир Хлебников. Анж научился полагать своей столицей любой город, в котором находился. Иногда он с грустью думал, что подобным мироощущением схож с Сутиным, для которого, казалось, и вовсе не существовало понятия родины. Впрочем, с Хаимом он никогда не говорил на эту тему.

Иное дело Дуниковский, истинный поляк, до мозга костей. О, Варшава, о, Ржечь Посполита! Он был горд и вспыльчив, этот маленький горбоносый шляхтич. В ноябре ему исполнится тридцать девять. А сколько персональных выставок у него было за эти годы, вряд ли он сам взялся бы сосчитать. Ксаверий – восхитительный портретист, известный «ловец душ», и сейчас Дежан с нетерпением ожидал предварительных результатов работы мастера. Ему было необычайно любопытно, каким видит его Дуниковский. Скульптор работал быстро, время от времени поглядывая на Дежана. Когда их взгляды встречались, Дуниковский ободряюще улыбался.

Анж поймал себя на том, что неосознанно выводит на картоне профиль поляка: маленький подбородок, тонкие губы, большие уши, немного прищуренные глаза. Этот человек, должно быть, счастлив, у него есть родина и множество верных друзей. Он никогда не предаст.

– Смотри, Анжей, – наконец позвал Ксаверий. – Если что не так, говори сразу.

Все столпились у глиняного бюста. Архипенко присвистнул:

– А Савва-то гений. Не устаю восхищаться! Только вот… ты позволишь? – и четкими движениями кончиков пальцев чуть опустил книзу уголки губ на портрете.

– Пожалуй, пожалуй! – согласился Дуниковский. – Анжей, как тебе?

Дежан смотрел на свое отражение. Да, те же черты, та же печаль в глазах – незрячих, без зрачков, как у греческого мудреца. Неотступная тоска одинокого и скучного Пьеро, чье проклятье запечатано в странном, вытянутом лице.

– Да, – выдохнул художник. – Будь я дикарем, непременно обвинил бы тебя в похищении души. Ты слишком хороший мастер.

– Мы действительно можем украсть душу, – задумчиво произнес Архипенко. – Но взамен дарим обновленную.

– Интересная мысль, – отозвался Бранкузи. – Это правда, Бог свидетель.

– Не поминай всуе! – одернул румына Ксаверий. – Искусство – оно человеческое.

– Зато искра – Божья, – парировал Архипенко.

Анж откупорил следующую бутыль. Все с готовностью протянули стаканы.

– За искусство созидающее, – произнес он. – Красиво звучит, но сам я не очень верю.

– Мне сдается, – многозначительно прищурился Дуниковский, – что ты поверишь. Быстрее, чем все мы…

– А есть картины, что убивают, – вдруг встрепенулся Сутин. – У нас в Смиловичах жил один дурачок… кадохэс… Рисовал мелом и углем на заборах. Его били сильно, особенно мясник. Он и меня бил за портрет своего дяди-ребе. Только вот как-то стали люди болеть и умирать. Потом поняли, что мрут лишь те, кому он картинки на стене или на заборе рисует. Наш ребе долго разговаривал с… – Хаим благоговейно ткнул пальцем в небо.

– Чего твой дурак от людей хотел-то? – спросил Архипенко.

– Кто его знает, афорц эн росл! – Хаим сплюнул в траву. – Ребе говорил, что мы нагрешили и нам послано испытание.

– Что было потом? – спросил Анж.

– А так… Его тихо удавили. Жандармы даже не сильно сердились. Урядник поворчал…

– Так-таки и убивали эти рисунки?! – не поверил Дуниковский.

– Да… людям становилось душно, синели… а после смерти картинки сразу пропадали.

– Может, он сам их незаметно стирал?

– Да его в доме заперли и не выпускали. Нет-нет. Я сам смотрел потом – совсем нет следа от мела. Совсем. Никакого. Даже в трещинках. А меня предупредили: если буду рисовать, то как и его… Я тогда убежал в Минск.

– А что было на его картинах? – поинтересовался Бранкузи.

– Он рисовал сов, – ответил Сутин и поморщился, – только не настоящих, а страшных.

Холодок пробежал по спине Анжа. Художник быстро набросал пучеглазое существо с мощными когтями и крыльями – то, которое явилось ему в недавнем видении.

– Похоже?

Сутин с удивлением ткнул пальцем в рисунок.

– Да, такие. Но эти добрее. А клювы у тех были открыты. Как ты… вы… узнали?!

– Можно на «ты», – разрешил Анж и вздохнул. Нечто страшное, уже два дня тревожившее его сознание, приобретало реальные формы.

– Дай-ка! – попросил Дуниковский. – Я покажу знакомому орнитологу. Анжей, а ты-то где их видел? Таких в парижском зверинце нет.

– Не надо нести твоему ученому! – Бранкузи отобрал рисунок у Дуниковского. – Ястребиная сова. Я румын, мы много знаем о совах.

– И о летучих мышах, что сосут кровь, – замогильным голосом простонал Архипенко.

– О них тоже, – без смущения подтвердил Константин. – Такова у нас природа. И… как по-русски… порода.

– Фу ты, жутко, – Дуниковский вздрогнул. – А уже вечереет.

– Я люблю, когда страшно, – произнес Сутин. – Работать лучше. И когда хорошо – тоже.

– У Влада Цепеша в замке были картины, – сказал Бранкузи. – Портреты предков. Только их сожгли лет сто назад. Думаю, правильно сделали.

Румын снова взял скрипку и заиграл что-то печальное и очень мелодичное.

Анжу совпадения казались пугающими.

– Что за веселье? – прокричал кто-то по-французски. – Какие жизнерадостные песни!

– Дидо! – расцвел Сутин.

– Модильяни, – развел руками Дуниковский. – Интересно, почему так поздно. Ведь уже давно должен был унюхать говядину – с самого Монмартра!

Миновав «Улей», к компании вышел Амедео. Он был в коричневой куртке и синем шейном платке. Из-под растрепанных волос глядели черные умные глаза. Походка Моди казалась легкой, чуть пружинистой. Сейчас он напоминал добродушную рысь.

Его сопровождал худощавый молодой человек с аккуратно подстриженной бородкой-эспаньолкой. В общем, ничего особенного, лица таких людей запоминались не сразу. Ощущая неловкость в чужой компании, гость прижимал к груди саквояж, из которого выглядывали потрепанные бумаги.

При виде Дежана Модильяни несколько стушевался.

– Здравствуйте, мсье, – он отвесил присутствующим шутливый и вместе с тем неподражаемо изящный поклон. – Рад вас видеть. Разрешите представить моего нового знакомого: Леопольд Зборовский… А это бутылка чудесного абсента!

– Вы по́ляк? – заинтересовался Дуниковский.

– Да, – смутился молодой человек.

– Он поляк и мой новый маршан, – с гордостью сообщил Модильяни. – Если не затруднит, прошу вас перейти на французский. Вы не обижаете моего друга дона Хайме?

– Нет! – засмеялся Сутин. – Едим говядину.

– А, полезное занятие! Мы не помешали?

– Что вы, мсье, – сказал Дежан, – присоединяйтесь. Я пожертвую для вас своей тарелкой.

– Благодарю, мсье Дежан. Называйте меня просто Моди, – Амедео внимательно посмотрел на художника. – О чем беседуете?

– Говорят, в сов превращаются души некрещеных детей, – продолжил Бранкузи по-французски. – Кажется, в Скандинавии их называют утбурдами. От них нет спасения одиноким ночным путникам, особенно в метель. Совы воплощают в себе многое: и мудрость, и смерть, и ночные страхи. Выберите, что вам по душе.

– Мне лично по душе вот этот сочный кусок! – Моди говорил уже с набитым ртом. – Даже вилка есть! Цивилизация!

– Вот и поговорили, – нахмурился Дуниковский.

– А я уже всё сказал… – Бранкузи прикрыл глаза.

– Слышали ли вы о карнавале? – вдруг оживился Моди. – Фредэ приглашает всех!

– Да, кстати, нужно успеть! – подхватил Архипенко и исчез в «Улье». Вернулся он с глиной на такой же дощечке, как у Ксаверия.

– Пикассо не говорил, когда вернется? – спросил Модильяни.

– А разве он уезжал? – ради приличия поинтересовался Бранкузи.

– Да, со своей Евой, – кивнул Амедео. – Я так и думал, что вы не знаете.

– Ева – это Марсель Юмбер, – доверительно сообщил Дежану Сутин. – Пабло ее очень любит. Она красивая.

– Так порадуемся за нашего Пабло! – Модильяни поднял стакан с абсентом.

Анж вежливо повторил его жест.

Он не любил Пабло-Барселонца за резкие движения, за остывшие адские угли в бледных глазницах. Этот маленький дьявол был быстр и опасен. Говорили, он всегда носит при себе револьвер – кажется, настоящий армейский «лебель». Но Барселонец был своим, Монмартр помнил его шумные похождения. Хотя в то же время в дорогой одежде и высокомерном поведении Пабло уже ощущалась холодноватая монпарнасская заносчивость.

В свою очередь он недолюбливал Дежана. Анж объяснял неприязнь Барселонца как проявление зависти. Нет, конечно, не творческой: определенное преимущество в технике, оригинальность картин Пабло порой действовали на Анжа удручающе. В данном отношении он сам по-доброму завидовал Барселонцу – слегка, без тени преклонения. Это проявлялось в том, что некоторые работы Пикассо порождали дикое, сумасшедшее желание работать, изобретать свое, новое, необыкновенное. Дежан раздражал Барселонца своим высоким ростом и титаническим сложением. Полагая, что большие люди – великаны и толстяки – всегда добродушны и бесконфликтны, Пабло иногда похлестывал самолюбие Анжа тонкой плеточкой острот. Впрочем, надо отдать ему должное, Барселонец не переступал грани между шуткой и настоящей обидой. И вместе с тем несколько раз Дежан не без удовольствия слышал от Макса Жакоба, что Пабло серьезно хвалит его работы. Анж втайне надеялся, что они когда-нибудь станут друзьями.

Солнце пробилось из-за туч, выкрасило влажную траву газона в желтоватый цвет.

Как хорошо, подумал Дежан. А ведь это закончится. Судьба разбросает нас по миру. Мы станем другими. Но когда-нибудь, в старости, каждому непременно вспомнится чуть пасмурный день и лужайка, где было так легко и уютно…

– О, а что ваяет наш Александе́р? – поинтересовался Модильяни.

– Да вот, – улыбнулся Архипенко. – Готовлюсь к карнавалу. Это… деталь костюма. Слышали, что без костюмов не пустят? Советую не тратить времени. Кому-то жены пошьют, а мы выкрутимся по-холостяцки.

Перед ним на доске выросло треугольное сооружение – шляпа с высоко загнутыми вверх полями и узорчатой окантовкой по краям. Сейчас он делал глиняный плюмаж, тонко выцарапывая ножом оперение.

– Треуголку я отолью из бронзы, – сообщил Саша.

– Не тяжеловата будет? – засомневался Амедео.

– Его шее всё нипочем, – не преминул сострить Дуниковский.

– Он-то знает, – буркнул Архипенко. – Польский пан!

– Пан! – хохотнул Моди, изобразив пальцами рожки.

– Сашонек, а ты мне и бронзы одолжи, – продолжил мстительный Ксаверий. – Я для тебя такой хомут вылью – загляденье!

– Ох, дождешься у меня, Дуня! – отвлекся от работы Саша. – Крепко накажу, не посмотрю, что старик.

– Я – старик?! – возмутился Дуниковский. – Вызову на дуэль!

– Покурить бы… – мечтательно сказал Архипенко и искоса посмотрел на Ксаверия.

– У меня только трубочный, – быстро сказал тот. – И его мало осталось.

– Ну, конечно… – приготовился сострить Саша, когда, неожиданно для всех, Зборовский достал пачку редких североамериканских «Лаки Страйк» и предложил компании.

Плотно набитые хорошим табаком сигареты пришлись как нельзя кстати. Одну под насмешливым взглядом Архипенко взял на пробу даже Дуниковский.

– Ты, Саша, – улыбнулся Бранкузи, – открыл бы шляпное ателье. Гранитные канотье, чугунные цилиндры, деревянные котелки. Для дам – особый шик! – медные зимние капоры с завязочками на цепях. – Это будет удивительнее твоей архипентуры. И принесет много-много красивых франков.

– Да, но в каждой шляпе Александер непременно сделает большую дырку! – Моди дружески хлопнул Архипенко по плечу.

– Издеваетесь? – пробормотал в усы Архипенко. – Здесь кого-нибудь мое мнение интересует?

– Эта идея подошла бы и Пабло, – заметил Бранкузи.

– Нет-нет, дырки – это стиль Саша́! – возмутился Моди. – Жаль, Пабло укатил в Авиньон без предупреждения.

– Он обещал купить две картины Амедео, – уточнил Зборовский.

– Такова жизнь художников Парижа, – вздохнул Моди. – Мы покупаем работы друг у друга. А маршаны часто делают вид, что нас нет… Выпьем за треуголку Александера! За крепкие шеи славян! – и залпом осушил стакан.

Затем Амедео поднялся с травы.

– Хаим, ты с нами? Мы с Леопольдом собираемся в «Кролик».

– Пожалуй, и мне пора, – сказал Дежан. – Или я тебе еще нужен, Ксаверий?

– Для бюста – уже нет. А глотнуть кальвадосу – таки нужен.

– Догуливайте без меня! – Анж пожимал протянутые руки. – Встретимся на карнавале.

* * *

На бульваре Вожирар Дежан увидел свободное такси и предложил Моди, Сутину и Зборовскому прокатиться до Монмартра.

За рулем оказался бойкий таксист в маленьком клетчатом кепи. Он был разговорчив, и уже через короткое время пассажиры узнали, что зовут его Гастон Маранбер, что он наполовину бельгиец, и что ему приходится быть патриотом двух стран одновременно.

– Будет война, – с горечью говорил Гастон. – Меня не берут на фронт. Ничего, возьмут, когда припечет. Кайзер не шутит. Люди начинают бояться друг друга. И пассажиры с каждым днем становятся более странными. Вы русский? – Он покосился на Дежана. – Слышно по акценту. Недавно подвозил я другого русского. Глаза у него злые, как у убийцы. Вроде простой человек – усы, серое пальто, котелок… Сидит спокойно, на меня не глядит, а я чувствую: у него внутри вулкан. Сначала показалось, что это шпион. А он мне говорит: «Мы с французами будем союзниками». Словно прочел мысли. Я его высадил у Сакре-Кёр.

Таксист перевел дух.

– Или вот странная дама. Я ее подвозил уже дважды – всё к тому же Сакре-Кёр, а потом на остров Ситэ. Это еще удивительнее. Она прикрывает лицо высоким воротником, и шляпка у нее с плотной вуалью. Должно быть, очень красивая женщина. Казалось, я подвожу ангела. Потом подумал – шпионка. А дама улыбается и говорит: мол, будет спрашивать мужчина в сером – и описывает точь-в-точь того, со злыми глазами! – не говори, что меня видел. Он ее ищет по всему Парижу. Муж, не иначе. Так я ее повез в объезд, через рю Ламарк. Самое обидное, не сумел разглядеть лицо. Только зеленые глаза…

Дежан насторожился.

– …и ярко-красные перчатки до локтей.

– Как давно вы ее видели?! – подался Дежан к таксисту. – Вы знаете, где она живет?

– Мсье, не напирайте, а то перевернемся! – сердито сказал Гастон. – Где живет, не знаю. Вы из полиции?

– Да нет же, – с досадой простонал Анж. – Просто… я ее люблю.

Моди тихо присвистнул.

– И наверняка даже не знаете фамилии, – усмехнулся таксист. – После этого я ее видел только один раз, на рю Лепик. Но вряд ли это сможет вам помочь, мсье. Судя по всему, она из приезжих. Раньше-то я с нею не встречался. Понимаете, ездить приходится много, знаю каждый закоулок Парижа…

– На рю Лепик?! Но почему?.. Это невозможно! А не проезжали ли вы мимо «Резвого Кролика»?

– Да, мы недолго стояли рядом с домом, а потом она вдруг сильно заспешила. Кажется, эта мадам кого-то заметила.

Она увидела меня, подумал Анж. И не захотела со мной встречаться.

Дежан сник. Салон будто сжался, художнику стало трудно дышать. Подступила тошнота – Анж ненавидел замкнутое пространство.

Он не заметил странный блеск во взгляде Модильяни.

Глава 4. Цыганка и капитан

Что с вами, мсье Дежан? – встревожилась мадам Донадье. – У вас больные глаза. Вы не простыли под дождем?

– Право, не стоит волноваться, – с отрешенным видом ответил Анж. – Это усталость.

– Вам следует поужинать и отдохнуть.

Дежан рассеянно кивнул. Сначала накорми, напои, баньку истопи, потом расспрашивай, подумал он невпопад. Ах да, еще спать уложи.

Чтобы сменить тему, он вкратце поведал мадам Донадье о предстоящем карнавале.

– Увы, в моем гардеробе нет ничего похожего на костюмы эпохи Короля-Солнца. Быть может, следует пройтись по лавкам старьевщиков, – завершил он рассказ.

– Ах, оставьте! – воскликнула вдова. – Вы даже не помните, где я служу! Завтра же подберу вам наряд. А если не подойдет, обращусь к знакомой. Она костюмер в «Комеди Франсэз» и недавно говорила, что у них полностью меняется гардероб к «Тартюфу». Надеюсь, отыщу кое-что.

– О, – смутился Анж. – Мне не хотелось бы утруждать вас.

– Я предложила сама.

Дежан пожал плечами. Он знал, что мадам Донадье женщина сильная и не терпит возражений.

Около одиннадцати вечера Анж поднялся к себе. Там он зажег свечи и установил этюдник. Дежан мысленно похвалил себя за то, что не поленился совершить прогулку по Парижу и сделать эскизы Архипенко. Внешность других прототипов персонажей для афиши он помнил прекрасно, так как с некоторыми встречался по нескольку раз на дню. Он прикрепил к доске плотный лист бумаги и несколькими карандашными линиями очертил дощатую палубу, резные перила, сети натянутых вант и штурвал. Затем контурно набросал фигурную композицию. Получилось достаточно живо. Немного полюбовался эскизом и лег спать, рассудив, что акварелью следует заниматься при дневном свете.

* * *

Мадам Донадье ушла рано утром. Она оставила в столовой завтрак и записку, где сообщала, что вернется не раньше часу дня.

После завтрака Дежан снова поднялся к себе, перенес этюдник в гостиную и взялся за кисть.

Рисунки акварелью он представлял себе несколько иначе, нежели большинство профессиональных живописцев. С водяными красками он работал почти так же, как с маслом. Его акварели были сочными и наполненными до краев густым цветом – в отличие от полупрозрачных мазков других мастеров, где сквозь цветные пятна проглядывает текстура бумаги.

Он отдельно выписывал каждую мелкую деталь, в нужных местах осторожно вымывая или накладывая поверх еще непросохшей краски отдельные блики и светотени. Труд был кропотливым и занимал много времени. В окончательном варианте рисунок выглядел четким, неразмытым и завершенным до такой степени, что у зрителей перехватывало дух. Недавно три работы Анжа с удовольствием приобрел маршан Канвейлер. Несколькими набросками заинтересовался известный любитель импрессионистических полотен Амбруаз Воллар – и терпеливо ожидал их доработки. Если бы Дежан задался целью, он мог стать модным художником.

* * *

Основную композицию афиши составили пять фигур: одна в центре и по две справа и слева.

Это был разгар абордажного боя. На палубе среди клубов дыма стояли настоящие герои. Крайний слева – Хаим Сутин, юнга в задымленной робе, с черным платком на шее – передавал абордажную саблю стоявшему чуть впереди Аполлинеру. На мокрой от пота груди Гийома болталась боцманская дудка. Гигант широко расставил ноги; у его правого растоптанного башмака лежал сломанный клинок итальянской шпаги.

Правый край рисунка занимал гордо поднявший голову Модильяни в высокой голландской шляпе с медной пряжкой на тулье. Из-под пряжки топорщились остатки потерянного в битве плюмажа. Моди, не глядя, вгонял шомполом пулю в ствол кремневого пистолета. Перед ним, чуть левее, стоя на колене, целился из мушкета Пикассо – он был изображен в изрубленной на груди кирасе и испанском шлеме-морионе с высоким гребнем.

В центре афиши, впереди всех стоял Архипенко с обнаженной шпагой и коротким кинжалом. Его ботфорты с широкими отворотами были перепачканы гарью. Сашин камзол Анж изобразил малиновым, с вычурными позументами. Саша сурово глядел из-под хмурых бровей; левый ус его был чуть вздернут. Поверх всклокоченного английского парика ослепительно сверкала на солнце треуголка – та самая, которую накануне Архипенко лишь вылепил из глины. За могучей спиной скульптора-пирата поблескивал отполированными рукоятями крепкий штурвал.

Фигурная композиция располагалась на фоне прошитого картечью паруса.

Анж подумал и дорисовал соответственно справа и слева от Архипенко папашу Фредэ в туго обмотанном вокруг головы красном платке и барона Пижара в простреленной широкополой шляпе.

Правый верхний угол афиши Дежан украсил розой ветров, левый – играющим на длинной трубе толстощеким ангелом. Осталось только исполнить в цвете заголовок и текст объявления.

И тогда, словно под гипнозом, Дежан взял карандаш – рука сама вывела над заголовком едва заметный контур венецианской маски…

* * *

Всё еще пребывая в возбужденном состоянии от внезапного вдохновения, Анж перенес рисунок в тень. Теперь афише следовало высохнуть и немного «отстояться».

Работа была исполнена раньше срока.

* * *

Анж решил пройтись к набережной Сены.

Художник нанял фиакр. Под перестук лошадиных копыт он задумался о карнавале. Потом вспомнил об орехе той-той. Желание снова окунуться в неведомый мир стало таким сильным, что Анж едва не приказал развернуть экипаж. Подавив минутную слабость, он подумал, что Пижар и Фредэ солгали. Тропический сок был не так уж безвреден и содержал в себе нечто наркотическое. Чем же еще можно объяснить навязчивое желание вновь и вновь увидеть деву из полубредового видения?!

Дежан отпустил экипаж у площади Конкорд. Он прошел по мосту и направился к улице Святых Отцов, где располагались антикварные лавки.

К своему неожиданному удовольствию Анж еще издали заметил нескладную фигуру Зборовского и приветливо помахал молодому маршану.

– Здравствуйте, мсье, – когда они поравнялись, Дежан заговорил по-русски. – Ищете редкости?

– Вообще-то я заядлый книгочей, – улыбнулся в ответ Зборовский и протянул руку для пожатия. – Если и вы увлекаетесь литературой, с удовольствием готов к обмену мнениями по поводу раритетов и новинок. А что интересует вас?

– Готовлюсь к карнавалу. Мне следует обратиться к коллекционерам…

– О да, карибские встречи! – закивал маршан. – А много ли вы знаете о пиратах? Костюм какой эпохи вам нужен?

– Что-нибудь простое, но в духе тех времен.

– Могу порекомендовать лавку мсье Перрье – во-он там, где вывеска в виде деревянной стрелы. Пойдемте, я вас представлю. Если заинтересуетесь, будете сами его посещать.

При входе в лавку мелодично зазвенел колокольчик. Анжу сразу же показалось, что он попал в уютный мир сотен забытых вещей. Огромные шкафы с экспонатами занимали всё пространство у стен – от потолка до пола. Несколько застекленных тумб в половину человеческого роста были расставлены в шахматном порядке в центре зала. Слева у окна располагался прилавок с медицинскими весами. Возле витрины желтел старинный глобус с латинскими названиями стран и континентов.

– Жозеф Перрье, – отрекомендовался антиквар Анжу и приятельски кивнул Зборовскому. – Чем могу быть полезен?

Это был мужчина средних лет с изрядной сединой в бакенбардах; его толстую переносицу украшало пенсне на серебристой цепочке. Выслушав художника, антиквар предложил:

– Мсье Дежан, можете осмотреться. А я попытаюсь что-нибудь подыскать. Кстати, мсье Лео, вы как-то спрашивали об одной из тростей Талейрана, – и жестом пригласил Зборовского в соседнюю комнату.

Анж начал неторопливый осмотр экспонатов.

Здесь находилось буквально всё, что могло принести счастье искушенному коллекционеру: от россыпи тусклых монет Римской империи до пары застывших у стены небольших пушек. Эти орудия, как гласила пояснительная табличка, были сняты с русских бастионов во времена Крымской войны.

На полках других шкафов в блаженном безделии дремали подзорные трубы, секстанты, песочные часы. В углу, между шкафами, на стене покоились шпаги и сабли; темнели полотнища нескольких знамен. Застекленные тумбы содержали разнообразные ордена и медали, ювелирные украшения, а также гербовую посуду. Под стеклом одной из тумб Дежан обнаружил несколько блюд с изображением двуглавого орла. Посуда датировалась девятым годом прошлого века и, по-видимому, была вывезена наполеоновскими войсками из Москвы.

Отдельное, почетное место занимала доска с шахматами. Белые фигуры были выполнены из слоновой кости, черные – из эбенового дерева и изображали туземных воинов. Надпись гласила, что комплект был изготовлен в 1864 году по специальному заказу вернувшегося из путешествия по Замбези Давида Ливингстона. И вообще, здесь было еще много вещей, предназначение которых Анж даже не брался угадать.

Из-за двери показались Перрье и Зборовский. Последний торжественно нес обычную трость с крючковатым костяным набалдашником.

– С вами приятно иметь дело, – сообщил Перрье. – Вы, Лео, из тех людей, которые не покидают мой дом без покупки. А теперь кое-что для вас, мсье Дежан.

Он протянул Анжу продолговатую полированную шкатулку.

– Надеюсь, это вам подойдет. Если сговоримся о цене, я выпишу специальную квитанцию о приобретении. А то, знаете ли, полиция… Мсье Зборовский отрекомендовал вас как человека вполне надежного, так что, надеюсь, эту покупку вы не станете использовать по прямому назначению.

Анж открыл шкатулку и замер. На красном бархате лежал кремневый пистолет с длинным стволом и красиво выгнутой рукоятью. Оружие было покрыто вычурными узорами из серебряной скани. Затвор походил на клюв хищной птицы, а короткий прямой курок заканчивался круглым колпачком-насадкой.

– Шотландия, середина восемнадцатого века, – прокомментировал мсье Перрье. – К нему прилагаются мешочек с порохом и две пули. Всё на удивление хорошо сохранилось. В честь нашего знакомства отдам… скажем, за две тысячи франков.

Анж выложил деньги на стойку и раскланялся с хозяином лавки-музея.

На выходе Зборовский покачал головой:

– Вы и вправду Монте-Кристо. Вероятно, ваши сокровища с такой же легкостью идут на благие дела.

– По мере моих сил и в случае необходимости, – сухо ответил Дежан. – Вместе с тем полагаю, что трость, которую вы приобрели сегодня, имеет более высокую цену.

– Во-первых, – сказал Зборовский, – пока мсье Перрье вел переговоры о покупке с другим коллекционером, предыдущим ее владельцем, я уже дважды выплачивал предварительные суммы на приобретение трости Талейрана. А во-вторых… черт возьми, вы правы: я тоже человек не бедный!

Они рассмеялись, неловкость была сглажена.

– Если вам, господин Зборовский, интересны подобные раритеты, – сказал Анж, – то у меня дома без дела лежит зонтик, принадлежавший министру Столыпину. Предлагаю обменять его на любую модель посовременнее.

– И сколько я должен доплатить? – с едва скрываемым восторгом спросил Зборовский.

– Оставьте церемонии, любезный Леопольд. Ни копейки, ни франка. А обмен, как вы понимаете, вещь формальная: в конце концов, если хлынет дождь, нужно же под чем-нибудь укрыться…

– Я вам принесу самый лучший зонт, какой только найду в Париже! – еще не верил своему счастью Лео. – Сегодня прекрасный день, вы не находите? И, главное, удачный!

– Я вам отдам ваш раритет тотчас же, как мы приедем на улицу Лепик. Вы ведь мне тоже очень помогли. Давайте поскорее отыщем фиакр.

Почти по всему периметру площади Конкорд, вокруг Луксорского обелиска и фонтанов, расположились десятка два колясок – открытых, с откидным верхом, на высоких колесах, со складными лесенками для удобства пассажиров. Поодаль стояли два маленьких грузовика и несколько такси. Тихо пофыркивали лошади и отгоняли мух аккуратно подстриженными хвостами. Извозчики и таксисты переговаривались в тени своих экипажей.

* * *

Уже садясь в фиакр, Анж внезапно почувствовал на запястье чьи-то сухие крепкие пальцы.

– Мэй, доробанцю храбрый, доробанцю пригожий! Дай тебе немножко погадаю, грошик на ладошке покатаю! – проскрипел по-русски старческий голос.

Такие тусклые голубые глаза бывают у новорожденных котят и у глубоких стариков. Взгляд цыганки болезненно сочился сквозь бородавчатые щели век. Дежан поморщился и сделал новую попытку протиснуться в экипаж. Не удалось: его довольно крепко дернули за полу сюртука. Обернувшись, Анж наградил досадливым взглядом резвую не по годам старуху и сошел со ступеньки. Зборовский с любопытством выглянул из экипажа.

– Послушай, подумай, потом приходи сказать спасибо. А ладошку свою давай-давай, не бойся…

Она бормотала еще что-то, а Дежан смотрел на тяжелый старухин горб, из которого женщина осторожно вытягивала шею – маленькая, тонконогая черепаха в ветхом платке. И вдруг ее стало жаль чуть не до слез.

– Да гадайте, чего там, – сказал Анж и смущенно отвернулся.

– Правильно решил, бравый доробанец. Не обману. Денег-то возьму лишь малую монету: так положено. Больше не предлагай, обижусь. Покажи ладонь.

Цыганка прищурилась, повела пальцем по линии судьбы, слегка царапнула кожу сухой заусеницей. Анж поморщился: что делать, коли сам позволил…

Палец старухи дрогнул, и она подняла на Дежана пустые глаза.

– Непонятно, – цыганка нахмурилась и покачала головой. – Не видала я такой судьбы. Многого ждала увидеть, доробанцю, а увидела – испугалась. Будет поровну счастья и горя. Боль невиданная, невыносимая – только не сломайся. А сломаешься, всем будет страшная беда. Не сломаешься, придет счастье, какого еще не знал. Встанешь лицом к смерти – победишь смерть. Один встанешь против всего мира, но спасешь мир, храбрый доробанец. Победишь в самой главной войне без выстрела, без штыка, без сабли. Быть тебе спасителем, но никто не догадается о твоем деянии…

– Довольно! – вспыхнул Дежан и сунул цыганке монеты. – Возьмите, здесь пять франков.

– Ну, столько и возьму. До встречи, господин…

Анж уже поспешно залезал в экипаж.

– Доробанец, – задумчиво протянул Зборовский. – Это, кажется, по-румынски солдат. Пехотинец.

Возница щелкнул кнутом. Конь резво застучал копытами по брусчатке.

– До скорой встречи, господин Державин, – сказала цыганка вслед коляске.

Старуха разогнулась, и с ней произошла удивительная метаморфоза. Горб словно втянулся, древние морщины разгладились. Фигура в мгновение ока стала стройной и подтянутой. Но самая поразительная перемена была в ином: глаза цыганки приобрели густо-голубой, почти синий, оттенок; седина в волосах исчезла совершенно, и теперь из-под платка выбивались густые кудри необычайно сочного рыжего цвета. Теперь на площади Конкорд, скрытая от посторонних глаз двумя ландо, стояла женщина с небесно прекрасными чертами.

– Ангел споет для тебя серенаду, Андрей, – произнесла она и подбросила на ладони монеты.

* * *

Отпустив счастливого Зборовского с подарком, Анж оставил шкатулку в мастерской и наведался к мадам Донадье.

– О, мсье Дежан! – обрадовалась вдова. – Как кстати! Сейчас займемся примеркой.

Она принесла большой сверток.

– Ваш карнавальный костюм. Излишне напоминать вам, человеку аккуратному, что по окончании праздника его следует вернуть в приличном виде.

– Разумеется, я буду осторожен, – подтвердил Анж и развернул пакет.

Камзол темно-фиолетового цвета был оторочен золотистым позументом. Стройным рядом переливались перламутровые пуговицы; ручная вышивка по краям петель выглядела изумительно. Вокруг щегольски отвернутых широких манжет вилась белоснежная окантовка из воздушных, чуть потемневших от времени кружев. Вдоль линии плеч красовались некогда желтые, а теперь слегка порыжевшие банты.

Но главной особенностью камзола был запах. Костюм едва уловимо отдавал нафталином, пряным тленом старины. А также немного театральной пылью – горьковатой, впитавшей лампадный дух свечного воска, примесь запаха старых досок сцены и уютную приторность бархатных кулис, в чьих почти живых складках будут вечно таиться тени давно ушедших актеров.

Дежан с наслаждением втягивал в себя восхитительный дух и ощущал, будто само искусство, живое и вечное, переполняет его, вытесняет тревоги минувших дней. Я почти счастлив, подумал он.

– Примерьте же, – предложила мадам Донадье. – Мне сказали, что в этом наряде старший Констан Бенуа в свое время играл Журдена. Это было после того, как актер покинул «Комеди Франсэз» и возглавил «Порт-Сен-Мартен». После смерти Констана камзол приобрела труппа «Комеди» – как реликвию. Увы, не удалось заполучить костюм, в котором он играл Сирано де Бержерака, свою самую гениальную роль. На этот реквизит молятся, как на Туринскую плащаницу.

Дежан осторожно натянул камзол.

– В плечах немного узковат, но я чуть отпущу швы, – прокомментировала мадам Донадье. – В целом отмечу, что мсье Бенуа был крупным мужчиной.

– Могу ли я чем-нибудь отблагодарить вас? – Анж нехотя снимал наряд.

– Если вы спуститесь в подвал, то заметите там большую ванну, – напомнила вдова. – Какой же вы мальчишка! За вами приятно ухаживать.

Дежан поцеловал вдове руку и поднялся к себе, чтобы упаковать афишу в водонепроницаемый холст.

Когда он вышел из дома, мадам Донадье поглядела на него в окно и отерла слезу. Сейчас она жалела, что Господь не дал ей ребенка.

* * *

Папаша Фредэ курил трубку на скамеечке у входа в «Кролик». При виде Дежана он поспешно вскочил и шагнул навстречу.

– Если я правильно понимаю… – начал он и осекся.

Анж молча сдернул полотно и протянул папаше дощечку с прикрепленной к ней афишей. Фредэ принял ее дрожащими руками и вернулся к скамейке.

– Вы действительно волшебник, – наконец произнес папаша. – Всё необыкновенно тонко прорисовано! Интересно, какие костюмы будут на самом деле?..

Дежан улыбнулся. Папаша смущенно заерзал на скамейке.

– Это бесплатно, – упредил его Анж. – У меня прекрасное настроение, и мне не хотелось бы омрачать его разговором о деньгах. Над афишей я работал с особенным удовольствием.

– Дорогой мсье Дежан! – растрогался папаша. – Отныне в моем заведении для вас открыт бессрочный кредит. Но все же вы легкомысленно относитесь к своему таланту. Вам дано нечто большее, нежели земное богатство. Теперь в превосходной степени успех праздника зависит именно от вас! Я слышу, как поют соленые ветра Атлантики!

– Благодарю, – поклонился художник. – Но сейчас я спешу, мне тоже необходимо как следует подготовиться к карнавалу.

– Как, и не пожелаете отметить окончание успешных трудов?

– Надеюсь, мы замечательно отпразднуем на карнавале.

* * *

Возвращаясь, Анж думал о том, насколько насыщенными оказались эти дни. Он был внезапно выдернут из состояния блаженного ничегонеделания, чему очень радовался. Ощущение близкого праздника будоражило его воображение и наполняло предвкушением чудес.

Дома, прежде чем подняться к себе, Дежан заглянул в приоткрытую дверь мадам Донадье. Вдова спала в кресле-качалке. Во сне она прижимала к груди портрет седовласого мужчины. Анж осторожно прикрыл дверь.

Лежа на кровати в своей мастерской, он вспоминал события минувшего дня. Сегодня его окружали лица счастливые и вдохновенные – мсье Перрье, Леопольд Зборовский, мадам Донадье, папаша Фредэ… Все-таки в этом мире есть хорошие люди!..

Его мысли неумолимо возвращались к пророчеству старой цыганки. Положительно, уже каждый день с Дежаном происходило нечто странное. Но что-то подсказывало ему: важнее всех чудес и видений было именно это пророчество старухи с площади Конкорд…

* * *

Утром тридцать первого июля, в долгожданную пятницу, Анж проснулся от громкого шума за окном. Холм гудел от множества криков и взрывов хохота. Сонный художник направился к окну. Шум раздавался по всей улице Лепик, но из окна, выходящего во двор, нельзя было установить его причину. Дежан быстро оделся и спустился по лестнице.

– Похоже, это начало вашего карнавала, – выглянула из-за двери мадам Донадье.

На улице толпился народ – рабочие в засаленных робах и кепи, молочницы в желтых фартуках, цветочники с тележками, прилаженными к велосипедам, прачки, почтальоны, жандармы, студенты, буржуа в котелках и щеголи в соломенных канотье, горничные, стекольщики и точильщики, извозчики, торговцы овощами, кондитеры, таксисты, мясники, танцовщицы кабаре. Отдельными группками держались художники и поэты. Люди заполонили мостовую и что-то горячо обсуждали.

Выйдя за чугунные ворота, Анж сразу же заметил, что народ толпится на углу у лестницы дома номер семьдесят три. Анж уже догадывался, что именно увидит.

Так и есть: его афиша. Отпечатанная типографским способом, – и когда только Фредэ успел не только заказать, но и получить тираж?! – она выглядела действительно привлекательно. Бурное веселье, конечно же, вызвали персонажи афиши, которых коренные монмартруа знали наперечет.

– Смотрите-ка, Сутин ворует саблю у Аполлинера!

– Не смейся, а то Пабло тебе чего-нибудь отстрелит!

– А Моди – какой у него пистолет!..

– Ну, тебе виднее, красавица! Уж не от тебя ли прячется Пикассо?!

– Эй, мясники! Поглядите на вертел в руках мсье Архипо́!

Эта простая оценка своего труда порадовала Анжа. Афишу приняли прекрасно. Конечно, ближе к вечеру кто-нибудь сорвет ее на память.

– Такая же висела у Сакре-Кёр, но ее снял падре.

– Да они везде. По всему Холму!

– И на рю Сен Винсент!

– И на авеню Жюно!

– И на афишной тумбе у площади Тертр!

– И даже на бульваре Клиши!

– Да, у «Мулен-Руж»!

Дежан понял, что как минимум десяток плакатов расклеен по Монмартру да еще наверняка кое-где на Монпарнасе. И подивился, сколько народу, оказывается, живет на Холме. Если представить, что каждый плакат притягивает к себе такое же количество зрителей, то каким образом папаша Фредэ собирается решать вопрос с посетителями?!

Уворачиваясь от крепких приятельских похлопываний по плечам и спине, к Анжу пробился красный от удовольствия Сутин и настойчиво потянул его за рукав. Анж начал протискиваться за ним, пока не оказался перед Аполлинером. Рядом с поэтом обнаружились Модильяни, Дуниковский, Зборовский, Макс Жакоб, Морис Утрилло и даже Гертруда Стайн, которая обычно избегала шумных сборищ. Чуть поодаль стояли Моисей Кислинг и Осип Цадкин.

– Уважил, нечего сказать, – угрюмо произнес Аполлинер по-русски. – Я искал иной славы.

– Анжей, – обиженно протянул Дуниковский. – А почему ты не нарисовал меня? Я такой старый, что в пираты не гожусь?

– Нет, ты настоящий морской волк! – заверил его Дежан. – В следующий раз непременно…

– Благодарю вас, мсье Дежан! – Модильяни пожал руку Анжу. – Только здесь я уж слишком заносчив.

– Мы тебя знаем, – перебила Гертруда Стайн. – Посмотри на себя со стороны. Отправить тебя на фронт – своим гонором распугаешь кайзеровскую дивизию. Без единого выстрела.

– К сожалению, меня не возьмут, мадам Стайн, – с достоинством ответил Моди. – Вы же знаете, у меня туберкулез. А война во всех отношениях дело вредное. Но я пойду, как только объявят призыв. И, если попаду на фронт, защищу Францию не хуже других.

– Это прекрасная работа, мсье Дежан, – обратилась к Анжу мадам Стайн. – Мне бы хотелось приобрести у вас картины для коллекции.

– Я обязательно подберу вам что-нибудь, – согласился художник, вспомнив, что американка любит принимать подарки.

– Моди, Морис, Хаим, вы со мной? Тогда остальным до встречи вечером! – Она подобрала широкую юбку и зашагала по улице. Толпа поспешно расступилась. Модильяни пожал плечами и двинулся следом.

С уходом Гертруды Стайн разбрелась вся компания. Анж, обогнув по широкой дуге толпу, вернулся домой. Предстояла бурная ночь, и он решил получше выспаться.

* * *

В прихожей его ждала мадам Донадье.

– Взгляните-ка, это дополнит ваш костюм.

Она развернула перед ним длинную ленту из синего шелка.

– Следует повязать вокруг пояса… Вы будете выглядеть, как настоящий капитан.

– Скорее, как губернатор Тортуги, – улыбнулся Дежан. – Очень пышный наряд!

– Будем считать, что вы захватили испанского адмирала.

– Прекрасно! – включился в игру Анж. – Как вы думаете, я оставил ему жизнь?

– С вашим покладистым характером, вы его высадили с остатками команды на необитаемом острове. Или же благородно доставили в какой-нибудь нейтральный порт. Это вам более подходит.

– Не стоит меня идеализировать, – парировал Дежан. – Мадам Донадье, я искренне признателен вам за старания…

– Не будьте назойливым, это вам не к лицу.

Он принял пояс.

– Ваш костюм полностью готов, – сказала мадам Донадье. – Вы станете королем бала.

Глава 5. Карибский ветер над Монмартром

У «Резвого Кролика» собралось много народа. Сразу зарябило в глазах от ярких нарядов. Здесь были испанцы в камзолах с шарообразными нарукавниками от локтей до плеч, воротниках жабо и шлемах из тонкой жести, англичане в маленьких черных треуголках и ботфортах – сапогах с пришитыми сверху воронкообразными раструбами, голландцы в наглухо застегнутых протестантских костюмах с короткими полами и туфлях с квадратными пряжками, буканьеры в куртках из шкур мехом наружу и высоких мохнатых шапках.

Гордо реяли плюмажи на шляпах заносчивых капитанов.

Повсюду бродили матросы в широких брюках и кожаных жилетах, в беретах с помпонами.

Стоически волочили за собой на ремнях деревянные сабли бойцы абордажных команд.

Некоторые участники карнавала пришли в легких осенних пальто и плащах, на которых были нашиты самодельные галуны и эполеты. Полдюжины неизвестных Анжу молодых людей нарядились индейцами. Они утыкали простые рубахи раскрашенными перьями и нашили на рукава густую бахрому.

Мужчины были вооружены спортивными фехтовальными рапирами, самодельными пистолетами, игрушечными ружьями – у кого на что хватило фантазии.

Благородные дамы в пышных кринолинах щеголяли высокими прическами. Обмахивались веерами испанские красавицы с неизменными розами в волосах. Проворные хозяйки припортовых таверн коварно прятали в складках юбок муляжи кинжалов.

Народ всё прибывал – кто пешком, кто в экипажах. Таксисты с извозчиками держались в стороне и посмеивались над необычным зрелищем. Из-за углов окрестных домов выглядывали любопытные мальчишки.

Рядом с кабаре, прямо на мостовой, было установлено около дюжины длинных грубо сколоченных столов с простыми скамьями: Фредэ заранее позаботился о гостях, которые не поместились бы в залах «Резвого Кролика». На столах уже были расставлены глиняные миски, кружки и стаканы, лежали в связках ложки и столовые ножи. Часть толпы стояла чуть поодаль, заранее присматривая места.

К Анжу подошли Пижар с Аполлинером.

– Дорогой Дежан! – У барона не было карнавального костюма, но он экзотично выглядел и в своем повседневном убранстве. – Вы меня невыразимо порадовали! Мне еще никто в жизни не делал такого прекрасного подарка.

Он указал на афишу у входа в «Кролик».

– Да, мсье Дежан, и я хочу вас поблагодарить, – сказал Аполлинер. – Пришлось сделать костюм похожим на придуманный вами.

Действительно, поэт был в старых потрепанных ботинках, обрезанных чуть ниже колен брюках и простой рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами. Могучую талию Гийома охватывал алый шарф, а голова была обвязана такого же цвета платком.

– Вы сами можете переодеться в «Кролике», – сообщил он. – Папаша Фредэ не будет возражать. Тем более что вы стали неотъемлемой частью праздника. Ой, это Мари…

Анж проследил за взглядом Аполлинера. Недалеко от них на перекрестке остановилось открытое ландо. Из него вышла хрупкая женщина с бледным овалом лица и большими, чуть раскосыми глазами. Уголки ее маленьких губ были скорбно опущены, веки темны, словно от недосыпания или болезни. Кто-то из мужчин галантно протянул ей руку, и она с неповторимым шармом улыбнулась кавалеру. Дитя века, Мари наверняка могла бы стать звездой синематографа и с успехом играть холодных, сильных духом красавиц, обманутых коварными ловеласами. Такие женщины неизменно умирают в конце картины.

Однажды Дежан видел ее на Вандомской площади и, не зная имени этой женщины, засмотрелся вслед. Художница Мари Лорансен обладала тем опасным женским обаянием, которое могло заставить мужчин совершать необдуманные, порой трагические поступки. Аполлинеру ее представил Пикассо. Это произошло в девятьсот седьмом, и поэт потерял голову на целых семь лет. За время знакомства, будучи личностями сильными и независимыми, они попросту измучили друг друга. А история с кражей «Джоконды» из Лувра и сенсация, что к похищению якобы причастен Аполлинер, фактически развела их навсегда. Поэт был оправдан и выпущен из тюрьмы Санте, где провел три недели. У ворот его встречали многочисленные друзья, однако не было той, которую он жаждал увидеть больше всех…

Боль от разрыва отношений для поэта усугубилась еще и тем, что Мари всего месяц назад, в июне сего года, вышла замуж за красавца-немца Отто Вайтьена с Монпарнаса.

– Надеюсь, мсье Дежан, вы не осудите меня за малодушие, – криво улыбнулся Аполлинер. – Ее присутствие мне невыносимо. Меньше всего я хотел бы повстречаться с ней глазами.

– Нисколько не осужу, – кивнул Дежан.

– Я не уйду насовсем. Это было бы трусостью. Мы встретимся позже, когда карнавал начнется.

Гийом удалился с напускным безразличием. Анжу стало искренне жаль этого мужчину – большого, сильного, с очень ранимой душой.

– Мне тоже следует на время отлучиться, – важно произнес Пижар. – У меня сегодня особая миссия.

Он подошел к фасаду «Кролика», где на нижних ветвях ивы висела настоящая, до блеска начищенная, корабельная рында. У нее-то и встал барон, словно швейцарский гвардеец у врат Ватикана.

Справа захохотали.

– Мой друг Хайме! – послышался веселый голос Модильяни. – Определенно, тебя когда-нибудь мясники поймают и съедят!

В окружении кучки зевак с гордым видом стоял Сутин. За неимением карнавального костюма, он раскрасил яркими красками простую белую рубаху и холщовые штаны. Предметом насмешек был огромный разделочный нож, висевший у его пояса на куске бельевой веревки.

– Сенсация! Похищение века на монпарнасской бойне! – не унимался Моди. – Массовое самоубийство парижских мясников! Их ритуальный предмет похищен великим художником!

От смеха Амедео окружающим становилось не по себе. Было удивительно, как этот взрыкивающий резкий звук сочетается с изысканной, аристократической внешностью Моди. Однако Сутин не обижался: видимо, такой смех в свой адрес он слышал часто.

Анж подошел к «Резвому Кролику», где Берта-Бургиньонка, стоя на приставной лесенке, украшала знаменитую вывеску кабаре гирляндой желтых роз. На вывеске кролик в картузе, алом галстуке-бабочке и того же цвета шарфе-поясе выскакивал из кастрюли, с ловкостью жонглера удерживая на лапке винную бутыль.

Зеленые ставни были сплошь увешаны блестящей новогодней мишурой. Среди листвы виноградных лоз, опутавших фасад, притаились пушистые звезды астр.

– Мадам Берта! – обратился к Бургиньонке Дежан. – Мсье Жерар у себя?

– Слышу, слышу! – Папаша Фредэ выглянул из окна второго этажа. – Очень рад! Прошу вас, поднимайтесь!

В первом зале кабаре несколько гостей облачались в костюмы. Среди них Анж узнал длинноволосого Поля Фора с прямыми острыми стрелами гусарских усов, Кислинга с прической, похожей на шляпку гриба, Андре Сальмона с гладко выбритыми щеками и идеальным пробором аккуратно приглаженных волос. В углу попеременно поблескивал то лысиной, то пенсне вездесущий Макс Жакоб – он что-то черкал в записной книжке.

Мимо Дежана прошла дочь папаши Фредэ. К ее плечу был пришнурован кусок исцарапанной кожи, на котором восседал небольшой ворон – еще одна достопримечательность «Резвого Кролика». Девушка обвела зал мутноватым равнодушным взглядом и вышла на улицу. Анж понимал, что ей приходилось видеть не только карнавалы. И, возможно, в немалой степени ее безразличие и отрешенность были вызваны гибелью сводного брата.

– Дорогой Дежан, переодевайтесь без стеснения, – папаша Фредэ встретил художника в дверях своей комнаты. – Дамам я выделил отдельное помещение. Ах да, возьмите, это вам…

Он протянул Анжу листок бумаги, на котором чернилами было написано: «Той-той».

– Это чтобы вам выдали отдельную порцию. Барон выставил два ящика. Этого мало для угощения всех присутствующих. Вы же, безусловно, попали в список самых желанных и почетных гостей. Бумагу следует предъявить моей жене в любой удобный для вас момент.

– У меня еще осталось немного напитка, который вы принесли во время визита.

– Мсье Дежан, быть может, вам ничего не стоило нарисовать прекрасную афишу. И по той же причине вы отказались от гонорара. Однако я не люблю считать себя должником. Это мой личный приз.

Анжу не оставалось ничего иного как согласиться. Он облачился в свой камзол и препоясался синим шарфом, за который осторожно засунул кремневый пистолет. Папаша Фредэ посмотрел на художника с уважением.

На улице Дежан заметил, что народу прибыло еще больше. Многие заранее надели костюмы и теперь вели себя весело и шумно. Анж с любопытством разглядывал пестрые наряды. Ему хотелось увидеть Сашу Архипенко, но, видимо, скульптор запаздывал.

Папаша Фредэ выгнал из кабаре посторонних. Готовилось нечто интересное.

* * *

Пронзительный звон рынды перекрыл гомон толпы, заметался эхом среди домов.

Дверь «Кролика» распахнулась. Оттуда вышла Лулу. Ее уздечка и маленькое седло были украшены розами, хризантемами и гроздьями винограда.

– Слава священному животному! – выкрикнул Пижар и снял фуражку.

– Слава! – громогласно подтвердила толпа.

Королевской походкой из-за двери выплыл папаша Фредэ. На нем красовалась надетая поверх красной косынки шляпа. Штаны были заправлены в ботфорты на высоких каблуках – наверняка от души постарался знакомый сапожник. На красиво вышитой перевязи висела бутафорская шпага.

– Друзья! – с пафосом начал папаша. – Я рад столь приятному обществу! Будем же веселиться!

Толпа ответила одобрительным гулом.

– Только что вы почтили уважением наше священное животное, – продолжал он.

Собравшиеся притихли.

– Конечно, для пущего эффекта я мог бы появиться верхом на Лулу. Но и тогда я вряд ли походил бы на Христа при въезде в Иерусалим.

Из толпы донеслись отдельные смешки.

– Однако и я могу подарить вам чудо… – Фредэ сделал эффектную паузу. – С этой минуты в течение получаса вино и еда подаются бесплатно! Барон, бейте в колокол!

Толпа, сраженная столь неожиданной щедростью, снова разразилась ревом. Все ринулись к столам. Папаша ощущал себя королем. Несколько нанятых на этот вечер разносчиков ставили на столы дымящиеся блюда. Ими бойко распоряжался Шоколад. Он был в костюме мавританского корсара – в чалме с павлиньим пером, бирюзовой жилетке и немыслимых шарообразных штанах.

Воздух наполнился дразнящими запахами жареной свинины, говядины, баранины, вареных овощей и густой похлебки. Тут же на столах появились кувшины с вином. Разносчики выкатили два тяжелых бочонка и выбили пробки. Тотчас образовалась очередь. Лулу занервничала, ее поспешно увели в стойло.

А папаша Фредэ крикнул из окна второго этажа:

– Мсье с пропусками, войдите в зал!

Обладатели билетов потянулись внутрь «Кролика». Анж издали узнал Модильяни – тот был в широкополой шляпе с плюмажем из куска опереточного женского боа. Позади шагали Аполлинер, Сутин – его присутствию на таинстве той-той Дежан немного удивился – и Жакоб в элегантном котелке с пришитым к нему ворохом петушиных перьев.

Столы в «Резвом Кролике» были украшены подсвечниками с только что зажженными свечами. Избранные без труда разместились в залах. Анж по своему обыкновению сел в дальнем углу у очага. Подождав, пока прибывшие устроятся поудобнее, папаша Фредэ запер дверь изнутри.

– Любезный Фредэ, – произнес Жакоб, – не собираетесь ли вы провести сеанс столоверчения?

– Я выставил много вина, – сказал Фредэ. – По крайней мере, на полчаса нас оставят в покое. Каждый из присутствующих получит вот такой предмет. Это той-той, напиток из Америки. Он станет для вас пропуском в иное время… или же в иной мир. Рекомендую налить совсем немного и выпить залпом. То, что вы почувствуете и увидите, будет очень странным. Поэтому не уверенным в своей душевной крепости рекомендую хорошо подумать, стоит ли принимать напиток вообще. По той же причине мы не приглашали женщин.

– Вы нас более пугаете, чем интригуете, – заметил Жакоб.

На улице раздавался монотонный гул. Здесь же было слышно, как потрескивает свечной воск.

– Я готов, – наконец раздался голос Аполлинера.

– Я готов! – эхом вторил Модильяни.

– Я готов! – в свою очередь отозвался Сальмон.

Берта с дочерью разнесли по столам сосуды – каждому гостю по одному.

– Тогда прошу наполнить стаканы, – произнес Фредэ. – Вы совершите путешествие лишь один раз. А потом… потом той-той станет просто экзотическим напитком. После вашего возвращения я готов выслушать любые предположения о том, чем же это может являться.

* * *

Анж намеренно запоздал, наблюдая со стороны, как меняются лица присутствующих. Одни сидели с блаженно закрытыми глазами, другие были насторожены, третьи крайне напряжены. Со всех сторон раздались тяжелые вздохи и сдавленные восклицания: никто не был готов к жгучей остроте напитка. Потом всё замерло. Наверное, такая тишина царит в опиумных салонах Шанхая. Фредэ и Пижар также с интересом и некоторой завистью наблюдали за окружающими – ведь им-то больше никогда не попасть в тот странный и прекрасный мир…

* * *

Художник решился глотнуть напиток, лишь когда самые стойкие из гостей начали подавать признаки жизни. Последнее, что он увидел до погружения в транс, были зрачки Макса Жакоба, быстро бегающие под полуприкрытыми веками.

* * *

…Анжа вновь закачали тропические волны, и распахнулось черное южное небо, покрытое мириадами ярких звезд. Беззлобно рыкнул в темноте ягуар, придвинулись ближе любопытные глаза обезьян. Оставив добычу, шумно вспорхнула к пальмовым кронам хищная птица. Прогремели в сельве искореженные доспехи. Немыслимо далеко на востоке скрипнула ржавая якорная цепь.

Но на этот раз всё было словно понарошку, как декорация в театре…

Только она казалась настоящей – смуглая девушка на краю прибоя. Ей мешали грубые путы на тонких запястьях, и она звала Анжа глазами – невыносимой мукой в ярко-зеленых зрачках. Черты девушки были всё так же размыты и неразличимы.

И тут Дежан услышал ее бархатный голос – настоящий, уже не долетавший до него эхом сквозь гром сражения…

Сознание вернулось.

Анж нащупал кувшин и запил водой резкую горечь. Рядом послышались растерянные выкрики, грохот посуды, но он не желал раскрывать глаза. Ну же, еще минуту!..

* * *

Действительность вырвала его из видения. Как сквозь туман он увидел раздраженного Фредэ и хмурого Пижара, который стоял рядом с папашей.

– Этому нет объяснений! – крикнул папаша и припечатал кулак к столешнице.

Затем он подошел к двери и щелкнул замком.

– Я понимаю, мсье, вам необходимо осознать происшедшее. Конечно, следовало ожидать, что сегодня дискуссии не выйдет. Прошу прощения, но желание поделиться тайной оказалось поспешным. Ведь я рассчитывал на серьезное обсуждение…

Фредэ окончательно расстроился. Воцарилась тишина, лишь было слышно, как откатилась к стене чья-то упавшая тарелка.

– Я предупреждал вас, мсье Жерар, что эта затея опасна, – вполголоса молвил барон. – Не хватало, чтобы нас сочли колдунами. Необъяснимое вызывает страх, а вместе с ним и вспышки первобытной ярости.

Пижар был прав. Барон приступил к запоздалым объяснениям, при каких обстоятельствах он стал обладателем орехов той-той.

Анж поспешил как можно незаметнее выскользнуть на улицу. За ним последовал Модильяни.

– Постойте, мсье Дежан, – сказал он. – Я ушел потому, что не желаю разрушать сказку. Ведь объяснения могут оказаться обыденными и прозаичными. Это было бы для меня более сильным потрясением, нежели виденное. Например, то, что папаша Фредэ подсунул нам некое наркотическое вещество, дождался обострения наших чувств и незаметно включил замаскированный синематографический аппарат. Как вы думаете?

– Аппарата не было, – ответил Дежан. – Всё выглядело цветным и объемным, не так ли? Поздравляю, Моди, вы стали свидетелем чуда.

– Благодарю! – с чувством произнес Амедео. – Я почти успокоился.

Дверь «Кролика» снова отворилась, и оттуда вышли несколько незнакомых Анжу мужчин. Они были раздражены и направлялись к экипажам.

– Несчастные прозаики, – прокомментировал Модильяни. – А ведь им был преподнесен самый необыкновенный дар за всю их жизнь…

Анж пожал плечами. Они с Амедео уселись на скамеечку у входа.

Народ веселился вовсю; некоторые, будучи навеселе, уже задорно сражались деревянными саблями. Гости развлекались сами.

– Можете не согласиться, любезный Дежан, однако идея с пиратским карнавалом наивна, – сказал Моди. – Она опошляет значение этого события… Знаете, мне захотелось напиться. Составите компанию?

– С удовольствием, – вздохнул Анж.

Оба направились к одному из опустевших столов. Амедео отыскал чистые стаканы и наполнил их кальвадосом.

Выпили молча.

Дежан положил на тарелку остывшее баранье ребро. Модильяни отрезал кусок свинины. К ним подсели две изрядно выпившие полненькие натурщицы и стали бесцеремонно разглядывать Анжа. Одна, блондинка с растрепанными волосами, ткнула пальцем в плечо художнику.

– Какой вы большой! А сколько платите за сеанс? – и расхохоталась.

Модильяни уныло взглянул на свою соседку, рыжую бестию с россыпью крупных веснушек, и молча налил ей в свой стакан. Она выпила, сладострастно причмокнула и полезла рукой в его тарелку со свининой. Моди устало потер виски.

– Этого ли мы искали? – спросил он, глядя в пространство перед собой. – Что нашли, то наше. Вот оно, искусство. Вот она, любовь.

Натурщицы обиделись и с фырканьем упорхнули из-за стола.

– Она была прекрасна, – другим, серьезным тоном сказал Моди, и Анж сразу же понял, о ком идет речь. – И как несчастна! Что за наваждение…

– Я тоже хотел бы знать, – откликнулся Дежан. – В ней главная загадка.

Амедео извлек из кармана часы-луковицу и беспокойно заерзал на скамейке. Потом разлил остатки кальвадоса – себе и Анжу.

– За истинную любовь! – крикнул он.

Однако его услышал только Дежан. Художники со звоном сдвинули стаканы. Оба были близки к тому состоянию, когда даже самые крепкие напитки кажутся не крепче воды.

В какой-то момент над пирующими повис дух общего единения. Заиграла веселый мотивчик скрипка, мелодию подхватил аккордеон, загудели гитарные струны. Деревянное оружие было свалено в общие кучи. Гости схватились за руки и понеслись в сумасшедшем хороводе. Некоторые взгромоздились на столы и отплясывали дикие танцы, раскалывая каблуками тарелки и оскальзываясь в лужицах мясного жира. Одинокий голос затянул «Марсельезу», ему вторили еще несколько. За дальним столом на краешке скамьи примостился осоловевший Бранкузи. Он время от времени совал в свою бороду кусок булки.

Солнце потускнело, стало красным и поплелось к заросшему домами горизонту. Из «Резвого Кролика» выходили члены клуба допущенных к той-той. Их провожал папаша Фредэ. Заметив Анжа и Модильяни, он направился к их столу.

– Никто не понял и не поверил, – разочарованно сообщил папаша. – Однако орехи унесли с собой все, без исключения!

– А вы надеялись на иное? – искренне удивился Моди. – Массовые гипнотические сеансы не всегда успешны.

– Я так и знал, – вздохнул Фредэ. – Они, в конце концов, тоже так решили. И вы, мсье Модильяни, видимо, ничего не поняли. Это не было гипнозом. Ни я, ни Пижар не обладаем такими способностями. Иначе богатство само бы шло в мои руки.

– Понимаю, – сказал Амедео. – Столько трудов впустую. Наверняка вы припасли изрядное количество этого зелья для более удачного дня. Дорого ли стоила вся партия?

Папаша снова вздохнул.

– Обещание, что барон Пижар всегда будет моим почетным гостем. В любое время он может рассчитывать на сытный стол. А также… – Фредэ снова замялся. – Как считает сам барон, лучшей платой стала ваша картина, мсье Дежан.

Моди улыбнулся.

– А вы становитесь популярным, дорогой Монте-Кристо. Мне до смерти любопытно взглянуть на ваши работы. Ведь я видел только афишу.

– В большинстве они не окончены, – стушевался Анж. – Но я не возражаю. Приходите. Застать меня можно в любое время. Я домосед.

Амедео вытащил записную книжку и с легкостью набросал портрет Дежана. За эти две минуты к ним подсели посерьезневший под впечатлением видения Жакоб, Хаим Сутин, который, казалось, воспринял случившееся как должное, и Утрилло – его папаша Фредэ к той-той не приобщил, но Морис не обиделся, ему вполне хватило вина.

– В честь нашего знакомства, – Моди протянул эскиз Анжу. – Вас легко рисовать: очень уж… характерное лицо.

– Благодарю! – улыбнулся Дежан и с удовольствием принял подарок. – Если в моей мастерской вам приглянется какая-либо работа – она ваша.

– Мсье, а ведь мы могли бы стать друзьями, – улыбнулся Амедео и обернулся к присутствующим. – Выпьете с нами за дружбу?

Папаша подозвал разносчика с новым кувшином.

– Настоящая дружба – это очень серьезно. За вас, молодые люди!

Все выпили стоя.

– По славянскому обычаю разобьем стаканы – для верности, – разгорячился Анж. – Мсье Фредэ, я оплачу!

– Какая чушь! – возмутился папаша и указал на соседние столы с расколотой вдребезги посудой. – Поглядите, какая разруха! Стены Иерихона! После этого потеря пяти стаканов – не убыток. Эй, гарсон, выноси поросенка с горошком! – я лично приготовил его для самых уважаемых гостей.

– И выпьем за чудеса! – воскликнул Моди. – Положительно, вечер удается на славу!

– А, черт! – Папаша Фредэ с мальчишеским проворством выскочил из-за стола. – Смотрите, что делают эти негодяи!

Несколько мужчин в матросских костюмах перевернули четыре тяжеленных стола на бок и сдвинули их, перекрыв едва ли не половину улицы. Остальные в мгновение ока расхватали оружие и с радостным ревом бросились на импровизированный абордаж.

Папаша врезался в самую гущу сражения, громко закричал, замахал руками. На него не обращали внимания.

– Матросы отобьются, – с видом знатока заметил Моди и открутил поросячье ухо.

– Не отобьются, – пробубнил Утрилло, с натугой глотая очередную порцию кальвадоса. – Пиратов втрое больше.

Когда в бой вступили и женщины, папаше оставалось лишь отскочить в сторону. Началась веселая свалка. Только бы не покалечили друг друга, подумал Дежан.

– Я их запомнил! – разорялся папаша. – Отныне никаких кредитов!

* * *

В самый разгар наблюдения за схваткой Анж почувствовал, как к сердцу внезапно прилила кровь. Словно во сне он обернулся и увидел медленно подъезжавшее к «Кролику» такси.

То самое, с необыкновенной отчетливостью понял он.

* * *

Шагах в тридцати от него в лучах заката пылал огненной эмалью знакомый автомобиль. Время затаило ход, и медленно, слишком медленно, начала открываться застекленная дверца. Когда показалась перчатка, Дежан величайшим усилием воли удержал сознание…

И маска. Конечно, маска…

Анж поднялся со скамьи. Вмиг стало невыносимо жарко, от пота слиплись пряди волос. Если бы сейчас прорвалась небесная твердь и на землю хлынуло ангельское воинство, если бы под ногами вздулся вулкан и исторг с лавой и пеплом все легионы ада, он, быть может, этого даже не заметил.

Когда ее ножка в красной туфельке ступила на мостовую, время для Дежана обрело привычный ход. Девушка легко выпорхнула из автомобиля и огляделась. Анж заметил в мочке ее левого уха золотое кольцо серьги, справа же к черным, как ночь, вьющимся волосам была приколота алая роза. Незнакомка была одета в фиолетовую блузу с миниатюрными бронзовыми пуговками и широкую юбку с множеством складок. Девушка была не слишком высокого роста, однако, благодаря идеально стройному сложению и аристократически прямой осанке, казалось, возвышалась, легко парила над всеми. В руках она держала саквояж с яркими наклейками.

Незнакомка внимательно разглядывала скопление разгоряченных вином и радостью людей, видимо, пытаясь кого-то отыскать. В душе Дежана запели небесные трубы, когда их взгляды встретились. Девушка пристально посмотрела ему в глаза и, казалось, даже немного подалась вперед. Отсюда Анж не мог определить цвет ее зрачков, к тому же очень неудачно легла тень от глазниц маски.

Она отвернулась к перевернутым столам, вокруг которых кипела шуточная схватка.

* * *

Анж упустил момент, когда перед незнакомкой во всем великолепии возник Модильяни. Тосканский кавалер с неотразимой галантностью поклонился ей, что-то сказал на ухо. Она кивнула, доверчиво взяла его под руку. Покрасневший от удовольствия Моди завел ее в «Резвый Кролик».

Выходит, они знают друг друга, поразился Дежан. Незнакомка искала Амедео и, очевидно, благоволила ему.

Сердце Анжа сжалось; холодная волна прошла от затылка и на мгновение заморозила позвоночник. Стало горько: как же Моди мог так жестоко поступить с его чувствами…

Как – жестоко?

Ведь Амедео ничего не знал о его видениях. Ведь Моди не было рядом, когда он, Анжелюс Дежан, отбивался от чудовищной стаи в чаще потустороннего мира. Не этот неотразимый ловелас находился на задымленной палубе и старался разгадать слова-заклинания смуглой девы…

Да, это так, и всё же Анж был вне себя от мысли, что кто-то посторонний, чуждый, лишний причастен к его сокровенной тайне. Чего бы он сейчас не отдал, чтобы с незнакомкой завел беседу лысеющий Макс Жакоб или тощий лопоухий Утрилло!

Дежан устыдился своих мыслей: не с Моди ли он только что выпивал дружественную?!

Ну что за страшная, ослепляющая болезнь…

…Любовь.

Всё стало на свои места. Он просто ревнует. Художнику стало еще хуже, до тошноты. Конечно, в сравнении с Модильяни он явно проигрывает. Господь в опытах с человеческими лицами превзошел себя, создавая нескладного уродца, которого следует показывать в балагане за деньги.

И тут в Дежане всё взбунтовалось.

Он сколько угодно может унижать себя в собственных глазах. Однако у него есть человеческое право бороться с судьбой. Доселе дремавшая в нем гордость буквально подбросила его со скамьи, крепко поставила на ноги и понесла к «Кролику».

У входа в кабаре Анж успокоился. Лишь немного дрожали руки. Бережно отворил дверь – так, чтобы не потревожить колокольчик над косяком, – и проследовал в свой, благо никем не занятый, угол.

Соседний стол в одиночестве занимал Аполлинер. Из-за угрюмого вида поэта окружающие не решались навязывать ему компанию. Он был углублен в размышления, время от времени беззвучно шевелил губами, похоже, доказывая что-то самому себе. Его брови над близко посаженными глазами то и дело ползли к переносице, могучий подбородок едва заметно подрагивал.

Анж увидел незнакомку и Моди сразу же: они сидели через два столика напротив и что-то горячо обсуждали. Глаза Амедео влажно блестели. Он накрыл ее ладонь своею – она не отстранилась. Модильяни что-то сказал, девушка звонко рассмеялась. У Анжа перехватило дыхание от бархатного тембра незнакомки. Эту небесную музыку он слышал впервые в жизни. Незнакомка склонила голову и ответила нечто остроумное – теперь грудным хохотом ответил Моди. Во время короткой паузы в разговоре девушка рассеянно скользнула взглядом по залу, заметила Дежана и снова неспешно отвела глаза. Увлеченный общением, Амедео этого не заметил. Другие мужчины в зале всё чаще посматривали в сторону этой красивой пары.

Анж ощутил себя в унизительном положении. Он устыдился своих чувств и уже подумывал о бегстве. Однако, закрыв мощным торсом путь к отступлению, к нему обернулся Аполлинер.

– Кто же она такая? – задумчиво выдохнул он.

– Не знаю… к сожалению, а может, к счастью, – Анж сконфузился: наверняка поэт заметил интерес Дежана к спутнице тосканца.

– Да нет же! – досадливо поморщился Гийом, проследив за взглядом художника. – Эта… индианка на берегу. Вы ведь тоже ее видели? – если, конечно, Фредэ нас не надул.

Вот же она, с Амедео, подумал Анж. Но вслух произнес:

– В ней, кажется, и скрыта тайна послания. Вряд ли кто-нибудь найдет правильный ответ.

– Я бы отдал пару лет жизни, чтобы узнать, кто эта… дева. В ней есть что-то от Мари, – заключил Аполлинер.

Общение – вот что могло спасти Анжа от бегства. Позорного бегства от самого себя, а после от еженощных угрызений совести о поступке, который он так и не решился совершить.

Между тем девушка поднялась из-за стола. Моди в мгновение ока очутился за ее спиной и отодвинул стул.

Анжу было необходимо отвлечься, чтобы не совершить какую-нибудь непростительную глупость. Он взял за плечо Аполлинера и буквально развернул к себе. Гийом крякнул от неожиданности и, возмущенный фамильярностью, с раздражением взглянул на Дежана. Но увидел мертвенную бледность художника и застыл. Брови его вздернулись домиком.

– Простите за бестактность, – дрожащим голосом заговорил Анж. – Но что бы вы сказали, увидев ее здесь, прямо перед собой?

Гийом потер плечо.

– Не думаю, чтобы разговор получился. Вряд ли она знала бы французский, не говоря уже о польском или русском. А что именно сказать… Переадресую вопрос вам: как бы вы отреагировали, появись здесь Ева, абсолютное совершенство, прародительница всех женщин мира?.. Я так и думал: вы затрудняетесь с ответом. Так пусть она не появляется. Достаточно одного чуда в день.

– Согласен, – вздохнул Дежан. – Мужчины, уверенные, что разбираются в красоте, спасовали бы перед истинным совершенством.

– Ох, и сила у вас, – поморщился поэт. – В следующий раз просто позовите меня, хорошо?

Моди и незнакомка вскоре вернулись в сопровождении папаши Фредэ. Амедео успел переодеться: теперь он был в своей привычной, коричневой с красноватым оттенком, куртке и синем шейном платке. Все трое что-то возбужденно обсуждали. Потом они закивали друг другу – видимо, пришли к общему решению.

Фредэ распрямился и громко хлопнул в ладоши.

– Мадам и мсье! – торжественно провозгласил он. – Только что я стал свидетелем интереснейшего спора, который перерос в пари. Известный вам Амедео Модильяни и мадемуазель… Орфелина готовы продемонстрировать искусство испанского танца. Условия пари: они будут танцевать на круглом столе. Им придется быть предельно внимательными, чтобы удерживать равновесие. Первый, кто оступится и упадет, будет считаться проигравшим и исполнит любое желание победителя. Прошу освободить середину зала и внести стол!

– Орфелина… Сиротка, – перевел Анж.

– Ставлю на Моди, – выпалил Аполлинер. – Никто не умеет лучше балансировать на грани мудрости и дуракаваляния.

Гости восторженно загалдели и принялись отодвигать мебель. Мнения зала разделились. Большинство, как и Гийом, отдавало предпочтение Модильяни. В помещение начал набиваться народ с улицы. Неизвестно откуда принесли круглый стол. Это был поблескивающий черным лаком деревянный диск на единственной короткой опоре в виде античной колонны.

С гитарой наперевес к столу подошел Фредэ.

– Нужен аккомпанемент. Мсье Бранкузи, прошу подыграть на скрипке. Шоколад, принеси-ка свой барабан.

Дежан стал позади всех: высокий рост позволял ему видеть происходящее издали.

Маленький импровизированный оркестрик сыгрался в течение нескольких минут. После этого, по распоряжению папаши, с двух сторон – точно по диагонали – были выставлены два стула для соперников.

– Итак, если вы готовы, просим начинать!

Та, которую называли Орфелиной, сбросила туфли и с отточенной ловкостью вскочила на стул.

Да! – Моди последовал ее примеру.

По хлопку Фредэ спорщики осторожно ступили на край стола. Они были примерно одного роста, однако более тяжелый Модильяни сделал шаг ближе к центру. Стол пошатнулся, но выстоял.

Папаша ударил по струнам. Бранкузи извлек смычком замысловатую испанскую руладу. Шоколад отвесил гулкую пощечину высокому, ярко раскрашенному под дикарский там-там барабану.

Девушка плавно поднялась на носки. На мгновенье замерев, неожиданно согнула руки в локтях и прищелкнула пальцами у талии.

Моди вытянулся тугой струной. Куртка соскользнула с его плеч и, повинуясь сильному броску, рыжим голубем порхнула над головами притихших гостей. С хищной улыбкой Амедео застыл на краю стола.

Она выдержала короткую паузу и, словно в задумчивости, провела острым ноготком мизинца по нижнему краю маски. Затем резкий щелчок, элегантный поворот головы в сторону Моди…

Пауза. Новый аккорд.

Амедео звонко хлопнул в поднятые над головой ладони. Затем собрал в щепоть пальцы, словно направлял ими в сторону незнакомки острые стрелы бандерилий. Поза тосканца обрела завершенность роденовской статуи.

Пауза.

Казалось, край пышной юбки сам скользнул ей в руку. Тонкая ладонь хлопнула по точеному, затянутому в фиолетовый бархат блузы, плечу.

Мелодия сорвалась безудержной лавиной, захлестнула, заставила воспарить… Было удивительно, как оркестрик из троих, отнюдь не профессиональных, музыкантов мог так слаженно играть. Чем-то естественным и добрым веяло от охваченных вдохновением француза, румына и чернокожего.

Между тем страсти на столе накалялись. Орфелина совершенно позабыла о возможном падении и задорно выбивала дробь маленькими крепкими пятками. Моди вел себя более осторожно и пытался двигаться ей в такт. Оба танцевали прекрасно, однако было заметно, что ведет именно она, вынуждая Амедео сохранять строгую диагональ. При этом художник едва поспевал за ритмом, навязанным ему девушкой.

Кто же она такая? Похоже, действительно испанка – смуглая, тонкая, черноволосая. Или настоящий ангел, если бывают смуглые и черноволосые ангелы.

Танец достиг пика. Быстрота Моди и Орфелины стала невероятной. Внимание зала снова было обращено на спорщиков. В немом восхищении опустили инструменты Фредэ, Бранкузи и Шоколад. Казалось, все перестали дышать.

Сегодня эти двое стали центром Холма, Парижа, вселенной… И, безусловно, знали об этом.

– Черт возьми, – пробормотал Фредэ, – они безумцы!

В напряженном молчании прошло еще две минуты. И всем стало ясно, что Моди окончательно уступает партнерше. Он покраснел от напряжения, его движения стали отчаянно резкими и прерывистыми, дыхание участилось. Амедео начал непроизвольно пятиться…

Почти на самом краю стола он подпрыгнул.

Это выглядело нелепо и никак не сочеталось с танцем: ему пришлось буквально съежиться в клубок, чтобы не задеть потолок головой. Однако Моди достиг цели. Равновесие было нарушено. Орфелина взмахнула руками и соскользнула со столешницы. Ее сразу же подхватили чьи-то руки. Амедео же опустился точно посередине стола.

Самым противным было то, что он окидывал зал взглядом победителя.

– Пари! – выкрикнул он и залился хохотом.

– Вы победили, Амедео! – тихо, с едва заметным разочарованием произнесла Орфелина.

Моди спрыгнул со стола и обнял ее за талию.

– Вам известно мое желание. Надеюсь, дорогая, вы еще не отпустили такси… – и согнулся под тяжестью руки, которая легла ему на плечо.

– Вы не выиграли пари, – холодно произнес Дежан. – Это мошенничество.

– Условие было одно, – сказал Фредэ. – Без оговорок. С ним согласились обе стороны.

– Он победил, – настойчиво повторила Орфелина.

У Анжа на мгновение закружилась голова: от девушки исходил волшебный запах фиалок.

– Дьявол! – разъярился Моди. – Вам-то какое дело?!

– Быть может, мадемуазель, вы и сами не против поехать с ним, – не обращая внимания на Амедео, отчеканил Дежан. – Это ваше дело. Тем не менее я оставляю за собой право назвать подлость подлостью.

Нет, не с этими словами он должен был обратиться к ней! Как глупо всё вышло…

– Вы оскорбляете меня! – крикнул Модильяни.

– Потому что имею на это право, – заметил Анж. – Я оставляю вас наедине с совестью, если она еще жива.

– Пахнет дуэлью! – прошипел Моди.

– Прошу вас, не надо… – взмолилась Орфелина.

Анж коротко, без размаха, ударил тосканца. Амедео успел увернуться, однако сомкнутые пальцы Дежана всё же прошлись по его скуле. Моди рванулся вперед, но его удержали.

– Я облегчаю вам задачу, – сказал Анж. – Выбирайте оружие.

– Пистолеты!

– Пистолеты, – согласился Дежан. – Советую отдохнуть, ибо вам придется быть в половине одиннадцатого у фонтана Медичи в Люксембургском саду. Мсье Аполлинер, прошу вас быть моим секундантом. А вы… – с горечью обратился художник к Орфелине, – надеюсь, теперь вы понимаете, что неосмотрительно заключили пари на таких двусмысленных условиях.

Девушка вздрогнула и опустила глаза. Амедео взял ее за руку.

– Нет, – с ненавистью сказал Анж тосканцу. – У негодяев не бывает сердца.

– Достаточно оскорблений! – вмешался папаша Фредэ. – Дуэль назначена.

Дежан коротко поклонился и поднялся на второй этаж. Наскоро переодевшись, он под неодобрительными взглядами вышел из «Резвого Кролика».

Да, Модильяни здесь любили и всегда принимали его сторону.

Глава 6. Дуэль у фонтана Медичи

Улица встретила его тошнотворным духом кислого вина и мочи. Анж вспомнил фиалковый запах Орфелины и бессильно опустился на скамейку. Вынул портсигар, подержал его на весу, потом вновь положил в карман. Он не сразу понял, что вокруг что-то происходит.

Драка продолжалась более чем всерьез. И группы дерущихся очень отличались друг от друга.

За перевернутыми столами держали оборону участники карнавала. Их штурмовали неизвестные Анжу крепкие мужчины в серых спецовках и робах – по виду основательно пьяные. Один из них вырвался из гущи побоища и надрывно заорал:

– Фредэ, старое дерьмо! Это… Почему пьянка без нас?.. Ненавидишь пролетариат, скотина?!

Он ловко выудил булыжник из мостовой, но заметил Дежана и остановился в раздумье, метнуть ли его в стекло либо в этого буржуа.

– Грязные метеки! Вы загадили собой Париж! Французу нечем дышать! Мы будем умирать на войне, а вы сожрете наш хлеб! Но мы вернемся и перережем всех!

«Камень, – мелькнула мысль в голове Дежана. – Орфелина слишком близко от входа».

Выбора не оставалось.

Он едва успел – рабочий только замахивался, чтобы метнуть булыжник ему навстречу. Анж перехватил волосатую руку и рванул в сторону. Раздался хруст. Пьяный пролетарий по-женски пронзительно взвизгнул и закружился на месте. Художник понял, что именно этого ему сейчас и хотелось – ломать, крушить, унимая собственную невыносимую боль.

Рабочие толпой хлынули к Анжу. Он издали бросил на скамейку пакет с костюмом и выхватил свой пистолет. Рукоять закружилась над головами, загуляла по протянутым рукам, по плечам, спинам. Сейчас перед ним снова была совиная стая – воющая, машущая крыльями, тянущая крючковатые когти-пальцы. Видение сбывалось. Эта мысль удвоила силы художника. Раздались истошные крики, на пистолете появились капли крови.

Из «Кролика» на шум вывалили гости. Аполлинер, быстро поняв что к чему, первым пробился к Дежану и стал рядом, плечом к плечу. С тростью наперевес к ним присоединился Жакоб. Потом на помощь бросились остальные мужчины. Опомнившись, в тыл рабочим ударили засевшие за столами флибустьеры.

Краем глаза Анж заметил, как Моди поспешно усаживает в такси Орфелину и сам протискивается за нею в салон. Честное слово, Дежан сейчас был готов простить тосканца. Вслед автомобилю полетели два камня, но, к счастью, не достигли цели.

Исход схватки решили опоздавший на карнавал Зборовский и дико вращающий налитыми кровью глазами Диего Ривера. Между ними ввинтился Архипенко в бронзовой треуголке и принялся деловито отвешивать пролетариям тяжелые тумаки. Под таким напором противник подался назад.

Площадка перед «Резвым Кроликом» была очищена в считаные минуты. Рабочие уводили своих раненых. Кроме травмированной руки сквернослова, серьезных увечий не было – в основном синяки и ссадины, которые, в частности, нанес рукоятью пистолета сам Дежан. Женщины бросились перевязывать царапины и ушибы разгоряченным пиратам.

– Проклятье! – бушевал Фредэ. – Где чертовы жандармы? Ну и убытки! Больше никаких карнавалов!

– Спасибо вам! – Анж поблагодарил всех, кто так вовремя пришел на выручку. А для Аполлинера добавил: – Надеюсь, эта маленькая война не помешает вам быть моим секундантом.

Художник схватил ближайший кувшин с вином и осушил его до дна. Сразу закружилась голова, помутилось в глазах. В поисках опоры он ухватился за один из перевернутых столов.

Гийом покачал головой:

– Пить вам больше не следует. Насколько я понимаю, вы собираетесь стрелять из этой развалины, – он указал на пистолет, который Анж всё еще держал в руке. – Готов поспорить, вы даже не умеете его заряжать. А у Моди армейский «лебель», который ему перед отъездом оставил на хранение Пикассо. И, умоляю, если вы человек здравомыслящий, обратите всё в шутку. Вряд ли я прощу себе, если прольется кровь – ваша или Амедео, всё равно.

* * *

Анж чувствовал себя разбитым. Напуганные дракой, таксисты и извозчики быстро разъехались, так что приходилось добираться пешком. Нетвердой походкой Дежан направлялся к дому. Прохожие сторонились его. Какой-то шутник плюнул художнику на спину и улизнул за ближайший угол.

Дома Дежан прокрался мимо двери хозяйки и отнес к себе в гостиную пакет с театральным костюмом. На лестнице он оступился, но удержал равновесие. Пришлось взять трость. У выхода из дома он остановился и терпеливо ждал, пока уляжется частое сердцебиение.

Из Парижа словно исчезли все пролетки. Ноги слушались плохо; трость казалась не слишком надежной опорой, и художник тяжело опирался на заборы, кованые решетки, стены домов.

Уже смеркалось. В переполненной винными пара́ми голове Дежана пульсировала назойливая мысль: как бы успеть вовремя!.. Ему давно не приходилось так спешить, и вот – ирония судьбы! – он изо всех сил торопился на рандеву со смертью.

Пьяная решимость придавала Анжу сил. Отомстить!.. за что?! Да за его, Дежана, разбитые надежды, за неразгаданную тайну, ореол которой был так грубо развеян. В этом мире нет места чудесам и ангелам. И не мстить же, в самом деле, за эту… эту…

Анж едва сдержался. Он даже слегка протрезвел, осознав, как далеко зашел в своем отчаяньи.

И упустил момент, когда трость застряла между булыжниками мостовой. Художник споткнулся о нее, потерял равновесие и рухнул на колени. Тупая боль пронзила правую ногу. Цилиндр упал в лужу с нечистотами. Пистолет, который Анж засунул за ремень сзади, с противным треском разорвал брюки по шву. Дежан взвыл от такого невезения. Со злостью вывернул трость из щели и увидел, как лакированное дерево дало трещину. Анж сломал трость об колено и вышвырнул обломки. Затем побрел дальше, пнув по дороге испорченный цилиндр. Наверное, хуже себя чувствовал разве что Дон Кихот после очередных побоев на вонючем постоялом дворе.

Наверняка судьба готовила художника к самой последней неудаче в жизни. Конечно, еще следует ожидать нападения бешеной дворняги или грабителя с дубинкой. Это очень удачная ночь, чтобы оказаться в полицейском участке, а то и со свернутой шеей в канаве. Грянет гром – и ему достанется первая же молния. Где вы, все черные кошки Парижа? – этой ночью решил прогуляться великий неудачник.

Он стиснул зубы и записал свое невезение на счет Модильяни.

На пересечении бульваров Сен-Дени и Себастопо́ль Дежан остановился, чтобы отдышаться, и взглянул на небо. Звезд почти не было. Луна то и дело скрывалась за обрывками туч. Всё казалось плоским и ненастоящим.

Художник двинулся к набережной Сены. Слева острыми переломами костей вонзался в небо силуэт собора Парижской Богоматери, справа еще были заметны стены Лувра. После недолгих колебаний Анж пересек остров Ситэ и побрел по бульвару. На ближайшем перекрестке он едва не столкнулся с жандармским патрулем, но успел метнуться по ближайшей аллее Люксембургского сада и укрылся за деревьями.

Он был почти на месте.

* * *

…И тут засыпающий Париж будто взорвался. На улицах послышался шум. В окнах домов зажигался свет. Вскоре бульвар Сен-Мишель заполонила толпа. Люди кричали и метались по мостовой. Из-за деревьев Анжу было видно, как кто-то кинул над головами ворох белых листков – их тут же расхватали. Без сомнения, произошло что-то важное, оно заставило горожан покинуть дома и слиться в единое безликое скопление.

Анж прислушался. Чаще всего доносились крики: «Германские убийцы!», «Спасем Францию!». Очень серьезный мужской голос веско произнес: «Круассан!» Толпа подхватила слово и принялась повторять его на разные лады. При чем здесь круассан, художник не понял, и ему вдруг стало до смерти любопытно. К сожалению, выйти из укрытия и расспросить о причине волнений он не мог. Дежан лишь пожал плечами, вздохнул и побрел к месту дуэли.

Над толпой поднялось несколько факелов, и ревущая людская река, наполняясь ручейками с соседних улиц, покатилась по направлению к острову Ситэ.

Вскоре ему снова пришлось прятаться: по дорожкам сада к рю Де Медичи промчался большой отряд жандармов.

* * *

Шум постепенно затихал.

Анж почувствовал себя одиноко в замершем царстве деревьев и статуй. Темнота-то какая, черт ногу сломит, подумал он и тут же перекрестился: сверху над ним навис настоящий черт. Проклятье, да это всего лишь одна из статуй фавнов, коими утыкан сад!..

Анж присел на ближайшую скамейку и вгляделся во тьму. Да, фонтан находится немного к северо-востоку. Художник подсветил спичкой циферблат часов: половина одиннадцатого.

Достал портсигар и с удовольствием закурил.

* * *

…Невдалеке промелькнула туманная тень, за ней еще одна. Это его не встревожило. Рядом, на край скамейки опустился крупный светлячок и замерцал в темноте, словно кусочек лимонной дольки. Затем светлячки появились отовсюду. Они застелили траву неровным сияющим ковром, без опаски садились на колени, рукава, полы сюртука. Двое уже светились в портсигаре. Прогонять их не хотелось.

Кто-то большой приглушенно вздохнул за кустами и, обогнув скамейку с Дежаном, побрел вглубь сада в сторону статуи святой Женевьевы. Анж не испугался: здесь, в местах, где прежде стоял про́клятый замок Вавен, вот уже восемь веков истинными хозяевами были призраки королей, королев, картезианцев, позже – плененных врагов Конвента и их палачей. Этот некто, бредущий во тьме, более уместен здесь, чем художник на скамье. Анжу словно дают понять: всего через час ты станешь в саду своим. Тебе будет дано вечно бродить среди оживающих по ночам статуй и привидений, которые придут сюда вспомнить былое и приветствовать нового товарища. Здесь всё казалось правильным и логичным; удивления не вызвала даже обнаженная женщина, которая плавно отделилась от ствола одного из деревьев и с любопытством уставилась на художника. За нею возникли вторая, третья, их волосы – ветви ивы…

На светлячковый ковер вступили крохотные сатиры с серьезными лицами и завертелись в танце вокруг скамейки. Лунный свет заиграл искорками на их шерстке и загнутых рожках.

Подыгрывая сатирам, где-то вдалеке приглушенно запела свирель.

Один из танцоров взобрался на скамью и с детской непосредственностью потянул цепочку часов, которая свешивалась из кармана Анжа. Художник отмахнулся от малыша – тот мгновенно отскочил и слился со стайкой собратьев…

И тут обитатели сада застыли.

* * *

Дежан услышал громкий голос:

– Дьявол побери, как этому олуху пришло в голову стреляться возле Сената?!

Его прервал другой голос, потише, который что-то быстро и настойчиво доказывал.

Дежан мгновенно пришел в себя. Вытащил наполовину вывалившиеся из кармана часы: без трех минут одиннадцать! Он вскочил и, хромая, бросился на звук голосов.

Жителей сада как не бывало.

* * *

По обе стороны вытянутого бассейна фонтана сквозь кроны деревьев пробивались лунные лучи. Художник различил с правой стороны водоема пять мужских фигур и осторожно обошел фонтан со стороны решетки. Выглянул из-за грота и с облегчением вздохнул: у ближайших цветочных вазонов, составлявших часть ограды, стояли Модильяни, Аполлинер, Зборовский и Жакоб. Пятого мужчину, высокого, подтянутого, с высоким лбом и аккуратной бородой, Анж не знал. Незнакомец держал тяжелый черный саквояж.

Художник вышел к ним.

– Мсье Дежан, вы нас напугали! – присел от неожиданности Зборовский.

– А вот и зачинщик! – зло заговорил Модильяни. – Вы были не в себе, когда назначили встречу именно здесь. Какой здравомыслящий человек станет палить из пистолета в месте, где через полминуты соберется целый жандармский корпус?! Кто вас надоумил?

– Все жандармы покинули сад – я их встретил по дороге. Быть может, в здании осталось лишь несколько сторожей. К тому же, в случае необходимости, мы легко скроемся среди деревьев.

– Черт возьми, такое впечатление, что мы пришли обрывать клумбы! – всё больше заводился Амедео. – А если среди нас окажется раненый или, хуже того…

– Если «хуже того» – прошу за меня не беспокоиться, – отрезал Анж. – Оставите здесь: мало ли кто убил пьяного… метека, которого занесло ночью в безлюдное место. В городе что-то произошло. Полиции не до нас.

– Кажется, убили какого-то политика, – уточнил незнакомец.

– Кстати! – вспомнил Модильяни. – Это мой друг, доктор Поль Александр. Он сможет оказать необходимую хирургическую помощь… И вообще, мсье Дежан, это слишком. Дуэль назначена вами, а я должен обо всем беспокоиться сам? Держу пари, вы даже не озаботились экипажем на случай ранения.

– Я об этом не подумал, – пожал плечами Анж.

– Пресвятая дева! – Амедео закатил глаза. – Что ж, у меня есть извозчик, который умеет держать язык за зубами. Он ждет на рю Де Вожирар. Сразу договоримся: если будет раненый, он подтвердит, что на него напали грабители, а остальные случайно здесь прогуливались и спасли его… Версия не слишком убедительна, однако, если не окажется свидетелей и полиция не застанет нас на месте преступления – да, именно преступления! – можно будет рассчитывать на некоторый успех.

Все были согласны.

– Ваше нетерпение хлестало через край, – продолжил Модильяни, – иначе у нас нашлось бы время обсудить условия дуэли. Поэтому нам пришлось договариваться по дороге сюда. Извините, мсье Дежан, без вашего участия. Ведь вы были чрезвычайно заняты потасовкой с пьяными мастеровыми.

«Проклятье, какая неблагодарность, – подумал Анж, – я же дал вам возможность безопасно уехать». Злость вернулась. Игры закончились.

– Хочу напомнить, мсье Модильяни, что вы просто сбежали, когда требовалась ваша помощь, – заметил художник, несмотря на несправедливость своих слов: все-таки Моди увез девушку из опасного места.

Даже при луне стало заметно, как побледнел Амедео.

– Теперь я вижу, – процедил он, – о примирении не может быть и речи. Что ж, тем лучше. Ваш секундант мсье Аполлинер. Мой – мсье Зборовский. Они объяснят правила. Макс Жакоб составит протокол дуэли. Бон шанс!

Модильяни нервным шагом отошел подальше.

– Стреляться будете с тридцати шагов, по сигналу, – казенным голосом начал Зборовский. – Дуэль завершается после обоюдного обмена выстрелами, без права продолжения. Если кто-либо из поединщиков не будет считать себя удовлетворенным, вы вправе назначить новую дуэль в другом месте и с другими секундантами. Каждый присутствующий под залогом чести обязуется держать дуэль в тайне. Оружие должно быть заряжено секундантами обеих сторон, после чего состоится проверка боевой готовности пистолетов и обмен ими. Если один из пистолетов не выстрелит или даст осечку, будет произведен повторный осмотр; выстрел остается за тем, кого подвело оружие.

Анж с изумлением взглянул в сторону Амедео.

– Я против обмена оружием! – перебил Дежан Зборовского. – У него ведь армейский револьвер, а у меня старая развалина без прицела! Требую, чтобы каждый стрелял из собственного оружия.

– Ваше требование благородно, однако во внимание не принимается, – тем же холодным тоном продолжил Леопольд. – Таково неоспоримое условие стороны ответчика.

– Это так, – опустив глаза, подтвердил Аполлинер.

– В случае гибели или ранения одного из участников оба пистолета подлежат уничтожению. Секунданты выбросят оружие в Сену. При необходимости доктор Александр обязан засвидетельствовать смерть поединщика. Мсье Жакоб должен скрыть следы дуэли. После этого оставшиеся участники и свидетели незамедлительно поодиночке покидают сад. Если погибшего раньше не найдут посторонние лица, через четверть часа к месту дуэли прибывает заранее предупрежденный извозчик, которого якобы привлекли выстрелы. Он вызывает полицию, а затем сообщает нам, в какой морг направлено тело. Есть ли у кого-либо из присутствующих документы?

Все ответили отрицательно.

– Тем лучше. Зарядите оружие.

Анж вынул пистолет, мешочек с порохом и пулями и протянул Аполлинеру.

Модильяни отдал револьвер Зборовскому, который тут же принялся вытаскивать из барабана лишние патроны.

– Так, – пробормотал Гийом. – Только бы вспомнить: сначала следует вогнать в ствол пулю, потом насыпать порох… Или наоборот… И зачем только вам это?!

Пока секунданты занимались своим делом, Амедео подошел к Дежану.

– Может, бросим дурацкую затею? Ведь мы стали друзьями…

– Однако вы тут же положили дружбе конец.

– Анжелюс… Мсье Дежан… откуда вам знать…

– Сегодня вы скомпрометировали женщину. Могу ли я назвать ваш поступок чем-нибудь иным, нежели подлостью?

– Дьявол! Да вы же ничего не знаете! Если бы я мог сказать… но мне приходится держать слово.

– Вы говорите о чести, – горько произнес Анж. – Задумались ли вы, что для Орфелины больше не найдется места в обществе? Единственное, в чем я не сомневаюсь: вы замечательно провели с нею время. И этой ночью, если застрелите меня, всё равно заснете ангельским сном. Вас не будет волновать, что на вашей совести погубленная репутация женщины. Это ведь такая малость.

– Когда-нибудь, – прошептал Амедео, – вы пожалеете о своих словах – не важно, на том свете или на этом.

Соперники разошлись.

– Приступим! – вполголоса объявил Аполлинер. – Зборовский, подойдите к этой вазе.

В указанном месте секунданты стали спинами друг к другу.

– Отсчитываем!

По сигналу они разошлись в противоположные стороны.

– Ваше место, мсье Модильяни! Прошу занять позицию.

– Ваше место, мсье Дежан! Прошу занять позицию.

Когда в ладонь Анжа легла рукоять револьвера, он почувствовал, как по спине прошелся холодок. Ну его, этого ловеласа. Пусть убивает, если хочет. Я его только припугну – так, чтобы хватило на всю жизнь. Глядишь, у него и совесть проснется…

Но, видимо, совесть Моди спала беспробудно. Сейчас он с интересом вертел в руках пистолет Анжа.

– Приготовьтесь!

Дежан поднял револьвер, скользнул взглядом вдоль ствола. Напротив неловко поднимал кремневое чудовище слегка оторопевший Амедео.

– …К бою!

Вдруг лунный свет показался Анжу нестерпимо ярким, ослепил, отдался в мозгу острой молнией. Весь мир будто повис на револьверном стволе, потянув оружие вниз. Медлительным металлическим солнцем с запада на восток начал вертеться барабан. Анж не понял, когда его оружие озарилось вспышкой протуберанца и в барабанные перепонки стегнул резкий хлопок.

* * *

…Где-то впереди, за вспышкой, за пределами мира раздался крик – мучительный и надрывный…

* * *

Я умер, подумал Дежан. Я, убийца, умер.

И он увидел ад. Здесь не было ни души. Миллионы монотонно гудящих костров, разожженных в абсолютной тьме, пылали вокруг Анжа, сливались огненной змеей-уроборосом в кольцо горизонта. Неподвижный ледяной воздух был тяжелым, замораживал горло и легкие. Художник попытался вдохнуть поглубже, однако резкий запах разодрал носоглотку осколками битого стекла.

Дежана буквально вывернуло наизнанку. Он сухо закашлялся и выплюнул на сюртук комки едкой мокроты. Легкие стали чем-то вроде воздушного шара, который подбросил его вверх, над кострами, над стылым воздухом. Безвольное тело Анжа пробило угольно-черную твердь небес и оказалось в коконе мертвенного сияния. Свежий воздух живительным потоком наполнил грудь. Художник захлебнулся и широко, до судороги в веках, распахнул глаза.

– Ну вот, всё в порядке, – доктор Александр убрал склянку с нашатырным спиртом. – Что же вы такой чувствительный, мсье Дежан? Падаете в обморок…

– Как… Моди? – с хрипом выдавил Анж. – Я его… убил?

– Убили! – раздался знакомый хохот. – Только не меня, не надейтесь. Вы прекрасный стрелок…

Анж поднялся на локтях и посмотрел в сторону голоса. Модильяни, Жакоб, Аполлинер и Зборовский внимательно изучали нечто, лежавшее на земле шагах в пяти от грота. Художник с трудом поднялся и, споткнувшись о брошенный револьвер, пошел к ним. Через пару шагов его закачало.

– Послушайте, мсье Дежан, – сказал ему вслед доктор Александр. – Похоже, вы оставили на себе свой ужин. Помойте в фонтане костюм.

Только сейчас Анж заметил, в каком нелепом положении находится. Костюм перепачкан в блевоте, к которой пристали комки сухой травы. Брюки при падении разорвались еще больше. Нос онемел от запаха нашатыря. Действительно, жалкое зрелище.

Доктор Александр поднял с земли пустую бутыль – видимо, пришедшие на место дуэли раньше Дежана успели допить остаток вина – и с едва скрываемой брезгливостью передал ее художнику. Анж просунул руку сквозь ограду фонтана и погрузил бутыль в водоем.

– Насмерть! – злорадно произнес Моди. – Дорогой Александр, вам здесь уже нечего делать. Дуэль состоялась на славу.

– Сколько крови! – раздался голос Жакоба. – Я бы не хотел оказаться на месте этой дворняги!

Дворняги?!

Анж полил грудь водой и, отирая грязь пучком листьев, направился к Модильяни и секундантам.

– Что происходит? Вы стреляли?

– Я – нет! – быстро проговорил Амедео. – Зато ваш выстрел оказался удачным. Познакомьтесь, господа! Перед вами новый Вильгельм Телль, гроза бездомных шавок.

На земле лежал окровавленный пес неопределенной масти. На добрую четверть голова его была погружена в черную лужу. В выпученном темном шарике глаза блестела луна. Из распахнутой пасти вывалился язык.

Анж застонал и отвернулся.

– Пожалуй, отойду в сторонку, – сказал Моди. – Ведь вам не терпится освежевать добычу.

– Амедео, это жестоко! – покачал головой Зборовский.

– Жестоко?! – взвился Моди. – А что бы ты сказал над моим телом? Справедливая дуэль? Условия соблюдены? Противник удовлетворен?!

– Не хочу ссориться, – тихо ответил Леопольд. – Напомню, что именно ты назначил меня своим секундантом.

– Да, – сник Амедео. – Извини.

– Что же, – обреченно сказал Дежан, – дуэль не окончена. Выстрел за вами.

– Подите к черту, мсье! – простонал Амедео. – Вам недостаточно того, что вы натворили? Клоунаду с дуэлью надо было пресечь в самом начале. И зачем я вообще ввязался в эту авантюру! Кто меня дернул за язык дать слово? Какого дьявола я вынужден устраивать чью-то… Впрочем, это уже не имеет значения. А знаете, я прозрел: какой подарок судьбы, что мне теперь не придется называть вас другом! Я свободен от обязательств.

Повисло тягостное молчание. Анж был подавлен.

– Я дарю вам свой выстрел! – Голос Модильяни обрел привычную насмешливость. – Макс, захвати револьвер. Ваш пистолет, мсье, я оставляю здесь, на этом вазоне. Жаль, так и не удалось выстрелить… Мы уезжаем немедля. И вам советую последовать нашему примеру. В экипаж не зову: отправляйтесь-ка тем же путем, которым добрались сюда. Надеюсь, Господь вам поможет.

– Моди, это действительно жестоко, – заметил Аполлинер.

– Тогда пешком пойду я! – почти крикнул Амедео. – И тогда вы все можете забыть о нашей дружбе! Навсегда!

Выбор был очевиден. Жакоб осторожно, за ствол, поднял «лебель», и все торопливо удалились.

Теперь возле фонтана Медичи остался лишь Дежан. И он стоял на коленях перед своей жертвой.

Когда шаги затихли, Анж схватился за голову. Какой позор! Теперь ему нет места ни на Холме, ни в Париже. Так или иначе, сначала просочатся слухи о поединке, потом станут известны подробности, а затем и они обрастут сплетнями. В лучшем случае приклеится прозвище «живодер». А Моди с его острым языком, пожалуй, придумает что-нибудь похлеще. К тому же все узнают, как Анж хлопнулся в обморок от звука собственного выстрела.

Художник взвыл, скорчился и повалился рядом с мертвым псом.

Утопиться в этой луже крови, что ли!..

А в фонтане всё равно надежнее…

Его найдут в бассейне к утру. Начнется следствие: шутка ли, труп рядом с Сенатом! Полетят головы полицейских, кто-то лишится должности. Другие начнут искать с неистовым рвением, рано или поздно выйдут на Моди, Аполлинера… Гийому уж точно не нужны неприятности, ведь его прежнее тюремное заключение не забыто. Кроме того, это коснется Холма, отношение полиции к Монмартру ужесточится. Он, Анж, станет еще одним грязным пятном на репутации обитателей XVIII округа.

Есть другие способы покончить с собой.

Решение принято. Дежан захотел встретить смерть подобающим образом. Он сбросил сюртук и снял рубашку. Тщательно прополоскал одежду в водоеме и снова натянул на себя. Прохлада мокрой ткани слегка взбодрила. Художник вытащил из вазона свой пистолет. Оружие сегодня еще пригодится. В последний раз.

Оглядевшись, он заметил, как в траве что-то блеснуло. Еще одна бутылка с кальвадосом, забытая компанией Моди, пришлась как нельзя кстати. Анж осушил ее до половины и закашлялся. Затем, как мог, вырыл голыми руками неглубокую яму и оттащил в нее труп дворняги. Могилу присыпал травой, чтобы не было заметно с первого взгляда. После спрятал пистолет и, тихо пробравшись вдоль ограды, направился к выходу. Он услышал голоса, за деревьями мелькнули мундиры. Жандармы возвращались.

* * *

Дежан уже обдумал, что будет делать дальше.

Он вышел на пустынный бульвар Распай и направился к Сене. Его мутило, сильно болело колено, стеснял движения мокрый сюртук.

Что ж, сам виноват, корил себя художник. Но скоро всё закончится. Интересно, он будет испытывать стыд после смерти?..

У дворца Бурбонов Анж остановился и окинул взглядом темную артерию Сены. Часть набережных по обе стороны реки начинал скрывать туман; сквозь марево проступали ребра мостов – Конкорд, Сольферино, Королевского. Вдали, у Ситэ, раздавался едва слышный рокот толпы. В тумане передвигались редкие огоньки. Бесшумно проплыла баржа.

Путь лежал к мосту Александра III. Художник захромал по стреле набережной туда, где поблескивали в лунном свете статуи крылатых коней. Навстречу Анжу двигалась группа рабочих; у переднего в руках горела керосиновая «летучая мышь». Художник переждал за ближайшим углом.

Анж вдруг понял как это – сойти с ума. Пьяная муть в голове рассеялась, но…

Умереть, билось в мозгу, умереть, как можно скорее.

…кецаль…

…каутагуан…

…чальчиуитликуэ…

Бездушная бледная маска висит в пустоте…

Кулачок в красной перчатке раненой птицей бьется в стекло.

Смуглое лицо…

* * *

Пританцовывая на больной ноге, безумец запел.

ПРОЛОГ (окончание)

Париж. Суббота, 1 августа 1914 года, 5:40 утра

Да, было именно так, – послышался голос Орфелины.

Всё вернулось. Он стоял на мосту перед девушкой, облаченной в лунное трико. Воздух вокруг был розовато-серым. Туман за спиной девушки рассеивался, и теперь она стояла в мягком ореоле лучей еще невидимого за горизонтом солнца.

Бесконечная ночь растворялась, уносила ввысь боль, ужас, беду…

– Кто ты? – спросил он.

– Я твой ангел. И теперь всё будет хорошо.

– Что ты сделала со мной?

– Помогла вспомнить.

– Но зачем? Я не хотел вспоминать!

– Это было необходимо. Иначе ты не поймешь остального.

– Пусть так. Что значит – остальное?

– То, что было перед нашей встречей.

– Как ты это сделаешь? Я всё… увижу?

Зеленые глаза под маской вспыхнули, обожгли его озорными искорками. Она рассмеялась звонко и непосредственно, прижала тонкие руки к его плечу – так, словно он был малышом и только что сказал милую глупость.

– Нет. Просто расскажу. А ты должен поверить.

– Этой ночью я мог убить Моди или погибнуть сам. Тебе смешно?

– Не волнуйся. Этого бы не случилось. Помешал бы вновь подошедший патруль или влюбленная пара, которая не вовремя забрела на мост. Рядом мог остановиться фиакр со сломанным колесом. Наконец, стая бродячих собак, которые отогнали бы тебя от моста. Но успела я. И это главное.

– Почему?

– Конечно же, ты не понял. Сейчас мы – самые главные в этом мире. Все события вертятся вокруг нас. И если мы будем стойкими, многое в мире изменится.

– Но откуда…

– Я знала это всегда. Почти с рождения. Не удивляйся.

– И обо мне?

– Именно о тебе – нет. Но мы должны были встретиться. Ты всё узнаешь.

– Это не сон? В последнее время я часто грежу… Слишком много видений…

– Видений? – переспросила она.

– Да… совы, такси… прибой…

– Я кое-что обещала, – Орфелина сбросила маску так быстро, что он не успел разглядеть ее лицо, поднялась на носки и мягко поцеловала его в губы.

Боясь поднять глаза, Анж смотрел на лежавшую под ногами венецианскую «вольто». При падении от фарфорового подбородка откололся кусочек. Пустые глазницы бессмысленно уставились на Дежана. По бокам серпантином вились концы разорванной ленты.

– Анжелюс Дежан, – серьезно сказала Орфелина. – Будь смелее. Ведь ты ради моей чести сражался на дуэли.

Да, конечно, теперь он имеет право. Художник поднял глаза.

* * *

Наверняка среди воинства Господнего есть не только могучие керубы-херувимы с рогатыми головами, не только гиганты-серафимы, способные поднять бурю своими шестью крылами и по Его приказу истребить целые народы. Им не нужно трубить в страшные трубы и ломать роковые печати. Их создал Вседержитель для услаждения взора. Он подобен гениальному скульптору, который создает лучшее творение своей жизни, чтобы любоваться им в одиночестве, вдали от посторонних глаз.

Такие шедевры божественной длани не поют осанну, не играют на арфах, не бьют в кимвалы. Они – любимые статуэтки на полках небесных шкафов. Им не дано понять собственное совершенство. Их великий ревнитель подобно истинному коллекционеру лишь порой приоткрывает завесу для самых талантливых, избранных земных творцов, чтобы показать настоящий идеал. И этим спасает их от разочарований в собственном таланте и даже от самоубийств…

Но Он же может и покарать видением красоты тех, кто вознесся в гордыне, потребовал равенства с Ним. Тогда явление идеала казнит страшнее огненного меча, ибо выжигает гордеца изнутри, пробуждает зависть и доводит до безумия. Не самое ли страшное для земного творца, когда он переживает последние секунды своего последнего вдохновения?!

* * *

– Кара ты или награда? – неистово шепчет Дежан. – Что я заслужил?

Зеленые глаза глядят внимательно и доверчиво.

Кроме этих глаз он ничего не замечает. Теперь вот они, полностью, всецело…

И художник задыхается под их изумрудными лучами, которые прекраснее лазурных морей, значительнее небесных светил, мудрее очага, зажженного в зимнюю полночь после дальней дороги.

– Награда за боль, – отвечают ему темные женские губы, и краем глаза он видит, как под их уголками появляются ямочки – это рождается улыбка…

Воздух наполняет аромат ночной фиалки.

* * *

– Ты сердишься на Моди, – вдруг говорит она.

Дежан отворачивается и смотрит на волны Сены.

– Для тебя это важно?

– Да. Более, чем ты думаешь. Он – благородная и чистая душа. Моди понимает любовь.

– Вот как? – упавшим голосом пытается иронизировать Анж; в его душе снова начинают виться ростки тьмы и страдания. – Надеюсь, ты не станешь рассказывать, как именно понимает.

– А ведь без него ничего бы не было… Точнее, было бы, но по-другому. Не так прекрасно…

– О чем ты?

Художник смотрит, как оживает река. Гаснут фонари. Снова плывут баржи; на востоке виднеется несколько лодок. По набережным уже начинают прохаживаться нарядно одетые мужчины и женщины. Дети еще спят.

Воскресенье.

– Моди помог нам встретиться.

Он оборачивается к ней всем телом – огромный, неуклюжий и… страшный.

– Что?!

Теперь он видит Орфелину полностью. Тонкая, стройная девушка стоит перед ним босиком на остывшем за ночь мосту. Ее карнавальный костюм кажется нелепым при солнечном свете. На смуглом лице, чуть широковатом, более похожем на славянское, беззащитная улыбка. В ней что-то от влюбленной гимназистки, которая чувствует близкий разрыв с любимым и отчаянно боится сказать лишнее.

Дежан ощущает внезапный прилив нежности. Он хочет закричать, что теперь это все не важно, что они вдвоем, и уже не может быть иначе!..

Какие простые, глупые слова, но кто из любивших не произносил их когда-нибудь… или не мечтал сказать! Хочется взять в ладони ее лицо и расцеловать – в глаза, в губы, в кончик носа. Расцеловать ангела.

– Моди нам помог, – быстро заговорила она, боясь, что Анж ее перебьет. – Он был первым, кого я встретила в Париже. Я поселилась возле Восточного вокзала и на следующий день на Монмартре встретила Амедео. Мы разговорились. Я сказала, что непременно должна увидеться с… одним человеком, и он галантно предложил свою помощь. Мне не было известно твое имя, но он сразу же узнал тебя по описанию. Адреса Модильяни не знал, но обещал порасспрашивать знакомых. Кроме того, он рассказал, что ты иногда бываешь в «Резвом Кролике». Не скрою, Моди оказывал мне знаки внимания, но я открыто сказала, что человек, которого ищу, очень мне дорог. Амедео заметно расстроился, однако подтвердил, что данное слово нарушать не намерен. Мы договорились встретиться вечером следующего дня возле виноградника на рю Сен-Винсент. Моди сообщил, что адреса так и не узнал, но зато уже видел тебя в кабаре. С опаской, что Амедео обознался, я взяла такси, и мы подъехали к «Кролику» так, чтобы можно было глядеть в окна. Ты сидел довольно далеко, за столом со свечой – слава этой свече, благодаря которой я узнала тебя! – и читал газету. Моди сказал, что ему необходимо отдать долг и зашел в кабаре. Я видела, как вы обменялись любезностями. Вдруг ты вскочил и бросился к двери. Я боялась, что ты меня узнал, и приказала водителю уезжать поскорее…

– Перчатка! Я заметил перчатку, – пробормотал Анж.

– Откуда ты знал, что она моя? – удивилась Орфелина.

– Потом, потом! Это видение… Но продолжай же!

– В тот вечер я исколесила на такси весь Париж. Не хотелось возвращаться в нанятую квартиру. А на следующий день, в то же время, хоть мы и не успели договориться заранее, Моди снова оказался возле виноградников. Он понял, что я узнала тебя, и не удивился моему бегству. Я была в растерянности, не знала, что предпринять: появиться просто так и представиться: «Селена Моро-Санж. Я вас искала!» – было бы глупо.

– Повтори свое имя, – попросил Дежан.

– Селена Моро-Санж. Просто Селена.

– А как же…

– Ты же не думаешь, в самом деле, что меня зовут Сироткой?! Это мой цирковой псевдоним. Да и Селена звучит не по-французски… В цирке принято давать необычные имена.

– Конечно! – обрадовался Анж. – Псевдоним на афише!.. Ну почему я не вспомнил раньше? Это ты тогда… на трапеции… – и смутился.

– Да, это была я. Но продолжу. Моди спросил меня, может ли любовь быть причиной моего сильного волнения. Я не ответила, но, думаю, он догадался сам. Я же говорила, что для него это не пустой звук. Словно в доказательство он предложил затею, от которой у меня перехватило дыхание. Сначала Моди спросил, умею ли я танцевать. А потом – да! – он предложил танец на круглом столе! И при этом мы должны были изображать влюбленную пару…

– Так значит, это пари… розыгрыш?! – воскликнул Анж.

Эхо его голоса раскатилось над утренней Сеной. Некоторые прохожие неодобрительно обернулись; в сторону странной пары посмотрели проходившие мимо жандармы.

– Но зачем же непременно представляться влюбленными?

– Я решила испытать тебя. И ты доказал, что способен на поступок ради женщины, пусть даже такой никчемной, какой я тебе тогда казалась. Ты и сейчас меня таковой считаешь? Ответь, это очень важно!

– Полагаю, нам следует покинуть мост. Мы привлекаем внимание. Повторно оказаться в полиции не хочу. Мы нарушаем спокойствие и вряд ли услаждаем взоры добропорядочных буржуа… Я о твоем весьма вольном трико.

– Ты прав, – с легкостью согласилась Селена-Орфелина. – Как я могла забыть… Продолжим разговор в такси. Водитель любезно согласился подождать, а мы уже около часа болтаем!

Она подхватила расколотую маску и бросила в Сену. Подняла осколок и протянула Дежану:

– У меня больше нет желания скрывать лицо. А это, если хочешь, возьми на память.

Анж принял подарок. Девушка побежала, точнее, полетела, едва касаясь мостовой, к дворцу Пти-Пале. Что-то странное, немного неестественное почудилось ему в легких движениях Селены… Анж поспешил вослед. Прохожие перешептывались, мужчины провожали ее недвусмысленными сальными взглядами, женщины высокомерно хмыкали по поводу вольных нравов.

У треугольного газона справа от здания Пти-Пале действительно ожидало такси. Водитель – к удивлению Дежана им оказался тот самый парень, который недавно подвозил их с Моди, Сутиным и Зборовским – предупредительно распахнул дверцу. По его глазам было видно, что он удивлен не меньше.

– Так вы всё же встретились, мадемуазель? У вас счастливое лицо. Искренне рад…

– Ни слова больше! – Она со смехом приложила к губам изящный палец.

Таксист пожал плечами, улыбнулся в ответ и занял место в кабине.

– Куда поедем? – спросил он. – Как обычно: Монмартр, рю Лепик?

Анж переглянулся с Селеной и ответил:

– Да, номер семьдесят три-два. Ты не возражаешь?

– Я об этом мечтала, – ответила девушка и положила голову на плечо художника. – Твоя хозяйка не будет против?

– Думаю, мадам Донадье поймет. Она умная и добрая женщина.

* * *

Селена достала из-под сиденья матерчатый пакет с парой туфелек.

– Да, я представляла себе этот розыгрыш как невинную затею. Ведь всё так хорошо складывалось. Мы продумали детали, заранее посвятили в наш маленький заговор мсье Фредерика Жерара, даже вместе приобрели круглый стол и привезли его в «Резвый Кролик». Карнавал пришелся как нельзя кстати! Мсье Жерар проникся нашей идеей и сообщил, что они с мсье Пижаром заказали тебе афишу. Меня это очень обрадовало, теперь я была уверена, что ты появишься на карнавале. Мсье Жерар предложил, чтобы я приехала позже, так как у него будет сугубо мужское дело к некоторым из его друзей…

Той-той, вспомнил Анж. Интересно, какое отношение к ним имеет Селена? И что сможет – если сможет! – рассказать о видении, в котором она появлялась так странно?

– Мужские дела – это серьезно, – между тем продолжала девушка. – Мы договорились с Моди о времени, когда он выйдет меня встречать. Всё было разыграно успешно: и якобы случайно заключенное пари, и сам танец… Я видела твои глаза, мне хотелось плакать от счастья. Вдохновение стало таким сильным, что я увлеклась. В какой-то момент по нашему с Амедео уговору мне следовало поскользнуться и проиграть пари. Но меня держал сам воздух – как птицу! Этот танец был для тебя и ради тебя. Видишь, и женщины иногда могут совершать безумные поступки. Я совершенно измотала Моди, и тогда он принял единственно возможное решение. Да, могу себе представить, что со стороны это выглядело нечестно. От неожиданности я растерялась. Быть такой невнимательной к уставшему партнеру! – Она теребила край воротника. – По моей вине затея чуть не развалилась… Слишком, слишком я заигралась, мое согласие с победой Моди выглядело странно и двусмысленно! Ведь можно было всё раскрыть уже в ту минуту. Но Амедео – он ведь очень горяч, как все южане! – посчитал себя оскорбленным твоими словами. Потом вызов на дуэль. Розыгрыш провалился. Ты вышел; я хотела последовать за тобой, отговорить. Но Моди сказал, что уже ничего не изменишь, и поединок состоится. Как же он должен был ненавидеть и презирать меня, ведь я шутя втянула его в скверную историю! Потом на «Кролик» напали. Амедео потащил меня к такси и увез подальше от места драки. Я видела, как ты сражался, чтобы уберечь меня от опасности…

– Я защищал себя, – сказал Анж.

– Это ложь! – уверенно отрезала она. – Ведь тот камень мог быть пущен в стеклянную дверь и пробил бы ее с легкостью!

– Но ты же стояла спиной к выходу и не могла видеть!.. – воскликнул Дежан.

– Мы много чего не могли бы, – голос Селены был тверд. – Однако поединок состоялся… Дальше было вот что. Модильяни отвез меня на мою квартиру и поехал за секундантами. Отчаянье внушает самые нелепые мысли. Я переоделась в трико, взяла эту дурацкую маску и выбежала из дома. Впрочем, здравый смысл всё же заставил меня захватить саквояж с повседневным платьем. Как я бездарно потратила драгоценное время! Случайно мне удалось нанять одинокий фиакр: ты ведь знаешь, что вчера на Холме словно вымерли все экипажи. В слабой надежде встретить тебя и все объяснить, я направила фиакр к твоему дому. Не удивляйся, адрес мне подсказал мсье Жерар. А дальше… что бы подумал извозчик, увидев, как я взобралась по виноградным лозам на второй этаж и стала на карнизе у твоего окна! Кстати, у тебя прекрасные гелиотропы… Но к тому времени ты уже ушел. В фиакре я расплакалась от бессилия. Извозчик пожалел меня и безропотно исколесил ближайшие улицы, которые могли вести с Монмартра к месту дуэли. Наконец я решила ехать в Люксембургский сад. Несколько раз фиакр останавливали какие-то агрессивные личности, дважды жандармы. Но, видимо, Бог хранил меня в эту ночь. Со всего Парижа к Ситэ стеклись толпы. Меня не интересовало, зачем, – мне они казались лишь досадной помехой на пути. У сада я отпустила фиакр и пешком отправилась к фонтану Медичи. Как и следовало ожидать, опоздала. Дуэль уже состоялась. Ты был один и почему-то закапывал мертвого пса. Моим первым порывом было броситься к тебе, обнять… Но твой взгляд был так страшен… Я стояла за деревом и не решалась открыться. Увидела, как ты куда-то побрел, и пошла следом. На мосту притаилась за одной из колонн. Ты стоял ко мне спиной, и было трудно понять, что замышляешь. Когда я, наконец, решилась подойти, тебя арестовали жандармы…

Анж слушал чрезвычайно внимательно. Если бы он тогда знал, что заставляет страдать и это трогательное, беззащитное существо!

Селена отвернулась. Плечи девушки вздрогнули. Дежан снова очень мягко привлек ее к себе и провел ладонью по волосам. Не гордая испанка, нет, – милая, ранимая, романтичная француженка…

– Когда тебя увезли, у меня отказали ноги. Я села на мостовую и разрыдалась. Дура, дура! Нет в мире таких проклятий, которыми не награждала бы себя женщина, которая собственными руками уничтожила счастье! Всё было зря: несчастливое падение с трапеции, уход из цирка, поиски в Париже, эта злосчастная затея с Моди…

В мозгу Дежана бомбой разорвалась догадка: да, конечно, падение с трапеции! Уход из цирка! Вот что было неестественным в ее походке: она хромала!

Эта хрупкая, но очень волевая девушка нашла в себе силы приехать в Париж и искать его без надежды на успех. Какая сила могла заставить ее совершить это?!

– Потом я всё же перешла через мост… – Селена отрешенно смотрела перед собой. – Мне ничего не оставалось, как вернуться на квартиру за чемоданами. К счастью, мимо проезжало такси, водителем которого оказался этот милый молодой человек. Он уже подвозил меня раньше…

– Гастон Маранбер, – отозвался тактично молчавший до сих пор таксист. – Быть может, вы помните меня, мсье.

– Помню, – ответил Дежан.

Они не заметили, как подъехали к дому художника.

– Это не мое дело, – сказал Гастон и передал девушке саквояж с платьем, – но от всей души желаю счастья. Мадемуазель, наконец-то я увидел вас без вуали!..

Художник помог Селене выйти из такси. Они остановились у ограды.

– Тогда случилось чудо, – продолжила девушка. – Ты снова оказался на мосту. Я наскоро отерла слезы, надела маску и выскочила из авто. А ведь еще минута промедления… Видимо, судьба в эту ночь была на нашей стороне. А когда я поняла, что именно ты собираешься сделать… У меня просто не осталось иного выхода, как появиться вовремя.

– И как эффектно! – с восхищением прошептал Дежан.

– Я актриса, – вздохнула Селена. – И вряд ли удержала бы тебя за разорванные штаны. Кстати, чтобы их починить, понадобится немало времени. Но теперь-то мы никуда не спешим?

Анж кивнул. Его сердце наполнялось тихим, уютным счастьем. Все события ночи, вплоть до встречи с Селеной, теперь казались незначительными. Впереди была целая жизнь. Жизнь вдвоем. Конечно, многое еще предстояло выяснить, понять, осознать, но только не сейчас. Не сейчас! Как же трудно бывает уверовать в чудеса…

Они прокрались через двор и вошли в дом. Дверь в комнату мадам Донадье была плотно затворена. Анж обнял Селену у лестницы. Девушка с готовностью ответила на его поцелуй. Художник легко подхватил ее на руки и понес по лестнице. Она обвила его шею руками и доверчиво зажмурилась.

– Надеюсь, у тебя есть вода? Нужно смыть переживания…

– Кувшин, почти полон… А завтра будет возможность полетать на грифоне.

– Что?..

– Это сказка со счастливым концом.

– Теперь ты не оставишь меня?

– Никогда…

Часть II

Орфелина и Кристелла

ПРОЛОГ

Окрестности Нантейля, 5 км до реки Урк. Суббота, 5 сентября 1914 года, 2:40 пополуночи

– Таксист, папиросы остались?

– Найду, – пристально вглядываясь в наполненную густой влагой темноту, Гастон Маранбер пошарил в кармане куртки. – Еще две пачки. Если экономить – хватит часов на пять.

– Мало, – вздохнул пехотинец, оперся на приклад винтовки и тяжело вывалился из такси. – Ты извини, мы ведь из эшелона, сразу, без передышки, без ужина…

– Я тоже не отдыхал, – Маранбер вытащил папиросу и продул мундштук. – Наняли сменщика, так тот сразу заболел. Три выезда – и не проспался, как следует.

– Эй, а нас хотя бы довезешь? – засомневался солдат. – За рулем не заснешь?

– Довезу, что делать. Дождь усилился. Ты бы сидел в салоне.

– Затекли ноги, – вслед за первым пехотинцем высунулся наружу еще один, сонный, с грязными щеками. – А без ног какое наступление?

– На смерть, значит, – отметил таксист.

– За победой! – возразил первый пехотинец. – Да ты над папиросой пальцы козырьком сожми, а то погаснет.

* * *

Такси Маранбера, как и сотни других машин, мокло на обочине. Пропускали колонну артиллерии. Грузовики, тянувшие гаубицы, уже проехали. Сейчас за ними вышагивали упряжки молчаливых мохнатых першеронов – кони волокли легкие орудия. Было слышно, как дождевые капли барабанят по пехотной каске сержанта. Гастон подавил улыбку: уж очень эта каска смахивала на пожарную – почти такой же гребень, и удлиненная задняя пластина прикрывает затылок.

– Сворачивают к Пюизье… Неужели не могли пропустить? – возмутился таксист. – Ведь перероют копытами дорогу, дождь размесит землю в грязь. Как поедем дальше?

– По обочине, – из такси выглянул сержант. – Сумеем?

– Трудный вопрос… – Гастон бросил окурок. – Такси не рассчитаны на пятерых человек, четверо из которых в боевом снаряжении, с шинелями и винтовками. Спасибо, хоть отстегнули штыки, а то располосовали бы крышу.

– За что вы не любите солдат? – обиделся сержант.

– Не в этом дело, – Маранбер почувствовал запоздалый стыд. – Я попросту брюзжу. Меня не взяли на фронт.

– Ясно! – кивнул сержант. – Бывает.

– Видно, не очень хотел, – проговорил злой голос из темноты салона. – Парижа-анин…

– Я из Бельгии, как и ты, – Гастон безошибочно определил акцент. – Разве что уехал оттуда раньше. Если хочешь, эльзасец, давай свою винтовку, а сам садись за руль. Повоюю не хуже тебя, будь уверен.

– По машинам! – пронесся над дорогой долгожданный приказ, тут же подхваченный офицерами младшего командного состава. – Фары выключить, соблюдать дистанцию! Выезжаем на дорогу к северо-западу от Аси и Этавиньи! Остановка и высадка по команде!

– Теперь понятно, – кивнул Маранбер. – Разворачиваемся. Только не давите на стекла!

Тройка солдат втиснулась в салон. Сержант занял место в кабине рядом с Гастоном. Глухо, сквозь шелест дождя, загудели моторы соседних авто.

– Дьявол! – выдохнул Гастон. – Городские такси не для размытых полей. Надо было остаться на пункте сбора в Трамбле-ан-Франс и переждать потоп. А потом окажется, что эта спешка и вовсе не была нужна. Самое время где-нибудь завязнуть…

Колонна сдвинулась и зазмеилась по утопленной в вязкой грязи дороге. Кто-то крикнул в рупор: равнение по первой машине; не отставать, не превышать скорость. Такси Гастона ехало одним из последних, по колее, проложенной передними автомобилями.

Дождь превратился в ливень. Маранбер, глядя через мокрое лобовое стекло, ориентировался по движущимся впереди огням.

Ему было за что ненавидеть войну.

Родная Бельгия раздавлена кайзеровским сапогом, север Франции наводнен ордами гансов и фридрихов. Они прут лавиной, а у нас – гляди ж ты: тактика отступления. По численности армий и техники это небывалая война; европейские походы Бонапарта кажутся вояжем веселой компании друзей-французов. Сейчас на фронтах миллионы! Миллионы солдат утопают по колено в вонючей болотной жиже. А если собрать все штабы, то количество чиновников превысит численность всей наполеоновской армии!

И что за идиотский приказ – идти на восток? Ведь все уходят на юг… Ах, маневры? Наша армия меньше германской, а потому вынуждена маневрировать, чтобы не попасть в окружение. Генералы слишком увлеклись отступлением. Интересно, где они собираются давать генеральное сражение – в Пиренеях? Окопавшись у Марселя и Тулона?

И где обещанная помощь англичан?

Германская армия уже недалеко от Парижа. Видимо, кайзер решил пока не брать город: вот разобьет французские войска, а там и столицей закусит. Черт, нас несет прямо в пасть хищнику. Слишком много вопросов, а ответы на них прячут в полевых штабах. Когда прибудем на место, следует серьезно разобраться.

Первый признак мирного времени: народ не знает имен своих военачальников. Их редко отыщешь в газетах. Но стоит вспыхнуть конфликту, как сразу: Жоффр, Галлиени, Монури! И вслед за ними противник – Мольтке, фон Клук, фон Бюлов, кронпринц Рупрехт…

Собственно, виновником прозябания Гастона под ливнем был именно Жозе-Симон Галлиени, военный губернатор Парижа. Он почему-то решил, что в войне должны участвовать не аэропланы, кавалерия и пехота, а такси. Почему не осесть в хорошо укрепленном Париже, усиленном только что прибывшим пополнением – шестой армией? Это серьезная сила: германцы не сразу решатся штурмовать в лоб. А там, глядишь, из этих перегруппировок и вышел бы толк. Собрали бы войска, эвакуировали жителей и крепко ударили из столицы, прокатились по фон Клуку паровым катком! Какого черта понадобилось реквизировать транспорт в городе? Не иначе, кто-то решил отличиться…

Так думал таксист Маранбер, стараясь покрепче держать влажный руль. Руки немели от холода. Изо рта вырывался пар. Начало сентября, благословенная Франция! Почему было не отпроситься и съездить на недельку на юг?!

Откинувшись на спинку соседнего сиденья, сержант насвистывал что-то легкомысленное. Солдаты в салоне помалкивали. Когда тесно, не до разговоров. И, понятное дело, совершенно не хочется умирать.

Гастон высунулся из кабины и взглянул на небо. Ни просвета, ни звезды. Сплошные тучи. Он вновь спрятался под крышу, отер кепкой намокшее лицо и руль. В горле начинало першить – явно подступала простуда. Знал бы, взял с собой прорезиненный плащ-дождевик. Ничего не поделаешь. А ведь по слухам понадобится возвращаться сюда еще раз: пехоты много, так что на каждого водителя придется по две поездки.

Он выглянул из кабины и в сердцах сплюнул в грязь. Несколько тяжелых капель сорвались с крыши и хлестнули по затылку. Маранбер выругался, поднял воротник. Сейчас он был зол на весь мир. Сжимая руль левой рукой, правую сунул в карман и извлек пачку папирос. Закурил не потому, что хотелось, а скорее, чтобы немного позлить тех, в салоне. Свалились на голову. И тот бельгиец: «Парижа-а-нин!» Вот и шел бы пешком, а еще лучше – пробежался.

Гастон отогнал постыдные мысли. У них есть приказ. Они едут воевать. Кто-то может погибнуть. Сержант или тот, с грязными щеками. Ладно, когда доберемся, в наказание самому себе надо отдать солдатам все папиросы. Все до одной.

Ехали долго. Шум дождя стал тише. Окна авто запотели изнутри. Интересно, как там эти, в салоне?

Словно в ответ за его спиной раздался стук в стекло. Маранбер подал рукой знак задним машинам, что выходит из колонны. Те замедлили ход. Один из водителей крикнул:

– Нужна помощь?

– Нет! – стараясь перекрыть шум дождя, прокричал в ответ Гастон. – С машиной всё в порядке!

– Тогда не отставай!

Колонна вновь сомкнулась. Такси Маранбера замерло на обочине. Солдаты с кряхтением вылезли из салона.

– Что там? – спросил Гастон.

– Марокканца сейчас стошнит, – извиняющимся тоном ответил сержант.

– Ну, вот, началось! – вздохнул таксист и протянул папиросную пачку из кабины. – Ладно, закуривайте.

* * *

Этого солдата Маранбер приметил еще на сборном пункте. Там таких было много – неопределенного возраста, смуглых, почти черных, тонкобородых, с крепко поджатыми полными губами и недоверчивым острым взглядом. Большую часть времени они сидели без движения, даже не смотрели по сторонам. Но вдруг они как по команде поворачивались в одну и ту же сторону, к безжизненным промокшим полям, падали ниц и тихонько затягивали печальную молитву.

– Сто четвертый полк, седьмая дивизия, – мимоходом сказал кто-то из солдат-французов, словно его фраза безоговорочно поясняла присутствие темных остролицых людей. – Мы к ним привыкли. И они к нам… почти.

Лишь один из них интересовался происходящим. Он опасливо подходил к автомобилям, стучал по лобовым стеклам длинным сухим пальцем и удивленно цокал языком. Гастон снисходительно посматривал на него – пусть позабавится. Маранбер ничего не сказал даже когда темнолицый украдкой попытался залезть в кабину. Таксист попытался представить себе этого пехотинца в чалме, широких штанах, длинном халате нараспашку, с ятаганом за поясом. Не вышло. Ему больше пошел бы черный бурнус, стеганый ватный нагрудник, запорошенные песком сапоги со вздернутыми носами и пахнущий порохом длинноствольный мушкет.

– О, Тари́к уже выбрал транспорт, – улыбнулся Гастону пехотный сержант. – Скоро скомандуют к отъезду. Будьте готовы, мсье…

* * *

А сейчас, при виде протянутых Маранбером папирос, смуглый Тарик побледнел до зелени. Зажав обеими руками рот, он убежал за автомобиль. Остальные солдаты закурили охотно, с жадностью.

Они находились среди унылого поля. Недалеко во мраке угадывался холм с несколькими деревьями и редким кустарником. А вокруг стояла темно-серая пелена воды, которая значительно сокращала пределы видимости. Фары не помогали. Но вдалеке еще виднелась мерцающая цепь огоньков.

Вдруг впереди, на северо-востоке, что-то резко вспыхнуло и погасло.

– Артиллерия? – поинтересовался таксист.

– Не похоже, – задумался сержант. – Была бы слышна канонада. Странно.

На ходу откручивая крышку фляги, к страдающему товарищу подошел один из пехотинцев.

– Что же он такой слабый, ваш солдат? – спросил Маранбер сержанта.

– Марокканский крестьянин… из Варзазата, если я правильно запомнил, – сержант оперся о дверцу салона. – Никогда автомобилей не видел, а тут такое счастье – даже прокатился.

– Понятно, – кивнул Гастон. – Тогда пусть отдышится. Нам еще далеко.

– Вай… – Страдалец появился рядом с ними. – Ехать могу, да.

– Тогда по местам.

Как по команде окурки полетели в грязь. Пехотинцы снова забирались в авто.

– Вы его усадите поближе к двери – может, снова прихватит, – посоветовал Маранбер. – Да потеснитесь, не давите локтями.

Гастон попытался завести автомобиль, но мотор рыкнул и умолк. Из-под капота показался дымок. Таксист был готов проклясть всё на свете.

– Приехали! – сказал он громко, чтобы услышали в салоне. – Будем воевать здесь.

Сержант покосился на водителя.

– Что случилось? Поломка?

– То и случилось, – пробормотал Гастон. – На нашем корабле слишком много балласта.

Господи, как же не хотелось лезть под дождь! Маранбер спрыгнул на землю, и тут же его ботинки противно чавкнули, проваливаясь в липкую жижу. Мгновенно вымокли брюки. Гастон без церемоний распахнул дверь салона.

– Шинель-то хоть дайте! Придется возиться с мотором.

Солдаты завозились внутри. Несчастный Тарик, лицо которого уже начинало приобретать здоровый цвет, поспешно передал шинель таксисту.

– Не замерзнешь?

– Нет. Хорошо так. Холод дышать – лечить.

Маранбер натянул шинель прямо поверх куртки и приступил к починке.

* * *

– Так и есть: заблудились, – уныло протянул сержант. – Черт, здесь даже карта бесполезна!

Они поняли, что попали в переделку лишь через три четверти часа, когда Гастон все-таки справился с мотором и повел авто в направлении уже исчезнувших огоньков. Еще через полчаса они остановились посреди равнины и долго вглядывались во тьму в надежде заметить хоть малейший отблеск огня. Отовсюду веяло тяжелым духом болота.

– Дикие места, – наконец сказал Маранбер. – Сколько проехали, а вокруг никакого жилья! И это, считайте, рядом с Парижем…

– Нет, в Париж нам нельзя! – испугался сержант, расценив слова таксиста как предложение вернуться. – Нас ждут на передовой, мы не дезертиры!

– Согласен, возвращаться стыдно, – поспешил успокоить его Гастон. – Но нам следует хоть куда-нибудь двигаться и найти войска до того, как мой «рено» окончательно заглохнет.

– Ну-ка! – Сержант извлек из планшета карту. – Лаваль, подсвети… Проклятье, как можно что-нибудь разобрать, если при такой темени да под поганым ливнем не видно ориентиров? Если мы примерно здесь, то во-он там, справа, должна быть лесополоса. Ну, и где деревья? Нет деревьев! Сплошной мрак. Сатана шалит, не иначе!..

Солдаты в салоне примолкли, потом до Гастона донеслось приглушенное бормотанье. Кто-то читал «Pater Noster». Таксист покачал головой. Эти люди могут пойти на верную смерть, но всегда будут дрожать во время грозы, как и многие поколения их предков.

– А если попытаться по компасу? – спросил Маранбер.

– Да, было бы легче, – согласился сержант. – Вот только выдали неисправный. Ржавая стрелка через час развалилась пополам.

– Чинить пробовали?

– Может, и попробовал бы. Да только я поругался с интендантом… чуть не попал под арест.

– Тупой солдафон, – еле слышно прошипел сквозь зубы Маранбер.

Небеса словно услышали молитву и смилостивились над заблудшими в ночи. Тучи немного разошлись, в просвете показалась необычайно яркая луна. Унылая равнина влажно заблестела. Чуть справа и сзади стал виден лесок.

– Что это там? – Грязнощекий указал куда-то пальцем.

Совсем невдалеке, ранее незаметный за струями дождя, над полем возвышался некий большой предмет. От него отделилась человеческая фигурка и, размахивая руками, двинулась к ним.

Незнакомец поравнялся с такси и стал под светом фар. Это был мужчина очень маленького роста, в мокром цилиндре, удивительно чистом для такой погоды костюме и галстуке-бабочке. Он слеповато прикрывал глаза ладошкой.

– О, мсье солдаты! Какое счастье, что вы оказались рядом!

– Я думаю иначе, – сказал сержант. – Милейший, подойдите поближе.

Человечек послушно подбежал к кабине.

– Нам нужна помощь! – затараторил он, однако запнулся: из недр такси донеслись сдавленные вскрики.

Кто-то с удвоенной силой начал читать молитву. Щелкнул затвор винтовки. Человечек растерянно взглянул на сержанта и таксиста. Маранбер расхохотался.

Ночной гость, вне всяких сомнений, был циркачом или актером провинциального театра. При ближайшем рассмотрении оказалось, что его лицо, до этого прикрытое ладонью, было измазано желто-розовыми потеками грима. Глаза, обведенные густой тушью, казались черными провалами. Всё это, да еще резко подкрашенные скулы и подбородок, делали человечка похожим на мертвеца со следами тлена на коже.

– Господи! Для кого же вы, любезный, устраивали представление ночью, среди поля, да еще при ливне?!

– А-а… Спектакль был раньше, – затараторил актер. – Хозяйка труппы больна. Фургон завяз, лошадям не под силу его вытащить. Вы поможете нам выехать на дорогу?

– А вы знаете, где дорога? – хором поинтересовались Маранбер и сержант.

– Конечно, метрах в пятнадцати справа. Лошади так неожиданно свернули…

– Мы сможем проехать к вашему фургону напрямую? – оживился Гастон.

– Да, конечно! – заверил его человечек. – Земля достаточно плотная. Это мое невезение загнало нас в единственную здесь канаву.

– Что ж, поехали! – Маранбер подвинулся на водительском сиденье. – Забирайтесь, только не толкайте под локти.

Задние колеса выбросили вверх поток грязи. Авто преодолело по пути кочку, выровняло ход и заскользило по грунту.

– А какие спектакли вы даете? – спросил таксист, натягивая дорожные очки.

– Да единственный, – отмахнулся актер. – Драму. И то редко.

– Вот как? О чем же?

– О судьбах людей, – нехотя ответил человечек.

– Ого! Это что-то новомодное? Модерн?

– Можно сказать и так, – актер закусил губу.

– А вы не любитель беседовать, – заметил Гастон.

– Я простой актер. Если захотите, спросите хозяйку. Она расскажет лучше.

Таксист пожал плечами и сосредоточил внимание на дороге.

* * *

Фургон был большой, с тремя парами обитых железом колес, высокими бортами и куполом в виде горизонтально прикрепленного поверх повозки брезентового цилиндра. В повозку были впряжены две крепкие гнедые лошадки. Их укрывали от дождя длинные, до самой земли, холщовые попоны. Лошади смирно прижимались друг к другу; их морды время от времени окутывали облачка пара. Сквозь щели баллона пробивалось тусклое сияние: в повозке горел светильник.

Гастону стало не по себе. Просто мистика. Фургон под луной, разрисованный символами и ангелами, неподвижные лошади и таинственный свет внутри. Таксисту вспомнилось детство, когда до смерти хотелось пробраться за кулисы театра или же попасть ночью в опустевший цирк. Он был уверен, что самое странное и волшебное начинается, когда падает занавес и гаснут огни рампы. Без сомнения, по другую сторону продолжается действо, лишь малую часть которого позволено увидеть простым смертным.

Когда такси подкатило к повозке, дождь почти закончился.

Лошади зафыркали и подались назад. Купол покачнулся, на брезентовых боках затрепетали крылья ангелов. Но сияние внутри оставалось таким же ровным.

Маленький актер выпрыгнул из кабины и засеменил к повозке.

– Мадам Брошногроджич! – Он постучал кулачком по доскам борта. – Я вернулся! Солдаты любезно согласились помочь.

– Спасибо, Мим, – донесся изнутри слабый, но очень мелодичный женский голос: казалось, его обладательница более привыкла к пению, нежели к разговорам. – Мсье, извините за неучтивость. Мне трудно приветствовать вас лично.

Пехотинцы вылезли из такси и начали разминаться. Тарик попытался заглянуть внутрь сквозь щель в шнуровке, но его одернул сержант.

– Поступим так, – сказал Гастон. – Лошадей распрягать не будем. Я зацеплю тросом переднюю часть повозки. Если понадобится, толкнете фургон сзади. Мадам, потерпите, сейчас повозку тряхнет.

Без помощи солдат не обошлось. Пока Маранбер выруливал к дороге, сержант тянул лошадей под уздцы, а пехотинцы налегли на заднюю часть фургона. Повозка со скрипом выехала из канавы. На всякий случай ее вытянули к самой дороге.

– Славно потрудились! – одобрил сержант. – Мсье таксист, у вас еще остались папиросы?

Сейчас табак показался особенно ароматным. Гастон оперся плечом о раскрашенный дощатый борт и с наслаждением затянулся.

Небо быстро прояснялось. На его черном куполе то здесь, то там загорались звезды. Порыв ветра хлопнул в брезентовый бок фургона.

– …И надо же, лошади понесли, – долетал до Маранбера голос актера-коротышки. – В километре от нас загорелись огни. Лошади тоже их заметили – и как рванули! Вот мы и завязли. Что их испугало? Солдаты?

– Какие солдаты? – послышался удивленный голос сержанта. – Мы, что ли?

– Нет, нет! – Актер возмутился его непонятливости. – Солдаты по другую сторону. Во-он там. Патруль, наверное.

– Давно это было? – быстро спросил сержант.

– Около получаса назад.

– Как вы догадались, что это солдаты?

– Ну, скажем… у меня хорошее зрение. Солдаты, в шинелях, при винтовках…

– Понятно, – по тону сержанта Гастон понял, что отдых закончен. – Всем в машину! А в каком направлении они двигались?

– Туда. На север, надо полагать.

Сержант возник перед Маранбером:

– Похоже, мы недалеко от позиций. Не будем задерживаться.

– Постойте! – донесся голос из фургона. – Мсье таксист, прошу уделить мне несколько минут. Мсье сержант, надеюсь, вы позволите…

– Хорошо, мадам. Только умоляю, не слишком долго.

Гастон пожал плечами и обошел повозку. Его опередил суетливый Мим. Человечек откинул от днища фургона короткую лесенку, взобрался на нижнюю ступеньку и приподнял перед таксистом темный от влаги полог.

– Постарайтесь не волновать мадам Брошногроджич, – шепнул актер. – Ей действительно очень плохо. Тяжелый день…

Высокий купол фургона позволил таксисту распрямиться в полный рост. К удивлению Гастона, здесь не было свернутых декораций и связок реквизита. У борта находилась невысокая кровать с привинченными к полу ножками. На кровати под одеялом лежала бледная женщина. Глаза ее были полузакрыты, волосы и лоб скрывал широкий платок.

Рядом с кроватью располагался грубо сколоченный столик с простой и не совсем свежей скатертью. На столике горел оранжевый китайский фонарь. Дальше, в углу, темнел пятнами облупленного лака стул. На его сиденье Гастон увидел желтую шляпу с неровными полями и пришитой к тулье парой больших птичьих крыльев – наверняка деталь театрального костюма.

Казалось, в фургоне путешествовали мало. Не было уюта ни в досках с мокрыми потеками, ни в плотно натянутом куполе. Наверное, во время ливня здесь невозможно уснуть: капли так грохочут по брезенту, что ощущаешь себя внутри барабана.

– Вы разочарованы? – улыбнулась женщина. – Это ничего. Сейчас в театрах избегают пышности, она ни к чему. Наша труппа знавала времена получше. Мы сами не знаем, зачем возвращаемся в Париж. Люди уезжают, город пустеет…

В ее завораживающем голосе проскользнула нотка лукавства.

– Будьте добры, подойдите поближе, – из-под одеяла выскользнула худая рука с бледной, едва ли не прозрачной кожей. – Вот так. А теперь дайте вашу ладонь.

Маранбер исполнил ее просьбу.

– Я умею гадать. Вы не против?

– Буду признателен, – вежливо ответил Гастон.

Он помнил, что его ждут солдаты. Повозку-то вытащили – чего еще нужно?

Но таксист уже не мог, не находил в себе сил отдернуть руку, освободиться из нежного тепла женских ладоней. Ему стало жарко. Я околдован, подумал он с легкой и светлой печалью. Я околдован, и как это прекрасно!..

Женщина привстала на кровати, огненные волосы выбились из-под платка, глаза широко распахнулись… Нет, не бывает у рыжих таких небесно-синих глаз!..

Колдунья внимательно вгляделась в ладонь таксиста. Сейчас нечеловеческая, неземная красота женщины показалась Маранберу пугающей.

– Это чудесно! – пропела актриса. – Очень четкие линии… Мсье, вы будете жить очень долго и счастливо. Забудьте о войне, она не для вас. Помогите друзьям в Париже. Одному из них придется вести великую битву, она важнее фронтовых сражений. Ему необходима ваша помощь. Поторопитесь, он уже принял бой, и нет пути к отступлению. Было страшное поражение, но оно приведет к победе. Отвезите солдат и поскорее возвращайтесь в Париж. Теперь вы не заблудитесь. Через час примете боевое крещение. Ни о чем не беспокойтесь. Ваша судьба уже едина с судьбами мира. Будьте благословенны. Я отпускаю вас.

Глаза Гастона затянуло лазурное марево. Я отпускаю вас – так сказала она, и Маранбер начал приходить в себя. Он вспомнил, что гипнотизеры выводят подопытных из забытья фразой или словом-ключом.

Теперь наваждение исчезло. На кровати лежала обычная рыжеволосая женщина, изможденная, бледная, больная. Она повторно подняла обессиленную руку и едва заметно махнула Гастону на прощанье. Таксист искренне пожалел эту несчастную красавицу и всем сердцем пожелал ей скорейшего выздоровления.

Дождь всё еще моросил. Холодные капли окончательно вернули Маранбера к действительности. Мим убрал лесенку и поднялся на место возницы. Свистнул кнут, заскрипели колеса. Фургон тронулся с места.

– Удачи! – крикнул актер. – Желаю выжить и увидеть победу!

Пехотинцы снова разместились в салоне. Гастон уже был готов поверить, что беседа с колдуньей – всего лишь причуда воображения.

* * *

– Огонек! – закричал пехотинец Лаваль. – Клоун не обманул!

Гастон присмотрелся и действительно увидел невдалеке яркую точку.

– Интересно, – сказал сержант. – Мы двигались по бездорожью и срезали добрую часть пути, не иначе. Тем лучше. Остановите авто!

Маранбер заглушил мотор.

– Эй, скорее сюда! – закричали вывалившие из салона пехотинцы. – Мы здесь!

Огонек качнулся и начал быстро приближаться.

– Будут неприятности, – покачал головой сержант. – Надо заранее обдумать рапорт. Ясно одно, командование нас хвалить не станет.

Огонек был совсем близко, когда им ответили…

Раздались гортанные выкрики, и темнота озарилась выстрелами.

* * *

– Всем за насыпь! – надрывно заорал сержант. – Патроны экономить!

Пехотинцы рассыпались цепью и залегли у дороги. Лишь когда пуля разбила фару, Гастон сообразил, в чем дело. Таксист упал у переднего колеса. Уши заложило от резких хлопков. С той стороны раздался залп – уже гораздо ближе.

– Никто не ранен? Влипли!.. – Сержант сорвал голос. – Немцы поперли! Брошан, где гранаты?

Из своего укрытия Маранбер успел заметить, как в воздух взметнулся темный шарик. На секунду повисла тишина, потом коротко грянул гром. Местность озарилась яркой вспышкой. Со стороны противника раздался вопль, затем крики ярости.

– Кажется, один готов, – прохрипел сержант. – Не отступать!

Немецкая граната разорвалась в нескольких метрах от такси. По капоту заскрежетало, звякнули разбитые стекла.

Маранбер почти оглох. Он перевернулся на бок, свернулся калачиком и заткнул уши склизкими от грязи руками. Рядом снова разорвалась граната, ударная волна едва не перевернула авто.

Они же целятся в меня, подумал он. Нет спасения! Но нельзя умирать, надо еще кого-то спасти… Да, колдунья?..

Одна за другой над головой свистнули две пули.

Немцев было больше, и они окружали маленький отряд. Это таксист определил по выстрелам: вспышки рассыпались полукругом, охватывая такси с севера.

– Всем отползти от машины! – приказал сержант. – Если она взорвется, мы будем как на ладони!

Не уйду, вдруг решил Маранбер. Пусть лучше убьют. Потом кто-нибудь скажет: погиб красиво, на фронте…

И всё же умирать не хотелось.

Германцы дали залп. Кто-то вскрикнул – кажется, грязнощекий. Я ведь даже не знаю его имени, вспомнил Гастон.

По отрывистой команде враги разом вскочили и, пригнувшись, с винтовками наперевес, рысью побежали к дороге.

– Оружие! – Гастон пытался перекричать грохот стрельбы. – Дайте винтовку, черт подери!

Сержант бросил таксисту револьвер. Маранбер не успел поймать оружие, ствол больно ударил в предплечье.

Прямо перед Гастоном возникли двое солдат в шинелях незнакомого покроя. Стволы их винтовок одновременно поднялись. Гастон обеими руками схватил револьвер и выпустил им навстречу три пули.

– Майн мута'! – захрипел один из врагов и всем телом рухнул навзничь.

От неожиданности второй поскользнулся, выронил винтовку и упал на колени. Он выставил перед собой руки и заныл:

– Нихт шисн… битте… нихт…

– Держи его на мушке! – закричал сержант.

Скуля, германец лег на дорогу.

Гастон проглотил горькую слюну. Убитый был пожилым и крепким, седые волосы выбились из-под серой полевой фуражки. Меж пышными бакенбардами застыл кровавый оскал.

Таксист нисколько его не жалел. Лишь противно дрожали руки, в которых он сжимал жесткую рукоять револьвера. Второй – пленник Маранбера – оказался почти мальчишкой с едва заметными усиками. Парень лежал смирно, глядя мимо таксиста бессмысленными, полными слез, глазами.

Старый волк учил охотиться молодого волчонка.

* * *

Сквозь шум боя послышалось…

Нет, не послышалось. За ближайшим холмом загудели моторы. Шоссе озарилось лучами фар.

К месту боя спешили два грузовика – но чьи?

Сержант понял первым. Он выстрелил в воздух и закричал:

– Франция здесь!

Немцы кинулись врассыпную. Еще одного настигла пуля.

Из грузовиков выпрыгивали солдаты и бросались вслед убегавшим.

– Брать в плен! – кричал чужой голос, командными нотками похожий на голос сержанта. – Ни один не должен уйти! Ни один!..

Гастон поднялся с земли и оперся спиной на вспоротый осколками капот.

Сержант уже стоял навытяжку перед двумя офицерами.

– По причине поломки автомобиля отстали от колонны в Нантей-ле-Одуэн. В связи с плохой видимостью и из-за трудноопределимых в темноте ориентиров потеряли направление и поехали через поля напрямую. Здесь дали встречный бой превосходящим силам противника…

Встречный бой, усмехнулся Гастон. Красиво звучит.

– …с малыми потерями дождались подкрепления. Рядовой Брошан ранен в бедро. Доложил сержант Пепиньер, шестая армия…

Смешная фамилия. Надо запомнить.

К грузовикам тащили пленных немцев – шестерых молодых ребят, которые отличались от героической четверки французов разве что шинелями да номерными пикастыми касками.

Один из них, плененный Маранбером мальчишка, на мгновение вырвался и подбежал к Гастону. Лязгнули затворы.

– Не стреляйте! – крикнул таксист.

Паренек с виноватой улыбкой что-то извлек из кармана и протянул Маранберу. Пленного тут же схватили за шиворот и потащили к машине.

В руках у Гастона оказалась красная книжечка с золотым тиснением на обложке. Таксист был бельгийцем и прекрасно знал немецкий.

Эрнст Гофман, «Золотой горшок. Сказка из новых времен».

В имени автора было нечто знакомое и ностальгическое, из детства, с запахом рождественской елки. Кажется, этот Гофман написал еще одну историю – о деревянном швабском уродце, который что-то не поделил с мышиным королем.

– …Ничего, разберемся, – кивнул офицер сержанту. – Пленных доставить в штаб. Оттуда сразу протелефонируйте в ставку. Скоро противник обнаружит исчезновение патруля, всем быть готовыми к бою!.. А вас, герои, с боевым крещением!

Рыжеволосая колдунья была права…

Пехотинцы Пепиньера взяли винтовки на караул.

* * *

Так начиналась битва на Марне.

* * *

Светало.

Гастон возвращался в Париж со смешанными чувствами. С одной стороны, ему придется долго латать любимый «рено». С другой – он всё же поучаствовал в войне. И в этом маленьком сражении победили французы.

Он не ощущал себя героем. Вот сержант Пепиньер и солдаты не растерялись… А что ждет того молодого немца?..

Рассвет выдался сырым и зябким. Солнце лениво пробивалось сквозь клубы летящих к востоку туч. Дорога приобрела серый оттенок. Мотор гудел ровно, воздух разносил звонкое эхо по окрестным холмам.

У обочин виднелись указатели, которых Гастон ранее не заметил в темноте. У места, где они отстали от колонны, таксист улыбнулся и запоздало подумал, что надо на всякий случай приобрести карту окрестностей.

Маранбер заметил, что тучи скапливаются вокруг свежих фортификационных укреплений, насыпанных на подъезде к столице. Словно небесная армия подтягивает силы для генерального сражения. Ему привиделся легкий отблеск молнии.

Таксист прибавил скорость, гадая, когда же снова въедет в полосу дождя.

Вскоре начались обжитые пригороды, а с ними и военные посты. Гастон ощутил легкое беспокойство. И, по мере приближения к северной окраине Парижа, оно стало превращаться в тревогу.

Позже, когда увидел Холм с куполом и стрелой колокольни Сакре-Кёр, таксист понял, что ему необходимо проехать именно там. И непременно через площадь Сен-Пьер…

Когда он уже сворачивал на площадь, оставляя справа утопающую в зелени лестницу, невдалеке – всего в квартале от него – послышался шум голосов. Теперь, казалось, авто ведет уже кто-то другой и лишь подвозит обмершего от страшного предчувствия Гастона к перекрестку рю Тардье и рю Шаппе.

Маранбер остановил такси на углу, выскочил из кабины и понесся к месту, где собралась толпа. Почти одновременно с ним прибыла машина городской жандармерии.

На перекрестке находилось множество людей. Они окружали плотным кольцом нечто, вызывавшее у них болезненный интерес.

Зеваки переговаривались и спорили. Некоторые отворачивались и покидали перекресток. Какую-то прилично одетую женщину сильно рвало. Несколько взрослых отгоняли подальше стайку любопытных детей. Время от времени в окна выглядывали сонные обыватели, но, посмотрев вниз, бледнели и исчезали за занавесками.

Пока жандармы выбирались из своего авто, Гастону удалось пробиться в первый ряд. И он тут же горько пожалел об этом. Ноги ослабели, однако он устоял, бессмысленно глядя на широкую черную лужу…

* * *

…та самая красавица в белом трико, Селена-Орфелина, лежала на мостовой. Ее серое лицо было обращено к небу. Вокруг косой раны на горле сворачивались капли крови…

Глава 1. Личина без лица

В воскресенье 2 августа 1914 года Анжелюс Дежан ощущал себя совершенно счастливым.

Волнения сумасшедшей карнавальной субботы оказались такими сильными, а усталость столь неизбывной и неотвязчивой, что художник проснулся лишь к полудню. И еще долгое время не мог уговорить себя раскрыть глаза. Через некоторое время он всё же встал, отыскал наощупь кувшин и смочил лицо водой.

Вчера я побывал в страшной сказке со счастливым концом, вспомнил он. Обычно сказки заканчиваются предсказуемо – и жили они счастливо…

Нет, эта-то как раз и не закончилась. Наоборот, вот он, счастливый финал, тихонько посапывает на отобранной у Анжа подушке и наверняка ждет прекрасного продолжения.

Ночью, когда они поднялись в комнаты художника, у Селены едва хватило сил снять белый цилиндрик. Глаза ее слипались; она чутьем отыскала кровать и упала на нее поверх покрывала. Анж бросил на пол испорченный сюртук и осторожно прилег рядом с девушкой.

Утром художник обрадовался, что встал раньше.

– Ты доверилась мне, – прошептал Дежан, – я никогда тебя не обижу.

Она услышала его шепот, медленно протянула руку и погладила покрывало в том месте, где только что лежал художник. Не найдя его, Селена всхлипнула во сне и по-детски надула губы. Потом лицо девушки сделалось серьезным. Селена горестно вздохнула и перевернулась на другой бок.

Она очень одинока, с горечью подумал Анж. Потом взял пустой кувшин и медленно, на цыпочках, вышел из комнаты.

За дверью художник почти столкнулся с мадам Донадье, которая собиралась постучать.

– Доброе утро, мсье Дежан, – улыбнулась хозяйка. – Как я понимаю, завтрак готовить на двоих?

Анж застенчиво кивнул.

– Хорошо, – продолжила мадам Донадье. – Сегодня будет утка в черносливе, а к чаю профитроли с шоколадом. Кажется, ваша дама любит фиалки?

Она протянула Анжу букетик, который до этого прятала за спиной.

– Я не сомневаюсь, что вы бы догадались сами, но у вас не было времени. Думаю, мадемуазель оценит маленький знак внимания.

– Мадам Донадье, вы сокровище! – воскликнул Дежан и взял цветы.

– Полноте! – нахмурилась хозяйка. – Вы разбудите девушку. Переоденьтесь и спускайтесь к завтраку. Вдвоем, разумеется. Я должна вам кое о чем сообщить.

Анж кивнул снова.

– А знаете, мсье Дежан, – вдова обернулась на лестнице, – не хочу показаться нетактичной… Я заметила вас, когда вы крались к дому… Мне кажется, вам повезло с избранницей. Сейчас любовь стала понятием затертым и даже пошловатым. Однако ваша гостья, мягко говоря, к вам… очень сильно привязана. Поверьте, женщины разбираются в таких вещах. Берегите ее… Когда наполните свой кувшин, не забудьте взять еще одно полотенце, зубную щетку и мятный порошок – их вы найдете возле крана. Итак, встретимся внизу через час.

* * *

Анж тихонько затворил за собой дверь и прошел в комнату.

– Кто это крадется? – раздался сонный, но веселый голос Селены. – Мсье Дежан, вы даже не попытались сбежать ночью? Я почти разочарована!

На ходу протирая глаза, она вышла из мастерской. Художник положил на стол полотенце и туалетные принадлежности. Кувшин поставил возле тазика.

– Это тебе! – Он протянул Селене фиалки.

Девушка странно взглянула на него и приняла букет.

– Ты не представляешь, как давно мне не дарили цветы…

Она крепко обняла Анжа.

– Мадам Донадье ждет нас к завтраку…

– Тогда поспешим, – решила Селена. – Ты не возражаешь, если я умоюсь первая? А пока, будь добр, переодень брюки. Старые я позже постираю и зашью.

На душе Дежана стало очень тепло. Теперь в его жизни появилась хозяйка. Всё обретало новый, замечательный смысл.

Я не один. Нас двое. И вместе мы создаем собственный маленький мир…

– Анж, извини… Выйди, пожалуйста… – попросила она. – Я стесняюсь.

Конечно, им некоторое время придется привыкать друг к другу.

Художник со вздохом скрылся в мастерской. Он переоделся и присел на край кровати. В гостиной плескалась вода. Ему безумно захотелось выглянуть, но он сдержался. Вскочил, зашагал по комнате. После того как он раз в восьмой проходил мимо двери, его рука вдруг сама собой чуть-чуть отодвинула створку. Возмущенный собственным коварством, Анж выглянул в гостиную.

Селена стояла к нему спиной. На ней была только юбка, которую она прикрыла у пояса полотенцем – чтобы не намочить. Мокрые черные волосы девушки поблескивали от радужных пузырьков мыльной пены. Струйки воды стекали по крепким точеным плечам, по смуглым лопаткам, катились вдоль изящной спины. Талия Селены была от природы очень тонкой – мечта художника, работающего над пластическими этюдами. Анжу захотелось изобразить девушку сиреной, что пронзает упругим телом морскую волну, Афродитой, впервые ступившей на раскаленный песок Кипра. Или языческой богиней с отчаянной мольбой в глазах – она стоит на фоне тропического леса, и кружевная пена спокойного прибоя ласкает ей ноги…

Пусть завидует старик Дега, пусть заплачут воздушные девочки-балерины на его полотнах!

Но согласится ли Селена позировать? Нужно при случае сделать предложение.

Дежан ощутил прилив редкого по силе вдохновения. Схватил огрызок карандаша и первый попавшийся листок картона. Воровато поглядывая в щель между створками двери, он прильнул плечом к косяку и начал делать торопливые наброски.

Вот она склонилась над тазом, чтобы сполоснуть волосы водой из кувшина. Спина ее по-кошачьи выгнулась; сквозь кожу проступили круглые бусинки позвоночника. Вот распрямилась, закинула назад голову. Грациозным движением сорвала с талии полотенце и промокнула свои непослушные пряди. Селена чуть повернулась, и Анж с замирающим сердцем увидел нежную округлость ее груди…

– Раз уж ты здесь, принеси еще кусочек мыла, – мелодично прозвенел голос-колокольчик. – Не забудь, теперь покупать его придется вдвое больше.

Когда настала очередь Дежана, Селена уединилась в мастерской всего минуты на три – ровно столько ей понадобилось, чтобы надеть платье. Затем она снова появилась в гостиной, оседлала один из стульев и без малейшей тени смущения стала разглядывать Анжа. Он умывался без рубашки и ощущал волнение, словно сдавал экзамен. Девушка молчала, опустив подбородок на спинку стула, а художник ожидал ее комментария или колкости по поводу своей внешности.

– Да, – наконец сказала она, когда Анж вытирал полотенцем спину, – женщины любят сильных мужчин… и прекрасно, что ты родился мужчиной.

– Отчего же? – Он почувствовал подвох.

– Иначе тебе было бы суждено стать домохозяйкой.

Дежан удивленно обернулся. Селена смотрела на него с улыбкой.

– Будучи женщиной, ты бы никогда не примкнул, скажем, к движению суфражисток. Там нужно здоровое самолюбие и твердый характер, чтобы бороться за свои права. А ты нерешительный, предпочитаешь страдать и терзаться в одиночестве.

– Но я вступился…

– Это правда. Значит, еще не всё потеряно, и из тебя можно сделать героя. Будешь пленять сердца роковых женщин.

– Но зачем это нужно? – Дежан был неприятно удивлен ее словами, не представляя, к чему она клонит. Неужели он разочаровал Селену?

– Понимаешь… – после неловкого молчания продолжила она, и мурашки прокатились по спине Анжа: обычно так начинается беседа, которую женщина завершает беспощадным «останемся друзьями». – Понимаешь… я хочу, чтобы рядом находился мужчина, на плечо которого можно опереться. Защитник, способный помочь. Жизнь меня не щадила. Я очень устала… Стать надежной и преданной – это безусловно. Только равным партнером. Пойми меня правильно и не обижайся за прямоту. Ведь мне ее пришлось выстрадать, а потому я решила всегда быть честной с дорогими для меня людьми. Тебе ведь было бы неприятно узнать, что я с тобою не откровенна? Значит, ты заслуживаешь правду и волен требовать ее от меня всегда.

– Я ценю откровенность, – серьезно сказал Дежан. – И докажу, что достоин твоего доверия не только как любимой женщины, но и как настоящего друга.

– Значит, на равных? – Она встала со стула и протянула Анжу руку.

– И никак иначе, – художнику было приятно ее крепкое пожатие. – Но всё же кто-то должен быть главой в семье.

– Вот и увидим, – Селена поцеловала его в мокрую щеку. – Брейся скорее, у нас мало времени… Ну, согласна, согласна, я умывалась слишком долго!

* * *

– Познакомимся поближе, – предложила хозяйка, приглашая их к накрытому столу. – Мсье Дежан, будьте любезны, представьте нас.

– С удовольствием. Мадам Одиль Донадье. Мадемуазель Селена Моро-Санж.

– Я искренне рада, что вы нашли друг друга, – сказала вдова. – Милая Селена, чувствуйте себя как дома. Не сомневаюсь, что мсье Дежан будет с вами обходителен. Благородство у него в крови.

– Увы, это не про меня, – ответил Анж. – Сегодня утром мне даже в голову не пришло проснуться пораньше и купить цветы…

Дамы переглянулись и рассмеялись.

– Выходит, я должна благодарить вас, – девушка поклонилась мадам Донадье.

– О, я уверена, что мсье Дежан не замедлит исправить оплошность! – заверила хозяйка. – Он мастер делать сюрпризы.

– Браво за честность, – шепнула Селена и слегка наступила художнику на ногу.

Утка была приготовлена прекрасно. Анж только сейчас понял, насколько голоден. Он быстро расправился с утиной ножкой. Селена же неторопливо смаковала крылышко и время от времени бросала мимолетные взгляды на Дежана. Девушка продолжала изучать своего избранника. Похоже, процесс ее увлек. Художник дал себе зарок не стараться намеренно произвести впечатление.

Мадам Донадье подавала сладкое к чаю.

– Заранее прошу извинить, если мой вопрос покажется бестактным. Наверняка вы уже решили жить вместе…

– О, пусть вас это не тревожит, – отозвалась Селена, – если Анж не возражает, первое время мы поживем у меня на квартире, а потом решим.

– Наоборот! – оживилась хозяйка. – Дело в том, что я собираюсь вечером покинуть Париж. Хочу отдохнуть, пока не наступила настоящая осень. Поэтому, если мсье Дежан обещает не забывать о своевременной поливке цветов, заводить часы в моей гостиной и поддерживать чистоту в доме, я оставлю вам ключи от всех комнат.

– Это прекрасно! – просияла Селена. – С удовольствием возьму эту почетную обязанность на себя. Желаем вам приятного отдыха!

– Это лучшее, на что я могла рассчитывать, – согласилась мадам Донадье. – В таком случае прошу вас проводить меня к семи часам на Лионский вокзал. Пожалуй, съезжу в Тулон. И еще очень хочется побывать на Йерских островах.

– Значит, отдых отменяется, – распорядилась Селена. – Займемся переездом. Разумеется, если вы, мадам, не рассчитываете на нас в чем-либо еще. Отныне мы к вашим услугам.

– Нет, благодарю, – ответила хозяйка. – Я пока уложу чемодан и вместо прогулки поеду за билетом.

– Как долго вы будете в отъезде? – осведомился Анж.

– Думаю, до середины октября.

– В таком случае я бы предпочел рассчитаться с вами сразу за три месяца.

– О, мсье Дежан, это весьма предупредительно с вашей стороны!

– А вас отпустят из театра?

– Пока вы спали, я успела побывать в «Гранд-Опера» и всё уладить. Это было просто: увы, летом и в начале осени театры не собирают полные залы. Молодые люди, я не стану убирать со стола на случай, если вы вернетесь раньше меня. Чайник подогреете сами.

* * *

Париж бушевал. На улицах толпились люди. Разносчики не успевали выносить газеты из типографий – листки тут же расхватывали. Анж, уверенный в том, что суета является продолжением вчерашних волнений по поводу убийства мсье Жореса, был в немалой степени удивлен: неужели парижане так любили этого социалиста?

Селена жила в небольшом старом доме неподалеку от Восточного вокзала. Помогая спутнице сойти с подножки фиакра, Дежан оглядел фасад с потрескавшейся штукатуркой, остроконечные окна в готическом стиле и потертые ступени крыльца. Высокая крыша, выложенная рыжей черепицей, была двускатной и очень высокой. Очертаниями она более приближалась к немецкой архитектурной традиции. Из длинной каменной трубы струился дымок и тут же растворялся в осеннем воздухе. Увитые пожелтевшим плющом колонны замерли по обе стороны массивной двери парадного входа. По контуру дверь была обита листами потемневшего железа. Особое впечатление производили кованные в виде стрел петли, то ли и вправду старинные, то ли искусно сработанные под средневековье.

Конечно, ей не может не нравиться этот дом. Душа Селены полна романтики…

– Не слишком респектабельно, правда? – Девушка заметила интерес Анжа. – Подобрать жилье получше не было времени. Зато в дворике прекрасные хризантемы – мсье Соваж опытный садовник. Здесь очень уютно, шум от железной дороги почти не слышен.

На крыльце появился лысый старичок с длинным мясистым носом и округлой бородой. Он был одет в старомодный костюм. В глазу поблескивал монокль.

– Здравствуйте, Селена! – сказал он девушке и улыбнулся Анжу – зубы у него были на удивление ровными и белыми. – Значит, вы разыскали своего молодого человека.

– Анжелюс Дежан, – представился художник.

– Шарль Соваж, – рукопожатие старика оказалось более крепким, чем можно было ожидать. – Очень рад за вас.

– Знаете, – Селена замялась, – я переезжаю…

– Как жаль! – Улыбка старика несколько потускнела. – А ведь я начал к вам привыкать. Но не обращайте внимания. Вы молоды, так и должно быть.

– Мне у вас очень нравится! – заверила девушка. – Анж, ты не возражаешь, если мы будем навещать мсье Соважа почаще?

– Ну что ты! – Дежан знал, как бывает тяжело одиноким людям. – Если любезный хозяин окажет честь принимать нас…

– В любое время! – оживился старик. – Я почти не выхожу из дома, только в свой сад. Надеюсь, вам не в тягость моя болтовня. Пока не похолодало окончательно, мы сможем выставлять плетеные кресла на свежий воздух. Если озябнете, я вынесу теплый плед. Тогда мы будем потягивать мерло из богемских бокалов, любоваться звездами и рассуждать о жизни…

Мсье Соваж вздохнул, по-птичьи взмахнул руками и быстрой походкой направился в дом. Селена и Анж последовали за ним.

Девушка занимала маленькую комнату с зелеными обоями, к которым были приколоты булавками полдюжины потрепанных, но всё еще красочных афиш с жизнерадостными клоунами, акробатами и силачами. Одну афишу Дежан узнал сразу…

Два узких окошка комнаты выходили на западную сторону. Скудный свет выхватывал из полумрака шкаф и невысокий стол с желтой скатертью. На нем стояла хрустальная пепельница и бледная алебастровая ваза в китайском стиле, аляповато разрисованная красными драконами. По обе стороны вазы располагались простые подсвечники. Немного далее находился стальной поднос с почтовым конвертом и костяным ножиком для разрезания бумаги.

Один из крохотных подоконников занимала пачка писчей бумаги, придавленная увесистой чернильницей. Левее, у стены, стоял диван, не слишком большой, но достаточный, чтобы на нем поместился человек среднего роста. Диван был обтянут грубоватой, прожженной в нескольких местах обивкой с полустертыми изображениями ландышей.

Напротив круглого зеркала у камина, на стуле возвышалась перевязанная бечевой стопка книг.

В комнате царил запах старины. Он был чуть затхлым, но не таким, как в театре. Здесь жили, жили постоянно, и каждый оставлял в этой комнате частичку души, отпечаток пустых мечтаний и несбывшихся надежд.

– Знаешь, Анж, а ведь мне здесь действительно очень нравилось, – призналась Селена. – Это место было для меня едва ли не единственным в последнее время, где я не так остро ощущала одиночество. Можешь представить, в городе, в толчее и шуме, на рынках и в кафешантанах сердце рвется от жалости к самой себе. А в этой комнате, как награда за дневную боль, уют и покой; они убаюкивают. Если здесь и есть призраки, то очень добрые… У тебя остались сигареты?

– Найду, – Анж порылся в кармане. – И папиросы. Только они крепкие.

– Сигарету, – девушка прикурила от зажженной им спички и взяла со стола пепельницу.

Они молчали. В эту минуту художник понял, что навсегда прощается с прежней жизнью. И что Селена чувствует то же самое, но значительно острее. Растерянная девчонка в трико осталась там, на мосту. Сейчас рядом с ним находилась умная и серьезная женщина. Сильная. Живая. Искренняя.

– Послушай, Анж, – вполголоса сказала она. – Я часто меняла судьбу. Настолько часто, что на моей жизни гораздо больше переломов, чем на теле – теле упорной, но не слишком везучей акробатки. Пообещай, что этот перелом последний. И мы его залечим сегодня ночью.

– Тогда доверься мне полностью. Довольно потрясений.

– Их впереди еще много, – прошептала девушка.

Анж поцеловал ее в уголок губ.

Она отстранилась, присела на краешек дивана и поставила пепельницу на пол. Медленно легла на нарисованные ландыши. Губы Селены дрогнули; в их шевелении Дежану почудилось беззвучное «прощай».

Затем она резко встала, погасила сигарету и вытащила из шкафа тяжелый чемодан.

– Не удивляйся, я всегда готова к переезду, – сказала она, а потом решительно добавила: – Вынеси, пожалуйста, вещи. Мне следует рассчитаться с мсье Соважем… Не возражай и спрячь кошелек. Здесь жила я, а не ты.

В дверь постучали.

– Мсье Дежан… – В комнату робко заглянул хозяин. – Будьте любезны зайти ко мне на несколько минут: хочу показать нечто любопытное. Мадемуазель, вы не будете против? Кто знает, когда вам еще удастся навестить старика.

– Речь идет о его коллекции, – прошептала Селена художнику, потом заговорила вслух: – Разумеется, я даже настаиваю на этом.

Несмотря на теплую погоду, у мсье Соважа был разожжен камин. Нельзя сказать, чтобы он горел – скорее тлел, не позволяя сырости господствовать в помещении. Хозяин объяснил, что сухой воздух необходим для лучшей сохранности экспонатов.

Стены и пол комнаты покрывали старинные ковры, расшитые замысловатыми узорами, причем кое-где среди элементов декора встречались геральдические изображения белых лилий. Безусловно, ковры были прекрасны и замечательно сохранились. Однако в комнате было нечто, заставившее Анжа сразу позабыть о них…

Маски! Около сотни масок различных форм и размеров смотрели изо всех углов, со стен и даже с потолка. Они гипнотизировали, навевали особое благоговение перед человеческим воображением. Личины жили своей безмолвной жизнью – сердились, мыслили, печалились, недоумевали, веселились. И все как одна разглядывали темными глазницами замершего перед ними Дежана. Зрелище было странным и жутким.

– Я много путешествовал, – с готовностью пояснил хозяин. – Африка, Ближний Восток, Индия, Китай. На торговом судне дважды ходил в Южную Америку. Нас было шестеро неразлучных французов-путешественников, мы исколесили весь мир. Мои товарищи предпочитали охотничьи трофеи. Я же начал коллекционировать маски. Взгляните внимательнее, здесь есть уникальные экземпляры. Любой этнографический музей мира почел бы честью включить их в свою коллекцию. Со мной связывались географические общества Франции, Британии, Испании, Бразилии. Их предложения были заманчивы, только… Четверо моих друзей погибли. Пятый – увы! – сейчас при смерти. Недалек тот день, когда я стану совершенно одиноким и моими собеседниками будут лишь эти маски. Могу ли я продать друзей?.. Конечно же, могу. Но спустя несколько минут я вынесу себе смертный приговор – как предателю.

Анж пожал плечами. Мсье Соваж любовно погладил продолговатую черную личину с миндалевидными глазами, огромным, похожим на каплю, носом, острым подбородком и то ли рогами, то ли ушами, прикрепленными к маске с обеих сторон. Из непомерно толстых губ божка высовывалось нечто вроде раздвоенного языка, концы которого заворачивались кверху. На лице виднелись остатки алой и белой раскраски.

– Это часть телума, папуасского идола, которого жители одного из островов Океании подарили «лунному человеку», путешественнику Маклаю… Видимо, папуасы очень уважали и любили вашего соотечественника, если подарили ему собственного бога. Правда, что именно олицетворял этот образ, мсье Маклай умолчал. Любопытно, что он вообще держал в тайне наличие этого превосходного экземпляра в своей коллекции.

– Каким же образом вам стала известна история этой маски? – спросил Анж.

– Вожу знакомство с некоторыми коллекционерами… Знаете, в Париже собираются тайны мира. Шедевры искусства словно сами ищут сюда дорогу. Быть может, когда-нибудь сокровища иных цивилизаций переполнят его. Здесь магия Древнего Египта столкнется с японским язычеством, вавилонские быки-шеду будут бродить по залам Лувра вместе с пучеглазыми богами этрусков. И тогда разлетится мертвенным эхом стук подков каменных всадников-рыцарей Флоренции, а ожившая Джоконда ничего не поведает о тайне своей улыбки, ибо вдруг окажется глухонемой. Именно так мне представляется преддверие Страшного Суда. Мертвые боги, люди, демоны, образы и души которых на тысячелетия были заключены в камень, мрамор, нефрит, оставались вплетенными в волокна холстов и смешивались с красками. Они, связанные прочными нитями гобеленов, замурованные в стеклах витражей, распятые на стенах под толстыми слоями фресок, при первом же звуке небесной трубы наводнят собою залы, покинут витрины и вырвутся на улицы городов. Мы пойдем вместе с ними под открытые небеса, на последний суд. Вергилий и Данте поведут нас за собою, Шекспир и Донателло с охотой согласятся побеседовать с вами, Кампанелла покажет Город Солнца, Великий Цезарь вновь возглавит легионы и благословит их на последний бескровный поход; рядом пойдут молчаливые Ганнибал и Наполеон, счастливый Рафаэль поприветствует учеников… А Вийон, Рабле и Гольбейн уже не будут издеваться над пляской смерти, ибо сами станут действующими лицами макабра, – мсье Соваж покачал головой. – Всё потому, что мы, живые, слишком любим рыться в прошлом, не даем покоя мертвым. И если трубы Страшного Суда прозвучат раньше положенного срока, то лишь по нашей вине. Говорят, многие ученые, что ведут раскопки на развалинах древних цивилизаций, становятся суеверными и неохотно исследуют захоронения и могильники. Как вам мысль, что какой-нибудь праздный коллекционер лет через триста будет использовать ваш череп в виде подставки для книг?

– Не слишком приятная перспектива.

– Вот-вот, любезный мсье Дежан. Держу пари, что вам бы захотелось вернуться и оттаскать за уши подобного ценителя прошлого. Открою секрет: многим это удается…

– То есть, по-вашему, призраки существуют? – Анж уже не удивлялся суждениям мсье Соважа, его увлек сам предмет беседы.

– Существуют, – медленно кивнул тот. – Припомните, неужели вы ни разу в жизни не сталкивались с вещами совершенно необъяснимыми не только с точки зрения науки, но и здравого смысла?

По спине Анжа пробежал холодок.

– Мне о многом хочется спросить, – сказал художник в раздумье.

– Ну вот! – обрадовался мсье Соваж. – Я оказался прав! Спрашивайте, не стесняйтесь. Мне будет приятно вам помочь.

– Что такое кецаль?

– Странно… Хоть это и не имеет прямого отношения к поднятой теме, я отвечу. Кецалькоатль – имя собственное одного из верховных божеств ацтеков и означает «пернатый змей». По преданиям, этот бог был белокожим, как мы с вами. Именно это обстоятельство сыграло дурную шутку с ацтекскими жрецами, которые впервые увидели конкистадоров Кортеса… Я удивлен, что вы об этом не слышали. Неужто вам не доводилось читать романы Хаггарда? Ими уже более двадцати лет зачитываются романтики Европы.

Дежан ощутил прилив азарта. Значит, слова, услышанные им во время видения, не были случайными. И наверняка имеют прямое отношение к девушке у прибоя.

– Каутагуан? Чальчиуитликуэ?

– Вот этого-то я точно не знаю, – развел руками мсье Соваж. – Как только вы запомнили?! Видимо, тоже какие-то имена. Там проживали разные народы. У каждого были свои боги. Нам вряд ли удастся узнать названия всех индейских племен, не говоря уж об их пантеонах… Погодите минутку.

Мсье Соваж отодвинул угол одного из ковров и шагнул в открывшийся проем.

– Разумеется, я живу не в той комнате, где вы сейчас находитесь, – донесся приглушенный голос хозяина. – К себе в спальню, извините, приглашать не стану: беспорядок… Здесь у меня небольшое хранилище. Как вы понимаете, далеко не все экземпляры я выставляю на обозрение. Кажется, вам можно доверять. У Селены чутье на хороших людей, и я рад, что попал в их число…

Он снова появился в комнате и протянул Дежану средних размеров деревянный ящик с выдвижным стеклом вместо крышки. В таких энтомологи хранят крупные экземпляры бабочек.

– Вот, смотрите. Это я приобрел… в общем, пришлось немало заплатить марсельским контрабандистам. Если верить их рассказу, маска пролежала в высокогорной пещере несколько веков. Ума не приложу, как им удалось заполучить ее. Мне кажется, что она живая… Прекрасно сохранилась, не так ли?

Да, очередная маска. Но, взглянув на нее, Анж едва удержал ящик.

Она была сделана из плотных высушенных листьев неизвестного растения. Овальная, желтоватая, без малейших намеков на узоры, лишь два отверстия для глаз. Ее обрамляли остатки перьев экзотических птиц, кое-где еще сохранивших яркий окрас. Казалось, что маску изготовили под совершенно определенную форму лица…

* * *

– Дайте! – неожиданно, как пощечина, звенит крик Селены.

Девушка вбегает в комнату. Она не обращает внимания на двух опешивших мужчин. Глаза ее полыхают зеленым безумием, руки тянутся к маске. Анж, повинуясь окрику, передает ей ящик. Селена извлекает стекло быстрым и точным движением.

– Только осторожнее! – умоляет мсье Соваж.

Один за другим щелкают зажимы. Девушка очень бережно вынимает маску и разглядывает, словно спящего младенца.

– Господи… – Желтый лик покачивается на протянутых ладонях. – Это было… помню…

В долю секунды Анж и мсье Соваж успевают подхватить Селену. Невесомая безликая маска, кружась, как осенний лист, медленно опускается на пол. Дежан провожает ее глазами, и ему кажется, что на короткое мгновение в пустых глазницах загорелись изумрудные огоньки…

* * *

Девушка пришла в сознание быстро, как только ее висков коснулось смоченное в воде полотенце. Она лежала на мягком ковре: Анж перенес Селену подальше от камина, к распахнутому настежь окну. Едва раскрыв глаза, девушка схватила его за отвороты сюртука:

– Что со мной? Где я… была?!

В ее глазах метался испуг.

– Не волнуйся, – голос Анжа дрогнул. – Как ты себя чувствуешь?

Она замерла, прислушалась к ощущениям. Затем приподнялась на локтях.

– Всё хорошо. Голова больше не кружится. Я долго… отсутствовала?

– Почти минуту, – поспешил с ответом мсье Соваж. – И очень сильно нас испугали. Вы не производите впечатление дамы, которая падает в обморок по любому поводу.

– Поверьте, на то есть причина, – отрезала Селена. – Дайте маску! Отчего вы ее не показывали раньше?

– Я не думаю… – замялся хозяин дома.

– Анж, дай, пожалуйста, маску. Обещаю, что такого со мной более не произойдет. Мне нужно взглянуть на нее еще раз. – Девушка встала на ноги и оперлась руками о спинку ближайшего стула.

Мсье Соваж поднял личину и со вздохом протянул Селене. Девушка поднесла ее к глазам так близко, будто пыталась отыскать меж сухих листьев нечто чрезвычайно важное.

– Я боюсь ее, – сказала Селена. – Но не могу не коснуться. Словно я обязана это делать. Она – как я сама, как часть лица… Это жутко и непонятно. Уберите ее поскорее… нет, оставьте!

И вновь девушка впилась взглядом в желтый овал. Маска лежала на ее правой ладони, в то время как пальцы левой руки непроизвольно поглаживали потертую, но до сих пор удивительно мягкую на ощупь перьевую кайму. Анж всё еще переживал за Селену, улавливал каждое ее движение, вслушивался в каждое слово. И пытался разгадать, что именно так сильно повлияло на его возлюбленную. Теперь он был уверен, что орехи той-той и эта маска являют собой части единой тайны. Но что знает Селена? И что за ключ к разгадке таится в ее душе?..

Решительным жестом девушка передала личину хозяину.

– Искренне благодарю вас за заботу, мсье Соваж. Нам пора.

Дежан поклонился старику и предложил руку спутнице. Девушка мягко отказалась.

– Спасибо, Анж. Если мне понадобится поддержка, ты это заметишь.

– Очень жаль, что так вышло, – с грустью сказал мсье Соваж. – Мне хотелось, чтобы вы покинули мой дом с приятными впечатлениями. К тому же я не показал сад…

– О, вы не виноваты! – успокоила его Селена. – Это моя впечатлительность. Показалось, что я видела такую маску раньше.

– Забудьте! – разволновался хозяин. – Я спрячу ее подальше и не стану показывать…

– Нет-нет! – возразила девушка. – Повесьте ее там, где раньше находилась венецианская. Ее место на ковре непростительно пустует. Прошу вас!

– Хорошо, – закивал старик и вдруг лукаво взглянул на Селену. – Кстати, что вы скажете по поводу моего подарка? Ведь по легенде та венецианская маска должна была помочь встретиться любящим сердцам.

– Так и случилось, – Дежан нежно обнял Селену за плечи. – Иногда сказки сбываются.

Глава 2. Ночная серенада Коломбины

Пусть Селена обдумает случившееся, решил Анж. Он не спешил с расспросами. Они молчали всю дорогу. Девушка сжалась в комок в углу экипажа и рассеянно поглядывала на проплывавшие мимо дома. Художник оставил ее наедине с мыслями. Он вспоминал мсье Соважа, чудака и оригинала, родного брата Жака Паганеля, кузена Бенедикта и других жюльверновских героев, готовых терпеть любые удары судьбы во имя убеждений и научных открытий.

* * *

Эта часть города словно вымерла, зато впереди раздавался невнятный шум. Выехав на площадь перед Восточным вокзалом, они внезапно очутились в центре людского водоворота. Некогда мирное место, чей покой нарушали лишь гудки поездов и гомон отъезжающих буржуа, ныне превратилось в военный лагерь.

Дежан не мог припомнить, видел ли он такое количестово солдат одновременно.

Море серо-синих мундиров пехоты колыхалось меж сверкающими островами панцирей кирасиров, толпящихся возле своих коней; красные штаны зуавов выбивались из гаммы холодных тонов. Над кепи с короткими козырьками и гребнями кирасирских касок вился табачный дым. Солдаты скатывали шинели, чистили винтовки, некоторые читали газеты, жевали, шумно спорили, кое-где становились в строй, пулеметные расчеты дремали на больших деревянных ящиках, кавалеристы подтягивали седла и проверяли подпруги. В противоположных концах площади дымились полевые кухни.

Из только что подошедшего состава выпрыгивали новые пехотинцы. Их тут же захватывало, затягивало, впитывало, растворяло в себе вавилонское смешение. Казалось, еще немного, и само здание вокзала под неудержимым напором людской массы отступит в сторону. Над площадью витал дух возвышенного и вместе с тем болезненно обостренного единения, которое охватывает народ в пору несчастий.

– Эй! Освободите место! – К фиакру подбежал пехотный капитан. – Сейчас же разворачивайте лошадей, вы мешаете построению!.. Отчего медлят с приказом оцепить площадь?

– В чем дело? – Анж ошалело озирался по сторонам.

– Черт возьми, а на что это похоже?! Вы либо африканский зулус, либо свалились с луны! – заорал капитан. – Уже второй день идет мобилизация!

Свершилось…

Войну ждали. Парижане не испытывали радужных надежд по поводу мирного исхода. И всё же война грянула внезапно.

Анж поставил чемодан на землю и помог Селене спуститься. У ближайшего мальчишки-разносчика купил утреннюю газету. Бегло просмотрев заголовки первой полосы, он понял, насколько отстал от жизни.

Вчера Германия объявила войну России. Сегодня войска противника заняли Люксембург и выдвинули ультимативное требование к Бельгии пропустить свои армии через ее территорию к французской границе. Российский Генеральный штаб отдал приказ о наступлении на Восточную Пруссию. Турция подписывает с Германией союзный договор. Вскоре Европа превратится в адский котел.

У вокзала что-то заметно менялось. Раздались резкие команды. Бесформенное столпотворение военных начало приобретать вид упорядоченного монолита. Центр площади очистился, войска ровными шеренгами выстроились по периметру. Стало необычайно тихо.

На середину площади выехал черный автомобиль с открытым верхом. Первым из него вышел худощавый долговязый старик в синем мундире и форменной треуголке с плюмажем, какие носят представители Высшего военного совета Франции. Военная выправка делала его фигуру еще длиннее; пенсне без оправы и пышные седые усы с закрученными концами-стрелками придавали ему строгий и уверенный вид. Грудь его сверкала от орденов; на простой белой перевязи висела сабля, талию стягивал широкий полосатый пояс. Старик сдержанно кивнул водителю и беглым взглядом осмотрел строй.

Среди любопытных парижан, заполонивших прилегающие к вокзалу улицы, прокатился восторженный шепот. Люди подались вперед.

– Виват, Галлиени! – закричал кто-то, но на него зашикали, указывая на второго, который выбирался из автомобиля вслед за стариком.

Этот человек тоже был немолод, но являл полную противоположность своему спутнику. Небольшого роста, толстоватый, с благородной сединой и жесткой щеткой коротких усов, он казался чуть медлительным. Орденов у него было поменьше. Такой же полосатый кушак с кистями чуть провисал слева, где висела сабля в черных, с позолоченной отделкой, ножнах. На голове мужчины красовалась ярко-красная фуражка-кивер, над козырьком которой вились кольца золотистых шнуров. Он хмурил брови, его подбородок время от времени коротко вздрагивал.

– Генерал Жоффр! – заговорили в толпе.

На землю упали первые капли дождя. Генералы не обратили на них внимания. Они стояли рядом – соперники, вынужденные в военное время забыть о взаимной неприязни – Жозеф-Симон Галлиени, ветеран франко-прусской войны, усмиритель Тонкинского восстания, в минувшем губернатор Мадагаскара, и его бывший подчиненный, а ныне Главнокомандующий Северной и Северо-Восточной армий Жозеф-Жак-Сезар Жоффр. Если они находились вместе, это значило, что для Франции настали тяжелые времена.

Генералы отдали честь, и строй громогласно приветствовал их. Публика разразилась восхищенными криками. От этих двоих зависело спасение родины.

– Нам следует поспешить, – Селена взяла Анжа под локоть.

Художник поднял чемодан, и они стали выбираться из толпы.

– Вот увидите, – говорили вокруг, – Галлиени станет военным губернатором Парижа. Президент Пуанкаре и министр Мессими подумывают о его назначении…

Толпа сдвинулась плотной стеной. Кто-то из генералов заговорил, и его торжественная речь понеслась над мокрой черепицей крыш. Говорил он коротко. Дежан и Селена едва успели свернуть за угол, когда за их спиной раздались радостные восклицания. Обернувшись, Анж увидел, как толпа подбрасывает шляпы. Военный оркестр заиграл «Марсельезу», люди на улицах запели – вразнобой, но с воодушевлением…

* * *

Другой фиакр удалось поймать через два квартала. К дому доехали быстро. Мадам Донадье ждала их у входа.

Анж настоял, чтобы Селена осталась и немного отдохнула.

– А пока загляни в подвал, – предложил он с таинственным видом. – Только не пугайся.

– Синяя Борода! – рассмеялась девушка. – Я не пожалею о своем любопытстве?

Пока Дежан занимался погрузкой багажа, хозяйка дома подробно рассказывала Селене об уходе за цветами. На прощание женщины расцеловались, и Анж подал знак извозчику.

– Берегите ее, – сказала мадам Донадье. – Девочка любит вас – это заметно по глазам.

Художник кивнул. Приятно, когда тебя ждут. Чувство одиночества покинуло сердце. Его место заполнила любвь.

* * *

Мадам Донадье успела на поезд вовремя. Анж тут же отправился домой.

Уехать с Лионского вокзала было значительно проще, чем сюда добраться. Множество людей прибывало в такси и экипажах. Свободный транспорт стоял без дела в ожидании тех, кто собирался ехать от вокзала в город, но таких было очень мало.

Большое количество чемоданов, пакетов, узлов выгружалось из колясок и перекочевывало на перрон. Не хватало носильщиков. Начинался великий исход из Парижа.

Сегодня здесь их сотни, а завтра будут тысячи. Большинство из них не догадывается, что война – не столько место боевых действий, сколь время тягостных ожиданий. Даже скрывшись от смерти, они будут постоянно думать о судьбе близких и знакомых, которые пожелали остаться, считать мучительно долгие дни, недели, месяцы до встречи. И кто знает, будет ли суждено им увидеться…

Дежан вздохнул и задумался о вещах более приятных. Любимая ждет, им предстоит провести ночь вместе. Важнее этого нет ничего в мире.

Ему вновь представился стройный женский силуэт на перилах моста, ореол мерцанья газовых фонарей, первый поцелуй, расколотая венецианская маска, точеный профиль девушки в салоне автомобиля. Затем обнаженная гибкая спина и тонкая талия, мокрые пряди волос, мыльные пузырьки и дорожки от капель на коже…

Анж закрыл глаза. Он досадовал, что фиакр тащится так вяло, мысленно ругал прохожих, которые часто пересекали улицу прямо перед упряжкой и вынуждали извозчика придерживать коня. Ему становились ненавистны замершие вдоль дороги экипажи, которые было необходимо объезжать. Художник злился на постовых за неумелую регулировку на перекрестках. Когда, наконец, фиакр подъехал к воротам, Анж с излишней суетливостью выскочил на мостовую и сунул извозчику всю мелочь, начисто позабыв о сдаче.

Он остановился в прихожей. Из-за полуприкрытой кухонной двери пахло мятой. Дежан постучал.

– Входи, – раздался голос девушки. – Ты быстро вернулся. Я не успела приготовить сюрприз.

Анж заглянул на кухню. Селена стояла у плиты в халате, поверх которого был накинут передник. На газовых горелках клубились паром большие ведра.

– Решила познакомиться с чудовищем из подвала. Ты прав, ванна впечатляет.

– Колдуешь? – улыбнулся Анж. – Запах недурен.

– Я добавила мяты и гвоздики… Ну вот, вода нагрелась. Ты поможешь отнести ведра? Только не расплещи – обожжешься.

Художник быстро макнул в воду палец.

– Не слишком горячо?

– Зато не сразу остынет. У меня хорошая закалка. Одинаково переношу и жару, и холод. Но ты же должен быть привычен к вашим адским баням и ледяным прорубям. К слову, следовало бы провести в дом электричество. Это удобно, хоть и дорого. Но открытый огонь в подвале – вещь опасная.

Дежан повел плечом.

– Я привык к живому свету. А электричество, говорят, не менее опасно… Впрочем, следует об этом подумать.

Они направились вниз. Чуть прихрамывая, девушка шла впереди с ведром в одной руке и горящей свечой в другой. Анж с двумя ведрами осторожно спускался следом.

– На семь частей горячей воды две холодной, – рассчитала Селена. – Роскошная ванна. Романтично, пусть и не слишком удобно.

– Да, – почесал затылок Анж. – Таз куда практичнее.

* * *

– Таинство начинается! – Селена опрокинула в ванну большой пузырек пенного шампуня. – Беру тебя на корабль помощником.

Анж повесил полотенца на изогнутую шею грифона, вздохнул и направился к лестнице.

– Ты куда? – удивилась Селена. – Останься, пожалуйста. Прогнать тебя было бы нечестно. Ведь мы трудились вместе.

– Извини, – смущенно пробормотал художник. – Я не думаю…

– Не бойся. И не говори об этике и негигиеничности. Выберись, наконец, из кокона чертовых правил! – Халат девушки скользнул на пол. – Сейчас! Именно сейчас! Я так долго ждала…

Она обняла художника.

– Слышу звон твоего сердца! Это лучший аккомпанемент…

Анж не помнил, как она расстегнула его рубашку, как полетели в угол ботинки, а за ними брюки. Девушка настойчиво потянула его к ванне. Наверное, так русалки увлекают в пучину очарованных моряков.

Подчиняться оказалось приятно. Дежан обнял талию Селены – гибкую и теплую. Девушка закрыла глаза и отыскала его губы своими. Анж подхватил ее на руки; она тут же сжалась, прикрыла грудь скрещенными руками. Он шагнул через высокую бронзовую кромку. Прежде чем Селена исчезла под кружевным слоем пены, Дежан успел увидеть ее маленький пупок, похожий на жемчужину в идеально выточенной круглой оправе. Художник вздрогнул. Кожа его покрылась мурашками, и он слишком резко присел в ванну, окатив стены веером брызг.

Купель приняла их, успокоила нежным теплом жар разгоряченных тел.

В неверном колыхании огоньков Анж видел лишь длинную шею девушки, тонкие ключицы и правую грудь. Всё остальное, скрытое густыми кружевами пены, было волнующей тайной.

Глаза девушки влажно блеснули. Она снова обняла Дежана, и художник почувствовал, как дрожат ее руки.

Начиналась прекрасная игра, в которой нет места стыду, и победа достается двоим…

* * *

Анж и Селена смогли остановиться лишь когда вода заметно остыла. Ослабленные, чуть пошатываясь, они покинули бронзового грифона.

– Смотри! – сказала девушка. – Это как небеса!

Пена в ванне растворилась. На темной поверхности воды отражались огни свечей. Казалось, влюбленных только что выпустила мерцающая звездная бездна.

Анж стал за спиной Селены, с нежностью обнял девушку и положил голову на ее покрытое капельками плечо. Они молчали, глядели на воду, и темное зеркало отражало их лица, окруженные россыпью оранжево-алых светил.

Селена обернула влажное полотенце вокруг бедер и стала похожа на египтянку, как их изображают в книгах – стройная, с огромными сияющими глазами. Она собрала вещи и, почти не хромая, пружинистой походкой подошла к лестнице.

Анж ненадолго задержался, чтобы погасить свечи. Художнику показалось, что грифон провожает его взглядом, в котором теплится лукавая насмешка.

* * *

…И случилась прекрасная ночь. И звучала самая волшебная на свете музыка – шелест кожи о кожу. Лунный свет струился сквозь щель в шторах спальни, и только звездам было дозволено наблюдать за таинством на складках белоснежной простыни…

* * *

Селена уснула первой. Анж подумал, что, создав это маленькое совершенство, Господь надолго исчерпал божественное вдохновение. Так гениальный художник положит на полотно единственный, но очень удачный мазок, и чувствует себя выжатым до изнеможения. Он пока не осознает, что именно этот одинокий мазок сделал его картину великой…

Явь мягко отпустила Анжа.

* * *

…Их было двое. Пьеро и Коломбина. Он – маленький, неуклюжий, в белом балахоне с широким воротником-жабо и крохотными помпонами на круглой шапочке. Она – высокая, огненно-рыжая, в обтягивающем домино из красных, желтых, зеленых треугольных лоскутков; вокруг запястий и щиколоток тонкие браслеты из белоснежного меха. Шляпа ее – золотистый колпачок в виде загнутого вперед лунного рожка. На самом конце острой тульи недозревшим лимоном сияет крохотный фонарик. Он освещает часть лица Коломбины и алую полумаску с тончайшим узором-паутинкой.

У стула Пьеро примостилась хитро завитая медная труба. У стула Коломбины – лютня с декой, похожей на половинку дыни, и очень длинным аспидно-черным грифом.

Комедианты вежливо кланяются одиноко сидящему в партере художнику и с серьезным видом поднимают инструменты. Первый аккорд отдается в сердце Дежана пронзительной тоской, вместе с тем очень светлой и вдохновенной. Коломбина поет о горечи пыльных дорог мира, пустых шапито, скрипучих подмостках, жгучих искрах ночных костров, отпечатках луны на озерах, легких фургонах с обветренными стенами, о свете безымянных звезд над головой. Приди к нам, звучит в каждой ноте, стань одним из нас, приди, помоги. Мы любим тебя и ждем. Мы твоя семья, твоя судьба…

Мелодия кристально гармонична, ей не нужна оправа из рифм. В бархатном, то низком, то высоком, голосе Коломбины всё, что Анж считает самым прекрасным в мире. А рядом с Анжем звучит тихое эхо, четко повторяющее каждое слово призывной серенады…

На художника повеяло очень добрым человеческим теплом. Он увидел рядом с собой Селену в знакомом белом трико. Девушка смотрела на Анжа и подпевала Коломбине. Женские голоса мягко сливались: приди, помоги, приди, мы зовем тебя познать счастье борьбы и боль поражения, помоги открыть заветные врата, отпусти свой гений на свободу.

Мы любим и ждем тебя…

* * *

– …Помоги, приди, приди… – Анж с изумлением смотрит на спящую Селену, которая, свернувшись под одеялом, продолжает петь. И художник не понимает, наяву ли это. Внутри холодеет душа. Он теребит девушку за плечо:

– Умоляю, проснись же!

* * *

…Селена вскрикнула и резко села на кровати. В широко распахнутых глазах мелькнул ужас. При виде Анжа она на мгновение застыла, наморщила лоб и затем с облегчением вздохнула.

– Что это?..

– Скорее, что случилось с нами… – Анж отчетливо понял: это не сон.

– Я видела театр.

– Темный зал, Пьеро и Коломбина на сцене.

– Ты слышал песню?

– Да.

Она взяла Дежана за руку.

– Это не совпадение. Кто звал нас? Зачем?

Анж поднял одеяло и бережно укутал плечи Селены.

– Знак, – прошептала она. – Знамение… Кажется, нам пора объясниться.

Дежан пожал плечами.

– Вчера на мосту ты намекала, что едва ли не с рождения знала о нашей встрече. Кроме того, какое гипнотическое внушение заставило меня увидеть все события перед дуэлью, даже те, которые случились не со мной? Кто этот человек в сером, который разыскивает тебя в Париже? И, наконец, почему ты искала именно меня, ведь я стал причиной твоего…

– Увечья. Не бойся правды. Будь добр, принеси сигареты.

Анж наощупь отыскал на стуле портсигар. Затем принес из гостиной чистую тарелку.

– Будь мадам Донадье дома, она бы рассердилась, что мы курим в постели, – Дежан попытался разрядить напряжение.

– Мы ей не скажем, – задумчиво отозвалась Селена.

Они долго молчали. Сверчок за шкафом осмелел и пустил пробную трель. Луна светила уже не так ярко. Профиль Селены на фоне окна становился всё менее различимым.

Анж решил, что сегодня девушка не ответит на его вопросы. Он тщательно погасил окурок о тарелку и прилег.

– Благодарю тебя за прекрасный день и счастливую ночь, – Дежан поправил прядку волос у ее виска. – Устала?

– Как и ты, – она поймала руку Анжа и прижала к своей щеке.

– Не я сегодня падал в обморок.

– А я не слишком утруждала себя ношением ведер… Утром наведем порядок в подвале.

– Как ты себя чувствуешь?

– Спасибо, лучше. Ты меня излечил. Я полна сил…

– Чего же мы ждем?.. – Анж зарылся лицом в ее волосы.

– Нет, погоди. Ты задавал вопросы. Извини, если не смогу ответить на все. Так или иначе, и я, и ты – мы оба чувствуем, что разгадка близка. И как бы мне хотелось, чтобы она оказалась простой! Не слишком романтично, да? Только в цирковой жизни романтики бывает слишком много, порой от нее смертельно устаешь. Пожалуйста, расскажи о себе.

– Если это для тебя важно… Знаешь, очень трудно рассказывать о своей жизни. Меня об этом не спрашивали даже в полиции. Лучше задавай вопросы.

– Хорошо. Кто твои родители?

– Мать я не знал, она умерла при родах. Отец говорил, что мама была нашим добрым ангелом. В детстве мне этого было достаточно. А когда я подрос, то уже сам не решался расспрашивать отца, чтобы не сделать ему больно. Сейчас я жалею, что не расспросил как следует. Думаю когда-нибудь вернуться на родину и поискать в архивах. О самом отце… В общем, у моего деда было поместье в Харьковской губернии. Отец продал имение и переселился в Харьков. Там он открыл небольшую типографию, где печатал образовательные книги, театральные афиши и даже некоторое время цветные почтовые открытки. Сколотил приличное состояние. Отец всегда приносил домой новые книги, они пахли типографской краской. Я начал приобщаться к чтению. Отец нанял для меня домашних учителей. Я изучал арифметику и геометрию, географию и историю. Выучил французский и немецкий языки – последний чуть хуже. Позже мне приходилось часто общаться с поляками. В результате и на польском говорю прилично… Отец оставил хорошее наследство. Это позволяет безбедно жить и путешествовать. Я стал круглым сиротой и ни от кого не завишу.

– Орфелин и Орфелина. Обычная биография для нашего времени, – подвела итог Селена. – А случалось ли с тобой необычное?

– В последнее время довольно часто. Пожалуй, всё началось со скорлупы ореха той-той… Нет, раньше, с видений о красном таксомоторе в чаще.

Он рассказал Селене о своих снах. Она слушала очень внимательно. Когда Дежан говорил о девушке у прибоя и о бледной маске в запертом салоне такси, глаза ее разгорелись.

– Это действительно странно… Совпадения не случайны. Могу сказать, что и без наркотических зелий я видела в снах большой парусник. Некоторые кошмары запирали меня в тесной коробке, и нечто яростное билось в стены, выло, скрежетало. Всегда появлялся спаситель. Он прогонял духов, но было невозможно различить его черты. В детстве я часто болела, эти сны были неизменной частью горячки. Мама просыпалась от моего крика и будила меня. Тогда я уже не могла заснуть до утра, слушала, как внизу, под нашей комнатой, мечутся в клетках львы и рычат тигры.

Селена дрожала. Огонек в ее глазах погас.

– Ты никогда не бывал в цирке ночью. И не знаешь, что значит постоянно слышать странные шорохи и скрипы, неизвестно чье бормотание, которое раздается совсем рядом с твоей комнатой – тесной гримерной, переделанной под детскую спаленку. Как ты думаешь, голос какого существа самый жуткий? Нет, это не львиный рык, не рокот леопардовой глотки. Представь, это ночной вопль павлина. Он заставляет цепенеть… Я часто просилась на ночь к маме. Она жила за стенкой, в соседней гримерной. Но мама отказывала, воспитывала во мне смелость. У нее была изрядная примесь крови испанских цыган. Значит, и я отчасти гитана. Мама стала укротительницей. Думаю, это всё объясняет… И, в конце концов, пытка постоянным страхом закалила мои нервы.

– А кем был отец?

Селена засопела и отвернулась.

– Цирковой борец, сильный и красивый. Отец очень любил нас, потому и погиб… Хорошо, слушай. Я не стану подбирать мягкие выражения.

– Говори как есть. Я пойму.

В памяти девушки роились лица мужчин – даже не поклонников, а просто богатых юношей, считавших себя вправе заходить без стука и валить ее на хлипкую гостиничную койку. Она отбивалась со звериным остервенением, но молчала: за стенкой в ломких от засохшей крови бинтах лежала умирающая мать, последний родной человек на этом свете… Селена понимала, что от этой беды нет избавления, что ее собственная красота становится самым беспощадным врагом.

Тогда иного выхода не было. Она обратилась за помощью к Тульсу Ганке, старому фокуснику, который виртуозно владел не только волшебством превращения валета пик в бубнового туза, но и острыми десятидюймовыми клинками на костяных рукоятях. Ганке и отец Селены были друзьями. Поэтому седой фокусник не стал долго размышлять и назначил Селене репетиции якобы для подготовки совместного номера.

И ножи полетели в мишень, расплескивая через край отчаянную злобу и ненависть…

Глава 3. Звездная труппа Краузе – Маджифлори

– Нас, циркачек, окружают поклонники, далеко не всегда джентльмены. Наши собратья по манежу смотрят на это сквозь пальцы. Будучи людьми бесправными, они ничего не могли бы поделать и тихо переживали позор собственной трусости. Этим пользовались многие негодяи. Хуже всего приходилось артисткам, у которых не было родственников. Беззащитность – лучшая приманка для искателей легкой добычи. Моих отца и мать правильно опасались. Конечно, кто бы захотел связываться с силачом и сумасшедшей, которая входит в клетку со львами! Потеряв родителей, я испытала многое, о чем тебе лучше не знать. Анж, я ведь не ангел и вынуждена бежать от своего прошлого.

Думаю, для тебя не будет открытием, что в замкнутом цирковом мирке существует великий движитель низменных поступков – зависть. Она стала вечной игрой на манеже и вне его. Жестокость, с которой устраняют соперников, бывает необычайно изобретательной, дикой и бесчеловечной. Это сродни людоедству. Мои родители стали несчастной данью Игре. Они не догадывались, что приговорены. Искусство потребовало кровавую жертву и получило ее сполна. Я говорила, что отец был очень красив, силен и добродушен, насколько могут быть добродушными большие и сильные люди. Я помню, как он выходил на манеж в полосатом гимнастическом трико и под барабанную дробь бросал вызов залу. Меня всегда интересовало, каково это – всегда побеждать? Лишь раз на моей памяти отец потерпел поражение, и оно оказалось роковым.

Когда в небольшой город въезжают две цирковые труппы, у них два выхода: либо война, либо ряд совместных выступлений, в которых взаимные подлости в худшем случае сводятся к мелким склокам.

Это случилось шесть лет назад во время гастролей в Бремене. Мы столкнулись с труппой Отто Краузе, которая славилась конными эквилибристами. Тогда к нам в качестве парламентера прибыл сам герр Краузе. Наш директор встретил его приветливо, за прекрасно накрытым столом. В результате появились новые афиши: «Всемирноизвестные цирки Краузе и Маджифлори! Всего один вечер под сиянием звезд манежа!» Никто не подозревал, каким адом закончится этот кратковременный союз.

Было договорено, что обе труппы раскинут свои шапито недалеко друг от друга. Все поселились на первом и втором этажах небольшой гостиницы, окна которой выходили на купол нашего цирка. Номера временно переделали под гримерные. Конечно, место для жилья было не слишком удачным, тонкие стены едва приглушали шум из соседних комнат. Однако оплата была скромной, и мама с папой впервые наняли для меня отдельный номер. Наша конюшня располагалась в дополнительной пристройке к шапито и представляла собой длинную и широкую палатку с непромокаемыми стенами и плотно натянутым брезентовым навесом. Клетки с хищниками находились в таком же укрытии, но с другой стороны. Конечно, по ночам горожане слышали звериный рык, но в магистрат не поступало ни единой жалобы. Наверняка это следовало относить к легендарной дисциплинированности немцев: раз поставили купола, значит, позволили власти. Педантичность бюргеров радовала. Во многих других городах Европы гневные петиции от населения становились бичом божьим и нередко портили наши отношения с почтенными гражданами того или иного города.

Как устроились хищники Краузе, я так и не успела увидеть. Меня поначалу удивляло то, что наши жизнерадостно рычали, а со стороны соседей – почти ни звука. Потом, в пылу работы, я об этом позабыла, ведь теперь репетиции занимали практически всё время. Дело в том, что, по взаимному согласию с коллегами, их выступления через день чередовались с нашими, а в воскресенье готовилось общее представление. Через неделю труппа Краузе оставалась в Бремене, а мы продолжали гастрольное турне. Общие репетиции проходили на нашей арене ежедневно, до обеда. Это было прекрасно. Артисты позабыли о соперничестве, общались взахлеб, перенимали друг у друга секреты мастерства, а если и спорили, то только по поводу совместных трюков и реприз. Все были довольны друг другом и чувствовали себя одной семьей. Но в пылу взаимных восторгов они многого не замечали.

Зато заметила я, и увиденное мне очень не понравилось.

Укротительница из цирка Краузе, жена самого директора, была настоящей примой. Высокий рост, короткая стрижка с модно закрученными у скул завитками, здоровый румянец, голубые глаза, густо накрашенные ресницы. Одевалась она ярко и броско. Губы ее были постоянно искусаны – признак нервной и капризной натуры. Большинство артистов труппы Краузе относились к ней с подчеркнутым пиететом. Только один из униформистов однажды сдержанно заметил, что хищники подчиняются ей больше из страха, нежели из уважения, ведь она может любого из них намазать на бутерброд. Эта мадам и моя мама были единственными, чьи выступления решили не совмещать. Ведь неизвестно, как отреагируют друг на друга по-разному воспитанные хищники, а тем более на появление в клетке чужака с хлыстом. Поэтому свои номера дрессировщицы должны были показывать поочередно, согласно жребию. Выход мамы оказался завершающим, и у госпожи Краузе это вызвало досаду: каждый неравнодушный к славе мечтает, чтобы его слово было последним. Тем не менее, казалось, она смирилась. Но я сразу поняла, что следует ждать самых больших неприятностей, на которые способна фантазия обиженной стервы. Я надеялась, что она, будучи человеком не слишком большого ума, просто затянет выход мамы на арену или попытается каким-то образом сорвать выступление. Но так поступила бы полная дура.

Эта стерва задумала иное.

Она начала недвусмысленно заигрывать с моим отцом. Краузе в течение двух дней не давала ему покоя. Прима ожидала за кулисами, чтобы после репетиции столкнуться с ним и завести пустой разговор. А то и просто пройти мимо, как бы невзначай задеть его бедром и одарить сальной улыбкой. Отец не знал, как избавиться от назойливых знаков внимания. Мама отвечала, что он мужчина и должен сам решить, как следует поступать. Эти дни были тяжелыми. Мама почти не отходила от клеток: наш лев поранил лапу и кроме нее никого не подпускал.

Случилось так, что после репетиции я услышала обрывок разговора двух клоунов из цирка Краузе.

– …Наша Марта и силач. Ты бы слышал эти вздохи из реквизитной! А наш Отто либо дурак, либо слепец…

Ноги сами понесли меня в реквизитную. Я сгорала от стыда и злости, но подглядывала в замочную скважину.

Отец сидел на ящике и тер виски. Примы не было видно, зато отчетливо звучал ее голос.

– Перестань. Будь мужчиной. Пойди и скажи ей всё!

– Не могу, ты же знаешь. Я люблю Агнию и дочь.

– И меня тоже? Придется выбирать. Жду ответ утром.

И тут я увидела ее. В расстегнутой до пояса блузке. Она подошла к отцу и поцеловала. Как мне хотелось, чтобы папа вскочил и ударил эту тварь! Но… он ответил на поцелуй. Я едва успела отбежать в сторону, как меня стошнило на старый порванный барабан.

Отец всё же отшил ее и в мое отсутствие обо всем рассказал маме. Теперь они молчали и прятали друг от друга глаза.

Казалось, Краузе теперь забудет к нам дорогу. Ее труппа почти постоянно находилась в нашем цирке, и к услугам примы была собственная пустующая арена. Но наоборот, она словно забыла о репетициях и буквально поселилась у нас. Прима сменила тактику.

Теперь она взяла за привычку постоянно торчать на маминых репетициях, донимая ее ненужными советами и замечаниями. Первое время мама относилась к ней, как к пустому месту. Но прима начала откровенно издеваться. Конечно, беспричинный смех раздражает, но человек с крепкой психикой спокойно выдержит и это. Но только человек. Дело в том, что смех у Краузе был пронзительный, прерывистый, истеричный, с подвизгиваниями – так кричат обезьяны. Слыша эти звуки, наши хищники начинали нервничать и огрызаться. Прима заметила их волнение, и с той минуты маме стало невыносимо трудно работать.

– Вы неправильно держите хлыст, моя дорогая! – Прима заливалась счастливым кудахтаньем из первого ряда. – Полегче, взмах короче! Ведь вы же не собираетесь пороть зверей? Ваше сложение покрепче, нежели у балерины, а потому при резких движениях могут разойтись швы на униформе. Это был бы неприятный конфуз. Благородное зрелище так легко превратить в клоунаду, не забывайте об этом!

Она умолкла лишь когда мама подошла к решетке и сквозь прутья посмотрела ей в глаза.

– Сейчас мы в неравном положении. Я работаю, вы бездельничаете. Если вас не затруднит, зайдите в клетку: из-за рычания мне не слышны ваши пожелания.

– Охотно, однако эти звери меня не знают, – Краузе обрадовалась ответному выпаду соперницы. – Если вам хочется перенять по-настоящему полезный опыт, дайте своим красавцам отдохнуть и выходите сами.

Мама пожала плечами и свернула хлыст.

– Будет лучше, если я продолжу спокойно работать. В противном случае вы будете напоминать хищникам павиана не только голосом, но и расцветкой задницы.

Это был вызов. Краузе побледнела и перестала захлебываться картонным смехом.

– Дайте хлыст, я накажу выскочку!

– Так же, как вы воспитываете подчиненных мужа? Уверена, вам это дается легче, нежели работа с настоящими хищниками.

Мама отправила животных в узкий зарешеченный проход и опустила заслонку.

– Теперь вам ничего не мешает? Тогда поспешите. Эй, кто-нибудь, принесите шамбарьеры!

Свидетели ссоры поняли, что сейчас произойдет любопытное. Весть разлетелась по цирку, зал наполнился зеваками из обеих трупп. Папы среди присутствующих не было, и я со всех ног бросилась его искать. Мы вернулись, когда поединок был в разгаре.

Слой свежих опилок на арене был застелен прочной алой тканью. Обе дрессировщицы босиком кружили по покрытию – сдерживали друг друга на безопасном расстоянии. Окружающие с нескрываемым восхищением смотрели на них, двух настоящих профессионалок, зловеще спокойных и уверенных. Длинная блондинка Краузе и невысокая смуглая мама, обе в кожаных жилетах, коротких узких брюках со шнуровкой ниже колена, с длинными бичами-шамбарьерами – серьезным оружием для тех, кто умеет ими владеть…

Я просила папу прекратить это, но он обнял меня и успокаивающе подмигнул – мол, наши не дадут себя в обиду.

Я едва не пропустила момент, когда две черные змеи одновременно взвились в воздух. Краузе успела чуть раньше. Мама упала на бок, ее левую щеку пересекла красная полоса.

Отцу пришлось удерживать меня силой.

Пока мама поднималась, Краузе ловко отбарабанила чечетку, вызвав овацию и восторженные крики. Она отвлеклась, и всё мгновенно изменилось. Раздался короткий свист, бичи сплелись концами, и в воздухе мелькнула уже одна змея, единственная, но ставшая вдвое длиннее. Теперь в руках у мамы оказалось оружие противника, и она с молчаливой яростью стала надвигаться на Краузе. Та сначала пятилась, но потом, когда у самых ее ушей одновременно запели две хлесткие струны, бросилась бежать по кругу. Мама стояла в центре арены и щелкала концами хлыстов в опасной близости от ног соперницы.

– Алле! – и новый звонкий хлопок.

Под улюлюканье зевак Краузе начала подпрыгивать. Мама не стала долго наслаждаться бессилием противницы и кинула ей бич.

– Если желаете, можем продолжить.

Краузе поймала шамбарьер на лету, и через мгновение он оплелся вокруг маминой талии. Тут же встречная черная молния захлестнула шею примы. Насмешница, задыхаясь, рухнула на колени. Мама коротко дернула бич, и Краузе упала лицом вниз.

– Это первый и последний урок. Вывод сделаете сами.

Раздался гром аплодисментов. Лицо примы стало пунцовым. Она неловко поднялась и начала распутывать свою удавку. Мама ловко перемахнула через ограду и подошла к нам.

– Женщина должна уметь защищаться, – сказала она мне, а потом обратилась к отцу: – Мы не вечны. Следует подумать о Селене. Поговорим об этом после воскресного выступления.

Что она имела в виду, я так никогда и не узнала.

В воскресенье мы украсили наш цирк множеством цветов и радужных флагов. Зал был переполнен, многие сидели в проходах. И мы, и зрители с волнением ждали выступления. Играла прекрасная музыка – оркестр герра Краузе был гораздо лучше нашего.

Но праздник обходил меня стороной. Я не могла забыть предательский поцелуй в темной реквизиторской. Даже не грело воспоминание о маминой победе.

Отец тоже был мрачен. Перед самым выходом на арену он вдруг оживился и сказал мне, что сегодня обязательно победит. А свою победу посвятит маме. Он успешно сразился с двумя силачами труппы Краузе и каким-то любителем борьбы из зала. Покинув манеж, блестящий от пота и счастливый, папа шепнул, что помирится с мамой и у нас всё будет хорошо. Я поверила ему сразу, обняла и расцеловала.

Следующий номер был моим. Я жаворонком летала под куполом, порой не без гордости замечая завистливые взгляды воздушных гимнасток, наших и немецких. После выступления арену усеяли букеты цветов, что было редкостью в цирковой жизни.

Теперь праздник поселился и в моей душе. Я даже подсмотрела из-за занавеса совместное выступление нашего иллюзиониста Ганке и его коллеги из немецкой труппы.

Свой выход они построили на соперничестве. Один должен был показывать какой-нибудь из своих коронных номеров, а другому предстояло разгадать секрет и тут же повторить фокус, пользуясь реквизитом соперника. Эта дуэль оказалась не менее захватывающей, чем состязание борцов. Ганке разгадал четыре фокуса, немец три. Оба разошлись очень довольные друг другом, и вслед им неслись неистовые аплодисменты.

Ко мне подошел папа и попросил позволения выбрать кое-какие из подаренных мне цветов. Ко второму отделению, звездному часу укротителей, он принес потрясающе красивый, искусно подобранный букет. Мне захотелось смеяться от счастья. За такой подарок на месте мамы я бы, наверное, простила всё и сразу! Рана моей семьи начинала затягиваться.

Если по справедливости, мадам Краузе была великолепна. Ее черный фрак с серебристыми эполетами выгодно подчеркивал фигуру; на голове красовался высокий цилиндр, лицо сверкало от блесток, над напомаженными губами были нарисованы тонкие усики. Рукоять хлыста в локоть длиной украшали золотые насечки. Звери слушались приму безропотно, разве что не маршировали строем. Не могу припомнить, чтобы за время выступления кто-нибудь из хищников подал голос или выказал раздражение. Когда ее звери исполняли гвоздь программы – прыжок через семь огненных колец – я искренне пожалела ее воспитанников. Они прыгали поочередно, с жуткой обреченностью в глазах. Появись перед ними Краузе голой и без хлыста, ни одному из них не пришло бы в голову, что перед ними не вожак, а кусок мяса. Прима то и дело обводила зверей немигающим взглядом, в котором читалось: ну, кто смелый!

Честно говоря, я даже позавидовала тигру, которому Краузе сунула в пасть свою лакированную прическу. Целых пять секунд у него была такая великолепная возможность!..

Наконец оркестр взорвался каким-то известным немецким маршем. Зрители вскочили с мест и ритмично забарабанили по спинкам кресел. Под эту дробь прима сделала книксен, спокойно повернулась к хищникам спиной и прошлась вдоль решетки, рассылая направо и налево воздушные поцелуи. Толпа заорала, к ограде бросились поклонники.

Тем временем звери сами спрыгнули с ярко раскрашенных тумб и побрели в свой зарешеченный проход, который заканчивался за занавесом большой общей клеткой на колесах. В эту повозку была впряжена четверка привыкших ко всему крепких лошадей. Немецкие униформисты тут же взяли их под уздцы и отвели к задним воротам нашего цирка.

Через четверть часа, когда пышный реквизит Краузе убрали с арены, объявили выход мамы. Наш цирк не из богатых и знаменитых. О тумбах и блестящих стальных каруселях приходилось только мечтать. Но маму это не смущало.

В воскресенье она решила дать премьеру.

При первых звуках вальса лев Чанг подошел к львице Лунге и подал ей лапу. К восхищению зрителей, львица оперлась на нее и спустилась с тумбы. Звери закружились в танце. Эта пара двигалась в такт мелодии, словно звери обладали абсолютным музыкальным слухом! Я всю жизнь прожила рядом с хищниками, но ни разу не видела такого… От львов не отставали огромная тигрица Марика и гибкий леопард Руперт. Эта пара была комичной. Леопард едва удерживал тушу Марики и время от времени наступал ей на лапы. Тигрица взрыкивала, и он стыдливо опускал голову.

Прозвучал финальный аккорд.

Чанг и Руперт оставили своих партнерш. Оба сделали сальто в прыжке, мягко приземлились на лапы и в ритме грянувшего чардаша понеслись вдоль барьера. Они «плели канат», ловко прыгая друг через друга. Лунга и Марика – желтая и оранжевая молнии – догнали «кавалеров» и включились в игру. Словно загипнотизированный, зал пытался разгадать секрет согласованности прыжков: Чанг – Марика – Руперт – Лунга… Хищники наращивали темп. Я опасалась, что кто-нибудь из них ошибется и они сцепятся в общей свалке. Но, к счастью, всё прошло гладко.

«Канат» распался, хищники выстроились в ряд и, сидя на задних лапах, передними изобразили аплодисменты.

Потом они строили живую пирамиду. На Марику встал Чанг, на его спину запрыгнула Лунга, а оказавшийся на самом верху Руперт коротко и тонко взрыкнул, чем вызвал неожиданный восторг бременской публики… Я поняла, что это была своеобразная иллюстрация к сказке братьев Гримм. Марика закружилась на месте. Невероятно, однако хрупкая пирамида и не думала рассыпаться. Я аплодировала вместе со всеми, но всё еще находилась под впечатлением от синхронного сальто хищников и безумной гонки вдоль барьера. Уникальная дрессура! Как же маме это удалось? Ведь она просто стояла в центре арены, причем ни разу не отдала команду, не щелкнула хлыстом.

Звери исполняли номер сами!..

Краузе сидела в первом ряду. Я видела, как на ее искусанных губах проступила кровь.

Выступление закончилось. Ограду разобрали. Когда мама покинула арену, оба директора принялись жать ей руки.

Зрители покидали цирк счастливыми. Некоторые даже пели и приплясывали от удовольствия.

После представления должен был начаться банкет. За ареной накрывали столы и подносили ведерки с ледяным шампанским. Наши клоуны бродили в обнимку с немецкими наездницами, побежденные силачи что-то говорили папе и дружески хлопали его по плечам. К нашей шумной компании присоединились двое модно одетых молодчиков из зала. Они смотрели на меня влюбленными глазами. Я вежливо им улыбнулась и еще раз окинула взглядом опустевшие зрительские места. Краузе исчезла – видимо, решила не присутствовать на празднике. Мне стало легче дышать.

Когда оркестр сыграл туш, все начали рассаживаться за столами. Я заняла место между мамой и папой. Они сегодня оказались в центре внимания, ну и я вместе с ними. Директора беседовали с большой группой людей, которые слушали их с величайшим интересом и что-то черкали в блокнотах. Раздалось шипение, ослепительно сверкнули вспышки нескольких фотографических аппаратов, затем репортеры развернули треножники и навели объективы на нас.

Присутствующие начали требовать, чтобы директора произнесли речь. Оба тотчас подошли к столам. Им подали бокалы. Первым заговорил герр Краузе:

– Самые искушенные ценители и критики циркового искусства в восторге от нашего выступления. Мы сегодня триумфаторы, не так ли?

Обе труппы ответили одобрительными криками.

– Это несомненно! – продолжил герр Краузе. – И дело даже не в том, что кассовый сбор за сегодняшний вечер превысил самые смелые ожидания чуть ли не в два с половиной раза…

Его последние слова заглушил шквал аплодисментов. Многие актеры вскочили и стали подбрасывать букеты. Кто-то прошелся на руках.

– …А дело в том, что все мы за эту неделю прекрасно сработались и подружились. Мы с господином Маджифлори…

…снова заискрились фотографические вспышки…

– …решили: а не продолжить ли нам турне вместе?

За столами воцарилась полная тишина.

– И я спрашиваю вас, как звучит название «Звездный цирк Краузе – Маджифлори»?

Тут началось невообразимое. Загремели перевернутые стулья, зашлись в счастливом визге женщины, а мужчины кинулись к директорам, подхватили их на руки и принялись с хохотом подбрасывать в воздух. Отец тоже втесался в радостную свалку. Лишь мы с мамой остались за столом и наблюдали со стороны, как все обнимались, щедро раздавали поцелуи, плакали и смеялись. А я думала о проклятой приме, с которой мы отныне обречены не просто временно делить сцену, но и жить!

От этого у меня внутри всё переворачивалось, досада и разочарование тянули в душе невыносимую протяжную ноту. Было страшно за маму, ведь теперь она подпадала под власть влиятельного врага. И ей предстояло готовиться к затяжной войне, бессмысленной и изнурительной. А значит и нам с папой.

Черт возьми, где же Краузе? Ее отсутствие настораживало.

Вдруг мама крепко сжала мою руку. Я вскрикнула от неожиданности. Она была очень бледна и, казалось, едва держалась на стуле.

– То, что ты видела сегодня, моя девочка, – каким-то чужим, жутким голосом сказала мама, – вовсе не было дрессурой. Я заставила зверей сделать это… Мне больно и стыдно.

– Как – заставила?! – испугалась я.

– А так, как заставляют приговоренного к смерти взойти на эшафот. Ведь упираются немногие. У них сломана душа. И даже если их неожиданно помилуют, они уже никогда не становятся прежними. Сегодня моим зверям я предоставила выбор: сделай или умри. Они всё исполнили почти добровольно… почти… и покинули эшафот живыми. Я была для них другом, но отныне… Наверное, мне уже больше никогда не выйти на арену с Рупертом, Чангом, Лунгой и Марикой. Они разорвут меня за предательство.

Счастливые циркачи вновь расселись за столами. Меня пробивала нервная дрожь.

– О чем ты, мама? Я боюсь за тебя! Что произошло?

– У зверей была подавлена воля. Для выполнения этих трюков мне пришлось отделить их сознание от тела. В этот промежуток я вставила свой разум, заставила их мышцы подчиняться моей воле. В природе нет ничего более противоестественного. Животные ощущают… Когда ты загонишь занозу, это больно. Представь себе, что занозы сплошным слоем покрывают твое тело, полностью отделяют кожу от мышц, от мяса. Но при этом организм действует все так же, только ощущается чудовищная боль и не можешь закричать. Занозы сливаются в одну огромную, и она начинает жить самостоятельно, подчиняя тебя своей воле.

Я представила и похолодела.

– Так звери слушались меня во время выступления. И совершали невозможное. Разве что не могли говорить. Главное, они знают, кто был причиной их мучений. Это следовало бы делать медленно, постепенно и очень аккуратно, в течение нескольких месяцев, чтобы животные не ощущали боли и унижения. Так меня учила бабушка. Но мне захотелось наказать самовлюбленную Краузе именно сегодня. Да, девочка, я лучшая укротительница в мире, но и самая жестокая, много хуже и страшнее этой стервы. Ты знаешь, что между дрессурой и укрощением огромная пропасть. О том, как это было сделано… Я открою тебе тайну. Все женщины нашего рода обладали странной, неизвестно кем и когда подаренной силой. У каждой из нас она проявлялась по-разному. Свой дар я использовала лишь дважды в жизни. Первый – неосознанно, в раннем детстве. Второй – сегодня. Мне не нужно было его применять, я всегда добивалась желаемого обычными человеческими силами. Мы с твоим папой полюбили друг друга с первого взгляда, потом родилась ты, красавица, моя гордость. У меня была любимая работа… Представь, я счастлива, что до сих пор не знаю, каким даром обладаешь ты. Ведь у тебя никогда не было причин для пробуждения силы. Мы с папой всегда ограждали нашу любимицу от потрясений…

Я заплакала. Многие начали оборачиваться в нашу сторону. Мама поднялась со стула и потянула меня за локоть.

– Прошу прощения, – обратилась она ко всем. – Слишком много впечатлений за сегодняшний вечер. Мы устали. Жан, проводи нас.

Отец поспешил к нам. Он был удивлен, однако лишних вопросов задавать не стал.

– Я во всем призналась Селене, – сказала мама, когда мы оказались вдали от праздничной кутерьмы.

– Когда-нибудь это пришлось бы сделать, – мрачно кивнул отец. – И, слава богу, она узнала раньше, чем ей пришлось использовать ваше проклятье. Тогда объяснить было бы труднее.

Они говорили так, будто меня с ними не было. Мы пошли к нашим гримерным. Издалека доносилась музыка. Теперь объединенный оркестр играл Шуберта. Похоже, объявили танец. А ведь еще полчаса назад я с замирающим сердцем ждала этого мгновения: появится прекрасный кавалер, предложит мне руку… А на следующее утро в бременских газетах нас непременно назовут самой красивой парой и поместят наш фотопортрет на первые страницы…

– Простите… – негромко окликнули нас со стороны выхода для артистов. – Если можно, минутку внимания!

Я увидела высокого человека в идеально выглаженной визитке. Он шагнул в тускло освещенный проход и то ли случайно, то ли намеренно перегородил нам путь. Ах да, это один из тех, кто вьется хвостом за примой. Ну-ну, и что ему надо?

Мои слезы мгновенно высохли. Папа повел плечами и неторопливо шагнул к незнакомцу.

– Что вам угодно?

Тот, нимало не смутившись, коротко поклонился.

– Мадам Моро, госпожа Краузе ожидает вас за этой дверью. Если вы не слишком заняты, она хотела бы выказать вам свое почтение… и извиниться.

Надо же, какой поворот!

– Благодарю, – кивнула мама. – Не возражаете, если мы выйдем вместе? Я не слишком хорошо себя чувствую и вынуждена опираться о руку мужа… Нет-нет, ничего страшного, просто легкое недомогание.

Незнакомец равнодушно пожал плечами. У меня немного отлегло от сердца. С папой все-таки надежнее.

Ночь была ясная. Вовсю светила полная луна. Воздух, прозрачный, как стекло бокала, едва не звенел под легким ветерком. Но тишина казалась обманчивой, потому что здесь, в окружении темных домов нас ждал враг.

Краузе вышла из-за деревьев. Перед собой на шесте с петлей она вела крупного леопарда в кожаном наморднике.

Я редко видела хищников вне клетки. Ледяная волна страха буквально парализовала меня. На мгновение мне показалось, что леопард оскалил клыки и из его пасти капнула кровь. Но видение тут же рассеялось. По-настоящему зверь выглядел каким-то сонным и не проявлял к нам ни малейшего интереса.

– Простите, что отвлекла от празднования, – сказала Краузе извиняющимся тоном. – Но мне трудно чувствовать себя виноватой. Агния, не сердитесь. Вы действительно лучшая. Жан, поверьте, я не только из глупой злости пыталась разрушить вашу семью. В вас просто нельзя не влюбиться: настоящий мужчина, сильный, надежный… Я завидую вам, Агния. Вы прекрасная пара. Желаю счастья. Конечно же, и тебе, Селена. Когда мы станем друзьями, надеюсь, я еще побываю на твоей свадьбе.

Я почувствовала, что краснею, однако не перестала следить за каждым ее жестом.

– Нам надо подумать, – сказала мама и вопросительно глянула на отца.

– Да, конечно… Прошу, не сомневайтесь в моей искренности! – Краузе выглядела подавленно. Наверняка она надеялась, что мы окажемся благодушными сверх меры, простим ее, обнимем и расцелуем.

– Кстати, – спохватилась она. – Познакомьтесь с Кедарнатом. Это самый покладистый и дружелюбный леопард в мире. Мы приобрели его недавно, так что я еще не приступала к дрессуре. Примите его от нашего цирка и меня лично в качестве дружеского подарка.

Глаза мамы азартно заблестели, и мне это не понравилось. Правда, блеск быстро угас.

– Не знаю… Шкатулка с секретом?

– Что? – не поняла Краузе. – Ах нет! Он вырос среди людей в одной из индийских деревень. В Дхаркоте, если точнее. Нам его продали три месяца назад на базаре в Бомбее. Там мы давали представления для колониальных войск.

Мне это показалось странным: неужели в мире есть города, где опасных хищников продают, как домашний скот? Видимо, есть…

– Благодарю, – ответила мама. – Но это слишком ценный подарок, чтобы принять его тут же. Я посоветуюсь с маэстро Маджифлори. О решении мы сообщим вам завтра в полдень.

– Ну что вы! – оживилась Краузе. – Я не настаиваю, чтобы вы забрали Кедарната тотчас. Как мне сообщили, наши цирки готовятся к объединению. Так что теперь воспитывать леопарда будем вместе, и мой муж Отто не станет возражать!

Ее звонкий, на этот раз даже приятный смех рассыпался в воздухе. Она поклонилась и быстро зашагала к своему цирку, уводя сонного Кедарната. Мужчина в визитке поспешил за ней.

– Бывают же чудеса! – развел руками папа.

Вдруг я почувствовала, что готова поверить в ее искренность… уже почти поверила. И если я правильно поняла маму, то нашему цирку действительно необходимо в ближайшее время приобретать новую группу животных. Так почему бы не принять подарок?

Но, с другой стороны, даже ручной леопард – не ваза для печенья.

– В конце концов, – мама рассуждала вслух, – я могу попытаться вернуть своих зверей, заставить их позабыть о моем предательстве. Только на это уйдет очень много времени, не менее полугода. А пока поработаю с хищниками Краузе, если она действительно желает загладить вину и подружиться.

– Попытайся! – согласился папа и обнял нас обеих. – Может, всё обернется не так уж плохо. А мы с Селеной тебя поддержим.

Я улыбнулась. Лед таял в моей душе. У двери своей гримерной мама потребовала, чтобы я вернулась к столам и не портила себе праздник. Потом они с папой заперлись в комнате.

Вокруг меня словно закружились цветочные лепестки, и прекрасные птицы запели тысячами волшебных голосов. В ту ночь я танцевала со многими кавалерами, была любезной со всеми и чувствовала себя дамой из высшего общества. Мне было очень хорошо, шампанское играло в крови, и я словно продолжала свой головокружительный полет под куполом шапито.

Опережая остальных кавалеров, меня постоянно ангажировал на вальсы мой ровесник, юный и застенчивый жонглер Карл. Я видела его на арене. Он так ловко подбрасывал горящие факелы, что они сливались над ним в сплошное огненное колесо. Карл смущался, но всё равно пересиливал себя и предлагал мне руку. Я оценила его смелость. И даже почти влюбилась.

Чуть позже я почувствовала, что немного устала, и решила отдышаться от танцев. Юноша проводил меня к моему месту и тактично отошел в сторонку. Зато почти сразу ко мне подсел удивительно трезвый маэстро Ганке. Он поинтересовался, по какой причине у меня сегодня так внезапно меняется настроение. В порыве счастливого откровения я взяла с него слово, что услышанное им останется между нами, и рассказала ему почти всё, что касалось мамы и Краузе. Естественно, кроме отношений примы с моим отцом.

Ганке покачал головой: бойтесь данайцев, дары приносящих. И как бы не стал этот Кедарнат троянским конем. Я не сразу поняла смысл этих слов. Мне хотелось думать только о приятном, о бале, музыке и красивых, талантливых людях, которые празднуют свой триумф.

Когда все начали расходиться, у меня в голове приятно шумело. Было жаль, что вечер закончился так быстро. Оставалось ощущение недосказанности, недосчастья… Но завтрашний день обещал принести массу свежих впечатлений от работы с новыми коллегами и друзьями. С понедельника начиналась очень серьезная и интересная работа. Я замирала от предвкушения другой, более насыщенной событиями жизни. Теперь – шутка ли! – труппа разрослась почти втрое. За последние часы абсолютно изменилась вся наша цирковая жизнь! Только бы нашим директорам ничего не помешало побыстрее договориться…

Я поцеловала в щеку провожавшего меня Карла и попрощалась с ним до утра. Было приятно и волнительно мечтать, что ради меня он готов буквально на всё! Карл огорчился расставанию, но я была неумолима.

Еще долго не удавалось заснуть. Один раз я даже подкралась к двери – надеялась, что услышу снаружи его дыхание. Но Карла уже не было. Я немного в нем разочаровалась и снова легла в постель.

А потом снова, будто наяву, увидела множество белых лепестков, которые вились под куполом и устилали снежными сугробами опустевший манеж.

Глава 4. Кровная месть Селены Моро

Я бессовестно проспала дольше обычного. Но всё же заставила себя подняться, тщательно умылась и пошла искать маму. Ее гримерная уже пустовала. На ходу растирая окоченевшие от студеной воды щеки, я вышла на арену. Там папа, уже мокрый от пота, жонглировал гирями. Недалеко от него трое силачей из цирка Краузе разбирали ящики со своим реквизитом.

Отец сообщил, что мама около получаса назад ушла с нашим директором к «соседям». Видимо, все-таки решила принять подарок. Для разминки я сначала прошлась колесом вдоль борта арены, а затем взобралась на трапецию. Через некоторое время появились мои новые знакомые, всё еще сонные немцы-гимнасты. Они предложили мне спуститься и принять участие в обсуждении общего номера.

– Не рановато? – засомневалась я. – Как бы не сглазить.

Но они замахали руками: многое зависит и от нас самих. Когда директора поприсутствуют на репетиции, то поймут, что мы прекрасно сработались и уже вместе готовим программу. Пусть тогда кто-нибудь скажет, что подготовка у нас слишком разная, что на взаимную притирку уйдет масса времени и даже короткий застой не лучшим образом отразится на цирковой кассе!

– Мы отрепетируем за две недели. Конечно, если ты нам поможешь.

В общем, они меня убедили. И мы придумали, что будем прыгать под куполом сквозь огненные кольца, как тигры. Только надо всё хорошенько рассчитать, чтобы не обжечься и не спалить шапито. И изготавливать обручи следует отдельно, ведь прима свои ни за что не даст. А показывать номер будем перед выходом дрессировщиков.

– Вы бы поговорили со своим директором, пусть он закажет кольца побольше. Мы все-таки не тигры… – Мои слова их рассмешили, мне тоже стало весело.

Позже появилась мама. Она держала Кедарната на давешней трости с поводком. Леопард брел рядом, послушный, как барашек.

– А он часом не болен? – подозрительно спросил папа.

– Нет, просто еще не привык к такому количеству людей.

– Странно… Где же его держали раньше? В какойнибудь отдаленной яме?

– Не придирайся, – нахмурилась мама. – Я… поняла его. Ни малейших следов агрессии. Он очень смирный и понятливый. Вот, смотри. Кедарнат, сидеть!

Она лишь слегка повела тростью вверх, и леопард сразу сел на задние лапы. Мне было нетрудно догадаться, что мамины слова «я поняла» имеют прямое отношение к ее необыкновенным способностям. Неужели и я так могу?

– Для начала неплохо, – папа задумался. – Но если это предел его возможностей, не лучше ли завести сторожевую собаку? Все-таки безопаснее.

Мама отыскала меня глазами.

– Хочешь погладить?

Я поняла, что ей это нужно больше, чем мне или тем более леопарду. Я подошла и как можно спокойнее опустила руку на жесткую пятнистую шерсть.

– А нам можно? – оживился один из ребят-гимнастов.

Мама позволила. Кедарната обступили все, кто в это время находился на арене. Мамины глаза сияли.

– Я распорядилась временно поставить его клетку подальше от других зверей, но в пределах их видимости, – сказала она. – Пусть привыкнут друг к другу.

Весь день она провела рядом с леопардом, даже забыла поесть. Пришлось нести ей обед прямо в зверинец.

Она вернулась вечером чем-то озабоченная. На мои расспросы отмахнулась с усталой улыбкой.

– Завтра посмотрим, – вздохнула она. – Спокойной ночи, моя девочка.

* * *

Селена вздохнула.

– Прости, Анж. Я буду плакать, – сказала она дрожащим голосом. – Не смотри на меня. Сейчас моя сказка станет страшной.

Еще минуту она вздрагивала в нежных объятиях Дежана. Он молчал. Иногда слова утешения бывают бесполезными и лишь усугубляют боль.

За окном всхлипывал дождь.

* * *

– Той ночью мне приснилась Смерть. Стены, полы и потолки гостиницы превратились в стекло, и я одновременно видела всех, – наших и чужих – артистов, других постояльцев и даже портье, безмятежно спящего за стойкой у входа. Смерть вошла бесшумно, не хлопнула дверью, не задела колокольчик. Лишь ветхие кости стоп соприкасались с прозрачной поверхностью пола, и поверхность отзывалась едва слышным звоном.

Я лежала на боку как скованная. При этом мои глаза были широко раскрыты. Я могла лишь обреченно наблюдать за ее приближением. Одежда Смерти оказалась не такой, как ее обычно представляют: не бледный газовый саван, а бесформенный балахон из разноцветных лоскутков, стянутый у талии куском гнилой ткани. В руках она несла жезл – маленькую ржавую косу со щербатым лезвием. В такт ее движениям у ветхого пояса медленно переворачивались песочные часы с горстью рыжего песка. Длинные седые космы волос росли прямо из черепа и невесомой паутиной покачивались над Смертью, словно она была с головой погружена в воду.

Я знала, что Смерть приближается именно ко мне. В моей душе не было ни малейшего страха, только усталость и равнодушие. Значит, настал мой час, ничего не поделаешь. Говорят, во сне умирают безболезненно. Я вспомнила это и приготовилась с легким сердцем принять судьбу. Даже почувствовала некоторый болезненный интерес. Личность Смерти всегда казалась мне более таинственной, нежели сущности ангелов и демонов. Добро или зло следуют за нею? Приводит ли она в ад или провожает в рай? Подвластна ли силам бытия или существует отдельно, вне всяких законов, и вершит суд по собственной прихоти?

Смерть, кто твой хозяин? Если его нет, то не сама ли ты божество, истинное и единое?..

Внезапно она оказалась прямо передо мной. В ее глубоких глазницах колыхалось марево теней, густое и мутное, как грозовая туча в безлунной ночи. Мой сон всегда был очень чутким, и ранее я почти мгновенно ощущала присутствие другого человека или животного, его дыхание, тепло, легкое колебание воздуха. На этот раз в комнате словно передвигался неодушевленный предмет. Смерть сопровождали мертвые звуки – шелест балахона, деревянный скрип костей, шорох песка в колбе часов. Она потянулась ко мне рукой и у самого лица прищелкнула сухими кастаньетами пальцев. Я увидела гнилые почерневшие хрящи и зажмурилась от отвращения. Кости не имели запаха, от них не тянуло могильным холодом. Казалось, передо мной стояла ожившая кукла, бесстрастная и безразличная.

Мертвый палец скрипнул суставом и почти уперся мне в переносицу. Затем он закачался из стороны в сторону. Я поняла, что Смерть пришла не за мной. Так к кому же?! Вместо ответа она распрямилась и ткнула пальцем в стену за моей спиной… туда, где спала мама!

Я забилась в попытке разорвать невидимые путы. Нижняя челюсть Смерти распахнулась так широко, что желтая кость подбородка щелкнула о шейные позвонки. Балахон на груди разошелся, и я увидела, что к ребрам Смерти привязаны старые детские погремушки. У меня вырвался крик. Смерть ответила оглушительным ревом, эхо которого разлетелось по всем закоулкам гостиницы. Сквозь потемневшие стены я увидела, как полуодетые люди в панике выбегают в коридор…

Когда закончился сон и началась явь?!

Я полностью очнулась в толчее сонных постояльцев. Рев не умолкал. Люди повалили из гостиницы. Я уворачивалась от чужих локтей, наступала на чьи-то ноги, но мне пришлось бежать вместе со всеми. У выхода сбили со стойки гостиничный колокольчик. Его пинали, о него спотыкались и падали, тревожное звяканье попеременно раздавалось из разных концов фойе. Дверь едва не сорвали с петель. В углу сжался перепуганный до икоты портье.

На улицу меня вытолкнули одной из первых. Здесь рев слышался гораздо сильнее. Это беснуются наши хищники, поняла я. Да, наши… Либо кто-то из них вырвался на волю, либо…

Там мама!..

Кое-кто из постояльцев понял, откуда исходит опасность. Раздались крики, толпа всосалась обратно в гостиницу. А я уже со всех ног неслась к клеткам. Не помню, каким образом в моей руке оказалась длинная щепка с острым концом – скорее всего, я ее подхватила, когда пробегала мимо кучи сваленных у конюшни досок.

Лишь возле вольеров на колесах мне пришлось остановиться, чтобы перевести дух. На мое появление звери отреагировали новым рычанием. Они метались по клеткам, в бессильной злобе бились о решетки. Растерянная и оглушенная несмолкающим ревом, я не сразу заметила отца, который рвался в клетку Кедарната. Папа оглянулся, в два прыжка оказался рядом, сгреб меня в охапку и подбросил высоко вверх. Мое тело среагировало мгновенно: руки выбросили щепку и сами ухватились за одну из перекладин каркаса, на котором держался брезентовый потолок. Через мгновение я сидела на перекладине, а папа снова ломал перекошенную решетчатую дверь.

То, что я увидела внутри клетки, часто снится мне все эти годы.

Взбесившийся леопард таскал в зубах маму. Она была в окровавленной ночной рубашке. Клыки хищника глубоко вонзились ей в бок, но мама была еще жива и колотила зверя кулаками по морде, стараясь попасть в ноздри. Леопард встряхивал головой – не могу представить, какие страдания это причиняло маме… Но она не прекращала борьбу до тех пор, пока папа не ворвался в клетку. Тогда зверь бросил истерзанное тело мамы и кинулся на новую жертву. От толчка отец упал на спину, но при этом успел вцепиться обеими руками в горло зверя. Леопард подался назад, его когти начали полосовать папину грудь. Другие хищники обезумели от запаха крови и пытались вырваться из клеток. Внезапно часть их дикой ярости передалась и мне. Я не понимала, что делаю, когда слетела вниз, подхватила щепку и бросилась на помощь папе. Тем временем отец огромным усилием рванул от себя хищника и отбросил его в другой конец клетки.

– Папа, возьми! – Я протянула щепку сквозь прутья.

– Запри дверь! – прохрипел отец и схватил деревяшку. – Быстро!

Мне в голову не пришло ослушаться. Смысл папиных слов я поняла лишь когда непослушными пальцами уже задвинула тяжелый засов.

Леопард снова ринулся в атаку. Папа отскочил, левой рукой приподнял зверя за загривок, а правой с размаху всадил щепку в широко раскрытую пасть. Хищник взвыл и завертелся на месте. Обессиленный и израненный отец упал на четвереньки и попытался подползти к маме.

Бешеный леопард, прижав конец щепки лапой к полу, резко рванул голову вверх. При этом он лишился доброй трети языка, но пасть оказалась свободной. Прямо с места он прыгнул папе на спину, подмял под себя и начал рвать зубами шею. Раздался громкий хруст, папино тело обмякло. В исступлении я схватилась за прутья решетки. Но тут над моим ухом загрохотало и страшная картина скрылась в густом облаке дыма. Словно по команде замолкли все хищники…

Помощь пришла поздно. Штатный доктор цирка Краузе осмелился войти в клетку лишь после того, как оттуда вытащили продырявленный пулями труп леопарда. Зверя тянули за задние лапы, его морда волочилась по полу, оставляя за собой широкую полосу крови – своей и папиной.

В клетке доктор пробыл недолго. Он сообщил, что отец мертв, мама пока жива, но долго не протянет. Прибежал герр Краузе, взглянул на сведенный в предсмертной судороге труп Кедарната и страшно заорал:

– Как он здесь оказался?! К нему нельзя подходить, я предупреждал! Это же людоед!..

В нависшей тишине, сквозь головную боль, я вновь обрела способность различать лица. Оказывается, их было немного. Кроме герра Краузе и доктора, клетку обступили два клоуна с остатками грима на скулах – они держали в руках охотничьи ружья, бледный жонглер Карл с револьвером, хмурый маэстро Ганке и один из силачей…

Я потеряла сознание.

* * *

Селена высвободилась из объятий Анжа и подошла к окну.

– Как длинна наша первая ночь… А ведь это еще не конец.

Дежан был ошеломлен. Перед его глазами стояла кровавая трагедия. Видение оказалось столь ярким, будто он сам находился в зверинце.

Девушка задернула штору и присела на край кровати. Она смотрела вбок, а ее тонкая рука выводила на поверхности простыни невидимые узоры.

– Это сделала Краузе? – прошептал Анж.

Селена вздрогнула.

* * *

Где Марта Краузе – этот вопрос я задала первым, когда пришла в себя.

Доктор настрого приказал мне молчать. Я слабо сопротивлялась, но клоуны подхватили меня на руки, чтобы отнести в гостиницу. Доктор вышел следом.

– Мадам Моро нужна сиделка, – вздохнул он. – Я съезжу в больницу и привезу медицинскую сестру.

– Надежды нет? – сухо осведомился маэстро Ганке.

– Ни малейшей. Максимум пару дней. Пусть она умрет не в палате, а среди друзей. В свое время моя жена тоже отказалась… Сестра принесет с собой бинты, лекарства, в общем, всё необходимое. Но чудес не бывает.

– Может, стоит прооперировать? – не сдавался Ганке.

– Вы сумеете? Я – нет. Она умрет на операционном столе, а мне не хочется прослыть убийцей. Живот разорван, повреждена печень, переломы ребер… Если пострадавшая верующая, самое время позаботиться о священнике, – доктор отвернулся и быстро зашагал прочь.

– Эта девочка спасла много жизней, – указал на меня Ганке. – Мы ей обязаны.

Спасла? Как?.. Ах да, засов на клетке… Но дверь была перекошена… Как же мне удалось?!

Я пришла в себя от холодного прикосновения. К моему лбу прикладывали завернутый в полотенце лед. Я лежала на кровати в своем номере. Надо мной склонились две полузнакомые акробатки, которые, видимо, решили выполнять роль сиделок.

– У тебя нервное истощение, – сказала симпатичная брюнетка.

– Ни о чем не думай, – быстро предупредила рыженькая и попыталась выдавить улыбку.

– Как мама? – спросила я.

– Пришла в сознание. Спрашивала о тебе. Ни о чем не думай! Это вредно.

– О чем мне вредно думать? О погибшем папе? О том, что я должна остаться сиротой?..

– Не волнуйся! Пожалуйста, не волнуйся! – На лоб снова опустилось ледяное полотенце.

– Уйдите. Оставьте меня, – я отвернулась к стене.

Девушки нерешительно потоптались, но всё же покинули комнату. Из-за двери послышался обиженный шепоток.

За стеной скрипнула кровать. Там сейчас лежит мама. Она умирает. Пришла ли из больницы сестра? Может, маме что-нибудь нужно, а рядом никого?

Я сбросила компресс и поднялась на ноги. Неторопливо, опираясь руками о стену, вышла в коридор и приоткрыла дверь в соседний номер.

– Заходи, Селена, – раздался слабый голос, в котором всё же звучали родные железные нотки. – Я тебя ждала.

– Мама! – Я бросилась в комнату, но тут же остановилась.

Помещение заполнял тяжелый, приторный запах крови. Мама лежала на спине, ее простыню и одеяло сплошь покрывали алые пятна. На полу стоял таз, доверху наполненный использованными бинтами.

– Да, дочь, вот так… Возьми стул у двери… Поговорим… на прощание.

– Мама, не надо! – заплакала я. – Скоро придет доктор, он поможет!

– Увы, у этой сказки грустный конец, – спокойно сказала она. – Но прежде я успею рассказать… о тебе.

– Потом, пожалуйста, потом! Как ты оказалась ночью у клеток? Зачем?

– Это странно… Ночью ко мне пришел юноша во фраке. Кажется, раньше я его видела в цирке Краузе… Подал знак молчать и повел за собой. Не представляю, зачем я пошла…

– Мама, не волнуйся! – Я была в растерянности. – Где здесь чистая вода?..

Носовым платком вытерла испарину с ее лба. Мамино дыхание стало чуть спокойнее. Она погладила меня по щеке, потом взяла за руку.

– Леопард ждал меня. Он уже приготовился к прыжку. Я видела это, но всё равно вошла… Селена, меня убили. Принесли в жертву. Краузе была лишь орудием. Что-то или кто-то играл на ее ненависти… А теперь слушай. Твои способности проявятся очень скоро. Будь готова к этому и поступай мудро. Однажды ты встретишь мужчину, которого сразу узнаешь. Сначала эта встреча принесет тебе боль, но потом он полюбит и защитит тебя. Вам суждено… нет, это узнаешь сама. Только не потеряй его.

– Кто же он?

– Гений. Ваше бремя будет тяжелым. Такие испытания могли безропотно переносить лишь святые. Но вы выдержите, и кто знает, что случится потом… Ваша любовь сотворит чудо, но спасенные вами никогда не узнают об этом… Однажды вы услышите песню и поймете, что время пришло. Ждите, рыжий ангел найдет вас.… бедная, бедная моя девочка, благословляю тебя на муки… Это всё.

Мама закашлялась и вскрикнула от боли. Ночная рубашка на ее груди покрылась новыми кровавыми пятнами. Тотчас в гримерную вбежали мои давешние сиделки, стали торопливо разматывать новый бинт и откупоривать баночки с мазями. В комнату вслед за ними вошла суровая женщина лет сорока с медицинской сумкой в руках.

– Все должны выйти, – приказала она. – Ей нужен укол морфия.

В коридоре я оперлась о стену и разрыдалась. Мне было нестерпимо жаль и маму, и себя. Сказанное ею казалось горячечным бредом. Каким теперь будет мое одиночество? Две смерти, два горя одновременно!.. Я бы собственными руками разорвала проклятого людоеда. И Краузе…

Вспышка ярости ослепила меня. Мгновенно высохли слезы. Я выскочила из гостиницы и бросилась на поиски примы.

Дорогу перегородили двое полицейских.

– Селена Моро? Вы единственный свидетель. Нам нужно поговорить с вами.

– Господи, да о чем? Где Краузе?

– Герр Краузе и ваш директор дают показания в комендатуре. Всем актерам на время следствия предписано оставаться в гостинице.

– Нет! Черт возьми, нет! Где Марта Краузе?!

– Жена директора? При чем здесь она?

– А кто, по-вашему, подарил нам эту бешеную тварь? Другая бешеная тварь!

– То есть вы хотите сказать…

– Да! Это настоящее убийство! Неужели вам никто не сообщил?

Полицейские выглядели озадаченно. Один из них достал блокнот.

– Тем более следует серьезно поговорить. Вы выдвигаете обвинение и в дальнейшем не откажетесь от показаний?

– Ни за что!

– Так. Продолжим разговор в гостинице. Проводите нас в ваш номер.

– Арестуйте Краузе, иначе она сбежит!

– Для задержания необходимы веские аргументы. Вы нам всё расскажете, и если ваши показания подтвердят другие свидетели…

Я развела руками.

– Видно, ничего другого не остается. Идемте.

В своем номере я рассказала им все обстоятельства, до мельчайших подробностей. Несколько раз меня сбивали с мысли громкие стоны из-за стены. Полицейских это тоже заметно нервировало. Они все записали и дали мне ознакомиться с показаниями. Я поставила подпись без колебаний.

– Краузе будет арестована?

– Мы опросим других свидетелей. Кто-нибудь еще присутствовал при беседе вашей матери с Мартой Краузе, когда был предложен подарок?

– Мой папа… Но он уже не даст показаний.

– Не горячитесь. В деле есть свои трудности. Но кое-что уже понятно. Мы располагаем фактами: Марта Краузе подарила вам леопарда и не предупредила, что это людоед. Может быть, она сама не знала об этом?

– Не знала?! Вы бы видели ее счастливое лицо! Я не верила ей с самого начала.

– Факт второй. Агния Моро, ваша мать, профессиональная дрессировщица, зачем-то среди ночи забралась в клетку с хищником, в укрощении которого не принимала участия. Правильно?

– Да…

– В момент появления потерпевшей Марта Краузе отсутствовала в зверинце и не могла натравить на нее животное.

– Да… Но леопард выглядел вялым и сонным… Значит, прима подмешивала ему наркотик.

– Единственное, что я могу сказать, – полицейский отложил блокнот, – труп леопарда обследуется. Если что-нибудь найдем в его крови либо в желудке, мы сразу же вам сообщим. Но скорее всего, это был несчастный случай. Ваша мать вела себя неосмотрительно.

– Последствие этого, как вы выразились, несчастного случая, в том, что она умирает в соседней комнате. Можете и там провести свой допрос! Второе последствие – тело моего отца ожидает похорон!..

– Возьмите себя в руки. Полиция Бремена на вашей стороне. Вы слишком возбуждены…

– Слишком?! Вы измерили мое горе? Может, кто-нибудь из вас хотел бы оказаться на моем месте?

* * *

Селена ударила кулаком по кровати. Анж внутренне сжался, словно последний вопрос был адресован ему. Девушка поджала ноги и уперлась подбородком в колени. Дежан откинул одеяло и сел рядом. Лунное сияние пролилось сквозь штору и высветило два слившихся плечами силуэта.

Дождь больше не барабанил по стеклам.

* * *

– Уж не знаю, каким образом герр Краузе сумел отвести подозрения от супруги. Наверное, дал взятку. Прима вновь могла без опаски ходить, где ей вздумается, и надменно игнорировала косые взгляды. Она словно расцвела, стала еще лучше наряжаться, но уже не старалась демонстрировать превосходство над остальными. Краузе подчеркнуто вежливо, без заносчивости разговаривала не только с артистами, но и с униформистами, рабочими и сторожами.

Прошло два дня. Мама ужасно мучилась, но жила, чем изумляла доктора. Полицейские больше не появлялись. Видимо, дело было закрыто. Городские власти всё еще не давали разрешения выступать. Поговаривали, что это продлится около недели. Казалось, все потихоньку забывают о трагедии.

Все, но не я. Мне было страшно от мысли, что всё закончится вот так просто, без наказания преступника.

Убийца избегала встреч со мной, это доказывало ее вину. Я видела Краузе несколько раз, но только издали. В попытках догнать ее я постоянно натыкалась на досадные преграды: то кому-то срочно требовалось поговорить со мной, то помочь в проверке инвентаря. В конце концов я поняла, что меня просто оберегают от глупостей, которые я могла бы натворить. Если честно, не слишком мне и хотелось разговаривать с Краузе. При желании я могла бы отловить ее вечером в гостинице. Было ясно, что оставлять всё как есть нельзя. Я стала ожидать подходящего случая.

И настал час, когда события начали разворачиваться с головокружительной быстротой.

Через два дня после трагедии моему смирению пришел конец. На завтра были назначены похороны отца, и я не могла позволить, чтобы Краузе там присутствовала. Это было бы издевательством над его памятью. Во время репетиции Карл шепнул, что прима сейчас осматривает маминых животных. Я незаметно покинула арену и ринулась к вольерам.

Звери узнали меня и никак не отреагировали. Я прокралась под тент и спряталась за ближайшей клеткой – в ней сидела Лунга. Отсюда я хорошо видела Краузе. Она по-хозяйски прохаживалась перед решетками. В такт своим движениям укротительница помахивала хлыстом с позолоченной рукоятью – особо не демонстрировала его, но и не прятала. Она хотела, чтобы хищники привыкали к ее присутствию. Ревность уколола в самое сердце. Как бы мне хотелось, чтобы они разом взбесились, заметались, как при последнем появлении мамы!

Вот она, долгожданная месть… Пусть погибну и я. Значит, так суждено!

И Краузе ошиблась. Занятая своими мыслями, она по привычке щелкнула хлыстом. Хищники, которые наблюдали за каждым ее жестом, хором взревели и попятились к задним стенкам своих клеток. Надо отдать должное Краузе: она не вздрогнула, лишь свернула хлыст и невозмутимо продолжила прогулку.

Я нащупала шнур, который был небрежно примотан к одной из подпорок брезентового потолка. Короткий рывок – и полог закрыл выход. Я обеими руками схватилась за засов клетки Лунги. Львица угрожающе рыкнула и пошла ко мне. Краузе обернулась в мою сторону и застыла. Лицо ее сделалось белее воска.

Она всё поняла. Упала на четвереньки и, не спуская с меня глаз, попыталась выползти в щель между землей и плохо натянутой брезентовой стенкой.

Засов почти поддался. Лунга скалилась перед моим лицом, просовывала ко мне лапу сквозь прутья решетки.

В эту секунду кто-то откинул полог и ворвался внутрь. Тяжелый удар по затылку отбросил меня от клетки. В глазах заплясали алые круги. Я подняла голову. Надо мной возвышался сам герр Краузе. За его спиной стояли два немецких униформиста – один длинным шестом отгонял Лунгу от двери, а второй задвигал засов обратно.

– Вот что ты задумала, змея! – Он отвесил мне пощечину. – Я раздавлю тебя! Я… я… ты уволена! Будешь побираться!

Происходящее стало мне безразлично. Словно приходилось участвовать в клоунаде, в которой нет удачной шутки.

– Вы еще не мой директор, – твердо ответила я. – Вам придется объясняться с мсье Маджифлори.

– Молчать! – Он снова примерился к моей щеке, но мне удалось увернуться. – Марта, ты права по поводу этого звереныша. Мы свидетели: здесь было покушение! Вызываем полицию!

– Нет, не полицию, – зашипела Краузе, стряхивая с роскошных брюк песок и опилки. – Ее надо отправить в сумасшедший дом. Навсегда. Она не должна жить в обществе…

Я нырнула под руку герру Краузе и плюнула приме в лицо. Та попятилась и рванула из-за пояса хлыст. И тут директор, успевший прийти в себя, вклинился между нами.

– Стойте! Вы обе хотите оказаться в немецкой комендатуре?

– Зовите полицию! – крикнула я.

– Дура! – выпалил он. – Мне не хочется терять имя. Нам вообще могут запретить въезд в Германию. Лучше разберемся здесь, раз и навсегда. Какие у тебя претензии к Марте?

– Она убийца моих родителей.

– Ты действительно дура. Моя жена не знала, что Кедарнат людоед.

– А вы? Вы знали? Зачем же его купили? Людоедов не принимают даже в зверинцы!

– Я купил его потому, что ловец запросил мизерную сумму…

– А что известно о ловце? Может, он сам выкормил это чудовище!

– Человеческим мясом?! Ты окончательно спятила!..

– Индия – не Европа. Там возможно всякое. Я не верю, что эта… ваша жена ничего не знала. Она страшнее людоеда!

Герр Краузе обернулся к жене.

– Марта, подтверди, что тебя не было в момент покупки.

– Я задушу тебя, маленькая шлюха! – вместо ответа пообещала прима. – Теперь мне не доверяет собственный муж!

– Что ты, я верю, верю! Не горячись!.. – взмахнул руками герр Краузе.

– Пойдем отсюда, – приказала ему прима и обратилась ко мне: – Селена Моро, с сегодняшнего дня твоя жизнь превратилась в ад. Ты пожалеешь, что леопард не сожрал и тебя!

– Берегись, Марта Краузе! Я еще не отомстила!

Директор взял жену под руку.

– Мне плевать на вашего неудачника Маджифлори. С сегодняшнего дня твои репетиции закончились. Будешь сидеть под замком, пока не поумнеешь. Ганс, проводи ее в гостиницу и запри в номере.

Один из униформистов сжал мою ладонь так, что пальцы едва не выскочили из суставов. Когда он затащил меня в гостиницу, портье лишь покачал головой: ну и нравы у тронутых циркачей.

Во время быстрого и весьма профессионального обыска в моей комнате, униформист Ганс отыскал ключ, проверил надежность оконных ставен и запер меня.

От недавнего удара раскалывалась голова. Я в отчаянии упала на кровать и сразу уснула.

Меня разбудил стук в стену, словно мама пыталась о чем-то предупредить.

Гостиница словно опустела. Как я потом узнала, полиция вдруг вспомнила о нас и вызвала всех свободных от репетиций артистов для сбора показаний. Если бы Карл не сообщил, что Марта осматривает хищников, я бы поехала в комендатуру вместе с остальными. Тогда моя жизнь сложилась бы иначе… Вдруг показалось, что меня нарочно заманили в ловушку. И прима была одна среди клеток, и очень вовремя появился Краузе с подручными…

В замке звякнул ключ.

– Подите прочь, Ганс, я не одета, – зло выпалила я и укрылась одеялом с головой.

– Не одета? – говорили по-немецки.

У незнакомого мужского голоса была странная интонация. Мама застонала, стук в стену стал почти непрерывным, как барабанная дробь. Моя спина взмокла, к горлу подступил комок.

– Не одета – это прекрасно. Вставай, шлюшка, к тебе пришла любовь! – Дверь скрипнула, в комнате раздался топот и с меня сорвали одеяло.

– Обманула, – насмешливо произнес другой мужской голос. – Ну, это поправимо. Повернись!

Меня крепко ткнули под ребра. Я подняла голову.

Да, их было двое. Молодые, чуть старше меня, оба во фраках. Маленький блондин с густо-розовым румянцем и насмешливый жгучий брюнет с букетом гвоздик.

– О-ла-ла. Красивая. Как думаешь, сколько стоит? – расплылся в лошадиной улыбке блондин.

– Три марки, не больше. Худая. А я люблю пышек.

– Тогда марку. Ей хватит, – монета звякнула о столик перед зеркалом. – Знакомство состоялось. Раздевайтесь, фройляйн. Мы спешим: вдруг ваших поганых клоунов отпустят раньше.

– Нам лишний шум не нужен. Черт, нужно было сначала придушить ведьму за стенкой!

– Сама подохнет, – брюнет склонился ко мне и подмигнул. – Ты не будешь кричать? Мы быстро, а потом сразу уйдем. Договорились?

– Кто вы такие? – У меня сорвался голос.

– Твои постоянные клиенты. Теперь мы будем часто приходить, – блондин стальными пальцами сжал мой подбородок. – Тебе понравится. Так понравится, что потом сама будешь бегать к нам в гости. Мы очень веселые и ласковые.

Он стал срывать с меня трико. Брюнет сунул цветы под мышку и принялся развязывать поясок на моей талии. От них исходила самоуверенная, давящая сила, она лишала воли к сопротивлению. Мне стало страшно, и я едва смогла заставить себя прикрыть грудь руками.

– Я не шлюха!..

– Вот как? – Блондин вопросительно глянул на брюнета. – А нам сказали…

– Странно, – тот задумчиво вертел в руке мой поясок. – Выходит, это недоразумение… Простите нас! Какая глупая ошибка!

Оба захохотали.

– Это подарок! – Брюнет наотмашь хлестнул меня по лицу букетом гвоздик и всем телом навалился на ноги. Блондин окончательно разорвал мое трико.

Вдруг словно наступило пробуждение. Ко мне вернулись силы. Сначала я крепко прошлась ногтями по физиономии блондина, затем подобрала под себя ноги, спружинила ими и врезалась головой в его лицо. Он взвыл и упал навзничь. Брюнет оказался проворнее. Я только успела заметить летящий мне навстречу бледный кулак.

Когда сознание вернулось, я уже не могла пошевелиться и закричать: мои руки и ноги были привязаны к прутьям кровати, рот заткнут остатками трико. Я попыталась вытолкнуть кляп языком; блондин заметил это и затолкнул его пальцем глубже.

Они могли сделать со мной что угодно. Скорее всего, позабавятся и прикончат. Потом спокойно уйдут, и полиция их не найдет, если вообще станет искать.

Неужели во всей гостинице никого нет? Портье, скорее всего, подкуплен и спокойно гуляет где-нибудь в городе, возможно, с женой и детишками.

Мама больше не стонала. Стук затих. Неужели они, пока я была без сознания…

– Я первый! – зарычал блондин. – Отвернись, при тебе не могу!

Брюнет пожал плечами и стал у двери. Рука блондина зашарила по моим бедрам. Я застонала от унижения и уставилась на стену, покрытую блеклым орнаментом.

Кедарнат, исчадье Краузе, где ты? Приди и разорви меня…

Я напряглась и невероятным усилием смогла вытолкнуть кляп. На несколько секунд язык онемел от боли. Потом я вздохнула полной грудью и как можно спокойнее сказала:

– Хотя бы сделайте это нежно. У меня еще не было мужчины.

Они замерли от неожиданности.

– Проклятье! – вскрикнул блондин. – Но та холеная сука говорила…

– Заткнись! – Брюнет обернулся ко мне. – Ты живешь, пока послушно раздвигаешь ноги. Только попробуй завопить – придушу сразу. А ты, болван, заканчивай, раз начал… По темному лесу проносится всадник, ребенка в корзинке везет под плащом… Всадник не слышит, как мальчик скликает духов ночных и броккенских ведьм… Скрипнет коряга под ржавой подковой, сосновые иглы вонзятся в глаза…

Блондин перестал мять мое тело. Он поднял лицо, и вмиг глаза его налились каким-то театральным ужасом – как у комедийного Панталоне, который узнал об измене жены. Мне на ключицу упала холодная капля его пота. Я извернулась под моим мучителем и увидела, что в дверном проеме стоит мама.

Она пристально смотрела на брюнета, который приплясывал перед ней и по-птичьи взмахивал руками.

– …Всаднику кажется, всаднику снится, что лес бесконечен и чаща зовет. Молитвы бессильны, и где-то потерян сорванный веткой спасительный крест. В кронах деревьев туман заклубился, конь захрапел, угодил в бурелом. Призрак в короне из листьев кленовых шагнул сквозь туман и ладони простер… Бледные нити вплетаются в гриву, бледные нити тянут к земле. Попятился конь, оступился и замер – копыта охвачены гибкой травой. Тянется путник рукою к эфесу, но ловит лишь воздух: ножны пусты…

Глаза брюнета превратились в темно-синие зеркала. Они отражали движения бесформенных силуэтов, которые переполняли комнату и вместе с тем были невидимы обычному взору. Блондин вскочил и присоединился к безумному танцу. Теперь насильники кружились вдвоем, размахивали руками и пели дуэтом.

– Нет силы сражаться, не будет спасенья! Гонец-инквизитор в плену у теней!..

– А мальчик смеется, ломает корзинку, по стремени ловко спускается вниз. Из мокрой земли поднимаются стебли… не стебли, а кости – суставы скрипят…

– Всадник забыл, что было доселе, кто он таков и куда держит путь. Он засыпает, и снится бедняге, что плащ его саван, седло его трон…

– Девы лесные готовят корону из прошлогодней истлевшей листвы.

– Духи кружатся на лунной поляне, духи построили трон из костей.

– Прежний владыка растаял в тумане. Быть инквизитору новым царем…

– Так и случится. А мальчик с рассветом вновь постучится в чью-нибудь дверь…

Они одновременно замерли.

– Ты увидишь рыжую смерть! – обратился в пустоту блондин.

– Ты узнаешь рыжую смерть! – значительно добавил брюнет.

– Спроси у рыжей смерти! – запели они хором.

Мама отступила в сторону. Оба приятеля двигались в танце к выходу из гостиницы. Блондин путался в спущенных штанах. Вокруг него приплясывала черная длинноносая птица…

Тяжело опираясь на стену, к моей кровати приблизилась мама. Из раны на ее боку при каждом шаге вытекала густая кровь. Мама села на краешек кровати и начала отвязывать мои руки. Лицо ее побледнело до синевы; глаза были совершенно пусты. Я сама распутала узлы на ногах и нетвердо встала на пол: ступни затекли до бесчувствия. Прикрылась остатками трико…

Мама упала на мое место и больше не двигалась. Из-под ее тела на подушку хлынул последний ручеек крови.

Мучительная смерть. Агония затянулась на несколько суток… Но даже в последние мгновения жизни ты победила, мама!

Меня спас последний родной человек на свете. Слез не было. Закоченела душа. Пусто…

Я укрыла маму одеялом, натянула первое попавшееся под руку платье и в