/ / Language: Русский / Genre:child_prose

Трава пахнет солнцем

Илья Дворкин

Журнальный вариант повести Ильи Дворкина «Трава пахнет солнцем». Повесть опубликована в журнале «Костер» №№ 2, 3 в 1967 году. Трогательная повесть о трех мальчишках, которые при всей своей беспечности не прошли мимо чужого горя.

Илья Львович Дворкин

Трава пахнет солнцем

Про Каменный остров

Летом Каменный остров удивительное место.

Только что вокруг тебя трезвонили трамваи, сновали автобусы, грузовики, подмигивали разноглазые светофоры — в общем, все было нормально — город как город.

А потом сворачиваешь с Кировского проспекта, проходишь сотню шагов и вдруг оказываешься в лесу. В таком странном заколдованном лесу с резными теремками в зеленой тишине.

И будто нет рядом громадного города, а есть только непролазная зелень кустов и деревья с черными коваными стволами да тихие, подернутые ряской протоки и легкие мостики со сквозными перилами.

В протоках застыли привязанные к оранжевым буйкам лодки.

А потом выходишь на прямую, как стрела, аллею, и там впереди покалывает глаза острыми солнечными бликами широкая гладь Большой Невки.

И несутся по ней стремительные, как торпеды, академические лодки, суетятся байдарки, балансируют, стоя на колене, загорелые парни в хлипких кано́э.

А вокруг тишина, только плещет вода да шелестят листья.

Вот он какой, Каменный остров.

Каменный остров летом — это то что надо. Это любимое место Жорки и Владика.

Ездят они сюда почти каждый день. Далековато, правда. С Конюшенной площади.

Но это только кажется, что далеко. Через Марсово поле — раз — и на площадь Суворова, а там садись на автобус и через пятнадцать минут на Каменном.

В хорошем месте живут Жорка и Владик. Их район самый лучший. Тут тебе и Летний сад, и Михайловский, и Нева рядом и вообще — везде достопримечательности, прямо как на открытке.

А уж киносъемок разных они насмотрелись — во! До отвала. Просто удивительно — как только снимают фильм о Ленинграде, так обязательно в нем есть Жоркин и Владькин дом и мостик через Мойку. Они и сами не раз снимались. В массовках, конечно. У них есть один приятель-киношник дядя Арон — оператор. Он длинный такой, в кожаной куртке и квадратных очках. Совсем уже взрослый, даже виски седые, а все равно — приятель. Потому что не задается и веселый. Только он не над другими людьми смеется, а над собой. Подшучивает все время: какой он длинный, да какой неловкий, да будто бы у него по два колена на каждой ноге. Замечательный человек. Он обещал Владика с Жоркой в киноэкспедицию взять, когда подрастут немного. Куда-нибудь на Памир или на Курильские острова. Только он что-то пропал, давно его не видно. Где-нибудь снимает. Хроники везде полно. Только успевай снимать. Но он все равно появится. Куда ему деваться? В таком уж месте живут Жорка с Владиком, ни один киношник не пройдет равнодушно.

А Каменный остров, что ж — пятнадцать минут и там.

Все люди разные

Жорка и Владик не только живут в одном доме, но и учатся в одном классе и даже сидят рядом — за одной партой. Они друзья.

Владик вообще-то засоня — Жорка его всегда будит. Забегает за ним по утрам. Владькина мама смеется:

— Владик, — кричит, — твой будильник притикал, пора вставать.

Жорка тычет кулаком в теплый Владькин бок и стаскивает с него одеяло. А потом они бегут в школу.

У них хорошая школа — старинная. Там еще гимназия раньше была. В далекие времена — до революции. Ее всякие известные люди кончали, портреты в зале висят. Бородатые все такие, важные. Даже не верится, что они тоже ездили на животе по перилам.

В такой школе и учиться интересно.

Только каникулы все равно лучше. Это вы можете спросить у кого угодно. Каждый скажет: лучше.

Дружат Жорка и Владик давно и бурно. С драками, ссорами, примирениями и снова с драками.

Потому что они немножко разные. Вообще-то все люди разные. Ходят по улицам толпами, и каждый, наверное, считает, что он самый главный человек на земле, а все другие вокруг него вертятся. И у каждого своя жизнь и свои привычки, и каждый что-то любит, а чего-то терпеть не может. И для этих людей Жорки с Владькой просто нет, потому что они про них не знают. Это те, которые в одном городе живут, на улицах встречаются, а сколько таких, которых и не увидишь никогда. Японцы или там австралийцы. А ведь они есть. И каждый что-то делает, о чем-то мечтает. Жуть!

А если подумать, то это здорово! Вон нас сколько. И для какого-нибудь марсианина все — одно племя, вроде родственников. А уж те, что знакомы или даже дружат, так и совсем не придумать кто — будто одно существо. Это, конечно, со стороны, с Марса или там с Веги какой-нибудь.

У Жорки дух захватывало от таких мыслей. И что интересно — мысли эти приходили всегда одинаково, он даже специально мог их вызвать — для этого надо было лечь на траву и долго-долго глядеть в небо. Сначала немного кружилась голова, потом непостижимая мысль о том, что этой высоте, этому пространству нет конца, наваливалась на него, и тогда Жорка просто растворялся, исчезал — как дымок, как пар. И становилось хорошо и покойно. И приходили огромные мысли, которые в обычном состоянии он бы не мог уместить в себе.

А так, не со стороны, Жорка черный, как жук, а Владька белобрысый. Жорка будет моряком, а Владька знаменитым музыкантом.

Владька может схитрить: начнут марками или спичечными этикетками меняться, он возьмет и надует, а потом еще и расскажет кому-нибудь, — Сашке из двенадцатой квартиры, например, — как он ловко Жорку обставил.

Вот вам и пожалуйста — опять ссора. А то и драка.

Папа у Владика музыкант, и сам он учится играть на скрипке. У него абсолютный слух и пальцы гнутся во все стороны.

А у Жорки отца нет, у него отчим Демьяныч, моторист-водитель спасательного катера. И пальцы у Жорки гнутся только в одну сторону. Они у него сожжены кислотой и припоем. Жорка собирает такой маленький радиопередатчик, чтобы можно было на уроках подсказывать.

Только пока не очень получается. То ли схема неверная, то ли Жорка что-то напутал — еще неясно.

Но он разберется. Как учиться начнут, так и разберется. Чего сейчас разбираться — уроков-то отвечать не надо: каникулы.

Рыцари и принцесса

Есть на Каменном острове у друзей одно местечко, недалеко от оранжереи. На берегу тихого, даже не просто тихого, а какого-то затаенно-притихшего канальчика стоит дом, похожий на замок.

Дом этот с острой черепичной крышей и узкими окнами-бойницами.

Сложен из грубого необработанного камня и тоже такой — притаившийся.

А напротив, на другом берегу канала, в непролазных кустах сирени солнечная полянка-лысинка. На полянке скамейка.

Вот это и есть любимое место Жорки и Владика.

В этот раз скамейка была рыцарским конем, даже двумя, — на одном ведь далеко не ускачешь, а дом — мрачной крепостью, откуда сыпались стрелы и дротики.

Но Жорке и Владику было наплевать на стрелы и дротики — ведь на них блестящие кольчуги и панцири. Стрелы отскакивала от них и дрожа оперением втыкались в землю.

В замке уродливый старый и лысый колдун держал в плену тоненькую принцессу.

Она глядела из маленького окошка на двух рыцарей, прижимала ко рту кулачки и боялась за друзей и восхищалась ими.

А косточки на ее кулачках были совсем белые от страха и напряжения.

Рыцарь Жорка и рыцарь Владик загорелые и сильные ребята. Они похожи на парней из лодки-восьмерки общества «Спартак». Улыбнутся — зубы так и сияют. А плечи — во! Косая сажень. И латы зеркальные, как никелированный чайник.

Вот принцесса показалась на балконе.

— Прыгай, — крикнул ей Владик, — прыгай! Мы тебя поймаем и спасем.

Но принцесса мялась и ежилась.

— Эх ты, трусиха, липовая принцесса! Таких принцесс не бывает! — заорал Жорка.

Принцесса показала ему язык и, дернув жидкими косичками, скрылась, а вместо нее на балконе появился в полосатой пижаме ее лысый папочка.

— Вы что ж это тут хулиганничаете? — сдобным голосом спросил он.

Рыцари гордо и презрительно окинули его взглядом и с достоинством удалились.

Гребная база «Спартак»

После такой обидной, неудачной попытки спасти принцессу, эту кривляку и папенькину дочку, Жорка и Владик долго не приходили на свое любимое место. Всякая охота пропала.

Последнее время они околачивались на гребной базе «Спартака». Помогали выносить байдарки, вертелись там у всех под ногами.

Они с завистью глядели на рослых парней, несущихся в академических лодках, и взахлеб мечтали о том времени, когда сами сядут в такую лодку. Это им твердо обещал сам Олег Баранов, тренер.

Он им даже разрешил грести на тренировочном бону.

Это такой деревянный пирс с веслами и настоящими сиденьями на колесиках. Одно только плохо: гребешь-гребешь, а все на одном месте.

Но если закрыть глаза… если плотно-плотно закрыть глаза… о, тогда запросто можно представить, что летишь стрелой к финишу.

Жорка со свистом выталкивает сквозь сжатые зубы горячий воздух. Глаза у него закрыты, голова низко опущена — подбородок упирается в грудь.

Он равномерно, как машина, работает гибкими ясеневыми веслами.

Длинные гребки рвут воду, мощно толкают вперед легкую лодку.

Упругий ветер облепляет плечи тельняшкой, водит прохладным пальцем по ложбинке на шее.

Гребок, еще гребок!

«Еще немножко… Еще секундочку… Сейчас я вам покажу… Сейчас, — шепчет он, оттягивая сладкий и неизбежный миг победы, — пора!»

Р-раз! Р-раз! Весла пенят, буравят воду с неслыханной силой и частотой. Спурт! Последний финишный рывок. Трещат от напряжения плечи, горячий пот течет по окаменевшей шее.

А-а-ах! Протяжно взрываются, плещутся криком берега.

Позади полосатые буйки — створ финиша. Первый!

Жорка старается не улыбаться, хоть счастье распирает его. Кажется, оттолкнись он сейчас ногой — и полетит в синее небо, к солнцу, как воздушный шарик — легкий и звонкий.

Но он сдерживается. Он — чемпион. Он суровый, мужественный победитель.

Жорка с достоинством поворачивается к Владику.

А Владька сидит, с блаженной улыбкой закрыв глаза.

Вот он медленно поднял руки, потряс сжатыми ладонями и раскланялся направо и налево.

Владька в это мгновение далеко, он идет по белому бесконечному помосту, и на шее у него большая сияющая медаль.

А вокруг народищу! Тьма. И все кричат. И хлопают в ладоши. Он раскланивается и ослепительно улыбается. Как в кино.

Привет! Привет! — поднимает он над головой руки, утомленный славой и всеобщим восхищением.

— Ты чего это? С ума сошел? — говорит Жорка.

— А? — Владька очнулся, увидел удивленное Жоркино лицо и сизую рябь на воде и щелястый неуклюжий бон.

— Ты чего руки поднимаешь?

— Руки? Да так… от весел, понимаешь, затекли.

— А улыбаешься чего?

— Чего, чего? Что уж, мне улыбнуться нельзя?

— Да я так. Пожалуйста, улыбайся сколько хочешь, — сказал Жорка и подозрительно поглядел на друга.

Мальчишки встали. Усталые от счастливого волнения, медленно пошли по пирсу к выходу. И ласково гладили на ходу полированные, пропитанные солнечным теплом бока лодок.

Жорка и Владик и не знали раньше, что обыкновенная олифа, лак и сухое дерево могут пахнуть так тревожно и волнующе — соревнованиями, скоростью, победой.

Тамико́

В тот день мальчишки не пошли на базу. Их снова потянуло на заветную полянку.

Теперь они были индейцами. Индейцы ходят бесшумно. Индейцы не оставляют следов.

Впереди за сиренью притаился военный лагерь гуронов — кровожадных и коварных врагов.

Жорка и Владик разведчики. Они могикане. Самые последние. Уже после тех. Тут чуть зазеваешься, и острый томогавк сделает свое черное дело. Запросто можно без скальпа остаться.

Поэтому они ползли по ровно подстриженному газону бесшумно и осторожно. Лица их были суровы.

Ветки сирени цепко хватали за штаны и рубашки, но могикане терпели.

Скамейка появилась неожиданно. Снизу с земли Жорка и Владик увидели две тоненькие ноги в бежевых сандалиях и переглянулись. Это еще что? Кто-то нахально сидел на их скамейке.

Жорка приложил палец к губам и медленно поднялся. Встал и Владик.

Над высокой спинкой скамьи виднелась черная маленькая голова с неправдоподобно толстенной косой.

Мальчишки бесшумно подошли сбоку и увидели худенькую очень смуглую девочку с альбомом на коленях.

Девочка рисовала.

Жорка и Владик осторожно, по-индейски ступая, подошли сзади, остановились за ее спиной и, вытянув шеи, заглянули в альбом.

За узким белым катером в туче брызг стремительно и смело летел по яростно-синему морю человек. Он летел вперед сквозь крутые волны, буйный и веселый. Он рвался с бумаги. А море было совсем настоящее.

Жорка услышал раскатистый рокот, жадно раздул ноздри и вдруг всей грудью вдохнул терпко-соленый морской ветер. Ему даже показалось, что на лицо упало несколько брызг. Просто чертовщина какая-то!

— Вот это да! — прошептал Владик.

— Это ты нарисовала? — задал глупый вопрос Жорка и еще больше смутился — будто сам не видел.

— Я, — сказала девочка.

В глазах ее запрыгали смешинки. И Жорка неожиданно разозлился.

— А ну-ка, дай сюда альбом, — потребовал он.

Девочка медленно повернула голову и спокойно оглядела мальчишек большущими темными глазами.

— Здравствуйте, — сказала она каким-то нездешним гортанным голосом, — гамарджоба[1].

— Ты кто? — спросил Жорка и смутился.

Очень уж спокойно и странно глядела на них эта девочка. Она разглядывала их, и Жорке показалось, что она все про них знает.

— Я Тамико́, — сказала девочка.

— Тамико! — восхитился Владик. Необычное имя очень подходило девочке. Как же иначе? Тамико!

— На. Только не размажь. Краски еще сырые.

Жорка взял альбом, помахал им, подождал, пока краски просохнут, и стал листать. И злость его сразу прошла.

Что это был за альбом! На всех страницах плескалось море и жили корабли — фантастические морские скороходы.

Особенно один был хорош. У Жорки дыхание перехватило, когда он его увидел.

Длинный, с низкими бортами и откинутой назад широкой трубой, он стлался по гладкой зеленой воде. На двух косо поставленных мачтах трепетали узкие флаги — гюйсы. И эти рвущиеся по ветру флаги, и крутой бурун за кормой, и весь корабль — подбористый, ладный, все говорило о мощи и неслыханной скорости.

— Ух ты! — выдохнул Жорка.

Он снова взглянул на девочку. Ничего особенного: девчонка как девчонка, еще и поплоше многих — худущая, как спичка. Только смуглая, да косища у нее, да глаза вот… Глаза удивительные. Какие-то очень серьезные и грустные. И огромные — в пол-лица. А может быть, так только кажется, потому что лицо очень маленькое.

— Ты это сама… все сама видела? — спросил Жорка.

— Что это?

Тамико улыбнулась. Она явно забавлялась Жоркиным растерянным видом.

Жорка упрямо, как бычок, наклонил голову.

— Ну, в альбоме… Море. Корабли все эти. Ты на них плавала?

Сказал и сам испугался: так вдруг изменилось лицо девочки.

Она нахмурилась, губы у нее задрожали.

— Ты чего?

— Ничего, — ответила девочка и опустила голову. — Не видела я их. Море видела. А корабли нет. Я их сама придумала.

— А-а-а, — разочарованно протянул Жорка, — придумала. Вот бы такие на самом деле где-нибудь плавали! Уж я бы обязательно их разыскал. Я моряком буду, — доверительно сообщил он.

— А я музыкантом, — сказал Владик. — Слушай, а ты…

И вдруг Тамико заплакала.

Жорка и Владик ошеломленно переглянулись. Это было очень странно. Вдруг ни с того ни с сего человек плачет. Да еще так горько. Просто ревмя ревет. Жорка осторожно положил альбом на скамейку, хотел что-то сказать, но тут произошло нечто совсем уж неожиданное.

Откуда-то сбоку появилась молодая женщина в ярко-желтой кофте. Она метнулась мимо мальчишек к Тамико, обняла ее и что-то быстро-быстро заговорила на непонятном языке.

Тамико молча затрясла головой, а женщина взглянула на мальчишек и тихо сказала:

— Уходите, уходите. За что вы ее обидели? Ну за что?

— Мы?! — изумился Жорка. — Мы ее не обижали!

Мальчишки попятились в кусты, напуганные и удивленные.

Тамико подняла заплаканное лицо, что-то сказала женщине, потом повернулась к ребятам.

— Я просто так. Просто так. Не обижайтесь на маму. Приходите завтра. Приходите.

Жорка и Владик выбрались из сирени, молча пробежали по Березовой аллее и остановились только у дуба Петра I.

Потом Владик перевел дух, покрутил пальцем у виска и сказал:

— Сумасшедшие какие-то. Обе они сумасшедшие.

— Нет, — задумчиво отозвался Жорка, — тут что-то не так. Что-то тут есть такое, — он прищелкнул пальцами.

— Какое такое?! — разозлился Владик. — Никакого такого, просто все девчонки ревы, а эта особенно.

— Нет, тут есть какая-то тайна, — упрямо сказал Жорка.

На катере

Демьяныч уже отвязывал цепь, когда на набережной появились мальчишки.

Катер стоял на Мойке около их дома, видно, Демьяныч приезжал обедать.

— Погоди, Демьяныч, постой! — заорал Жорка, — ты куда?

— А-а, это вы, обормоты! Все носитесь, обувку рвете, бездельники. Ты, Жорка, опять сегодня зубы не почистил? Мамка жаловалась. Ох, возьмусь я за тебя, ох, возьмусь, — проворчал Демьяныч.

— Я почищу. Чего им сделается, — торопливо сказал Жорка, — ты куда сейчас пойдешь?

— К Невской Лавре сгонять надо, краску строителям отвезти.

— Возьми нас с собой, а? Возьми, Демьяныч.

— Возьми, возьми… Сечь вас надо, а не на катере катать, — Демьяныч отвернулся, тщательно отер ветошью руки, — ладно, садитесь. Только ноги как следует вытрите, — сказал он.

Мальчишки радостно завизжали, прыгнули в катер и уселись на кожаном сиденье.

Сиденье было горячее, накаленное июльским жарким солнцем.

Солнце было всюду. Оно плавилось в мутной желтоватой воде, сияло на ярко надраенной медяшке, обливало голову и плечи золотой горячей волной.

Хорошо, когда солнце!

Катер летел, разводя пенные усы, мимо Летнего сада. Потом он скользнул в Фонтанку, разогнался, нырнул на мгновение под прохладный гулкий мост и выскочил в Неву.

Ну до чего же это здорово — нестись по летней Неве на быстроходном катере, обгонять неуклюжие прогулочные лодки, срезать носы у пыхтящих работяг-буксиров, волочащих за собой бесконечные пахнущие горячей смолой плоты; нырять под выгнутые спины мостов, басовито грохочущие под колесами трамваев, и орать во все горло песню. Или просто так орать. Потому что солнце, потому что скорость, потому что ветер.

А он, ветер, забирается под рубашку, упруго надувает ее сзади, как парус, холодит спину и выдавливает из глаз веселые слезы.

— Ну, чего орете, обормоты, — ворчал Демьяныч, а сам улыбался, и Жорке с Владиком казалось, что он и сам не прочь поорать вместе с ними.

Катер высоко задрал нос, о днище дробно забухали волны.

Казалось, что ты и катер — одно существо, сильное и стремительное.

Мускулы напряглись сами собой — дрожь катера передавалась мальчишкам.

— Демьяныч, дай порулить, а? Дай, Демьяныч! Немножечко, — попросил Жорка.

— Еще чего, — сказал Демьяныч, а сам сбросил скорость.

Катер опустил нос, принял нормальное положение, и встречное течение быстро погасило его бег.

— Ну-ка, — сказал Демьяныч и пересел, — только полегонечку.

Педаль торчит из днища внизу. А справа — ручка. Реверс. Реверс от себя, ногой на педаль — катер идет вперед. Реверс на себя, ногой на педаль — катер идет назад. И еще баранка, обыкновенная, как в автомобиле.

Ты ее крутишь, а за кормой поворачивается перо руля. Вот и все управление. Просто и удобно.

Жорка сел на место Демьяныча, нажал педаль. Катер резко прыгнул вперед — дал козла.

Жорка виновато взглянул на Демьяныча и Владьку, даже руль отпустил. Но Демьяныч добродушно ухмыльнулся, и Жорка снова вцепился в баранку. Сегодня он был добрый, Демьяныч. После обеда, наверное.

Жорка вел в атаку торпедный катер. Впереди враг. Вражеский линкор. Или авианосец.

Вперед! Жорка пригнул голову, спрятался за ветровое стекло. Враг все ближе и ближе. Рвутся снаряды, секут воду пулеметные очереди. Врага надо обмануть: резкий поворот вправо, влево. Катер летит зигзагами. Ага! Мимо! Попробуй попасть!

Аппараты к бою! Торпеды… товсь! Залп!

— Ты чего хулиганишь? — рявкнул Демьяныч, — в баржу врезаться хочешь? А ну-ка, лезь назад.

Жорка опомнился. Линкор — старая баржа, стоящая на якоре — остался позади. Жорка оглянулся, увидел разгневанного Демьяныча, обиженное лицо Владьки и покраснел.

«Ну вот, теперь Владьке не даст порулить. Ни за что не даст», — покаянно подумал он, но на всякий случай заканючил жалобным хитрым голоском:

— Демьяныч, а Владику? Дай ему тоже. Он осторожно будет. Осторожненько. Он не то что я. Он не такой.

Но Демьяныч был непреклонен.

— Знаю я вас, — сказал он, — и тебя, и твоего Владика. Вам бы только хулиганить. Катер — это не игрушка, не для того он мне даден, чтоб сопляки им баловались.

И Демьяныч сам сел за руль.

Димка

На левом берегу у Лавры и на правом у Заневского проспекта гудят подъемные краны, полыхают голубые вспышки электросварки, ревут самосвалы.

Посреди Невы с тяжким грохотом забивают сваи, ухают стальные многотонные бабы, пронзительно визжат лебедки.

Через Неву строят новый мост.

Город растет. Появляются, как грибы после дождя, новые улицы, новые районы.

И тесно самосвалам — могучим МАЗам, ЯЗам, и тесно автобусам, тесно троллейбусам. Даже каким-нибудь «Запорожцам», похожим на пластмассовые мыльницы, и то тесно на старых мостах.

Потому и строят новый — прямо из центра города к Охтинскому химкомбинату, в район фабрик и заводов, на Выборгскую сторону.

Димкин папа работает механиком в мостоотряде. И сколько помнит себя Димка — они строят мосты.

Правда, строит не сам Димка, а мостоотряд, но в мостоотряде все знают Димку и он всех знает. Он здесь свой человек. И уж в том, как строить мосты, разбирается не меньше любого другого.

Он и родился-то на стройке, на Днепре. А потом сколько он их повидал, мостов! И на Северном Донце, и в Карпатах через Буг, и в Белоруссии через реку Птичь, и самый последний в Архангельске через Северную Двину. А теперь вот в Ленинграде, через Неву.

Димка — кочевник. Он кочует с мостоотрядом. Как древний скиф. Или как недревний цыган. Это отец так говорит. Мы, говорит, с тобой, Димка, цыгане. Только вместо коня у нас ГАЗик.

А Димке что, ему ГАЗик милее любой лошади.

Здесь, в Ленинграде, Димка с самого начала. Когда ничего и в помине не было. Только Нева да два берега. Ну и еще почти полтысячи мостов. Только это какие мосты? Это уже построенные мосты. Зато новый, Димкин, будет самый большой в Ленинграде.

Сейчас-то что! Уже и пандусы готовы, и сваи для быков, и два пролета сваренных лежат на обоих берегах. Скоро их устанавливать начнут. Вот будет горячка!

Димка шел по территории стройки, шел у самой кромки воды, перепрыгивал через толстенные двутавровые балки, балансировал на подкрановых путях, здоровался со знакомыми.

Где-то наверху, в своей стеклянной будочке, сидел старый его приятель дядя Федя — машинист башенного крана.

Димка задрал голову, понаблюдал, как он ловко орудует решетчатой костлявой ручищей своего крана: подает монтажникам сварные конструкции.

Дядя Федя заметил его, помахал кепкой.

— Привет, Димка! Лезь ко мне, к солнышку поближе! — крикнул он.

— Его и тут хватает! — прокричал в ответ Димка, — мне некогда! Купаться иду.

— Гляди в мазут не нырни. Сразу негром станешь, — засмеялся дядя Федя.

Димка нахмурился. Ишь, смеется. Все забыть не может, как оттирал его бензином.

Весь мостоотряд тогда над Димкой потешался. Он в бак с мазутом упал. Поскользнулся и бултых!

Подумаешь! С каждым может случиться.

У него потом целый месяц кожа шелушилась.

«Шелудивый ты мой», — дразнил его отец.

Шелудивый! Технику безопасности надо было соблюдать — не оставлять бак открытым, чтоб туда люди не падали. Ничего бы и не случилось.

Правда, ходить по жиденькой дощечке над баком, врытым в землю, никто его не просил, но все равно — был бы мазут закрыт, Димка бы в него не свалился — факт. А тут еще дощечку положили. Будто нарочно, чтоб людей дразнить.

Уж Димка-то знает эту технику безопасности. Что к чему. Что можно, что нельзя.

Как-никак, двенадцать лет на стройке — не шуточки.

Димка залюбовался строгими четкими контурами готового пролета.

Пока он громоздится вдоль берега на суше, и на взгляд постороннего ничего красивого в нем нет — просто груда рыжего от ржавчины железа. Но скоро придет время, и он тяжко ляжет на бетонные опоры быков, а издали будет казаться стремительным и легким.

Пачка электродов

Димка вышел на пирс и увидел легкий спасательный катер, лихо разворачивающийся невдалеке.

За рулем сидел тощий дядька с унылыми усами, а на заднем сиденье развалились двое мальчишек.

Катер резко погасил скорость и четко, щеголевато пришвартовался недалеко от Димки.

Усатый дядька с грохотом бросил на пирс две круглые банки с яркими оранжевыми этикетками.

Потом выпрыгнул сам, зачем-то погрозил кулаком мальчишкам и ушел с банками под мышками. Издали казалось, что он тащит две дыни.

Мальчишки сразу вцепились в руль, завертели его, но это им быстро надоело, и они тоже вылезли на пирс.

Димка видел все это вполглаза. Он делал вид, будто всматривается в противоположный берег, а сам украдкой поглядывал на гостей.

Мальчишки тоже притворялись, будто они его не замечают. Ловко у них это получалось. Будто Димка пустое место. Будто на пирсе — хоть шаром покати — никого.

Только раз Димка поймал быстрый взгляд одного — чернущего такого: зыркнул своими шустрыми глазищами и сразу отвернулся.

Мальчишки потолкались на пирсе и пошли на территорию стройки.

Димке это не понравилось, и он решил пойти за ними, поглядеть, что за типы. Доверия они не внушали.

Две подозрительные личности сразу начали вытворять безобразия. Они нырнули под стальные переплетения мостового пролета, юрко пошарили там и увидели пачку электродов.

— Гляди, Владька, — сказал черный, — написано: «Электроды. УОНИ-55/59». Видал? Чего это за УОНИ?

— Ими железо заваривают, — ответил второй тоном знатока.

«Заваривают! — презрительно подумал Димка. — Это твоя мамка чай заваривает. А сталь сваривают. Серые!»

Тот, который Владька, схватил электрод, хлестнул им по бетонному столбу.

Электрод брызнул осколками обмазки и в руках у Владьки остался голенький тонкий стержень.

— Ух ты! Видал, Жорка? Ай да УОНЯ! — закричал он.

Жорка тоже попробовал, и ему понравилось.

Мальчишки стояли друг против друга и по очереди лупили электродами по столбу. Только искры летели.

Ну, уж такого Димка стерпеть не мог. Ишь, явились! Размахались. Вся Димкина душа возмутилась. Этой пачкой можно было десяток раскосов сварить, а они еще ржут, как кони.

— Эй, вы! А ну, положите электроды, — сказал он и вплотную подошел к мальчишкам.

— Это еще кто такой? Ты его знаешь? — с притворной озабоченностью спросил Владька.

Жорка с таким же притворным сожалением покачал головой.

— Не знаешь? Ну, тогда катись, пацан, колбаской по Малой Спасской.

— А я говорю, положите электроды, — тихо повторил Димка и встал поудобнее. На всякий случай.

— Ты чего за нами шпионишь? Я тебя давно приметил, — сквозь зубы спросил Жорка. — Ты кто здесь? Хозяин? Это твое?

— Мое, — твердо ответил Димка.

— Чего, чего? Может, и это все твое? — Жорка неопределенно прочертил в воздухе рукой.

— Мое.

Мальчишки переглянулись: ну уж от такого нахальства просто кулаки зачесались.

— Дай ты ему, Жорка, в лоб, чтоб не завирался, — лениво посоветовал Владька.

— Сначала электроды положи, — сказал Димка.

— Ну, положил.

— А теперь дай. Попробуй.

— Просишь? — сказал Жорка.

— А ты попробуй.

— Двинь ему, Жорка, двинь! А я судить буду, — обрадовался Владька. Он любил глядеть, как дерутся. Это было гораздо интереснее, чем драться самому.

Жорка размахнулся и заехал Димке по уху. И тут же получил сдачи.

Через мгновение они, сцепившись, возились в пыли и сопели — красные и разъяренные. Сквозь стиснутые зубы они выталкивали всякие обидные слова. Норовили оседлать друг друга.

Но ни одному это не удавалось, а Владька бегал вокруг и подзадоривал Жорку. Владька уже примеривался, как бы поудобнее двинуть врага, но вдруг он оторвался от земли и нелепо заболтал в воздухе ногами.

Две здоровенные руки схватили разъяренных бойцов за воротники, приподняли, встряхнули и поставили на ноги.

— Это еще что такое? Солнце затылок напекло? Как тебе, Димка, не стыдно? Так-то ты гостей принимаешь?

Димка взглянул на дядю Федю — вечно он появляется в неподходящее время. Видно, пообедать спустился — из кармана спецовки торчит промасленный сверток. Обедал бы у себя на верхотуре. Там воздух чище. Теперь опять смеяться будет, подковыривать.

Димка мрачно молчал. Не ябедничать же.

— Чего помалкиваешь? А ну-ка, миритесь! Быстро. Дай ему руку.

— Еще чего, — буркнул Димка.

— Фу, какой стыд! — сказал дядя Федя. — Ты здесь хозяин или нет?

— Угу.

— Тогда мирись.

— Не буду.

— Знаешь, Дмитрий, это просто некрасиво, — рассердился дядя Федя, — придется с тобой иначе потолковать, посерьезней.

И он отошел.

Мальчишки помолчали.

— Ну, ты, хозяин, — тихо сказал Жорка, — тут у тебя, я гляжу, всюду защитнички. Так, может, в другом месте встретимся? Если не боишься.

— Тебя-то? Хихикс! В каком месте?

— А приезжай на Каменный остров. К дубу Петра I. Знаешь?

— Узнаю. Когда?

— Завтра. В десять часов.

— Ждите, — сказал Димка, повернулся и непримиримо зашагал прочь.

Что кому интересно

На круглых электрических часах большая стрелка судорожно дернулась и перескочила на цифру 2.

— Пошли, — сказал Владька, — не придет он. Сдрейфил, наверное.

— Что-то не похоже. Не такой он, по-моему, парень, — ответил Жорка.

— Чего ж его нет? Может, его целый день ждать?

— Ну ладно, пошли.

— На бон?

— Нет, Владька, пойдем к той девчонке. К Тамико. Ладно? Она же нас звала.

— А-а, ну ее! Опять реветь начнет. Терпеть не могу, когда ревут.

— Терпеть не могу! Будто сам никогда не ревел. Откуда ты знаешь, отчего она плакала. Может, у нее горе какое?

— Скажешь тоже — горе! Какое, интересно знать, у нее горе может быть? Смех один. Куклу потеряла? Просто плакса она. Да и мамаша, видал, какая злющая. Того и гляди уши надерет…

— Привет, — раздался сзади голос.

Жорка и Владик враз обернулись и увидели мальчишку со стройки.

Он был красный, потный и дышал, как загнанная лошадь. Видно, бежал со всех ног. Торопился.

— Привет, — отозвался Жорка.

Ишь ты! Не испугался. Один пришел. В такую даль приперся и не побоялся засады. Умеет слово держать.

Драться Жорке ни капельки не хотелось. Он попытался сам себя разозлить, представил, будто этот мальчишка здорово его обидел, да не как-нибудь, а подло: Жорка увидел себя привязанным к дереву, как Пятнадцатилетний капитан, а рядом этого мальчишку с плеткой. Он всегда так себя распалял.

Но на этот раз ничего не вышло. Никак он не мог представить этого мальчишку с плеткой.

Драться решительно не хотелось.

Мальчишка молчал. Молчали и Жорка с Владиком.

На чугунный заборчик, огораживающий дуб Петра I, села маленькая желтая птичка, с любопытством оглядела мальчишек черными юркими бусинками глаз и вдруг, запрокинув голову, разразилась переливчатой, звонкой трелью. И снова поглядела на мальчишек. Будто спрашивала:

«Ну как? Здорово я пою?»

— Здорово, — сказал Жорка и рассмеялся.

— Это чиж, — сказал незнакомый мальчишка.

— А тебя как зовут? — спросил Жорка.

— Димка.

— А меня Жоркой зовут. Его — Владиком. Он мой друг.

— А чижихи не поют, — сказал Димка, — поют только чижи. У них на горлышке темное пятнышко. Если с пятнышком — хороший певец.

— А ты откуда знаешь? — спросил Владик.

— Жил у меня чижик. Всю зиму жил. Я его семечками кормил. Надавлю семечек бутылкой, он и клюет. Совсем ручной стал.

— А где он сейчас?

— Выпустил весной. Он улетать не хотел, все в форточку бился. Потом улетел.

— Слушай, а чего тебя тот дядька хозяином называл? Ты работаешь на стройке?

— Нет. Я еще учусь. В шестой перешел. У меня батя в мостоотряде работает. А дядя Федя шутил. Он меня с пеленок знает. Мы всюду вместе ездим.

— А ты любишь корабли? — спросил Жорка.

— А как же! Ясно.

— Я буду моряком. Вот. Владька музыкантом. А ты?

— Я строителем стану. Мосты буду строить.

— Ну… интерес собачий. Была нужда, — протянул Владька.

— Много ты понимаешь, — обиделся Димка.

— Брось, Владька! Может, ему и вправду интересно. Тебе интересно на скрипке пиликать, ему мосты строить. Чего пристал к человеку, — решительно сказал Жорка.

Владька удивленно на него поглядел и смутился.

— Да я ничего. Пусть себе строит. Пожалуйста, — сказал он.

Мальчишки неторопливо зашагали по аллее.

— Сейчас мы на гребную базу зайдем, — сообщил Владька, — у нас там тренер знакомый. Ты, Димка, академические лодки видел?

— Видел. Издали.

— Издали — ерунда. Сейчас вблизи посмотришь. Даже потрогать можешь. У нас там тренер — приятель. Олег Баранов.

Владька говорил гордым таким, солидным голосом — пыль в глаза пускал.

— Может, сперва к Тамико сходим? — сказал Жорка.

— А кто такой Тамико? — спросил Димка.

— Девочка такая.

И Жорка рассказал о вчерашней встрече.

Димка слушал, и видно было, что не просто так слушает, а с понятием. Это сразу видно, когда человек с понятием слушает, а не так — лишь бы номер отбыть.

— Да, странно, — задумчиво сказал Димка, — не может человек просто так, ни с того ни с сего плакать. Даже если этот человек девчонка. Причина значит есть.

Гичка «Акула»

— А-а, друзья-приятели явились, — сказал Олег, — молодцы, что пришли. Хотите лодку?

— Чего спрашивать-то! Конечно, хотим, — ответил Жорка.

— Тогда вот что: видите эту длинную лодку? Называется она гичка. Сейчас пойдем в кладовую, я вам дам скребки. Гичку надо очистить от старой краски — ободрать ее, потом прошпаклевать, наложить грунтовку и покрасить. Сумеете?

Мальчишки молчали.

— Кто из вас красил когда-нибудь? — спросил Олег.

— Я, — сказал Димка.

— Ты? Что-то я тебя не видел раньше. Ты кто такой?

— Это наш приятель, — сказал Жорка, — его отец в мостоотряде работает. Новый мост строит.

— Очень хорошо, — Олег кивнул, — а что ты красил?

— Лодки красил. И балки стальные суриком грунтовал. Малярам помогал, — сказал Димка.

— Ну? Да ты, оказывается, классный специалист. Решено: будешь инструктором — научишь своих дружков. Пошли за инструментом.

Через несколько минут, вооруженные скребками и жесткими стальными щетками, мальчишки принялись очищать гичку от старой потрескавшейся краски.

— Лодку до ума доведете — будет у вас корабль. Любишь кататься — люби и саночки возить, — сказал Олег и ушел.

Мальчишки радостно переглянулись и с остервенением набросились на краску.

Надо же! Иметь свою гичку на гребной базе. И не просто какую-то лодку, а гичку! Одно название чего стоит. Настоящее моряцкое слово — гичка. В классе помрут от зависти, расскажи им такое.

— А как мы ее назовем? — спросил Жорка.

— «Ласточка», — предложил Владька.

— Ну уж нет, дудки. Ласточка! У всех дачников лодки Ласточки. Ты еще Надеждой ее обзови или другим каким-нибудь девчачьим словом.

— Сам-то ни шиша не придумал еще, — обиделся Владька.

— Я придумал, — твердо сказал Жорка, — мы назовем ее «Акула». Акула — гроза морей. Идет?

— Идет, — согласился Димка.

Владик подумал и хмуро кивнул.

Я посижу одна

Когда в половине второго мама пришла звать Тамико обедать, у Тамико были красные глаза и припухшие веки.

— Ты плакала? — испугалась мама.

— Нет, — Тамико мотнула головой.

— Но я же вижу, — заволновалась мама. — Что-нибудь случилось? Ты плохо себя чувствуешь?

Тамико наклонила низко голову и молчала.

— Тамико, гогона, шен кнев гацкенинес, им сазизгарма бичебма? Ну стири, сакварело![2]

— Нет, просто они не пришли. Им со мной неинтересно, — ответила Тамико.

Мама, когда волнуется, всегда говорит по-грузински. Это ее родной язык.

А у Тамико два родных языка. У нее папа русский.

Тамико приехала в Ленинград из Грузии, из города Кутаиси.

Ее папа работает там на автомобильном заводе. Он инженер-конструктор. Придумывает новые автомобили.

Раньше, еще когда Тамико не было на свете, он жил и работал в Москве. А потом его послали в Кутаиси. На новый завод. Помогать грузинским товарищам. Там он и остался.

Ему понравилось в Грузии. Он там и маму Тамико встретил.

Тамико тоже нравится Грузия. Вообще нравится, потому что Грузия очень красивая страна, и еще потому, что это ее родина. Очень хорошая родина. Самая лучшая. Вообще-то всегда самое лучшее место для человека — его родина. Но не у всякого на родине есть горы со снеговыми сияющими вершинами, и синие грабовые леса, и Черное море. Правда, в самом Кутаиси моря нет, но все равно оно близко. Красивая родина Грузия.

Тамико первый раз уехала из дому.

С самого рождения Тамико привыкла, что вокруг горы. Куда ни глянь — всюду горы, будто поросшие кудрявой зеленой шерстью.

А тут вдруг поезд вырвался из кольца гор, проскочил сквозь дымные тоннели и вылетел на такой простор, что дух захватило.

Сначала было море. Оно выплеснулось беспредельным синим пространством. Таким огромным и ярким, что заломило глаза.

Тамико жадно глядела на него, и ей просто жутко хотелось пронестись по этому синему живому простору на могучем стремительном корабле. Хоть немножечко. Хоть самую малость! Так, чтобы упругая струя воздуха откидывала назад волосы, обливала тело прохладой и силой.

Потом поезд вынес ее на спокойные бескрайние поля.

Земля была расчерчена лесными полосами на ровные квадраты; она лежала задумчивая и тихая.

Поезд пролетал мгновенными грохочущими мостами, и Тамико успевала разглядеть чужую таинственную жизнь внизу: просмоленные рыбачьи лодки, сохнущие невесомые сети и загорелых веселых людей, приветливо махавших руками вслед поезду.

И она махала им — этой незнакомой и доброй жизни.

А жизнь была всюду. И всюду она была разная: пирамидальные закопченные терриконы Донбасса никак не перепутаешь с белыми мазанками казачьих станиц, охраняемых головастыми рыжими подсолнухами.

Москву проехали ночью. А потом потянулись леса. Север был весь в валунах и белоногих березах — прозрачный и светлый.

К концу пути Тамико устала от ярких летящих впечатлений. Стоило ей закрыть глаза — и дорога разворачивалась разноцветной лентой. Как в кино. Многое слилось в ее памяти, перепуталось.

Только море она помнила очень хорошо. Может быть, потому, что увидела его первым.

А потом был Ленинград. Он промелькнул в окне такси — шумный, бурлящий, многолюдный.

У сонной Тамико закружилась от него голова. Она задремала, а когда открыла глаза, машина скользнула в прохладную зеленую аллею, и шумный город исчез за деревьями. Тамико очутилась в деревянном доме с резными наличниками — тихом и скрипучем.

Здесь жила ее тетка, родная сестра отца. Здесь кончалась дорога.

— Ну стири, сакварело! Ну стири! — повторяла мама.

— Я не буду, мамочка. Не беспокойся. Я вспоминала, — сказала Тамико и улыбнулась.

И мама вся засветилась от радости. Она любит, когда Тамико улыбается.

— Пойдем обедать, доченька.

— Ты иди, мама. Мне пока не хочется. Я еще часок посижу и приду сама.

Мама поколебалась мгновение, но настаивать не стала.

— Хорошо, родная, посиди. Я пойду помогу тете Тане.

Надежда

Тамико задумчиво глядела на подернутую зеленой ряской воду.

Да, славная штука — путешествия. Что может быть лучше! У каждого человека впереди должна быть дорога. Тогда человеку веселее жить. После дороги человек становится умнее. И лучше.

Только эта первая дорога Тамико была не очень-то веселой, если разобраться. Потому что сколько бы перемен ни было там, за вагонным окном, внутри человека остаются все его мысли, и печали, и горе. От них не убежишь ни на какой скорости.

А Тамико все время помнила, зачем они с мамой едут в Ленинград.

Они ехали за надеждой. Они ехали в тревоге. Они, наконец, решились — и Тамико, и мама, и папа.

Тамико везли в больницу. К самому лучшему доктору.

Здесь ей сделают операцию. Потому что у Тамико больное сердце. Есть такая болезнь — врожденный порок сердца.

И оттого Тамико не такая, как другие девчонки и мальчишки. А ей хочется быть как все. Бегать по траве, плавать, прыгать, лазать по деревьям. Очень ей этого хочется.

Сейчас она может только ходить. А если побежит, ей сразу не хватает воздуха. У нее одышка.

Это очень обидно — хотеть такой малости, доступной всем — побегать и…

Тамико часто думает, глядя на других девчонок и мальчишек, что они не понимают, как им повезло. Не ценят. Им кажется, что так и должно быть.

И, наверное, это правильно. Конечно, только так и должно быть. Как же иначе? А так, как у Тамико, быть не должно. Ни с кем. Никогда.

Здесь, в Ленинграде, Тамико все время помнит про свою болезнь. Там, дома — в Кутаиси, все привыкли, что Тамико такая. Да и Тамико привыкла. У нее были друзья, много друзей.

Девчонки и мальчишки, с которыми она дружила в Кутаиси, считали, что так и должно быть. Им казалось это естественным. Все ведь люди разные, все отличаются друг от друга. А Тамико отличается чуточку больше. Так считали ее друзья. Тем более, что она никогда не жаловалась.

Они бы несказанно удивились, если бы увидели, что Тамико забирается на дерево или, например, кувыркается. И еще больше удивились бы они, если бы узнали, что Тамико завидует им.

Тамико не могла бегать, как все, зато она могла делать многое такое, что все не могли.

Она умела рисовать. И книжек прочитала больше всех. Что еще остается человеку, если он побегать и то не может всласть.

Умная, спокойная Тамико! Красивая Тамико!

В Ленинграде все изменилось. Тамико впервые в жизни пообещали, что она может быть другой, совсем здоровой.

Это пообещал ей доктор, большущий неторопливый человек с рыжей бородой.

Он познакомил ее с двумя девчонками. Они весело прыгали через скакалку в пустынном тихом саду — раскрасневшиеся и счастливые.

Доктор рассказал, что совсем неравно, до операции, они чувствовали себя еще хуже, чем Тамико сейчас.

Тамико недоверчиво и чуточку враждебно смотрела на них. Доктор улыбнулся, и она поняла, что этот человек не может обманывать: такие уж у него были глаза — неврущие.

Этот разговор и скачущие девчонки так взбудоражили Тамико, что ей теперь казалось, будто это и не она вовсе, а другой человек. Вот взяла вдруг и заревела при незнакомых мальчишках. Никогда с ней такого не бывало. Стыдно вспомнить. И, конечно, эти дуралеи решили, что она плакса и нюня, поэтому и не пришли больше. Ну и пожалуйста. Ну и наплевать. Хоть и обидно.

Что и говорить, операция — это очень страшно. Но если бы сейчас вдруг сказали: не будем тебе ничего делать, — это было бы пострашнее, это было бы ужасно. Потому что без надежды нельзя жить человеку. Так думала и чувствовала Тамико. И было ей очень тревожно.

И еще у нее не было здесь друзей. А это уж совсем скверно.

Рабочий день

Ух, и уработались же они! Ох, и уходились!

Это только сперва казалось, что обдирать эту чертову гичку легко. Но очень скоро пальцы, сжимавшие скребок, занемели, заныли плечи.

Скребки пришлось откладывать и махать руками, трясти пальцами.

Потом они проделывали это чаще и чаще и, наконец, Владька не выдержал. Он, кряхтя, разогнулся и сказал:

— Ну ее к чертям, эту гичку. Пусть она, братцы, отдохнет. А то мы скоро протрем ей бока до дырок. Айда купаться.

— Чего ж, это можно, — согласился Жорка. Как-то уж очень поспешно согласился.

Димка скребанул еще разок, аккуратно обтер пальцами скребок и положил его на пирс.

— Угу, — сказал он.

Мальчишки побежали на самый конец бона, там была сколочена небольшая самодельная вышка с длинной гибкой доской — трамплином.

На ходу сбросили рубашки и штаны — остались в плавках.

Димка был чернущий, выдубленный, прямо-таки прокаленный солнцем. Жорка с Владиком только ахнули.

— Когда это ты успел, Димка? — спросил Владик.

— А я еще в марте начал. Заберусь в какой-нибудь закуток между штабелями досок, разденусь и загораю. Люди еще в шубах ходят, а в закутке солнышко припекает и пахнет смолой, как в лесу, теплынь — хорошо.

Жорка с уважением поглядел на мускулистого, подбористого Димку и подумал, что, пожалуй, он правильно сделал, когда не стал с ним драться. Наверняка ему, Жорке, перепало бы больше.

Владька раскачивался на трамплине.

Он раскачивался все сильнее и сильнее. Гибкая ясеневая доска почти касалась воды.

Потом Владька оттолкнулся, нелепо растопырив руки и ноги, медленно перевернулся в воздухе и гулко плюхнулся в маслянистую тугую воду.

Он тут же вынырнул, отфыркиваясь, как морж, тряхнул головой и заорал:

— Ух и здорово, ребята! Давайте сюда, ко мне. Вода теплая — блеск.

Жорка прыгнул с бона, подняв тучу брызг, и захлопал саженками к Владику.

— Макнем? — тихо спросил он и незаметно кивнул головой в сторону Димки.

— Угу, — бормотнул Владька, и они отплыли подальше от вышки.

— Давай, Дима, прыгай. В пятнашки сыграем, — сладеньким голосом позвал Владька, — или ты, может, плавать не умеешь?

— Умею, — усмехнулся Димка. Он неторопливо прошел на трамплин. Постоял немного, глядя на ребят. Глаза его стали как две щелочки.

Потом тремя короткими сильными движениями раскачал трамплин, резко взметнулся вверх, бесшумно вошел в воду и исчез.

— Видал? — уважительно прошептал Владик. — Не плеснул даже.

— Да, парень что надо, — сказал Жорка, — лихой. Только все равно макнем. Чтоб не задавался.

Но Димка пропал. Сгинул куда-то. Прошло уже довольно много времени, а его все не было.

— Чего это он? — забеспокоился Жорка. — Может, ушибся, а?

Мальчишки переглянулись.

— Как бы беды не…

И Владька исчез под водой. Будто его акула утащила. Или осьминог.

Жорка только успел заметить его вытаращенные глаза и тут же почувствовал, как кто-то скользкий и холодный вцепился ему в ноги и дернул вниз.

Жорка заорал и хлебнул добрый глоток воды. Он дрыгал ногами, молотил кулаками.

Ужас объял Жорку.

Он рванулся изо всех сил, пробкой вылетел на поверхность и сразу же увидел такого же перепуганного Владьку.

А чуть в стороне хохотал-заливался Димка. Он просто обессилел от смеха. Прямо-таки скис.

— Ну что, макнули? Ха-ха-ха! Макнули? Думаете, я не заметил, как вы договаривались?

Жорка с Владькой метнулись за ним, схватили, навалились, но Димка выскользнул, как угорь, и с места рванул таким стремительным кролем, что и догонять его не стали.

И пошла потеха! Мальчишки налетали друг на друга, брызгались, визжали.

Весь этот гвалт гулко разносился по воде, бился в берега, возвращался эхом.

Из окошка выглянул Олег, погрозил кулаком. Потом он все-таки не выдержал и в трусиках прибежал на бон. Очень уж заразительно хохотали и возились мальчишки.

Олег с разбега сиганул в воду, и тут уж началось такое, что даже уборщицы испуганно выскочили из дома.

Мальчишки облепили Олега, щекотали, тискали его, а он, как медведь, ворочал тяжелыми плечами, хохотал и визжал.

— Ой, не могу! Ой, братцы, не губите! Утопну я! Ой! — причитал он, а сам ловко окунал с головой то одного, то другого.

На пирс вылезли обессиленные, задыхающиеся.

Плюхнулись на раскаленные, пропитанные солнцем и смолистым духом доски, блаженно вытянулись — усталые и счастливые.

Июльское солнце жадно слизало с тел дрожащие прозрачные капли, стало припекать.

— Ну что ж вы, братцы? Купаться — оно, конечно, здорово, а кто работать будет? Или вы уже утомились?

Голос у Олега был ехидный.

— Это мы-то? — взвился Жорка. — Да мы ее сегодня же всю обдерем. Не уйдем, пока не кончим.

— Ну-ну, — с сомнением сказал Олег и ушел.

— Покажем ему, пацаны? — спросил Жорка.

— Покажем, — решительно сказал Димка.

— А может, лучше завтра? — разморенным голосом отозвался Владик. — У меня руки отваливаются.

— Что ж, слабаки могут идти домой. Это тебе не на скрипочке пиликать, — рассердился Жорка. — А мы работать будем.

— Сам ты слабак, — лениво огрызнулся Владик, но все-таки взял скребок.

Работали до вечера, молча и сосредоточенно.

Жорка ревниво следил за Димкой, изо всех сил старался не отставать от него.

А Владик уже ни за кем не следил. Ему было все равно. Он устал, как собака. Владик опустил голову и скреб, скреб, боясь выронить скребок из ослабевших пальцев. И потихоньку проклинал Жорку, и себя, и чертову гичку.

А солнце пекло, как ошалелое.

Олег принес три бутылки молока, батон и здоровенный кусок любительской колбасы.

Съели все моментально, проглотили с рекордной быстротой.

Вот бы удивились родители Владика, если бы увидели, с какой жадностью глотает их сын большущие куски черствой булки.

— А теперь — марш по домам. Вы сегодня отдых честно заработали, — сказал Олег, — просто молодцы, не ожидал я от вас такой прыти.

Мальчишки расцвели.

— Это нам, знаешь, хоп хны, — нахально сказал Жорка. — Мы еще и не так можем.

— Что ж, ни капельки не удивлюсь, — сказал Олег, — такие железные ребята все могут.

Мальчишки ликующе переглянулись, и такие у них были гордые лица, что Олег не выдержал и украдкой улыбнулся.

Мальчишки ничего не заметили. Слишком они были поглощены собой.

Они спрятали скребки и, обнявшись, походкой хорошо поработавших, бывалых людей пошли к выходу.

— Жаль, к Тамико сходить не успели, — сказал Жорка.

— Ничего, завтра пойдем, — сказал Димка.

Великолепный день, рабочий день кончился.

Трава пахнет солнцем

— Ты боишься? — тихо спросил Димка.

Тамико поглядела на него долгим задумчивым взглядом, как бы колеблясь, стоит ли рассказывать этим едва знакомым мальчишкам то, о чем она и сама-то старается не думать. Потом сказала:

— Боюсь. Я сейчас и боюсь и радуюсь. Знаешь, все перепуталось. Я и сама не очень-то понимаю, хорошо мне или плохо. Я жду.

Мальчишки молчали, серьезные и хмурые, ошеломленные впервые встретившейся им в жизни огромной несправедливостью. И бедой. Такой бедой, где никто не виноват, где ничем нельзя помочь и слова утешения ничего не значат.

Все трое чувствовали себя немножко виноватыми оттого, что они такие здоровые и счастливые.

Первым пришел в себя Димка. Он всей кожей чувствовал наступившую тишину — тугую и неловкую. И Димка сказал, может быть, чуточку оживленнее, чем было надо:

— Пошли, ребята, на базу. Гичку красить будем. А Тамико нам поможет. Она художница, в красках лучше нашего понимает. Пошли?

— Точно! — подхватил Жорка. — Пойдем, Тамико? Там очень здорово. У нас там приятель есть — тренер. Олег Баранов. Он бывший чемпион. Олег нам лодку дал. Покрасим ее и можно кататься.

Тамико вскочила.

— На лодке?! Ой, мальчики, я так хочу на лодке! Чтобы лететь по воде, и брызги чтоб, и ветер! Я ведь никогда в жизни еще не пробовала!.. А вдруг и не попробую? — глаза у Тамико стали такие испуганные, что нестерпимо было глядеть. — Быстро чтобы, как вихрь, — тихо добавила она.

Мальчишки переглянулись. Они одновременно подумали об одном и том же. И поняли это. Владик и Димка посмотрели на Жорку.

— Когда тебя в больницу кладут? — спросил он.

— Дня через три, — ответила Тамико.

— С Демьянычем потолковать надо, вот что. Это мой отчим, — пояснил Жорка Тамико, — он на спасательном катере работает, на глиссере. Вот там скорость так скорость. Ветер слезы из глаз выжимает. Сегодня же вечером с ним поговорю. Он вообще-то дядька добрый. Только бы настроение у него было хорошее.

— Да, на катере это… конечно! Что говорить. Только на лодке тоже хорошо. Пойдем, Тамико, с нами, — сказал Димка.

— Мальчики, я-то очень хочу, только как же мама? Она беспокоиться станет. А сейчас ее дома нет. И тетя Таня на работе.

— Это же здесь рядом. Ты ей записку оставь. Положи на скамейку и все тут, — предложил Владик.

— Эх, ладно! Была не была! — махнула рукой Тамико. — Уговорили.

* * *

— Ты погляди на себя, Жорка, — хохотала Тамико, — на кого ты похож! Мамали! Настоящий мамали.

— А кто такой мамали? — смеялся Жорка.

— Мамали по-грузински — петух. Ты всю краску на себя извел: нос зеленый, щека красная, волосы дыбом, как гребешок. На «Акулу» краски не хватит.

— Петух? Это здорово — петух! Тамико, нарисуй мне на груди петуха. У всех моряков на груди что-нибудь нарисовано. Татуировка. Я бойцовый петух! Я старый морской волк! Нарисуй мне петуха.

— Ох, Жорка! Ох, Жорка! Как ты только домой явишься? Ты что, нарочно разукрасился? — никак не могла остановиться Тамико, поглядит на Жорку и заливается. — Ты индеец.

— Я индеец! Я вышел на тропу войны. Сейчас со всех вас скальпы поснимаю, — Жорка делал зверское лицо и размахивал кистью. — Как по-грузински победа?

— Гамарджвеба.

— Ура! Гамарджвеба!

Жорка прыгнул на Владика. Оба покатились по пирсу. Димка подскочил, навалился, столкнул их в воду.

Бултых! Только брызги полетели. И сам за ними следом — бултых!

Они барахтались в воде, возились и украдкой поглядывали на Тамико.

Она сидела на краю пирса, болтала босыми ногами и смеялась.

А потом Тамико нарисовала на Жоркиной груди петуха. Он ее все-таки уговорил. Пристал как смола. И Владик с Димкой поддержали.

Тамико согласилась. Пусть. Акварельную краску легко смыть.

Петух получился великолепный. С разноцветным хвостом, взъерошенный и драчливый.

— На тебя похож, — сказала Тамико.

— Эх, красота какая. Теперь и купаться-то жалко будет, — сокрушался Жорка, — надо было масляной рисовать.

Димка принес в консервной банке бензин. Сообща оттерли Жоркины нос и щеку. Помогли друг другу отчистить руки.

Жорка осторожно тер мочалкой ладошку Тамико, и его руки казались большущими и грубыми рядом с ее.

Он вдруг почувствовал, как сердце его наполняется нежностью к этой славной девчонке. И он весь напрягся, затаился, чтобы она не заметила этого. Ему вдруг захотелось, чтоб ей сейчас вот, немедленно угрожала страшная опасность, чтоб он мог броситься и защитить ее, и биться до конца — яростно и бесстрашно.

Жорка огляделся, но защищать ее было не от кого.

«Катер я добуду!.. В лепешку расшибусь, а уговорю Демьяныча. Все сделаю, чтоб ей хорошо было, чтоб весело. Два дня только осталось, всего два дня!..»

— Завтра снова придем. Закончим, — сказал Димка.

— Придем, — сказала Тамико.

— Жалко, Олега сегодня не было. Лодочка-то, вот она — почти готова, — Владька довольно ухмыльнулся.

Ребята вышли за ворота. Солнце пробивалось сквозь листья, и все вокруг было облито зеленоватым прохладным полумраком. Звонко гомонили птицы.

В высокой траве дрожали золотые пятна. Яркие солнечные пятна были очерчены четко, как пером. А воздух был пряный.

Тамико настороженно остановилась. Ноздри ее трепетали. Она подняла руку.

— Мальчики, вы чуете? — шепотом спросила она.

— Что? — тоже шепотом отозвался Владик.

— Трава пахнет солнцем!

Мальчишки принюхались. Зашевелили носами. Как пахнет солнце? Кто его знает? Они никогда как-то не думали об этом.

— А правда — солнцем. Наверное, так оно и пахнет, — отозвался наконец Димка.

— Ага. И еще земляникой, — сказал Жорка.

Юный герой Георгий Басов

— Ребята, надо ей все-все показать, а? Чтоб ей весело было. Слыхали, как она сегодня смеялась? — сказал Жорка, когда мальчишки остались одни.

Они шагали к автобусной остановке, разговаривали и возбужденно размахивали руками.

— Ты, Жорка, обязательно потолкуй с Демьянычем. Представляешь — на катере! Да на нем можно по всему городу проехать. Чем давиться в такую жару в автобусах. Как притиснет какая-нибудь толстая тетка — не обрадуешься.

— Оно бы хорошо, только вдруг не согласится, — усомнился Димка, — взрослых-то вы знаете. Думают, у них у одних дела — серьезнее не бывает.

— Ясно, поговорю. Должен же он понять. Я все сделаю, ребята. Все, что смогу, — ответил Жорка.

Мама с Демьянычем обедали.

— И на кого только ты похож, Жорка! — всплеснула руками мама. — Боже мой! Тельняшка в краске, и бензином от тебя несет, как от грузовика. И вообще, что это за мода — разгуливать в тельняшке по городу. А руки-то! Ты погляди, что у тебя под ногтями — черная ночь. А ну, марш мыться. С такими руками к столу не пущу. И переоденься. Человеческую рубашку надень.

Жорка пошел в ванную и услышал, как мама говорила Демьянычу:

— Взялся бы ты за парня, не чужой ведь он тебе. Ты ж мужчина все-таки, тебя он слушать должен. Он ведь домой только есть да спать приходит, целыми днями где-то шастает. Еще свяжется с какими-нибудь хулиганами, тогда поздно будет.

— Ну, это ты зря, напрасно ты. На это вроде не похоже. Я его дружка знаю — Владик из седьмой квартиры, музыкантов сын, — успокоил ее Демьяныч.

— Тоже хорош гусь, — не унималась мама, — видела я его вчера — исцарапанный весь, и физиономия такая продувная — дальше некуда. Здрасьте, говорит, Татьяна Алексеевна, а у самого глаза так и стреляют, так и шмыгают, как два мыша. Ты пойми — возраст у них сейчас такой, к ним все липнет: и хорошее и плохое. А ты ему отец. Хоть и не родной, а все отец. И еще тельняшка эта. Зачем только ты ее подарил ему. Ходит, как шпана.

— Ладно, — ответил Демьяныч, — парень он вообще-то неплохой, сама знаешь, но… Я с ним потолкую. А об тельняшке ты зря. Тельняшка — моряцкая одежда и шпана тут ни при чем, — строго добавил он.

Жорка толкнул дверь и с невинным лицом прошел к шкафу.

— Мамочка, какую рубашку взять? — спросил он. Ему очень хотелось быть сейчас хорошим и послушным. Да и для дела надо было, чтоб Демьяныч не сердился.

— Синюю возьми. С короткими рукавами. Она на верхней полке лежит.

Стоя к родителям спиной, Жорка стащил через голову тельняшку, взял пахнущую свежестью рубаху и повернулся.

— Господи!!! — ахнула мама и даже побледнела. — Татуировка! Дожили! Ты что ж это, поганец, с собой сделал! Что ж ты натворил, несчастье мое, негодный мальчишка!

— Да это так просто, ерунда. Это девочка одна… — пытался объяснить Жорка.

— Девочка! — заорал Демьяныч. Он вскочил, лицо его пошло красными пятнами. — Я тебе покажу татуировку! Я тебе покажу девочек, сопляк! Мать до слез довел.

Он ухватил цепкими сухими пальцами Жоркино ухо и два раза увесисто треснул его по шее.

Жорка рванулся, выдернул пылающее, несчастное ухо и бросился к двери.

— Это просто так нарисовано! Красками! Оно смывается! — выкрикнул он и выскочил на лестницу.

Обида душила его.

— Они еще узнают, они узнают, — бормотал он, шмыгая носом, — по шее! За что? Вот убегу из дому, тогда узнают. Тогда-то забегают. Юнгой наймусь. Уплыву в далекие моря. Поплачут небось.

Жорка злорадно приговаривал, а сам упивался всплывающими перед глазами картинами мести.

Вот Демьяныч, заламывая руки, рыдает и кается в своей несправедливости. А весь дом, все жильцы отворачиваются от него с презрением.

— Разве можно было крутить уши такому человеку? Такому прекрасному мальчику! Они ведь у него не железные. Живые у него уши. И еще по шее лупить. Вот и не выдержал человек. Вот и пропал, — говорят все и качают головами.

А потом — потом — в газетах появляются Жоркины портреты.

«Благородный поступок! Геройский подвиг! Юный моряк, юнга Георгий Басов спасает капитана! Он бросается в бушующий Индийский океан и, бесстрашно борясь с разъяренной стихией, вытаскивает своего капитана, которого слизнул с мостика неслыханной силы девятый вал.

Юного героя награждают орденом. Ему дают новенький быстроходный лайнер и назначают капитаном».

А Демьяныча, чтоб не распускал руки и не трепал героев за уши, ведут в тюрьму.

Но Георгий Басов прощает его. Он не то что некоторые. Он добр и великодушен. Он даже берет его на свой корабль. И назначает коком. Пусть чистит картошку и всегда вспоминает его, Жоркину, доброту.

А Тамико приходит на пристань встречать героя, с цветами.

Или так: девятый вал слизывает его, Жорку, и пароход уходит в ночь. Но Жорка не сдается. Он борется — плывет. А потом встречает кита. И приручает его. Этот кит самый большой на свете. Он царь всех китов. И Жорка верхом на этом царе заявляется в Ленинград. Что творится-то! Давка на набережных!

А Жорка спокойненько вплывает в Мойку, прямо к своему дому. И его снимают для кино. Дядя Арон.

Толпа запрудила Конюшенную площадь, и Запорожский переулок, и мост, а в толпе стоит печальный Демьяныч, и с усов его капают слезы раскаяния. Ему стыдно.

А Тамико встречает Жорку с цветами.

Вот как.

Будет у нас катер

Владька уже пообедал. Он по Жоркиному лицу сразу же понял, что произошла неприятность, и уволок его в свою комнату.

— Поесть притащи, — буркнул Жорка.

Владик сбегал на кухню, принес два здоровенных ломтя хлеба с ветчиной и кружку молока. Жорка заурчал и вмиг расправился с бутербродами и еще кусище яблочного пирога уписал.

— Во даешь! Тебя не кормят? — спросил Владик.

— Демьяныч отлупил, — мрачно ответил Жорка, — по шее наложил. За петуха. Орет: «татуировка, татуировка!» Я из дому удрал.

— Эх ты! Нашел время. А как же катер?

— Шиш теперь, а не катер. Я у него просить не стану.

— Трепач ты, Жорка! У-у-у. Решили ведь. Я уж все придумал: куда Тамико повезем, что покажем, а теперь, — Владик махнул рукой, — все вверх тормашками. И все из-за какой-то шеи.

— Из-за какой-то?! Если бы это была твоя шея, небось не то бы запел. Моя шея не для того, чтоб по ней просто так, за здорово живешь кулаками лупили. Понял?

— Да понял я. Понял, что не видать нам катера. А я уж все придумал…

— Заладил, как патефон: придумал, придумал… Тоже мне мудрец. Будет у нас катер.

Я не я буду.

— Где ж ты его возьмешь? — усомнился Владька.

— Если я сказал будет, значит, будет. У меня план есть. Я уж давно придумал. Только Демьяныча не хотел подводить. А теперь раз он так, и я так. Пусть попрыгает. Вот уж попрыгает. Татуировка, говорит. Уши крутит. Теперь сам покрутится. — Жорка искоса взглянул на Владика. — Решено! Пошли, я тебе покажу, как Демьяныч пиво пьет.

— При чем здесь пиво? — удивился Владик.

— При том. Говорю: план есть. А пиво он всегда после обеда пьет. На канале Грибоедова. В ларечке. Пошли.

Каждому просто необходимо было видеть, как Демьяныч пьет пиво — никак нельзя пропускать такое в жизни.

Это что-то вроде священного обряда. Этакий языческий ритуал, где каждый жест, каждое движение отработано веками и ничего нельзя менять.

Демьяныч и пиво! О, это запросто можно было в кино показывать. В хронике.

Он брал здоровенную граненую кружку с пышной шапкой пены, благоговейно дул на нее — шапка сдвигалась набекрень, потом вынимал из кармана кителя спичечный коробок с солью и густо посыпал ею толстый стеклянный край. А тогда уже, зажмурив блаженно глаза, опускал в кружку вислые усы, и, как насос, мгновенно высасывал ее до дна.

Хорошо зная своего постоянного клиента, продавец заранее ставил на мокрый цинковый прилавок еще две кружки, и Демьяныч, переведя дух, так же лихо расправлялся и с теми. Выдует и идет как ни в чем не бывало к своему катеру, даже не пошатнется.

А катер стоит себе, подрагивает заведенным мотором, дожидается Демьяныча.

Жорка и Владька все рассчитали. Сколько времени Демьяныч идет до ларька, сколько пьет, сколько стоит, улыбается.

Получалось, что вполне можно успеть — пока он там наливается — на малом ходу, чтоб мотор громко не тарахтел, выскочить из канала Грибоедова в Мойку.

А там ищи-свищи: полный ход — педаль от себя, крутой разворот в Лебяжью канавку и через две минуты ты на Неве.

Главное, в Мойку незаметно проскочить, а там уж Демьяныч ничего не увидит. Сквозь дома он глядеть не может — не рентген.

— Понял? — спросил Жорка. — Только надо быстро. Раз-раз. И готово. Как только он в пивнуху зайдет, я сразу за руль, а ты цепь развяжешь и прыгай ко мне. Только оттолкнуть катер не забудь. Да посильнее. Понял?

— Да понял я, чего ты заладил? — буркнул Владька. — Только вдруг он вернется? Может, подождать, пока пить начнет?

— Нет, тогда не успеем. Заметит. Такой шум подымет, что ой-е-ей. Ты ж его знаешь. Полгорода сбежится. Голосище-то у него как сирена.

— А когда Тамико в больницу кладут?

— Ты же слыхал: через три дня. Значит, уже два осталось.

— Да, ты голова, Жорка. Ничего не скажешь. Только, может быть, все-гаки подождать, пока он первую кружку начнет, — сомневался Владик, — а то мы в катер, а он возьмет и выйдет.

— Как же, держи карман! Не знаешь ты Демьяныча. Так он тебе и выйдет. Если уж он туда зашел, то пока норму не прикончит, его оттуда палкой не выгонишь. А вообще-то ты не думай, — спохватился Жорка. — Он мужик непьющий. Водку — ни-ни. Только пиво любит.

— Ну, гляди. Гебе лучше знать. Это твой отчим, не мой. Значит, завтра?

— Нет, Владька, я думаю, лучше послезавтра. Завтра Димке расскажем и Тамико предупредим.

Тайны мадридского двора

— Ай да вы! Ударники — и только! Снимаю шляпу, — сказал Олег Баранов, — за три дня привести в порядок гичку — это, знаете ли, рекорд!

Он стоял на одном колене в юрком каноэ, и, балансируя, держал речь:

— Итак, завтра спуск лайнера на воду. Прошу почтеннейшую публику прибыть во фраках. Дамам обязателен вечерний туалет. И брильянты.

Он галантно поклонился Тамико, и каноэ тотчас тоже наклонилось, чуть не черпнув бортом.

Олег смешно дернулся и застыл в неудобной позе.

Тамико засмеялась. Эти каноэ вечно выкидывают всякие штучки. Они как дикие мустанги: чуть седок, то бишь гребец, зазевается — бултых! И только круги по воде. Да на берегу злорадный хохот.

На что уж Олег — опытный человек, а и тот совершил уже сегодня омовение. Из-за какой-то девчонки-байдарочницы с круглыми как пуговицы перепуганными глазами.

Она неслась наискосок по реке, целилась острым носом своей байдарки прямо в борт каноэ и, видно, никак не могла свернуть. Оттого и глаза у нее были такие перепуганные — аж белые.

Олег заметил опасность в последнюю минуту, но успел — непонятно как — увернуться. А когда опасность миновала, он в ярости обернулся, чтоб сказать этой безрукой пару ласковых слов. Тут-то каноэ и подстерегло его.

Один миг и — буль! — каноэ плавает вверх дном, Олег охлаждает свой гнев в большой Невке, а девица удирает на своей злополучной байдарке — только острые лопатки часто-часто шмыгают под синей футболкой. Вот уж точно — удирала она во все лопатки.

А на бону заливались зрители. И Тамико тоже заливалась.

Потому Олег так испуганно и дернулся. Не хотелось ему еще раз купаться.

— Все ясно, уважаемые? — переспросил Олег.

— Придется отложить, — важно ответил Жорка, — у почтеннейшей публики завтра важные дела. Она прибыть не сможет.

— Какие такие неотложные? — спросил Олег. — А у тебя, Тамико, тоже дела? Может быть, мы без этих зазнаек спустим корабль?

— Я с удовольствием. У меня дел нет. Конечно, спустим.

— Нет, — вмешался Жорка, — она не сможет. Она будет занята.

Тамико изумленно обернулась.

— Что ты говоришь, Жорик? Чем я буду занята?

— Будешь, будешь. Мы лучше знаем, — нахально заявил Владька.

А Димка стоял в сторонке и утвердительно кивал.

Лица у всех троих были такие торжественные и серьезные, что Олег только головой покрутил.

— Э, да тут, я вижу, целый заговор. Тайны мадридского двора. А ну-ка выкладывайте.

— Пока не можем, — твердо сказал Жорка, — пока это тайна.

— Та-айна, — протянула Тамико и сразу насторожилась: ушки на макушке, — так вот отчего вы все утро шепчетесь…

В глазах у нее загорелись синие огоньки любопытства.

— Мальчики! Жорик, Димочка, Владик, — вкрадчиво запела она. — Расскажите мне, пожалуйста! Миленькие! Ну расскажите, а? Я никому-никому не скажу! Ни полсловечка!

Она крепко прижала ладони к груди и так уж глядела на них, что мальчишки заколебались, переглянулись.

— Нет, — непреклонно сказал Жорка. — Завтра. Пока нельзя. Узнаешь завтра. Ровно в половине первого. Димка будет ждать тебя здесь, на пирсе. Гляди не опаздывай, а то все сорвется.

— За-автра… Как же я спать сегодня буду? У меня никогда еще не было тайны, а ты говоришь — завтра.

Мальчишки сделали вид, будто не слышат. Димка сурово сказал:

— Только чтоб пришла точно. Как штык. А то я знаю вас — девчонок.

— Я сюда сразу после завтрака приду. Можно мне после завтрака, Олег?

— Можно, — мрачно отозвался Олег, — тайны у них. Секреты. А мне, значит, нельзя, да?

— Ты на нас не обижайся, Олег. Мы не хотим тебя втягивать в эту историю. Потому что ты взрослый. И тебе может здорово нагореть, — сказал Жорка.

— Вот оно что, — протянул Олег.

И ему стало грустно оттого, что с каждым годом все меньше остается у человека тайн, оттого, что он для этих мальчишек уже взрослый — человек другой породы.

— Ну ладно, заговорщики, не хотите говорить — не надо. Только не делайте глупостей, хоть изредка шевелите извилинами. И если попадетесь, бегите ко мне. Может, помогу чем… Привет.

Он оттолкнулся веслом от бона и быстро заскользил по упругой гладкой воде.

Заруби себе на носу

Сердце колотилось высоко-высоко — у самого горла. Бух-бух! Бух-бух! Вот-вот выпрыгнет.

Жорка никогда не чувствовал, как у него бьется сердце. А тут…

Ему казалось, что на этот стук оборачиваются прохожие.

Он поглядел на Владьку. Губы у Владьки были сжаты в прямую тонкую ниточку, лицо заострилось, а глаза-то, глаза! Будто он прицеливается.

Ничего не скажешь — решительное у Владьки лицо.

«Интересно, боится он или нет? — подумал Жорка. — Наверное, боится. Я-то боюсь. А чем я его хуже? Только он ни за что не скажет. И я не скажу. Никому».

А Демьяныч все возился в катере. Что-то он там передвигал. Гремел пустой канистрой из-под бензина, вытирал ветошью руки.

— Чего он там возится, — недовольно прошептал Владька.

— Не знает, что мы спешим. А то бы поторопился, — усмехнулся Жорка.

Демьяныч вдруг резко разогнулся, обвел настороженными глазами улицу, задержав взгляд на углу дома, за которым поспешно спрятались Жорка и Владик. Будто чувствовал что-то. Потом он снова нагнулся.

Ожидание становилось невыносимым.

Жорка нетерпеливо пританцовывал на месте.

— Только бы мотор не выключил, только бы не заглушил, — бормотал он.

— Не заглушит, не заглушит, — заклинал Владька.

Наконец Демьяныч вылез на гранитный спуск, небрежно накинул цепь на крюк и медленно стал подниматься по ступенькам.

У входа в пивную он еще раз оглядел улицу и скрылся.

Дверь гулко захлопнулась за ним.

Мальчишки переглянулись. Они ждали этого. Давно уже ждали, и все равно решительный миг пришел как-то неожиданно.

— Давай, — выдохнул Жорка и длинными прыжками понесся к спуску.

Он с разгону сиганул в катер и сразу же услыхал грохот цепи о дно.

Звук был так оглушителен, что Жорка втянул голову в плечи и замер.

Он ждал окрика. Ну же! Скорее! Не томи! Не мог Демьяныч не услышать этого грохота. Просто невозможно не услышать.

— Ну, что же ты? Обалдел, да?! — прошипел Владька, и Жорка, стряхнув оцепенение, увидел: катер покачивается на середине канала.

«Теперь спокойно! Спокойно! Только не волноваться!» — пронеслось в голове.

Жорка мягко подал реверс вперед и осторожно нажал на педаль.

Катер дрогнул, ожил и двинулся вперед. Мотор работал почти бесшумно. Гораздо тише, чем Жоркино сердце.

Нога медленно-медленно выжимала газ, будто она была самостоятельным существом — Жорка сам по себе, нога сама по себе.

Потому что все до предела напряженное Жоркино тело кричало, требовало немедленно двинуть педаль до отказа, рвануться вместе с катером сквозь упругий ветер, убраться подальше, скрыться, исчезнуть!

Руки вцепились в руль так, что пальцы побелели.

А нога, умная нога, хорошая, хладнокровная нога бесстрастно сдерживала это желание, не давала взбеситься, зареветь затаившемуся до времени мотору.

Она укрощала его, и мотор мягко дышал, плавно толкая катер вперед.

— Так-так-так! Так-так-так! — мурлыкал мотор.

Владик уважительно покосился на Жорку.

«Вот черт, спокойный! Как он только удерживается?»

Вот, наконец, и Мойка. Легкий мостик надвинулся тенью. Поворот… секунда… еще… еще… и катер, присев, рванулся вперед так, что Владьку швырнуло на спинку сиденья, прижало к ней, как космонавта во время перегрузок.

А катер, с ревом пролетев по сонной ленивой воде Мойки до следующего поворота, резко погасил скорость, юркнул в прямую, как струна, Лебяжью канавку и жадно устремился к простору Невы.

Владька перекинул ногу на ногу и небрежно поглядывал на любопытных, глазеющих на них из Летнего сада.

Он как-то мгновенно успокоился и весь раздулся от важности. Небось любой из этих зевак не отказался бы поменяться с ним местами.

А Жорке было не до зрителей. Нева надвигалась полукруглым глазом из-за пролета гранитного мостика.

Жорка снова притормозил, и на малой скорости катер, наконец, выбрался на широкую выпуклую гладь.

Нева была пустынна. Только вдалеке, у Литейного моста пыхтел неугомонный закопченный трудяга-буксир.

Катер описал плавную дугу и скользнул мимо «Авроры» в Большую Невку. На секунду небо закрыл мост, совсем рядом мелькнули замшелые быки — приземистые, темные, могучие. Пахнуло сыростью.

И снова мальчишки окунулись в яркий слепящий день. Помчались навстречу расплавленному горячему солнцу.

Жорку все еще колотила нервная дрожь. Ом сидел, неловко согнувшись, напряженно глядя вперед.

«Оно, конечно, хорошо, что все так ловко вышло, но теперь за катер отвечаю я. Только я, — подумал он. — А Владька-то — ишь надулся, как индюк. Показуху выдает. Интересно, что сейчас Демьяныч делает?»

Жорка представил себе, как суровый Демьяныч нелепо бегает по набережной, спрашивает у прохожих про катер, а те ухмыляются.

Он представил себе его удивленные растерянные глаза, как он прикуривает дрожащими руками, а спички ломаются и выскальзывают из неверных пальцев.

Жорка даже головой затряс — лучше уж не думать об этом.

— Давай-ка, Жорка, поднажми, — командирским строгим голосом приказал Владька.

— И так быстро идем, куда еще!

— А я говорю, нажми! Плетешься, как черепаха!

— Чего-о? — возмутился Жорка. — Заруби себе на носу — никаких фокусов! Катер тебе не игрушечка. Понял? И про всякие глупости забудь.

Владька ошеломленно заморгал. Он никогда еще не слышал, чтобы Жорка говорил таким голосом. И лица у него такого никогда не видел — серьезного и твердого.

Он хотел усмехнуться, сказать что-нибудь ехидное, но неожиданно для самого себя пробормотал:

— Ладно, чего там. Я ж понимаю.

— Ну и молодец, — железным голосом ответил Жорка.

Надо выкручиваться

Тамико и Димка слонялись по пирсу. Часы показывали уже без четверти час, а Жорки и Владика все не было.

Димка поминутно подходил к самому краю причала и оглядывал реку.

Тамико встревоженными глазами следила за ним: Димкино волнение постепенно передавалось и ей.

— Димочка, ну хоть расскажи, чего мы ждем? — взмолилась, наконец, она.

— Жорку и Владика.

— Я знаю, что Жорку и Владика. Только почему ты их в воде ищешь? Что они, вплавь добираются?

— Вплавь.

— А что мы потом делать будем?

— Тоже поплывем.

— Димка! Но я же плавать не умею.

— Научим. В воду окунем — сразу поплывешь. С перепугу. Только брызги полетят.

— Смеешься… Ладно, ладно! А еще друзья.

Димка смущенно переминался с ноги на ногу и молчал. Ну, что ей скажешь! Вот уж час почти, а ребят все нет. Может, вообще все сорвалось. Расскажешь ей, раззвонишь, и вдруг ничего не получится. И выйдет тогда, что они все трепачи. Нет уж, лучше помалкивать.

На берег вышел Олег. Оглядел мрачного Димку, пригорюнившуюся Тамико и покачал головой.

— Плохо? — спросил он.

Димка только рукой махнул.

— Ну ладно — плюньте. Не все в жизни гладко.

Олег отошел в сторону, повернулся к реке.

Из-за узкого мыса, далеко-далеко, показался незнакомый катер. Он шел наискосок течению, к базе. Ветер относил звук мотора, но видно было, что катер идет очень быстро.

Димка подпрыгнул, заорал, замахал руками. А Тамико, еще ничего не понимая, недоуменно переводила взгляд с Димки на Олега.

Только когда катер, накренившись, подняв радужную тучу брызг, развернулся, Тамико увидела в нем Жорку и Владика.

— Ой! — вскрикнула она и села прямо на пирс.

Откуда катер? Где его добыли мальчишки? Что они натворили? Десяток вопросов мгновенно пронесся в ее голове.

Но все это было не важно.

А важно было только одно — они сделали это для нее, для Тамико, потому что они ее друзья — смелые, решительные, славные мальчишки.

Гулко шлепая днищем о волны, катер мчался вперед. Жорка выжал педаль до отказа, и ему иногда казалось, что катер отрывается от воды, поднимается на секундочку в воздух и снова садится на воду.

Лицо Тамико побледнело. Она сидела, вцепившись пальцами в борт, и глаза у нее были такие счастливые, что Жорка невольно заулыбался — глупой такой улыбкой, до ушей.

Димка с Владькой горланили пиратскую песню.

Впереди, лениво покачиваясь на волнах, плыла невесть откуда взявшаяся соломенная шляпа с широкими полями. Шляпа-путешественница.

— Гляди-ка, Жорка, гляди! — заорал Владик.

— Вижу.

Жорка сбросил скорость и направил катер к шляпе. Владька свесился через борт, подхватил ее и тут же напялил себе на голову.

Голова его спряталась вместе с ушами, и он сразу стал похож на старый гриб.

— Ты мухомор, — Димка расхохотался, сдернул с него шляпу и надел на себя.

Жорка с Тамико повернулись к ним и все, хохоча, завозились, отнимая друг у друга добычу.

Неуправляемый катер завилял по замусоренной воде.

— Эй вы, шляпы, ослепли, что ли?! — раздался хриплый сердитый голос. Жорка испуганно вцепился в руль. Совсем рядом, прямо по носу качалась просмоленная рыбачья лодка и два здоровенных дядьки, ругаясь, метались в ней.

Жорка крутнул баранку, и катер в самый последний миг проскочил борт о борт с лодкой.

А один из рыбаков успел влепить Владьке увесистый подзатыльник.

Владька втянул голову в плечи и тер ладонью шею.

Вслед гулко неслись по реке разные красочные слова.

— Ишь, заворачивают! Ну и дают! — изумился Жорка и осторожно поглядел на Тамико.

Но Тамико неудержимо улыбалась.

— А где же наша шляпа, барбудос?

Владька обернулся и мрачно ответил:

— Вон она — плывет себе. Чертова развалюха, чтоб она пропала.

Сзади насмешливо кивала желтой соломенной лысиной виновница переполоха.

Ребята притихли, сосредоточенно вглядываясь вперед.

Они понимали, что еще дешево отделались. Могло быть хуже.

А подзатыльник, что ж — не велик Владька барин, переживет.

— Мы тебе сейчас Ростральные колонны покажем, — сказал Жорка Тамико и направил катер в узкую речку Ждановку.

Не успели они пройти и ста метров, как случилась беда.

Жорка сначала даже не понял, что произошло. На середине речки стояла старая обшарпанная баржа. Он повернул катер вправо, между берегом и баржей. И вдруг резко клюнул носом и больно треснулся лбом о ветровое стекло.

Тамико тоже рвануло вперед, она успела подставить руки, но рывок был так силен, что руки не удержали ее и она тоже боднула стекло. На лбу ее сразу вскочила шишка.

— Куда ж ты смотришь! — накинулись на Жорку Владик с Димкой.

— Куда, куда… На мель сели, не видишь.

— На мель! — Тамико захлопала в ладоши. Шишка ее лиловела, но похоже было, что все это ей очень нравилось.

Но мальчишкам было не до радости. Не успели начать путешествие — и на тебе! И на мель сели, и Тамико чуть голову не расшибли.

Неожиданное нахально ворвалось в такой стройный продуманный план и мгновенно все перевернуло.

Колючая проволока

— Как же… мель… черта с два, — бормотал Димка.

Он только что вынырнул и держался поодаль от катера, тяжело со всхлипом дыша — слишком уж долго проторчал под водой.

На барже показался заспанный дед в трусах и драном распахнутом ватнике. Он поскреб заросшую седой шерстью грудь и сказал:

— Крепко вы, однако, попались, цуцики. Табак ваше дело. Теперь, хе-хе, соседями будем.

И, проскрипев эти зловещие слова, странный дед пропал. Будто в люк провалился.

Жорка, Владик и Тамико тревожно уставились на Димку.

— Дим, не томи! Что там такое? — спросил Жорка.

— А вот что!

Димка показал расцарапанную руку.

— И ногу рассадил, и грудь. Колючая проволока… Здоровенный клубок. Хорошо еще, что с носа прыгнул. Кажется, винт запутался. Сейчас еще погляжу.

— Не надо! — вырвалось у Тамико.

Но Димка уже нырнул.

Так вот оно что-о! Проволока! Попались, значит. Без водолазов катер не вызволить. Жорка так ясно представил, как он приходит к Демьянычу, перепуганный и жалкий, будто нашкодивший щенок, что даже застонал сквозь зубы. Проволока! Черт бы ее побрал! Он глядел на воду, но не видел ее, а видел лицо разъяренного Демьяныча и со всей безнадежностью понимал, что нет теперь ему, Жорке, никакого оправдания. И прощения тоже нет.

И самое главное, самое ужасное, что орать на него, Жорку, станут при Тамико, потому что она будет в катере, ей, как Владьке и Димке, не удрать — плавать не умеет.

О-о-о!

И разве Демьянычу втолкуешь теперь, что катер не для баловства взят, а для Тамико.

Нет! Нет! Лучше уж помалкивать, а то Демьяныч и на нее наорет. А она-то при чем?

Все эти мысли носились, толкались в бедной Жоркиной голове, ему почудилось, что голова распухла, стала большая и теплая, как тыква на солнце.

А где Димка? Жорке показалось, что прошло уже сто лет. Димка! Он запутался там, в этой проволоке!

Жорка ошалелыми глазами взглянул на ребят. Владька судорожно стаскивал сандалии, а Тамико встала, с ужасом глядя на воду, и губы ее что-то шепчут.

Жорка вскочил. Он уже поставил ногу на скамью, собираясь сигануть за борт, но тут вода раздалась с шумным плеском и показалась Димкина родная, красная, самая лучшая на свете физиономия с выпученными глазами.

Еще не отдышавшись, Димка жестом показал, что дело плохо.

Потом подплыл к носу, передохнул малость и тяжело перевалился через борт.

На ноге его от лодыжки до колена багровели царапины и на груди тоже.

— Такой… вот такой, понимаешь… ком… тугой… винта не видно, — сказал он.

Ребята долго молчали. Говорить не хотелось. О чем тут толковать?

Потом Жорка вздохнул и тихо проговорил:

— Пошел я, ребята. За Демьянычем. Сдаваться пошел.

Владька сидел, опустив голову, ссутулившись. Он похож был на замерзшего нахохлившегося воробья.

А Тамико глядела на Жорку с такой жалостью и тоской, что ему хотелось зареветь.

Как же все это глупо, по-идиотски получилось! Да… не зря, видно, Демьяныч сопляками их обзывал.

Жорка снова вздохнул и стал медленно стаскивать штаны.

— Нет уж! Ты погоди за Демьянычем бежать, — сказал вдруг Димка, — ты уж, Жорка, погоди.

Все обернулись к Димке. Заметно было, что он здорово волнуется.

— Что ж это, ребята?! Небось, когда катер угоняли, смелые были, самостоятельные люди, а как приперло, сразу к Демьянычу? Надо чего-нибудь придумать.

— А что тут придумаешь? — вяло отозвался Владька.

— А то! Сперва к Олегу сбегаем. Он поможет. А нет, так сами. У меня план есть, — твердо сказал Димка.

И Жорка как-то сразу ему поверил, ободрился и подтянулся.

Водолазы

— Везет же некоторым в жизни! Просто завидно. Это надо же — в настоящее кораблекрушение попасть!

Олег стоял в чистенькой, яркой гичке и улыбался во весь рот.

И такой он был уверенный, спокойный, сильный человек, что Жорка, и Владик, и Тамико, измученные ожиданием и сомнениями, тоже заулыбались, и жизнь сразу стала совсем другая, правильная жизнь — веселая и надежная.

На носу «Акулы» сидел сияющий, разрисованный зеленкой Димка, а рядом с ним лежали прекрасные, очень нужные вещи — маски для ныряния, трубки, ласты и пара кусачек.

— Ур-ра! — заорал Владька. — Чур, я первый! Я водолаз!

— Фиг тебе! Почему это ты первый? — возмутился Жорка.

— Тихо! Все вы здесь героические личности, — сказал Олег. — Но командовать буду я. Без меня в воду не лезть. Возражений нет?

Возражений не было.

— Какой только осел эту колючку утопил. Настоящий капкан, — сказал Олег и умолк. Он думал.

— Все из-за меня… Все из-за меня, — прошептала вдруг Тамико.

Все обернулись.

— Что-о? Так вот отчего ты сидишь как прибитая! А я-то думал, из-за шишки, — сказал Жорка, — думал, она у тебя болит.

И такое искреннее облегчение слышалось в его голосе, что Тамико только головой покачала:

— Глупый ты, Жорка. Какой же ты глупый человек, — сказала она.

И Жорка в ответ на эти слова засиял, как начищенный.

— Ну, вот что, — проговорил наконец Олег, — план, значит, такой: надо перекусывать проволоку поодаль от винта, чтоб не лезть в самую гущу. Потом, когда катер будет свободен, отгоним его на чистую воду и попробуем совсем «винт освободить. Первым со мной пойдет… — Олег оглядел мгновенно напрягшихся мальчишек, — первым пойдет… Владька. Тихо, тихо — не бунтовать! Будете меняться. Но глядите, от меня ни на шаг, работать рядом.

Они надели маски и сразу стали похожи на марсиан с одним овальным глазом во все лицо. Глаз-лицо! И трубка, как перископ. Медленно шевеля ластами, Олег и Владька поплыли к корме.

Владька нырнул и ужаснулся. Это просто жуть, что творилось под водой.

Сквозь маску все было отлично видно. Казалось, катер, как муха, попал в густую паутину и теперь из глубины, откуда-то с темного дна его подтягивает громадный мохнатый паук со стальными челюстями. Крак! И перекусит пополам.

Владькиному животу стало зябко.

Захотелось рвануться, бросить все это дело к шутам и удрать наверх, где все вокруг понятное, не страшное, где греет солнышко.

И тут Олег ткнул его кулаком в бок. Будто мысли прочитал.

Владька вздрогнул, хотел обидеться и вдруг почувствовал, что страх прошел.

Он с удовольствием проорал бы что-нибудь веселое, потому что очень уж здорово, когда страх из тебя уходит, уползает из того самого места, где он всегда прячется — под ложечкой. Но рот плотно залепил загубник, и орать никак было невозможно, а можно было только погудеть в трубку.

Владька погудел: у-у-у.

«Как домовой», — подумал он и совсем успокоился.

Олег сноровисто и быстро перекусил проволоку.

Владька тоже попробовал, и оказалось, что это не очень трудно.

Кусачки были привязаны к руке — зубастые, острые кусачки. Щелк! Проволока дергается вперед и долго еще покачивается, как стебель розы.

Владька увидел, как Олеговы руки сгибают перекушенную проволоку.

«Чтоб другие не напоролись», — сообразил Владька и тоже стал загибать.

Это оказалось посложнее, чем перекусывать. Он сразу же укололся, потом еще и еще.

«А вдруг руки нарывать станут? Как же я буду играть? — подумал он и перестал загибать, — сойдет и так».

Скоро Владька почувствовал, как кожу начинает стягивать, а нижняя челюсть противно дрожит — наверное, не будь во рту резинового загубника, зубы дробно заклацали бы, выбивая дробь.

«Простужусь еще в этой канаве, черт бы ее взял».

Кусачки глухо щелкали, но это уже не доставляло Владьке никакой радости.

«Удрать бы, — тоскливо подумал он, — погреться бы».

Он покосился на Олега, но тот не делал никаких знаков, работал себе.

Владька начал злиться.

«Ишь, шурует! Как машина! Нанялись мы, что ли? Я им не лошадь. Не хочу больше».

Он ударил ластами, проплыл вдоль борта и влез в катер.

— Устал, Владик? — спросила Тамико.

— А ты как думала? Расселись тут в тепле! Сама бы попробовала.

Тамико залилась румянцем и отвернулась.

— Давай сюда маску и кусачки! Все давай! — сказал Жорка и грубо сдернул ласт с Владькиной ноги.

— Ты чего? Чего ты? — пробормотал Владька.

— Того. Перетрудился ты больно. Можешь вообще уматывать с катера, если тебе тут не нравится.

Владька посмотрел в сердитые Жоркины глаза, оглянулся на хмурого Димку и промолчал.

…Жорку Олег прогнал из воды почти насильно.

— Иди, иди, — сказал он, вынув изо рта загубник, — ты уже синий, как чернила. Дай Димке потрудиться. Тут уж пустяки остались.

Жорка с Владькой отогревались на солнышке, а Тамико сидела напряженная, будто прислушивалась к чему-то — точь-в-точь настороженный жеребенок: ушки на макушке и в глазах тревога.

На палубу баржи снова выполз зловещий дед. Глаза его совсем заплыли, а на щеке четко отпечатались две пуговки от подушки.

— Загораете? — снова заскрипел он. — До зимы вам здесь загорать.

Он говорил это с видимым удовольствием. Потом разглядел в воде Олега с Димкой.

— Ишь чего удумали! Гляди-кось, совсем ошалели, в воду лезут, — дед передернулся, — все едино вам здесь загорать…

Дед неожиданно поперхнулся и вытаращил глаза, потому что катер вдруг качнулся и медленно поплыл по течению.

Тамико вскочила, обняла Жорку.

— Чувствуешь, Жорик! Ты чувствуешь — плывем! Мы плывем!

Жорка заорал что-то непонятное и счастливое, и тотчас из воды высунулись головы Олега и Димки.

Они с двух сторон взялись за борта, забурлили ластами. Потом оба разом забрались в катер и сняли маски.

Олег долго молчал, устало опустив плечи. Потом сказал:

— Плохо дело, братцы. Винт не освободить. Там такой тугой клубок, что кусачки не берут.

Все рушилось. Жорка почувствовал, как кто-то ласково погладил его по плечу и, не оглядываясь, понял — Тамико.

Жорка изо всех сил стиснул зубы и сидел сбычившись, боясь поднять голову.

И снова выручил Димка. Мудрый, золотой человек Димка.

— В мостоотряд идти надо. Там помогут. Газорезчику винт освободить — раз плюнуть.

— Что же он, сюда придет? — насмешливо спросил Владька. — Ты скажешь.

— Зачем сюда? — спокойно ответил Димка. — Сами к нему придем. На «Акуле» катер отбуксируем.

— А потом он в воду полезет, твой резчик?

— А потом — суп с котом. Потом поглядим. Там уж ребята придумают. Они что хочешь придумают, — ответил Димка.

Он сказал это как-то по-особому — уверенно и гордо, так, что Жорке стало даже завидно. Очень здорово иметь друзей, которые могут придумать все что хочешь.

— Решено. Молодец, Димка, — сказал Олег.

Бурлаки

Катер, такой легкий, невесомый раньше, катер, который носился, едва касаясь воды — только успевай выжимать газ, стал тяжелым и неповоротливым, как колода.

«Акула» тащила его рывками. Цепь провисала, и гичка легко-легко рвалась вперед.

Потом — дерг! Цепь натягивалась, и «Акула» прыгала назад, а катер, как черепаха, чуточку подавался вперед.

Олег греб двумя веслами, на другой паре — каждому по веслу, часто менялись мальчишки.

Когда выбрались на Неву — ох, и досталось же всем!

Владька сначала дул на горячие, багровые ладони, даже платок разорвал и обернул их — скрипачу мозоли ни к чему, скрипка — она штука деликатная.

Владька попробовал и филонить. Он только делал вид, что гребет — махал веслом вхолостую. Но лодку сразу стало разворачивать, Жорка догадался, в чем дело, и с таким бешенством взглянул на Владьку, что тот сразу навалился на свое весло. Он греб со злостью, рывками.

Все оказалось посложнее, потяжелее, чем тогда, на бону, когда он всех небрежно победил и гордый шел по белому помосту.

«Проклятое весло, проклятый катер, чтоб ему провалиться, — думал он, — ну ее к черту, эту затею. Придумали, идиоты, на свою шею. «Чтоб ветер, чтоб скорость». Покатались. Больно мне это надо. Все руки рассадил. Брошу сейчас грести, и все. Сейчас вот брошу».

И он бросил. И пересел на корму. Демонстративно.

Весло сразу подхватил Димка. И вышло, будто так и надо. Будто Димка просто подменил его. Никто ничего не заметил. Кроме Жорки.

«Вот ты, оказывается, какой, — подумал он, — вот ты какой, оказывается, гусь. Ну, погоди».

Течение подхватило катер, и «Акулу» поволокло вниз к мосту Лейтенанта Шмидта.

И все работали как сумасшедшие, аж спины трещали.

А Тамико, смешная девчонка, ладошками гребла. Перевесилась через борт и ну грести. Да еще с таким серьезным видом — помощница!

А когда добрались к левому берегу, к самому парапету, течение погасло. Жорка вдруг подумал, что Тамико даже так, ладошками, грести было потруднее, чем им — веслами.

Она здорово побледнела, даже нос заострился.

— Самое трудное позади, — сказал он ей, — добрались. Ты нам здорово помогла. Только теперь не греби. Это когда течением сносило, можно было с одной стороны грести, а теперь прямо пойдем и ты отдохни. Потому что, если начнешь справа грести, гичка влево повернет, и наоборот.

— А мне с двух сторон никак, — растерянно сказала Тамико, — руки не достают.

— Ну и не надо. Сейчас уже нам не трудно. Ты лучше правь. Опусти руку с кормы и правь, чтоб нос не рыскал, — серьезно сказал Жорка и заметил, что Олег одобрительно кивнул.

Он все понимает, Олег. Да и Димка понимает, иначе они бы уж повеселились, услышав такой разговор.

А с этим гадом Владькой — все. Конец. Ишь, сидит, глазами тревожными хлопает. Не знает, видел я или нет. Димка-то, может, и не понял, в чем дело — решил: подменять пора. А меня не проведешь. — Жорка исподлобья взглянул на Владьку, тот старательно греб и глядел вниз. — Жалеет небось теперь, переживает. Только теперь поздно, миленький. Показал ты себя, когда приперло.

У Медного всадника Владьке пришла в голову гениальная идея. Очень уж ему не хотелось грести — все руки в волдырях и пальцы в кулак сжимаются. А грести еще ого-го сколько — жуть! Вот он и придумал.

Он даже не придумал, а вспомнил. Придумали-то это давным-давно. Бурлаки на Волге. А Владька вспомнил. И дело пошло куда быстрее.

От парапета до воды расстояние не близкое — связали все ремни, прикрутили их к носовой цепи гички и готово дело!

Олег, Жорка и Владька впряглись в ремни и поволокли. А Димка сидел в «Акуле» и правил веслом, чтоб гичка и катер не шаркали о гранитную набережную, не обдирали бока.

Прохожие глазели на эту странную процессию и все говорили одно слово: «бурлаки».

Все говорили одно и то же, будто сговорились.

Только один маленький мальчик сказал:

— Мама, гляди, этих дядей наказали?

— Нет, это бурлаки.

— Дураки?

Мама засмеялась, и Олег с мальчишками тоже. А потом Олег сказал:

— Этот мальчик оказался самым умным.

Но Тамико ничего этого не слышала. Она будто оглохла, будто забыла и про катер и про мальчишек.

Она, спотыкаясь, шла рядом с ними и все глазела, глазела своими глазищами по сторонам, и они стали у нее еще больше.

Губы ее шевелились, будто она разговаривала сама с собой.

Жорка тревожно переглянулся с Олегом и спросил:

— Что с тобой, Тамико?

— Настоящий! Глядите, он же настоящий! — шепотом ответила она.

— Кто?

— Да всадник же! Медный всадник.

Мальчишки даже остановились.

— Ну… ну и что же? А какой же он еще бывает? — спросил Владька.

— Всегда он бывает только на картинках, а теперь — вот.

Тамико провела по воздуху рукой, будто погладила что-то. Жорка с Владькой только плечами пожали. Эка невидаль — Медный всадник! Подумаешь! Тысячу раз они его видели. И на змею лазали. Все мальчишки на нее лазают. И некоторые девчонки тоже, которые пошустрее.

Вон она, змея, под копытом извивается. Конь темный и Петр I темный, а кончик змеиного хвоста горит на солнце, как золотой.

Это его ребята руками отполировали и штанами тоже. На конце хвоста очень удобно сидеть верхом.

А Тамико будто прорвало. Она заговорила быстро, торопливо. Она засыпала Олега вопросами. А тут еще Димка стал орать снизу, чтоб громче говорили, ему тоже охота было послушать.

Олег только отдувался. Он рассказывал все, что знал: и про Медного всадника, и про Исаакиевский собор, и про Адмиралтейство. Жорка с Владькой только головами крутили от удивления, потому что получалась странная и обидная штука, выходило, что они, всю жизнь прожившие в этом городе, ленинградцы из ленинградцев, а знают о Ленинграде совсем мало. Меньше Тамико.

Им было как-то неловко. Будто они обманщики, а никакие не ленинградцы.

Наконец Владька не выдержал и сказал:

— Вот мы здесь стоим уже сколько, а нам еще под тремя мостами пробираться. Так мы и до вечера не дойдем.

Он такой хитрый человек — Владька. Вывернулся как угорь.

Страшная Галка

Под мостами приходилось грести — и под Дворцовым, и под Кировским, и под Литейным.

Тамико шла по набережной, а мальчишки с Олегом гребли.

Потом все снова вылезали на берег и становились «бурлаками».

А на Дворцовой набережной, у Мраморного переулка, недалеко от Жоркиного и Владькиного дома чуть-чуть снова не приключилась беда.

Хорошо, что Владька издали заметил Галку Румянцеву. Недаром он всегда говорил, что зрение у него, как у горного орла. Вот он ее и высмотрел.

Владька толкнул Жорку в бок, и тот просто обмер от страха.

Это ведь такая штучка — Галка, это ведь такой звонок и ходячая газета, ну просто самая зловредная девчонка в районе.

Если она увидит катер, тогда — все. Об этом весь город узнает, вся страна, весь мир и ближайшие окрестности вселенной.

Ого! Как она разлетится! Такая новость! Уж она-то знает, чей это катер. Галка все знает.

Сразу побежит сломя голову трезвонить. И уж, конечно, Демьянычу первому доложит.

И тут уж никуда не денешься. Тут уж уноси ноги — крику будет на всю Неву и шею накостыляет всем без разбору.

В общем, встреча с Галкой — это крах, позор и конец всему.

Все это скороговоркой, шепотом выложил Жорка, пока страшная Галка приближалась к ним своей противной семенящей походочкой.

Она всем в классе говорила, что ходит теперь как балерина — выворачивает носки врозь до невозможности и ставит ноги на одну линию. Она говорила, что так сейчас модно. Все в Париже только так ходят. Жалко было бедных парижан, потому что у Галки получалось не как у балерины, а как у Чарли Чаплина. Точь-в-точь.

Галка приближалась.

Все висело на волоске.

Вдруг Тамико решительно двинулась вперед, подошла к Галке и что-то спросила у нее.

И тут начались вещи совершенно непонятные.

Галка заулыбалась, как-то нелепо присела и стала кривляться, словно обезьяна. Она размахивала руками, шевелила пальцами, будто Тамико была глухонемая, и все время старательно и умильно улыбалась.

— Слушай, чего это она? — спросил Жорка.

— Н-не знаю, — ответил Владька.

«Бурлаки» остановились, прислонившись к парапету, спрятали за спины веревку из ремней и ждали, чем же этот непонятный спектакль окончится, что же будет дальше.

А дальше было вот что.

Галка взяла Тамико под руку осторожно, будто та была стеклянная. Хоть она и была просто Галка, а не горный орел, но тоже заметила мальчишек и, видно, не очень-то хотела с ними встречаться. Такая возможность даже в голову не приходила Жорке и Владику, и потому они очень удивились.

Галка шла рядом с Тамико своей чарличаплинской походкой и просто страшно было глядеть, как она выворачивала свои ступни — они у нее вообще уже шли пятками вперед. Галка размахивала рукой и выкрикивала какие-то непонятные слова.

Тамико и Галка поравнялись с ребятами.

Глаза у Тамико были удивленные и немного испуганные.

— Здравствуй, Галя, — елейно пропели в один голос Жорка и Владька.

Но эта балаболка, эта мокрая курица вздернула нос, презрительно оглядела их с ног до головы и, не удостоив даже кивка, просеменила мимо.

— Франсе, франсе, — верещала она Тамико в самое ухо.

Ну, это уж было вообще ни на что не похоже.

Жорка рванулся было к ней, чтобы дать как следует по шее за такое неслыханное нахальство, но вовремя вспомнил про катер и остановился.

— Чучело гороховое, — только и прошипел он.

А Галка и Тамико завернули за угол и скрылись.

Олег перевесился через парапет и хохотал так, будто его щекотали, а Жорка с Владькой уставились друг на друга и обалдело хлопали ресницами.

— Да погоди ты хохотать, — рассердился Жорка, — что же теперь с Тамико будет? Она ее до смерти заговорит.

— Ой, не могу… Ой, мамочка… Здравствуй, Галя… ха-ха-ха! — Олег стонал от смеха.

— И чего хохочет. Прямо как конь, — проворчал Жорка.

А Олег все не мог уняться.

— Ну и Галка!.. Ну и развеселила!.. До слез, — сказал он, утирая глаза. — Придет Тамико… Сейчас придет.

И правда — через несколько минут из-за угла показалась Тамико. Она сконфуженно улыбалась.

— Что случилось? Что ты ей сказала? — набросились на нее мальчишки.

— Какая странная девочка, — задумчиво проговорила Тамико, — очень удивительная девочка… Я к ней подошла и спросила, как проехать на Каменный остров. Первое, что в голову пришло, лишь бы заговорить. Только я волновалась и нечаянно спросила по-грузински. А она вцепилась в меня и стала говорить что-то непонятное. Я только и разобрала: франсе и Париж. А я по-французски не умею. Я английский в школе учу. Я ей сказала, что я не из Парижа, а из города Кутаиси. А она тогда от меня, как от зачумленной, шарахнулась и убежала. Даже не попрощалась.

Ну уж тут и началось! Жорка с Владькой повалились на парапет, в точности как недавно Олег, и просто животики надрывали.

Ничего не ведающий Димка, глядя на них, тоже стал хохотать. Никак он не мог удержаться, невозможно это было. Тамико тоже засмеялась.

Золотые кадры

Когда они причалили наконец к пирсу мостоотряда, первая смена уже кончала работу.

Привязали «Акулу» и катер; Олег поставил на пирс Тамико, вслед за нею выбрались остальные.

И первым, кого они увидели на территории мостоотряда, был… дядя Арон, оператор.

Он стоял, тощий и длинный, горбился под грузом разных своих диковинных длинношеих аппаратов и что-то кричал, кем-то командовал.

А командовал он крановщиком дядей Федей, чтоб тот побольше высунулся из своей застекленной будки и пошире улыбнулся.

— Да работать-то так нельзя! Я тут извиваюсь как змей, а до педалей не достать, — сердито кричал дядя Федя.

— Хорошо, хорошо! Отлично! Улыбайтесь, — не слушая, покрикивал дядя Арон, — да чего это вы криво улыбаетесь? Улыбайтесь прямо!

И он жужжал камерой.

Башенный кран медленно поворачивался, поблескивая на солнце стеклами будки.

— Еще… еще разок!

Дядя Арон отбегал, складывался как метр, почти ложился на землю и все жужжал, жужжал…

Наконец, дяде Феде все это надоело.

— Будет, — сказал он и стал спускаться.

Дядя Арон раскрыл было рот, хотел возмутиться, но не возмутился, а махнул рукой и подскочил к ребятам.

И тотчас же на мальчишек, на Тамико, на Олега обрушился ливень вопросов — коротких, точных и коварных.

Тут хочешь не хочешь, а расскажешь. Через несколько минут дядя Арон и дядя Федя знали все.

Один весело поглядывал из-за очков и так довольно потирал руки, будто узнал что-то очень приятное и замечательное, а другой хмурился.

— Это ведь с кем стоим? С малолетними преступниками стоим. И с ихними соучастниками, — дядя Федя взглянул на Олега, — накормить бы вас, паршивцев, березовой кашей!

Но голос у него был совсем не сердитый, а тоже вроде бы довольный.

Потом дядя Федя деловито сказал:

— Слышь-ка, Дмитрий, возьмите в ящике стропы и заводите их под катер. С носа и с кормы, а посредине наверху восьмеркой соедините. А я за газорезчиком пошел.

Стропами оказались стальные пятиметровые тросы с петлями на концах, а восьмеркой — кованый двойной крюк и вправду похожий на восьмерку.

Держа за петли, стропы утопили у носа и кормы катера и медленно завели под днище. Потом Олег и дядя Арон поднатужились и соединили их восьмеркой.

Дядя Арон стал деловит и молчалив. Он сбегал куда-то и притащил сложенные в несколько раз куски толя, сунул их между тросами и бортами.

— Чтоб краска не обдиралась, — пояснил он.

Владька попытался чем-то помочь, но Жорка остановил его.

— Отойди-ка ты лучше, — холодно сказал он.

Дядя Федя пришел со смешливым молодым парнем — газорезчиком. На лбу парня торчали, уставясь в небо, лупоглазые темные очки, а за спиной извивались по земле два резиновых шланга с газовой горелкой на конце — такой медной трубкой в форме буквы «Г».

Парень улыбался, и глаза у него были синие и добрые, как у теленка.

— Попались, значит? Запутались, значит, как бобики? Молодцы! Ну, Руслан выручит. Не бойсь. Руслан дело знает, — сказал он.

Тамико счастливо заулыбалась. И оттого, что этого парня с широким вздернутым носом звали шикарным именем Руслан, и вообще оттого, что ей было очень хорошо и все время хотелось улыбаться.

Видно, здесь не любили долгих разговоров, а привыкли дело делать. Быстро и ловко.

Дядя Федя полез в свою будку.

Стрела крана дернулась, мягко описала полукруг и замерла точно над катером. Потом раздалось частое стрекотание и крюк с коротким тросом на конце пошел вниз.

Вот он опустился почти на уровень бортов, и Димка ловко набросил петлю троса на восьмерку.

Димка выскочил на пирс, поднял вверх ладонь и крикнул:

— Вира!

Тросы туго натянулись, и вдруг тяжеленный катер легко, как игрушечный, оторвался от воды и повис, сияя блестящим красным брюхом.

Прозрачные крупные капли бесшумно шлепались с него в Неву.

— Золотые кадры… Это же золотые кадры, — бормотал дядя Арон и целился всеми своими аппаратами по очереди.

Катер плавно проплыл по воздуху, опустился на невысокий штабель бревен, и к нему вразвалочку подошел газорезчик. И мальчишки тоже, и Олег, и Тамико.

Только дядя Арон бегал в стороне и все целился.

Винта не было видно. Под кормой, будто ком рыжей шерсти, торчал тугой клубок проволоки.

Проволока намертво вцепилась в винт, срослась с ним, и Жорка вдруг засомневался. Как-то не очень верилось, что этот невзаправдашний Руслан один сможет справиться с этим.

Но вот высунулся из горелки мохнатый оранжевый язык пламени, газорезчик повернул какие-то колесики, и огонь сразу стал голубым и жестким, а самый конец его совсем синим, острым и злым.

Горелка загудела.

Руслан опустил на глаза очки и медленно повел вздрагивающим огнем по проволоке.

И сейчас же ржавый клубок взорвался искрами и задымил.

Сколько они мучились с этой проклятой проволокой, какой она казалась сильной и цепкой!

А тут на глазах, под руками веселого и немножко смешного человека по имени Руслан, она податливо распадалась, как гнилой шпагат.

Вот уже матово засветился латунный винт, еще немного, еще… и все кончено.

Катер стоял освобожденный, стройный, готовый снова бежать по гладкой чистой воде.

— Ур-ра!!! — завопил Жорка и подпрыгнул, и заплясал, и все завопили тоже и стали обнимать Руслана, и хлопать его по плечам.

Только Владька стоял в стороне, опустив голову.

А Руслан погасил горелку и, как показалось Тамико, удивленно поморщился. Видно, Руслан не любил, когда вопят и обнимаются.

— Да ладно, будет вам. Ухожу я, — сказал он и пошел туда, где громоздились стальные фермы и дрожали над ними голубые сполохи электросварки.

А все глядели на его спину в брезентовой прожженной робе и молчали. И всем было немножко стыдно своих воплей и телячьего восторга.

— А ведь он настоящий Руслан, — сказал Тамико.

— Кто Руслан? Какой там Руслан? — за кричал подбежавший дядя Арон. — Кадры! Какие кадры! Золотые кадры! На цветной пленочке! Днище красное, проволока рыжая пламя синее и фон… какой фон!.. Надо бы повторить на всякий случай. Повторить нельзя? — спросил он у Олега.

— Нельзя. Такое не повторишь, — ответил Олег.

Катер снова проплыл по воздуху и опустился на воду у самого пирса.

* * *

Это был чудесный день. Самый долгий день в жизни.

Тамико вспомнила вдруг, что она больна, и удивилась. Она забыла об этом. Столько всякого приключилось, что она просто забыла.

Вот бы видела мама!

Тамико глядела на мальчишек, привязывающих катер, и жалела, что этот день кончается.

Но впереди было еще одно приключение.

С крана спустился дядя Федя. Он подождал, пока все соберутся, и сказал дяде Арону:

— Вы хотели сверху снять? Так надо торопиться, солнце заходит. Девочка, пойдем с нами! Покажем тебе Питер с птичьего полета.

Он поглядел на мальчишек и усмехнулся. Видно было, как они мучаются. Просто на лицах написано.

Не было бы Тамико, можно было бы и поупрашивать, поканючить: одних берут, а других нет. Но тут… Мальчишки страдали молча. И дядя Федя оценил это.

— Ладно, чертенята, шут с вами. Лезьте. Только, — голос у дяди Феди стал свирепым, — если что-нибудь тронете, вниз головой сброшу. Без жалости.

Дядя Федя взглянул на Олега.

— Не знаю только, как поместимся.

— Я в катере подожду, я высоты страсть как боюсь, — сказал Олег.

— И я с тобой. Я уже был там, в башне, — сказал Димка.

— Молодец, Дмитрий. Пошли.

Дядя Федя повернулся к Тамико и вдруг увидел, что она стоит очень грустная. Радости в ее глазах не было.

Дядя Федя остановился, и лицо у него сделалось совсем не суровым, а растерянным, даже немного испуганным.

— Ну, маленькая? Чего-нибудь я не так сказал? Или ты не хочешь наверх? — спросил он.

— Я очень, очень, очень хочу. Только… Я не смогу.

Дядя Федя секунду соображал, потом облегченно вздохнул.

— Фу ты, напугала… Очень даже сможешь. И не заметишь, как наверху будешь. Погляди, какая шея, — он похлопал себя по загорелому могучему затылку, — только держись покрепче.

Наверху было жутковато и прекрасно. Говорить не хотелось. Было тихо-тихо: слышно, как посвистывает ветер да жужжит кинокамера дяди Арона.

Садилось солнце, и окна домов багряно полыхали. Будто полгорода охвачено пожаром. Это был закатный пожар — тихий и не страшный.

Владька наклонился к Жорке. Жорка никогда еще не видел его таким: напряженный, сжавшийся в кулак, а глаза печальные и замученные.

— Жорка, ты не скажешь Тамико? — прошептал он. — И Димке, Олегу? Жорка… Я никогда… никогда больше… Лучше помереть…

Он поглядел Жорке прямо в глаза и добавил:

— Честное ленинское! Под салютом!

Жорка не стал много разговаривать. Он только улыбнулся чуть заметно и буркнул:

— Посмотрим.

Тамико обняла Жорку и Владьку за плечи и глядела вниз.

А внизу, насколько хватало взгляда, раскинулся громадный город, такой громадный, что и представить себе трудно, где он кончается.

Потому что края его растворялись в вечернем тумане, и там, где уже ничего не было видно, угадывались новые кварталы, новые улицы, и казалось, нет городу ни конца ни краю.

Башня медленно поворачивалась, и город поворачивался тоже, рассеченный широченной, матово поблескивающей Невой.

— К батьке твоему вместе пойдем, к Демьянычу. А то еще отлупит не разобравшись, — сказал дядя Федя Жорке. — Я с ним потолкую.

— Все будет хорошо, все будет отлично. Я тоже пойду, — пробормотал дядя Арон, не отрываясь от кинокамеры.

Тамико глядела вниз.

Дома стояли плотно, плечо к плечу. Разные — высокие и низкие, старые и новые. И в каждом десятки окон. И за каждым окошком кто-то живет. Такие же люди, как дядя Федя, Владька или Жорка. А если так, то в этом городе живут одни хорошие люди.

«Ведь мы случайно встретились, — думала Тамико, — я ведь не выбирала их — чтобы получше, а вот они какие все оказались. Значит, и другие тоже такие».

От этой мысли щеки у Тамико стали горячие, а руки сильные и теплые.

Мир был надежный и добрый.