/ Language: Русский / Genre:prose_contemporary

Отпусти народ мой...

Ирина Левитес


Ирина Левитес

Отпусти народ мой…

Глава первая

Открытие

Когда Нина перешла в четвертый класс (с похвальной грамотой за успехи в учебе и активное участие в общественной жизни), почти одновременно сделала два равных по значимости открытия. Во-первых, если бы мама не встретила папу, то она никогда бы не родилась. Во-вторых, и сама Нина, и ее родные и близкие — не такие, как все. И, несмотря на внешнюю добропорядочность, ум, красоту, доброту и другие бесценные качества, есть в них что-то тайное и, видимо, постыдное, что нужно тщательно скрывать.

Оба открытия несколько запоздали, но нужно учитывать, что Нина аналитическим складом ума не обладала, наблюдательностью не отличалась, а в безмятежной жизни, обласканной теплом и заботой многочисленных родственников, не оставалось места для сомнений, исканий и прочей исследовательской деятельности.

Второе открытие (по поводу неполноценности) пришло в то длинное жаркое лето, когда тетя Леля искала работу. Ее квартира была центром вселенной. В ней жизнь бурлила, кипела и выплескивалась через край. Когда Нину привозили на каникулы, она, едва успев прижаться к атласным щекам бабушек и вдохнуть любимый запах старой квартиры, тут же бросалась к двери напротив. На нетерпеливые и требовательные трели звонка выбегали все, от мала до велика, и начинались поцелуи, объятия, радостные возгласы.

Как всегда, из квартирных глубин раздавался голос дяди Миши: «Кто там пришел?» — и ему в ответ летели ликующие крики: «Нинка приехала!» Дядя Миша по такому случаю временно покидал свои диван и телевизор и, нашарив тапочки, присоединялся к всенародному гулянью в длинном коридоре. Его терпение было безграничным, потому что июнь, июль и август, а иногда и половина января были наполнены постоянными курсированиями Нины туда-сюда, и именно дядю Мишу ее настойчивые звонки чаще всего сгоняли с вышеупомянутого дивана. Неизменно чуть сонный, он безропотно открывал дверь и, пробормотав: «А, Нинка, это ты», опять укладывался на свое излюбленное место.

Несмотря на то что он был на три года младше Лели (что по тем временам случалось крайне редко), в отличие от жены все свободное от работы время посвящал отдыху. Лежа на диване, покрытом зеленым ковром, спускавшимся со стены, читал «Правду» и «Вечерний Киев», смотрел футбольные матчи и тайно слушал запрещенный «Голос Америки». Правда, имел полное право и на работу не ходить, потому что в шестнадцать лет вернулся с фронта инвалидом. У него было серьезное ранение в голову, после которого остался дефект височной кости, и было видно, что за ухом, под туго натянутой и постоянно пульсирующей кожей, есть мягкая, ничем не защищенная впадина.

Нина боялась, что дяде Мише постоянно угрожает опасность: подумать только! под кожей — и сразу мозг! Она иногда легонько дотрагивалась до этого страшного места и тревожно спрашивала: «Тебе не больно?» Дядя Миша не сердился, а только смеялся: «Нинка, отстань!» Честно говоря, настоящим дядей был именно он. Его дед и Нинин прадед были родными братьями. А Леля вышла за Мишу замуж и стала тетей.

Леля и представить себе не могла, что выйдет за соседского мальчика, с которым ее разделяла пропасть длиною в три года. Когда окончилась война, ей было девятнадцать. Она училась в институте, по мере скромных послевоенных возможностей наряжалась и ходила на танцы со взрослыми, настоящими кавалерами.

Но как бы поздно ни возвращалась, у подъезда в любую погоду стоял Миша. Леля сердилась. Полноценного прощания с провожатым не получалось, романтика свидания была вдребезги разбита, и она в который раз выговаривала:

— Ну что ты стоишь, звезды считаешь?

— Боюсь, вдруг ты одна пойдешь. Хулиганы нападут. Или собака страшная.

— Собака страшная! Выдумаешь тоже! Шел бы лучше домой, уроки делать.

Миша, из-за побега на фронт не окончивший школу, доучивался в выпускном классе.

— А я уже и так все сделал, — вздыхая, говорил он.

Леля не могла долго сердиться на странного мальчика. Тем более что ничего плохого он не желал, а ходил за ней следом верно и преданно.

Так продолжалось несколько лет. Миша уже учился на вечернем отделении того же института, который к тому времени окончила Леля. Даже в выборе профессии пытался ей подражать. А когда ему исполнилось двадцать, позвал замуж. У Лели к тому времени был достойный кандидат на руку и сердце. Положительный во всех отношениях и к тому же старше на пять лет. Но вышла она не за него, а за своего верного Мишу. Рассказывала через много лет:

— Пошли мы с женихом к моей подруге на день рождения. Веселились на всю катушку, а потом кто-то предложил прогуляться к Днепру. А мой жених приобнял меня за плечи и сказал: «Да ну их, эти прогулки! Давай лучше дома посидим. Лень куда-то двигаться!» Я посмотрела на него (а он был спортивным парнем, между прочим!) и увидела его будущий животик, диван и газету. И решила выйти замуж за молодого Мишу!

И со смехом добавила:

— Но диван, газета и тапки оказались неизбежны, как победа коммунизма!

Через пару лет у Лели и Миши родилась Женя, а еще через два года — Лера. Женя была копией отца: такие же бархатные глаза в оправе густых пушистых ресниц, мягкие губы, носик бульбочкой и прекрасные волнистые каштановые волосы. Но самой прелестной чертой в Жене был нежный пушок, покрывавший ее щеки, отчего личико напоминало спелый персик. Когда гордая Леля везла ее в коляске на прогулку, редко кто из прохожих мог удержаться от восхищенного восклицания. А Лера — вылитая мать в миниатюре: маленькая, изящная, как фарфоровая статуэтка. Носик прямой, небольшие глазки искрятся весельем. И при тонких, прямо-таки ювелирно выточенных чертах лица — неожиданно крупный, четко очерченный рот. Когда Лера смеялась (а это было ее основное занятие), рот растягивался от уха до уха, на щеках появлялись очаровательные ямочки, узкие глазки превращались в щелочки. Никто не мог устоять перед ее обаянием.

Растить и воспитывать эти две драгоценности Леле помогали родители — Семен Семенович и Мира Наумовна, а еще бабушка Соня — мама Миши. Они жили все вместе, одной семьей.

Соню в голодные двадцатые годы привела в дом Мира Наумовна. Она долго приглядывалась к молодой женщине, своей ровеснице, продающей семечки на углу Игоревской. «Я сразу поняла, что торговля семечками — не ее амплуа!» — патетически восклицала Лелина мама, много лет повторявшая эту историю в одних и тех же выражениях. Действительно, Сонин интеллигентный вид плохо гармонировал с корзиной и медяками. Мира Наумовна разговорилась с ней. Оказалось, что ее родители, спасаясь от предреволюционных погромов, эмигрировали в Америку. Соня тогда была подростком, но запомнила на всю жизнь долгое путешествие через Атлантику. Эмиграция удачи не принесла, родители умерли, подхватив еще на корабле испанку. А Соня помыкалась одна и решила вернуться в родной Киев, к двоюродной тете. Но соседи сказали, что тетя уехала вслед за Сониной семьей. Осталась девушка почти на улице: снимает угол у добрых людей, но они сами друг у друга на головах сидят и уже несколько раз намекали, чтобы квартирантка искала другое жилье.

Сердце Миры Наумовны дрогнуло, и она, решительно взяв корзину с семечками, привела домой сопротивляющуюся Соню. Та вскоре вышла замуж за соседа и родила ему сына Мишу. До самой смерти рассказывала о путешествии через океан и пела английские песни. А подросшие девочки перемигивались и посмеивались:

— Надо же такое выдумать! Где Америка — а где СССР! — фыркала рациональная Женя.

— Просто фантастика! Наша бабушка в Нью-Йорке! — хихикала Лера.

— Да! И еще какой-то сабвэй! И жевательная резинка! Тогда и слов-то таких не было! — авторитетно уверяла крупный специалист по заграницам Нина.

Но, как бы то ни было, Соня свою историческую миссию выполнила, произведя на свет и вырастив Мишу. Не менее важными были ее рассказы об Америке и песни на английском языке. О них еще вспомнят. Не скоро, но вспомнят…

* * *

В то длинное жаркое лето Леля искала работу. На прежнем месте ее сократили. Но ведь всем известно, что она — прекрасный специалист.

— Лелька, не переживай! Таких инженеров, как ты, поискать! — горячился Миша.

Ему вторила Мира Наумовна:

— Наша Лелечка — добросовестная, ответственная, дисциплинированная…

Тут Мира Наумовна делала паузу. Ей не хватало слов и воздуха. Поэтому она некоторое время производила волнообразные движения руками, подзывая недостающие эпитеты. На помощь приходил Семен Семенович:

— Ты, дочка, не волнуйся. Без таких специалистов, как ты, наше социалистическое строительство просто рухнет. Куда они денут эту свою пятилетку, я вас спрашиваю? А пускай они засунут ее…

— Я извиняюсь, — торопливо перебивала его застенчивая бабушка Соня, так как по опыту прекрасно знала широкий диапазон лексических возможностей Лелиного отца. — Лелечка такая чуткая, такая воспитанная! Авторитет! Главное — у нее авторитет!

— Она мне будет рассказывать! — кипятился Семен Семенович. — Нет, вы только посмотрите — она мне будет рассказывать за мою дочь! Я вас спрашиваю: кто не знает, что у Лельки голова — Дом Советов! Пусть мои враги таки сдохнут от зависти, какая у нее голова!

— Папа, успокойся! Какие враги? При чем тут Дом Советов? И в конце концов, когда уже будет покой в этом доме? Иди уже и читай свою газету! — не выдерживала Леля. — Я и так на ногах не стою. Полдня пробегала — была в проектном институте и на заводе, все без толку. Прямо руки опускаются…

— Ой, мама, я не понимаю, почему ты так волнуешься? Можно подумать, мы где-нибудь в Америке живем, где все безработные! — снисходительно роняла Женя.

— В Советском Союзе безработицы нет! — категорично поддерживала сестру Лера.

Тут и маленькая Нина вносила свою скромную лепту:

— Тетечка-Лелечка! Ты что, не знаешь, что безработными бывают только капиталисты на этом… как его… гнилом Западе?

И так каждый вечер, до глубокой ночи, родные поддерживали и ободряли Лелю. Но она прекрасно понимала, что это наигранный оптимизм. Без ее зарплаты семье стало совсем туго. Еще до увольнения Леле приходилось с микроскопической точностью распределять доходы. Даже завела конверты с надписями: «питание», «коммунальные платежи», «телефон», «одежда» и раскладывала в них рубли и трешки. В целях экономии, обшивая всю семью, покупала обрезки тканей в магазине «Лоскуты» на улице Жданова. Доставался кусок ткани поменьше — было новое платье у кого-то из девочек, а если отыскивался отрез побольше — обновка светила взрослым. И так приходилось экономить во всем, считая и выгадывая каждую копейку.

И Леля вновь звонила, бегала, искала… К тревоге и бесплодным поискам работы присоединялась обида за то, что ее сократили несправедливо. Она постоянно думала об одном и том же. Ладно, пусть руководство института не учло, что у нее на руках куча иждивенцев: муж — инвалид войны, между прочим; двое детей и трое стариков. Но некоторые бездельники остались в проектном институте, чтобы с утра до вечера пить чай, трепаться и ничегошеньки не делать!

Сослуживцы искренне и вполне справедливо считали, что проекты выходят в срок в основном благодаря Леле. Весь день, зачастую прихватывая обеденный перерыв, она стояла за кульманом. Со стороны казалось, что рейсшина сама двигается по ватману, а остро заточенный карандаш легко порхает, повинуясь маленьким ручкам. Ее проекты были смелыми и талантливыми, а качество чертежей безукоризненным. И для всех давно уже стало привычным, что Леля не подведет, Леля вывезет; если нужно — свернет рулон чертежей в тубус, возьмет домой и всю ночь и даже воскресенье будет работать. А утром в понедельник небрежно протянет цилиндр руководителю отдела и легко бросит: «Все готово!»

Ее в отделе любили за легкий характер и «активное участие в общественной жизни». Эта самая жизнь, как водится, была настолько интенсивной, что по праву могла быть приравнена к основной работе. Леля была непременной участницей заседаний профкома и месткома, коммунистических субботников и битв за уборку, спасение и сохранение урожая в подшефном колхозе.

И вдруг месяца три тому назад почувствовала, что вокруг нее что-то происходит. Неотвратимо возводилась стена отчуждения, недомолвок и иносказаний; вначале зыбкая и призрачная, она с каждым днем становилась все реальнее, не пропуская ни одного луча света из прежней спокойной жизни.

По институту поползли слухи о сокращении штатов. Леля догадывалась, что это в первую очередь относится к ней, но в глубине души надеялась, что все останется по-старому. Разумные люди не разбрасываются ценными кадрами. Но интересы дела, по-видимому, никого не волновали. Были другие причины, более веские, по которым Леле не оставалось места в дружном, сплоченном коллективе, в едином порыве выполнявшем планы социалистического строительства. Мутная волна несправедливости подхватила ее и выплеснула на улицу за порог родного института. Началась новая жизнь, полная обиды, разочарования и долгих поисков работы.

* * *

Нина маялась от скуки. Она проснулась в полседьмого, наспех умылась холодной водой из-под крана в кухне, натянула прошлогодний сарафан, из которого успела вырасти, и отправилась во двор. Ждать, когда проснутся Лера и Женя. Тогда можно будет проскользнуть в кухню и, сидя на «своем» табурете, следить за миллионом всяких дел, которые одновременно делает тетя, успевая повоспитывать Нину. А еще сегодня есть надежда уговорить Лелю пойти на пляж. Но это при условии, что она все-все сделает. Поэтому Нина будет сидеть тихо, как мышка, чтобы не мешать.

Она бродила по двору, окруженному сараями, набитыми всякими нужными вещами, не помещавшимися в тесных квартирах: цинковыми корытами, баками для кипячения белья, велосипедами, инструментами и просто хламом, который выбрасывать ни в коем случае нельзя: а вдруг пригодится? Еще в сараях были аккуратные поленницы дров. Квартиры в трехэтажном кирпичном доме, построенном задолго до революции, отапливались печами. У Нины дома печь высокая, до потолка, покрытая изразцовой плиткой. Но сейчас топить не надо. Лето. Жарко. Хотя еще раннее утро, но солнце уже начинает припекать.

Девочка походила по траве, устилавшей двор, и спряталась в беседке, увитой виноградной лозой так плотно, что внутри всегда было сумрачно и прохладно. На влажной земле стояли деревянные скамейки, сколоченные соседом дядей Петей-рыбаком. Здесь было любимое место обитателей дома — и детей, и взрослых. Все лето беседка гудела, как улей, наполненная смехом и разговорами.

Но сегодня она сидела в сыром полумраке одна. Может быть, уже можно к Леле? Вышла и позвала бабушку:

— Ба! Который час?

Бабушка выглянула из окна:

— Восемь пятнадцать.

— Ба! Уже можно к Леле? — заныла девочка.

— Ниночка! Сколько раз я тебе объясняла: неприлично тревожить людей в такую рань. Дай людям отдохнуть.

— Ну я уже больше не могу. Я тихонечко постучу в дверь. Леля все равно не спит. Я знаю — она рано встает.

Тут из своего окна выглянула Леля:

— Нинка! Иди уже, я тебе открою. Только тихонько. Мои еще спят.

Счастливая Нина вихрем взлетела на второй этаж и оказалась перед дверью раньше, чем Леля успела отойти от окна.

В кухне она уселась в углу между столом и буфетом. Перед ней тут же оказались большая чашка чая и толстый бутерброд с сыром. Как вкусно! Дома так вкусно не бывает! Ела и смотрела, что делает Леля. Следить за ее домашними хлопотами никогда не надоедало. На газовой плите стоял огромный бак. В нем кипело и фырчало белье. Тетя убавила газ, сунула в бак гибкий резиновый шланг, свободным концом опустив его в старую кастрюлю, немного заполненную водой. И грязная вода из бака сама побежала в кастрюлю! Нина удивилась, а Леля тут же объяснила:

— Мне такую тяжесть в жизни не поднять. Вот и приходится закон сообщающихся сосудов применять. Физика даже домохозяйкам нужна!

Какая Леля умная! Нина загордилась своей тетей. А та летала по кухне, успевая стирать, резать лук, крутить ручку мясорубки, варить манную кашу, мыть посуду и болтать с Ниной.

Постепенно квартира просыпалась. У раковины в кухне выстроилась очередь за умыванием. Леля накрыла на стол. Сначала взрослые ели яичницу и пили чай, а потом поставили перед детьми тарелки с манной кашей. Четырнадцатилетняя Женя, считавшая себя взрослой и поэтому незаслуженно обиженной тем, что ее усадили за стол вместе с младшими сестрами, недовольно сказала, отодвигая от себя тарелку с кашей:

— Какая-то она горелая!

Каша и вправду слегка подгорела, пока Леля металась от белья к плите. Но она немедленно нашла выход:

— Это особенная каша. Приготовлена по походному рецепту. Называется «каша с дымком»!

Авторитет Лели в вопросах кулинарного искусства был настолько незыблем, что девочки без тени сомнения поверили ей на слово и все съели, попутно восхищаясь небывалыми достоинствами новой каши.

А Леля тем временем рассказывала Мире Наумовне о своем вчерашнем походе в очередной отдел кадров:

— Главное, по телефону обо всем договорились. Они были готовы взять меня с руками и ногами. Сказали: «Приходите с документами, будем оформляться». Ну, сама понимаешь, фамилия сомнений не вызывает.

— А потом паспорт увидели — и до свидания, — понимающе вздохнула Мира Наумовна.

— Еще хорошо, что у меня ума хватило девичью фамилию оставить. Сколько раз она меня выручала! Сосновская — это вам не Гольдман. Елена Семеновна Сосновская — не подкопаешься, — горько усмехнулась Леля.

— А при чем тут фамилия и паспорт? Почему тебя на работу не взяли? — не выдержала Нина.

Леля с сомнением посмотрела на Нину, раздумывая, стоит ли говорить с ребенком о серьезных вещах, но потом, махнув рукой, устало сказала:

— Так ведь мы евреи, деточка.

Нина очень удивилась:

— А это кто?

— Это такой народ.

— Я про такой народ первый раз слышу. У нас есть братские народы: русские, украинцы… Вот еще: грузинцы, молдаванцы. А вы, значит, еврейцы?

Женя не выдержала:

— Мама, зачем ребенку голову забивать? Вырастет — сама узнает.

— А я уже выросла!

— Ну раз выросла, так должна знать, что мы евреи.

— А я кто? Я тоже с вами хочу.

Тут все засмеялись, а Лера успокоила:

— И ты тоже еврейка.

— Я?! А мама? А папа? А бабушки?

— Все.

— И поэтому нас не берут на работу? А что мы натворили?

Леля уже была не рада, что затеяла при Нинке этот разговор. К чему девочке взрослые проблемы? Успеет еще, получит свое. Но теперь от нее так просто не отвяжешься. Придется объяснять.

— Ничего не натворили. Работаем, как все, учимся, воспитываем детей. Просто некоторые доверчивые люди верят в глупости, которые про нас говорят. И поэтому на работу не берут.

В это время в кухню вернулся Семен Семенович и, уловив хвост Лелиного объяснения, немедленно вклинился:

— Это политика! Да! Это бандитская политика выживания евреев! И не говорите мне ничего! Это политика на государственном уровне!

— Замолчи, ради Бога! — испугалась Мира Наумовна. — При детях!

— Папа! Что ты такое говоришь? Если бы наверху узнали, вот бы антисемитам досталось! — разгорячилась Леля. Она искренне верила в то, что говорила. — В конце концов, даже в школьных учебниках написано о братской семье всех народов СССР. Нет, это какое-то недоразумение!

Нина выскользнула из-за стола и помчалась домой. Новости, внезапно обрушившиеся на ее голову, требовали незамедлительных разъяснений.

— Бабушка! Мы — евреи! — закричала она с порога.

Елизавета Евсеевна сидела и вязала крючком нескончаемую скатерть из белых катушечных ниток. Она посмотрела на взбудораженную внучку и спокойно сказала:

— Да. И что тут удивительного?

— Но мне ничего об этом не говорили! — затараторила Нина. — Я думала, мы русские. Мы же говорим по‑русски?

— И пишем тоже. И даже читаем. И, кстати, думаем тоже по-русски.

— Тогда почему мы евреи?

— Потому что наши предки были евреями. Так уж повелось, что есть разные народы. И с этим ничего не сделаешь.

— А почему мы плохие?

— Глупости, девочка. Среди нас есть всякие: умные и не очень, красивые и не очень, порядочные и не очень… Это сложный вопрос.

— И есть фамилии еврейские и русские?

— Да. Вот, например, я, Миша и его дети — Гольдманы. Красивая фамилия. В переводе с идиш «золотой человек».

Слава Богу! Значит, ее родные — золотые люди. И все не так страшно. Но вопросы Нину переполняли:

— А мы с мамой и папой — Одельские. Это русская фамилия?

— Нет, еврейская. Только звучит по-русски. Да ты и не похожа на нас, девочка, — засмеялась Елизавета Евсеевна.

— Почему? — Новости сыпались как из рога изобилия.

— Потому что ты блондинка с зелеными глазами. Такие евреи тоже встречаются, есть даже рыжие. Но редко. В основном у нас темные волосы и глаза. А ты пошла в Илю, папину маму. Она давно умерла. Тебя еще и на свете не было.

— Иля? Почему такое смешное имя?

— Так ее звали дома. А полное имя — Рахиль.

— Рахиль… — задумчиво повторила Нина. — Как красиво!

— Красиво. Библейское имя.

— И я на нее похожа?

— Да. Одно лицо, — нежно сказала бабушка. — Я ее очень любила.

— И что же получается? — вдруг осенило Нину. — Если бы мама не встретила папу, я бы никогда не родилась?

Глава вторая

Мифы и легенды

Они не могли не встретиться, потому что выросли в одном дворе. Семья Оли жила в бельэтаже кирпичного дома, а Димкина — во флигеле, прилепившемся к стене соседнего, углового. Флигель стоял на том самом месте, где через много лет скучала в беседке Нина. В детстве Оля и Димка были хорошо знакомы, но подружиться не успели в силу того, что их пути почти не пересекались, и каждый воспитывался под чутким руководством своих близких.

Оля запомнила довоенного Димку — толстого и важного увальня, ежедневно совершавшего моцион с бабушкой или тетей. Одного его гулять не отпускали, опасаясь влияния улицы. Каждый год в конце мая увозили в Пущу-Водицу, на дачу, где бабушка и дедушка отпаивали ребенка козьим молоком и воспитывали хорошие манеры. В августе эстафету принимали его родители — Григорий и Рахиль. Они надевали белоснежные одежды: отец — чесучовый костюм и панаму, а мать — полотняное платье и маленькую шляпку, тесно надвинутую на лоб, и отбывали на юг, к Черному морю, прихватив с собой огромные чемоданы и Димку. К осени возвращались, и вечерами из флигеля звучала музыка Шопена, Листа, Бетховена. Рахиль была прекрасной пианисткой, но из-за болезни сердца не могла давать концерты или преподавать.

А Олечку в это время воспитывали дома. На одного ребенка приходилось шесть взрослых: дед Иешуа, бабушка Сося-Хая, мама Елизавета, папа Борис и две тетки — Ревекка и Берта. Результатом интенсивной опеки стало то, что Оля напрочь отказывалась от еды и, будучи натурой независимой и свободолюбивой, при каждом удобном случае убегала со двора на улицу. Взрослые, вообразив, что ребенок умирает от голода, приглашали на консультации лучших педиатров, но те только руками разводили, не находя никакой патологии у подвижной и худенькой Оли. Лишь один врач, убеленный сединами, умудренный опытом и утомленный родительскими волнениями, предложил оставить девочку в покое и не кормить, пока сама не попросит. Но к таким жестоким мерам домочадцы готовы не были. Прежде всех не выдерживал дед Иешуа: он бегал за внучкой по всему Боричеву Току с блюдцем, на котором лежали то куриное крылышко, то паштет из печени.

Традиции в Олиной семье были прочными, устоявшимися и выверенными на протяжении десятилетий. Дед Иешуа до революции работал ювелирных дел мастером на фабрике Маршака. Неподкупная честность и мудрость сделали его негласным третейским судьей в среде евреев, населявших многочисленные улицы и переулки Подола. Этот район Киева, полого спускавшийся к Днепру, был единственным местом, где можно было жить по законам черты оседлости. Наверх, в аристократический Печерск, их не пускали. Но поселиться в бедном районе уже само по себе было большой удачей: в основном евреи жили в небольших местечках. Тем смельчакам, которые, не имея вида на жительство, пытались обосноваться в городе и вырваться из местечковой нищеты, грозили полицейские облавы и насильственное выдворение. Их детей весьма неохотно принимали в гимназии, а уж мечтать о поступлении в университет могли лишь самые талантливые одиночки. Даже преодолев процентную норму ценой невероятных усилий, они не могли на равных влиться в дружную студенческую семью. Единицам удавалось стать врачом или инженером. Остальные работали мастеровыми: портными, часовщиками, сапожниками, белошвейками.

Дед Иешуа был искусным ювелиром, мог платить за большую квартиру в хорошем доме. Дом вела властной рукой Сося-Хая, что при ее хрупком сложении и маленьком росте было удивительно. Тем более что Иешуа не позволял ей делать черную работу и очень сердился, когда от ее рук пахло кухней. Она встречала мужа по вечерам, затянутая в корсет, с тщательно уложенными волосами. Один Бог ведает, как ей это удавалось, ведь в прислугах у нее была не слишком расторопная девушка, недавно приехавшая из села.

Но как бы то ни было, тщательно натертый паркет сиял, над окнами, вымытыми до прозрачности, вздымались кисейными облаками занавески, столовое серебро блестело, пламя свечей, зажженных в старинных подсвечниках, отражалось в гранях хрустальных бокалов, салатниц и графинов, а белоснежные салфетки, продетые в серебряные кольца с монограммами, топорщились от крахмала. И если вышеприведенный пассаж вызвал у читателя иллюзию о помпезной роскоши, то нужно заметить, что доходы у семьи были, конечно, но весьма умеренные.

Секрет заключался в том, что Сося-Хая обладала способностью экономить и распределять каждую копейку. Из одной курицы она могла приготовить восемь вкуснейших, ароматнейших, восхитительнейших блюд: крылышки шли на бульон с кнейдлах; грудка — на нежные паровые котлетки; ножки — на отбивные с косточкой, зажаренные в сухарях на сливочном масле; спинка, голова, шея и лапки — на холодец с корнем петрушки и морковью; внутренний жир — на шкварки с луком для гречневой каши; печенка — на нежный паштет со сливочным маслом и яичным желтком; желудок — на жаркое с картошкой; и, наконец, из шкурки Сося готовила шейку, начиненную пассерованной мукой и тушенную в чугунке до тех пор, пока у всех соседей не начинались голодные спазмы. И точно так же, как мужчины привычно обращались к Иешуа, чтобы он помог разрешить неразрешимый спор, так женщины приходили к Сосе-Хае — выспросить рецепт ее непревзойденных струделей, цимеса, форшмака или фаршированной рыбы.

У Соси-Хаи был талант к ведению дома, в наш суетливый и бестолковый век почти утраченный. Его Величество Быт был центром и основой мироздания. Сося не могла просто пойти в лавку и купить столовое, постельное и прочее белье. Нет, она придумала пригласить в дом монашек, которые жили в угловой комнате всю зиму и шили из камчатного полотна скатерти и салфетки, изо льна и бязи — простыни, наволочки, пододеяльники, наперники, подзоры, покрывала, а из тончайшего мадаполама — рубашки, панталоны и нижние юбки. И все эти изделия были украшены вышивкой гладью, вышивкой крестом, кружевами, прошвами, ришелье, фриволите… Даже тоненькие лямочки на сорочках были вышиты, пробиты дырочками и филигранно вырезаны по краю.

Сося сидела вместе с монашками у гудящей жарким пламенем печи, слушала их сдержанные неторопливые рассказы о монастырской жизни и училась рукоделию, подрубая края салфеток. Изредка монашки, оторвавшись от кропотливой работы, бросали взгляд за окно, где над заснеженным холмом парила Андреевская церковь. Ее идеально выверенный силуэт, спроектированный гениальным Растрелли, заставлял забывать о несовершенстве этого мира, придуманного людьми и разделявшего их на разные религии, языки и национальности. Православный крест, возносившийся над золотыми куполами, равно осенял русских и украинцев, греков и евреев, поляков и армян, призывая их жить в мире и согласии.

Сося-Хая, подружившаяся с монашками, сестрами Серафимой и Анастасией, однажды спросила, позволяет ли им церковный устав жить в доме у иноверцев. На что старшая, Серафима, ответила:

— У Бога все люди едины. А ваш народ — Богом избранный. В Библии писано про вас. И Спаситель был иудеем. Даже имена ваши библейские.

Анастасия добавила:

— Да у твоего мужа имя святое. Иешуа — это по-вашему. А по-нашему — Иисус. Благословен будет человек, который носит Его имя. И на всю семью благость падет.

И монашки, осенив себя крестом, вновь принялись за работу.

Вечером Сося шепотом рассказала мужу об этом разговоре. Иешуа был человеком образованным и светским, далеким от исполнения религиозных обрядов. Вольнодумство, чтение хороших книг и общение с просвещенными людьми давно оторвали его от посещения синагоги и соблюдения обязательных ритуалов. Но к верующим он со свойственными ему мягкостью и терпимостью относился с уважением. Принял слова монашек как должное, нисколько не удивившись. Улыбнулся и сказал:

— Бог действительно у всех один. Это неразумные люди ищут причины своих неприятностей в иноверцах. Очень удобно, когда есть народ, на которого можно свалить вину за все беды. А наши Серафима и Анастасия правильно говорят. Если у человека есть Бог в душе, он ко всем народам терпим.

И добавил лукаво:

— А если еще и мозги на месте, то всякими глупостями, вроде сказок о нашей хитрости и жадности, голова забита не будет.

И Сося согласно кивнула. Она всегда соглашалась с мужем.

* * *

Многочисленные домашние хлопоты не помешали Сосе-Хае родить и вырастить трех дочерей. За каждую Иешуа подарил жене украшения, сделанные своими руками. За Берту — золотой медальон на витой цепи, украшенный веткой с рубиновым и алмазным цветками. Медальон открывался, в него были вправлены фотографии счастливых родителей новорожденной. За Ревекку — брошь-камею из агата, оправленного в золотую раму. За Елизавету — кольцо с изумрудами, напоминавшими виноградную гроздь (через семьдесят лет потерянное Ниной в бамбуковых зарослях). Старшая дочь родилась за два года до окончания девятнадцатого века, средняя стала ровесницей нового, двадцатого, с которым связывали столько надежд, а младшая родилась еще через два года.

Девочки подрастали и поступали в женскую гимназию. Иешуа отметил четвертьвековой юбилей службы на фабрике Маршака, где его на русский манер величали Евсеем. Товарищи по цеху подарили ему памятный знак: на перламутровом поле крошечные ювелирные инструменты, а по краю надпись: «Евсею Гольдману от товарищей». Сося хлопотала с утра до ночи. Жизнь в доме на тихой тенистой улице, выложенной булыжной мостовой, была счастливой и спокойной, пока по Подолу не стали прокатываться волны погромов.

Буйная пьяная толпа шла от дома к дому, била стекла, выволакивала на улицы нехитрый скарб, и долго после того как, растратив хмельную удаль, отступала, по улицам летал пух от перин и подушек, а под ногами трещали стекла. Но до Боричева Тока, охраняемого Андреевской церковью, погромщики не доходили. Они ограничивались улицами и переулками, лежавшими вдоль Днепра, в самой низине.

Тысячи евреев, спасаясь от погромной стихии, бежали в Америку. Многовековой опыт гонений не прибавлял надежды и оптимизма.

Иешуа решил, что они не поедут. Обречь жену и детей на скитания, неизвестность и неопределенность он не мог, как не мог оторвать от сердца родной город, улицу, дом, товарищей-мастеровых; не мог разорвать тысячи невидимых нитей, связавших его с этой несчастной любимой страной.

Они остались, как остались и многие другие.

* * *

После революции погромы прекратились. Зато наступили голод, холод, безденежье и страх. Мастерство Иешуа стало никому не нужным. Ему пришлось браться за любую подвернувшуюся работу. Тут-то и пригодилось умение Соси экономить на каждой мелочи. Семья откровенно не голодала и ценой невероятных усилий стремилась поддерживать прежний уклад. Паркет все так же натирали, окна мыли, на стол стелили накрахмаленную белую скатерть. Сося понимала, что стоит только опустить руки, и все пойдет прахом. А этого она допустить не могла.

Весной девятнадцатого года Лиза готовилась к выпускным экзаменам. Старшие девочки к тому времени уже успели получить аттестаты и работали служащими: Берта — машинисткой, а Ревекка — бухгалтером. Ходили слухи о том, что гимназию вот-вот закроют, как учреждение, чуждое классовой борьбе. В новом мире, вставшем на дыбы, никому не нужны были латинский, греческий и французский языки, а также пережитки прошлого в виде классической литературы и истории Древнего мира.

Лиза сидела на широком подоконнике у настежь распахнутого окна в комнате подруги и вместе с ней читала учебник. В палисаднике под окном белыми и фиолетовыми фонтанами вздымалась цветущая сирень, воздух был напоен душистыми ароматами, а у окна дома напротив стоял незнакомый студент в форменном кителе и фуражке. Он принимал картинные позы, рисуясь перед девушками. Близорукая Лиза, сняв очки, смотрела в его сторону. Студент превращался в белое колышущееся расплывчатое пятно, и Лиза, думая, что он тоже ее не видит, принималась от души смеяться над незадачливым поклонником. Затем она надевала очки и вместе с ними — серьезное и независимое выражение лица. Студент снова обретал реальность, и Лиза преувеличенно сосредоточенно склонялась над книгой.

Девушки получили аттестаты и подали заявления в Институт международных отношений. Приняли одну Лизу. Тогда она в знак солидарности забрала документы из института и поступила за компанию с подругой в фельдшерско-акушерскую школу. Через год стала дипломированным фельдшером и работала операционной сестрой в больнице. Хирурги любили оперировать с ней. Она умела подать нужный инструмент точно в руку врача, не дожидаясь его быстрого и властного указания; знала наизусть ход операций и раскладывала блестящие пинцеты, скальпели, зажимы и корнцанги на стерильном столе в идеальном порядке, чтобы все было под рукой.

Жаль только, что белая косынка скрывала темные, вьющиеся тугими кольцами волосы. Лиза заплетала их в длинную толстую косу, потом скручивала спиралью и накрепко закалывала шпильками. Жаль, что хирургическая маска закрывала нежное лицо, а резиновые перчатки — тонкие руки с розовыми миндалевидными ногтями на длинных пальцах. Но между косынкой и маской оставалось достаточно места, и любой мог увидеть блестящие темные брови, широкие у переносицы и истончавшиеся к вискам, а под ними — мягкие, бархатные, шоколадного цвета глаза с золотыми бликами. Тяжелые веки нежно-кофейного оттенка скрывали взгляд, когда она смотрела вниз, и неожиданно открывали прямо на собеседника. Если бы не легкие круглые очки в тонкой оправе, несколько смягчавшие эффект грозной красоты, плохо пришлось бы мужчинам — как врачам, так и пациентам.

Аккуратность и педантизм, вошедшие в привычку, стали ей свойственны необыкновенно. За стенами больницы эти качества превратились в брезгливость по отношению к легкомысленным любовным похождениям, которые в новорожденной стране нисколько не осуждались. В обществе весьма популярным стал принцип «стакана воды»: в том смысле, что удовлетворять половые потребности — это так же естественно, как пить воду при жажде.

Скоротечные романы Лизу не прельщали, впрочем, как и ее сестер. Да и не принята была распущенность в их пуританском замкнутом мире. Лиза очень много работала, иногда по двое суток не выходя из больницы, что чрезвычайно изматывало ее. Но так складывались обстоятельства: то сестер не хватало, то все ставки были заняты, но приходилось подменять заболевшую сотрудницу.

Она работала в больнице восьмой год, и ей уже два раза предлагали стать старшей сестрой. Но она сомневалась, хватит ли у нее характера командовать.

Однажды промозглым осенним вечером Лиза, санитарки Глаша и Маруся сидели в сестринской, резали марлю на салфетки и крутили бесчисленные шарики и турунды. Рядом, на огромной чугунной печи, набитой полусырыми дровами, кипели в никелированных стерилизаторах монотонно позвякивающие инструменты. Плановые операции были закончены, операционная вымыта, эмалированные тазы опустошены. Можно было расслабиться и поболтать, надеясь, что никого не привезут в экстренном порядке.

В сестринскую заглянула молоденькая сестричка из инфекционного отделения, расположенного в соседнем корпусе. Видимо, на улице пошел дождь — ее белая косынка была вся в мокрых пятнах. Круглое добродушное лицо сестрички пылало возбужденным румянцем. Она с порога выдохнула:

— Елизавета Евсеевна! Помогите! Я сегодня первый раз одна дежурю. А у нас больной тяжелый, с малярией. У него температура сорок и семь десятых.

— Так пригласите доктора, — спокойно сказала Лиза.

— Павла Петровича вызвали к больному. Я его жду-жду, а он все не возвращается. А что делать, не знаю. Я все забыла!

И слезы градом покатились по тугим щекам.

Лиза набросила пальто и побежала вместе с новенькой в инфекционное отделение. В процедурном кабинете вымыла руки, по хирургической привычке тщательно потерев их щеткой.

— Подайте спирт и лоток, пожалуйста, — попросила сестру.

Та с готовностью метнулась к шкафу и подала бутыль и эмалированный лоток. Лиза смешала в равных дозах спирт и воду, взяла салфетки и объяснила, что нужно больного обтереть, тогда и температура снизится. Новенькая уже не плакала и почти успокоилась. Но Лиза, с сомнением посмотрев на нее, решила довести дело до конца.

— Может быть, вместе пойдем? Больной, говорите, тяжелый…

— Да! Пожалуйста! Миленькая Елизавета Евсеевна! Пойдемте вместе. С вами я не боюсь. Вы только не думайте, я потом привыкну. Пойдемте, я покажу. Он у нас в боксе лежит.

И, подпрыгивая от нетерпения на коротеньких толстеньких ножках, новенькая заспешила по коридору.

В палате стояла кровать, почти вплотную придвинутая к окну. В ногах, на металлических перекладинах спинки, висел скорбный лист. Лиза прочитала: «Левин Борис Михайлович, 1898 г. р. DS: малярия». Ниже надписи температурная кривая, вычерченная красным карандашом, панически взметнулась вверх. Лиза взяла безвольно брошенную руку, нашла пульс. «Учащенный, но хорошего наполнения», — привычно отметила. Больной лежал с закрытыми глазами. Когда сестры вошли в палату, его веки слегка дрогнули, но, видимо, даже это движение было для него непосильным. Его лицо пылало от жара, иссушенные запекшиеся губы тесно сомкнуты. Лиза взяла с тумбочки поильник и бережно напоила больного, потом обтерла горячее тело салфетками, смоченными смесью воды и спирта, а на лоб положила мокрое полотенце.

В палате стояла густая тяжелая духота. Лиза настежь распахнула оконные створки. Из парка ворвался прохладный влажный воздух, пахнувший палой листвой. Лиза обернулась к больному и заметила, что он внимательно смотрит на нее.

— Что, больно? Голова кружится? — встревожилась Лиза.

— Снимите, пожалуйста, очки.

— Что? Как вы сказали? — она растерялась. Такого странного бреда она в своей практике еще не встречала.

— Снимите очки, — он умоляюще посмотрел на Лизу, и та, почему-то подчинившись, послушно сняла их. Пациент немедленно превратился в зыбкое пятно, сливающееся с наволочкой.

— Так это вы? Неужели это вы? Я вас искал… Помните дом на Верхнем Валу?

И тут Лиза вспомнила весну почти десятилетней давности. Сирень в палисаднике. Две девчонки, умирающие от смеха на подоконнике.

— Ах, это и вправду вы? А мы с подругой так глупо себя вели.

— Ничуть не глупо. Подругу вашу я и не помню. А вас… так долго… искал…

— Молчите! Вам нельзя говорить.

— Хорошо. Только не уходите. Вы не уйдете?

— Нет.

Лиза села на стул рядом с постелью. Изредка вставала, чтобы смочить холодной водой полотенце и поднести к пересохшим губам поильник. Новенькая сестричка давно убежала. В палате было тихо. Только едва слышно тикали ходики на стене, отмеряя секунды, минуты, часы…

Лиза еще не знала, что для нее и Бориса наступила новая жизнь. Она еще не знала, что выйдет за него замуж, правда, сохранив фамилию отца — Гольдман. Она не знала, что через три года у них родится первый и единственный ребенок — девочка Оля.

* * *

Раньше всех из трех сестер собралась замуж Ревекка. Ее женихом был молодой, но подающий надежды архитектор. Несмотря на то, что в стране, едва оправившейся после гражданской войны, пока о строительстве никто не помышлял, он упоенно рассказывал невесте о своем будущем мосте через Днепр.

Он мечтал построить мост, легкий и ажурный, почти без опор. Проекты, расчеты и чертежи были полностью завершены. Собирались расписываться осенью, но в августе архитектор утонул в Днепре во время купания.

Ревекка никогда больше ни с кем не встречалась, замуж так и не вышла, никому о своих чувствах не рассказывала. Всю жизнь посвятила сестрам, переложив на свои плечи хлопоты постаревшей Соси.

А мужчины на нее заглядывались. Она была красива: тонкие правильные черты и безукоризненный овал лица, насмешливый изгиб ярких губ, не знавших помады. Над прекрасным высоким лбом пышные вьющиеся волосы светло-каштанового оттенка были всегда безжалостно приглажены и собраны в старорежимный пучок. В моду входили стрижки и короткие платья с заниженной талией, но Ревекка, отказавшись от суетного женского тщеславия, носила темные прямые юбки, открывавшие точеные щиколотки, да строгие блузки, заколотые у ворота камеей, перешедшей от Соси к средней дочери. Эти пуританские наряды не могли скрыть пропорций ее выточенной фигуры, гордой осанки, тонкой белой кожи лица, шеи и рук.

Но ни один мужчина не осмеливался рассчитывать на иные отношения, кроме дружеских. Видимо, потенциальных поклонников отпугивало полное отсутствие интереса к их персонам в выражении спокойных серых глаз Ревекки.

Впрочем, носить свое редкое имя ей тоже оставалось недолго. Когда маленькая Оля будет одновременно учиться ходить и говорить, сложное «Ревекка» она сократит до простого и понятного «Века». Вслед за малышкой все взрослые, не только родные, но и знакомые, станут к ней обращаться именно так. А Века не будет возражать.

* * *

В первые дни войны Лизу мобилизовали, и она со своим госпиталем уехала из Киева. Призвали в армию Бориса. Он сумел вырваться на пару часов из полка, чтобы попрощаться с Олей и Векой. К дому подъехал грузовик, в него наспех забрасывали вещи те, кто рискнул уехать в эвакуацию. Борис помог Веке перелезть через деревянный борт в кузов, забросил туда пару потертых фибровых чемоданов и тюк с подушками, одеялами и старой детской перинкой. Следом подсадил Оленьку, прижав к себе на секунду ее черную, курчавую, как у цыганенка, голову, и остался на пустынной улице.

Десятилетняя Оля навсегда запомнила, как отец молча стоял, опустив руки и глядя дочери прямо в глаза. Больше Оля его никогда не видела. Даже бумага с казенной формулировкой «Пропал без вести» так и не пришла.

«Киев. 28 июля 1941 г.

22 часа.

Дорогая Лиза!

Твое письмо с Кременчуга, письмо и телеграмму с Миргорода получили сегодня 28/VII— 41 г. Когда ты получишь мое письмо, ты поймешь и успокоишься.

От Олечки и Веки получили открытку с г. Сумы, где они были 14 июля, только 25/VII. Писали, что едут на Харьков. В вагоне устроились неплохо. Возможно, что они уже на месте и устроились, но пока мы получим от них весточку, пройдет некоторое время.

Папа, мама и Берта пока в Киеве. Я бываю ежедневно дома и вижу и говорю с ними по 30–40 минут, не считая разговоров по телефону несколько раз на день. Анюты и Нони нет в Киеве. Я даже не знал, когда они уехали. На Лукьяновке не был, и не знаю, где мои все родители.

Родная Лизочка! Прошу тебя быть героем, то есть таким, каким должен быть начальствующий состав нашей Красной Армии. Я полагаю, что ты будешь молодцом, и когда мы снова встретимся, я начну снова в тебя влюбляться.

Лизочка! Я не могу тебе описать всего того, что я сейчас переживаю. Я очень волнуюсь за тебя. Ты ж такая растяпа, впервые „вышла в люди“. Как ты живешь? Как ты устроилась? Ведь в твоем положении, когда ты сама, и рядом нет ни мамы, ни меня, надо быть разумной, не делать глупостей и уметь постоять за себя. Учти это и будь молодцом.

Я лично занят очень много. Служу трудовому народу честно. Мало приходится спать только, а остальное чепуха. Единственное, что мне не хватает, это то, что я не имею возможности хотя бы на тебя посмотреть. Я был бы очень рад, если бы можно было, чтобы ты вызвала с Миргорода по телефону меня, и я бы услышал твой голос.

Видишь, какой я сентиментальный. Это всегда на меня нападает, когда я тебя не вижу некоторое время. Лиза! Пиши, что тебе нужно. Деньги! Некоторые вещи! Может быть, кто-нибудь от вас приедет в Киев. Пиши. Передай привет твоим товарищам, с которыми ты работаешь, и я их видел, когда вы уезжали. Целую тебя крепко, крепко. Ты, наверное, надела сапоги. Интересно, как ты в них передвигаешься. Я жалею, что забыл тебе положить в чемодан еще пару платьев. Пригодились бы они тебе. Ну пока, всего хорошего. Целую тебя много-много раз.

Твой Боря.

Привет от папы, мамы, Берты».

* * *

Века и Оля задержались в Харькове. Их вместе с другими беженцами поселили в начальной школе. Молчаливая женщина с воспаленными от постоянного недосыпания глазами, над которыми была туго повязана хвостиками назад косынка, привела их по длинному коридору к высокой двери. На ней висела довоенная табличка: «Класс 1 Б». Она хмуро бросила:

— Располагайтесь!

В углу грудой лежали физкультурные маты. Усталые люди молча растащили их по углам и принялись обустраивать свое временное жилье.

Каждое утро к дверям школы подъезжал дребезжащий грузовик, перевозивший беженцев на вокзал. Но Века тянула время, каждый раз задерживаясь «еще только на один денечек», как постоянно уговаривала себя. Хотела дождаться Берту и родителей, также собиравшихся ехать в эвакуацию. Время шло, оставаться в Харькове становилось небезопасным. Наконец от родных пришла открытка.

«Дорогие! Берточку с ее заводом отправляют 30 июля. Едем все вместе: мама, Берта и я. Видимо, будем ехать через Харьков. Постарайся 2 августа быть на вокзале. Узнай, в каком поезде едут рабочие завода. Мы все очень переживаем за тебя и Олечку. Я только о том мечтаю, чтобы вас увидеть. Целую вас крепко. Папа».

На железнодорожном вокзале царила паническая неразбериха. Нечего было и мечтать найти родных в этом хаосе бегущих растерянных людей, хватающих своих детей и пожитки, штурмующих вагоны. Удалось пробиться в теплушку и даже найти незанятый угол. Поезд тронулся. Они ехали в никуда, почти без денег и вещей.

Состав медленно тащился на восток. Несколько раз были налеты немецкой авиации, но, к счастью, эшелон не пострадал, и раненых не видели. Люди бежали в чистое поле по обе стороны от насыпи, падали ничком и лежали, закрыв головы руками. Потом, после отбоя воздушной тревоги, беженцы забирались в теплушки, и состав трогался.

Веку изматывал страх. Больше всего опасалась не бомбежек, не долгого пути в неизвестность. Безумно боялась отстать от поезда или потерять ребенка. Поезд часто останавливался на длинных перегонах, не доезжая до станции, пропуская длинные эшелоны с военной техникой и бойцами, идущие на фронт. Сколько продлится остановка, не знал никто: пять минут или пять часов. Поэтому взрослые не рисковали выходить из вагонов, а для естественных надобностей поставили в угол ведро, занавешенное простыней. Но Оля, эта несносная девчонка, видите ли, стеснялась. Взрослые не стеснялись, а она стеснялась и ни за что не соглашалась пользоваться ведром. Нет, она терпела изо всех сил до остановки и пулей выскакивала из вагона. Добро бы еще оставалась рядом, так нет же — бегала и искала кустик попышнее, который скрыл бы ее никому не нужные прелести. Века бежала следом, умирая от ужаса, что они отстанут, потеряются, пропадут!

К постоянному страху примешивалась тревога за близких. Уехали ли они из Киева, как собирались? И если уехали, то куда? Не было никакой надежды их отыскать. Века ночи напролет не могла уснуть, в тысячный раз обдумывая варианты поисков пропавших родных и лишь под утро забываясь тяжелым сном. Однажды, задремав, резко проснулась, как будто кто-то сильно толкнул в грудь. Села, прислушиваясь. Рядом тихо дышала безмятежно спящая Оля. Все люди в вагоне тоже спали. Под дощатым полом не слышался перестук колес. Века тихонько встала и осторожно откатила в сторону тяжелую дверь.

Поезд стоял. Было раннее утро. Рядом с насыпью расстилался луг. Над влажной травой шлейфом плыл туман. Из-за деревьев, окаймляющих низину, неуверенно поднималось солнце. Под его первыми слабыми лучами вспыхивали капли росы, и туман постепенно истончался. Звенящая тишина окутывала сонный эшелон.

Медленно-медленно, почти бесшумно, по рельсам, параллельно тянувшимся рядом, в том же направлении — на восток — выплыл еще один состав. Мимо, как в замедленной съемке, двигались вагоны, вагоны, вагоны… Соседний поезд начал останавливаться, и прямо напротив Веки встала открытая платформа. На ней сидели, закутанные в пледы и одеяла, Иешуа, Сося-Хая и Берта.

Глава третья

После войны

Послевоенный Киев возвращался к жизни. Изуродованный Крещатик лежал в развалинах. Улицы, оскверненные коричневой чумой, зияли провалами взорванных домов. Бабий Яр сочился незаживающей кровоточащей раной. Но на кручах Днепра уже зеленели тугой молодой листвой деревья, обрамляющие купола Киево-Печерской Лавры, уже выбросили победным салютом свечи цветущие каштаны, уже возвращались в родной город беженцы.

Старый дом на Боричевом Току уцелел. Брошенный своими обитателями, он верно и преданно ждал их возвращения, вздыхая по ночам пустыми печными трубами, постанывая от сквозняков окнами с выбитыми стеклами, поскрипывая рассохшимися ступенями деревянной лестницы. Дом не дождался многих: пропал без вести Борис, Олин отец. Погиб под Ленинградом Димкин отец Григорий. Остался в мерзлой кладбищенской земле в далекой Сибири Иешуа. Он лежал под православным крестом, сколоченным из сосны, точно таким же, как и над сотнями других могил. Иных памятников здесь не знали и муками сомнений не терзались.

Дверь в квартиру была заперта. Усталые путники стояли перед ней. Сося прижалась щекой к разорванной в лохмотья клеенке, которой она была обита, и тихо сказала:

— Вот мы и дома…

Века поднялась на один лестничный пролет в дворницкую, в надежде, что там есть кто-нибудь, знающий, как попасть в квартиру. На стук выглянула Дуся, довоенная дворничиха.

— От, ходят и ходят, — недовольно пробурчала она, но, вглядевшись в исхудавшее лицо Веки, всплеснула руками:

— Ой, серденько мое! Прыихалы! А де ж ваши все?

И, не дожидаясь ответа, затрусила вниз.

— Ой, Сосенька! Берточка! Живы! Счастье-то какое! А то уже многие возвернулись: и Мира Наумовна, и Паша-рыбачка. И эти, из флигеля — Рахиль с сыночком. А вас усе нэмае. А де ж малэнька наша?

— Так вот же она, Дуся, — смеясь и плача, подтолкнула Олю вперед Берта.

— Серденько мое! Яка ж ты стала! Цила дивчина, хоть весилля гуляй. А сам-то? Сам-то где? — заволновалась дворничиха.

Сося молча посмотрела прямо в глаза Дусе и тихо-тихо, едва заметно покачала головой, словно баюкая нестерпимую боль. Дуся так же молча притянула ее голову к своему плечу и бережно гладила по тонким седым волосам. Так они стояли, обнявшись, пока дворничиха не спохватилась:

— Ну, досыть стоять. Вы с дороги, устали. У вас туточки молодка живет, с дитем. В их дом разбомбило, так я думала: хай поживуть. Не на улице ж им быть.

И забарабанила кулаком в дверь:

— А ну, Зинка, отчиняй! Хозяева прыихалы!

— Хто там? — послышался недовольный женский голос.

— Отчиняй сей же час! Хозяйки с эвакуации вернулись! — громко закричала Дуся.

Послышался лязг металлических засовов и дверной цепочки. Дверь распахнулась. За ней, уперев руки в боки, стояла сдобная бабенка, а из-за ее крутого бедра выглядывала лохматая головенка маленького мальчика.

— А! Явились! — пошла она в атаку. — Все одно не съеду! Мне деваться некуда! Я с дитем! А муж мой пал смертью храбрых! У меня и похоронка есть! Там все прописано! Смертью храбрых, понятно?

— Понятно, конечно, — спокойно произнесла Берта. — Да вы не волнуйтесь, пожалуйста. Никто вас на улицу с ребенком гнать не собирается. Дайте нам возможность войти.

— Возможность! Пожалуйста! Ишь, какая интеллигенция выискалась! И не надейтесь, что я вам жилплощадь освобожу! Меня этими хитростями не обманешь! Видали мы таких! — И, продолжая орать, Зина втолкнула сынишку в комнату и захлопнула за собой дверь с такой силой, что в глубине квартиры звякнуло стекло.

— От скаженна баба! — возмутилась Дуся. — Ну, ничого, заходьте, я вам зараз керосинку принесу, кипьятка с дороги попьете. А вода в колонке чи есть, чи нема. Иди сюда, Оленька, ведро дам.

Сося растерянно смотрела на дочерей.

— Что же нам делать?

— Пойдемте домой, мамочка, — Берта устало махнула рукой. — Вернется Лиза с фронта. Ей, наверное, тоже льготы полагаются, как фронтовику. А там жизнь покажет. Может, устроим как-нибудь наших квартирантов.

— Действительно, куда же деваться бедной женщине? — поддержала сестру Века. — Сейчас всем тяжело. Поживем — увидим.

И женщины переступили порог родного дома.

* * *

Лиза вернулась поздней осенью, после окончания войны с Японией. Она вместе со своим госпиталем оказалась в далекой Маньчжурии. Оля к тому времени уже ходила в восьмой класс женской школы. Века сшила ей темно-синее суконное платье, перелицованное из довоенного бабушкиного пальто, а Сося, вспомнив уроки монашек, связала крючком белые воротничок и манжеты. Оля превратилась в худого голенастого подростка. Если бы не платье, ее можно было принять за угловатого мальчишку: плоская спереди и сзади, с длинными ногами-палочками, она ничем не напоминала барышню. Между родными ходила шутка: если бы «Девочку с персиками» Серова месяц не кормить — была бы вылитая Оля. Огорченная Века безуспешно пыталась приладить хотя бы бант к ее коротким вьющимся волосам: лента скользила, развязывалась и никак не вписывалась в мальчишеский облик. Лишь огромные, как чайные блюдца, карие Олины глаза давали еле уловимую надежду на то, что девочка со временем выровняется и станет хоть немного симпатичнее.

Лиза, вернувшись с войны, только руками всплеснула, глядя на своего гадкого утенка. Она привезла военные трофеи: шелковый японский зонтик от солнца с деревянными спицами и ручкой, нефритовый зеленый веер с перфорированным краем, пару ярких кимоно с экзотическими цветами — все вещи совершенно необходимые в трудном послевоенном быту. Им, конечно, больше бы пригодились хоть пара банок тушенки, но какая разница! Лиза вернулась! Нужно было начинать привыкать к мирной жизни. И они привыкали. Лиза, демобилизовавшись, устроилась на работу фельдшером в мужскую школу. (Старшеклассники частенько симулировали мифические болезни, лишь бы под любым предлогом попасть в медпункт и посмотреть на удивительную красавицу-медичку, хотя она им в мамы годилась.) Берта по-прежнему работала на своем заводе, а Века устроилась экономистом в санэпидемстанцию. Общение с врачами-эпидемиологами стимулировало у нее, и без того необыкновенно аккуратной, маниакальное стремление к стерильности, абсолютно несовместимое с реальностью.

Вскоре после возвращения Лиза пошла в домоуправление. Управдом внимательно изучил документы и сказал:

— Вы, конечно, все права на квартирку имеете. Тем более что вас там пять душ прописано. Но посудите сами, голубушка, куда я вашу жиличку дену? Может, пусть пока поживет?

Лиза вздохнула. Потесниться было не трудно. За войну так намыкались — рады были любой крыше над головой. Труднее было смириться с Зининым склочным характером. Но она, наверное, не виновата. Это у нее, по‑видимому, такая форма самозащиты. Да и куда ей идти с ребенком, в самом-то деле?

— Ладно, пусть остается! — решила Лиза.

— Вот и славненько! — обрадовался управдом. — Я вам на днях солдатиков демобилизованных пришлю, они помогут стеночку разгородить.

Рабочие и в самом деле пришли, правда, не «на днях», а через два месяца, и построили кирпичную стенку, разделившую большую квартиру пополам. Сосе с дочерьми осталась узкая, длинная, похожая на пенал, прихожая (она же по совместительству кухня); темная проходная комнатка, освещавшаяся только электрической лампочкой, и огромная комната с двумя окнами, выходящими на горку, которую венчала Андреевская церковь. Все эти помещения располагались анфиладой, а огромная, под потолок, печка выходила одним боком в парадную комнату, а другим — в темную.

Теперь бывших владельцев большой квартиры и новоявленную квартирантку объединял лишь крошечный коридорчик-предбанник.

Однажды Оля вернулась из школы и услышала визг разъяренной Зинки и захлебывающийся детский плач. Она открыла незапертую соседскую дверь и увидела, как Зинка лупит ремнем сына. На полу валялись осколки синей чашки из Сосиного приданого, часть которого Зина экспроприировала, вселившись в дом. Оля не раздумывая вырвала из Зинкиных рук широкий солдатский ремень и изо всех сил толкнула соседку в ненавистный толстый живот.

— Отпусти его, слышишь? — Оля побледнела от гнева.

— А ты чего лезешь не в свое дело? Вали отседова! — пошла в наступление злющая Зина.

Воспользовавшись тем, что мать отвлеклась, маленький Петька юркнул в дверь и скатился вниз по деревянной лестнице, только босые пятки засверкали.

Оля в упор смотрела на своего врага:

— Еще раз тронешь ребенка, я тебя убью! — и побежала искать Петьку.

Он спрятался за сараями и сидел в мягкой пыли, судорожно всхлипывая. Оля присела рядом с ним и тихонько гладила теплую головенку по серым встрепанным вихрам. Так они сидели, пока не увидели Лизу, вернувшуюся с работы.

— Мама! Зина Петьку ремнем била!

— Вот негодяйка! Пойдем, Петя, к нам. Не бойся. Давай руку.

Вечером в дверь вежливо постучали. В кухню вошла присмиревшая Зина.

— А Петенька мой не у вас, случайно? — круглые голубые глаза соседки смотрели в сторону.

— У нас случайно, — сухо ответила Лиза. — И имейте в виду, если вы будете истязать ребенка, я пожалуюсь участковому.

— Да хто его истязал? Так, поучила маленько. Воспитывать-то надо, — Зина лицемерно вздохнула.

— Воспитывайте словом, а руки распускать я вам не позволю!

— Ну извиняйте, если что не так. Иди домой, Петенька.

И Зина, забрав ребенка, ретировалась.

* * *

У Оли и Димки отношения не складывались. Димка после возвращения из Казахстана, где они с матерью были в эвакуации, совсем отбился от рук. Рахиль, имея слабое здоровье, с ним не справлялась. Деда Димкиного посадили: он, пытаясь выжить в послевоенной нищете, вспомнил свою дореволюционную коммерческую деятельность и основал артель по изготовлению гвоздей. И, несмотря на то, что гвозди — вещь совершенно необходимая для восстановления разрушенных домов, его все же посадили. Оставшись без твердого мужского воспитания, Димка стал лоботрясничать. Хулиганил вполне безобидно: к примеру, вкатил вместе с Фимкой, товарищем по двору, на вершину холма пустую бочку, накидал в нее булыжников покрупнее и пустил под откос. Бочка, громыхая и подпрыгивая, понеслась вниз, к родному двору, а Димка с важным видом изрек:

— Чем больше масса, тем больше ускорение!

Но закончить свои физико-математические выкладки не успел: бочка с грохотом ворвалась во двор и влетела в полуподвальное окно, за которым, между прочим, люди жили! Димке попало по первое число, а Фимка успел улизнуть от возмездия. Димка его не выдал. С этой же самой горкой были связаны и другие не менее интересные события. Однажды зимой Димка с неизменным Фимкой стояли на вершине, примериваясь, как поудачнее съехать вниз на лыжах, не повторив траекторию злополучной бочки. К ним шаткой разболтанной походкой подошел настоящий подольский хулиган (не чета дилетантам-экспериментаторам) и, небрежно оглядев притихших мальчишек, одной рукой цапнул с Димкиной головы шапку, а другой придал ему небольшое ускорение, ничего не ведая при этом про законы физики. Димка заскользил на лыжах вниз, а похититель исчез. А шапка-то была не простая! Шапка-то была дедова, довоенная, кроличья!

Димка, утирая слезы обиды, рванул в клуб пищевиков. Он знал, что на дневной сеанс туда должны были прийти его друзья, курсанты военного училища. Вьюном проскользнул мимо неповоротливой контролерши, кулем застрявшей в дверях, ворвался в темный кинозал и закричал:

— Ребята! У меня шапку украли!

— «За мной!» — одновременно закричал с экрана герой, летящий в атаку на лихом коне с шашкой наперевес.

В зале вспыхнул свет. Курсанты ринулись к выходу. Мгновенно разработав план поимки воришки, ребята по всем правилам военной тактики и стратегии оцепили Житний рынок и начали его прочесывать. Димкин хулиган был пойман в момент продажи шапки, награжден парой затрещин и отпущен на все четыре стороны. Шапка была возвращена владельцу.

После седьмого класса Рахиль отдала сына в обувной техникум, надеясь на маленькое подспорье в виде стипендии и на то, что он образумится и получит хоть какую-нибудь специальность.

Душным июльским днем Димка с компанией друзей играл в футбол. Их команда проиграла ребятам с Константиновской с разгромным счетом 9:3. Злой, потный, в разорванной рубашке и лопнувших парусиновых туфлях, он возвращался домой.

— Что, футболист, проиграл? — услышал он насмешливый голос.

Димка поднял глаза. В окне бельэтажа сидела радостная Оля. Ей доставляло огромное удовольствие дразнить соседского мальчишку. Тот разозлился:

— Вот погоди, дылда длинная! Попадешься ты мне!

— А вот не попадусь! А вот не попадусь!

И Оля, демонстративно выставив на подоконник чугунок с тыквенной кашей, стала есть, изображая неземное наслаждение (хотя терпеть эту еду не могла). Нарочно ведь дразнила своей гарбузяной кашей! Незадачливым сватам выносили тыкву, по-украински «гарбуз». Отказ так и назывался: «отведать гарбуза».

Димка вспыхнул от обиды. Эх, ему так хотелось хоть раз нормально, по-человечески поговорить с этой врединой! Она лучше всех остальных девчонок, этих кривляк и маменькиных дочек! Димка не раз думал пригласить Олю в кино или просто погулять по Владимирской горке. Но к ней и подойти-то страшно. А уж после таких-то шуточек… Ничего хорошего из этого не выйдет. И Димка пошел домой.

Оля расстроилась. И к чему это она стала дразнить парня? Просто хотелось с ним заговорить. А она не знала, с чего начать. Подошла к зеркалу. На нее смотрела смуглая девочка, худая и высокая. «Разве такая уродина может нравиться?» — уныло подумала Оля и показала себе язык.

До самого вечера вяло слонялась из угла в угол, а потом не выдержала и вышла во двор. Над ней раскинулось далекое черное небо. В нем горели серебряными искрами маленькие и большие звезды. В невидимой траве монотонно трещали кузнечики. Одуряюще пах табак, его распустившиеся к ночи белые венчики мерцали во тьме. В окне флигеля загорелся свет. Хотела было посмотреть, не мелькнет ли Димка за распахнутыми створками, но чья-то рука задернула занавески. «Пойду к Леле»…

Леля была не то чтобы подругой, нет. Она была слишком взрослой, на целых пять лет старше. Но Оля привыкла смотреть на нее как на старшую сестру. Постучала в дверь. Леля открыла и улыбнулась:

— А, Олечка! Входи, будем чай пить.

Оля вошла в знакомую комнату, где в центре стоял кульман. Леля училась в строительном институте и постоянно работала над какими-то сложными чертежами. Оле нравилось смотреть, как Леля тонким перышком заполняет тушью рейсфедер и проводит им разные по толщине линии. Чего только не было в огромной готовальне! Циркули со специальными приспособлениями, чтобы чертить кружочки тушью, измерители на острых ножках-иголочках и еще множество других блестящих штучек. Оля однажды попробовала сделать простенький чертеж не карандашом, а черной тушью, но у нее ничего не получилось: все линии были размазаны, а в центре красовалось несколько клякс, напоминающих созвездие Стрельца. А у Лели самые сложные фигуры получались играючи. Даже буквы надписей, выведенные ее маленькой ручкой, казались напечатанными в типографии!

Леля работала, поставив перед Олей чай и кусок хлеба, намазанный маслом и посыпанный настоящим сахарным песком. При этом она поглядывала на явно чем-то расстроенную девочку.

— Как дела, соседка? Что-то ты сегодня песен не поешь…

Оля вздохнула и решилась:

— Скажи, я очень некрасивая?

Леля засмеялась:

— С чего ты взяла? Ты очень милая. Худенькая только. Вот погоди — подрастешь немного и в такую красавицу превратишься, все только ахнут!

— Нет, Димка не ахнет, — безнадежно вздохнула Оля.

Так вот в чем дело! Бедная девочка. Все ее хитрости шиты белыми нитками. Леля пристально посмотрела на несчастную Олю.

— И Димка ахнет. Вот увидишь. Я точно знаю. — Леля лукаво прищурилась. — И влюбится без памяти. Еще бы, такая девочка!

— А ты точно знаешь? — встрепенулась Оля.

— Сто процентов! Даже и не сомневайся! — уверенно произнесла Леля и хлопнула по столу рукой, словно припечатала свой прогноз.

* * *

К десятому классу Оля превратилась в гордую красавицу. Метаморфоза произошла неожиданно, и девушка никак не могла привыкнуть к тому, что на нее оглядываются прохожие. Она теперь ходила не поднимая глаз, потому что новый облик был странным и немного пугающим. Лиза сшила ей белое платье из… не будем уточнять, из какого старья, но оно облегало высокую грудь, тонкую талию и плавно стекало вниз, открывая от колен длинные стройные ноги в парусиновых туфлях. Века каждый вечер чистила их зубным порошком, и они полдня сияли белизной, а потом постепенно покрывались пылью. Оля выросла высокой, выше своих одноклассниц. Слово «акселерат» еще не вошло в обиход, и ей хотелось бы быть пониже ростом, чтобы не отличаться от подруг, поэтому она немного сутулилась. Но даже это не могло испортить ее победной красоты.

Тонкое, нежное, одухотворенное лицо, на котором останавливался взгляд, и казалось, что ничего прекраснее и совершеннее быть не может. Словно взял творец в минуту вдохновения тонкую кисточку и не спеша, с удовольствием прорисовал идеальный изгиб широких черных бровей, шелковые голубоватые веки, огромные карие глаза, длинные изогнутые губы. Тяжелые черные волосы вились крупными кольцами. Оля, не особенно стараясь, заплетала их в короткую косу и даже не давала себе труда перевязать ее внизу ленточкой.

Первого мая Века разбудила ее рано утром: сбор колонны у школы был назначен на семь часов. Оля не могла опаздывать — у нее было ответственное задание. Она должна была нести букву «В» на длинном древке. Это была первая буква в лозунге «ВЕЛИКОМУ СТАЛИНУ СЛАВА!». Остальные буквы несли старшеклассницы, они две недели репетировали. Важно было идти ровной шеренгой, не отставая и не забегая вперед, не забывая о промежутках между словами. Когда все были в сборе, колонна тронулась и влилась в праздничное шествие трудящихся Подольского района. Медленно двигались вверх, к Крещатику. На углу у гастронома движение приостановилось.

Вокруг бурлила праздничная толпа. Волны музыки смешивались и перехлестывались в шумном водовороте. Из огромных репродукторов неслось: «Нас утро встречает прохладой…», инвалид, опираясь на костыль, выводил под баян «Синенький скромный платочек», а школьницы звонко кричали «А для тебя, родная, есть почта полевая!» Оле было весело, хотелось петь, смеяться, идти быстрым пружинящим шагом, радуясь ловкости молодого тела.

Но колонна стояла. Вдруг из толпы вынырнул Димка. Выглядел он настоящим франтом. На нем был белый отцовский чесучовый костюм, правда, великоватый для тощего парня, но он, подвязав спадающие брюки надежным ремешком, носил свою одежду с шиком. Увидев Олю, разулыбался:

— С Днем международной солидарности трудящихся! Ура, товарищи! — и галантно добавил: — Прекрасная Ольга, позвольте вас угостить мороженым!

Будка мороженщика стояла в нескольких шагах. Искушение было велико: вдруг так сильно захотелось крем-брюле, которое щедрый продавец накладывал в картонные стаканчики круглой ложкой. Три шарика восхитительного, сладкого, ледяного счастья! Оля решилась:

— Пошли, только быстро.

За ними увязались две Ольгины подружки — одноклассница Мирка и флегматичная девятиклассница Сонечка. Девушки ели мороженое, смеялись над Димкиными россказнями и не сразу заметили, что колонна тронулась с места. Минут десять лозунг являлся изумленным зрителям, стоящим на тротуарах и выглядывающим из окон, в усеченном невероятном виде: «ЕЛИКОМУ СТАЛНУ СЛАВА».

Любители мороженого, облизывая липкие пальцы, пытались прорваться сквозь толпу зевак. Впереди мчался Димка, раздвигая людей плечами и локтями, выкрикивая:

— Пр-р-ропустите женщин с ребенком!

Наконец девушки догнали однокашниц. Первое, что они увидели — бледное от страха и злости лицо директрисы. Она прошипела:

— Без родителей в школу можете не приходить!

Инцидент получил огласку. На всякий случай директриса решила перестраховаться и не только вызвала в школу родителей (из которых после войны остались только матери у всех троих), но и созвала разгромный педсовет и не менее разгромное комсомольское собрание. Почему-то больше всего досталось бессловесной Сонечке: директрису особенно возмутило отсутствие в лозунге восклицательного знака, символизирующего вдохновенный порыв и подтверждающего всенародную любовь к вождю вообще и женской школы Подольского района в частности.

Из комсомола преступниц почему-то не выгнали. Собирались исключить из школы, но приняли во внимание, что Оле и Мирке до выпускных экзаменов осталось всего ничего. Поэтому из школы выгнали только Сонечку, чтобы она не развращала подрастающее поколение целый учебный год. Олю с Миркой отстранили от занятий на две недели, и, пока весь класс мучился в духоте над задачками по алгебре и снами Веры Павловны, подружки гуляли в тени деревьев Первомайского сада и утешали бедную Сонечку. Ей предстояло заканчивать вечернюю школу.

* * *

После выпускного вечера, встретив рассвет на набережной Днепра, Оля возвращалась домой. Поднимаясь по булыжной мостовой, издали увидела Димку. Он сидел на гранитном парапете, выходящем на Боричев Ток.

— Привет! Чего сидишь? — Оля догадалась, что парень ждет именно ее, но нужно было на всякий случай изображать независимость. Хотя к чему эти детские игры? Оба чувствовали, что между ними существует взаимное притяжение, не высказанное словами, не выраженное прикосновениями. У обоих при встрече глаза вспыхивали радостным светом, стыдливо скрывавшимся от посторонних. Хотелось видеть друг друга, говорить ничего не значащие фразы «Привет! Как дела?» — и это означало: «Ты нужен мне. Я скучаю без тебя». — «Привет! Все нормально!» — и за внешним безразличием скрывалось: «Ты нужна мне. Я каждое утро жду, когда распахнется тяжелая парадная дверь и ты выбежишь — тонкая, стремительная, прекрасная. Я не видел никого прекраснее тебя».

Вот и сегодня, увидев Димку, зябко поводящего плечами от утренней свежести, Оля легко спросила:

— Привет! Чего сидишь?

— Тебя жду, — неожиданно признался Димка. — Попрощаться хочу. Сегодня уезжаю.

У Оли оборвалось сердце.

— Куда собрался, герой? — небрежно бросила она, изо всех сил стараясь, чтобы Димка не заметил ее дрожащих губ.

— Подал документы в военно-морское училище. Вчера письмо получил. Меня приняли.

— И где же это славное учебное заведение?

— В Энгельсе.

Помолчали. Димка внимательно разглядывал Андреевскую церковь, словно в ее знакомом силуэте могло появиться что-нибудь новое.

— Ты вот что. Я тебя попросить хотел. Деда еще не скоро освободят. Ты за мамой приглядывай, ладно? А то у нее сердце.

— Ладно.

Опять помолчали.

— Ну я пошла. Пока!

— Пока!

Оля побежала к дому, изо всех сил стараясь не оглядываться на Димку, тоскливо глядящего ей вслед.

Глава четвертая

Поехали!

Что за дурацкая манера поддаваться на провокации? Нужно было твердо отказаться, когда взбалмошная Мирка пристала с уговорами поучаствовать в соревнованиях по гребле. Оля поначалу приняла это за шутку: какая из нее спортсменка? Она и каталась-то пару раз, неумело шлепая по воде то одним, то другим веслом, отчего лодку крутило в разные стороны. И если Миркина напарница попала в больницу с аппендицитом, это вовсе не означает, что Оля будет равноценной заменой.

Но противостоять напору Мирки было невозможно. В день соревнований Оля, ругая себя на все корки за бесхарактерность, натянула сатиновые шаровары и майку, поверх которой на тоненьких тесемочках привязала два прямоугольника с номером «17» на груди и спине. Сгоряча не заметила, что погода не слишком располагает к занятиям водным спортом: всю ночь бушевала майская гроза, и хоть к утру ливень стих, ветер налетал шквальными порывами, срывал с больших деревьев ветки с молодой листвой, а тонкие деревца гнул до самой земли.

На пристани было пусто: ни болельщиков, ни судейской коллегии. Лишь тоненькая фигурка подруги пряталась от пронизывающего ветра за углом лодочной станции.

— Привет! — прерывающимся от быстрого бега голосом крикнула Оля. — А где все?

Мирка шмыгнула носом и, дрожа от холода, кивнула на Днепр:

— Смотри, что делается. Наверное, соревнования отменят.

По реке гуляли высоченные свинцовые волны. Лодки, закрепленные канатами, болтались, словно бумажные кораблики в бурном весеннем ручье.

— Ну не знаю, — сомневаясь протянула Оля. — Может, подождем? Неудобно будет, если мы уйдем. Некрасиво как-то.

Девушки сели на старую перевернутую лодку за спасительным углом и принялись дружно мерзнуть. Но никто не приходил, чтобы прояснить ситуацию. Через каждые пять минут они выглядывали из своего укрытия посмотреть, не идет ли кто. Вдруг Мирка обрадовалась:

— Ура! К нам идет моряк! Настоящий! — и тут же добавила: — Знакомый кто-то. Да это же Димка!

— Привет участникам соревнований, — грустно сказал он.

Его тон совершенно не соответствовал ни легкомысленному приветствию, ни обычной насмешливой манере. Но разговаривать иначе Димка не умел. У Оли сжалось сердце. Она знала, каких усилий ему стоило изображать беззаботность. Неделю назад его вызвали телеграммой на похороны. Рахиль умерла, не дождавшись сына, который после военно-морского училища служил на Дальнем Востоке.

— Девчонки! Великая новость: вас объявили чемпионами города Киева, — продолжал Димка.

— С чего ты взял? — поверила наивная Мирка.

— Ну как же! Вы — единственные, кто вышел на старт. Все остальные позорно выбыли из игры.

— Да ну тебя! — отмахнулась Мирка, сообразив наконец, что ее дурачат. — Чего пришел?

— Жениться буду. Мне послезавтра уезжать. Иначе на службу опоздаю. Завтра идем в загс, — полувопросительно-полуутвердительно сказал он. На Олю он во время предложения руки и сердца даже не посмотрел. Боялся, что откажет. Между ними никаких отношений и не было — так, витало что-то неопределенное. На каникулы он приезжал регулярно, но как-то все не получалось поговорить откровенно. Все думал — успеется. Оля в этом году университет должна окончить, а сам он только-только к службе начал привыкать.

Оля не знала, что ответить. Когда-то была по-детски влюблена в соседского мальчика. Сто лет назад. Сейчас у нее есть настоящий жених, тоже, по странному совпадению, офицер военно-морского флота. Он терпеливо ждет, когда Оля получит диплом и приедет к нему, а тем временем осыпает ее лирическими письмами, летящими с берегов Тихого океана. А тут Димка как снег на голову свалился со своими шуточками. Так жалко его, что сердце ноет. Маму похоронил. И вид у него какой-то потерянный.

— Короче, завтра распишемся. Я уже узнавал: мне как военному можно в один день все оформить. Быстрота и натиск! — продолжал Димка и, якобы в шутку, чтобы обеспечить себе путь к отступлению, добавил: — А то если месяц дать на размышление, еще передумаем.

— Я завтра не могу, — неожиданно для себя сказала Оля, словно уже дала согласие и теперь решала чисто технические вопросы. — Завтра у меня зачет.

Димка недоверчиво хмыкнул, но мгновенно нашелся:

— Подумаешь! Дашь паспорт Мирке, мы с ней в загс смотаемся.

— Ты что? — недоуменно посмотрела на него Оля. — Там же фотография.

— Да кто там ее рассматривать будет? Тем более вы похожи.

— Одно лицо! — не выдержала Мирка.

— А что? Очень похожи: волосы и глаза темные. Все равно на фото не разберешь. Правда, у Мирки нос кривой. Так пусть она в профиль все время поворачивается.

— Я тебя сейчас прибью! — обиделась Мирка. — Чего это у меня нос кривой? Оля! Что, правда кривой?

— Да успокойся. Ты что, Димку не знаешь? Это он специально тебя дразнит… — «Чтобы я не передумала», — про себя добавила Оля, а вслух сказала: — Ну пошли. Возьму потихоньку паспорт, чтобы мама не видела.

* * *

Взять паспорт было легче, чем незаметно вернуть его на место. Пришлось ждать, когда мама с Векой выйдут во двор — посидеть перед сном на скамейке. Но Берта услышала, как скрипнула дверца буфета.

— Олечка, зачем ты брала паспорт?

Она лежала на тахте, почти утонув в пуховых подушках, протянув поверх одеяла в белоснежном пододеяльнике худые руки с венами, просвечивающими сквозь сухую пергаментную кожу. Берта тяжело болела. Уходила. Большую часть времени она погружалась в призрачное забытье, но Олина тревога передалась ей, и она вернулась. Девушка присела на край тахты:

— Что, родная? Пить хочешь?

— Скажи мне, ты брала паспорт, чтобы записаться с Димой?

Оля почти не удивилась. У нее с теткой всегда была натянута тонкая нить тайного понимания друг друга. Лишь вздохнула:

— Ну да. Жалко его. Ходит какой-то пришибленный. И тетя Рахиль перед смертью просила меня его не бросать. Видишь, как все сложилось. Понимаешь, Берточка?

— Понимаю. Только боюсь. Ты такая неприспособленная. Дима парень хороший, но легкомысленный. Хочу, чтобы ты была счастлива…

— А ты почему с мужем разошлась? — осмелилась спросить Оля.

Из полунамеков и туманных разговоров взрослых знала, что Берта была замужем давно, еще до войны. Правда, детей у нее не было. Тетя никогда не рассказывала Оле о своем неудачном замужестве, и оставалось только гадать, что произошло на самом деле. И вот сегодня, раз уж разговор зашел на «взрослую» тему, решилась потревожить прошлое. Тетка помолчала, вздыхая, а потом стала рассказывать:

— Муж был прекрасным человеком. Чутким, любящим, внимательным. Очень красиво ухаживал за мной. Всегда немного церемонно придерживал за локоток, когда мы шли на прогулку. И не думай, пожалуйста, что я прельстилась внешней стороной. Нет. Я всегда чувствовала в нем порядочность. Ну и образованный, само собой. По-настоящему образованный, не то что эти современные ремесленники, которые ничего, кроме своей профессии, не знают. Служил инженером на заводе.

— Он красивый был? — с любопытством перебила Оля.

— Ничего. Симпатичный. Во всяком случае мы были неплохой парой. Да ты его должна помнить. Тебе было лет шесть, когда мы расстались.

— Нет… Не помню… — В памяти смутно оживал образ высокого крупного мужчины, но ускользал. — Не помню.

Тетка опять замолчала, уйдя то ли в воспоминания, то ли в болезнь.

— А где вы жили? У вас была квартира? — опять не выдержала Оля.

— Здесь жили, в этой самой комнате. Места тогда всем хватало. Зина еще не успела появиться. Правда, года через четыре мужу квартиру давали. Мы уже собирались переезжать, но Века сказала, что без нашей помощи семье будет тяжело. Вот и остались. Но нам это было не в тягость. Его все любили как родного.

— Но почему же вы все-таки разошлись?

— Не делай добра — не наживешь зла. У меня была сотрудница, мы с ней по-приятельски общались. Молодая девушка… Она серьезно заболела, и мы с мужем ее навещали. Однажды увидела, что они целуются. Не смогла простить…

Берта опять надолго задумалась. Оле показалось, что она задремала. Но тетя снова заговорила:

— Молодая я была, глупая. Потом, через долгие годы, поняла, что он не так уж и виноват. Просто невозможно помогать человеку, не впустив его в свое сердце. А он был тонким человеком, романтичным. Сейчас уже таких нет. У вас все проще — бегом, бегом… Ваше поколение и любить по-настоящему не умеет. Измельчали люди.

— Не измельчали! Вот увидишь, у нас с Димкой все будет хорошо. Я тебе обещаю!

— Вот и умница… — Берта устало закрыла глаза.

— Только знаешь что? Поговори сама с мамой и Векой. Я боюсь.

— Хорошо. Поговорю…

* * *

Поначалу было интересно играть в самостоятельность. Оля с восторгом разучивала роль жены. Взрослой дамы. Правда, насчет работы по специальности пока было как‑то не очень. Во Владивостоке ее сразу направили в гороно, а оттуда послали в школу — учить пятиклассников математике. Оля расстроилась. Она мечтала быть геологом. Ничего, успеется. Вся жизнь впереди.

Страшнее было отсутствие жилья. Молодожены снимали полдома у нелюдимой хозяйки: кухню, комнату и чуланчик. Зато вход был отдельным, создающим впечатление независимости. Ветхий дощатый домишко стоял на вершине сопки, продуваемый всеми ветрами. Но из окон открывался вид на море, искупающий недостатки временного жилья.

Оля отважно принялась вить семейное гнездо. Как выяснилось, ничего не умела — ни готовить, ни шить, ни стирать, поскольку в родном доме в этом не было ни малейшей необходимости: мама, Века и Берта, как невидимые слуги из волшебной сказки, все делали совершенно незаметно. Посуда мылась сама, чистое выглаженное белье всегда лежало аккуратно сложенными стопками в шкафу, а чугунки и кастрюли постоянно были полны.

Здесь, во Владивостоке, нужно было топить печку, которая никак не хотела пылать ровным веселым пламенем, а вечно чадила, пыхтела и не желала растапливаться. Воду нужно было носить из колонки ведрами, из которых при каждом шаге плескало на ноги. А готовить было просто не из чего. Паек Димке давали, но там ничего интересного не было, да и заканчивался он очень быстро.

Оля приспособилась одно время варить борщ из стеклянных литровых банок. Берешь банку, открываешь, вытряхиваешь в кастрюлю, добавляешь воды «на глаз» и кипятишь. Все! Очень удобно. Правда, есть эту бурду не стал бы даже умирающий от голода стервятник. Но Оля научится. Опять же — вся жизнь впереди.

Самое неприятное — катастрофически не хватало денег. Вот только что они были — и уже нету. С одной стороны, зарплаты у них пока маленькие. Но с другой — их все же две. И куда только деньги деваются? Оля ничего из нарядов себе не покупает. Какие уж тут наряды? Единственное удовольствие — пойти поесть по-человечески. В ресторан «Золотой Рог», например. Там подают котлеты по-киевски и кофе-глясе. Сказка! А если останется после ужина рубль-другой, Димка купит шикарный букет у довольной старушки и небрежно протянет Оле: гулять так гулять!

Целых полтора года жили беззаботно. А потом появились первые признаки суровой действительности. Началось с токсикоза. Вначале был щенячий восторг: ура! у нас будет ребенок! Но Оля худела. Ее прекрасные глаза на узком личике казались огромными; кожа, и до того молочно-белая, приобрела голубоватый оттенок, а под глазами залегли темные круги. Есть она почти ничего не могла: приступы мучительной рвоты сводили на нет Димкины усилия по добыванию продуктов.

Так продолжалось месяца три, а потом как отрезало: в одно прекрасное утро Оля проснулась здоровой и бодрой, с опаской прислушиваясь к своим ощущениям: «не тошнит!»

И все же это испытание посеяло зерна сомнения: а справятся ли они с новорожденным? Хорошо бы мальчик. Но если девочка — тоже ничего. Независимо от пола ребенка надо купать — а где? Не в этой же ледяной кухне. С ним нужно гулять — опять же где? Спуститься с сопки еще, может быть, удастся, а вот подниматься с коляской… Кстати, а где эту самую коляску взять? Надо поискать в магазинах. Заодно посмотреть, что еще нужно. Наверное, какие-то пеленки-распашонки. А еще что? Нет, самим ни за что не справиться.

Месяца за два до родов Оля поехала в Киев, с пересадкой в Москве. Поезд тащился больше недели, но все обошлось. Она себя прекрасно чувствовала, перезнакомилась со всеми соседями по вагону. В Москве ее, к счастью, встречала на перроне мамина гимназическая подруга, Фира. Она увезла усталую Олю к себе домой и настояла на передышке от железнодорожных впечатлений, а через пару дней проводила на вокзал и усадила в поезд «Москва — Киев».

Дома все было по-прежнему. Мирно тикали ходики на стене, пахло маминым печеньем, негромко играло радио в углу. По тихой улице машины почти не ездили: хорошо если раз в неделю, мягко шурша шинами, проедет такси. В распахнутые настежь окна слышно лишь пение птиц из леса на горке да негромкие разговоры соседей во дворе. Шум большого города — лязг трамваев, фырчание моторов, звонки велосипедов, автомобильные гудки — здесь, наверху, не слышен, и кажется, что дом стоит на тихой деревенской улице, а не в столице Украины.

В родном доме жизнь течет неторопливая, почти патриархальная. Даже не верится, что где-то бурлит шумный Владивосток, к которому она за два года успела привыкнуть. И вот теперь сидит и скучает по Димке. Как он там? Скорей бы уж этот ребенок родился, чтобы можно было вернуться.

Мама сунула ей в руки пяльцы с полотном — вышивать ярким мулине ирисы по картинке — и шутя сказала: вот закончишь работу, и начнутся роды.

Оля сидит у окна, старательно втыкает иголку в ткань: крест-накрест, крест-накрест… Но все время отвлекается: то задумается о чем-то, глядя на Андреевскую церковь, то прислушивается к мягким толчкам в себе…

* * *

Новорожденную Нину встретили во всеоружии. Целый месяц Века строчила на допотопной «Зингер» пеленки, распашонки, чепчики и конверты, а Лиза обшивала их кружевами, вырезала «ришелье», вышивала. Века в экстренном порядке оформляла пенсию, а Лиза написала заявление об отпуске. Нашли по надежной рекомендации сельскую девушку, мечтающую вырваться из родного колхоза в город и согласившуюся пока поработать няней. Недоумевающей Оле (зачем нам еще и няня? Нас и так трое) Века популярно объяснила: а кто, интересно, будет с ребенком гулять? Ему нужен свежий воздух!

Младенца купали, пеленали, кормили по всем правилам науки, в соответствии с педиатрическими требованиями и санитарно-гигиеническими нормами. Воду для купания обязательно кипятили, а потом охлаждали в специально купленном для этого эмалированном баке; пеленки кипятили, а после просушивания на улице гладили тяжелым чугунным утюгом (непременно с двух сторон! и чтобы ни одной складочки, натирающей нежную детскую кожу, не осталось!); нехитрую посуду — бутылочки, серебряную ложку, фарфоровую чашечку тоже безжалостно кипятили, отчего тонкий фарфор не выдерживал и покрывался паутиной трещин; прозрачное растительное масло доводили до кипения и наливали в стерильную бутылочку, надежно закрытую ватной пробкой, чтобы, упаси Боже, не попали микробы, а потом этим маслом смазывали все-все складочки, в завершение присыпая их тальком.

Все эти манипуляции брали на себя неугомонные бабушки, привлекая бестолковую, но старательную няню. Оле оставалось только кормить грудью, рассматривая бессмысленные блекло-голубые глазки, нос пуговкой и белый пух, вылезающий из-под кружевного чепчика.

Над младенцем склонялись туманные белые пятна, постепенно оформляющиеся в родные, узнаваемые лица бабушек и мамы. От них ощутимо шли волны нежности и любви.

Приходила энергичная Леля, делилась богатым опытом по уходу за новорожденными. Она авторитетно давала рекомендации, имея на это полное право: ее Женечке, старшей, было уже четыре года, а Лерочке — два. Леля настояла на том, чтобы Нину возили на прогулку в их коляске, благополучно откатавшей двоих детей, а потому особенно надежной. И верная коляска, дребезжа по булыжной мостовой, катала Нину, мгновенно засыпающую от тряски.

Когда ребенку исполнилось три месяца, Оля засобиралась во Владивосток. Мама и Века ее не отговаривали (и так понятно, что надо ехать к Диме), но сильно переживали: как там молодые неумелые родители справятся с ребенком? И оказались правы. Лишенная мощной поддержки, Оля растерялась. Димка, с первого взгляда беззаветно влюбившийся в дочь, тем не менее весь день, а зачастую и сутками был на службе. Оля помучилась в спартанских условиях до весны и вернулась к маме и Веке.

Так и курсировали туда-сюда с интервалом в два-три месяца. Киев — Владивосток. Владивосток — Киев. Его Величество Порядок — Безалаберная Стихия. Первые три года жизни Нина провела в поездах. Из приморского города ее привозили синюю и тощую. Бабушки, повздыхав и поохав, немедленно принимались за дело: кормить, кормить и еще раз кормить.

Когда пришло время давать ребенку бульон и мясо, Века с утра пораньше три раза в неделю уходила на рынок, покупала придирчиво выбранного цыпленка и храбро рубила ему шею топором на пороге кухни. Это испытание было для нее весьма тягостным, но не кормить же несвежим! В Нину запихивали треть стакана бульона и два-три кусочка паровой котлетки. Остальное доедали взрослые, а через день мероприятие повторялось.

В общем, любые действия, направленные на выращивание внучки, обставлялись неимоверными сложностями: сок из моркови или яблока (натертых на деревянной, а ни в коем случае не на металлической терке) отжимался вручную через стерильную марлю, кашка варилась с тщательным соблюдением строго выверенных пропорций, яичный желток разминался специальной вилочкой в специальной чашечке и так далее. Но труды эти не были обременительными — все искупала пламенная любовь к семейному божку.

И божок рос в теплых любящих руках, окутанный преданностью, купающийся в ласке, уверенный в том, что это и есть обычная жизнь и по-другому не бывает.

Первые шаги Нина сделала в Киеве, а бегать вовсю начала во Владивостоке. Ее нельзя было оставить ни на минутку. Лезла повсюду, переворачивая и рассыпая все, что под руки попадалось. Оля, уложив малышку днем, стремглав летела с холма вниз, в магазин за продуктами. Несколько раз все обходилось: Нинка безмятежно сопела, обняв плюшевого одноухого зайца. А потом, как будто чувствуя свое временное одиночество, стала просыпаться и, научившись вылезать из кроватки, хозяйничала во всем доме.

После того как она перевернула корыто с замоченным бельем, устроив в кухне потоп с элементами погрома, Дмитрий прислал из части двух солдат, приладивших обычную садовую калитку в дверном проеме между кухней и комнатой. Теперь Оля, уходя из дома, завязывала калитку зеленой атласной ленточкой, чтобы маленькая шкода не могла резвиться на просторе.

Нина росла. Оля и Дима привыкали к роли добросовестных родителей, тем не менее обращаясь с дочерью как с куклой, таская ее за собой куда вздумается — в гости, театры, концерты и даже рестораны. Музыка, веселье, развлечения, не жизнь, а карусель — только круги мелькают перед глазами, все быстрее-быстрее-быстрее! Стоп! — приехали! Здравствуйте, дорогие бабушки! Надо мыть руки и садиться за стол.

* * *

Дмитрию предложили поступать в Калининскую военную академию. Нужно было расставаться с Владивостоком, к которому успели прикипеть душой, с друзьями, с морем. После окончания академии, скорее всего, придется служить на суше. Долго не раздумывали. Голому собраться — только подпоясаться. Подхватили пятилетнюю Нину — и вперед!

В Калинине поселились в коммунальной квартире. Не настоящей, конечно. Четыре комнаты по-братски разделили еще с одной семьей, в которой была — вот удача! — девочка, ровесница Нины. Но ее бабушка, замкнутая строгая старуха, не очень-то разрешала детям играть вместе, опасаясь, что непоседливая Нина внесет беспорядок в священную чистоту их семейной крепости.

Девочка не сильно расстраивалась: у нее свои бабушки есть. Целых две! И они, сменяя друг друга, ответственно несут вахту, беспощадно изгоняя безалаберный сумбур, к которому она уже успела привыкнуть.

Ничего, за стенами дома веселья хоть отбавляй. Папа, и до того увлекавшийся художественной самодеятельностью, на просторной сцене академии развернулся во всю мощь своих способностей. Он и поет, и танцует, и сочиняет, и даже ведет концерты как заправский конферансье, словно сцена — его настоящее призвание. Он и Нину берет с собой выступать, а мама и дежурная бабушка смотрят из зрительного зала и хлопают, не показывая своего волнения.

И гостей у них всегда полно. Родители мгновенно обрастают новыми знакомыми, поэтому праздник продолжается!

Но появилось кое-что новенькое. В академии, кроме советских людей, учатся иностранцы. В доме постоянно звучит незнакомая речь: польская, румынская, венгерская, чешская, вьетнамская. Со всеми Нина дружит, но особенно тесно — с вьетнамцами.

Они живут дружным коллективом в общежитии, и почти каждое воскресенье парламентеры приходят к ним домой и, вежливо кланяясь, просят у Оли и бабушки разрешения пригласить Нину в гости. Ее наряжают в выходное платье (вязаное, китайское, нежно-салатового цвета, с вышитыми цветами на кокетке) и туго-туго заплетают волосы в косу, украшенную внизу и вверху огромными белыми бантами.

Нину усаживают за большой круглый стол, вокруг которого собираются гостеприимные вьетнамцы, и угощают обедом. Надолго оторванные от своих жен и детей, они радостно смотрят на Нину, которая своим присутствием создает иллюзию настоящего семейного обеда. Повар в белом колпаке, блестя черными глазами, ей первой, как гостье, подает горку риса на тарелке и что-то еще, непонятное, но очень вкусное. Хозяева, оживленно переговариваясь, учат Нину есть палочками. Она старательно пыхтит, гоняя по тарелке скользкий рис, а вьетнамцы наперебой показывают ей, как быстро и ловко получается у них. Вскоре и Нина осваивает эту сложную науку.

И у Оли все складывается неплохо. Она наконец впервые смогла работать по специальности, о чем постоянно мечтала. Все хорошо. Все чудесно. Все замечательно!

Но самое прекрасное — это то, что Нине повезло родиться в лучшей стране в мире. В Советский Союз даже едут учиться люди из дальних стран. А недавно они с бабушкой сидели перед телевизором, и вдруг произошло невероятное событие. Показали человека в настоящем космонавтском шлеме. И он на настоящей ракете полетел в настоящий космос! Вот это да! Ликующий голос диктора стал еле слышен из-за восторженных криков на улице. Выглянули в окошко: люди бежали, обнимались, целовались и кричали «ура!»

Нина тем вечером долго не могла уснуть. Под возбужденные голоса взрослых, обсуждавших на кухне космический полет, ей все чудился улыбчивый человек в скафандре, поднимающий руку: «Поехали!»

Глава пятая

У солдата выходной

Тем самым жарким летом, когда Леля искала работу, а Нина маялась от скуки и совершала свои эпохальные открытия, Дмитрия после окончания военной академии направили командовать воинской частью противовоздушной обороны, затерявшейся в степях Украины. В конце августа он встретил жену и дочь на автовокзале в Днепропетровске. Они сели в пыльный командирский «козлик», за рулем которого ждал веселый белозубый сержант срочной службы, и долго ехали мимо бескрайних полей, ощетинившихся после уборки урожая стерней, мимо посадок шелковицы и одичавших абрикосов, защищавших посевы от сильных ветров, мимо белых хаток, крытых соломой, мимо огромных желтых скирд, мимо колодцев с «журавлями», мимо, мимо, мимо…

Через полсотни километров «козлик» свернул с асфальтового шоссе у поста ГАИ и запрыгал по пыльной грунтовке. Проехав еще минут пятнадцать, машина затормозила у контрольно-пропускного пункта. Солдатик, скучающий в тесной будке, бросил взгляд в окно и немедленно открыл ворота, вытянувшись в струнку, приложив руку к пилотке и зажмурив глаза от усердия. «Козлик» потрусил к одноэтажным домикам, между которыми на туго натянутых веревках полоскалось на ветру белье. У самого дальнего он затормозил, устало фыркнув.

— Проше, пани! — Дмитрий, спрыгнув с переднего сиденья, распахнул дверцу и помог выйти пассажиркам. — Вот мы и дома!

Оля и Нина огляделись. Четыре домика для семей офицеров, каждый на две семьи. Неподалеку казарма, за ней утоптанный плац. Кое-какие сараи и покосившиеся сооружения неясного назначения. И весь этот архитектурный ансамбль обнесен по периметру забором из колючей проволоки. За ограждением — бескрайние поля: с юга — подсолнухов, склонивших тяжелые головы, а с остальных сторон света — гигантской кукурузы.

На крыльце стояла женщина средних лет, черноглазая, черноволосая, чернобровая, и улыбалась во весь рот золотой улыбкой:

— С приездом! А я вас с утра дожидаюсь. Вареников с вишней накрутила, супчик сварила, вам с дороги поесть нужно. Ну, давайте знакомиться! — Она сунула Оле руку, аккуратно сложив пальцы домиком. — Роза Григорьевна, жена замполита. Можно просто Роза. Да заходите же, что вы стоите?

Оля и Нина поднялись по деревянным ступенькам на веранду и вошли в дом. Внутри стояла приятная прохлада. Налево — кухня с огромной чугунной печкой. Прямо — большая проходная комната, а за ней — еще одна, поменьше. Готовясь к приезду семьи, Дмитрий перевез кое-какие вещи из Калинина, но побелить закопченные комнаты и расставить мебель по местам не успел — домик лишь вчера освободили прежние жильцы. Сам все это время ночевал в маленькой комнатушке, отгороженной от казармы дощатой стенкой. Во всяком случае, в доме для начала можно было переночевать, а уж потом обустраиваться по‑настоящему.

Роза Григорьевна, по неписаному закону военных городков, тут же взялась опекать новеньких:

— Воды солдаты вам натаскали. Вот, глядите сюда! — В кухне стояли два огромных металлических бидона, в какие на фермах наливают молоко. — Вода у нас привозная. Утром приходит водовозка, нужно обязательно воды набрать. И для себя, и для огорода.

— Какого огорода? — удивилась Нина.

— У нас тут у всех огороды. Помидорчики, огурчики, тыквы, кабачки, лук… Только поливать нужно, а то все сгорит. Привыкайте, — Роза засмеялась, — тут магазинов нет. Раз в неделю отец-командир дает машину, женщины собираются и едут в Кринычки на базар. Правда, пока по нашим колдобинам доедешь — сметана в масло сбивается. Да и не накупишь всего, что нужно. Так что у нас все свое: курочки, яички, кроли.

— Ой! И кролики есть? — обрадовалась Нина.

— А как же! У нас тут хозяйство натуральное, как у древних славян! — золотозубая улыбка не сходила с добродушного лица Розы. — Я про них все знаю: я ведь в Кишиневе пединститут закончила, исторический факультет. А потом за своего Шурика замуж вышла и вся моя педагогическая деятельность накрылась!

— А где тут у вас школа? — с любопытством спросила Нина.

— Школа тут у нас в Днепродзержинске. Пятьдесят километров в одну сторону.

Тут Нинины губы сами собой сложились в букву «о», но вмешалась Оля:

— Ниночка, мы с папой тебе объясняли, что детей возят каждый день в школу на машине.

— Ура! — обрадовалась Нина. — И кто это так здорово придумал?

Роза опять залилась смехом:

— Само придумалось. Ближайшая школа в Кринычках, двенадцать километров отсюда. Но там учат только по‑украински. Наши дети языка не знают, вот и приходится в город кататься.

— А я знаю! — вылезла Нина. — Я знаю! Мы же из Киева. Вот, пожалуйста: здоровеньки булы, до побачення, дякую, будь ласка! Я и читать, и писать умею. И стихи знаю. Тараса Шевченка, Леси Украинки. И еще целую кучу.

— Вот и молодец! — похвалил Дмитрий. — Но ездить тебе все равно придется вместе со всеми. Не буду же я ради тебя одной гонять машину в другую сторону. Так что сто километров в день тебе гарантированы.

— Это не опасно? — с сомнением спросила Оля.

— Будем надеяться, что нет. За рулем солдатик, хоть и молоденький, но водит хорошо, — успокоила Роза.

— Чтобы не лихачил, — добавил Дмитрий, — рядом обязательно старший, из офицеров кто-нибудь. И почти всегда кто-то из женщин едет, пока дети в школе, по магазинам пройтись да туда-сюда.

— А детей много в школу ездит? — вопросы из Нинки сыпались горохом.

— Ну вот считай, — Роза стала загибать пальцы: — Мой Шурик-младший, Саша Лисицын, Карен Акопян, Гера Ломадзе и Таня Петренко. Ну, эти трое — первоклашки, только начнут в этом году кататься.

— Так ведь у них занятия, наверное, раньше заканчиваются? — спросила Оля.

— Ну что ж. Придется им старших ждать. Пешком не пойдешь. Так, — закончила разговор Роза, — располагайтесь, отдыхайте, а завтра с утречка я своему скажу: пусть солдатиков пришлет с известкой, побелить надо, все веселей будет.

И Роза зашагала к соседнему дому.

Утром Оля проснулась от заливистого «Ку-ка-ре-ку!» под окном. Потом тяжело проехала машина, натужно воя мотором. В кухне протопали сапоги, полилась тугой струей вода, тяжело падая на дно бидона, а следом на веранде забренчал носик металлического рукомойника. В комнату вошел Дмитрий, вытираясь на ходу полотенцем. Увидев, что Оля открыла глаза, сказал:

— Привет! Выспалась? Можешь поваляться. Воду я принес, так что спешить некуда. Все, я побежал! — и, скользнув губами по Олиной щеке, вышел.

Часов в десять, когда Оля и Нина уже встали, умылись и позавтракали вчерашними варениками, пришли два солдата. Они принесли цинковое ведро, в котором плескалась налитая почти до края известка, и две кисти на длинных палках. Тот, что побойчее, громко закричал:

— Разрешите доложить! Рядовые Гусев и Плотников явились для выполнения задания!

— Какого такого задания? — весело удивилась Оля.

— Побелки помещения! — отрапортовал бойкий парень.

— Товарищи бойцы! Слушай мою команду: ведро и кисти поставить на веранду. Так. Молодцы. А теперь кругом марш!

— Чего это кругом? Нам замполит такое «кругом» покажет! Он велел побелить командирское помещение.

Парни топтались на месте, не решаясь уйти.

— Ничего он вам не покажет. Идите, ребята. Я сама справлюсь.

— А вы умеете? — засомневались солдаты.

— Конечно. Да идите, идите.

Солдаты неуверенно, оглядываясь на каждом шагу, побрели к казарме, а Оля храбро стала выносить вещи из маленькой комнаты. Потом туго, над бровями, повязала косынку, обмакнула кисть в ведро и решительно мазнула по потолку. Веер жирных клякс немедленно разлетелся по полу, стенам и ее лицу. Она помчалась на веранду умываться, а потом, покопавшись в чемодане, извлекла из-под одежды темные очки-«бабочки», форсистые, как у истинного стиляги. Вообще-то они предназначались для более легкомысленных мероприятий, но если известка попадет в глаза — мало не покажется. Нина тоже решила поучаствовать в новом деле и взялась за вторую кисть.

— Мам, я тоже хочу!

— Хорошо, попробуй побелить стену, а я — потолок.

Кое-как приспособившись, чтобы известка преимущественно попадала туда, куда надо, а не куда ей хотелось, Оля с Ниной добросовестно мазали штукатурку. Небольшие участки были испещрены штрихами, точками и разводами. Наконец Оля остановилась. Болело все: руки, ноги, шея, спина. Осмотрев дело рук своих, она заключила:

— Ранний импрессионизм. Завтрак на потолке.

Нина хихикнула:

— Скорее абстракционизм. Малевич. Белый квадрат.

Оля порадовалась, что у нее такая не по годам образованная дочь: не зря они всякий раз, приезжая в Москву, тащили свое чадо в Третьяковку, а дома рассматривали репродукции из «Работницы».

— Молодец! Соображаешь! Как бы еще с побелкой справиться? — Оля удрученно вздохнула.

— А чего вы солдат прогнали? Их замполит отправил белить, а вы их послали куда-то.

— Ой! Кто здесь? — испугалась Нина.

В дверях, чуть сгибаясь под низкой притолокой, стоял высоченный солдат. И как он подкрался так бесшумно, что его никто не заметил? Оля и Нина растерянно замолчали. Потом Оля спохватилась:

— Крепостное право, между прочим, в России отменили в 1861 году. Я вам что, барыня?

— Ну, барыня не барыня, а командирская жена. У нас всем офицерским женам солдаты помогают — воды там принести или огород полить.

Оля рассердилась:

— Только денщиков нам тут не хватало!

— Так вы белить не умеете. И девочка у вас уже вся побелена. Лучше, чем стенка. — Маленькие глазки великана хитро сощурились. — Давайте я вам хоть покажу, как надо.

И солдат так крепко ухватил древко, что Оля и подумать не успела о сопротивлении. Мастера было видно сразу. Высокий рост позволял солдату белить чуть ли не у себя над головой. Сильные руки играючи посылали кисть широкими и длинными, равномерными мазками, и не успели Оля и Нина опомниться, как демонстрация методики была завершена одновременно с побелкой потолка.

— Пусть просохнет. Еще раза два пройдусь. Уж больно грязно-то. — И добровольный помощник взялся за побелку стены.

— Как вас зовут? — не выдержала Оля.

— Федор.

— А вас на службе не хватятся?

— Нет.

Вот так. Лаконично и твердо. Да уж, разговорчивым этого молчуна не назовешь. Федор легко двигался, как будто исполнял неведомый ритуальный танец: наклон, поворот, взмах, плавное движение сильных рук вниз. И еще раз. И еще. Оля с Ниной во все глаза изучали солдата. Очень некрасивый: маленькие хитрые живые глазки, нос, как картошка, толстые губы-вареники. Зато рост, фигура — залюбуешься. Сильный, высокий, с широкими плечами, он был похож на спортсмена-разрядника.

Ну ладно. Пока ремонт движется, Оля решила приготовить обед, заодно и своего неожиданного помощника накормить. Когда чугунная сковорода с шипящей картошкой, жаренной на сале и залитой яйцом, оказалась на столе, а Нина, прижимая к животу круглую паляницу, нарезала хлеб толстыми кусками, Федор появился в дверном проеме.

— Так что все. Уже готово. Завтра приду. Побелю другую комнату.

— Спасибо огромное! Мойте руки и садитесь обедать.

— Не.

— Как это «не»? Садитесь за стол сейчас же!

— Не.

И солдат, засмущавшись, исчез. Нина с Олей переглянулись.

— Вот это здорово! Убежал и даже не поел. И в столовую опоздал. Неудобно как-то вышло, — растерялась Оля.

— Мам, а я поняла, почему он белить пришел. Ты, наверное, единственная офицерская жена, которая отказалась от дармовой рабсилы!

Оля пожала плечами:

— Не знаю. Странный какой-то парень. Думаю, он больше не придет.

Но Федор стал приходить ежедневно. По большей части старался не показываться на глаза. Но Оля постоянно находила следы его визитов: то наколотые и аккуратно сложенные в поленницу дрова, то пара ведер воды, то мешок с арбузами, то ворох кукурузных початков. Понемногу привыкли к невидимой опеке. Обнаружив очередное доказательство заботы Федора, Оля не забывала сказать об этом мужу, а однажды спросила:

— Дим, а как это у тебя солдат умудряется найти свободное время, чтобы мне помогать?

Он недовольно поморщился, но объяснение все же нашел:

— Так он у нас птица вольная.

— Как это?

— Заведует хозяйством. У него в подчинении две лошади, три свиньи и черт его знает, сколько собак. И пусть Нинка не вздумает ходить на конюшню! Там такие свирепые овчарки, что никто подойти не может! Вот Федор и делает что хочет! — в голосе Дмитрия прозвучало плохо скрываемое раздражение. Собак он боялся со страшной силой.

— Пап, а зачем в части лошади и собаки?

— Лошадь — это не роскошь, а средство передвижения. У меня техники не хватает за всякой ерундой гонять. А собаки охраняют по ночам рубежи нашей родины.

— От шпионов? — догадалась Нина.

— От страшных и ужасных шпионов и врагов! Тут даже отец-командир подойти близко к конюшне не может. Федор у нас — кошка, которая гуляет сама по себе. Но я на него управу найду!

— Не надо управу! — заволновалась Нина.

— Да не трогай ты его, — поддержала дочь Оля. — По-моему, он очень добрый и порядочный парень. И мне кажется, он к нам привязался.

Федора действительно тянуло в командирский домик. Он-то за свои девятнадцать лет всякого народу навидался. Его сладкими речами да всякими ужимочками не обманешь. А этот новый командир — мужик что надо. Порядок в части быстро навел. Перво-наперво кое-кого прищучил — теперь в солдатской столовой хоть еда на человеческую стала похожа, а то раньше у Федора свиньи лучше кормлены были. Потом дисциплина при нем железная, конечно, стала. Но попусту к солдатам не придирается и не ругается по-черному. Да вот хоть его, Федора, взять — другой командир давно бы на «губу» отправил за некоторые фокусы. А товарищ капитан терпит. Понимает, что никто с живностью лучше не справится. Он всегда знает, что душеньке лошадиной нужно. Да и как ему лошадей не понимать? Цыганская наука навсегда в печенки въелась. А Ольга Борисовна вообще не от мира сего. Сразу видно — образованная. К нему, Федору, со всем уважением. Будто он ей ровня. И Ниночка хоть и маленькая, но понятно — радуется, когда он приходит.

В своей пока еще короткой, но бурной жизни он впервые столкнулся с людьми, с которыми хотелось искренне говорить, делать что-нибудь хорошее. Годовалого Федора подобрали на Ярославском вокзале в Москве, и с тех пор начались его скитания по детским домам и приемникам-распределителям. То ли характер у него был буйный и неуживчивый, то ли не везло ему с воспитателями, но нигде мальчик не задерживался. Лет с шести он помнит себя в постоянных бегах. Было дело, его даже усыновили добрые люди и дали свою фамилию. С тех пор он стал Громовым (до того был Степановым, по метрике, которая была пришпилена английской булавкой к рубашонке, когда он лежал на жесткой вокзальной скамье — голодный, зареванный, с высокой температурой).

Но и в семье Громовых выдержал недолго — не терпел он никакой власти над собой. Очередной побег привел его в цыганский табор, с которым подросток пару лет кочевал, поддавшись очарованию бродяжьей вольницы. Там-то и научился ухаживать за лошадьми. Потом его снова задержали и отправили в детдом. Лет с пятнадцати кем только не работал: и грузчиком, и учеником слесаря, и подсобным рабочим, и рыбаком. Наконец его призвали в армию. И вот он теперь — в степях Украины. Хотел было и отсюда сбежать, но самая большая привязанность у Федора к лошадям и собакам, и бросить своих питомцев он ну никак не может. Теперь вот в его жизни появились Ниночка и Ольга Борисовна. И командир.

* * *

Снег укрыл бескрайние поля. Небо нависло низко-низко, слившись с землей у горизонта. И в центре снежной пустыни — четыре домика и казарма. Солдаты и офицеры круглосуточно заняты важным делом: охраняют мирный покой. Повар солдатской кухни тоже занят — готовит обед для защитников мирного покоя. Жены офицерские заняты — хлопот по дому полон рот, только успевай поворачиваться. Все заняты. Поэтому думать о смысле жизни и прочих философских бреднях некогда.

Оля ничем не занята. Она встала рано, чтобы Нину в школу отправить. Печку растопить, чтобы дом не превратился в ледяную избушку. А больше делать нечего. Нина из школы вернется, Димка к обеду придет — она успеет картошку сварить и открыть банку тушенки. Постели убрать, что ли? Оля зябко поежилась. Какой смысл в этих однообразных ежедневных действиях? Вечером опять расстилать… Холодно, холодно, холодно…

Оля сидела в кухне у чадящей печки, куталась в старый мамин вязаный платок и курила. Одну, вторую, третью… Жизнь замерла и остановилась. Раньше она (если не считать эвакуацию, но в войну всем досталось) жила в больших городах — Киеве, Владивостоке, Калинине. Раньше рядом были друзья, знакомые; веселье, смех, дурачество, походы в кино и театры. Раньше работала: худо-бедно, пусть не по специальности, но среди людей, была нужна кому-то, ее уважали, с ней считались. А теперь — кому в этой глуши нужно ее университетское образование? Как-то Амалия Акопян, жена старшего лейтенанта, спросила, кто она по специальности. «Геофизик? — удивленно переспросила она. — Физик — знаю, а гео — это что?» Оля, кажется, уже и сама не знает, что это такое.

Сидя на низкой скамеечке, почувствовала, как затекли ноги в старых валенках. Встать подмести, что ли? Взгляд скользил по дощатому некрашеному полу. В щелях между досками залегли, как солдаты в окопе, скорлупки семечек. Вчера плохо вымели. Вчера, как почти каждый вечер, приходили гости: Роза Пономарева, Амалия Акопян и Дина Ломадзе. Роза, натура бескомпромиссная, шумная и веселая, не признавала дилетантского сплевывания кожуры семечек в деликатно сложенную ладошку. Нет, она сразу, на первых же совместных посиделках, заявила свое кредо: плевать широко, с размахом, прямо на пол, чтобы ничто не отвлекало от хорошего душевного разговора. Потом, перед уходом, взять да и вымести все махом!

Вот, кстати, Роза молодец. Тоже, между прочим, имеет высшее образование, и служила она замужем не где-нибудь, а в самой ГДР. До сих пор вспоминает: «А вот у нас в Германии…» Так что цивилизации, шмоток всяких да посуды-ковров и навидалась, и привезла немало. Но духом в этой глуши не падает, оптимизма не теряет и постоянно хохочет, сверкая золотыми зубами.

А вот Оля теряет. Ощущение беспричинной радости, рвущегося из груди тугим мячиком счастья, казалось, было в другой жизни. Сейчас больше всего хочется сидеть не двигаясь, ни с кем не разговаривая, ничего не читая. Хочется, чтобы все отстали. Оставили ее в покое. Сама себе не хочет признаться в истинной причине. Дело в том, что Димку видеть не хочется. Что-то разладилось в их отношениях. Он стал раздражаться по всяким пустякам: то обед Оле было лень приготовить, то в доме не убрано. Да разве это главное? Главное — то, что исчезла, растворилась, куда-то ушла их тяга друг к другу.

Почему так случилось? Трудно сказать. Наверное, вечная любовь бывает только в романах. Холодно, холодно, холодно…

* * *

К вечеру Оля оживала. Оттаивала. Нинка теребила беспрестанно. Дима, придя со службы, что-нибудь незначащее говорил, и просыпалась надежда: а вдруг она все преувеличила и нет никакого разлада между ними?

Однажды перебирала бывшие наряды и вдруг нашла старое японское кимоно, привезенное матерью в качестве военного трофея. Тут же на стол была водружена пухлая булочка-Нинка, замотанная в экзотическую ткань. Оля сделала довольной дочке высокую «японскую» прическу, воткнув в узел светлых волос пару цветных карандашей, и раскрасила ее толстощекую мордочку. Помада и карандаш для бровей у Оли валялись без надобности. Ей, с ее яркой внешностью, краситься было противопоказано — получалось вульгарно.

На столе стояло и хихикало странное существо — маленькое, толстое, размалеванное; светлые волосы в сочетании с кимоно вызывали ассоциацию с белой вороной. Но Оле с Ниной было весело. Даже отец принял участие в развлечении:

— Уважаемая товарищ гейша! Как дела в Стране восходящего солнца?

На крыльце кто-то затопал, сбивая снег с валенок.

— Входите! Кто там? — звонко крикнула Оля.

На пороге возник Федор.

— Ура! Федя пришел! — закричала гейша.

Солдат, увидев разнаряженную Нину, оробел.

— Я это… Потом приду…

— Да не смущайтесь. Что случилось?

— Я это… Письмо написать.

— Письмо? Кому написать? — Оля удивилась. Писать Федору было некому, и она это прекрасно знала. А тут в парне вдруг проснулась тяга к эпистолярному жанру.

— Это… Девушке. С Маломихайловки.

— Ну так пишите. Я вам сейчас бумагу и ручку дам.

— Это… — решился парень. — Ольга Борисовна! Вы, может, сами напишете? А то у меня почерк…

— Хорошо, — согласилась Оля и села за стол, как прилежная ученица. — Диктуйте!

Федор прикрыл глаза и, покачиваясь, как дьячок на клиросе, монотонно забубнил:

— Драстуйте уважаемая Оксана Петровна желаю вам счастья и здоровья в вашей молодой яркоцветущей жизни…

— Стойте! — Оля закрыла лицо руками, плечи дрожали от смеха. — Так девушкам не пишут.

— А вы напишите сами. Как знаете. Только чтоб в воскресенье на танцы пришла.

— Какие еще танцы? — возмутился Дмитрий. — Как ты в Маломихайловку собрался, если я на месяц тебя без увольнительной оставил?

Честные глазки Федора преданно смотрели на командира.

— Я? Никак нет, товарищ капитан! Никуда не собрался. Это военная хитрость. Чтобы Оксана с другими не танцевала.

— Так! Вы тут сами разбирайтесь! — Дмитрий накинул шинель и натянул сапоги. — Пойду дежурных проверю. — И, обернувшись в дверях, грозно добавил:

— И чтоб никакой Маломихайловки! Иначе на «губе» танцевать будешь!

Солдат ничуть не расстроился:

— Давайте писать!

Оля начала выводить: «Здравствуйте, Оксана! Наша встреча произвела на меня незабываемое впечатление. С тех пор, как я увидел Вас…» и т. д.

Федор пришел в восхищение:

— О! Вот что значит ученость. Мне так ни в жисть не суметь.

— Так ведь учиться никогда не поздно. Давайте, я с вами позанимаюсь. Русским, математикой. Книги хорошие дам. Вот, кстати, возьмите почитать. — Оля протянула парню серый томик.

— Чехов, — прочитал Федор. — Про любовь?

— И про любовь тоже. Вам понравится.

— Спасибо.

Федор поднялся, собираясь уходить. На пороге помялся и сказал:

— А про танцы в воскресенье все же напишите.

* * *

Весной в гости приехала Елизавета Евсеевна. Она по тоскливым письмам Оли почувствовала разлад между дочерью и зятем, и, после долгих раздумий и колебаний, решила попытаться склеить их треснувшие отношения.

С приездом мамы стало веселей. Оля заметно ожила. В домике стало светлей и уютней, запахло струделями с изюмом. Федор, полюбивший бабушку с первого взгляда, стал проявлять заботу с утроенной энергией. Хлопот было полно: пришлось завести огород и даже курятник — хлипкую избушку, сколоченную из чего попало. Оля с Ниной ухаживали за клубникой, огурцами, помидорами, редиской, как настоящие мичуринцы. В плодородной украинской земле все росло само собой, только поливай, не ленись!

Бабушка взяла на себя заботу о курах: выходила на крыльцо и, старательно рассыпая ровным слоем зерно, выводила: «цыпа-цыпа-цыпа!» Она пристально следила за порядком во вверенном ей птичьем войске и однажды возмутилась: «Надо немедленно избавиться от петуха! Он кур бьет!» Оля прыснула в кулак, а Федор, слонявшийся неподалеку, вежливо объяснил наивной горожанке: «Бабушка! Если петуха убрать, тогда цыплят не будет». Елизавета Евсеевна спохватилась. Ее медицинское образование позволило сопоставить кое-какие факты и связать науку с практикой. Она царственно кивнула: «Хорошо. Пусть остается», — и удалилась.

На следующее утро, отворив хлипкую дверцу курятника, Елизавета Евсеевна выпустила во двор стайку, заметно выросшую за ночь.

— Оля! Иди сюда!

— Что случилось, мама?

— Такое впечатление, что кур стало намного больше.

— Ого! Да их тут видимо-невидимо. Одна, две, три… двадцать четыре!

— Двадцать семь! Три курицы еще в кустах! — отрапортовала запыхавшаяся Нина.

Оля всплеснула руками:

— Федор! Это его работа! То-то он к своей Оксане вчера в самоволку бегал.

Парень был призван к ответу. На все обвинения недоуменно хлопал маленькими глазками. Мол, я не я, и хата не моя. Может, куры сами за ночь размножились? Наконец у Оли кончилось терпение:

— Ты соображаешь, что делаешь? Завтра вся округа будет знать, что командир части посылает солдат воровать кур для себя! Немедленно верни, слышишь?

Федор покорно взял мешок и начал отлов отчаянно сопротивлявшихся, убегавших и кудахтавших на весь городок несушек. Ему с восторгом бросились помогать Шурик-младший, Саша, Карен и Нина. На отчаянные крики и возмущенное кудахтанье повыбегало все население городка. Роза, насмешливо уперев руки в крутые бока, тут же прокомментировала:

— Ох и подведет этот Федор отца-командира под монастырь!

Дмитрий, узнав об очередной проделке, схватился за голову:

— Оля! Мама! До каких пор вы будете нянчиться с этим лоботрясом? Он мне скоро всю дисциплину развалит!

Елизавета Евсеевна сначала дала «выпустить пар» разбушевавшемуся зятю, а потом миролюбиво заметила:

— Дима, так ведь хороший парень-то. Он к нам всей душой тянется, от чистого сердца что может — то и делает.

Дмитрий сразу остыл:

— Да я и сам понимаю. Парень добрый. И неглупый. Куда он после армии денется? Ему бы учиться…

Нина тут же вмешалась:

— А мы с ним диктанты пишем и задачки решаем. Еще я ему вслух читаю. Майн Рида и Фенимора Купера.

И Федору в тот раз не досталось. Но вскоре он опять наделал дел. Надо отметить, что его виртуозное мастерство по части выдумок крепло день ото дня. Приехал председатель соседнего колхоза с жалобой: с конюшни кто-то ночью лошадь увел, так не солдатиков ли дело? Видели вечером неподалеку этого вашего длинного. Дмитрий немедленно послал за рядовым Громовым. Тот явился.

— В колхозе лошадь пропала. Ты что-нибудь знаешь об этом?

Солдат задумался. Думал старательно. Потом уверенно сказал:

— Никак нет, товарищ капитан!

Председатель колхоза хитро прищурился:

— А можно ваших лошадок посмотреть? Я свою гнедую сразу узнаю.

— Федор! Проводи товарища на конюшню. Погоди. Я с вами пойду.

По дороге председатель косился на солдата, видимо, желая сказать все, что он о нем думает, но крепился и молчал. Федор изо всех сил делал вдохновенно честное лицо. Пришли. В стойлах стояли Мальчик, Ночка и белоснежная кобыла, коренастая и вислоухая.

— Ну что? — парень насмешливо посмотрел на председателя.

Тот только руками развел:

— Извиняйте. Ошибочка вышла. До свидания, товарищ капитан! — и, не удостоив Федора взглядом, вразвалку зашагал к КПП, где его ждал «газик».

Дмитрий строго посмотрел на рядового, внимательно рассматривавшего небо у себя над головой:

— Откуда белая лошадь?

— Из жеребеночка выросла, — подумав, честно ответил солдат.

— Я тебе покажу «жеребеночка». Счастье твое, что в колхозе гнедая кобыла пропала. А то бы… под трибунал! Пять суток гауптвахты!

— Есть пять суток!

Федор довольно ухмылялся. Умыкнув накануне вечером лошадь из колхозной конюшни, всю ночь красил ее перекисью водорода. К утру лошадка превратилась в блондинку. Он ее давно присмотрел. Лошадка тихая, смирная. Теперь можно и Ниночку поучить ездить верхом, она давно просится. Но вредной Ночке и норовистому Мальчику как ребенка доверить? А Голубке (уже и имя подобрал) ничего, можно.

Нина Федора обожала. Она на него смотрела с восхищением, как на старшего брата, к которому можно прибежать с любой просьбой, как на преданного и заботливого защитника, с которым ничего не страшно. Благодаря его выдумкам жизнь насыщена необыкновенными приключениями.

Кто еще, кроме Феди, способен жарким летним днем насажать полную бричку ребят из военного городка и поехать за десять километров купаться? В ставке вода прохладная и чистая, по ней неторопливо плавают утки. На берегу женщины полощут белье и поют мелодичные украинские песни. Федор надевает на лошадиные копыта куски мешковины, накрепко приматывая их бечевкой, чтобы подковы не цокали, да велит ребятам сидеть тихо-тихо, не болтать и не смеяться. И крадутся они вдоль колючей проволоки как настоящие разведчики — ведь если Нинкин отец увидит, что опять рядовой Громов в самоволку сбежал да еще и детей прихватил — ужас, что будет! И только миновав позиции, он гикнет, огреет лошадь кнутом, и бричка загромыхает по проселку, свежий ветер брызнет в лица, надует пузырями рубашки и сарафаны.

Кто еще может ее научить ездить верхом, подложив на лошадиную спину вместо седла сложенное вчетверо старое байковое одеяло? Кто еще не забудет проведать, когда мама уедет в городские магазины, и накормит горячей рассыпчатой картошкой?

Вот и получается, что без Федора Нине будет плохо и тоскливо. А ведь срок службы у него скоро кончается. И что тогда?

* * *

Весна обрушилась на военный городок внезапно. Еще вчера звенела капель, с крыш свисали сталактиты тающих сосулек; на проталинах, между рыхлыми осевшими сугробами, проклюнулись подснежники. Офицерские дети убегали в лесополосу за КПП и часами искали лиловые цветы — хрупкие, ворсисто-бархатные, покрытые седым инеем. Местные жители называли их «сон».

Еще вчера было невозможно пробраться от домиков к казарме — так сильно раскисла черная земля, напитанная потоками талой воды, и неделю не ездили в школу: для того чтобы пробиться к шоссе, нужен был по меньшей мере вездеход.

И вдруг на городок ринулась гроза. Ливень растворил и смыл остатки снега, а солнце и ветер, набрав силу, горячим феном высушили округу.

Второй раз встречали Одельские первомайский праздник в военном городке. В части прошло торжественное собрание, а потом — концерт художественной самодеятельности. Вечером рядового Громова вызвали к командиру. Дмитрий, не вдаваясь в подробности, коротко бросил:

— Завтра утром, часов в восемь, будь готов. Поедешь со мной в Днепропетровск.

Федору было любопытно, с чего это вдруг незапланированная поездка наметилась, но задавать лишние вопросы не по уставу. И так командир постоянно с ним нянчится. Надо — значит надо. Может быть, что-то с дембелем связано? Сто дней до приказа уже слетают с отрывного календаря.

Подпрыгивая на заднем сиденье командирского «козлика», Федор порывался спросить, зачем его везут в Днепропетровск? Но, глядя на серьезное лицо командира, заговорить так и не осмелился.

Машина остановилась у штабных ворот. Прошли мимо дежурного, внимательно изучившего их документы, и поднялись на второй этаж. Дмитрий велел посидеть на деревянной скамейке в коридоре, а сам надолго исчез за какой-то дверью. Федор измаялся, ожидая неизвестно чего, когда командир выглянул и кивком головы позвал в кабинет. В комнате за столом сидел подполковник, у окна стоял старший лейтенант с картонными папками в руках, а рядом с ним — незнакомая худая женщина в ярком крепдешиновом платье. Пока подполковник расспрашивал Федора, что да как, откуда был призван в армию, как служба идет, тот краем глаза поглядывал на гражданку. Уж больно она не вписывалась в строгий кабинет, да еще непонятно почему волновалась. Ее вытравленные перекисью волосы были туго накручены мелкой шестимесячной завивкой, брови жирно нарисованы черными дугами, ресницы слиплись комочками туши, а губы намазаны алым сердечком. В руках она нервно комкала носовой платок. Взгляд умоляюще бегал по лицам военных, на щеках и шее — красные пятна. «Не в себе, видать, дамочка, — подумал Федор. — Неприятность какая случилась?»

Но тут подполковник, откашлявшись, перестал ходить вокруг да около и решительно произнес:

— Тут вот какое дело. Вызвали мы тебя потому, что товарищ капитан целый год искал твоих родных. И могу тебя поздравить, рядовой Федор Громов! — в голосе подполковника появились ликующие нотки. — Удалось найти твою родную мать!

Из глаз нервной женщины полились слезы. Они ползли и извивались черными дорожками сквозь пудру на щеках. Она всхлипнула:

— Феденька, сыночек! Прости меня, свою мамку бестолковую! Не хотела я тебя бросать, но ты сильно болел — я уж думала, не жилец ты вовсе.

Федор постоял, не замечая протянутых к нему материнских рук, а потом молча вышел за дверь.

После неудавшегося воссоединения семьи Дмитрий минут сорок поджидал Федора у машины. Наконец беглец появился на противоположной стороне улицы. Дмитрий подошел и сел рядом на поваленный ствол. Протянул парню пачку «Примы»:

— Курить будешь?

Федор молча взял сигарету. Сидели. Курили. Наконец Дмитрий спросил:

— И куда же ты после армии поедешь?

Солдат равнодушно пожал плечами.

— А все равно. Думал на Север завербоваться. Может, в море пойду. Сам еще не знаю.

Опять помолчали. И тут Дмитрий решился сказать то, о чем они с Ольгой уже сто раз говорили-переговорили, что тревожило их обоих, потому что Федора они давно привыкли считать близким человеком:

— Меня скоро переводят. На Сахалин. Поедешь с нами?

Парень не сразу понял, что имел в виду командир. Когда же осознал суть сказанного, быстро отвернулся, чтобы скрыть внезапно повлажневшие глаза. Сглотнул ком, вставший в горле, и хрипло сказал:

— Поеду.

Глава шестая

Четыре любви

Нину на Сахалин не взяли. Бабушки, до того внешне терпимо относившиеся к постоянным перемещениям своих любимых девочек, на этот раз взбунтовались и выступили единым фронтом. По всем законам тактики и стратегии они вели наступление на родителей Нины, приводя весомые аргументы и добиваясь победы в завоевании внучки.

Елизавета Евсеевна, не отрываясь от вязания очередного шедевра — длинных белых занавесок, — спокойно, но твердо приводила свои доводы:

— Сколько можно возить ребенка по гарнизонам? В шестом классе пора учиться в нормальной школе. Оставьте ребенка у нас. Рядом школа хорошая, там Лера и Женя учатся. Учителя прекрасные, пять уроков французского в неделю, ритмика и эстетика.

Эстафету принимала Ревекка Евсеевна:

— Не понимаю, как вам в голову пришло ребенка на край света тащить? Сахалин! Страшно подумать! Там при царизме каторга была. Разве в хорошем месте каторгу устраивают? Остров! В ледяном океане! Суровый климат! И с продуктами там наверняка плохо. В Киеве — фрукты, овощи. Витамины! Будете ее там чем попало кормить. Загубите ребенка!

Елизавета Евсеевна подхватывала:

— А про здоровье Нины вы забыли? Ангины бесконечные. Доведете ребенка до ревмокардита!

Авторитет Елизаветы Евсеевны в вопросах этиологии Нинкиных болезней, равно как и опыт Ревекки Евсеевны в вопросах рационального питания, были несомненны и подкреплены уважением родственников и соседей. Но решающими стали слова Лели:

— Оставьте Нину в Киеве на год. Я помогу, и Лера с Женей в школе за ней присмотрят. Устроитесь на месте, там видно будет.

И Нина осталась в Киеве, а родители с Федором поехали на далекий остров в Тихом океане, за тридевять земель.

В школе приняли хорошо. Визитными карточками Нины были отличницы, умницы, красавицы и общественные деятельницы — троюродные сестры. Лера первого сентября пошла в восьмой класс, Женя — в выпускной, десятый, а Нина — в шестой. Школа неофициально считалась элитной, потому что в те времена все были равны. Но как-то так получилось, что именно в ней, славящейся своими традициями и сильными учителями, преимущественно учились дети из интеллигентных семей.

Добежать можно было за три минуты. Правда, не разрешали пролезать за мусорными баками и сбегать вниз по крутой тропинке. Если бабушки смотрели вслед, приходилось идти длинным путем и спускаться по трем пролетам каменной лестницы. После пятидесятикилометровой тряски на жестких рессорах военной машины это было сущей ерундой.

Лишь одно обстоятельство было совершенно немыслимым: в школе, в целях эксперимента, был введен обязательный продленный день для всех учеников без исключения с первого по седьмой классы. У большинства дома были неработающие дедушки и бабушки, а у Нины — целых две, но это не считалось уважительной причиной для отлынивания от ненавистной продленки. Справедливости ради надо заметить, что группу продленного дня в Нинином классе вела очень хорошая, пожилая и добрейшая учительница; кормили в школьной столовой весьма неплохо завтраком, обедом и полдником; во время прогулок организовывали игры и экскурсии. Но все равно — домой хотелось! Очень утомительно было проводить в казенных стенах целый день.

Счастье еще, что шестиклассников днем не укладывали спать: такого оскорбления, низводящего взрослых людей на уровень неполноценных малявок, Нина бы не перенесла. А ведь на первом этаже располагались спальни, после обеда туда загоняли несчастных детей с первого по четвертый классы, занавешивали окна и двери тяжелыми бархатными пыльными шторами темно-вишневого цвета и заставляли по-настоящему закрывать глаза. Ужас!

Нина пыталась поначалу избегать обязательной продленки, выдумывая то небывалую головную боль, то необходимость сопровождать очень-очень старую и немощную бабушку в поликлинику, но воспитательница быстро раскусила ее хитрости. Принудительное лишение свободы было довольно унизительным. Особенно потому, что она уже достаточно выросла, чтобы в ее жизнь вошла настоящая любовь.

Любовей было несколько. Три старые и одна новая. К старым относилась преданная и верная привязанность к тете Леле и троюродным сестрам — Лере и Жене. Нина никогда не уставала восхищаться их бесчисленными достоинствами.

Туда же можно причислить почти патологическую зависимость от книг и сладкого. Одно без другого теряло смысл; вместе они вошли в жизнь Нины так давно и прочно, что начала она уже и не помнит. Символичным можно считать и то, что все три элемента — книги, сладости и Нина оказались в тесной и темной проходной комнатке, где на ночь раскладывали ее кресло, напрочь перегораживавшее вход и выход. В ногах стоял книжный шкаф, плотно набитый сокровищами: подписными изданиями Чехова в серых обложках, Льва Толстого в пестрых оболочках из тонкой, вечно рвавшейся бумаги, Алексея Толстого в желтых твердых переплетах, Гоголя — в темно-зеленых, с выбитыми барельефами, Шолом-Алейхема в светло-коричневых, Бабеля, Маршака, Достоевского, Бунина, Куприна.

Из сочинений Куприна был изъят и надежно спрятан шестой том, содержащий скандально известную «Яму». Поначалу наивная Нина думала, что кто-то взял почитать и не вернул, но у всех одноклассников, имеющих подписку, шестой том также отсутствовал. Результатом родительской заботы о чистоте детских душ стало курсирование по рукам запрещенного произведения, легкомысленно забытого кем-то из взрослых на полке, и чтение ночью украдкой, под одеялом, при свете электрического фонарика, прилагавшегося в комплекте к злополучному тому.

На нижних полках стояли читаные-перечитаные с трехлетнего возраста, когда она научилась складывать буквы в слова, первые произведения: Барто, Чуковского, Благининой; сказки народов мира, Андерсена, Перро, братьев Гримм…

Да много чего было в старом шкафу. Не было почему-то Булгакова, и когда спустя много лет Нина безоговорочно и навсегда влюбится в его произведения и будет рыдать над страницами «Белой гвардии», в которых подробно и точно описываются Андреевский спуск и дом под номером 13, она вспомнит, что в детстве ее вместе с друзьями неудержимо притягивал именно этот дом. Они часто бегали на крутую улицу, расположенную перпендикулярно к родному Боричеву Току, и играли во дворе булгаковского дома, не подозревая о том, что в будущем здесь откроют музей знаменитого писателя. Став взрослой, Нина случайно наткнется в опубликованной биографии Булгакова на косвенное свидетельство того, что ее прадед, ювелир Иешуа, делал обручальные кольца для Михаила и его невесты Татьяны.

А тогда, в детстве, Нина блаженствовала в своей темной комнатке: у одной стены — книжный шкаф, у другой — стенной, наполненный пузатыми банками с вареньем, повидлом, джемом, конфитюром: из вишен, яблок, крыжовника, груш, смородины, арбузных корок, абрикосов, слив. Повидло из слив было самым вкусным: тяжелым, фиолетово-янтарным, с плотными восхитительными вкраплениями в тугой массе. Однажды Нина увлеклась «Янки при дворе короля Артура» и сливовым вареньем, поглощаемым прямо из трехлитровой кастрюли (пока бабушки не видели). Если бы Марк Твен писал лаконичнее, неприятности бы не случилось, а поскольку произведение было довольно длинным, Нина опомнилась, когда ложка начала скрести по дну. В тот раз все закончилось плохо: пришлось вызывать «скорую».

Но печальное событие не изменило Нинкиных привычек. Перечитав вдоль и поперек все содержимое родного книжного шкафа, добралась-таки и до Лелиного, где стояли, сомкнув ряды, подписки Фенимора Купера, Майн Рида, Жюль Верна, Золя, Бальзака, Гюго, Дюма. Леля книги давала, но сопровождала категорическим требованием: «Увижу хоть одно маленькое пятнышко — больше книг не получишь!» И Нина героически терпела, читая увлекательные страницы без сладкого, что смело может быть приравнено к победе духа над плотью.

Третьей старой любовью, родившейся вместе с Ниной, была любовь к бабушкам. И даже не потому, что они самозабвенно ухаживали за внучкой, выполняя все ее прихоти, вовсе нет. Нина любила их просто так, не задумываясь, не давая себе труда анализировать. У бабушек за долгие годы совместной жизни выработалось четкое распределение обязанностей. Ревекка Евсеевна несла на себе основные тяготы по обеспечению семьи полноценной пищей и поддержанию стерильной чистоты в доме, а Елизавета Евсеевна вносила завершающие штрихи, придающие бытовой прозе неповторимое очарование. В полном соответствии с законами диалектического материализма можно сказать, что Ревекка Евсеевна обеспечивала базис, а Елизавета Евсеевна — надстройку.

Века каждое утро, прихватив латаную-перелатаную кошелку, отправлялась в поход за продуктами. На рынке она придирчиво выбирала небольшой кусочек мяса, или цыпленка, или свежепойманную щуку; пробовала деревенские творог и сметану, щупала тугие бока яблок и мягкие — груш. Через день, чередуя рынок с магазинами, она приносила масло, нежную докторскую колбасу или голландский сыр, нарезанные ловкой продавщицей словно на микротоме. Если дело происходило в выходной или на каникулах, ей навстречу должна была выходить Нина и помогать донести тяжелые авоськи. Ежедневные фуражирские вылазки были оправданы тем, что недавно купленный новенький холодильник «Саратов» был маленьким, вровень со столом, не вполне надежным, а главное — непривычным.

Придя домой, Века готовила обед, блюда которого накануне тщательно продумывались и утверждались на семейном совете. Учитывались: польза для здоровья, разнообразие, наличие витаминов и научное соотношение белков, жиров и углеводов. Из всех достижений цивилизации, как-то: газовая плита, мясорубка и эмалированные кастрюли — Века признавала только газ. Мясо и рыбу она рубила секачом на огромной деревянной доске, убежденная в том, что фарш от соприкосновения с металлической мясорубкой теряет свои полезные свойства, а в кастрюлях варила только бульон, все остальные блюда доверяя надежным и проверенным чугункам.

Из-под ее рук выходила пища богов. Даже обычные блинчики, фаршированные мясом, таяли во рту, не говоря уж о кисло-сладком мясе, фаршированной рыбе и варениках с вишнями, залитых потоками сметаны.

Помимо кухни, на Веке были уборка и стирка. Что касается последней — это занимало много времени, отнимало много сил, но зато результат! Нина больше нигде и никогда не встречала такого белоснежного, едва заметно отливающего синевой, накрахмаленного до хруста, выглаженного без единой морщинки, сложенного в идеально ровные прямоугольники белья! Чтобы добиться такого эффекта, Века белье замачивала на ночь в цинковом корыте, а утром кипятила его несколько часов, помешивая деревянной палкой, чтобы не подгорало. Потом она тщательно терла простыни, пододеяльники и наволочки, обильно намазанные коричневым хозяйственным мылом, на стиральной доске. Следующим этапом, требующим силы и выносливости, было полоскание в нескольких водах, благо что кран, из которого лилась только холодная вода, находился над раковиной тут же, в кухне. Не забудем о том, что после каждого полоскания белье нужно было тщательно отжать, и только после этого подсинить, накрахмалить и вынести в огромном тазу во двор, чтобы пришпилить деревянными прищепками к веревке для просушки. И если вы думаете, что это все, — вы глубоко заблуждаетесь. Ибо высушенное белье раскладывали в комнате на столе, и Века, набрав полный рот воды из стакана, прыскала аэрозольным облачком на ткань, а затем туго-туго скатывала каждую тряпочку в колбаску, добиваясь равномерной оптимальной влажности. Потом призывала на помощь сестру или Нину. Нужно было с двух сторон ровненько собрать края, зажать их крепко-накрепко и, откидываясь друг от друга в противоположных направлениях, как деревянные ярмарочные игрушки, вытянуть белье по всей длине. А теперь — гладить! Два старинных чугунных утюга по очереди грелись на газовой плите, и приходилось их менять, постоянно бегая через проходную комнатку в кухню. К счастью, вся эта прачечная разворачивалась один раз в неделю, по пятницам. Зато какое ни с чем не сравнимое блаженство — после купания (на той же кухне, в цинковом корыте, но это отдельная песня) надеть чистую, выглаженную, горьковато пахнущую рубашку и скользнуть в душистую белоснежную постель!

Елизавета Евсеевна тоже трудилась целыми днями. Но на ней было баловство: готовила она только сладкое, а в остальное время шила, чинила, латала, перелицовывала, вязала и вышивала. Что касается ее выпечки — словами это не опишешь. Это надо пробовать. Нет, не пробовать, а есть, наслаждаясь каждым кусочком тортов, пирожных, печенья, пирогов и пирожков. Вышеназванные варенья, упрятанные в стеклянные банки с этикетками, написанными неразборчивым медицинским почерком Елизаветы Евсеевны, хранились в стенном шкафу темной комнаты. По ночам там шуршали легкомысленные лакомки мыши, лелеявшие надежду добраться до вожделенных вкусностей. Но практичная Века ставила на их пути мышеловки, в которые периодически попадалась утратившая бдительность любительница варенья.

С начала лета и до ранней осени в большой комнате под столом стояли корзины с фруктами и ягодами, прикрытыми чистой марлей, ожидая своей очереди превратиться в сладкую массу. Технология приготовления была выдержана в старых, еще дореволюционных традициях. Например, обычную смородину с сахаром ни в коем случае нельзя было пропускать через мясорубку, чтобы не разрушить священные витамины. Нет! Елизавета Евсеевна, тяжело вздыхая, опираясь на стол левой рукой, правой перетирала ягоду деревянной плошкой.

А какие наливки она делала! Янтарно-желтые, темно-вишневые, прозрачно-розовые, сладкие, ароматные, густые, терпкие! Налитые в хрустальные рюмки по случаю праздника, они вспыхивали и искрились, вобрав в себя щедрое украинское солнце.

Если Елизавета Евсеевна не готовила — значит, она занималась рукоделием. Конечно, ей приходилось отвлекаться на банальную прозу: штопать, латать, перешивать. Но, покончив с суровой необходимостью, она создавала произведения искусства. Вышивкой крестом и гладью были украшены подушки, подушечки и думочки, число которых намного превышало разумные потребности. А то, что не помещалось на подушках, красовалось на стенах в рамочках.

Когда стены кончились, Елизавета Евсеевна стала вышивать салфетки всех размеров — от крошечных до больших, покрывавших незанятые фрагменты мебели. Непревзойденным мастером она была в вязании. У нее имелось огромное количество разнообразных крючков — от мелкокалиберных до гигантских. Узоры скатертей, покрывал, салфеток, штор, занавесок, шалей и кофточек никогда не повторялись. Созданные по вдохновению, они были работами истинного мастера.

По вечерам, устав от трудов праведных, бабушки надевали очки (чиненые-перечиненые, подклеенные и перемотанные нитками) и читали или смотрели новый телевизор, купленный совсем недавно. Экран был маленьким, но перед ним висела толстая линза, увеличивавшая изображение. (У Лели было такое же достижение науки и техники, но линза была трехцветной: по ней шли три полосы — желтая, зеленая и розовая, отчего картинка сразу становилась цветной.) Больше всего бабушки любили смотреть эстрадные концерты и знали всех артистов наперечет.

Нина любила их обеих не потому, что в доме было красиво и вкусно, тепло и чисто. Нет, она любила их милые добрые лица, в которых каждая морщинка дорога, ласковые руки, мягкие и уютные колени, в которые так сладко уткнуться, когда плохое настроение и долго нет писем от родителей.

* * *

Четвертая, главная, любовь сидела в классе, за первой партой, поставленной впритык к учительскому столу. Звали любовь Гриша Зильберман. А посадили его туда за то, что он был очень маленький, худенький и тщедушный. Единственной впечатляющей деталью в его внешности были огромные черные горящие глаза. «Ах эти черные глаза меня сгубили» — слова из довоенного танго словно были специально адресованы наивной добродушной Нине, до сих пор и не подозревавшей о муках неразделенной любви.

Вскоре вся школа потешалась над несчастной девочкой, буквально входившей в ступор при появлении в поле зрения ни в чем не повинного объекта пламенной страсти. Нина краснела, заикалась, опускала глаза и в итоге не могла вымолвить ни слова из заранее приготовленных нейтральных фраз типа «ты решил дома задачу?» или «я забыла, какое стихотворение нам задали учить».

Невинный смысл их испарялся, когда девочка дрожащими губами пыталась пробормотать отрепетированные слова, и всем, а Грише в первую очередь, было ясно, что новенькая позорно влюбилась. Ситуация считалась анекдотичной не только потому, что в двенадцать лет влюбляться стыдно, но в силу того, что Нина и Гриша явно принадлежали к разным весовым категориям. Нина не была высокой, нет, она доросла до нормального среднего роста. Но тяга к сладкому, отвращение к спортивным телодвижениям и усиленное домашнее пичканье полноценными продуктами сделали свое дело: Нина была булкой. Толстой, круглой и румяной. Румянец она особенно ненавидела — он цвел на тугих щеках, несмотря на душевные терзания.

И на уроках физкультуры приходилось терпеть постоянные унижения: не могла выполнить самые простые упражнения, вызывая сдержанное хихиканье одноклассников. Нет, ее не дразнили, она была не одинока в своей физкультурной бездарности. Но на глазах Гриши ползти по шведской стенке или кулем валиться с каната было просто невыносимо!

Гриша был маленьким. Его макушка заканчивалась как раз на уровне Нининого подбородка. Если они случайно танцевали в паре на уроке ритмики, то напоминали хлипкую единицу и самодовольный раздутый ноль. Поэтому шутники изощрялись в остроумии: «Нина, посади Гриню в карман», «мама и сыночек», «Слон и Моська». Подобная белиберда доводила девочку до слез. Но Григорий был настоящим мужчиной. Заметив Нинино обожание, не дразнил ее, не подтрунивал и даже не использовал в личных корыстных целях: списать, нарисовать и т. д. Напротив, старался разговаривать с ней очень вежливо, боясь обидеть. Нина постепенно успокоилась и даже перестала заливаться краской, когда с ним разговаривала. А что касается списывания, в этом не было необходимости — учился Гриша лучше всех в классе, на «круглые» пятерки, и знал такие вещи, о которых большинство одноклассников и не подозревало.

Он был поздним ребенком. Когда родился, отцу было пятьдесят два, а матери — сорок один. Первый муж матери погиб на фронте, а единственная дочь умерла от дифтерии; вся довоенная семья отца — жена и трое детей — лежали в Бабьем Яру.

Гришенька стал их единственной отрадой, утешением и надеждой на старости лет. Отец был прекрасным портным, мастером по созданию мужской одежды. Целыми днями он официально работал в ателье, а вечерами — неофициально — дома. Постоянно сидел, скрестив ноги по-турецки, склонившись над сукном или габардином. Ему относительно редко попадался в руки отрез достойной ткани, с большим трудом раздобытой заказчиком. В таких случаях старый портной загорался, ласкал ткань пальцами, скрюченными артритом, и радовался, как ребенок: «Из этой ткани? О! Из этой ткани ви получите бруки, как у Ротшильда!»

Мать Гриши служила на почте. Родители были простыми людьми, поэтому невероятно гордились достижениями в учебе своего вундеркинда. Отец, поставив еженедельную подпись в дневнике, торжественно возвещал, подняв вверх палец: «Этот мальчик? О! Этот мальчик далеко пойдет, я вам говорю!» И счастливые родители смеялись, предвкушая, каких высот достигнет их мальчик.

А пока что он учился в шестом классе и, с легкостью находя изящное решение сложных математических задач по программе десятого класса, думал не о высшей математике, не о карьере виртуоза-скрипача (хотя послушно ходил в музыкальную школу со скрипкой в футляре), а о медицине. Он мечтал стать хирургом, и все вечера напролет изучал толстые анатомические атласы, мгновенно запоминая волшебные классические латинские названия.

Безмолвное рабское обожание новенькой его нисколько не раздражало, наоборот — он сам с интересом поглядывал на хорошенькую и начитанную Нину.

Катастрофа, как и все стихийные бедствия, разразилась внезапно. На продленке играли в «догонялки». Шумные и разгоряченные шестиклассники с азартом носились друг за другом, стараясь непременно догнать и хлопнуть по плечу убегающую жертву. Несколько мальчиков погнались за неповоротливой Ниной и загнали ее в угол возле столовой. Девочка, прижавшись к стене, махала руками и ногами как ветряная мельница, инстинктивно обороняясь.

Внезапно Шурик Ройзман покраснел и холодно процедил:

— От тебя я такого не ожидал! Пошли отсюда, ребята!

И мальчики, отойдя в сторону, собрались кучкой вокруг возмущенного Шурика. Потом, обдав ничего не понимающую Нину душем ледяного презрения, гордо удалились. Вскоре вся мужская половина класса была введена в курс дела и стала смотреть на нее, как на пустое место. Когда она робко попыталась выяснить, что же все-таки произошло, один из мальчиков бросил свысока:

— А ты, оказывается, развратная!

Развратная! Вот это новости! Да что же она такого сделала, в самом-то деле? Потихоньку сбегала в туалет и проверила, не отстегнулась ли подвязка на чулке или не оторвалась ли пуговица на груди, но все было в порядке. Нина ничего не понимала и только плакала от ужаса происходящего. Несколько дней ее буквально бойкотировали, ничего не объясняя и только шушукаясь по углам. По небрежным кивкам в ее сторону она догадывалась, что о ее безнравственном поведении рассказывают очередному непосвященному. Перешептывания и недомолвки вконец измучили ничего не понимающую жертву недоразумения.

Наконец она подкараулила Шурика после уроков и потребовала объяснений. По его туманным иносказаниям она наконец поняла, в чем дело. Оказывается, защищаясь от своих преследователей, она якобы ударила Шурика коленом туда, куда мальчиков бить нельзя. Нина пришла в неописуемый ужас. Неужели они в самом деле вообразили, будто Нина знает, что у них есть ЭТО место? И что ТУДА можно бить? И вся школа теперь знает, что Нине известно про ЭТО место? Но ей, честное слово, даже в голову не могли прийти такие ужасные, грязные, распутные мысли!

Развратница Нина готова была сквозь землю провалиться. Она потеряла сон, покой и даже аппетит. Бабушки всполошились: «Девочка заболела!», стали измерять температуру. Но даже им Нина стыдилась признаться в том, что произошла чудовищная ошибка, ее не так поняли, оклеветали, оболгали! И как бы она объясняла происшествие неискушенным бабушкам? Они-то точно даже не поняли бы, о чем идет речь.

И тут неожиданно явилось спасение в виде Гриши. Он подошел к Нине на перемене и громко, так, что все слышали, сказал:

— Не обращай внимания на всякую ерунду. Я поговорил с ребятами, им какая-то глупость показалась. Все уже забыто.

Нина подняла на спасителя свои кошачьи зеленые глаза, полные слез, любви и благодарности. А он продолжал:

— Я вот что хотел спросить: хочешь в туристический кружок?

Хочет ли она? Да она пойдет за Гришей не то что в кружок, а куда угодно! Нина утвердительно кивнула.

* * *

Только страстная любовь могла заставить Нину терпеть невыносимые походные тяготы. Самое удивительное, что бабушки, трепетно ее берегущие, почти без колебаний и длительных уговоров разрешили ходить в походы с ночевками, вначале с субботы на воскресенье, а затем и на каникулах. У других ребят проблем с родительской опекой было гораздо больше. Их не пускали, уговаривали, запрещали. После бурного родительского собрания, на котором с пламенной речью выступил руководитель кружка, восхваляя дали, высоты и широты, которые предстояло покорять детям, попутно добиваясь избавления от простуд, а также расширяя свой кругозор, большинство родителей скрепя сердце согласилось.

Рюкзак был неподъемным. В нем лежали аккуратно сложенный спальник, помещенный ближе к толстым лямкам, чтобы не натирать спину, запасная одежда и обувь; мелочи: расческа, зубная щетка, паста, мыло; продукты: крупы, тушенка, сгущенка, чай, сахар и прочее; ложка, миска, кружка и множество других ценных вещей. Сверху болтался, позвякивая, котелок, а у самых выносливых мальчиков еще и скатанная в тугой рулон палатка. Со всем этим скарбом нужно было проходить в день десять-двенадцать километров, останавливаясь на привалы, разумеется, а вечером, когда все тело ныло и болело от изнуряющей усталости, нечего было и думать об отдыхе — измотанным путникам предстояло ставить палатки, разводить костер и готовить в закопченных котелках ужин. И только поздней ночью, при свете звезд и умиротворенно потрескивающего костра, можно было спокойно сидеть и петь под гитару чудесные песни Визбора, Окуджавы, Высоцкого…

Нине было очень тяжело. Избалованная домашним комфортом и не выносившая физических нагрузок, она страдала от длинных тяжелых переходов, комариных налетов, обязательной утренней зарядки, умывания ледяной водой, ворочанья в тонком спальнике на колючих еловых лапах, примитивной еды, капризов погоды, усталости, жажды, каменной тяжести рюкзака и неудобной обуви, сбивавшей ноги до крови.

Но! Вышеперечисленные ужасы искупали два обстоятельства. Первое — Гриша. Нина была готова терпеть все что угодно, в прямом смысле идя за любимым на край света. В тщедушном теле мальчика таилась несгибаемая воля. Ему, пожалуй, было намного тяжелее, чем более сильным товарищам, но он никогда не жаловался, не требуя никаких поблажек, и даже находил в себе мужество помогать вконец выбившейся из сил Нине, упрямо перекладывая из ее рюкзака в свой неудобные консервные банки.

Второе — кругозор! Зимние каникулы были посвящены путешествию по Крыму, куда кружковцы доехали на поезде, а потом пешком обошли несколько городов на побережье и, добравшись до Ялты, изображали опытных альпинистов на склонах Ай-Петри. Весной бродили по городам Золотого кольца, а летом целый месяц путешествовали по Волге, где пароходом, а где — пешим ходом, до самого Рыбинска.

Но никакие красоты исторических памятников и пейзажей, никакая романтика суровых и нежных песен под гитару у костра не могли сравниться для Нины с возможностью постоянно видеть своего единственного, любимого, ненаглядного Гришу.

* * *

Путешествие по Волге было не слишком тяжелым. Пешие переходы постоянно перемежались отдыхом на теплоходе, да и ребята незаметно сплотились, помогая друг другу.

В один из теплых вечеров, когда сумерки только начали опускаться над водной гладью и скрывали тающие в дымке берега, Нина и Гриша вышли на палубу. Сели рядом на сложенные в бухту канаты и молча сидели, очарованные плеском волн за бортом, завороженные ритмичным звуком двигателя, почти заглушавшим негромкую музыку, доносившуюся из кают-компании. Они не прятались, потому что ребята уже давно перестали подтрунивать над ними, махнув рукой на неразлучных друзей.

— Сильно по родителям скучаешь? — наконец нарушил тишину мальчик. — Я бы так долго не смог.

— Очень сильно, — призналась Нина. — Так хочется увидеть их. И Федора.

— Кто такой Федор? Ты о нем никогда не говорила.

— Старший брат.

— Хорошо тебе. А я один.

— Да, не повезло… — посочувствовала Нина. — Мои скоро приедут, в отпуск. И заберут меня с собой.

— На Сахалин? Это где-то рядом с Японией?

— Да. Очень далеко. Но мама такие письма пишет восторженные! Даже бабушек убедила, что на острове рай. Только зачем мне этот рай…

Нина хотела добавить «без тебя», но постеснялась. Разве можно произносить вслух запретные слова? Они застрянут в горле и все равно не прозвучат, не стоит и пытаться. Она даже покраснела от своих мыслей. Но Гриша уже сменил тему:

— Слушай, а ты кем хочешь стать? Только не говори, что учительницей. Все равно не поверю.

— Я? — Нина задумалась. — Не знаю. Хотелось быть художником. Ой, то есть художницей. Или скульптором. Но боюсь — вдруг способностей не хватит?

— У тебя? У тебя — хватит, — уверенно произнес Гриша. — Ты как-то иначе все видишь, не так, как другие. И руки у тебя золотые.

— Золотые! — засмеялась Нина. — Между прочим, мой прадед был ювелиром. И фамилия у него Гольдман — «золотой человек».

— Здорово! — восхитился мальчик. — А моя — Зильберман — «серебряный человек».

— Мы с тобой просто клад — золото и серебро. Не хватает только бриллиантов и изумрудов.

— Почему не хватает? Изумруды есть.

— Где?

— Твои глаза.

Гриша с такой нежностью посмотрел на растерянную Нину, что в груди у нее сладко заныло. До сих пор сентиментальность между ними не была принята.

— Скажешь тоже… — Нина отвернулась.

— А вот я давно решил, кем буду.

— Кем? — Нина обрадовалась, что появилась возможность избежать мучительного изучения ее серой внешности.

— Нейрохирургом.

— С ума сошел? Мозг оперировать — это потруднее, чем ювелиром быть! Ты представляешь, какая это ответственность?

— Очень даже представляю. Знаешь, сколько я институтских учебников перечитал? И по анатомии, и по физиологии. Самое интересное — физиология высшей нервной деятельности.

Нина с уважением посмотрела на товарища. Какой он умный! И целеустремленный. Надо же, в тринадцать лет такие вещи знает. Она пару раз пыталась полистать бабушкин учебник по внутренним болезням, но не смогла пробраться сквозь дебри совершенно немыслимых терминов, создающих впечатление, что текст написан на непонятном языке, набранном знакомыми буквами.

Стало зябко. Нина поежилась. Гриша снял свою штормовку и накинул ей на плечи. В штормовке было так тепло и надежно, что девочка благодарно ему улыбнулась. Гриша, зажмурив глаза, ткнулся носом в ее щеку, что, вероятно, должно было означать первый поцелуй.

Нина подняла голову и увидела за стеклянной полусферой кают-компании женщину средних лет. Она, не отрываясь, печально смотрела на подростков. Словно владела тайным знанием о том, что ждет впереди этих наивных детей.

* * *

«Здравствуйте, дорогие мама, Века и Нина!

У нас все в порядке. На работе я уже вполне освоилась. Оказалось, что кое-что еще помню и даже могу считаться специалистом. Несмотря на то, что в нашей геологоразведке незнакомая для меня специфика и мне пришлось многому учиться заново, я все же справилась. Сейчас весна, поэтому мы занимаемся расчетами в городе, а когда сойдет снег, наша партия отправится в поле. Жду с нетерпением этого события, соскучилась по настоящему делу.

В коллективе меня приняли очень хорошо, здесь работают замечательные люди. Особенно тесно я общаюсь с двумя подружками — молодыми специалистами Галей и Тамарой. Они славные, веселые, но им тяжело приходится. Конечно, трудно начинать взрослую жизнь самостоятельно, без родителей, да еще после Москвы привыкать к нашему небольшому городу.

Мне Южно-Сахалинск понравился. Маленький, уютный, довольно компактно расположенный в долине, у подножия сопок. Жаль, что море далеко — километров сорок в любую сторону, кроме севера. Но зимой оно все равно замерзает, а летом, говорят, можно ездить поездом или на рейсовом автобусе.

Эта зима была очень снежной. Сугробы поднимались до второго этажа, а одноэтажные домики скрывались в снегу полностью. Очень забавно иногда получалось — из снежной горы труба торчит, а из нее дым идет. Однажды я шла по тропинке и вдруг споткнулась. Посмотрела — что такое? — а это указатель автобусной остановки, которому полагается быть на высоте двух метров от земли.

Такая погода по-доброму влияет на людей. Чувство товарищества у сахалинцев очень развито. Даже просто на улице, если человек случайно оступился и упал в рыхлый снег, ему обязательно прохожие помогут встать. Вот меня в последнюю пургу какой-то незнакомый человек довел до дома. Снег летел в лицо со страшной скоростью, и даже дыхание перехватывало от ветра. Я встала спиной к ветру и стою, не могу ни шагу сделать. Тут же откуда-то появился дядечка и прокричал, чтобы я за ним шла, он меня отведет, куда я скажу. Я за него уцепилась и пошла. Самое интересное, что своего спасителя я никогда не узнаю, даже если он знакомым окажется. Здесь все в пургу лица закрывают шарфами, платками. А мой спутник просто здорово придумал: надел маску для подводного плавания!

Но вы за меня не волнуйтесь, мои дорогие. Снег — снегом, а климат здесь довольно мягкий, сильных морозов не бывает, так что суровой сахалинскую зиму не назовешь. Я не мерзну. Под пальто надеваю теплый свитер и кофту (мама, ту желтую, которую ты в прошлом году связала). В шапке я хожу, когда ветра нет, а когда сильно дует, сверху повязываю Векину шаль. К моему большому разочарованию, мои новые зимние ботики стоят до востребования, а пока приходится носить валенки. Одно утешает — все местные модницы тоже носят валенки. Некоторым удается раздобыть бурки, но это если сильно повезет.

Снабжение здесь неплохое. В магазинах всегда есть мясо, рыба, икра, крабы. Крупы и сахар тоже в изобилии. Вот с чем бывают сложности — так это с фруктами и овощами. На острове прекрасно растут картошка, морковка, капуста, но они „доживают“ только до января, а дольше не хранятся, пропадают. Но продают сухой лук, сухофрукты, консервированные компоты, поэтому никто от голода не умирает. Детей здесь полно, и никто на авитаминоз не жалуется. Тем более что сахалинцы привыкли в отпуск на материк ездить и там получать солнце и витамины.

Федор меня просто удивляет. Он за эту зиму ухитрился закончить всевозможные курсы: бульдозеристов, шоферов и трактористов. Теперь собирается учиться на курсах буровых мастеров, хочет со мной вместе в геологоразведке работать. Понятно, он у нас натура романтическая. Поэтому, наверное, очень нравится девушкам. Сейчас у него очень серьезный роман, и похоже, что наш Федор скоро женится и сделает нас с Димкой бабушкой и дедушкой!

Пока я пишу, он подглядывает и вносит коррективы. Последние строки вызвали у него бурю негодования, и он просит, чтобы я написала: это все выдумки! Федор очень скучает по Нине и бабушкам и передает им привет.

Ну все, пора закругляться. Пишите, как у вас дела? Как здоровье мамы и Веки? Не очень устали с Ниной? Как успехи в учебе Ниночки? Очень-очень скучаю. Целую вас крепко.

Ваша Оля.

P. S. Самое главное не спросила: куда будет поступать Женя? У нее сейчас самый ответственный период. Передайте Леле, что я волнуюсь за Женечку

и желаю ей успеха».

* * *

В Лелином доме кипели страсти. Жене предстояло поступление в институт. Все разговоры о том, как трудно поступить в любой из киевских, московских или ленинградских вузов. Проводился подробный сравнительный анализ конкурсов в престижные учебные заведения: каков проходной балл, сколько человек на место было за прошедших три года и есть ли шанс у евреев для поступления. Были институты, куда с пятой графой нечего и соваться, были более лояльные, но и соответственно менее престижные.

Вопрос о техникуме даже не рассматривался, как совершенно абсурдный, немыслимый и попросту компрометирующий. Высшее образование — вот цель и смысл существования любого мало-мальски уважающего себя выпускника. А тот, кто, не имея способностей или усидчивости, отказывался от нереальной мысли о поступлении, навлекал позор на семью, и несчастные родственники ходили, краснея от стыда за свое неудавшееся чадо. Слава Богу, к нашим детям это не относится. Наши дети — умные и талантливые. Но — конкурс! С конкурсом приходится считаться и готовиться, распрощавшись с отдыхом.

Женя, приходя из школы, наскоро обедала и сразу же раскрывала учебники, просиживая над ними до глубокой ночи. Даже по воскресеньям упорно занималась. Вся семья теперь ходила на цыпочках и разговаривала шепотом. Когда Нина звонко кричала свой «привет!», на нее тут же шипели со всех сторон: «Тише, Женя готовится!» После долгих дебатов остановились на строительном институте, который в свое время окончили Леля и Миша. Осведомленность родных по абитуриентской теме была обширна:

— В университет нечего и пытаться! — авторитетно уверяла Мира Наумовна. — Там документы посмотрят — и сразу в отдельную папочку складывают. Где вы видели еврея в университете?

— Моя мама училась, — тут же исправила историческую несправедливость Нина.

— Твоя мама! Так это когда было? Через три года после войны. Тогда еще можно было рискнуть. А сейчас — смешно! Только год потерять! — уверенно парировала Мира Наумовна.

— Я не понимаю, — развела руками Леля, — если человек готов и у него хорошие знания, как его можно завалить?

— Она не понимает! Им сказали завалить, так что? Они умеют завалить, будьте уверены! Эти бандиты… — повел свою обычную партию Семен Семенович.

— Да! — поддержала мужа Мира Наумовна. — Мне недавно приятельница рассказывала: ее племянника на экзамене по истории на минуточку спросили, как звали лошадь Александра Македонского! Вы понимаете? При чем тут лошадь, я вас спрашиваю? При чем тут лошадь, если мальчик собирается стать юристом?

— Буцефал! — вылезла Нина.

— Какой Буцефал? При чем тут Буцефал? Когда мальчик сдает экзамен, он может знать какой-то Буцефал?

Лера тут же снисходительно объяснила:

— Бабушка, ты ничего не понимаешь. На вступительных экзаменах принято задавать вопросы на сообразительность. Например, что легче: килограмм пуха или килограмм чугуна?

— Такое теперь спрашивают в институтах? — искренне удивилась наивная бабушка Соня. — Каждому ребенку ясно, что пух легче. Когда у меня была перина! О! Это была перина! Сейчас таких уже не делают. Сейчас пуха такого нет. А вот раньше…

— Мама! — Миша схватился за голову и начал стонать. — При чем тут перина? Когда вопрос стоит о жизни и смерти? Я не знаю, что я сделаю, если Женька не поступит!

— Все! — заявила Женя, влетев в кухню, где заседали озабоченные домочадцы. — Я не могу в таком гаме заниматься! Сумасшедший дом! И вообще, имейте в виду, я решила поступать на вечернее отделение. Туда конкурс меньше. И еврейское происхождение не так заметно.

— В сумерках, — ехидно добавила Лера.

— Новости! — расстроилась Леля. — Ты хоть представляешь, как это тяжело — учиться по вечерам? А днем придется работать, это, по-моему, обязательное условие. Кем ты собираешься работать? И где?

— Чертежницей. Я уже узнавала в проектном институте. Иначе бесполезно. Вы что, хотите, чтобы я год потеряла?

Тут Женя совершила тактически верный ход. Потерять год — это крах, кошмар, стихийное бедствие. И что говорить всем знакомым? «Наша Женечка не прошла по конкурсу. Она не добрала одного балла». И при этом уверенно смотреть людям в глаза, чтобы у них не закралось подозрение, что наша Женечка недоучила, недоготовилась и, чего доброго, не такая умная и талантливая, какой должна быть девочка из хорошей семьи.

Поэтому Женя не имела права подвести родных. Тем более что любая случайная встреча на улице или каждый телефонный звонок начинались с животрепещущей темы: «А вы уже решили, куда будет поступать Женечка?», «Она уже готовится?», «Семь человек на место, что вы говорите?», «Проходной балл восемнадцать? Постойте-постойте, дайте сосчитать: это две пятерки и две четверки? Или, в крайнем случае, три пятерки и тройка? Но я бы на вашем месте не рисковала — тройка, это, знаете, чревато!», «А вы уверены, что Женя хорошо знает? Вот у Цили Ароновны внучка, она-таки хорошо знала, но это никого не касается — поступила только с третьего раза!», «Воронеж! Я вам говорю — только Воронеж! Там наших берут. Для них главное — голова!», «Какой Воронеж? Нет, вы только посмотрите на него — какой Воронеж? Надо ехать в Улан-Удэ! Улан-Удэ — и все!»

От всех этих разговоров у Нины голова шла кругом. Тревога начинала грызть ее заранее: предположим, Жене удастся поступить, но ведь через два года наступит очередь Леры, а еще через два — ее, Нины. И что тогда? Если все волнуются и переживают за умных, талантливых Женю и Леру, то что говорить о посредственной Нине? Математику она не любит и свои четверки получает, наверное, незаслуженно. Да и вообще особыми достижениями не отличается, хотя ей ставят отличные оценки по русскому, французскому, литературе и истории. Леля говорит про Нину, что она ярко выраженный гуманитарий. Но Нина точно знает, что ей не хватает терпения и усидчивости. Уроки делает наспех, лишь бы поскорее освободиться и уйти с головой в очередную захватывающую книгу.

Но, с другой стороны, может быть, сложности с поступлением только в Киеве и других крупных городах? Вот в их классе, например, сплошные вундеркинды учатся. Нина на их фоне просто безмозглая серая мышка. Может быть, на Сахалине нормальные дети и ей не придется постоянно краснеть за свои скромные данные? Скорее бы уж поехать к маме, папе и Федору. Только как Нина будет жить без Гриши?

Глава седьмая

Ну что тебе сказать про Сахалин?

Но Сахалин Нине было суждено увидеть только через три года.

Оля устроилась почти по специальности — инженером-гидрогеологом — и с головой ушла в новое для себя дело, истосковавшись по настоящей работе. Многое она забыла, многое попросту не знала, поэтому ей приходилось до полуночи сидеть над учебниками и справочниками. Но так радостно было вновь окунуться в атмосферу веселья, которую создавали беззаботные геологи.

Она, с ее экзальтированностью и детской восторженностью, привитыми на всю жизнь университетским братством, сразу и безоговорочно приняла бродяжью жизнь, простодушно наделяя своих новых товарищей небывалыми достоинствами: суровой мужественностью и кристальной честностью. Упоенно рассказывала Димке и Федору о необыкновенных людях, о романтике полевой жизни, о том, как ей повезло найти, наконец, такой замечательный коллектив. Федор так увлекся ее рассказами, что пошел на курсы буровых мастеров и прочно осел в геологоразведке, отчасти потому, что там работала мама (именно мама! Так он стал звать Олю, едва они приехали на остров), отчасти в силу того, что романтическая жизнь полностью соответствовала его скитальческой душе.

В служебной квартире, которую Дмитрий получил сразу по приезде, вечно шумели новые друзья-приятели. Геологи набивались в тесную комнату и пели под гитару, рассказывали истории, смеялись, влюблялись — в общем, жили!

Особенно близко Оля сошлась с двумя подружками, Галей и Тамарой, недавними выпускницами московского техникума, приехавшими на остров по распределению. Им как молодым специалистам дали по комнате в двухкомнатной квартире, имевшей статус общежития. Обе девушки привязались к Оле и вечно плакались ей в жилетку по любому поводу. Они были полной противоположностью друг другу, опровергая утверждение о том, что «в одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань».

Галя — наивная и открытая, с душой нараспашку, была готова каждому встречному-поперечному рассказать о себе все-все-все! Маленькая, плотная, как гриб-боровик, она легко двигалась на своих коротковатых крепеньких ножках. Недовольство собственной внешностью не умела скрывать, постоянно причитая по поводу широких плеч и отсутствия талии. Но долго грустить даже по такому серьезному поводу Галя не могла, потому что больше всего любила болтать о всяких пустяках, возводя их в ранг значительных событий. При этом ее круглые серые глаза становились еще круглее, а полные губы разъезжались в клоунской улыбке, поэтому никто из окружающих и не вспоминал о ее недостатках.

Тамара была совсем другой — тихой и замкнутой, играя в дружеском тандеме роль трепетной лани. Она была гораздо красивее простушки Гали, но пользовалась мужским вниманием в меньшей степени. Когда рядом была Галя, Тамару почти не замечали — ни ее стройную фигурку, ни ладные ножки, ни длинные пшеничные волосы. Казалось, такое пренебрежение ее не волновало, она молча сидела в тени шумной подруги и постоянно была погружена в собственные мысли.

Дмитрий восторгов жены по поводу новых знакомых не разделял и даже несколько их сторонился, в основном — молчаливой Тамары.

У Федора с Галей стремительно вспыхнул роман. Уже в новогоднюю ночь легкомысленные геологи полушутя заставили их написать на листке в клеточку, наспех вырванном из тетради, расписку: «Мы, Федор Громов и Галина Ромашова, обязуемся не позднее 10 января 1968 года подать заявление в загс и пригласить всех вас (список прилагается) на свадьбу». Пребывая в эйфории от своего новенького чувства, заявление они подали в срок и через месяц расписались.

После шумной и бестолковой свадьбы Федор перебрался к молодой жене и на подначки по поводу еще одной расписки, о зачатии ребенка в рекордные сроки, не реагировал. Маленькие глазки его при этом хитро поблескивали. К жене он относился без излишней сентиментальности, нежностей от него не дождешься. Галя дулась, капризничала и по сто раз на дню тянула: «Ну скажи правду, ты меня любишь?» Федор отмалчивался. О чем говорить, если и так все ясно? Не любил бы — не женился.

В начале полевого сезона тихая Тамара подвернула ногу. Нога отекала прямо на глазах. Пришлось ехать в больницу, делать снимок и накладывать лонгету. Ни о каком поле думать не приходилось, Тамара даже выйти из дому не могла. Галя с Федором перед командировкой накупили для нее побольше продуктов, а Оля взяла торжественное обещание с мужа, что он хотя бы раз в три дня будет навещать травмированную девицу. Дмитрий недовольно поморщился:

— Вечно ты стараешься осчастливить весь свет. Думаешь, у меня времени полно? Больше делать нечего, только за твоими подопечными бегать.

— Дим, как ты не понимаешь? Она ведь совсем одна. И телефона нет. Вдруг что-нибудь понадобится? И вообще, мало ли что может случиться? А наших никого в городе не будет.

— Ладно, заеду как-нибудь при случае, — нехотя пробурчал Дмитрий.

Через три недели Оля вернулась в Южный. Ей дали пару дней, чтобы сдать в лабораторию пробы почв, а заодно повидаться с мужем. Приехала загорелая, похудевшая, счастливая. Димки дома не оказалось. В «Минске» скучали две банки сгущенки, полбутылки кефира и каменный кусочек сыра. Она наскоро ополоснулась, переоделась в непривычные после бессменных кед и брюк шершавое крепдешиновое платье и туфли-лодочки и, спрятав авоську в сумочку, пошла в магазин. Выйдя из дома, прикинула, что вполне может успеть проведать Тамару, а на обратном пути забежать за продуктами.

Тамара сидела на своей узкой кровати и шила. Подняв голову, увидела улыбающуюся Олю.

— Привет! Почему дверь не закрыта? — весело спросила Оля. — Ну, как ты тут?

— От кого закрывать? Кругом советские люди. И больно на ногу наступать. Вот и не закрываюсь днем.

— Меня вот на пару дней отпустили. Получить порцию цивилизации.

— Цивилизации! Скажете тоже, — Тамара презрительно поджала губы. — В этой дыре и пойти толком некуда. Один театр, но уж такой провинциальный, что слов нет.

— Да уж, — сочувственно вздохнула Ольга. — Что верно, то верно. С московскими не сравнить. Можно в кино пойти.

— Вот это единственное, что остается. И то — всего пара кинотеатров, а Дом офицеров — вообще в старом японском здании. Сарай сараем. И асфальт весь в трещинах и горбом стоит. На шпильках не выйти. Ненавижу этот проклятый остров! И кто придумал это дурацкое распределение?

Оля засмеялась:

— Тебе ничем не угодишь. Какие шпильки? Ты и так еле ковыляешь. — Она мечтательно потянулась. — Зато какая природа — просто сказка! Сопки, тайга, море! Удивительная красота.

— Я не медведь, чтобы в тайге жить. Все на свете отдала бы, чтоб в Москву сбежать. Вот отработаю три года, как молодой специалист, — и сбегу. Клянусь!

— А мне тут нравится. Я впервые почувствовала, что летом можно не задыхаться от жары. Климат специально для меня. Влажный, мягкий. И зима какая чудесная…

Тамара возмущенно фыркнула:

— Зима! Вообще сплошной кошмар! Снегу по шею, ни пройти, ни проехать. Хочу в Москву! — и разрыдалась.

Оля обняла девушку за плечи и попыталась ее успокоить:

— Ты прямо как все три сестры, вместе взятые: в Москву! в Москву! А здесь люди какие замечательные, я таких еще никогда не встречала. И все может быть: вот найдешь на острове своего принца, влюбишься и никуда не поедешь!

Тамара покраснела и, неловко отвернувшись, стала поправлять подушки у себя за спиной. Из-под нижней с глухим стуком выпали часы. Оля наклонилась и подняла их. Часы были мужские. Командирские. Именные. Димкины. Оля держала их в руке, ничего не понимая, а потом недоуменно посмотрела на Тамару. Можно было ничего не объяснять. Правда была написана на белом как стенка лице девушки.

Ольга молча встала и вышла. В другую жизнь. Без мужа. Без дома. Без иллюзий.

* * *

Забрать Нину было решительно некуда. Оля скиталась по городу, временно снимая сначала комнату, потом даже угол. Положение казалось безвыходным: получить хотя бы место в общежитии она не могла, ведь была прописана в ведомственной квартире. Роль обманутой жены в почти опереточном контексте была для нее, самолюбивой и скрытной, когда дело касалось ее личных переживаний, абсолютно неприемлемой. Она лишь брезгливо стряхивала постоянно возвращающиеся в одну и ту же точку мысли, не позволяя себе думать об этой истории.

Ольга вообще ничего не желала — ни торжества справедливости, ни мести — ничего. Вернуться в Киев тоже не могла. Гордость не позволяла. Но ее постоянно терзало чувство вины перед дочерью и тревога за маму и Веку. Она прекрасно понимала, что для пожилых сестер воспитание резвого ребенка в переходном возрасте — ноша весьма обременительная.

Помимо оскорбленного самолюбия, ее удерживала на Сахалине еще одна причина: она неожиданно влюбилась в остров. Устраивало все — и необычные отношения между людьми, спаянные трудностями и изолированностью от материка, и пронзительная, щемящая душу красота ландшафтов, и свинцово-серое море, с мерной настойчивостью выплескивающее на берег коричневые водоросли, и даже капризная погода, неустойчивая, как настроение избалованной красавицы. Постоянные моросящие туманы окутывали остров, приглушая жгучие лучи южного солнца, и Оля впервые в жизни ощутила, что летом можно не изнывать от тягостной жары, а чувствовать себя легкой и бодрой.

Спустя два года Дмитрия неожиданно перевели на новое место службы, и он, в очередной раз пытаясь вернуть жену-беглянку, отчаянно уговаривал ее поехать с ним, да не куда-нибудь — в Ленинград! Он приводил самые разнообразные доводы — от спекулятивных во имя будущего Нины до откровенно меркантильных — жить в Ленинграде! Об этом можно только мечтать, особенно нагулявшись по воинским частям, расположенным в глуши. Но Оля не могла пойти на компромисс даже по самым идейным соображениям. Нет! Она вычеркнула мужа из своей жизни и запретила себе думать о нем.

Тамара из очередного отпуска не вернулась. Галя, тараща от возбуждения глаза, таинственным шепотом рассказывала всем знакомым об экстренной регистрации фиктивного брака в целях воссоединения с утраченной столицей и избавления от постылой послетехникумовской трехлетней ссылки. Олю это мало интересовало. Но Галя и Федор, ставшие к тому времени молодыми родителями новорожденного Сашеньки, развернули бурную деятельность по вселению Оли в освободившуюся комнату.

Теперь они жили все вместе на первом этаже блочной пятиэтажки, крайней в ряду недавно построенных, поэтому вид на пологую сопку, поросшую лесом, беспрепятственно открывался из окон. По ночам сопка сливалась с черным беззвездным небом, и только огни турбазы «Горный воздух» горели, как фантастическое созвездие.

Можно было ехать за Ниной. За три года Оля истосковалась по своему брошенному ребенку. Хоть и приезжала каждое лето в длинный отпуск, полагающийся сахалинцам, всякий раз с нетерпением ждала встречи. Разлука с дочерью была для нее почти непосильной, и только тотальная неустроенность останавливала ее горячую решимость забрать Нину, не дожидаясь конца учебного года.

Оля прилетела в Киев без предупреждения. Не хотела сообщать о своем приезде заранее, чтобы никого не обременять поездкой в аэропорт, тем более что рейсы из Хабаровска постоянно задерживали — можно было и двое суток провести в бдениях у окошка справочной: вылет откладывали бесконечно, то на час, то на два. И только получив багаж в Борисполе, позвонила из автомата домой.

Она с трудом несла чемодан и сумку, набитую соленой рыбой и банками с икрой. На углу Игоревской остановилась отдохнуть и вдруг увидела молоденькую бело-розовую девушку, в которую превратилась пухлая булочка-Нинка.

* * *

Сахалин приветствовал Нину дождем. Он почти скрыл серой пеленой приземистое здание и бетонную полосу, носящие гордое звание «аэропорт». Федор, нетерпеливо топтавшийся за металлическими прутьями забора, встретил Нину совершенно обалделым взглядом, удивленный преображением ребенка в почти взрослую девицу. Ожидая мать и сестру в конце июля, получил в месткоме путевку в пионерский лагерь на вторую смену. (Сезон на туманном острове начинался с июля, в июне было слишком холодно для юных октябрят и пионеров.)

Пока ехали в дребезжащем сто восьмом автобусе в город, Федор расписывал достоинства лагеря: домики на сопке, а внизу, буквально в ста метрах, — море. И что самое главное — по случайному стечению обстоятельств геологическая партия будет вести разведочные работы неподалеку. Палатки уже разбиты прямо под сопкой, поэтому Нина с ними надолго не расстанется.

Но поездку в лагерь пришлось отложить: в дороге Нина простудилась. Отчихав и откашляв несколько дней, отбыла вместе с Олей к месту отдыха и развлечений. Неторопливый автобус качался по неровной дороге, вздымая пыльное облако, оседавшее и на окрестности в радиусе двадцати метров, и на пассажиров. Девочка во все глаза смотрела на гигантские травяные растения, которые по высоте вполне могли бы сойти за небольшие деревья, а лопухи — при необходимости служить зонтиками. Придорожные склоны были покрыты густыми зарослями бамбука, сухо шелестевшими при каждом порыве ветра. Слева расстилалась низина, поросшая лесом, прерываемая мелкими ручьями и болотцами с черной водой, которым не хватало только страдающей Аленушки, застывшей в печали на камне. Нина, при своем минорном настроении, вполне могла бы ее заменить.

Параллельно дороге, в серо-голубой дали, тянулась синусоида сопок. В целом необычный пейзаж, выдержанный в пастельных приглушенных тонах, мог бы считаться фантастическим, если бы Нина приехала прогуляться по туристическим маршрутам. Но остров отнял отца, разлучил ее с родными и близкими, а главное — с Гришей, поэтому она категорически не хотела видеть хорошее, а придирчиво искала недостатки, чтобы немедленно уговорить всех вернуться в Киев.

Разлука с Гришей была просто невыносимой. Воспоминания о нем становились навязчивым рефреном. Она то перемалывала их прошлые встречи и разговоры (причем обязательно в качестве декораций присутствовали киевские улицы), то придумывала новые сюжеты, в которых они с Гришей исполняли роли главных героев. В эпизодических были заняты Лера и Женя, тетя Леля и дядя Миша, бабушки, а также менее значимая киевская массовка.

Неожиданно автобус остановился. По ступенькам поднялись два милиционера. Старший объявил:

— Граждане! Приготовьте документы.

Пассажиры закопошились, а Нина, удивленная странным требованием, спросила:

— Мама, зачем проверяют документы?

— Затем, что Сахалин — закрытая зона. Сюда так просто не прилетишь — или прописка нужна, или вызов.

— Почему?

— Близко к границе, — пожала плечами Оля.

— Так мы же на острове. Кругом вода, — продолжала приставать Нина.

— Границы не только по земле проходят, но и по морю, — скороговоркой прошептала Оля, протягивая документы милиционеру, поравнявшемуся с ними. Он внимательно просмотрел Олин паспорт, сверяя изображение на фото с оригиналом, и, видимо, остался удовлетворен, потому что на Нинкино свидетельство бросил лишь беглый взгляд и едва уловимо подмигнул девочке.

Процедура проверки документов, казалось, была обыденной, никто беспокойства не проявлял. Внезапно милиционер строго сказал кому-то в глубине автобуса:

— А где разрешение? Нет? Выходи на улицу.

— Да я к брату на свадьбу еду. Не успел разрешение взять. Честное слово, первый и последний раз! Пропустите меня, пожалуйста.

— Не положено! — равнодушно ответил милиционер.

Нина обернулась. Молодой парень с прямыми иссиня-черными волосами, похожий на вьетнамца из папиной военной академии, начал протискиваться к выходу, где его уже поджидал второй милиционер. Взяв парня за плечо, он властно повел его к «газику» и заставил сесть в машину.

Нина испугалась:

— Это преступник? Почему его задержали?

Милиционер успокоил:

— Не волнуйтесь, гражданочка. Непорядок в документах. Задержали до установления личности. Счастливого пути, товарищи! — И спрыгнул с подножки.

Автобус запылил дальше, а Нина теребила мать, одолевая ее вопросами:

— Это кто? Это японец? Тут же Япония близко. А почему он по-русски так хорошо говорит? Может, шпион?

Оля, расстроенная неприятным происшествием, хмуро смотрела в окно, но все же нехотя ответила:

— Нет, это не иностранец. Простой сахалинец.

— А почему на японца похож?

— На Сахалине живут корейцы. Они здесь работали, а когда Южный Сахалин освободили в сорок пятом году, так и остались. Живут, работают, детей растят. Обычные люди.

— А про какое разрешение милиционер спрашивал? У нас оно есть?

— Нам никакого разрешения не нужно. Достаточно сахалинской прописки. Мы — граждане СССР и можем ездить, куда хотим. А у многих корейцев нет гражданства.

— Поэтому они должны сидеть в своем городе и не могут даже к родным поехать? Вон парня даже на свадьбу к брату не пустили. А если бы он влюбился в девушку из другого города, его бы на свидание тоже не пустили? — завела Нина самую актуальную тему. Она живо представила, как Гриша рвется к ней на свидание, прячется и скрывается, его ловят и водворяют на место, и несчастным влюбленным никогда не суждено… впрочем, ее опять куда-то занесло.

— Я точно не знаю, но, по-моему, нужно идти за разрешением в ОВИР.

— А вдруг не дадут?

Оля внезапно рассердилась:

— Ну что ты ко мне пристаешь? Я, что ли, это безобразие придумала?

Ольга снова отвернулась к окну. И так еле сдержалась, чтобы не поскандалить с милиционером, только присутствие Нинки остановило ее. За три года жизни на острове не раз сталкивалась с проявлениями дискриминации, от которых ее коробило. Было непонятно, почему бы людям, заброшенным нелегкой судьбой в чужую страну и осевшим в ней, по-видимому, навсегда, не дать гражданство и тем самым разрешить проблему. Пусть бы жили спокойно, как все. Кому они мешают?

* * *

Нина попала в старший отряд, естественно. В свои почти пятнадцать для пионерлагеря она была старовата. Только настырность Федора помогла достать путевку.

Девичья спальня в деревянном домике была просторной и вмещала кроватей двадцать, стоящих вдоль стен. Все лучшие места были заняты более организованными девочками, вовремя прибывшими колонной автобусов к началу смены. Единственная свободная кровать стояла в углу, рядом с дверью, и это имело лишь один выраженный недостаток: ночные лазутчики-мальчишки, затеявшие вымазать девиц зубной пастой, начали бы именно с нее. Но партизанские действия ожидались в перспективе, ближе к прощальному костру, поэтому пока можно было не беспокоиться.

Девочки к моменту приезда запоздавшей Нины уже перезнакомились и разбились на неразлучные группки, объединенные общими секретами. Единственной, не захваченной стихийным распределением, оказалась немногословная Света, занимавшая кровать рядом с Нининой.

Случай в автобусе оставил неприятный осадок, постоянно возвращавший к мыслям о несовершенном устройстве мира. Поэтому кореянка Света изначально была обречена стать символом угнетенных и отверженных, которых надо спасать и защищать. Света, не догадываясь о том, что она символ, доверчиво пошла навстречу. Новенькая не важничала и не задавалась тем, что приехала из столицы Украины. Напротив, она сама нуждалась в опеке: ничего не знала — где столовая или клуб, как избежать нудной зарядки и куда поставить сушить мокрые кеды. И еще она так по-детски радовалась, когда ей показывали обыденные вещи: крупный морской шиповник, веерообразные раковины, перламутровые с изнанки и розово-сиреневые сверху, медвежью дудку или лимонник, что Света испытывала такую гордость, будто она все эти красоты сделала своими руками или, по крайней мере, открыла.

Очень быстро Нина убедилась в том, что Света отнюдь не была робкой тихоней, какой показалась с первого взгляда. Просто она не любила девчоночьи писки и визги типа «ах, он на меня посмотрел, а я сделала вид, что не замечаю» или «этот вожатый из седьмого отряда такой хорошенький». Выслушивая очередные откровения очередной жертвы влюбленности, она загадочно улыбалась. Легкая, тонкая и стремительная, Света летала по лагерю, торопясь показать новой подруге все самое интересное.

В то лето август был необыкновенно дождливым. Иногда дождь превращался в мокрый туман, закручивающий спиралью локоны Нины и мерцающий на прямых шелковистых волосах Светы; то лил стеной, закрывающей выход из домика; то лениво моросил, словно набираясь сил. Старший отряд плотно набивался в девичью спальню и развлекался играми, викторинами, рисованием стенгазет и всем, что придумывали усталые вожатые, чтобы занять своих запертых подопечных.

А дождь все лил. Тугие капли глухо шлепались в лужи, и водяные пузыри вздувались над их поверхностью. В редкие часы, когда подача воды с неба временно прекращалась, отряд отправлялся на прогулку по берегу моря, до которого нужно было идти километра два. О купании нечего было и думать. Ребята носились по берегу у кромки прилива, отыскивая дары моря, которые оно нехотя выплескивало на песок.

Находки были разными: медузы, морские звезды, раковины, отшлифованные камни, призывно мерцающие влажными переливами. Иногда удавалось найти капиталистический привет с иностранных судов или берегов близкой Японии. Все сбегались на торжествующий крик счастливчика и, затаив дыхание, рассматривали пластиковые бутылки с размытыми, но все еще яркими этикетками, обрывки ярко-зеленых синтетических канатов, обломки деревянной мебели, отполированные волнами, осколки фаянсовой посуды с иероглифами. Однажды Нине повезло найти пластмассовую куколку без одной ноги и с полустертым личиком. Глядя на эти сокровища, ребята грезили о далеких странах.

Каждое утро Нина, несмотря на дождь, после завтрака скатывалась по скользкой глиняной тропинке к подножию сопки, где стояли три палатки геологов. Успеть поболтать с мамой и Федором, пока они не ушли в свое поле. Однажды примчалась, когда Оля была одна — задержалась, ожидая дочь. Федор еще не вернулся из города, куда поехал накануне. Нина с пулеметной скоростью рассказывала о новостях.

— Ма! Мы готовимся к большому концерту. В воскресенье приезжают родители, и вообще будет весь лагерь! Вы с Федей обязательно должны быть.

— Да придем, придем. Танцевать будешь?

— Буду. Репетируем испанский танец. С кастаньетами. А еще мы с Наташей поем украинскую песню. Представляешь, она тоже с Украины, только из Полтавы. Мы с ней так спелись замечательно.

Болтая, Нина проворно стащила с Олиного пальца кольцо, то самое, которое Иешуа подарил жене в честь рождения Лизы — с изумрудами, собранными в виноградную гроздь.

— Я только померяю! — Нина надела кольцо на указательный палец, но оно все равно было велико.

— Отдай, потеряешь!

— Не волнуйся, не потеряю. Сейчас отдам, — отмахнулась Нина. — Ой, а песню, знаешь, какую мы поем с Наташей? «Дивлюсь я на небо».

— Вытянете? — с сомнением спросила Оля.

— Конечно! У нас, знаешь, как здорово получается! Ну все, пока, я побежала, — и Нина умчалась.

Как и следовало ожидать, кольцо было потеряно. Соскользнуло с тонкого пальца, и Нина обнаружила пропажу только к обеду. Расстроенная, заплаканная, она десятки раз бегала по одним и тем же мокрым тропинкам, надеясь отыскать семейную реликвию. Наконец уцепилась за последнюю надежду: а вдруг кольцо потерялось еще в палатке? Нужно поискать под спальниками, оно вполне могло туда закатиться.

Приподняв брезентовый полог, увидела безмятежно спящего Федора. Осторожно начала шарить под спальниками у самого входа, чтобы не разбудить брата, но тот проснулся и сонно спросил:

— Ну что, нашла?

Нина оторопела. О пропаже никто не знал, она боялась кому-нибудь признаться.

— Что «нашла»?

— Кольцо мамино. Ты уже сюда прибегала и искала под спальниками.

Вот это да! Мистика какая-то. Видимо, Федор каким-то таинственным образом уловил ее мысли. Пришлось признаваться:

— Нет, не нашла. Я только примерить хотела. А потом забыла. А оно куда-то укатилось… — И залилась слезами.

До самого вечера поиски продолжались, теперь уже вместе со Светой, с которой Нина поделилась своей бедой. Но кольцо исчезло бесследно.

Ночью, после отбоя, Света утешала подружку:

— Не расстраивайся, вещи на то и созданы, чтобы теряться или ломаться. Или боишься, что от мамы влетит?

— Да нет, не это главное. Она, конечно, расстроится. Но дело в том, что это необычное кольцо — его мой прадед делал.

— Сам? — удивилась Света.

— Конечно, сам. Он был очень хорошим ювелиром. Иешуа Гольдман. В переводе «золотой человек».

— Как ты сказала? Бывают же такие совпадения! — Света даже села на кровати, подтянув колени к самому подбородку и укутав плечи байковым одеялом.

— Почему совпадения? — отвлеклась от переживаний Нина.

— Потому что мою маму, знаешь, как зовут? Ли Гым Нё! — торжественно произнесла девочка.

— И что?

— Гым переводится как «золото», а Нё — «девушка». «Золотая девушка».

— Здорово! — восхитилась Нина. — Действительно совпадение! И какое красивое имя. Прямо поэтическое. А ты почему просто Света?

— А я не просто Света. Меня зовут Ли Су Ни.

— Ой, как красиво! Лучше бы тебя так и звали. Зачем еще одно имя?

— Мы в России живем. Так принято. У всех есть русские имена. Только к нам относятся, как к иностранцам, — помрачнела девочка.

— Это я уже заметила.

И Нина рассказала о том случае в автобусе, который не давал покоя, постоянно всплывая в памяти.

Тогда Света, перейдя на шелестящий таинственный шепот, сказала:

— Я тебе сейчас страшную тайну открою. Только поклянись, что никому не расскажешь!

— Клянусь!

— Мой папа в Хабаровск этой весной по чужому паспорту летал. С родным братом повидаться. Они тридцать лет не виделись.

— А почему по своему паспорту не мог? — захваченная детективным сюжетом, спросила Нина.

— Потому что он «бэгэ».

— Что? Какой «бэгэ»? — ничего не поняла Нина.

— «Бэгэ» — это «без гражданства». Чтобы поехать куда-нибудь, нужно разрешение получить. А его ждать долго, бывает, целый месяц. Но дядя сообщил, что будет проездом в Хабаровске: он к сыну летел в Иркутск. Они с папой последний раз виделись еще до войны. Мы на Сахалине живем, а дядя — на Камчатке. И это была единственная возможность увидеть друг друга. Поэтому папа взял паспорт нашего родственника. У него гражданство есть. И поехал.

— А как же в аэропорту не заметили, что документ чужой? Я сама летала и знаю, что на фотографию внимательно смотрят.

— Так ведь мы для вас все на одно лицо, — с горечью произнесла Света. — Узкоглазые.

— Не говори так! Это неправда! — повысила голос Нина. — Вот моя мама просто ужасно расстроилась, когда того парня из автобуса вывели. Она считает, что это безобразие!

— Тише! Разбудишь всех. Я-то знаю, о чем говорю. Вот, к примеру, я не уверена, что смогу поступить в медицинский, хотя только об этом и мечтаю.

— Не дадут разрешение на выезд? — заволновалась Нина, услышав знакомую тему.

— Наверное, дадут. Правда, в Москву или Ленинград вряд ли разрешат поехать. Для нас определили несколько городов: Новосибирск, Иркутск и Хабаровск. Поехать разрешат, но скорее всего по конкурсу не пропустят. Поэтому у меня только один шанс — получить золотую медаль. И я все сделаю, чтобы она у меня была, — решительно сказала Света. — Ну все. Давай спать. Только имей в виду — никому ни слова. Иначе у моих родителей будут крупные неприятности.

— Могила! — серьезно пообещала Нина.

* * *

Подготовка к концерту шла полным ходом. Как только выдавалось свободное время, Нина с Наташей репетировали свою песню. Их назойливый вокал звучал изо всех якобы укромных мест, куда удалялись настойчивые любительницы пения, сопровождаемые благодарной аудиторией в лице Светы. Нина тоненько заводила:

Дивлюсь я на небо, та й думку гадаю,
Чому я не сокiл, чому не лiтаю…

И Наташа низким густым голосом подхватывала:

Чому менi Боже та й крилець не дав…

Голоса рвались вверх, в небо, обложенное облаками:

Я б землю покинув, та й в небо злiтав…

Нине казалось, что голоса с берега Анивского залива летят, летят сквозь серую мглу на далекую любимую Украину, где остался родной дом на тихой улице под Андреевской церковью, где скучают и ждут встречи бабушки, тетя Леля, Лера и Женя.

Далеко за хмари, подалiвiд свiту…

На этих строках у Нины неизменно наворачивались слезы. Сопки и кедровый стланик расплывались смутными очертаниями. «Гриша, где ты?»

А песня лилась, то взмывая ввысь и набирая силу, то почти затихая. Света садилась рядом, обхватив тонкими руками колени, и внимательно слушала. Когда последняя фраза улетела в открытое море, она задумчиво сказала:

— Какой красивый язык, будто из сказки.

— Еще бы! — гордо произнесла Нина, как будто сама изобрела рiдну мову. — У нас все песни замечательные.

И девочки стали петь все подряд: и про звездную ночь, и про девичьи очи, и про казака, собравшегося за Дунай, и про мать, которая ночей не доспала, вышивая рушник. Все трое — и исполнительницы, и слушательница — были счастливы.

Воскресным утром, в день концерта, обнаружилось, что вчерашнее пение не прошло даром: Наташа потеряла голос. Она сипела и шипела, как старая граммофонная пластинка:

— Ой! Говорить не могу. Петь не могу. Как мы будем выступать?

— Я знаю! — вспомнила Нина. — Надо пить горячий чай.

В столовой во время завтрака девочки заставили осипшую певицу выпить три стакана. Каждый глоток сопровождали озабоченными взглядами, сосредоточившись на целебных свойствах процедуры. После второго стакана пациентка взмолилась:

— Все! Больше не могу!

— Можешь! — категорично сказали подружки.

Несчастная жертва вокала, давясь и морщась, выпила третий.

— Пой! — приказала Нина.

— Дивлюсь я на небо… — захрипела Наташа.

— Молчи! Нужны сырые яйца, — решила Света.

Подружки помчались в кухню, подлизываться к поварам, и выпросили два сырых яйца. Нина взболтала их в наспех ополоснутом после бесполезного чая стакане.

— Пей!

На лице Наташи отразились отвращение и ужас.

— Пей! — Нина сунула стакан прямо ей под нос.

Та, закрыв глаза, героически выпила.

— Ну как? — девочки ожидали немедленного результата. Наташа послушно зашипела:

— Дивлюсь я на небо… Ой!

Нина безнадежно произнесла:

— Ничего не поделаешь. Песня отменяется. Жаль.

— А можно, я с тобой спою? — неожиданно предложила Света. — Пока вы репетировали, я все слова выучила.

Наташа молча, в знак согласия, затрясла головой, а Нина бурно обрадовалась:

— Здорово! Давай попробуем спеть, а?

Голосок у Светы был небольшой, но чистый. Она старательно выводила мелодию, и ее глаза сияли от удовольствия.

— Класс! — Нина расцеловала Свету, и троица вернулась в отряд.

Перед концертом, за импровизированными кулисами, к Нине подошли ведущие, девочки из их отряда.

— Вашу песню убираем из программы. Наташка-то хрипит, — деловым тоном уточнила энергичная Лена-маленькая.

— Нет-нет, не убираем. Света будет петь вместо Наташки.

— Света? Украинскую песню? — презрительно процедила медлительная Лена-большая.

— Да не волнуйтесь, она слова прекрасно знает и поет просто замечательно, — заторопилась Нина.

— Дело вовсе не в тексте. Ты себе представляешь, как это будет выглядеть? Света! Поет! Украинскую песню! — четко разделяя слова, чтобы их смысл дошел до непонятливой Нины, объяснила Лена-маленькая. — Абсурд!

— Ты что, хочешь, чтобы вас засмеяли? — поддержала ее Лена-большая. — Кореянка поет по-украински! Курам на смех! Короче, песню из программы вычеркиваем. Свету я уже предупредила. Она все поняла.

Нина бросилась искать подругу. Концерт уже начался, и над сопками летели бодрые слова:

Дети разных народов,
Мы мечтою о мире живем.
В эти грозные годы
Мы за счастье бороться идем.
В разных землях и странах,
На морях, океанах
Каждый, кто молод,
Дайте нам руки,
В наши ряды, друзья!

И многоголосый хор дружно утверждал:

Песню дружбы запевает молодежь,
молодежь,
молодежь,
Эту песню не задушишь, не убьешь,
не убьешь,
не убьешь…

Светы нигде не было: ни в мокрой беседке, ни в столовой, ни на пустой танцплощадке. Нина забыла и об испанском танце, и о кастаньетах, и о том, что в зрительном зале ждут ее выхода на сцену мама и Федор.

Единственным неисследованным местом оставалась спальня. Девочка действительно оказалась там. Нина застала ее в тот момент, когда она защелкивала замки на своем коричневом фибровом чемоданчике.

— Уезжаешь? — горестно спросила Нина.

— Да. Мы с мамой как раз на автобус успеваем.

Нина молча стояла, не находя слов. Обида за подругу переполняла ее. Света улыбнулась:

— Не грусти! Все нормально. Ну, я пошла. Пока! — и, подхватив чемодан, исчезла за дверью.

Нина бросилась ничком на кровать. Пропади все пропадом!

Поздно вечером, когда все уснули, ее потрясла за плечо Наташа:

— Спишь? А я слышала, что девчонки собрались тебя как следует ночью отлупить.

— Что? — в это трудно было поверить. Что значит «отлупить»? Да ее никто пальцем в жизни не тронул!

— За то, что ты придумала эту идиотскую затею с песней. Светка наверняка мамаше нажаловалась, вот ее и забрали из лагеря.

Нина лихорадочно натянула «техасы» и свитер. Где эти проклятые кеды? А, вот они! Она выбежала в темную моросящую мглу и, не разбирая дороги, помчалась вниз по склону, к палаткам геологов. Бежать! Бежать из этого вмиг опостылевшего лагеря, от этих жестоких и равнодушных людей!

Они так ничего и не поняли!

Бежать отсюда навсегда!

Глава восьмая

Когда уйдем со школьного двора…

К окончанию школы Нина четко определила линию своего поведения в отношении поступления в вуз. Без лишних сомнений она твердо объявила домашним: филфак МГУ. Выбор факультета в комментариях не нуждался, а вот вариант с университетом был заведомо провальным.

Причина такой целеустремленности была известна только ей: в этом году вообще не собиралась становиться студенткой, и если проваливаться с треском — так только в самом престижном учебном заведении страны. Знай, мол, наших!

Несмотря на то, что училась необыкновенно легко и даже, мобилизовавшись в последний момент, сдала все выпускные экзамены только на «отлично», заранее продумала свою неудачу на вступительных экзаменах. Сочинение, так и быть, напишет. Просто из интереса: хочется узнать, какие темы дают в элитном вузе, да и проверить заодно, чего стоят восторги учителя литературы в отношении ее способностей. А уж устный экзамен обязательно завалит. И для такого плана есть веские аргументы.

Во-первых, Гриша. В последний раз они виделись прошлым летом, когда Нина приезжала на школьные каникулы. И больше нет никаких сил терпеть эту невыносимую разлуку.

Во-вторых, Женя выходит замуж, а Нина еще ни разу в жизни не была на настоящей свадьбе, тем более собственной сестры, пусть даже и многоюродной.

В-третьих, учеба осточертела. Хочется годик поработать. Со средним баллом аттестата четыре целых и пять десятых ее с большим удовольствием куда-нибудь возьмут.

Этим самым баллом гордилась так, словно он был высшей правительственной наградой. У большинства одноклассников выше четырех не поднимался. В этом году впервые средний балл приплюсовывался к общему экзаменационному, поэтому каждая десятая могла оказаться решающей.

И, наконец, в-четвертых. Непоступление в Московский университет к позорному фиаско не имеет никакого отношения. Небрежно брошенное «поступала в МГУ, не добрала полбалла» должно вызывать уважение к ее героизму, мужеству, а также умственным способностям. Кроме того, всем ясно, что недостающие полбалла объясняются пресловутой пятой графой.

Правда, в тщательно выверенном плане было одно уязвимое место: провал на экзаменах гарантировал возвращение на опостылевший Сахалин, который за два года она так и не смогла принять. Когда становилось совсем невмоготу, садилась в сто восьмой автобус и ехала в аэропорт — смотреть на самолеты, уносившие счастливчиков на запад. Мысленно улетала с ними и бродила в мечтах вместе с Гришей по родному городу.

Сразу после выпускного Нина полетела в Москву, нагруженная тяжелой поклажей. В одном чемодане были наряды, сшитые собственными руками из недорогого шелка разных расцветок, но скроенные по одному лекалу стиля «принцесс». Рельефные линии выкройки создавали иллюзию якобы стройности, которой, по твердому убеждению Нины, ей катастрофически не хватало. Ее фигура была бы более уместна в каком-нибудь восточном гареме: гротескно-пышные грудь и бедра при тонкой талии не соответствовали модным стандартам подростковых фигур и были причиной постоянных терзаний. Кроме нарядов везла несколько учебников, придающих достоверность ее псевдонамерениям сесть на студенческую скамью.

Во втором чемодане, надежно стянутом ремнями, ехали подарки для московской тети Фиры. Точнее, Фиры Эммануиловны Гершман, и не совсем даже тети, а гимназической подруги бабушки Лизы (той самой, с которой они готовились к выпускным экзаменам, сидя на подоконнике в доме на Верхнем Валу, над цветущими кустами сирени, а затем учились в фельдшерско-акушерской школе). В число подарков входили соленая горбуша, балык из кеты, огромная металлическая банка с селедкой и множество маленьких жестяных баночек с красной икрой. Этими сувенирами можно было накормить Москву в пределах Садового кольца, и тетя Фира только руками всплеснула, увидев на пороге растрепанную Нину, еле дотащившую свою родственную передачку, не желавшую влезать в лифт.

Долгий перелет с четырьмя посадками так измотал Нину, что она не в силах была даже разговаривать и, наскоро ополоснувшись под душем, уснула на узком твердом диване, вполне бы удовлетворившем при необходимости Рахметова. (О! Как повезло москвичам: прямо в квартире душ, из которого льется горячая вода! Не то что на Сахалине — там, чтобы вымыться, нужно было топить титан дровами или углем. Не то что в старой киевской квартире с единственной раковиной на кухне и отсутствием горячей воды. Поэтому банные процедуры осуществлялись в цинковом корыте, для которого вода грелась в огромной выварке на газе. Тетя Леля, не выдержав еженедельных поездок на фуникулере в баню, победила: заставила дядю Мишу нанять рабочих и установить прямо в кухне ванну с душем, вода для которого грелась в газовой колонке. Это новшество было введено совсем недавно, прошлым летом, и с тех пор в ванной, задернутой полиэтиленовой занавеской, постоянно кто-нибудь плескался, не обращая внимания на обычное столпотворение в кухне.)

Только на следующий день, придя в себя после утомительной дороги, Нина обнаружила кое-что поинтереснее ванной. Библиотека! Вся комната была заставлена книжными шкафами. В ночной рубашке, босиком, она начала исследование томов. Такого богатства даже не могла себе представить. Наряду с обязательными классиками русской, советской и зарубежной литературы здесь были издания, которые и не мечтала когда-нибудь увидеть, в том числе и дореволюционные, с «ерами» и «ятями». Она даже не решалась взять в руки хоть один драгоценный том, а только разглядывала корешки сквозь стеклянные дверцы.

Фира Эммануиловна, услышав Нинкино шебуршание, вошла в комнату и, улыбнувшись, сказала:

— Я вижу, тебе интересно. Можешь брать, читай себе на здоровье.

— Никогда не видела ничего подобного в обычном доме, — стала оправдываться застигнутая врасплох Нина. — Только в городской библиотеке. Как вам удалось все это собрать?

Вопрос был отнюдь не праздным. Хорошие книги были редкостью, и, для того чтобы купить что-нибудь стоящее, нужно было обладать солидными связями с нужными людьми, имеющими доступ к дефициту, или сдавать тонны макулатуры в обмен на двухтомник «Королевы Марго», или добиваться благосклонности членов месткома, распределявших блага, в том числе и книжные, или покупать книги за бешеные деньги у букинистов. Поэтому Фира Эммануиловна не удивилась восторгам своей гостьи, а попросту объяснила:

— Муж покойный собирал всю жизнь. Правда, ему еще от родителей неплохая библиотека осталась. Он всегда считал, что траты на книги оправданны. Если, не дай Бог, что-нибудь случится, можно продать несколько томов. Уж что-что, а книги всегда будут в цене. Люди могут отказаться от чего угодно, но читать не перестанут никогда!

— Будете продавать? — с разочарованием спросила Нина.

— Да что ты! Не могу. Это для меня память о муже, и сама я много читаю. И, в конце концов, у меня сын есть, невестка, две внучки. Они хоть и живут отдельно, но библиотекой с удовольствием пользуются. И будет им от нас с папой наследство…

Фира Эммануиловна помолчала. Потом спохватилась:

— Что же мы время теряем? Давай-ка быстренько умывайся, завтракай и — в университет. Документы нужно подать и на подготовительные курсы записаться. Они послезавтра начинаются, я уже узнавала. И вот что! Я поеду с тобой. А то ты города не знаешь, еще в метро заблудишься. Нет-нет-нет, и не уговаривай! Одну я тебя не отпущу.

Нина и не собиралась сопротивляться, но Фира Эммануиловна продолжала свой монолог:

— Я хочу, чтобы ты знала, Ниночка, что твоя бабушка и вся ваша семья для меня очень близкие и родные люди. И ты, и твоя мама всегда можете ко мне приезжать. Вы для меня — подарок из моего любимого Киева. Знаешь, Ниночка, ведь когда я замуж вышла и в Москву переехала, мне всего двадцать лет было. А Киев забыть не могу. Все он мне ночами снится. Так что ты мне все-все расскажешь, и про Киев, и про моих дорогих киевлян.

Нина подала документы и стала ходить на подготовительные курсы в старом здании на Моховой. Предполагалось, что она должна не покладая рук готовиться к экзаменам, поэтому, усыпив бдительность Фиры Эммануиловны, блаженствовала в книжном море. К счастью, филфак был надежным прикрытием: откуда пожилой тете знать, что Джек Лондон, Голсуорси и Ремарк не входят в школьную программу?

В тетиной библиотеке можно было наткнуться на что угодно: так, за массивным Брокгаузом и Ефроном обнаружился пресловутый двухтомник «Мужчина и Женщина», спасенный Васисуалием Лоханкиным из Вороньей слободки во время пожара. Тут же, полкой выше, наискосок, стояли и сами Ильф и Петров, вдохновенно создавшие Васисуалия с его страстью к гекзаметру и неверной жене.

Короче, Нина кайфовала. Она даже и не мечтала о том, что вынужденное пребывание в столице нашей Родины окажется таким плодотворным!

* * *

Сочинение писали в огромном зале, в котором деревянные полукруглые столы располагались амфитеатром, напомнившим описания арены боев гладиаторов. Было предложено несколько тем, но ни одной свободной, на что, собственно, Нина и рассчитывала. Формулировки были совершенно неудобоваримыми. Поколебавшись, выбрала: «Концепция русского национального характера в произведении Л. Н. Толстого „Война и мир“». Слово «концепция» вообще ни в какие ворота не лезло, и Нина так и не смогла перевести его на русский язык. Зато «русский национальный характер» был понятен вполне.

По аудитории порхало легкое недоумение, вызванное сложностью тем. Некоторые отчаянные даже пытались что-то списывать, но их тут же выводили под белы руки бдительные преподаватели, курсировавшие по лестницам между столами.

Результаты должны были стать известны через несколько дней. С трудом удалось пробиться сквозь толпу абитуриентов к деревянным доскам, на которых белели листочки с сотнями фамилий тех, кто получил «двойки». На удивление, своей фамилии в них не обнаружила. Это означало, что она написала сочинение как минимум удовлетворительно и допускается к устному экзамену по русскому и литературе, где заодно и узнает, какую оценку получила ее пресловутая концепция.

Время поджимало. Чтобы попасть к Жене на свадьбу, нужно было успеть на вечерний поезд в день второго экзамена. Поэтому Нина бодро вошла в аудиторию в числе первых храбрецов и равнодушно взяла билет. Нельзя сказать, чтобы она совсем ничего не знала. Можно было попробовать сконцентрироваться. Только к чему? Все было решено заранее. Она сидела и мечтала о том, как завтра увидит Гришу. Вот поезд замедляет ход, вот по перрону бежит Гриша, и над букетом белых пионов сияют ей навстречу черные глаза…

— Одельская! Вы готовы? — вернул ее в суровую реальность голос преподавателя, симпатичного дядечки в очках и лысине. — Садитесь отвечать.

Нина с готовностью подхватилась со своего места и села перед преподавательским столом.

— А я ничего не знаю! — радостно объявила она.

Ее довольное выражение лица находилось в полном противоречии с ожидаемой катастрофой.

Дядечка усомнился:

— Так-таки и ничего?

— Ничего! — еще больше расцветая прямо на глазах, подтвердила Нина.

Преподаватель недоверчиво хмыкнул:

— Ну что ж, посмотрим, на что вы сочинение написали. — Он уткнулся в ведомость. — Вот! По сочинению у вас «четверка». Блестящий результат! Может быть, все-таки попробуете ответить?

Он с надеждой посмотрел на Нину. Та заколебалась. Может, правда попробовать? Но Гриша, Женя, свадьба…

— Нет!

— Жаль, — искренне сказал экзаменатор, совершенно непохожий на равнодушного монстра, только о том и мечтающего, чтобы завалить рекордное количество невинных выпускников.

И Нина ринулась к свободе.

* * *

Свадьба была как свадьба. Все необходимое (цветы, фата, платье, жених) имелось в наличии. Жениха Нина прекрасно знала: с добродушным медлительным Сеней Женя встречалась с десятого класса. Он ежедневно толокся вместе с многочисленными приятелями и приятельницами общительных сестер в их шумной квартире, повергая бабушку Соню в трепет хриплыми записями опального Высоцкого.

Итак, свадьба пела и плясала как положено: после регистрации в загсе ездили к Вечному огню, а вечером объедались в кафе. Гостей было множество: попробуйте собрать всю еврейскую родню, и обязательно окажется, что забыли тетю из Бердичева. Кроме родственников были друзья — одноклассники, однокурсники и просто знакомые молодоженов. Не было только Леры: она, не пройдя по конкурсу в прошлом году, этим летом решила попытать счастья в одном из южных университетов.

Нине было интересно, но не очень. Она уже сожалела о своем опрометчивом отъезде из Москвы. Правда, кроме свадьбы, оставалась еще одна, главная, радость.

Но Грише было не до Нины. Он сдавал вступительные экзамены в мединститут. По химии получил «пять», на физике бился как лев и все-таки вынудил приемную комиссию поставить «отлично». Впереди была легкая для него биология и сочинение, которого он совершенно не боялся, обладая врожденной грамотностью, тем более что «концепция» ему точно не грозила. Все эти новости Нина узнала на вокзале, куда наспех, без белых пионов, примчался Гриша. Домой ей пришлось добираться одной, на трамвае, а Гриша поехал на консультацию. Откровенно говоря, в мечтах рисовалась более романтическая картина. Действительность оказалась прозаичной: она даже не успела в красках обрисовать, как ее забраковали по национальной непригодности, и как это обидно и несправедливо, и нет в жизни совершенства, и так далее, и тому подобное.

Нина потолкалась среди чинно веселившихся гостей и пошла искать Лелю — поплакаться о своем бесславном фиаско в МГУ. Тетя нашлась в кухне. Она командовала немногочисленным отрядом зрелых родственниц, осуществляющих ответственную миссию кормления гостей. Кафе было арендовано только как плацдарм для веселья, а доверить предприятию общепита приготовление блюд Леля считала ниже своего достоинства. Новообретенная Женина свекровь, Рита, была полностью с ней солидарна.

В течение недели до знаменательного события продукты добывались, затем варились, жарились, тушились, измельчались, нарезались, рубились, взбивались, натирались и всячески видоизменялись в домашних условиях, а в день свадьбы с утра доставлялись в кафе на такси и единственном личном «Москвиче», принадлежащем троюродному дяде жениха по отцовской линии.

Несмотря на форсированную подготовку, суматоха в кухне царила немыслимая. Усталые тетушки сбивались с ног, спеша подать, унести, принести, вымыть — и чтобы все было красиво!

Увидев унылую племянницу, Леля тут же сунула ей в руки поленницу дефицитной сухой колбасы: почистить и нарезать. Нина даже обрадовалась — наконец-то и от нее будет хоть какая-нибудь польза — и принялась обдирать колбасные тушки. Но не тут-то было! Колбаса раздеваться не желала. Нина тщетно пыталась выполнить ответственное поручение, осознавая важность момента, пока Леля не сжалилась и не посоветовала обдать строптивую колбасу кипятком. После этой нехитрой манипуляции оболочка сползла как чулок. Уф! Нина нарезала тонкие, как пергамент, кружочки и, успокоившись после кулинарной битвы, стала прислушиваться к разговорам.

— …нет, я этого не понимаю! Хоть убейте, не понимаю! — поправляя влажные от духоты тонкие волосы, сползавшие на глаза, возмущалась Леля.

— Мне кажется, их можно оправдать, — неуверенно возражала Рита, украшая «оливье» клумбой из яичных розеток и вареной морковки. — Люди уезжают в надежде на лучшую долю.

— «Лучшую долю»! — захлебнулась негодованием Леля. — За куском колбасы они едут! За тряпками! Но я не понимаю — как можно Родину променять на шмотки? Это просто мещанство.

И Леля принялась так яростно резать на куски фаршированную рыбу, словно на блюде перед ней лежал подлый изменник Родины.

Рита вытерла руки и достала из сумочки письмо.

— Ну я не знаю. Многие считают, что они едут на историческую родину. Вот смотрите, что пишет моя племянница. — Рита пробежалась глазами по строчкам, написанным круглым полудетским почерком. — А, вот! «Наш самолет пошел на посадку, и все пассажиры с надеждой смотрели в иллюминаторы. Нас ожидало первое свидание с утраченной родиной. И вдруг мы увидели море. Синее-синее, наше родное еврейское море!»

Рита торжествующе оглядела слушателей. Но Леля была неумолима.

— «Наше родное еврейское море!» — с иронией повторила она. — Можно подумать! Родина для нас здесь, где мы родились и выросли. Родина дала нам все — бесплатное образование, лечение, наконец — жилье. Это каким… — Леля помедлила, подбирая определение, полностью соответствующее глубине нравственного падения эмигрантов, — …каким подлым нужно быть, чтобы притворяться настоящим патриотом, маскироваться пионерским галстуком и комсомольским значком, а потом показать свою гнилую суть! Я считаю, что уехать могут только предатели! Лично я никогда Родину не предам!

— Но, Лелечка, — попыталась вставить слово Мира Наумовна. — Разве ты забыла, как не могла найти работу из-за своей пятой графы? И ведь сама знаешь — если человек похож-таки на настоящего еврея, его и в магазине, и в метро могут оскорбить.

Ее поддержала Рита:

— Да что далеко ходить? Детям в институт поступить — целая проблема. Вот и Лерочка год потеряла, будем надеяться, хоть в этом ее примут. А Ниночка? Бедная девочка, как она перестрадала!

Перестрадавшая девочка, потупив глазки, принимала соболезнования от распалившихся тетушек и так прочно вошла в роль невинной жертвы, что даже вполне искренне всплакнула. Но Лелю даже локальная Нинкина трагедия не смогла переубедить:

— Все равно я не верю, что руководство страны знает об этих перегибах на местах. Это какое-то недоразумение, и скоро оно прояснится. И предавать свою Родину из-за временных трудностей ни я, ни мои дети никогда не будут! — И, рассмеявшись над своей воинственностью, сгладила: — Все равно я на хозяина работать не смогу. Еще не хватало, чтобы какой-нибудь капиталист мне приказывал!

И все покатились со смеху, представив, как пузатый буржуй пытается командовать маленькой жизнерадостной воительницей, которая сама любого заставит делать то, что считает нужным.

* * *

Гриша в институт не поступил. Не прошел по конкурсу. Ему не хватило одного балла. Вечером, после утомительного дня, прошедшего в безрезультатных поисках своей фамилии в списках счастливчиков, зачисленных на первый курс, после тягостного разговора с безутешными родителями, воспринявшими неудачу сына как мировую катастрофу, после бесцельного лавирования по раскаленному асфальту городских улиц, пришел к Нине.

До глубокой ночи они сидели в виноградной беседке во дворе, не подозревая о том, что деревянная скамейка находится на том самом месте, где до войны в старом флигеле стоял беккеровский рояль, на котором играла Нинкина бабушка Рахиль, а молодой дед Григорий стоял, облокотившись на черную блестящую крышку, в которой отражался свет лампочки из-под оранжевого абажура с кистями, и слушал… А после войны под окнами флигеля стояла голенастая девочка Оля, не знавшая, что в просвет между тонкими занавесками смотрит на нее соседский мальчик Димка. То есть четко прослеживалась топографическая привязанность в области сердечных переживаний Нинкиных родных именно к этому, ничем не примечательному участку.

Нина очень переживала из-за неудачи Гриши. Прекрасно знала, что он был блестяще готов к экзаменам, много лет стремился в медицину, и истинная причина того, что он остался за бортом, была абсолютно прозаичной и потому особенно гнусной.

На удивление, Гриша не был подавлен. Скорее, напротив — крушение планов придало ему еще большую одержимость в достижении цели. Он и не собирался опускать руки.

— Ничего страшного. Зато у меня теперь есть опыт. Надо было сразу подавать апелляцию, когда мне поставили «четверку» по биологии, — сверкая глазами, воинственно произнес он.

Нина почти не видела его в темноте, но представила, какой верой в победу горят черные глаза. Она, правда, была более практична в этот раз, временно поменявшись ролями со своим здравомыслящим другом.

— Ты бы все равно ничего не доказал. При желании и профессора можно в тупик поставить. Вот, например: сколько весит зрачок? — Она торжествующе улыбнулась. Этот вопрос запомнила, когда друзья Леры и Жени рассказывали об иезуитских маневрах экзаменаторов.

— Столько же, сколько дырка от бублика, — не раздумывая, мгновенно ответил Гриша. — Зрачок — это же отверстие. Ничего не весит. Думаешь, это трудно?

— Ничего не думаю. Точнее, думаю, что ты зря в Киеве поступать решил. Прекрасно ведь знаешь, что проще вплавь добраться от Сахалина до Хоккайдо, чем еврею в киевский мед поступить. Во Владивостоке или Хабаровске тебя бы с руками-ногами взяли. На Дальнем Востоке пятая графа не имеет значения.

— Странно. Почему? Страна-то одна, — удивился Гриша и тут же сам ответил: — Видимо, потому, что там евреев мало. Нет евреев — нет проблем. Но я не могу из Киева уехать. Сама знаешь, у меня родители пожилые, особенно отец. Он уже совсем старый. Нет, буду поступать в следующем году в Киеве!

— Мне кажется, многие уезжают в Израиль именно поэтому, — раздумчиво произнесла Нина. — Надоело биться головой о стену. Да и обидно, в конце концов. Вчера встретила Наташку Гейсман, она мне целый час ныла, как не хочет уезжать. Но ее папа твердо решил ехать, даже гири кому-то подарил.

— Гири — это потеря! — фыркнул Гриша.

— Не смейся. Для него — потеря, он же спортсмен, тренер. Короче, папа едет, мама рыдает, потому что она безумно любит папу и не перенесет разлуки с ним.

— Почему рыдает-то? Пусть едет.

— Так ведь Наташка твердо объявила родителям, что никуда с ними не собирается. Одну ее мама не оставит. И вообще… — Нина понизила голос: — Они из Союза якобы в Израиль едут. А на самом деле хотят в Вене в американское посольство пойти и получить визу в США. Кошмар!

— Вот из-за таких великих комбинаторов наших ребят в институты не принимают! — взорвался Гриша. — Логично со стороны государства. Зачем давать человеку бесплатное образование, если он уже лыжи навострил за бугор? Ну ладно — я. Я — мужчина. Но тебя, умницу, талантливую девочку, тоже не взяли в университет! Знаешь, как мне за тебя обидно…

Умница и талантливая девочка так густо покраснела, что возблагодарила ночь и виноградную лозу, скрывающих ее предательский румянец. Какое счастье, что Гриша не подозревает о ее легкомысленном поведении. И если она сама не проболтается, об этом не узнает никто и никогда!

Гриша по-своему расценил ее молчание:

— Ты что, плачешь? Прошу тебя, не плачь. Если бы ты знала, как мне тебя не хватало. Я так ждал, когда же ты наконец приедешь…

И на этой лирической ноте обсуждение мировых проблем закончилось, потому что глупо сидеть рядом темной южной ночью под надежным прикрытием дикого винограда, среди мерцающих в листьях светлячков и звезд, и просто разговаривать, как будто им не по семнадцать лет, а много больше.

Гришины руки неожиданно оказались горячими и сильными, а губы горячими и нежными, и бедные потерпевшие целовались целую вечность, пока Века вконец не потеряла терпение и не позвала домой свою загулявшую овечку. Нина, не в силах оторваться от первых поцелуев (мимолетное касание на волжском теплоходе не считается), пыталась выпросить «еще десять минуточек», но бабушка была неумолима.

* * *

Остаток лета прошел в кружении по знойному городу, расцвеченному поцелуями и прикосновениями, открытыми впервые этим летом.

Каждое утро, в девять часов, они встречались на углу Игоревской и Жданова, и начинались их странствия, долгие до изнеможения. Поначалу они искали для Гриши работу санитара в больнице. Это было несложно, если бы Гришу не заклинило именно на нейрохирургическом отделении. Но, как на грех, даже здесь ему не везло: все ставки оказались заняты. В конце концов, махнув рукой, договорился с заведующим травматологическим отделением, что выйдет в смену в конце августа, когда освободится место.

Таким образом все текущие проблемы были решены, и ничто не мешало им беззаботно бродить по городу. Они поднимались пешком с Подола на Крещатик, вдоль Владимирской горки, параллельно трамвайной линии, и шли по Первомайскому саду над днепровскими кручами, высоко над водной гладью. Сверху было видно Левобережье, плоское, как стол; песчаный берег с шевелящимися точками отдыхающих; лес, уходящий за горизонт.

В саду росло хорошо известное им старое дерево, цепляющееся корнями за крутой склон. К одной из толстых нижних веток кто-то накрепко привязал импровизированные качели — доску на двух канатах. Замирая от ужаса и восторга, они качались высоко над Днепром, ощущая при каждом взлете, что улетают прямо в небо.

А потом шли, взявшись за руки, дальше, к хлипкому мостику, который их романтические предшественники назвали «мостом влюбленных» и даже сочинили легенду о том, как кто-то из несчастных (или оба сразу, тут мнения рассказчиков расходились) бросился вниз, сведя счеты с жизнью.

После мостика их ждала бывшая царская резиденция, выкрашенная реставраторами в два излюбленных колера — белый и бирюзовый, как и большинство памятников архитектуры — от Андреевской церкви до Софиевского собора.

Через пару часов добредали до Печерска и терялись в глубине улиц и переулков, всякий раз открывая что-нибудь новое, наталкиваясь на дом безумного архитектора, скрывающийся под густым слоем каменных русалок, чудовищ и змей. Были и другие варианты: поднявшись с Подола вверх, можно было пойти прямо, по Крещатику, где, если были деньги, покупали мороженое в «Гроте» или полуподвальном крошечном кафе. Можно было повернуть направо и гулять по аллеям Владимирской горки, кружа у памятника Владимиру Мономаху, осеняющему православным крестом Русь, уходящую в перспективу до самого Тихого океана.

Иногда меняли маршрут и бродили по родному Подолу, по выученным наизусть булыжникам древней мостовой, мимо старых знакомых домов, церквей, монастырей. А если надоест ходить по улицам — никто не мешает спуститься к набережной и, сбежав по мокрым ступеням, поросшим зеленым мхом, к самой воде, целоваться до звона в ушах под надежным прикрытием каменного парапета.

Да мало ли куда можно было забрести двум свободным, не связанным ни работой, ни учебой молодым людям? Поглощенные своими поцелуйно-касательными достижениями, Нина и Гриша постоянно забывали о единственной обязанности: встречать бабушку Лизу из поликлиники после ежедневных процедур.

Вспомнив об этом в последний момент, они сломя голову мчались к фуникулеру и, поднявшись в неторопливом вагончике, бежали навстречу бабушке.

Она тяжело шла к ним, выбирая тенистую сторону улицы, и никогда не упрекала за опоздание. Они чинно шли рядом с бабушкой, с трудом сдерживая шаг, и, отбыв обязательную повинность, уносились навстречу свободе.

Елизавета Евсеевна не обижалась. Она бы и рада была не обременять внучку, занятую своими неотложными делами, но ежедневные поездки на такси были неслыханным мотовством. На две пенсии — свою и Векину — жить можно было, но очень скромно, поэтому любые дополнительные расходы полностью выбивали из колеи. Добираться домой самостоятельно Елизавета Евсеевна опасалась: после изнурительных сеансов химиотерапии сильно кружилась голова и подступала тошнотворная слабость.

О том, что зимой ее прооперировали, удалив молочную железу, сестры на Сахалин не сообщили, не желая волновать своих дорогих девочек. Тем более что Ниночка должна была спокойно окончить школу, а потом поступить в университет. Елизавета Евсеевна надеялась на то, что все обойдется само собой, тянула с визитом к врачу, хотя давно чувствовала неладное: многие симптомы были для нее красноречивы, но она старательно отгоняла тревожные мысли. Потом, уже получив направление в онкологическое отделение, ждала возвращения из отпуска врача, которого ей порекомендовали как знающего специалиста. В итоге время было упущено, и, невзирая на оптимистические междометия онколога и туманный диагноз «заболевание молочной железы», Елизавета Евсеевна прекрасно понимала, что у нее рак. Тем более что врачебную тайну, охранявшуюся надежнее военной, не могли закамуфлировать ни радикальная до жестокости операция, ни курсы лучевой и химиотерапии.

Нина с Гришей садились в вагончике фуникулера напротив Елизаветы Евсеевны и, держась за руки, смотрели друг на друга. Нине бы повнимательнее вглядеться в бледное бабушкино лицо, покрытое капельками пота; ей бы перевести взгляд ниже, на лекарственные красно-фиолетовые пятна, выступающие над вырезом ситцевого платья; ей бы услышать тяжелое родное дыхание…

Но для этого надо было оторваться от Гриши. И не было на свете такой силы, которая могла бы это сделать.

Глава девятая

На острове нормальная погода

Что-то никто не встречал Нину с распахнутыми объятиями, когда она неуверенно интересовалась насчет работы. Совершенно неожиданно обнаружилось, что аттестат о среднем образовании (пусть даже и со средним баллом четыре целых и пять десятых) не является чем-то таким выдающимся. К тому же выяснилось, что Нина ничего не умеет, вернее, умеет, но совсем не то, что нужно: на машинке не печатает, делопроизводства не знает.

И внешний вид ее особого доверия начальникам отделов кадров не внушал: тихая беленькая девочка, мучительно заливающаяся застенчивым румянцем, почти совсем ребенок. Восемнадцати лет еще нет, поэтому рабочий день должен быть на час короче, да и по трудовому законодательству того нельзя, этого нельзя. Лучше с подростками не связываться, возни с ними — себе дороже.

Нина уже и в службу трудоустройства ходила, но там ей предлагали на выбор место кондуктора в автобусе, диспетчера в таксопарке и ученика продавца в продуктовом магазине. Все это ее не устраивало. И вдруг случайно наткнулась на объявление в «Советском Сахалине» о том, что в поликлинику требуется медрегистратор. Вот это удача!

В поликлинике она будет работать в окружении интеллигентных людей, с которыми наверняка найдутся общие темы для разговора. Наденет белый накрахмаленный халат, уберет свои летящие волосы в тугой пучок и будет изо всех сил стараться. В глубине души надеялась, что пациенты подумают, будто она настоящая медицинская сестра или даже фельдшер. Откуда всем знать, что для работы в регистратуре достаточно десятилетки?

На работу ее принимала главврач, пожилая суровая женщина. Она долго рассказывала вконец оробевшей Нине о сложностях работы в регистратуре, об ответственности и абсолютной недопустимости хамства по отношению к больным. Та послушно кивала, заранее приготовившись к трудностям и настроившись на их героическое преодоление.

Наконец главврач сама отвела Нину в деревянный закуток со стеклянными окошками, расположенный неподалеку от входной двери, и сдала ее с рук на руки старшей, которая мигом ее отфутболила.

— Светлана! — заорала старшая так громко, как, по наивным понятиям Нины, медработники не кричат. — Возьми новенькую под шефство! Пускай присмотрится денька три!

Из-за дальнего барабана с карточками кто-то позвал:

— Иди сюда. Как тебя зовут?

Нина подошла и ахнула: на корточках у нижней ячейки сидела, перебирая ловкими руками шеренгу коричневых книжечек, Света.

— Ой! Как здорово, что ты нашлась! Знаешь, как я по тебе скучала? Ой, какое счастье, что ты нашлась!

Света рывком втолкнула груду карточек в тесную ячейку.

— С ума сойти! Нинка! Собственной персоной! Как тебя сюда занесло?

— Девушка! Сколько раз можно повторять: моя карточка потерялась! У невропатолога ее нет. Идите и ищите, я тут весь день в очередях сидеть не намерена! — Тощая тетка с кислым выражением лица, вытянув шею, искала невидимую виновницу пропажи.

Света, прервавшись на полуслове, занялась недовольной теткой, потом раздраженным дядечкой, которого сменил дядечка менее раздраженный, но более высокомерный, потом… Словом, поговорить было некогда. Нина, торопясь за Светой, чувствующей себя как рыба в воде, сновала по поликлинике, запоминая кабинеты врачей, рентгенкабинет, физиотерапевтическое отделение, лабораторию и все остальные службы, мелькающие, как картинки в калейдоскопе.

Очень скоро девушка поняла, что ее новую работу преимущественно отличает поисково-исследовательская деятельность. Карточки постоянно терялись, следуя за своим владельцем по кабинетам узких специалистов. Большая часть времени уходила на перебирание картонных стопок во всех мыслимых и немыслимых местах: пропажа могла найтись где угодно — на другом участке, в столе заведующего отделением, в шкафу, на полке для документов диспансерных больных. Многие владельцы утраченных ценностей скандалили и возмущались, а предложение завести временный вкладыш расценивали как личное оскорбление, приравнивая потерю результатов анализов к трагедии.

Несколько дней суетливой беготни в фарватере стремительной Светланы, уверенно рассекавшей толпы посетителей в коридорах, почти адаптировали Нину в незнакомой обстановке. Поначалу ей казалось, что запомнить массу новых сведений просто невозможно: фамилии-имена-отчества врачей, время приема, номера кабинетов и участков; кроме того, врачи то на учебу ездили, то в отпуск, то сами болели, и нужно было знать, кто их замещает. Вечно не хватало талонов; особо настойчивым выписывали дополнительные, периодически получая за это нагоняй от усталых и замотанных докторов.

В то утро, когда Нина впервые самостоятельно встала к окошку, очередь змеилась по всему вестибюлю, оставив хвост на крыльце. Она очень старалась, внимательно выслушивала каждого посетителя и преданно улыбалась, но копалась бесконечно, увязнув в путанице участков, приемов, направлений и талонов. Очередь поначалу роптала, а потом начала откровенно возмущаться.

Света, «раскидав» посетителей у своего окна, встала рядом. Она умудрялась делать сразу несколько дел — отвечать по телефону, зажав трубку между плечом и ухом, откладывать талоны, искать карточки, улыбаться хмурым и терпеливо растолковывать непонятливым.

Суета продолжалась до полудня, а потом неожиданно наступило затишье. Девушки наконец смогли присесть на шаткие табуретки за самой дальней вертушкой с карточками, где в углу стояла тумбочка с чаем-сахаром и дежурными баранками. Никелированный чайник мгновенно зашипел. Света организовала процесс, и подружки наслаждались не столько чаем, сколько покоем.

Обе уже знали друг о друге главное: поступали, но не поступили. И вот они тут. Света пришла в поликлинику на месяц раньше. Пока Нина целовалась с Гришей, она постигала азы медицины, желанной и недоступной.

Пользуясь передышкой, Нина решила уточнить кое-какие детали:

— Значит, ты должна была получить «пятерку» по профилирующему предмету — и все?

— С чего ты взяла? — недоуменно подняла прямые бровки Света. — Сдавала четыре экзамена наравне с остальными.

— Подожди. Я, наверное, что-то не так поняла. Ты же сама сказала, что в твоем аттестате только «пятерки». А с золотой медалью сдают один экзамен, я точно знаю.

— Все правильно, только медали у меня нет.

— Почему? — Нина удивленно округлила глаза, но Света не успела ответить, потому что от окошек опять послышались усиленные призывы о немедленной помощи.

Медаль она действительно не получила. Достаточно было поставить «не-пятерку» на выпускных экзаменах — и нет вопроса. Но к чести учителей ни один из них не отважился снизить балл трудолюбивой и удивительно способной девочке.

Тогда медаль просто не дали. Директриса пыталась что-то объяснить, маскируя истинную причину туманными фразами «не пришла разнарядка из гороно», «медали ушли в другую школу», но всем: и учителям, и родителям, и ученикам — было все ясно.

Света задолго до выпускного обратилась в ОВИР, разрешение на выезд для сдачи вступительных экзаменов получила и даже успела на двухнедельные подготовительные курсы. Экзамены сдала неплохо, но в списках зачисленных своей фамилии не обнаружила. В приемной комиссии ей популярно объяснили: «не прошла по конкурсу». Не прошла — и все тут. На кого обижаться? Значит, были люди, подготовленные лучше. Значит, надо упорно заниматься и приезжать в следующем году. Все так. Да не совсем.

Света успела пообщаться с коллегами-абитуриентами и на курсах, и в общежитии. Были среди них, конечно, сильные. А были и так себе. И ведь некоторые из этих середнячков тоже прошли. Короче, что рассуждать? И так все ясно. Раз Света иностранка — значит, справедливо, что преимуществом пользуются граждане страны. Но, с другой стороны, Света в СССР родилась. В Корее она никогда не была и вряд ли когда-нибудь туда попадет. И если уж совсем откровенно — никакой особой тоски по родине Света не ощущает. Для нее Сахалин — родина.

Она была бы счастлива получить гражданство, открывающее все дороги — учебу, работу, путешествия. Клеймо «бэгэ», казалось, навсегда пригвоздило ее к тесному замкнутому пространству, даже дышать и то тяжело, не то что мечтать.

Родителей жалко. Света чувствовала, что они считают себя виноватыми перед собственными детьми, словно из‑за них они не могут жить свободными и счастливыми. А в чем их вина? Не от хорошей жизни попали они в конце тридцатых из Кореи на Сахалин. Не сторонились самой тяжелой работы, лишь бы выжить и прокормиться. Потом, во время войны, японцы не давали разрешение на выезд корейским рабочим, каждая пара рук была нужна.

А в сорок пятом, осенью, пришли русские и поначалу тоже не спешили отпускать корейцев домой. Так и остались здесь Светланины родители. Временно, пока послевоенная неопределенность не уляжется. При первой же возможности они, конечно, уедут домой, в Страну утренней свежести.

Не уехали. Сначала родилась старшая, Ок Сун. Через два года — сын Мен Гю, потом еще один — Дюн Хо. А уж младшая, Су Ни, Светочка, — через десять лет после войны. Привыкли, приспособились, обросли нехитрым скарбом. Домишко какой-никакой постепенно построили, а главное — при нем был клочок земли. Земля — она прокормит. Пусть даже скудная, глинистая сахалинская земля, не обласканная солнцем, постоянно сырая от туманов и дождей. Сколько она сил отбирает — об этом знает лишь тот, кто растит на ней всходы. Каждый росток словно из собственных ладоней, сберегающих хрупкую жизнь, приходится выпускать. И так каждый день, от заката до восхода нужно лелеять и нянчить свой выстраданный урожай.

* * *

Общения на работе было явно мало. Если и выдавалось временное затишье, оно в любой момент, на самом интересном месте могло быть внезапно прервано очередным нетерпеливым пациентом.

Хотелось спокойного, неторопливого разговора, особенно Нине, уставшей от постоянного мысленного перебирания воспоминаний о Грише. Она уже давно отвыкла от детской привычки фантазировать, выдумывая сюжеты с участием своего единственного и неповторимого. Теперь ее мысли занимало тщательное восстановление событий прошлого лета, тем более что уже было о чем вспоминать. Это бесконечное плетение череды взглядов, фраз, прикосновений, причем в мельчайших деталях и с соблюдением хронологической последовательности, постоянным фоном сопровождало любую ее деятельность.

Нина жила две жизни: истинную, наполненную суетой и чрезмерным общением с массой все время меняющихся людей, и призрачную, посвященную Грише. Если ее насильно вырывали из воспоминаний, она, наскоро выполнив то, что от нее немедленно требовали, возвращалась в ту же точку и опять мысленно шла, говорила, смотрела…

Двойная жизнь, принудительно навязанная самой себе, становилась невыносимой. Нужно было пытаться жить реальностью, а не вымыслом. Но ничего не получалось. И только дружба со Светой давала возможность высказать вслух то, что хотелось. С ней было легко. Она умела внимательно слушать, сочувственно кивая головой, а главное — умела вовремя и безошибочно расставить все по местам.

После утомительного дня в поликлинике они недолго гуляли, пока Нина не выдавала очередную порцию нытья и воспоминаний. Иногда Света приходила к подруге домой, где ей все были рады, разделяя Нинино восхищение. Особенно полюбил ее Саша, трехлетний сын Федора и Гали. Он, несмотря на юный возраст, болтал как трещотка, беспрерывно, и так же безостановочно двигался. Обычно шумный и неугомонный, он сидел смирно на коленях у Светы, если она читала или рассказывала ему сказку.

Однажды он проявил чудо героизма, почти повторив подвиг спартанского мальчика с поправкой на цивилизованные времена. В юбку Светы неведомым образом попала иголка, что при Нинкиной страсти к беспорядочному шитью было обычным делом. Ребенок терпел болезненные уколы, был готов на любые муки, лишь бы Света с ним занималась. Он с таким восторгом смотрел на предмет своего обожания, что все вокруг умилялись.

Нина племянника понимала. Без тени зависти смотрела на подругу, мечтая о том, как было бы здорово, если бы сама она была такой же тоненькой и легкой. Ей так хотелось иметь такую же узкую фигурку, смуглую матовую кожу и маленькую грудь, позволяющую носить сарафаны на тоненьких лямочках, не боясь, что этот проклятый бюстгальтер опять вылезет в самый неподходящий момент.

А чудесные волосы Светы — не очень длинные, едва закрывающие лопатки, но с ровным, как по линейке, подрезанным краем: прямые, гладкие, отливающие антрацитовым блеском, а главное — без дурацкой челки. Нет, никогда Нине не стать такой же красивой, нечего и мечтать.

Однажды в субботу подруги закончили смену в два часа. Света предложила зайти к ней домой, перекусить, а там видно будет. Прежде Нина у нее дома не бывала, потому что жила она далеко — во Владимировке, в районе деревянных домов, за каменным мостом через мутную Сусую. Добираться туда было далеко и не очень удобно.

Большую часть пути девушки шли пешком, вначале по обочине дороги, а затем, свернув в паутину переулков, прямиком через непролазную грязь. Обходить лужи было бессмысленно, даже вплотную прижимаясь к серым покосившимся заборам, за которыми, эстафетой передавая пешеходов от двора к двору, захлебывались лаем собаки.

Нина была в этом районе впервые и рассматривала окрестности с любознательностью исследователя. Больше всего ее удивили названия улиц — полная дисгармония с незатейливым пейзажем.

— Улица Достоевского. Интересно, почему ее так назвали? Даже Петербург в его романах таким мрачным не был.

— У нас тут и улица Лермонтова есть, еще страшнее, — засмеялась Света. — А еще Толстого и Маяковского. Всех классиков русской литературы на грязную окраину загнали.

— Скорее всего, какой-то романтик названия давал. А Чехов? Улица Чехова есть? — заволновалась Нина о любимом писателе.

— О, конечно! Только она в центре.

— Точно. Я совсем забыла. Но это странно. Уж собрали бы всех в одном месте. Это, наверное, ему такая честь за то, что «Остров Сахалин» написал. Читала? — спросила Нина.

— Конечно. Прекрасная вещь, правдивая. Только страшная очень. Хорошо, что это все в прошлом.

— А я, знаешь, о чем иногда мечтаю? — задумчиво протянула Нина. — Вот приехал бы Антон Павлович на Сахалин сейчас. Даже не приехал, а прилетел. Мы бы его в аэропорту встречали, а потом водили по городу и показывали музей, и машины, и кино, и дома пятиэтажные, и больницы, и все-все, а он бы удивлялся!

— Нет, ты неисправимая фантазерка! — Света залилась смехом. — Хватит выдумывать, тем более что мы уже пришли.

Она толкнула калитку, и подруги вошли в ухоженный двор.

Деревянный дом был удивительным: низкий и маленький снаружи, внутри он неожиданно оказался большим, с огромной квадратной кухней и пятью-шестью комнатами. Может быть, иллюзию простора создавало почти полное отсутствие мебели.

В центральной комнате стоял низенький деревянный столик, не выше полуметра, за который и пригласила сесть гостью мама Светы, Гым Нё, или просто тетя Галя. Она поставила перед девушками множество маленьких пиалочек, наполненных незнакомой пряной едой. Света взяла палочки, а потом засомневалась:

— Может, тебе ложку дать или вилку?

— Будь спок! — уверенно сказала Нина и храбро взяла палочки, вспомнив науку вьетнамцев десятилетней давности. Тетя Галя что-то скороговоркой сказала дочери, и та засмеялась:

— Мама удивляется, что ты умеешь есть палочками.

— По-моему, есть палочками гораздо проще, чем сидеть на полу. У меня уже спина болит и коленки не помещаются.

Действительно, сидеть перед низким столиком сначала было терпимо, а минут через десять Нина начала ерзать, то вытягивая ноги вперед, то заваливаясь набок, то садясь на колени.

Гым Нё, увидев муки своей гостьи, принесла пару подушек, и стало гораздо удобнее. Не обошлось и без пожара во рту с непривычки, но все равно было очень вкусно, особенно когда Света подсказала не забывать про рис и обмакивать кусочки чего-то необычного в соус.

Девочки немного посидели у Светы в комнате. Пока подружка переодевалась, Нина рассматривала книги на полках. Почти те же, что и у нее: русская и зарубежная классика, стихи Есенина, Ахматовой, Цветаевой.

Потом отправились в кино. В «Спутнике» показывали «Красную мантию». Билетов, конечно, не было, но можно было попытаться купить с рук, если повезет. На прощание Гым Нё дала Нине пакет с воздушным сладким рисом для Сашеньки.

— Приходи еще! — помахала она с порога вслед.

* * *

В начале февраля началась оттепель, ошибочно принятая Ниной за необычайно раннюю весну. С крыш полилась вода, не успевающая застыть сосульками, под ногами хлюпало мокрое месиво тающего снега, и так весело было, расстегнув верхнюю пуговицу пальто, подставлять сырому теплому ветру лицо и шею.

Ночью за окном свистел и бесновался другой ветер, более нахальный, чем дневной, прикинувшийся невинным тихоней.

Утром вставать не хотелось, потому что за черными окнами летела ледяная мгла. Нина прижалась носом к стеклу: ничего не видно. Снег мчался плотной завесой, скрывающей улицы и дома. К сахалинским метелям было не привыкать — для нее это была уже третья зима на острове. К тому же поликлиника находилась недалеко. Закутавшись получше, Нина пошла на работу.

Прямо по проезжей части грохотали военные вездеходы, единственно возможное транспортное средство. Они приминали тяжелыми гусеницами мокрый снег, и вслед за ними временной колеей, быстро сравнивающейся с сугробами на обочине, шли люди. Метель уважительной причиной для прогула не считалась, поэтому население бодро маршировало на рабочие места.

Ветер толкал Нину в спину, а навстречу, согнувшись почти пополам, закрывая лица ладонями и шарфами, вслепую брели люди, которым не повезло с утра, зато будет легче возвращаться домой, если к тому времени метель не утихнет. Впрочем, улучшение погоды маловероятно: стихия будет бушевать как минимум сутки.

С крыльца поликлиники уже успели раскидать сугробы. Смутный силуэт, неузнаваемый под вбившимся в одежду снегом, махал деревянной лопатой, пробивая тропинку. В вестибюле было пусто, лишь лужи на кафельном полу свидетельствовали о том, что кое-кто из сотрудников уже сбивал снег с пальто и шапок.

Нина позвала хоть кого-нибудь, но ее голос неожиданно звонко прозвучал в пустом коридоре. Не сдерживаемое всегдашней спрессованной сутолокой эхо свободно оттолкнулось от стен и пошло гулять вдоль кабинетов.

А потом завизжала-заскрипела пружина, и дверь начала гулко хлопать: один за другим приходили озябшие сотрудники и первым делом торопились согреться чаем.

Из регистраторов в поликлинику добрались только Нина и старшая — добродушная Вера Ивановна, вечно опекающая своих подчиненных. По возрасту она им в мамы годилась, поэтому девочки не обижались, когда старшая на них покрикивала.

В поликлинике было непривычно малолюдно. Из пациентов приходили лишь те, кому нужна отметка в больничном листе. Хотя, по Нинкиному разумению, такая ответственность была явно преувеличенной — могли бы явиться, когда метель закончится, никто бы с них голову не снял.

Нина с Верой Ивановной принялись подклеивать обветшавшие карточки. Обычно до таких ремонтно-косметических мероприятий руки не доходили. А тут и руки дошли, и поболтать можно было спокойно обо всем подряд, прежде всего на вечную тему погоды.

— Ох и дует, — бросив взгляд в окно, меланхолично констатировала Вера Ивановна.

— Да. Сильно метет, — подтвердила очевидность метеорологических сюрпризов Нина. — Света из своего района наверняка выбраться не может. Там пока переулок расчистят — два дня уйдет. Ей даже до Сахалинской не дойти.

— Не понимаю, чего ты с ней возишься, — недовольно проворчала старшая. — Что это за дружба такая? Даже странно. Что между вами может быть общего?

— Вы о чем? — оторопело вымолвила Нина, совершенно не ожидавшая таких странных речей. Света считалась одной из лучших сотрудниц: ответственной, добросовестной, аккуратной, а главное — все успевающей.

— Неужели не понимаешь? — иронично протянула Вера Ивановна, поджав губы. — Русская девочка дружит с кореянкой. Ну ладно, на работе общаетесь. Но ведь вы постоянно вместе.

— Не вижу ничего плохого в нашей дружбе! — вспылила Нина. — Я, между прочим, друзей не по национальности выбираю. А Света в тысячу раз лучше многих!

«В частности, вас, Вера Ивановна» — хотела добавить Нина, но, учитывая разницу в возрасте, постеснялась. Старшая, почувствовав недвусмысленный отпор, спохватилась:

— Ой, чего ты обижаешься? Никто твою Светочку не трогает. Если бы все так работали, как она…

Но Нина уже не могла остановиться. Больную тему в ее присутствии вообще трогать было нельзя, поэтому она продолжила:

— И я не русская!

— А кто ж ты? Китаянка, что ли? — добродушно рассмеялась старшая.

— Это смотря с какой стороны. Если о языке и культуре — тогда, конечно, русская. А по паспорту — еврейка.

— Вот те на! — растерялась Вера Ивановна и озадаченно посмотрела на Нину. — Какая с тебя еврейка?

— Обычная. Хотите, паспорт принесу?

— Ты мне голову не морочь. Во-первых, евреи чернявые. Как цыгане. А во-вторых, они хитрые и жадные.

— И много вы евреев в своей жизни видели? — развеселилась Нина, и не подумавшая обижаться на это наивное простодушие.

— Погоди. Сейчас соображу, — задумалась Вера Ивановна. — О! Доктор Друтман. Окулист.

— Все? — весело уточнила Нина. — Еще меня посчитайте.

Старшая растерянно уставилась на Нину. Под жестким начесом, свернутым в «бабетту», почти ощутимо для постороннего взгляда шла мучительная работа мысли. Это была трудная минута. Взгляды и устои рушились. Мироздание дало трещину.

— А еще кто из евреев? — проявила любознательность Вера Ивановна.

— Из знаменитых — Левитан, Пастернак, Эренбург, Мейерхольд… — Нина начала перечислять длинную череду имен, но тут ее прервал знакомый веселый голос:

— Привет, рыжая!

В окошке улыбалась исхлестанная колючим снегом до красноты счастливая физиономия Сереги Пастухова, бывшего одноклассника. В школе он постоянно находился в пределах видимости, и Нина привыкла к его неизменному присутствию. Когда он исчез, даже чего-то не хватало.

— Привет! — обрадовалась Нина. — Куда ты делся?

— Грызу гранит науки во Владике, в универе. Покоряю биофак.

— Молодец! Нравится?

— Еще бы!

И Сережка принялся рассказывать байки о веселом студенческо-общежитском житье, перемежая их восторженными рассказами о приморском городе в целом и перспективах биологии в частности.

— Я вот на каникулы прилетел, еще вчера. Если б на день задержался — хана! Аэропорт закрыли. Ну и погодка! — Он восхищенно покрутил головой, так что длинные, до плеч волосы, обычно свивавшиеся в крупные кольца, закачались мокрыми сосульками.

К слову, из-за шевелюры его вечно ругали учителя и вызывали в школу мать, а раз даже прорабатывали на комсомольском собрании. Но Серега медно-красные волосы берег, а Нину, словно в насмешку, называл рыжей, хотя ее волосы были обычного пепельного оттенка.

— Я думал, ты в Москве. А вчера встретил наших, говорят — ты в поликлинике. Случайно мимо проходил: дай, думаю, зайду. Посмотрю на подругу дней моих суровых, голубку дряхлую мою…

Нина слушала этот треп, шитый белыми нитками. Как же, шел он мимо совершенно случайно. Ну сказал бы прямо, что хотел повидаться, что такого? Она сама страшно рада его видеть. Даже соскучилась. И будет кому до дома проводить в эту жуткую пургу.

* * *

В родном доме жизнь была суматошной, совсем непохожей на размеренную киевскую, в которой царил тщательно выверенный устоявшийся порядок и каждая вещь знала свое место. В новой четырехкомнатной квартире, куда они недавно переехали, бушевала стихия. Двери всегда были открыты настежь, причем зачастую в прямом смысле. Утром, обнаруживая незапертый замок, поднимали шум в поисках виноватого. Но разве ж его сыщешь? Друзья-приятели, знакомые, сослуживцы — все тянулись к Ольге Борисовне, несмотря на свой юный возраст.

Ольга Борисовна обладала удивительным свойством располагать к себе людей. Она всегда была готова выслушивать бесконечные исповеди своих подопечных. Незамужние девушки могли часами рассказывать о своих сердечных переживаниях, молодые мамаши советовались по более насущным вопросам — как купать, чем кормить и что делать, если малыш орет всю ночь напролет: устанавливать дежурство с отцом ребенка или махнуть на него рукой, все равно, кроме ругани, ничего путного из этого не выйдет.

Мужчины до нытья в жилетку, как правило, не снисходили, хотя бывало… В основном вели беседы на производственные темы, к которым присоединялись Галя и Федор. Обычный треп с геологическим уклоном. Упоминать о материальной стороне жизни — деньгах, коврах, хрусталях и тряпках — не только никому в голову не приходило, но считалось дурным тоном и мещанством.

Однажды в дом заглянула соседка из квартиры напротив, утонченная дама средних лет с претензией на светскость, жена полковника-танкиста. Увидев у Оли двух-трех приятельниц, она начала курсировать через лестничную площадку, демонстрируя наряды, не заметив недоуменных взглядов и полного отсутствия интереса к такой животрепещущей теме.

В Олином доме в основном говорили о литературе, живописи, истории, архитектуре, не замечая, что на дворе давно уже ночь-полночь, а утром нужно идти на работу.

Как-то само собой получилось, что все красные дни календаря бурно праздновались на той же территории. Во многом этому способствовало географическое расположение дома: колонны трудящихся 1 мая и 7 ноября, пройдя обязательным маршем по улице Ленина, по одноименной площади, мимо одноименного памятника, у подножия которого стояли трибуны с озябшими партийными деятелями, заканчивали свое стройное шествие как раз у Олиного дома. И естественным образом веселая голодная молодая толпа вваливалась в гостеприимный дом, где уже ждали накрытые столы, раздвинутые по такому случаю во всю длину. Иногда Ольгу Борисовну дружным хором отпрашивали у строгого начальства от обязательного присутствия на демонстрации, чтобы она могла успеть все приготовить. Чаще всего два дня до праздника варила, резала и пекла, а Федор носился по окрестным магазинам, давясь в очередях и добывая продукты.

Оля, никогда не любившая и не умевшая заниматься бесконечными домашними хлопотами, в эти дни самозабвенно стояла на кухне до полного изнеможения. Однажды Нина, плюхнувшись без сил на табуретку, тупо смотрела, как мама, взяв десяток сырых яиц для бисквита, разбивает их по одному и отправляет содержимое в помойное ведро, а скорлупки складывает в эмалированную миску.

К счастью, молодежь брала на себя остальную беготню: подать-убрать, принести-унести — и до глубокой ночи мыла и вытирала посуду. Но Ольга Борисовна роль хозяйки до конца не перекладывала на чужие плечи и бегала из кухни в комнату весь вечер. Само собой разумеется, что в большой квартире (целых четыре комнаты! кухня!) так же шумно праздновались дни рождения, причем не только членов семьи, но и друзей, а также Новый год, причем обязательно дважды. Старый Новый год отличался от нового Нового года тем, что елка уже прочно стояла в углу, укоренившись за две недели, и не падала под бой курантов, роняя осколки стеклянных игрушек в залитые сметаной салаты, как это бывало, когда Федор устанавливал ее в последний момент.

Но все неудобства и вечную сутолоку искупали искренность чувств, ощущение единого братства, радость и веселье. К тому же в шумном доме, насыщенном атмосферой вечного праздника, флирта и влюбленности, постоянно вспыхивали романы, заканчивающиеся, как правило, свадебным застольем в этих же стенах. Молодые специалисты, вырвавшись на простор самостоятельной жизни, советовались с Ольгой Борисовной. Она привыкла относиться к ним как к своим детям. Выслушивала, советовала, вытирала слезы. И никто даже не догадывался, что у этой еще совсем молодой женщины тоже могут быть личные переживания.

Оля замуж не собиралась. Во-первых, не за кого. Ровесники давно опутаны семейными узами. А во-вторых, незачем. Побывала один раз замужем, хватит. Нельзя никого в свое сердце впускать, ни к кому привязываться, чтобы не нарваться на очередное предательство. Семья у нее и без того есть, и немаленькая. Дочь, сын, невестка, внук. Правда, ей еще и сорока нет. Но это не имеет никакого значения. Главное — отношения в семье устоялись. Как она чужого мужчину в дом приведет? Нет, об этом нечего и думать.

Помимо застольно-дружеской суеты, каждый вносил свою скромную лепту в беспорядок, царящий в доме. Саша замолкал, только когда спал. К счастью, засыпал мгновенно — раз! как будто моторчик выключили — и не просыпался от песен под гитару, взрывов хохота и танцев под музыку из проигрывателя, весело вращающего черные пластинки, затертые от интенсивного использования.

Галя тоже была хозяйкой никакой. Больше всего она любила каждую свободную минутку поболтать с Олей обо всем подряд. При этом щеки ее пылали возбужденным румянцем, а каша для сына, забытая на плите, обязательно пригорала.

И Нина не оставалась в стороне: книги, раскрытые и с закладками, в огромных количествах скапливались в ее комнате вначале на столе, потом незаметно распространялись по стульям и подоконнику, а затем таинственным образом расползались по всей квартире.

Но всех превосходил Федор. Неуемная страсть к животным заставляла его подбирать на улице бесприютных псов и притаскивать в дом. Слава Богу, на пятый этаж нельзя было втащить лошадь. Если бы они бродили по Южно-Сахалинску, он придумал бы что-нибудь, будьте уверены.

Впрочем, собак было более чем достаточно. Осознавая справедливость упреков своих женщин, он старался по возможности более одного пса не приводить. Однажды притащил красавицу-овчарку, деликатную умницу, которая впоследствии оказалась беременной и, скончавшись в родах, оставила о себе память в виде восьми слепых щенков, наглядно подтверждающих мезальянс, который совершила их мать с неизвестным боксером.

Женщинам пришлось взять на себя функцию кормящих матерей, через каждые три часа варить жидкую манную кашу и давать ее вечно голодным малышам из бутылочки с соской. Кормить приходилось втроем, иначе невозможно было совладать с этим копошащимся пищащим клубком толстеньких телец, тщетно пытаясь отделить накормленных от ненакормленных. Каждый норовил приложиться к бутылочке дважды, а если повезет — то и трижды. Всех вырастили, даже хилую Джульку, вечно заваливающуюся набок и почти затертую своими более напористыми собратьями. Потом еще несколько месяцев пристраивали приемышей по знакомым. Федор выбирал хозяев для своих подопечных долго и с пристрастием.

Собаки чередой сменяли друг друга, но всех превзошел огромный рыжий боксер, которого даже Федор побаивался. Пес очень любил смотреть телевизор, сидя на стуле перед самым экраном и загораживая кино своим мощным телом. Сдвинуть его в сторону никто не отваживался.

Вот так и жили: шумно, бестолково и весело. И всех такая жизнь устраивала. Всех, кроме Нины. Она считала дни до лета, когда можно будет, наскоро поступив куда-нибудь (иначе уже просто неприлично), уехать в Киев. Она не умела вести жизнь затворницы и проводила время с многочисленными друзьями обоего пола, но сердце ее рвалось к Грише.

К бабушкам.

К Леле.

К Лере и Жене.

И Сахалин для нее был необязательным промежуточным этапом.

Нина листала дни: скорее! скорее! Вот уже и заснеженный февраль позади, идет мокрым снегом март, а там зазвенит капелью апрель и приблизит тот счастливый день, когда Нина легкими быстрыми шагами поднимется вверх по крутой Игоревской, где каждый булыжник, каждая ступенька знакомы до мельчайшей щербинки, и — здравствуй, Боричев Ток! Я приехала!

Глава десятая

С любимыми не расставайтесь

К концу первого курса Нину начали одолевать сомнения: правильно ли она остановила свой выбор на филфаке Южно-Сахалинского пединститута. Учиться было, конечно, необыкновенно интересно и достаточно легко — зимнюю сессию она сдала на «отлично». Правда, пришлось пересдать историю КПСС, до того позорно проваленную, потому что со страху перед экзаменом наелась элениума. Даже получала повышенную стипендию: целое состояние в пятьдесят два рубля. Но после института неизбежно придется работать в школе, сеять «жи-ши» и годами обсуждать два самых главных вопроса: «Кто виноват?» и «Что делать?» с легкомысленными школьниками, которым, по большому счету, наплевать на русский вместе с литературой.

Нина хорошо помнила уроки Людмилы Николаевны, их классной мамы — сухонькой, тоненькой, увядающей старой девы. Она изо всех сил старалась пробудить в юных душах чувства дивные, говорила красиво и вдохновенно читала наизусть стихи. Но ее почти никто не слушал, занимаясь «морским боем», складыванием бумажных самолетиков, сочинением записок или рисованием фасонов будущих платьев. Слабый голос Людмилы Николаевны был еле слышен на фоне ровного гула, привычно сопровождающего ее речи.

Классная не сердилась и выходила из себя крайне редко, когда кто-нибудь из оболтусов-второгодников чересчур нарушал относительный покой в классе. Обычно она, едва заметно привставая на цыпочки, вытягивала вверх тоненькую шейку, на которой уже заметно проявлялась морщинистая дряблость, наивно прикрытая шелковой косыночкой, и повышала голос, пытаясь перекрыть шум и честно выполнить программу. До откровенных срывов уроков дело не доходило, но толку от усилий Людмилы Николаевны было чуть.

Нина такой судьбы не хотела. Теперь она поняла, что страсть к литературе была ошибочно принята за призвание. Из любви к чтению профессию не сошьешь, а тяги к преподаванию она не ощущала. Все чаще задумывалась о том, что нужно, пока не поздно, пойти в другой институт. Только куда? Может быть, и в самом деле поехать во Владивосток? Сережка Пастухов так расхваливал свой биофак… А пока, на всякий случай, не мешало бы сдать летнюю сессию.

Но до экзаменов дело не дошло. В начале мая пришло письмо от Веки. Она писала, тщательно подбирая выражения, чтобы не испугать своих девочек, о том, что Елизавета Евсеевна сильно больна. Приходит медсестра из поликлиники, делает уколы. Хорошо бы проконсультироваться с каким-нибудь хорошим специалистом…

Из скупых строчек было ясно, что дело обстоит крайне серьезно и Ольге Борисовне нужно немедленно ехать. До отпуска оставалось еще месяца полтора, и, главное, было неизвестно, как долго придется пробыть в Киеве.

Тогда Нина, ухватившись за возможность поставить точку на своем филологическом образовании, вызвалась ехать к бабушке. Мама поначалу пришла в ужас от таких речей (бросить институт! Да это совершенно немыслимо!), но Нине удалось ее убедить. Та, махнув рукой, согласилась. Она никогда не давила на своего благополучного ребенка, предоставляя дочери право выбора.

И Нина полетела к бабушкам. У нее была заготовлена легенда о том, почему она в конце учебного года оказалась на Украине: сдала сессию досрочно и ее, как отличницу и умницу, направили на стажировку в киевский университет. Несмотря на очевидную бредовость этой версии, бабушки поверили. Или сделали вид, что поверили. Века, напуганная болезнью сестры, обрадовалась поддержке внучки. А Елизавете Евсеевне было так плохо, что у нее не хватало сил что-либо анализировать.

Несколько измененных клеток, спрятавшихся от скальпеля и устоявших перед лучевой терапией и химиопрепаратами, тайно размножились и проникли в здоровые органы и ткани. Метастазы расползались, оплетая паутиной пористую легочную ткань.

Елизавета Евсеевна задыхалась. Каждый вдох, каждый выдох давались ей с невероятным трудом. Помимо удушья, мучили боли: поначалу глухие и ноющие, они набирали силу, ненадолго отступая после инъекций промедола.

Нина вошла в большую комнату, где у настежь распахнутого окна стояла, опираясь на стол, любимая бабушка. Оконные стекла были все так же промыты до хрустального звона, на подоконнике стояли те же цветущие китайские розы и лилии, а с холма по-прежнему вздымалась в синее весеннее небо бело-голубая Андреевская церковь. И эти привычные и обыденные приметы всегдашней киевской жизни, казалось, еще сильнее подчеркивали ужас бабушкиного состояния. Она тяжело дышала, все силы отдавая таким простым и естественным движениям: вдох… выдох… вдох… выдох…

Елизавета Евсеевна с трудом повернула голову к Нине и встретилась с ней взглядом. И столько было в ее страдающих глазах любви, боли и тоски, что Нина будет помнить этот взгляд до своего последнего вздоха.

И потекли дни. И потекли ночи, наполненные заботами о бабушке: накормить — ну хоть немного, совсем чуть-чуть, вот, молодец… напоить — давай сделаем один глоток, не спеши, теперь еще один… вымыть — давай оботрем левую руку, так, молодец… теперь отдохнем немножко, и правую… а теперь причешемся, какая ты у меня красавица…

Удалось разыскать и привезти на такси светило онкологии для консультации. Надеялись на его визит как на чудо, которое вылечит бабушку и развеет ее болезнь как черный дым. Профессор долго осматривал больную, честно отрабатывая свой гонорар, стыдливо сунутый Векой в голубом авиаконверте. Врач был абсолютно невозмутим, повидав за свою долгую практику сотни умирающих больных и растерянных родственников. Рекомендации были все те же, знакомые: наркотические анальгетики (участковый врач выпишет), кокарбоксилаза (есть возможность достать?) и кислородные ингаляции.

Нина и без того два-три раза в день бегала вниз, в аптеку на Жданова, где ей за пять копеек наполняли подушку кислородом из голубого баллона. Бабушке после вдыхания кислорода через влажную марлю, надетую на черный респиратор, ненадолго становилось легче, но обе подушки к полуночи становились пустыми, и приходилось идти в дежурную аптеку на Верхний Вал. Нина бы в железных башмаках весь город обошла, если бы это могло помочь бабушке.

Века категорически запрещала внучке ходить по ночам одной, только в сопровождении дяди Миши или Гриши. Чаще всего получалось так, что Гриша перехватывал Нину почти у самого дома, и сонный дядя, безропотно провожающий Нину, отправлялся спать. Они шли по ночному городу почти не разговаривая. Тоска не разжимала свою стальную хватку, и Нина боялась, что если заговорит, слова тут же выльются в нескончаемые рыдания. Только просила Гришу приходить хотя бы через ночь, чтобы не спать потом на занятиях, тем более что сессия на носу.

Гриша только печально улыбался: какие занятия? Какая сессия? Ему достаточно просто явиться вовремя, без опозданий, и «пятерка» сама прыгнет в зачетку. Потому что учится он в медицинском училище. В прошлом году, опять не выдержав проклятый конкурс, взял в институте справку с экзаменационными оценками, по которой его без лишних слов приняли в училище. Принудительный выбор учебного заведения был оправдан: во-первых, учеба в медицине никогда лишней не бывает, особенно практика; во-вторых, нужно получить красный диплом, дающий дополнительный шанс для поступления в неприступную крепость института; и, наконец, дневное отделение дает отсрочку от армии. Гриша против службы ничего не имеет, но еще два года потерять он не может. В общем, опасения, что ночные походы могут помешать ему учиться, абсолютно беспочвенны. Он рад хоть чем-то помочь своей Нинке, такой потерянной и жалкой. И Елизавету Евсеевну он прекрасно знает и сильно переживает за нее.

Почти месяц продолжалось это судорожное цепляние за любую призрачную надежду. Дни и ночи слились в одну сплошную мутную пелену. Несмотря на помощь Лели и ее семьи, Нина и Века не могли себе позволить отдохнуть ни на секунду. Под утро, когда бабушка забывалась тяжелым сном, Нина ложилась рядом с ней на раскладушке, готовая тут же вскочить. Усталость не имела значения. Только не было сил смотреть на эти незаслуженные, несправедливые, унизительные муки.

Нина, поддерживая легенду о мифической стажировке в университете, каждое утро уходила из дома на пару часов. Бесцельно бродила по набережной и, глядя на мутные волны, лижущие каменный парапет, отдавалась одним и тем же сжигающим мыслям: спасти, удержать, не пустить…

Однажды, достав из сумки карманное зеркальце, неловко выпустила его из рук. Блестящий кружок полетел вниз, через чугунную балюстраду, на гранитные ступени, и, сверкнув напоследок солнечным всполохом, распался на мелкие осколки. «Плохая примета!» — мелькнула мысль, и Нина помчалась домой.

Века сидела у низкой тахты, на которой лежала Елизавета Евсеевна, и держала сестру за руку. Нина тихонько подошла и спросила:

— Спит? — и тут же подумала: «Почему так тихо?»

Века молча посмотрела на внучку.

Все было ясно без слов.

Ольга Борисовна должна была прилететь день в день, успевая проводить маму. О том, что Елизавета Евсеевна умерла, ей не сообщили — дома у Оли телефона не было, а заказать переговоры по телеграмме уже не было времени. Утром Нина поехала автобусом в Борисполь, моля Бога о том, чтобы рейс не задержали. Самолет прилетел по расписанию. Она издалека увидела мать, потерянно бредущую в толпе пассажиров. «Господи, как я ей скажу?» — в отчаянии думала Нина.

— Мама! Мамочка! — вот и все, что она могла выговорить.

Они вышли на площадь перед аэропортом и остановились. Наконец Нина взмолилась:

— Мама! Неужели я должна тебе это сказать?

— Не надо. Я все знаю…

К дому они подъехали на такси, когда усыпанный цветами гроб уже выносили. Всю долгую дорогу к кладбищу Оля сидела, положив свою руку на руки матери, сложенные на груди. Когда стояли у открытой могилы, к ним подошел незнакомый человек в круглой маленькой шапочке и предложил прочитать поминальную молитву, кадиш. Оля не сразу поняла, что это кантор из синагоги, а догадавшись, не смогла отказать.

И полились над пустынным кладбищем печальные звуки незнакомого языка, непонятного никому из толпы провожающих. Елизавета Евсеевна не была религиозной, но показалось правильным, что звучат именно эти древние слова:

…Примите Божий мир, каким он есть и каким Бог хотел, чтобы он был.

…Радуйтесь жизни в память об усопшем.

…Надейтесь и молитесь, и трудитесь для мира добра.

* * *

В середине июня Нина собралась на Сахалин. Нужно было успеть забрать документы из пединститута и подать куда-нибудь. Куда? Да какая разница? После смерти бабушки было так тоскливо, что о перспективах думать не хотелось.

Накануне отъезда Нина с Гришей, как обычно, сидели в «своей» беседке и прощались. Но прежнего беззаботного настроения не было. Первая настоящая утрата мгновенно сделала их безвозвратно взрослыми. Наконец Гриша решительно сказал:

— Давай поступай, а потом сразу возвращайся. Мы должны немедленно расписаться.

— С ума сошел? Сначала нужно институт закончить, — удивилась Нина, а потом, краснея, добавила: — А вдруг ребенок будет?

— Не будет. Распишемся — и все.

— К чему такая срочность?

— В общем, так. Раньше тебе не говорил, не до того было. Но я решил еще и этим летом попытаться пробиться в мед. Договорился с секретарем учебной части, она мне потихоньку аттестат на время даст. Попробую в последний раз. Хотя и так ясно: мед для меня закрыт.

— Почему в последний раз? Ты не отступишься, я знаю. Вот будет у тебя красный диплом, и никуда они не денутся.

— Денутся. Им мои знания безразличны. Смотрят стеклянными глазами, когда я на экзамене по вузовской программе отвечаю. Короче, все. Я уже решил: попробую еще один раз. А потом подам документы на выезд. Родителей я уже убедил. Да и куда им деваться? Они прекрасно понимают, что иного выхода нет. Уеду к чертовой матери и стану нейрохирургом! — Черные глаза Гриши засверкали фанатическим блеском. — И тебя с собой возьму!

— Не возьмешь… — после долгой паузы еле слышно прошептала Нина и даже слегка отодвинулась. — Не возьмешь… Тебе от меня теперь подальше держаться нужно. Из-за меня и тебя не выпустят.

— Почему?

— Ты что, забыл про моего отца? Он офицер ракетных войск. Военную академию окончил. А мама до сих пор с ним официально не разведена. Говорит, что замуж больше не собирается, ей и так хорошо. Поэтому меня никто за границу не выпустит. И тебя вместе со мной…

Господи, что делать? Жить без Гриши невозможно. И удержать его невозможно. Как тяжело, Господи! Нина отвернулась, чтобы он не увидел ее слез. Гриша резко рванул ее к себе:

— Смотри на меня! Смотри и слушай! Я поступлю! Сдохну, но поступлю! Клянусь!

И они не обнялись, нет. Они судорожно вцепились друг в друга, навек, насмерть, чтобы никакая сила не могла их разлучить. Отчаянно, до боли сжимали хватку, не ощущая ничего, кроме лихорадочного желания не отпустить, не потерять, не утратить навек, не расстаться…

Глава одиннадцатая

Я тебя никогда не увижу…

Нина выкинула фортель: неожиданно для самой себя приняла решение поехать во Владивосток, поступать на биофак университета.

Почему во Владивосток? Нипочему. Просто так. Лишь бы выдернуть себя из привычного окружения. Попробовать жить самостоятельно.

Почему биофак? А кто его знает. Наверное, повлияли разговоры Гриши и Светы о биологии. А может быть, потому, что вспомнились легкомысленные рассказы Сереги Пастухова о студенческом житье-бытье.

Видимо, потому что было все равно, авантюрное предприятие увенчалось успехом. Нину приняли и дали место в общежитии, в комнате на четверых. С девочками-соседками и остальными однокурсниками отношения сразу сложились неплохо, если исключить то обстоятельство, что большинство считало своим долгом опекать Нину.

По невыясненным причинам она производила впечатление робкой девочки, нуждающейся в защите. Истинную подоплеку своего подавленного настроения никому не раскрывала и от опеки не отбивалась. Нравится людям ощущать себя сильными и великодушными — и пусть, не стоит их разочаровывать.

Постепенно приходила в себя и вдруг обнаружила, что учеба ей нравится. Особенно интересной была гистология. Часами рассматривала под микроскопом слепые препараты, гадая, какая ткань открывается в светящемся круге поля зрения. Утверждать, что она нашла, наконец, свое призвание, пока побаивалась. Ей свойственно быстро загораться и так же быстро остывать, испытывая полное равнодушие к предмету своей кратковременной страсти.

К тому же Владивосток ее принял. Или она приняла его, что не совсем одно и то же. Тогда она впервые совершила открытие: города — как люди. С одними возникают чувства с первого взгляда. Другие отторгают, вытесняют непрошеного гостя. Москва ее не захотела. А Владивосток нараспашку открыл свои крутые улицы, сбегающие вниз, к морю. Может быть, это память о детстве в городе, продуваемом насквозь сырыми ветрами?

Нина с родителями уехала отсюда в пятилетнем возрасте, сохранив отрывки воспоминаний: вот отец несет ее высоко над шумной толпой, выстроившейся вдоль дороги, по которой едет в автомобиле Хрущев, а сама Нина захлебывается криком — упала, рассекла бровь. До сих пор шрам остался, если внимательно приглядеться. Вот какие-то деревянные сараи. Нина заглядывает в один, и ее небольно прикусывает за ногу собака, защищает своих щенков, но и чужого детеныша обидеть не хочет. Вот какая-то зеленая атласная ленточка, которую нужно обязательно развязать, и тогда случится чудо, а какое — не может вспомнить, событие ускользает, словно та же гладкая лента. Бессвязные эпизоды, дорогие тем, что родители, молодые и беззаботные, были вместе.

Забытые улицы приморского города, казалось, оживали, напоминая о себе то знакомым фасадом гостиницы «Золотой Рог», то караваном кораблей в порту, то неожиданно открывшейся с высокой сопки панорамой. Это узнавание похоже на волшебные картинки, которые ей покупал в детстве отец: мутные и невразумительные, они становились яркими, когда по ним проводили влажной кисточкой. Вот и сейчас пелена забвения смывалась, и она радовалась встрече со старым знакомым.

Пришла открытка: «Дорогая Ниночка! Поздравляю тебя с Новым, 1975 годом! Желаю тебе счастья, здоровья и успехов в учебе! Гриша». Эти строки были старательно выведены каллиграфическим, совершенно немедицинским почерком. Ниже красовалась наспех нацарапанная приписка торопливыми, захлебывающимися, наползающими друг на друга буквами: «Мы получаем разрешение на выезд. Скорее всего, поедем в конце февраля — начале марта. Я люблю тебя, Нина!»

Нельзя сказать, чтобы это сообщение было полной неожиданностью. Из писем Гриши знала, что он после третьей неудачной попытки поступить в институт подал документы в посольство. Жила в постоянном ожидании неминуемой катастрофы, тайно надеясь, что Гриша останется в Союзе.

В отчаянии заметалась, бросилась звонить маме на работу и умоляла, чтобы она разрешила зимние каникулы провести в Киеве. Мама согласилась и денег на дорогу прислала. Нина сдала сессию. И полетела…

Зимний Киев был странным. Шел полудождь-полуснег. Сырой ветер бросал в лицо мокрые капли, серый снег лежал вдоль парковых аллей, свинцовое небо низко наклонялось над льдинами Днепра. Нина последние лет пять бывала в родном городе только в июле-августе и подсознательно отождествляла его с торжеством лета. В ее городе всегда было вечное солнце, нескончаемый праздник, изобилие южных фруктов.

Оказалось, что за гранью беззаботных каникул Киев совсем другой. Суровый. Обыденный. Холодный.

Если бы согреться в родных стенах, наверное, стало бы легче. Но и стены были чужими и холодными. Новыми. В последние годы все чаще говорили о том, что старый дом, сложенный из кирпича в середине девятнадцатого века, в аварийном состоянии, и поэтому жильцам дадут новые квартиры. Веке дали однокомнатную малосемейку с микроскопической кухонькой, на Оболони.

Одинаковые штампованные дома, словно сошедшие с гигантского равнодушного конвейера, идеально ровными казенными прямоугольниками стояли в застывшем строю.

Это был не Киев. Все что угодно, только не Киев.

Века потерянно ходила по своей кукольной квартирке, не радуясь ни лоджии, ни ванной, ни горячей воде. И только ее родное лицо примиряло Нину с новыми стенами, не впитавшими в себя череду радостных и грустных событий, составлявших память семьи.

Накануне своего отъезда Нина решилась пойти на свидание со старым домом. Она сознательно оттягивала этот горький момент: все десять дней коротких каникул были наполнены безысходной тоской прощания с Гришей.

Они остановились на углу Игоревской и Жданова, том самом, на котором обычно встречались, и помедлили. Оба боялись увидеть разрушенные стены, развороченный фундамент, выкорчеванный старый тополь, за которым часто стоял Гриша и смотрел на два крайних окна второго этажа.

Поднимаясь по булыжной мостовой, Нина слышала, как каждый камень отзывается звуками шагов.

Еле слышно звучал дробный перестук старомодных лакированных туфель с тупым круглым носком и толстым высоким каблуком.

Шелестели легкие парусиновые туфли.

Цокали фасонистые лодочки.

Шаркали мягкие разношенные валенки.

Поскрипывали резиновые ботики.

Чеканили шаг хромовые сапоги.

Щелкали жесткие сандалии.

Незримо шли, бежали, летели, торопились, медлили десятки людей и уходили за поворотом в глухое небытие…

Отполированные до блеска булыжники многое могли бы рассказать о каждом обитателе дома. Они помнили, как менялись шаги от первых, неуверенных, к стремительно летящим, с каждым годом замедляющимся и тяжелым…

Нина с Гришей дошли до угла и повернули направо. Дом стоял нетронутым, забытым строителями, занятыми другими, более важными делами, чем снос отжившего свой век никому не нужного старья.

Дом дремал, греясь под скупыми лучами зимнего солнца, в надежде на то, что кто-нибудь вспомнит о нем и проведает. Он изо всех сил поддерживал внешне приличный вид: стекла и двери целы, круглые пуговки звонков на месте. Лишь окна пусты и закрыты наглухо. Брошенный, бесполезный старик… Он преданно служил своим любимым почти полтора века: надежно укрывал от непогоды и палящего зноя, бережно охранял безмятежный сон, радовался свадьбам и рождениям, горевал по уходящим навсегда.

Нина смотрела на морщинистые старые стены и видела летнюю, солнечную, былую картину, оживляющую цвета, запахи и звуки.

Окна на всех трех этажах распахнуты настежь.

Теплый ветер колышет белые занавески — тюлевые, кисейные, батистовые, вязаные; вышитые, украшенные кружевами, обшитые оборками.

На подоконниках стоят горшки с геранью и лилиями, розами и алоэ.

А из-за занавесок летят звуки.

Из патефонной трубы потрескивает: «Отцвели уж давно хризантемы в саду…»

Из-под иглы граммофона вырывается: «Я безумно боюсь золотистого плена Ваших медно-змеиных волос…»

Из черной тарелки радио тревожно летит: «От Советского Информбюро…»

Проигрыватель напевает: «Льет ли теплый дождь, падает ли снег, я в подъезде против дома твоего стою…»

Магнитофонные бобины хрипят: «Эх, ребята, все не так. Все не так, ребята!»

На третьем этаже слышны гаммы под неуверенной детской рукой. Педантичный голос приходящей учительницы монотонно бубнит: «и-раз, и-два, и-три…»

А из Лелиных окон несутся ликующие крики: «Го-ол! Го-о-ол!» — дядя Миша с соседями смотрят футбол.

Облокотившись на подоконник, выглядывает из окна бабушка Лиза, следит, чтобы с трехлетней Ниной, разложившей на траве кукол, ничего плохого не случилось.

И плывет старый дом, как корабль, качаясь по волнам памяти, вздымая белые тюлевые паруса…

Тугая заржавевшая пружина подалась, и дверь, впустив их в подъезд, захлопнулась. В подъезде было темно, но Нина, наизусть помнившая полустертые ступени, уверенно поднялась по лестнице, одной ладонью лаская деревянные перила, а другой крепко держа Гришу за руку.

Квартира была не заперта. После промозглой уличной сырости внутри неожиданно оказалось тепло: видимо, забыли отключить горячую воду, и батареи парового отопления вхолостую обогревали пустынное жилье. Нине на секунду показалось, что дом решил их согреть.

В квартире было чисто. Аккуратная Века напоследок тщательно вымела желтые плашки паркета и даже прислонила к стене в углу стертый веник, словно собиралась вернуться.

Пустые стены с выцветшими обоями хранили прямоугольники первозданных ярких красок, которые когда-то были прикрыты картинами. Нина шла вдоль стен, касаясь их рукой: вот здесь висел пасторальный пейзаж с отарой овец, освещенных красным закатом; здесь — портрет никому не известной молодой матери с младенцем на коленях; здесь — ирисы, вышитые неумелой рукой мамы; здесь — искусные вышивки бабушки Лизы.

В углу по-прежнему стоял древний буфет, слишком громоздкий для современной малогабаритной квартиры, переживший три революции и дождавшийся хозяев из эвакуации. Украшенный кокетливой резьбой и цветными стеклышками многочисленных дверок, он был все так же крепок и надежен. Когда-то в его недрах хранились посуда и столовое серебро, а в самом большом отделении, надежно укрытом глухими дверцами, обычно на двух-трех блюдах лежали бабушкины пироги и печенье.

Справа, в узком отделении, Века держала первую клубнику, посыпанную сахаром. Сюда, привлеченные запахом, милитаризированным нескончаемым строем шли черные муравьи, а Века ставила на их пути розетки из-под варенья, наполненные разведенной борной кислотой.

Открытые полки устилались накрахмаленными салфеточками, на которых красовались «предметы роскоши». К ним относились фарфоровые игрушки: заяц-футболист, занесший лапку над ожидающим удара мячом; девочка-швея, прилежно трудящаяся над тканью более полувека; эскимос с рыбой, намного превышающей размеры счастливого рыбака; просто ежик; тигр, крадущийся в невидимых джунглях.

В центре когда-то стояло главное украшение: медная женская фигурка, которую почему-то называли Хозяйкой Медной горы, крепко держащая обеими руками у себя над головой зеленую вазу с волнистым краем. К приходу гостей вазу обычно наполняли фруктами, причем непременно с одной стороны якобы непринужденно свешивалась виноградная гроздь, придающая завершающий штрих общей картине и выполняющая роль аллегории изобилия.

В нижних отделах хранились прозаические банки со скучными крупами и скромная каждодневная посуда. Парадная, надменно ожидающая своего звездного часа, гордо стояла за стеклянной дверцей в отделении слева. Хрустальные графинчики, вазы, рюмки и прямоугольные блюда обычно не выставлялись напоказ, но, поставленные на белую скатерть по случаю большого приема, тут же начинали обрадованно сверкать резными гранями, отражая свет электрической лампочки, сияющей из-под шелкового оранжевого абажура.

Напротив буфета стояла старая тахта, много лет назад сломавшая ножку, которую заменял деревянный протез-чурбачок. Экономная Века тахту все же оставила, застелив ее на прощание вытертым, но чистым и даже заштопанным покрывалом.

Верная тахта приняла Нину и Гришу, послушно поддавшись мягкими пружинами, уплыв вместе с ними далеко-далеко, туда, где нет разлуки, где целую вечность длится нежность, где перехватывает дыхание от бесконечных поцелуев, где печаль и страсть сливаются воедино.

Где-то над их головами глухо хлопала забытая форточка. И надо бы встать, закрыть надоедливую створку, но не было сил оторваться друг от друга…

Глава двенадцатая

Отпусти народ мой…

В воскресенье Нина проснулась, как всегда, рано. Дети, трехлетняя Лиза и семнадцатилетний Илюшка, спали в своих комнатах. Никогда не умевшая вскакивать, едва открыв глаза, она сонно потянулась. Какое блаженство — никуда не спешить.

Нина лениво скользила взглядом по спальне. Андреевская церковь привычно возносилась в предгрозовое небо с акварели на стене. Счастье, что они не поддались повальной моде на евроремонт, обезличивающий дом и делающий его похожим на другие, как оловянные солдатики из одной коробки. Эти сверхсовременные ремонты изгоняли из стен душу и лишали старых вещей, устоявшегося беспорядка, навсегда вытравливая память о грустных и веселых событиях в жизни семьи.

А теперь еще приспособились выбрасывать книжные шкафы вместе с содержимым, заменяя их хрупкими горками, в которых, наряду с фарфором, выделялась полка для нескольких книг. Но только чтобы обложки непременно гармонировали с цветовым решением комнаты. И что это за дом без книг? Все равно что без детей. Без любви. Без тепла.

Нине иногда казалось, что в стерильно-модерных домах, с интерьером, тщательно продуманным дизайнерами, невозможно испытывать нормальные человеческие чувства. А у нее все не так. Вещи новые вперемешку со старыми, к которым прикипело сердце. С ними связано столько воспоминаний…

— Опять решаешь вселенские проблемы? — в приоткрывшуюся дверь заглянул муж. — Вставай, соня. Кофе готов. Или тебе сюда принести?

— Нет, спасибо. Сейчас приду.

Из кухни действительно распространялся «чарующий аромат настоящего кофе», как с маниакальной настойчивостью через каждые полчаса восторгался с экрана стареющий актер-супермен.

Нина нашарила под кроватью тапки, накинула уютный махровый халат и, позевывая, поплелась в кухню. Утренний ритуал наслаждения кофе, сваренным мужем по его личной технологии из свежемолотых зерен (а не растворенный из пережженного порошка, который предлагался с экрана. Интересно, а сам актер его пьет?), был завоеван в многолетней борьбе за право посидеть пятнадцать минут в тишине. Дети, периодически пытавшиеся заявить свои права, беспощадно изгонялись и в конце концов смирились с тем, что родителей в это время лучше не трогать.

Это были лучшие минуты. Скоро все проснутся, каждый начнет требовать внимания и немедленного разрешения насущных вопросов. А пока можно спокойно сидеть и разговаривать.

Телефонный звонок, неожиданный в такую рань, вызвал чувство досады. Кому это не спится? Нина недовольно посмотрела на мужа. Может, не брать трубку? Но звонки настойчиво разрывали утреннюю тишину. Пожав плечами, красноречиво кивнула на аппарат: «Отвечай, теперь уже никуда не деться». Муж взял трубку:

— Да! Слушаю!

Некоторое время он действительно слушал невидимого собеседника, а на вопросительный взгляд Нины недоуменно поднял брови: мол, понятия не имею, кто бы это мог быть.

— Да, квартира Пастуховых. Кто-кто?

Муж прикрыл ладонью трубку и, понизив голос, сказал:

— Ничего не понимаю. Кто-то с ужасающим акцентом. Какой-то иностранец. По-моему, это тебя. Наверное, из-за монографии.

— Алло! — сказала Нина и, поскольку в трубке клубилась глухая тишина, еще раз повторила: — Алло!

— А мне нужна Нина… — неуверенно произнес мужской голос.

— Ну я, предположим, Нина, — бодро ответила она и вдруг, по какому-то наитию, добавила: — Нина Одельская.

Пауза. Молчание. Тишина. Эй, да есть там кто-нибудь?

— Это Гриша. Гриша Зильберман. Ты меня помнишь?

Помнит ли она?

— Как ты меня нашел?

— Долго объяснять. Искал…

— Гришка! Ты где?

— В Чикаго. Как ты? Ты замужем? Это твой муж со мной разговаривал?

— Да.

Сердце Нины глухо ухнуло вниз. Гришка! Как с того света…

— А дети у вас есть?

— Двое. — Нина заставила себя говорить ровным тоном, несмотря на пересохший рот и переставшие слушаться губы. — Младший, Илюшка, в этом году школу заканчивает. Скоро выпускной. А старший — Борис. Ему… Ему уже двадцать семь.

Нина на ходу убавила Борьке три года, не желая свести свою жизнь к банальной мелодраме, и печально посмотрела на мужа. Сергей грустно улыбнулся. Все понял. Понял, что звонит Гриша.

Тогда, в семьдесят пятом, встретив свою бывшую одноклассницу в коридоре Владивостокского университета, он страшно обрадовался: ведь ходил за ней тенью еще в школе, не решаясь признаться. А потом, заметив, что похудевшая и подурневшая Нина истерзана неведомой бедой, заставил рассказать обо всем. Когда узнал, что она ждет ребенка, уговорил расписаться.

Нина, вначале безразлично слушавшая его пылкие тирады, неуверенно согласилась. Аргументы были убедительными: «Хочешь называться матерью-одиночкой? Чтобы тебе кости перемывали? А что с твоей мамой будет? А у ребенка в метрике будет позорный прочерк? Что ты ему скажешь, когда он вырастет?» И так далее.

Нина и сама это кино крутила беспрестанно. Выхода, казалось, не было. Прервать беременность, как это делали некоторые девочки, не могла. Панически боялась боли. К тому же суеверно думала, что ребенок — единственная тонкая нить, которая не позволит Грише раствориться, уйти навсегда, не вернуться. Если бы мама была рядом… Нет, даже маме об этом говорить нельзя. Это ее просто убьет.

Расписались. Нахлебались — выше крыши. Сначала снимали комнату в избушке на курьих ножках на окраине Владивостока. Потом университетское начальство сжалилось, дало им клетушку в студенческом общежитии. Сережа учился на четвертом курсе биофака и подрабатывал где только мог. Нина умудрилась даже академ не брать — передавали Борьку, спеленутого тугой колбаской, как эстафету — с рук на руки. Спасибо однокурсникам, составили расписание добровольных нянек и по очереди прогуливали лекции, переписывая потом до полуночи конспекты. Когда Нина перестала кормить грудью, Борьку отвезли верной Веке, постаревшей, но по-прежнему преданной.

Сережа как принял в сердце новорожденного Борьку, врученного ему медсестрой в роддоме, так и не выпускал. И даже не вспоминал никогда, что он ему не родной. Возился с ним больше, чем медлительная Нина.

— Совсем взрослый. Он уже окончил свое образование?

— Конечно. И жениться успел. Они с женой — врачи, онкологи. Сейчас в Харбине, на учебе. В Китае сильная школа. А Лизу нам подкинули. Ей уже три года.

— Так ты бабушка? — впервые засмеялся Гриша. — Я тебя бабушкой не представляю.

— Я сама себя не представляю. Но Лиза — это такое чудо!

— А как твои киевские родственники? Женя и Лера, кажется?

— В Штатах. И тетя Леля с ними. Дядя Миша умер. А сестры мои в порядке. Лера в Нью-Йорке, а Женя — в Бостоне. Обе замужем, у каждой два сына. Старшие дети университеты окончили, младшие еще учатся.

Лелино неприятие эмиграции взорвал Чернобыль. Она, до той поры свято верившая в социалистические идеалы, после аварии на атомной станции поняла, что ее любимое правительство, действия которого до сих пор были направлены на процветание страны, абсолютно равнодушно к отдельным составляющим народных масс. Больше всего ее потрясло преступное молчание руководства страны, не предупредившего вовремя население о радиационной опасности. Она все время повторяла: «Дети! После аварии дети несколько дней на улице играли в футбол. В пыли! Неужели нельзя было по радио объявить, чтобы детей забрали домой и закрыли окна? Пока западные радиостанции не подняли крик, наши так и молчали!»

Сборы и оформление документов заняли несколько лет, поэтому Нина успела свыкнуться с мыслью о еще одной неизбежной разлуке. Когда Нина с Ольгой Борисовной прилетели на похороны Веки, в Киеве оставалась только Женя с мужем и детьми, а все остальные уже уехали. Женя рассказала о том, что Века умерла внезапно. Не болела, не жаловалась. Легла спать — и не проснулась. Ее похоронили рядом с бабушкой Лизой. Нина так безнадежно плакала на кладбище, что даже видавшие виды невозмутимые могильщики на нее оборачивались: где это видано так убиваться над древней высохшей старушкой? Пожила — дай Бог всякому. И невозможно было объяснить, что уходили вместе с ней Нинина жизнь, счастье, любовь…

Через неделю было еще одно тягостное прощание, с Женей, уезжающей в Новый Свет. В ее пустой квартире, где остались лишь длинный стол и импровизированные лавки из досок, положенных на табуретки, клубилась толпа провожающих. Звучали тосты, оптимистические напутствия. Женя была взвинченно, истерически весела, вся в ожидании новой жизни. Если у нее и разрывалось сердце, она этого не показывала. Отрезано — и баста! Нужно увозить детей из этой безумной страны. Прилавки магазинов стремительно пустеют, и с такой же скоростью обесцениваются инфляцией деньги. Люди, пытаясь спасти хоть крохи из заработанного, панически скупают совершенно ненужные вещи. Чернобыль тяжело дышит рядом с Киевом и неизвестно, как он себя поведет дальше. Роскошная киевская зелень таит в своих кронах смертельную опасность: на листьях оседает радиоактивная пыль. Да что далеко ходить: каштаны в этом году зацвели дважды — весной, как и положено, и сейчас, в конце августа. И никакой радости это чудо природы не вызывает. Мертвенно-белые свечи зажжены в память о тех, кто ушел. И будет уходить…

— Здесь, в Штатах, много киевлян. Из наших полкласса, если не больше. А вы не хотели уехать?

— Нет. Мы никуда не собирались.

Неправда. Собирались. Когда в восемьдесят восьмом родили младшего, Илюшку, казалось, что жизнь благополучна и стабильна. Борька подрос. Квартиру получили хорошую. Зарплата, даже по сахалинским меркам, немаленькая. Можно себе позволить второго ребенка. И вдруг все рухнуло. Инфляция съела сбережения, но тратить деньги все равно было не на что. Прилавки были уставлены шеренгами трехлитровых банок с маринованной капустой и бутылок с уксусом, а если и «выбрасывали» в продажу что-нибудь съедобное, очереди выстраивались на километры.

У Нины пропало молоко, а добыть детское питание было невозможно. К счастью, отец, к тому времени вышедший на пенсию и обосновавшийся в Киеве, присылал посылки с «Малюткой», а потом с импортным «Пилтти». Изворачивались как могли. Федор где-то неведомыми путями добывал тушенку, сгущенку, сайру и подкармливал всех по кругу.

Мама заболела сахарным диабетом, и это добавило проблем по добыванию инсулина. Не было бы счастья, да несчастье помогло: ей продавали гречку и жилистую говядину в специальных отделах магазинов, предназначенных для «диабетчиков» — как гласили таблички, раздражающие обозленных не-диабетиков, не имеющих доступа к этим скупым радостям.

Но по талонам какие-никакие продукты выдавали, поэтому призрак голода только маячил. Было лишь чувство унижения и беспомощности. Начала поступать гуманитарная помощь. Однажды Нина возвратилась домой с визжащим Илюшкой и обнаружила под своей дверью огромный картонный ящик, доставленный водителем родного НИИ. Сверху фломастером было наискось размашисто написано: «Пастуховы», а сбоку красовалась надпись: «В дар от японского народа». Нина открыла дверь, распутала распаренного Илюшку из одежек, а потом еле-еле втащила тяжеленный дар в прихожую. Распаковала. Рис. Мука. Растительное масло. Пакет с леденцами. Спасибо! Все очень кстати. Спасение, можно сказать.

Илюшка сполз с дивана и приковылял посмотреть. Нина развернула бумажку, дала леденец сыну, расплывшемуся от счастья. Илюшка чмокал, пуская розовые пузыри, а потом подавился, стал судорожно кашлять. Нина с перепугу схватила малыша вниз головой и тряхнула изо всех сил. Конфета выпала и укатилась под шкаф. И тут Нину затрясло. Даже ребенок дармовой подачкой давится, что уж о взрослых говорить? Что они — безногие, безрукие, инвалиды? Они сами хотят зарабатывать на жизнь и кормить своих детей!

Вскоре стали задерживать зарплату, а потом и совсем перестали выдавать, справедливо рассудив, что научные сотрудники, не производящие материальных ценностей, практической пользы обществу не приносят. Отправленные в бессрочный отпуск без содержания, они изворачивались на всяких мыслимых и немыслимых работах. Сережа даже «челноком» в Китай ездил, привозил баулы с барахлом и торговал им на рынке, отворачиваясь от знакомых.

Последней каплей стали выборы. Толкая перед собой коляску по раскисшему после оттепели снегу, они шли на избирательный участок. Навстречу двигались счастливые люди с бело-голубыми пакетами молока. Ускорили шаг, предвкушая, как сейчас на избирательном участке купят три! нет, четыре пакета молока и сварят настоящую манную кашу для Илюшки. Но их ждали металлические поддоны, на которых сиротливо лежали лопнувшие пакеты в белых лужах. И тут Нина не выдержала. «Я больше не могу. Уедем. Нам здесь не выжить».

С тех пор каждый день, наматывая круги по городу с коляской, говорили об одном и том же: едем. Уговорили маму. Начали собирать документы. Решение было принято.

Нина проснулась ночью. Фонари, конечно, не горели, но комната скупо освещалась луной, равнодушно смотревшей в окно. Свет был ни к чему, она и так наизусть знала каждый предмет в своем доме. Мысленно перебирала вещи: что взять, а что оставить? И дошла до книг. Их они с Сергеем собирали долгие годы: меняли на макулатуру, покупали у букинистов, отправили в контейнере из Киева. Гоголь. Лев Толстой. Алексей Толстой. Лесков. Есенин. Пушкин. Лермонтов. Достоевский. Чехов. Фейхтвангер. Диккенс. Шолом-Алейхем…

Книги взять нельзя. И оставить невозможно. Как их бросить в чужих руках? Многие из бабушкиного дома. И будут они неприкаянными сиротами скитаться, пока не окончат жизнь где-нибудь на свалке или в печи. Нина представила, как огненные языки лижут старые пожелтевшие страницы, как сворачиваются в трубку переплеты, изгибаясь от жара, как наутро холодную золу выбрасывают в мокрый снег… А еще с собой не увезешь вербу за окном, на которой раскачивают кормушку воробьи. Скрипучие качели во дворе. Одуванчики, упрямо пробивающиеся на обочинах. Соседей. Знакомых. Друзей, понимающих с полуслова. Русский язык, в конце концов…

— А твой брат тоже остался? Я помню, как он за нами по вечерам ходил. Тебя от меня охранял.

— Федор? Ну что ты, куда он денется? Он у нас большой человек: буровой мастер. С американцами на шельфе работает. Его ценят, он из старых специалистов, таких сейчас не делают. Жена его не работает, на пенсию вышла. А Саша стал актером. Сейчас в Петербурге, в театре Товстоногова. Мы иногда к нему на спектакли ездим.

— Странно… Петербург… Как все изменилось. А Сашеньку я помню совсем крошкой. Слушай, целая жизнь прошла, а? Да что же я о маме твоей забыл? Как Ольга Борисовна?

— Мамы больше нет…

— Прости…

Мама боялась стать обузой. Гордая и независимая, она пыталась сохранить самостоятельность, и если принимала помощь, всегда старалась обставить ее как равноценный обмен, отщипывая детям от своего скудного пайка что-нибудь повкуснее. Когда перестроечный вынужденный аскетизм стал постепенно размываться хлынувшими на прилавки импортными продуктами по астрономическим ценам, она первая из всей семьи приободрилась и говорила, что все в конце концов образуется. К ней в дом все так же тянулись толпы друзей и приятелей. Причем возрастной ценз ровесниками не ограничивался: с ней с большим удовольствием дружили и взрослые, и подростки.

Проблем с ее диетой была масса. Известно: при диабете того нельзя, этого нельзя. Со временем ей стало трудно ездить в магазин, к которому ее прикрепили. Нина брала ее документы и ехала за продуктами сама. Повздыхав над сине-бурыми засохшими кусками древней говядины, ехала на рынок и покупала по заоблачным ценам фермерское мясо. Когда приносила добычу маме, та по-детски радовалась, какая Нина везучая: ей самой никогда такое в магазине не попадается! И тут же щедрой рукой отполовинивала добрый кусок.

В самые трудные годы она держалась сама и поддерживала детей. А когда жизнь стала налаживаться, Сергей с Ниной вернулись в свой НИИ, Илюшка пошел в школу, а Боря поступил в институт, Ольга Борисовна сникла. С каждым годом она все больше боялась повиснуть бесполезным грузом на плечах детей. И однажды решилась.

В Южно-Сахалинск приехал на несколько дней израильский консул. Ольга Борисовна собрала документы и пошла за визой. Консул внимательно изучил бумаги, а потом неожиданно подмигнул ей и в полузабытой одесской манере воскликнул: «Оля! А потом тебя не будет рвать на родину? Ты хорошо-таки подумала? Так будем считать — ты первая ласточка!» — и шлепнул печать в паспорт.

Когда она показала Нине штамп и объявила о своем решении, та пришла в ужас. Ей не нужно было объяснять истинную причину отъезда матери. «На что тебе сдалась эта историческая родина? Не морочь мне голову! — возмущалась она. — Ты что думаешь, я не понимаю, почему ты решила от нас сбежать? Вот ты уедешь — и мы все облегченно вздохнем! Какое счастье! Разгрузились наконец!» «Не утрируй, пожалуйста, — возражала Ольга Борисовна. — Уеду, найду работу. Буду вам помогать». «Здрасьте пожалуйста! — злилась Нина. — Ты лучше тут помогай. Вон Илюшка в четверти тройку по математике схлопотал. А у меня защита на носу. Кто с ним заниматься будет?»

Уговорила. Убедила. Не пустила. А потом думала: может, зря? Говорят, в Израиле медицина хорошая. Может быть, прожила бы мама дольше?

В одночасье все совпало: в стране дефолт. У мамы инсульт. Ольга Борисовна об очередном потрясении так и не узнала. Она была за гранью безумной действительности. Нина ринулась звонить Свете. Только она могла помочь. Света договорилась со своими докторами, и Ольгу Борисовну положили к ней, в палату интенсивной терапии. Несмотря на то, что Нина из больницы почти не выходила, подруга ничего ей делать не позволяла. Сама кормила, мыла, перестилала. Конечно, у нее гораздо лучше получалось: шутка ли, двадцать лет работает реанимационной медицинской сестрой. И руки у нее золотые. Все делает словно не торопясь, а получается быстро и ловко.

Однажды, сидя у постели, следя за каплями, монотонно падающими в пластмассовый стаканчик капельницы, Нина пожаловалась, что сделала глупость: удержала маму, не пустила ее в Израиль. Подруга горестно вздохнула: «А моя уехала в Корею. Говорит, ей там лучше». «Света! Неужели ты не понимаешь: она просто боялась стать обузой. Старики к этому очень болезненно относятся». — «Понимаю… — тихо ответила Света, — но не смогла маму уговорить. У меня на душе кошки скребут — как она там без меня?»

Провожать Ольгу Борисовну пришло полгорода. Пяти больших автобусов не хватило, чтобы вместить всех желающих. Слушая рвущую душу музыку Шопена, Нина не плакала. Она смотрела на все происходящее словно со стороны. Ей казалось, что это дурной сон. Вот сейчас мама откроет глаза, увидит огромную толпу, море цветов, духовой оркестр и весело спросит: «Что это за балаган вы, ребята, устроили?»

— Нина! — вернул ее в реальность далекий голос. — А помнишь нашу беседку?

— Конечно, помню.

— Я хочу, чтобы ты знала: всю жизнь я любил одну тебя. У меня даже пароль в компьютере «Нина».

— Ты женился?

— Да. У меня двое сыновей. У всех сыновья — у тебя, у меня…

— Зато внучка — девочка, — поторопилась уйти от опасной темы Нина.

— Да, я не спросил: где ты работаешь? Наверное, все‑таки стала учительницей?

— Да что ты! Я паразитолог. Изучаю гельминты промысловой рыбы.

— Как тебя в науку занесло? — удивился Гриша.

— Абсолютно случайно! — засмеялась Нина. — Но я так увлеклась, что даже кандидатскую защитила.

— А докторскую? — с иронией спросил Гриша.

— Скоро. Месяцев через пять-шесть. Мне муж помогает. Он-то уже лет десять как доктор биологических наук. Профессор.

— Слушай! Но если вы таких высот достигли, почему до сих пор на Сахалине сидите? Могли бы поехать куда‑нибудь. В Москву или Ленинград.

— Могли бы. Не хочется.

А вот это правда. Уезжать с Сахалина действительно не хочется. Приросли. Прикипели. Работы — море и в прямом, и в переносном смысле. А главное — зачем? Тут друзья. Федор и Галя. Дети. Они даже слышать о переезде не хотят. Для них остров — край родной. А Нина и Сергей уже весь мир объездили. Где только не были — и в Европе, и в Азии, и в Африке.

Вот и сейчас — только недавно вернулись с Кипра. Если бы Гриша неделю назад позвонил — не застал бы. На Кипре проводился очередной симпозиум. В последние годы организаторы конференций почему-то полюбили эту страну. Нина с Сергеем впервые там побывали. Интересно, конечно. Но поневоле напрашивались аналогии. Кипр — остров. И Сахалин — остров. Только один в Средиземном море, а другой — в Тихом океане.

Но на этом сходство кончалось. Однообразные холмы напоминали соломенные шляпы не только плоской формой, но и скудной выжженной растительностью. Единственная радость — редкие эвкалиптовые рощи, светящиеся бело-розовыми гладкими стволами. Разве можно сравнить этот скромный пейзаж с буйными красками осенней тайги, синими сопками, прозрачными горными реками? С тех пор как купили джип, все уголки райского острова стали ближе и доступнее. Такой красоты они нигде больше не встречали, ни на одном из прославленных курортов. И куда бы ни ездили работать или отдыхать, обоих ровно через десять дней начинало тянуть домой, на родной Сахалин.

— Так приятно слышать, что у тебя все хорошо.

— А ты как? — спохватилась Нина. — Самого главного я не спросила: ты стал нейрохирургом?

— Нет. Не получилось. Здесь было очень трудно. Нужно было выжить. Чего стоило гражданство получить — это словами не расскажешь, — голос Гриши поскучнел. — Но у меня хороший бизнес, — с гордостью добавил он. — Я владелец… как это по-русски… ну, где автомобили чинят.

— Автосервис?

— Точно! У вас теперь такие слова есть? — удивился Гриша.

— У нас не только слова, но много чего другого есть, — Нина искренне рассмеялась.

— Имею хороший доход. У меня дом, машина…

— У меня тоже дом и две машины, Гришка! — не выдержала Нина. — Это не главное. Главное — ты!

В дальней комнате послышалось Лизино щебетание и низкий Сережкин голос. Пора было закругляться.

— У меня Лизочек проснулся. Надо умывать, кормить. А то она сейчас крик поднимет.

— Да. Я понимаю. Нинка! Любимая…

Нина, еле сдерживая слезы, быстро сказала, словно не слышала:

— Что же ты о своих родителях ничего не рассказал?

— Мама жива. Ей девяносто один год. Она в специальной клинике для пожилых. Я ее навещаю, только она меня почти не узнает. А отец умер двадцать лет назад. Года за два до смерти поехал по туристической путевке в Киев. А вернулся тихий какой-то, все время молчал. Потом все же рассказал. Он, оказывается, поехал, чтобы остаться. Не мог без Киева жить. Приехал и пошел сдаваться властям. А они ему ответили: пожалуйста, оставайтесь. Только заплатите сколько-то там долларов. У него денег в обрез было. Пришлось вернуться. Только и успел что по улицам походить да «Приму» покурить. Очень он по ней тосковал.

— Печально…

— Да. Печально…

— Ну все. Давай прощаться, — решилась Нина. — Прощай.

— До свидания…

Нина нажала на рычаг. Из трубки почему-то не понеслись равнодушные гудки отбоя. Только слышался равномерный гул, будто плелась нить, навеки связавшая их судьбы.

Она с отчаянием прошептала в трубку:

— Господи! Отпусти народ мой!

В Киев.

В Москву.

В Америку.

В Израиль.

В Корею.

На Сахалин.

Отпусти народ мой…

К О Н Е Ц