/ / Language: Русский / Genre:love_history, / Series: Русский любовно-авантюрный роман

Грех Во Спасение

Ирина Мельникова

Юная красавица Машенька Резванова — единственная, кто не желает смириться с тем, что блестящий морской офицер, наследник князей Гагариновых, воспитанницей которых она является, несправедливо осужден на каторгу и вечное поселение в Сибири. Маша, преодолевая одну преграду за другой, устремляется в далекий и неведомый край, чтобы вступить в фиктивный брак с Дмитрием Гагариновым, а позже устроить ему побег. Юным влюбленным предстоит претерпеть множество невзгод в дикой забайкальской тайге, но обретут ли они свободу, исполнятся ли их надежды о счастье и любви?

Грех во спасение Эксмо-Пресс Москва 2001 5-04-006930-8

Ирина Мельникова

Грех во спасение

1.

Маша сидела на вершине высокого холма и, прислонившись спиной к теплому камню, наблюдала за коршуном, парившим над степью на уровне ее глаз. Распластав крылья, птица изредка лениво взмахивала ими и, поддерживаемая потоками воздуха, которые поднимались вверх от раскаленной полуденным солнцем земля, казалось, купалась в них, гордая и сильная, словно древняя царица — хозяйка этих ковыльных степей, далеких лесов в синеватой дымке и отливающих серебром мелких озер, похожих сверху на разбросанные по земле щиты павших в битвах богатырей.

Да и сам холм, если смотреть на него с востока, напоминал голову древнерусского витязя в шлеме с шишаком, с горбоносым лицом, его, словно гигантский шрам, пересекал глубокий скальный разлом.

Вечером и утром, когда особенно черны и отчетливы тени, камни как бы оживали и еще больше походили на сказочного великана, поставленного когда-то здесь на часах, да так и застывшего навечно громадным немым стражем на границе древнейших государств.

Об этой скале, одиноко и гордо взиравшей на мир уже тысячи лет, ходило много легенд, но Маше нравилась одна — о былинном богатыре Любомысле. Он сражался с супостатами не на жизнь, а на смерть и, будучи тяжело раненным, не позволил унести себя с поля боя. Так и умер с мечом в руках.

Но только закрылись его глаза, слетела с неба голубица, взмахнула трижды крылом, и восстал с земли богатырь и поднял свой меч, и ударили гром и молния, и разбежались нехристи-язычники в разные стороны, чтобы никогда более не переступать священных границ земли русской.

С тех далеких времен солнце неисчислимое множество раз всходило и заходило над головой великана, зима сменяла осень, а лето весну… Буйные ветры и талые воды; лютые морозы и безжалостные лучи солнца иссушили и изъели лицо старика, покрыли его оспинами и морщинами. Но как стоял богатырь, так и стоит поныне, только ушел в землю от непомерной ноши уже по самые плечи. И по-прежнему непреклонно и зорко вглядывается он в спине дали, и знают враги, пока стоит богатырь, не владеть им землей русской, как бы ни зарились они на нее, как бы ни потирали руки от жадности, зная о ее непомерных богатствах.

Маша вздохнула и улыбнулась. Всего каких-то семь-восемь лет прошло с тех пор, как она перестала верить, что раз в год богатырь оживает, со стонами и кряхтением освобождается из каменного плена и медленно, важно обходит свои владения, смотрит, все ли в порядке, все ли справно, все ли хранится должным образом… И уже под утро возвращается на прежнее место и опять застывает.

Лет этак десять назад она даже подговорила своих приятелей, сыновей кухарки и конюха Тимошку и Даньку, отправиться в степь в ночь накануне Ивана Купалы и убедиться, взаправду ли восстает от долгого сна каменный великан. Но более всего им хотелось узнать, на самом ли деле он проверяет, на месте ли древние клады, которых в этих краях видимо-невидимо, как и курганов, где они испокон веку хранятся.

Время сровняло эти курганы с землей, и никому не ведомо, где же искать эти сокровища. Лишь изредка вымоет из земли весенним половодьем или особенно сильным летним ливнем серебряные мониста, больше похожие на затвердевшие и почерневшие от времени цветочные лепестки, а то и причудливую бронзовую фигурку диковинного зверя с длинным кошачьим хвостом или гордого оленя с закинутой на спину головой, увенчанной короной рогов…

В тот раз им так и не удалось незаметно улизнуть из дома.

Верных Машиных оруженосцев мать застукала, когда выпрыгивали из окна, успела ухватить за опояску и не позволила ускользнуть в глухую ночную темь. А Маша, не дождавшись заветного сигнала, уснула, положив голову на подоконник.

Утром ее разбудила няня и сердитым шепотом выругала девочку за непослушание и пригрозила, уже в который раз, пожаловаться гувернантке мисс Луизе, а то и самой барыне, ее сиятельству княгине Зинаиде Львовне, что ее воспитанница совсем от рук отбилась.

Нянька — сорокалетняя розовощекая красавица Анисья — была единственным человеком, напоминавшим Маше о ее прошлой жизни. Именно она спасла пятилетнюю малышку от огня, вспыхнувшего в доме управляющего имением князя Гагарннова ранним утром от неисправной печи.

Сам управляющий Александр Гаврилович Резванов в тот день встал, как всегда, спозаранку и отправился объезжать господские владения. Но не успел он отъехать и за версту от своего дома, как увидел огромный столб дыма и взметнувшееся выше леса пламя.

Через десять минут он был на месте пожара. Но ничего уже не смог поделать. Старый деревянный дом в одно мгновение вспыхнул как факел. И усилия дворни залить его водой из ведер и при помощи ручной помпы успеха не имели.

Александр Гаврилович вырвался из рук удерживающих его слуг и бросился в огонь. На втором этаже оставались его молодая жена Надежда Васильевна с годовалым Николенькой и всеобщая любимица — старшая дочь Машенька со своей нянькой Анисьей.

Резванову не суждено было узнать о спасении дочери: вместе с женой и сыном он погиб под обрушившейся кровлей дома. А Машу спасло то, что у Анисьи разболелся под утро зуб и она, постанывая, ходила взад и вперед по комнате, поддерживая рукой распухшую щеку. Почувствовав запах дыма и заметив отражение огненных всполохов в окнах противоположного от них крыла дома, нянька, не раздумывая, закутала спящую девочку в суконное одеяло и в чем была, в сарафане и босиком, выпрыгнула из окна второго этажа прямо в сугроб, который смягчил их падение.

После смерти родителей девочку забрали к себе Гагариновы. Княгиня Зинаида Львовна, урожденная Шувалова, была давней подругой Маменькиной матери. В девушках они вместе учились в Екатерининском институте и поклялись никогда не расставаться. Выйдя замуж за князя, она не оставила подругу без внимания, и именно по ее рекомендации обер-шталмейстер[1] императорского двора его светлость князь Владимир Илларионович Гагаринов назначил управляющим своих тамбовских и пензенских имений отставного офицера, начавшего свою военную службу еще при Екатерине II, небогатого столбового дворянина Резванова.

Александр Гаврилович, вышедший в отставку после тридцати лет службы, одно время находился в ведомстве императрицы Марии Федоровны, весьма благоволившей к нему.

И женился Резванов по ее рекомендации на девушке из хорошей, хотя и не очень богатой семьи коллежского советника Василия Гобериуса, потомка шведского военного лекаря Отто Гобериуса, попавшего в плен во время Полтавского сражения да так и оставшегося в России после женитьбы на русской дворянке.

После рождения дочери Александр Гаврилович ушел в отставку в чине полковника и принял в управление обширные и богатые поместья князя Гагарниова.

Семья переехала в принадлежащую князю деревню Ельцово в Пензенской губернии и поселилась в Просторном управительском доме.

Ни Зинаида Львовна, ни Надежда Васильевна, конечно же, не подозревали, почему их мужья так быстро подружились. Причина крылась не только в том, что их жены были близки, а и в другом: оба были и прежде хорошо знакомы по масонской ложе. Впрочем, молодым женщинам не было никакого дела до бесед их мужей, которые те вели всю ночь напролет в редкие встречи, когда семейство Гагарииовых, отправляясь на воды, останавливалось проездом на неделю в Ельцове. Женщины тоже проводили все это время вместе, в бесконечных разговорах о детях и в воспоминаниях о счастливых и беззаботных днях в стенах Екатерининского института.

Раза два княгиня брала с собой на воды и подругу с дочерью, но маленькая Маша запомнила из этих поездок лишь один эпизод: во время прогулки она подвернула ножку, и сын Гагариновых Митя — ему в то время было лет десять — нес ее до коляски на спине, не доверяя женщинам, поскольку уже считал себя настоящим мужчиной.

Через четыре года счастливой и безмятежной жизни в Ельцове у Маши появился братик, которому было уготовано погибнуть вместе с маменькой и отцом в беспощадном огне, оставившем голубоглазую девочку круглой сиротой…

Прошло пятнадцать лет. Сын Гагариновых закончил Морской кадетский корпус и поначалу мичманом, а теперь уже капитан-лейтенантом служил на фрегате «Александр Невский», избороздившем моря и океаны, ходившем в Америку и Японию, к берегам Австралии и Южной Африки. Сейчас ему шел двадцать восьмой год, и с того времени, как он поступил в Морской корпус и стал кадетом, а потом и гардемарином, Маша видела его всего один раз, когда молодой безусый мичман приехал в двухмесячный отпуск, прежде чем отправиться к месту службы на Черноморский флот.

Конечно, князь Гагаринов, занимающий видное место при дворе, мог договориться о направлении единственного отпрыска на Балтийский флот, поближе к дому, или даже в Гвардейский морской экипаж, но Владимир Илларионович, обладая крутым и строгим нравом, не послушал просившей об этом жены, заметив, что не у материнской юбки, а в битвах закаляется мужской характер…

В этом году Гагариновы решили провести лето в своем имении Полетаево. Владимир Илларионович вышел в отставку и волен был распоряжаться собой как ему заблагорассудится. Тем более что накануне Пасхи он получил письмо от сына, в котором тот извещал родителей о своем намерении летом приехать в отпуск на три месяца и желании провести его в Полетаеве.

Князь не особо удивился такому желанию. Полетаеве было одним из самых любимых мест летнего отдыха княжеской семьи. Большой, хотя и одноэтажный господский дом стоял на холме над рекой Сорокой. В нем было двадцать комнат, обставленных немецкой мебелью, полы закрывали персидские и индийские ковры, стены четырех гостиных украшали прекрасные картины итальянских художников. На некотором удалении от дома находилось несколько флигелей для приезжих и превосходная баня, от нее к реке вела каменная лестница. По ней напарившиеся гости сбегали на берег и окунались в холодные и темные от прибрежных кустов воды.

Выше по течению стояла большая мельница, в которой мололи зерно, почитай, со всего уезда.

После поступления Мити в кадетский корпус, а потом и Маши в Смольный институт Гагариновы почти не бывали в Полетаеве, но, несмотря на это, в имении были построены новые оранжереи, в которых росли диковинные фруктовые деревья и причудливые цветы, теплицы, парники, вольеры для экзотических птиц и животных.

На заднем дворе по-прежнему работали мастерские: столярная, слесарная, каретная и ткацкая. В конюшнях находилось более двух десятков лошадей для верховых прогулок…

По приезде Маша сразу же отправилась на конюшню, где ее дожидался подарок князя — молодой золотистый дончак Ветерок. Завидев хозяйку, он радостно заржал и потянулся к девушке, требуя лакомство — горбушку хлеба с солью.

С тех пор Маша на целые дни пропадала из дому, объезжая на Ветерке близлежащие села, рощи, купалась в одной ей ведомой, запрятанной в зарослях краснотала заводи, часами лежала на спине на вершине древнего холма и наблюдала за плывущими по небу облаками. Они клубились на горизонте причудливыми замками, медленно и покойно текли над головой и тихо меняли своп очертания. Такой же тихой и безмятежной была и вся прежняя жизнь Маши Резвановой.

Она прекрасно училась в Смольном институте, много читала по-русски и по-французски и все годы была одной из лучших учениц. Она искусно вязала и шила, а ее рукодельные халаты, которые воспитанницы вышивали в подарок императрице и ее детям, были отмечены особой благодарностью Государыни. И Маша в числе пяти особо отличившихся воспитанниц была несколько раз приглашена на дворцовые праздники.

В институте их учили молиться, любить царя, царицу и их детей. Им усиленно внушали, что император — образец мужской красоты, а его супруга — пример добродетели и благочестия, которому молодые девушки должны всегда следовать.

Многие ее подруги к окончанию института были уже влюблены, но Машино сердце до сих пор было не занято. И ни одни из множества молодых людей, живших по соседству и посещавших имение чуть ли не каждый день, так и не сумел обратить на себя ее внимание ни отточенностью манер, ни остроумием, ни даже богатым наследствам или титулом…

Мария Резванова умела спокойно поставить на место и излишне ретивых поклонников, и самовлюбленных франтов, и докучливых вдовцов, имеющих помимо приличного состояния изрядный довесок из многочисленных отпрысков, тетушек, дядюшек и разного рода приживалок, заполняющих их дома.

Зинаида Львовна стремилась устроить жизнь своей любимицы наилучшим образом, а потому беспокоилась и порой даже сердилась на Машу из-за ее чрезмерной разборчивости.

Но князь неизменно вставал на защиту девушки, и вдвоем они давали отпор княгине, а уже наедине Владимир Илларионович успокаивал жену:

— " Не стоит расстраиваться по поводу Машеньки. Пусть поживет с нами. И ничего страшного, если в этом сезоне не найдется подходящий жених. За кого попало мы ее не отдадим. Она девушка разумная и достойна того, чтобы выйти замуж за человека, к которому почувствует влечение. А до той поры, дорогая, не суетись. С октября начнем выезжать в свет, и я уверен, что нашу девочку ждет грандиозный успех.

Я чувствую, что равных ей по очарованию в этом сезоне не будет.

— Да, — соглашалась с ним Зинаида Львовна и печально вздыхала, — я уверена: никто из девиц не сравнится с нашей Машенькой в красоте и тем более в скромности. Но я со страхом думаю о том дне, когда мы останемся совершенно один.

Митю мы годами не видим, а теперь и Маша скоро от нас уедет. А я так к ней сердцем прикипела, ну прямо как к родной?

— Не огорчайся, матушка, — улыбался князь и обнимал жену за плечи. — Мы Машу непременно поближе к дому замуж отдадим, чтобы можно было чаще навещать. А на лето все ее семейство будем к себе в Полетаеве забирать. Представляешь, как тут весело будет: малыши по поляне бегают, мамки-няньки их урезонить пытаются, вы с Машей в белых летних платьях, в шляпках, с зонтиками в руках по аллеям прогуливаетесь, а мы с зятем сидим на террасе, пьем кахетинское, курим сигары и беседуем о лошадях, видах на урожай и счастливы безмерно…

— Стареешь, Владимир Илларионович, — улыбалась княгиня и принималась в который уже раз перебирать кандидатуры наиболее достойных женихов Санкт-Петербурга и Москвы. Но князь, с присущей ему щепетильностью, в каждом из них находил массу недостатков, и, поссорившись несколько раз за вечер, супруги в конце концов мирились, чтобы назавтра вновь заняться обсуждением так занимавшего их вопроса.

Маша об их спорах не догадывалась и без особого желания откликалась на попытки княгини завести разговор о предстоящем сезоне и о том, что, вероятнее всего, последует ряд предложений и как нужно поступить в том или ином случае.

Втайне Маша, конечно, ждала начала сезона. Это был ее первый настоящий выезд в свет, и сердце ее замирало в сладостных предчувствиях встречи с тем, кого она безумно полюбит и кто ответит ей такой же пылкостью и страстью. Он представлялся ей непременно жгучим брюнетом с черными усами и с горящим взором. Он будет неимоверно красив, смел и богат. Тут Маша всегда вздыхала. Богатство предполагаемого возлюбленного особого значения для нее не имело, гораздо романтичнее было бы полюбить бедняка, но она знала, что князь и княгиня ни за что не позволят ей выйти замуж пусть и за благородного, но несостоятельного жениха, и с этими мечтами она постаралась расстаться.

Так прошел нюнь. В доме со дня на день ждали появления Молодого князя. Маша видела его в последний раз семь лет назад и особых восторгов но поводу его предстоящего приезда не испытывала. Высокий и смазливый молодой человек, в которого превратился ее прежний друг и защитник, был слишком занят собою и считал ниже своего достоинства обращать какое-либо внимание на худенькую белобрысую девчонку, с любопытством следившую за каждым его шагом и с готовностью выполнявшую любую его просьбу. Задрав высокомерно нос, он приказывал нести ему квасу или молока, а то и отгонять мух от лица, когда он изволил засыпать в гамаке в саду. И княгиня, и в особенности князь нещадно ругали сына за подобное отношение к девочке, но от того их слова отскакивали словно от стенки горох. Он продолжал как ни в чем не бывало использовать Машу вместо мальчика на побегушках.

Но вскоре она взбунтовалась. В соседнем имении, верстах в трех от Полетаева, жил помещик Добродеев, у которого гостила племянница, девица дет двадцати по имени Тамара.

Она говорила с явным французским прононсом (а возможно, это было следствием хронической простуды) и к тому же басом и своими пронзительными черными глазами, крупным носом и заметными усиками над верхней губой напоминала знаменитую грузинскую царицу. Так вот, Митя вдруг вздумал влюбиться в нее и затеял интенсивную переписку с дамой своего сердца, а Маше, естественно, определил роль почтальона. Поначалу она восприняла это как своеобразную игру, но обнаглевший до неприличия влюбленный вздумал отправить ее к дубу, дупло которого использовалось вместо почтового ящика, глубокой ночью, а идти туда нужно было мимо деревенского погоста, где, но слухам, в полночь видели какие-то странные фигуры в мерцающих одеждах. И Маша наотрез отказалась.

Рассерженный Дмитрий попытался вытолкать ее за дверь, но Маша уцепилась за дверную ручку, и как ни силился бравый мичман оторвать от нее упрямую девчонку, не слишком в этом преуспел. Затем он ухватил ее за ухо, чтобы знала, как почитать старших, но Маша больно пнула его но ноге и пообещала выцарапать ему глаза, чтобы он никогда не смог лицезреть свою «усатую тараканиху», как она до этого только про себя называла пассию Мити.

Раздосадованный молодой человек запустил в нее подушкой. Маша не осталась в долгу и метнула в него тяжелый валик с дивана. Мичман пригнулся, а валик вылетел в окно и упал в аккурат на дворовую шавку Басурманку, та с истошным лаем и визгом промчалась но двору и успокоилась только в лопухах за забором, окружавшим усадьбу.

Несколько дней Митя делал вид, что в упор не замечает девочку. Князь и княгиня переглядывались и веселились от души, наблюдая, с каким гордым и неприступным видом их сын шествовал мимо их воспитанницы, а она прыгала следом за ним — худая, голенастая, похожая на молоденькую козочку — и строила за его спиной потешные гримасы, передразнивала его походку и жесты. Молодой человек не понимал, почему все окружающие заливаются хохотом, но в один прекрасный момент оглянулся и застал негодницу за исполнением ее фокусов.

В тот раз Маша едва спаслась от наказания на высокой березе, ко от шуточек и поддразниваний так и не отказалась.

Правда, стала гораздо осторожнее, и, как ни хотелось Дмитрию застать ее на месте преступления, она ловко увертывалась и убегала.

Но ему все-таки удалось проучить ее. И в достаточно неприятной ситуации. «Грузинская царица» неожиданно уехала, не попрощавшись и не объяснив причины своего отъезда. Гагарннов-младший погрустил несколько дней, побродил с туманным взором но дальним аллеям, повздыхал вечерами на террасе и нашел себе новую забаву. Внезапно он обнаружил при господском доме нескольких молодых и красивых девок, которые не прочь похихикать и поиграть глазами с молодым барином. Мичман быстро наловчился вылавливать их в укромных закоулках дома, в саду или на заднем дворе и одаривать не совсем целомудренными поцелуями. Дальше больше, и как-то раз Маша заметила, что после обеда, когда князь и княгиня по обыкновению отправились в свою спальню для дневного сна, на сеновал прокралась рыжая Авдотья, вторая горничная Зинаиды Львовны, а следом торопливо, словно нашкодившая Басурманка, забрался по лестнице и Митя.

И что Маше взбрело в голову залезть на крышу сеновала, выковырять сучок и заглянуть в образовавшееся отверстие?

В следующее мгновение кровля проломилась, и девочка приземлилась прямо на спину молодого негодника, который, в свою очередь, свалился на полураздетую Авдотью. Девка со страху заверещала не своим голосом и, кажется, потеряла сознание. Мичман выругался и успел ухватить зловредную девчонку за ногу…

После этого у Маши долго болело ухо, а Митя каждый раз, когда встречался с ней взглядом, обычно за обеденным столом, отчаянно краснел и прятал глаза. В тот раз он предстал перед родительской воспитанницей в непотребном виде и потому испытывал непомерный стыд и в какой-то степени страх перед разоблачением, ведь Маше ничего не стоило рассказать князю, чем его сын изволит заниматься на досуге.

Но, слава богу, Маша не проболталась, и Владимир Илларионович не узнал о подвигах своего шустрого наследника, который с того времени полностью отдался чтению книг и верховым прогулкам. Перед отъездом Дмитрий попросил у Маши прощения. И хотя она приняла его извинения, но до сих пор не могла забыть обиду, ведь она любила Митю как брата, скучала по нему, надеялась на его дружбу, а он так по-свински обошелся с ней…

И теперешнего его приезда она ожидала со смешанным чувством: боялась этой встречи и вместе с тем верила, что он уже не посмеет обращаться с ней подобным образом…

Снизу донеслось ржание Ветерка. Маша открыла глаза.

Верстах в двух от нее по дороге, ведущей к усадьбе, неслась четверка лошадей, запряженных в дорожную карету. Следом скакали два всадника.

Маша быстро поднялась на ноги, вгляделась в них из-под ладони и радостно подпрыгнула на месте. Похоже, один из всадников — Митя! Она стремглав сбежала с холма, вскочила в седло и по-мальчишечьи оглушительно свистнула. Ветерок с места взял в карьер, и через четверть часа девушка въехала в ворота, отстав от экипажа на какие-то две минуты.

2.

На крыльце дома творилось что-то невероятное. Домашние слуги и дворня стояли на некотором удалении и с умилением на красных от полуденной жары лицах наблюдали за встречей отца и сына. Владимир Илларионович то принимался обнимать Митю, то трепал его за волосы, то отстранял от себя, восторженно заглядывал в глаза и с торжеством в голосе вскрикивал:

— Красавец, ну чистой воды красавец! Смотри-ка, и усы отпустил! А со щекой-то что? Что со щекой? Неужто шрам?

Сын пытался ответить и, в свою очередь, спросить о чем-то, по родитель вновь прижимал его голову к груди и прочувствованно всхлипывал.

Маша спешилась и, не глядя, отдала поводья кому-то из конюхов. Сама же встала позади слуг и, приподнявшись на цыпочки, с любопытством принялась вглядываться в своего давнего обидчика.

Смотрела и не узнавала. Митя заметно раздался в плечах и, кажется, стал еще выше ростом. Темные волосы коротко подстрижены, под прямым с едва заметной горбинкой носом появились небольшие усы… Сильно загорелое лицо, обветренное, с жесткими складками возле губ, которые не исчезали даже тогда, когда он улыбался, — это был Митя, но только незнакомый ей, совсем взрослый мужчина. И лишь улыбка осталась у него прежней — озорной, разительно преображавшей его красивое лицо, отчего оно становилось более добрым и ласковым.

Маша всмотрелась пристальнее. Нет, глаза у него, конечно, те же — голубые, меняющие свой цвет в зависимости от его настроения, и нос он забавно морщит, почти как в детстве, когда смеялся над ее проказами. В последний свой приезд он больше сердился на нее, но его улыбку она не забыла и порадовалась про себя, что он почти не изменился, остался, несмотря ни на что, прежним Митей — веселым, проказливым, порой бесшабашным, но добрым и заботливым, когда это требовалось. И она сама виновата, что выводила его из терпения своими глупыми шутками и розыгрышами.

Маша вздохнула, быстро оглянулась по сторонам. Заметил ли кто, с каким пристальным и жадным интересом наблюдает она за молодым князем? Но окружавшие ее слуги смотрели в одном с нею направлении, никому не было дела до нес.

Маша успокоилась и вновь окинула Митю придирчивым взглядом, отметив, что и в дорожном платье он не потерял военной выправки, она чувствовалась но всем — даже в повороте головы и в том, как прямо держал он спину…

Тем временем на крыльце воцарилась тишина, и сын, освободившись от отцовских объятий, бросился навстречу показавшейся из дверей высокой статной женщине — своей матушке.

Княгиня рыдала в голос, прижимая попеременно то к носу, то к глазам кружевной платочек. Митя обнял ее за плечи.

Зинаида Львовна припала головой к его груди и затихла на мгновение, потом подняла на сына покрасневшие глаза и вновь залилась слезами:

— Митенька, сынок! Уже и не чаяла тебя увидеть! — Она всхлипнула, быстро перекрестила сына и, отступив на шаг, окинула его быстрым взглядом. — Хорош, хорош, ничего не скажешь! — И с гордостью посмотрела на мужа. — Гляди, Владимир Илларионович, ну чисто ты в молодости!

Князь смахнул слезу и улыбнулся:

— Что же ты, матушка, сына на пороге держишь? Милости просим, капитан-лейтенант Гагаринов, проходите в дом!

— Погоди, папенька! — Митя завертел головой, и Маша, проследив за его взглядом, заметила в толпе слуг еще одного молодого человека, почти такого же высокого, как князь, но более худого и бледного.

Митя быстро сбежал по ступенькам, взял молодого человека за руку и провел его сквозь расступившуюся толпу:

— Маменька, отец, познакомьтесь! Это мой друг еще с кадетского корпуса барон фон Кальвиц Алексей Федорович.

Его родители сейчас в Италии, и я пригласил его пожить у нас, пока они не вернутся. Их имение в ста верстах отсюда, в Симбирской губернии…

— Знаком, знаком с вашим батюшкой, Алексей Федорович! — Князь пожал руку барону. — В молодости мы с ним не один приз на скачках брали, и сознаюсь, много раз он меня на финише обходил. Большой любитель лошадей был Федор Иоганнович!

— Он до сих пор ими занимается, — улыбнулся барон, — только уже в скачках не участвует, а разводит лошадей для кавалерии.

— И об этом нам известно, самолично покупал у него двух вороных красавцев для государевых конюшен. Великолепные кони, право слово! — Князь похлопал гостя по плечу и подвел его к княгине. — Познакомься, матушка! Алексей Федорович, оказывается, сын моего старинного приятеля барона Кальвица.

Барон склонился к руке княгини и поцеловал ее, а Митя в недоумении посмотрел на отца:

— А Маша что же? Где она? Неужто уехала?

— О боже! — всплеснула руками Зинаида Львовна. — Действительно, куда она подевалась? Катерина, — окликнула она экономку, — Машеньку не видела?

— Да вон же она, барыня, — кивнула та в сторону девушки, попытавшейся спрятаться за широкой спиной одного из конюхов.

Митя радостно засмеялся, минуя ступеньки, спрыгнул с крыльца, схватил Машу в охапку и закружил ее по двору.

— Смотри, Алешка, какова у меня сестрица! — Он наконец-то поставил ее на землю и с восторгом оглядел с ног до головы. — А я все думаю, что это за казачок за слугами прячется, и невдомек мне, что это сестренка моя дорогая! — Митя стянул с головы Маши папаху и покачал головой. — И впрямь совсем взрослая барышня! — Он вдруг обнял ее и крепко поцеловал в губы. Потом отстранил от себя, окинул придирчивым взглядом и улыбнулся. — Да, и самый главный сюрприз, что красавица каких поискать! Небось просватана уже? — Он посмотрел на мать. — Кто жених, сознавайтесь?

Князь укоризненно покачал головой:

— Узнаю своего сына! Не успел дорожную пыль с сапог стряхнуть, а уже не терпится все новости разузнать. Добро пожаловать в дом, гости дорогие! — Он посмотрел на сына, продолжающего обнимать Машу за плечи, и весело приказал:

— А ну-ка, Марьюшка, живо переодеваться! Что же ты в мужском костюме гостей встречаешь? Подумают, что мы тебя в черном теле держим!

Через час обедали в парадной столовой. Маша в новом батистовом платье, украшенном маленьким букетом фиалок, сидела по правую руку от Владимира Илларионовича и почти не поднимала глаз от тарелки, боясь встретиться взглядом с Митей и выдать волнение, охватившее ее после его поцелуя. Он назвал ее сестрой, чего не бывало в прошлый его приезд, и встрече радовался по-особенному. Несомненно, он повзрослел, возмужал и, очевидно, забыл и о прежних стычках, и о былых обидах.

Ей было приятно, что он сразу же вспомнил о ней, то, как восхищался ее красотой, но… этот поцелуй… Зачем он только поцеловал ее?.. На виду у всех, на глазах у родителей и этого странного молодого человека с огромными темными глазами, заглядывающими, кажется, в самую душу. Барон сидел напротив Маши, и стоило ей поднять глаза, она тотчас же ловила его взгляд, задумчивый и немного печальный, словно этот юноша с тонкими правильными чертами худощавого и очень бледного лица хранил в себе какую-то грустную тайну.

Он больше молчал, лишь изредка обращался к княгине, хвалил то одно, то другое блюдо, отчего Зинаида Львовна заливалась румянцем от удовольствия и с еще большим усердием принималась потчевать гостя яствами, приготовленными по этому случаю старым поваром Климентием, китайцем по национальности, чье истинное имя никто так и не научился толком выговаривать. В конце концов китаец крестился и принял православное имя, которое, в свою очередь, ни разу не сумел правильно произнести, как и имена хозяев: вот уже добрых тридцать лет называл их не иначе как «капитана» и «мадама».

Митя ел быстро, весело, размахивал руками и хохотал во весь голос, когда узнавал очередную новость про соседей или хороших знакомых. Он то и дело подмигивал Маше и озорно косился на барона. Он уже знал, что Маша до сих пор не просватана, и несказанно радовался этому обстоятельству. Потирая руки, он во всеуслышанье заявил, что его друг не женат и Маше стоит приглядеться к нему повнимательнее. Чем вызвал небывалое смятение за столом: Маша отчаянно покраснела и чуть не заплакала от смущения, барон еще больше побледнел и сердито прошептал:

— Дмитрий, не зарывайся! Остынь-ка и знай меру, братец!

Князь покачал головой и переглянулся с женой. Их сын, несмотря на внешние изменения, по-прежнему говорил вслух все, что придет в голову, не слишком заботясь, какое впечатление произведет этим на окружающих.

Но Митя тут же забыл о своих словах и, перегнувшись через стол, спросил:

— А что, у Гурвичей гостит кто в этом году?

Помещик Гурвич был их ближайшим соседом и отличался особым хлебосольством, отчего летом в его имении всегда жили какие-то лохматые молодые люди, по виду студенты из разночинцев, худющие девицы с томными взглядами и желтыми прокуренными зубами. Многочисленные гости постоянно менялись, и, кажется, сами хозяева не могли запомнить, кто в это время проживает в их доме, отъедается за зиму, крутит скоротечные романы, флиртует и кокетничает, с визгом и хохотом плещется в купальне, а по вечерам, выпив хозяйского вина, сидит на террасе и проникновенно распевает русские песни и романсы.

В детстве Митя дружил с младшим сыном Гурвича Леонидом, и его желание побывать в соседнем имении было вполне объяснимым.

— Как не гостит! — вздохнула Зинаида Львовна. — Леонид в прошлом году женился на дочери какого-то чиновника из Министерства иностранных дел по фамилии Недзельский.

Батюшка твой его хорошо знает, а я всего-то раз и встречалась с ним, так что и не помню особо. — Она сделала глоток из бокала с вином и продолжала:

— Девица оказалась неглупой, к тому же красивой и, говорят, держит Леонида в ежовых рукавицах…

— Завтра же отправлюсь к ним с визитом, — быстро сказал Митя и переглянулся с бароном. Княгиня заметила этот взгляд, и что-то в нем, видно, не понравилось ей, потому что она поджала губы и замолчала.

После обеда Маша поспешила укрыться в своей комнате, испытывая странное стеснение в присутствии Мити и в особенности его гостя. Но вскоре в дверь постучали. Она распахнула ее. На пороге стоял Митя и радостно улыбался:

— Маша, милая! Ты почему сбежала? Я хочу Алешке окрестности имения показать, а он просит, чтобы ты поехала с нами. Переодевайся быстрее, я уже приказал лошадей оседлать.

Митя исчез за дверью, а Маша некоторое время раздумывала, что же надеть по такому случаю. Почему-то ей хотелось выглядеть не так, как всегда, и поэтому она решила не облачаться в свой традиционный костюм для верховой езды — черкеску и папаху, а нарядилась в темно-голубую амазонку и надела маленькую шляпку с пером. Амазонка была подарком Зинаиды Львовны и очень шла к Машиным глазам, но девушка не любила ее: в этом случае приходилось пользоваться дамским седлом, а она предпочитала мужское.

Молодые люди ждали ее у крыльца, куда конюхи подвели трех оседланных лошадей, и тут произошла небольшая заминка: на конюшне Маше по привычке приготовили мужское седло, и пришлось спешно менять его на дамское.

Князь и княгиня вышли проводить молодых людей. Зинаида Львовна была немного разочарована. Она надеялась, что сын пожелает отдохнуть после обеда, и думала поговорить с ним, разузнать подробности его жизни за эти долгие семь лет, выведать кое-какие секреты и, главное, выяснить намерения на будущее. Митя мимоходом проговорился, что ждет изменений в своей карьере, которые позволят ему видеться с родителями чаще и, возможно, в какой-то степени благотворно повлияют на его дальнейшую жизнь.

Княгиня сгорала от нетерпения, но неугомонное детище, как всегда, не могло усидеть на месте и затеяло верховую прогулку вместо того, чтобы остаться дома и удовлетворить родительский интерес.

Молодые люди уехали кататься, а князь и княгиня удалились в спальню. Но распорядок дня был уже нарушен, утренние волнения взбудоражили старших Гагариновых, и в конце концов Владимир Илларионович велел лакею принести на террасу холодного квасу и устроился в кресле покурить трубку. Вскоре и Зинаида Львовна захватила вышивание и присоединилась к мужу.

Некоторое время они молчали, переживая в душе радостные минуты встречи с сыном.

Первой не выдержала Зинаида Львовна:

— Митенька-то совсем взрослым встал. Пора, наверно, и о женитьбе подумать.

— Ох, матушка, — покачал головой князь, — посмотри на него, он еще в игры не наигрался. Все бы скакать ему да бегать! Успеет еще жениться, пусть повеселится, отдохнет от службы, а потом видно будет!

— Как бы не избаловался, батюшка! Сейчас барышни пошли себе на уме, так и норовят кого побогаче да познатнее в мужья заполучить, потому не считаются ни с чем, хитрят, обманывают…

— Не бойся, та снеге, Митя весь в меня! Я ведь тоже любил в молодости и покутить, и повеселиться, но к родительским советам прислушивался и женился, когда срок пришел на красивейшей и умнейшей из всех женщин. — Владимир Илларионович склонился к жене и ласково поцеловал ее в щеку.

Зинаида Львовна зарделась от смущения и с нежностью посмотрела на мужа:

— Мне очень хочется, чтобы Митя был так же счастлив, как и мы с тобой, mon chеr!

Князь внезапно оживился, отложил в сторону трубку и озорно улыбнулся:

— Но в одном он, несомненно, изменился, ты не находишь, дорогая?

— Ты имеешь в виду его отношение к Машеньке?

— Вот еще одно подтверждение тому, что я женился на необыкновенной женщине. — Князь хитро прищурился. — Признавайся, ты и остальные мои мысли так же легко читаешь?

— А ты еще сомневаешься? — рассмеялась в ответ жена. — За тридцать лет жизни с тобой я научилась не просто читать твои мысли, а даже предугадывать их. Ты ведь подумал о том, как хорошо Митя встретился с Машенькой, и несказанно рад, что он назвал ее сестрой? Но у тебя ведь все на лице написано, так что особых трудов не составляет догадаться, о чем ты в сей момент думаешь.

Князь пожал плечами и усмехнулся:

— Нашла чем удивить, и я про тебя то же самое могу сказать. Ты прямо расцвела вся, когда увидела, что он к ней как к родной бросился!

— Право слово, обрадовалась, — перекрестилась Зинаида Львовна. — Слава богу, что все так хорошо получилось, а то я грешным делом побаивалась, вдруг у них опять ссоры да обиды начнутся. И барон, друг Мити, мне понравился. Такой приятный молодой человек, только худой больно, но я уж постараюсь откормить его.

— Постарайся, матушка, постарайся! Юноша он неплохой, по всему видно! И состоянием приличным обладает! Ты заметила, как он на Машеньку поглядывал? Смотри, как бы нам не пришлось ее уже в этом году замуж отдавать.

— Побойся бога, Владимир Илларионович, — замахала руками княгиня, — полдня не прошло, как он наш порог переступил, а ты уже планы строишь, смотри, сглазишь. Может, он пьяница или болеет чем? Вид-то у него не ахти! Или тебе не терпится от Машеньки быстрее избавиться, так скажи, не таи.

— Бог с тобой, дорогая! — нахмурился князь. — Машу я люблю не меньше, чем Митю, и ничего, кроме счастья, им не желаю. Но согласись, лучше отдать ее за человека нам известного, чем за богатого, о котором мы ничего не знаем. Со старшим бароном мы с юности знакомы. Федор Иоганнович — человек честный и порядочный. Немного суховат и педантичен не в меру, но он из тех моих знакомых, на кого я могу положиться при случае без колебания…

Молодые люди успели тем временем отъехать от имения верст на пять, а то и более. Митя не находил себе места от восторга и бурно радовался, стоило им оказаться в том или ином заветном местечке. О многих он подзабыл за долгие годы отсутствия, а они вдруг появлялись, словно из небытия, напоминая о безмятежной поре детства, мальчишеских шалостях и забавах…

Тихие, укрывшиеся в тени ракит речные заводи, прозрачные, кишащие рыбьей мелочью озера, заливные луга, на которых наели в ночном коней, дубравы, где каждый листок — словно нанизанный на веточку золотой слиток, так сильно пропитан он солнечным светом и теплом…

Наконец они спешились у Богатырского холма. Митя и Алексей бросили тужурки на землю и прилегли на них, подставив лица прохладному ветерку, тихо шелестевшему травами и вершинами ракит на берегу Сороки. В небе заливались на все лады жаворонки, в траве — кузнечики, одуряюще пахло мятой, чабрецом. Розовый иван-чай и желтые метелки донника укрыли основание холма, а дальше до самого берега простерлась поляна, сплошь белая от расцветшего нивяника. Крупные ромашки так и просились в букет, точно малые телята толкались головками в колени, в ладони, и Маша незаметно для себя отходила все дальше и дальше от задремавших молодых людей, которых она по-прежнему стеснялась.

За время прогулки она едва перемолвилась с ними парой слов, смущаясь и краснея, если Митя или барон обращались к ней с вопросами. Да и друзья, похоже, не слишком страдали от ее молчания. Митя говорил и смеялся почти безостановочно. Алексей вел себя более спокойно. Правда, Маша несколько раз поймала на себе его быстрый взгляд, и ей показалось, что гость не прочь поговорить с ней, если бы не Митя со своими восторгами и болтовней…

Маша вернулась через час с большим букетом нивяника.

Молодые люди уже проснулись и тихо переговаривались между собой. Маша, чтобы не мешать им, пристроилась на камне в тени кустов уже отцветающей таволги и принялась разбирать цветы. Наиболее крупные она отложила для букета, а из мелких сплела три венка. Один тут же надела на голову, а два других взяла в руки и поднялась с камня, намереваясь подойти к Мите и барону. Венки получились отменные, и она улыбнулась, представляя, как забавно они будут смотреться на головах у молодых людей.

Митя и Алексей уже не лежали. Теперь они сидели на траве и, как показалось Маше, о чем-то спорили. Она сделала несколько шагов и вдруг замерла, услышав свое имя.

— …Маша — чудесная девушка, — быстро и раздраженно говорил Митя, — но о ней и речи не может быть. Скажи на милость, как я должен относиться к ней, если она выросла на моих глазах? Я ее очень люблю, она мне дорога как сестра, не более.

— Но мне показалось, — тихо сказал барон, — что тебе нужна именно такая девушка, милая, скромная, спокойная.

Признайся, Машенька необычайно красива. Истинно русская красавица!

— Вот и продолжай к ней присматриваться, даст бог, еще и породнимся! — Митя со всего размаха хлопнул приятеля по плечу и рассмеялся. — Я и так уже влюблен в самую красивую девушку на земле и надеюсь скоро сделать ей предложение.

Надо только узнать у Марии, приехала ли Алина к Гурвичам..

Она клятвенно заверила меня, что родители намерены отправить ее на все лето к сестре в имение.

— Подальше от ухаживаний великого князя, как я полагаю? — Маша поняла по голосу, что барон усмехается.

— А это не твое дело! — взорвался вдруг Митя, вскочил на ноги и тут заметил Машу, застывшую в десятке шагов от них.

Он весело всплеснул руками. — Смотри, Алешка, что за чудо!

Истинная дриада[2] к нам в гости пожаловала!

Он подбежал к девушке, подхватил на руки и, не успела Маша опомниться, вновь поставил ее на ноги уже рядом с бароном. Отступив на шаг, Митя окинул их придирчивым взглядом и вдруг взял из рук у Маши венок и водрузил его на голову приятеля. Барон посмотрел на девушку и сконфуженно улыбнулся, а Маша не удержалась и прыснула. Алексей своим видом напомнил ей большой растрепанный подсолнух, одиноко торчащий среди опустевшего поля. Он попытался снять венок с головы, но Митя не позволил, а неожиданно вложил руку Машину в руку барона и дурашливо затянул:

— Венчаются раб божий Алексей и раба божия Мария!..

— Дмитрии, прекрати! — успел крикнуть Алексей, а Маша выдернула свою руку из его ладони и, не разбирая дороги, бросилась к прибрежным кустам. Пет, ничего не изменилось! По-прежнему Митя ведет себя по-свински, не понимая, в какое неловкое положение ставит ее перед совершенно незнакомым человеком. И зачем она согласилась на эту поездку?

Ивовые ветки больно хлестали по лицу. Митя догнал ее около реки, схватил за руку и привлек к себе:

— Ну что ты, дурочка, обижаешься! Алешка на мои шутки давно уже внимания не обращает. Я ведь не со зла! Вы и вправду рядышком прекрасно смотритесь, но это не значит, что я сто минуту готов вас сосватать. Барону месяц у нас жить, что же, ты так и будешь от него шарахаться?

Он ласково погладил ее по спине и, склонившись ниже, дунул на легкий завиток, выглядывающий из-под венка:

— Я тебя никому в обиду не дам, а Алешка мой лучший друг, и я его знаю, как самого себя! Уверяю тебя, он все воспринял как шутку.

— Митя, дай слово, что никогда больше не станешь выставлять меня на посмешище, — всхлипнула Маша и подняла на него заплаканные глаза. — Я не хочу, чтобы обо мне думали, будто я только и мечтаю поскорее выскочить замуж!

— А разве это не так? — хитро прищурился Митя. — Или у тебя уже есть кто на примете, только ты скрываешь от брата? Сознавайся! — Он слегка тряхнул ее за плечи и, взяв пальцами за подбородок, попытался заглянуть девушке в глаза.

Но Маша сердито дернула головой, стараясь освободиться из его рук.

— Ах, так! — Митя левой рукой перехватил ее за запястья, а правой с еще большей силой прижал к себе.

— Отпусти сейчас же! — взмолилась Маша.

— Отпущу, — Митя слегка ослабил хватку на запястьях, но продолжал обнимать ее, — отпущу, если признаешься, в кого влюблена. Наверняка это кто-нибудь из соседей…

— Ни в кого я не влюблена! — Маша рассердилась не на шутку. Вдобавок езде венок почти развалился и надвинулся на глаза. Она попробовала сбросить его с головы, но венок сполз еще ниже, и она уже почти не видела Митю, смотревшего на нее со странной улыбкой — немножко удивленной, немножко…

Он и сам не смог бы объяснить, что за странное чувство испытывает при виде этой девчонки с раскрасневшимися щеками, растрепавшимися русыми волосами и маленьким хорошеньким носиком, выглядывающим из-под разлохмаченного венка. Пытаясь что-то сказать, она слегка приоткрыла рот и провела языком по верхней губе. И вдруг, совершенно не понимая, что с ним происходит, Митя прильнул к этим нежным, совсем еще детским губам в далеко не братском поцелуе.

Маша вздрогнула, попыталась оттолкнуть его, но в следующее мгновение почувствовала, что его рука отпустила ее запястья и прижалась к затылку, поцелуй стал еще настойчивее. Митя на миг отстранился, что-то прошептал и вновь припал к ее губам, осторожно обвел их контуры копчиком языка, и они приоткрылись, пропуская его дальше… Девушка ощутила, что его язык раздвигает ей зубы, проникает внутрь, и задохнулась от испуга. Мало того, что она никогда не целовалась с мужчиной, она даже не предполагала, что ее первый поцелуй будет настолько бесстыдным и полным откровенной страсти. А что он именно такой, она поняла по тому, как простонал вдруг Митя и его пальцы буквально впились в ее спину и затылок.

«О господи! Что я делаю!» — успела подумать Маша и изо всех сил оттолкнула Митю от себя.

Застигнутый врасплох, Гагаринов-младший отпрянул от нее и с недоумением посмотрел на девушку:

— Маша, что случилось?

— Как ты смеешь! — Маша стянула с головы венок и со всего размаха съездила им по княжеской физиономии. — Ты что себе позволяешь? Думаешь, что за меня некому заступиться, и смеешь обращаться со мной, как с дворовой девкой? Ошибаешься, братец! Я сама в состоянии постоять за себя, и учтя, добром это для тебя не кончится!

Митя покраснел и попытался взять ее за руку, но она отступила на шаг и убрала руки за спину. Тогда он тоже отступил от нее, вытащил из-за пояса плетку и принялся вертеть ее в руках, старательно пряча глаза.

Какое-то мгновение они молчали, постепенно сознавая, что же такое они натворили…

Митя, то краснея, то бледнея, заговорил первым. Но по-прежнему не глядя ей в глаза.

— Прости, не знаю, что на меня нашло! Очевидно, я так и не смогу относиться к тебе как к младшей сестре. Ты взрослая и очень красивая девушка и способна возбуждать у мужчины определенные желания.

Он вздохнул и оглянулся. В просвете между деревьев видны были лошади и дожидавшийся их барон. Он с нетерпением вглядывался в кусты, укрывающие Машу и Митю.

Митя опять виновато посмотрел на Машу и попросил:

— Если сможешь, забудь про этот поцелуй. Он ровно ничего не значит. И я даю тебе слово, что никогда более не позволю себе подобных вольностей. Тем более… — он замялся на мгновение и тихо добавил:

— Я люблю другую женщину и намерен к зиме жениться на ней.

— Кто она? — шепотом спросила Маша, неизвестно почему почувствовав вдруг, что ее сердце словно окунули в ледяную прорубь и оно вот-вот превратится в сосульку.

— Ее зовут Алина Недзельская. Она свояченица моего старого товарища Леонида Гурвича. По моим подсчетам, она должна уже приехать, и я намерен завтра с утра нанести визит Гурвичам. Надеюсь, ты не откажешься поехать с нами в гости?

— С кем — с вами? — произнесла Маша тихо, стараясь не расплакаться.

— Как с кем? — удивился Митя. — Со мной и с Алексеем.

Советую тебе быть с ним внимательнее. Он едва-едва оправился от тяжелейшего ранения. Меня в том бою слегка осколком задело, вот смотри, какую отметину от турецкой картечи заработал.

Он склонился к Маше, и она, неожиданно для себя, коснулась пальцами небольшого красноватого рубца чуть ниже уха и ласково погладила его.

Митя опять покраснел и прижал ее пальцы к своей щеке:

— Мария, не шути так со мной! Иначе я опять что-нибудь не то сделаю!

— Митя, Маша! Где вы там? — раздался поблизости голос барона. Митя с недовольным видом оглянулся и отнял свою ладонь от Машиной руки.

Девушка пригладила волосы и, вздохнув, направилась следом за Митей навстречу барону, пробиравшемуся к ним через заросли молодого ивняка. Митя придержал шаг, взял Машу за руку и повел, как маленькую, к поляне, заботливо отводя ветки от ее лица.

Барон встретил их на полпути и взял Машу за другую руку.

В отличие от Митиной, его ладонь, несмотря на жару, была холодной, и Маша вновь почувствовала странный озноб.

И ужас. Она поняла, что более всего на свете хочет сто же минуту вернуться на берег реки и чтобы Митя опять поцеловал ее. Маша судорожно вздохнула. Барон посмотрел на нее задумчиво, с едва заметной печалью, словно разглядел в ее глазах что-то, до сих пор ей самой неведомое и оттого непонятное.

3.

— Вам скучно, Машенька? — Барон Алексей Кальвиц слегка наклонился к девушке и коснулся ее локтя кончиками пальцев. — Позвольте пригласить вас прогуляться к реке, если не возражаете?

— Не возражаю, — тихо сказала девушка и подала ему руку.

Они спустились с крыльца террасы, на которой шла веселая игра в шарады. Митя весь светился от счастья и не замечал вокруг никого, кроме милой его сердцу Алины. Весь день он не отходил от нее ни на шаг, не обращая внимания на многозначительные взгляды родителей и шуточки своего давнего приятеля Леонида Гурвича. Бодрый толстячок был без ума от своей красавицы жены Елизаветы Михайловны, особы сдержанной и молчаливой и, очевидно, не совсем одобрявшей слишком шумное проявление чувств и неумеренный восторг, которые Митя демонстрировал все эти дни по отношению к ее сестре…

На следующий после приезда день Митя в сопровождении барона отправился с визитом к соседям. И теперь дня не проходило, чтобы он не появлялся в их имении или все многочисленное семейство Гурвичей в сопровождении доброго десятка гостей не прибывало с ответным визитом в Полетаеве.

Маша в тот раз поехать к Гурвичам наотрез отказалась, сославшись на головную боль. После злополучной прогулки она стала испытывать еще большую неловкость в присутствии Мити и барона. Стараясь лишний раз не попадаться им на глаза, она попросила приготовить ее комнату в дальнем от дома флигеле, прятавшемся в тени огромных старых лип, объяснив свое желание тем, что в доме слишком жарко и шумно, С приездом Мити к семье воцарились суматоха и какое-то особое напряжение, отчего все в доме испытывали немыслимое беспокойство. Прознав о появлении молодого князя, в имение зачастили гости — соседи-помещики с чадами и домочадцами. Все спешили высказать свое расположение и разделить радость старших Гагариновых по поводу приезда сына.

Все эти визиты неизменно сопровождались застольем, танцами, заканчивались далеко за полночь, по не успевали хозяева свободно вздохнуть после отъезда гостей, у ворот появлялся новый экипаж, а то и два — и все начиналось сызнова…

Зинаида Львовна старалась не показывать, насколько она устала, но Маша видела, что под прекрасными карими глазами княгини залегли тени, а у губ выступили тонкие морщинки. С гостями она была неизменно весела и приветлива, легко танцевала польку и мазурку, кружилась в вальсе с Владимиром Илларионовичем или с кем-то из гостей, но однажды Маша застала ее плачущей в своем будуаре.

— Что с вами? — Маша присела рядом с ней на подлокотник кресла и обняла за плечи. — Кто вас обидел?

— Никто меня не обидел. — Зинаида Львовна всхлипнула и смущенно улыбнулась девушке. — Я сама себя обидела. Думала, Митя приедет и, как в детстве бывало, ни на шаг от меня не отойдет, а оно все не так повернулось. С Владимиром Илларионовичем еще найдет время словом переброситься, а со мной и не поговорил как следует ни разу. Две педели уже прошло, а он все больше у Гурвичей пропадает. Дома если и появится, то опять же только гостями и занят.

А эти бесконечные танцы, шум, смех, суматоха!.. Как я устала от всего этого, Машенька. Потом эта девица, Алина! Она ж ему весь свет затмила! Только и слышишь: «Алина, Алина!..»

Честно сказать, я не нахожу в ней ничего особенного и не понимаю, из-за чего вдруг Митя потерял голову.

— Она очень красива, Зинаида Львовна, — тихо сказала Маша и погладила ее по руке. — А Митя уже в первый день заявил, что намерен вскоре жениться на ней.

— Вот видишь, а разве он с родителями посоветовался, попросил их благословения?

— Она вам не нравится? — спросила Маша и отвернулась, чтобы княгиня не заметила, как она покраснела при этом.

— Как тебе сказать, — пожала плечами Гагаринова, — конечно, Алина — весьма смазливая девица, тут мне нечего возразить, по только уж очень молчалива и надменна, точная копия своей сестрицы. Та тоже если слово молвит, то словно целковым всех одарит. И мне кажется, что и Алине, и Елизавете Михайловне иногда бывает стыдно за Митино поведение, а норой он явно раздражает их.

— Не знаю, я такого не замечала. Правда, Алина зачастую слишком высокомерно, на мой взгляд, разговаривает с некоторыми из ваших гостей. Мне она тоже решила показать свой характер, по я быстро поставила ее на место. И теперь, кажется, она старается не замечать меня.

— И что же ты такое сказала ей, дорогая моя девочка?

— Она попыталась сделать мне замечание по поводу сервировки чайного стола, а я порекомендовала ей держать своп советы при себе до того случая, когда она станет здесь хозяйкой, если, конечно, когда-нибудь это произойдет.

— Но тебе этого не очень хочется, Машенька?

Маша пожала плечами и не ответила, а Зинаида Львовна вздохнула и печально сказала:

— Да-а, не о такой невестке я мечтала, по делать нечего, против волн сына я не пойду, и, если он считает, что Алина более всего подходит ему в супруги, значит, так тому и быть…

Вечерами Маша, не дожидаясь, когда стихнет веселье, убегала в свой флигель, чтобы быстрее лечь в постель и спокойно восстановить в памяти события минувших дней. Несмотря на присутствие признанных светских красавиц сестер Недзельских, она пользовалась не меньшим и бесспорным успехом у сыновей окрестных помещиков, а граф Барятьев, овдовевший два года назад, признался ей в любви и просил у Владимира Илларионовича руки его воспитанницы. Но Маша наотрез отказала ему, хотя он, как никто другой, подходил под тот романтический образ, который совсем недавно рисовало ее воображение. Граф был необычайно красив, галантен, к тому же имел приличное состояние и, самое главное, был всего на десять лет старше Маши.

Зинаида Львовна попыталась убедить Машу не отвергать Барятьева столь решительно и попросить у него время, чтобы подумать над его предложением. Но князь заявил, что никоим образом не хочет выдавать Машеньку замуж против ее желания, и тоже отказал графу, который сразу же покинул Полетаев, но слухам, вскоре вернулся в Петербург, а потом, кажется, уехал то ли и Пиццу, то ли в Каины.

Барон был более сдержанным в проявлении своих чувств, не преследовал Машу ухаживаниями и не докучал комплиментами. Из-за плохо зажившей раны на ноге он почти не танцевал и проводил вечера большей частью в кресле где-нибудь поблизости от старших Гагариновых.

За последние дни они почти не разговаривали друг с другом, тем более никогда не оставались наедине, но Маша постоянно ощущала на себе взгляд темных, смотрящих чуть исподлобья глаз. Иногда они встречались глазами, и девушка поспешно отводила взор, испытывая странное чувство, будто кто-то неизвестный проникает к цен в душу и цепкими сильными пальцами сжимает ее сердце, отчего оно превращается в маленький кусочек льда. В последнее время непонятное беспокойство поднимало ее из постели, и она ночь напролет мерила шагами спальню, подходила к окну и распахивала его настежь, всматриваясь напряженно в густую ночную темноту, окутавшую притихший старинный парк.

Из-за деревьев, закрывавших от нее господский дом, доносились веселая музыка, смех, взрывы шуток и крики восторга, когда над кронами деревьев взлетал вверх разноцветный сноп фейерверка.

В эти минуты Маша особенно сильно чувствовала свое одиночество, заброшенность и ненужность. С каждым днем все настойчивее и упорнее ее кружило, манило, затягивало в сладостный омут, а то вдруг заставляло витать в облаках необычное, совершенно неизвестное до сей поры ощущение.

Воображение дополняло его прекрасными видениями, от которых мучительно ныло сердце, ведь Маша ясно понимала, что ее мечтам, слишком смелым и оттого нереальным, никогда не суждено сбыться. Но она до сих пор просто-напросто не подозревала, что и тревоги ее, и волнения — не что иное, как предчувствие любви, которая пропитала воздух, вобрала в себя ароматы лета и наполнила ожиданием счастья сердца молодых людей у гостивших этим летом в ближайших имениях.

В самом же Полетаеве вся атмосфера, весь воздух казались настолько пронизанными любовью, что даже отъявленные холостяки вдруг начинали красноречиво вздыхать и посылать томные взгляды в сторону какой-нибудь уездной Афродиты. И недаром Маша, для которой все было впервые, никак не могла разобраться в охвативших ее странных желаниях, маялась, страдала, но ответов на свои вопросы не находила…

Вечером проходу не было от парочек, гуляющих по аллеям парка, уединившихся в беседках или в тенистых зарослях на берегу пруда. Тихие шепоты, звуки быстрых поцелуев, смущенный смех барышень — преследовали ее повсюду, и Маше приходилось быть постоянно начеку, чтобы ненароком не натолкнуться где-нибудь в особо укромном месте на самозабвенно воркующих влюбленных. И до норы до времени ей это удавалось, пока сегодня после обеда она не отправилась прогуляться верхом.

Задумавшись, Маша отпустила поводья и не заметила, как Ветерок доставил ее к подножию Богатырского холма. Наконец-то она была одна и могла вдоволь насладиться тишиной и покоем, которых ей так недоставало в княжеском доме.

Она спешилась, отпустила Ветерка пастись, а сама устроилась в теин огромного камня с каким-то французским романом в руках. Но роман на этот раз попался неимоверно скучный, к тому же она почти не спала ночью, поэтому немудрено, что, прочитав первые две страницы, она незаметно для себя вначале задремала, а потом крепко заснула.

Разбудили ее громкие голоса по другую сторону камня, за которым она лежала. Маша подняла голову, выглянула из-за него и тут же испуганно пригнулась.

Рядом с ее камнем на траве сидели Митя и Алина, чуть ниже виднелась легкая коляска, на которой они приехали сюда.

Митя обнимал девушку за плечики быстро, взволнованно говорил:

— Вы не должны об этом волноваться. С осени я начинаю службу в Морском гвардейском экипаже и могу жить в городе. Я уже разговаривал с батюшкой. Он готов предоставить нам свой дом в Петербурге. Вам он должен непременно понравиться. Только не стоит затягивать со свадьбой, прошу вас, дорогая.

Алина что-то тихо ответила ему, и Митя, похоже, улыбнулся:

— Об этом не беспокойтесь, по службе мне еще ни разу не сделали замечания из-за моего, как вы изволили заметить, легкомысленного поведения. Поверьте, в мундире я жутко суров и чертовски серьезен и службу исполняю наилучшим образом.

Алина опять что-то сказала, и Маша по ее тону поняла, что она сердится.

— Не сердитесь, прошу вас. — Слова Мити подтвердили догадку Маши, а те, что он сказал следом, повергли ее в изумление. — Вы не должны ревновать меня к Маше. Я неоднократно объяснял вам и прошу понять, что я не испытываю к ней ровно никаких чувств, кроме братских. И хотя она мне не родственница, уверяю вас, я люблю ее только как младшую сестру, не больше!

— Но почему вы провожаете ее взглядом всякий раз, когда она проходит мимо? — слегка повысила голос Алина.

— Господи, — вскричал Митя, — она всю жизнь прожила в нашем доме, она такая же неотъемлемая его принадлежность, как стул, диван или каминные щипцы. И, естественно, если кто-то чужой берет эту вещь, то есть приглашает Машу на танец, то я невольно провожаю ее взглядом.

— Только не кривите душой, — сказала капризно Алина, — следят глазами обычно за дорогой, особо ценной вещью, которую боятся потерять.

— Алина, — сказал Митя мягко, — только не придумывайте того, чего нет и никогда не будет. Или вы уже жалеете о том, что позволили мне полюбить вас? Учтите, теперь я просто так не отступлю и собираюсь отправиться вслед за вами в Петербург и просить вашей руки. Надеюсь, ваш папенька не будет против?

— Папенька в любом случае не будет против, — с явным недовольством в голосе произнесла Алина, — но вы должны отдавать себе отчет, что женитьба весьма ответственное и серьезное дело, а ваш чересчур шумный и веселый нрав, обилие друзей и знакомых вызывают у меня некоторые опасения по поводу нашей совместной жизни. В моей семье все подчиняется определенному распорядку, и я ни в коем случае не намерена изменять его, когда выйду замуж…

— Алина, дорогая! Я обещаю вам, что приложу все усилия, чтобы вы были счастливы не меньше, чем в доме своего…

Митя не успел договорить. Соскучившийся Ветерок выбежал из ложбины, в которой он обычно пасся, и радостно заржал, обнаружив, что хозяйка за время его отсутствия никуда не исчезла. И Маше ничего не оставалось, как подняться из-за камня и виновато развести руками.

Митя на мгновение потерял дар речи, несколько раз беззвучно открыл и закрыл рот, потом побледнел, яростно сверкнул глазами и, повернувшись к Алине, попросил:

— Дорогая, пройдите, пожалуйста, к коляске, я должен поговорить с этой бесцеремонной особой тет-а-тет!

Алина, поджав губы, смерила Машу презрительным взглядом и, гордо вскинув тщательно причесанную головку в белоснежной, отделанной кружевами шляпке, прошествовала к коляске.

Митя одним прыжком преодолел расстояние до камня, ухватил Машу за плечи и яростно встряхнул:

— Опять за старое взялась, голубушка? Мало я тебе уши в детстве драл, дрянь ты этакая!

— Митя, — Маша была потрясена до глубины души, — я совершенно случайно оказалась за этим камнем. Кто же знал, что вы здесь остановитесь?

— Так я тебе и поверил! Я прекрасно понимаю, почему ты так себя ведешь! Вероятно, вбила себе в голову, что я захочу когда-нибудь жениться на тебе? — Он закинул голову назад и громко рассмеялся. — Смею тебя заверить, все эти сказки о принцах и бедных красавицах — романтические бредни, в которые верят дурочки вроде тебя. Неужели ты думаешь, что я способен полюбить воспитанницу моей матери? — Он презрительно усмехнулся. — Пожалеть могу, это мне труда не составит, но жениться — увольте…

И на этот раз фраза осталась незаконченной. Оглушительная пощечина заставила оглянуться Алину и нервно вздрогнуть Ветерка. Конь всхрапнул и скосил глаз на свою красную от злости хозяйку, которая стояла перед младшим Гагариновым в позе петуха, готового нанести последний, сокрушительный удар своему противнику. Но, похоже, Мите вполне хватило и одной пощечины. Он гневно сверкнул глазами, открыл было рот, но ничего не сказал, скривился в усмешке и почти с ненавистью посмотрел на Машу.

Девушка с вызовом встретила его взгляд:

— Заруби себе на носу, Митенька, что ты излишне высокого мнения о своей персоне! И если бы пришлось выбирать между тобой и жалким, в коростах каторжником, я, конечно же, отдала бы предпочтение ему!

— Ну что ж! Я постараюсь доставить тебе подобное удовольствие! — Митя даже задохнулся от бешенства, и его пальцы вновь стиснули ее плечи. — Если ты вздумаешь вновь подглядывать за мной, пощады не жди! В нашей семье тебе тогда определенно не жить! И учти, барона тебе тоже не видать как собственных ушей. Я-то, дурак, доброе дело затеял, хотел, чтобы он женился на тебе. Слава богу, ты вовремя показала свою гнусную душонку!

Маша что было силы оттолкнула его от себя и в мгновение ока оказалась в седле. Свесившись с Ветерка, она приблизила свое лицо к Митиному и, выделяя каждое слово, сказала:

— Проваливай к своей дохлой селедке, светлейший и сиятельнейший Дмитрий Владимирович! Уж она-то тебя осчастливит, это точно! Айн, цвай, маршнрен! По одной дощечке будешь ходить и радоваться, если тебя в очередной раз коленями на горох не поставят!

Последние слова она произнесла отчетливо и громко, и с тайным злорадством отметила, что они, несомненно, достигли ушей Алины. Иначе с чего бы ей так побледнеть?

Маша по-казачьи лихо свистнула, ударила коня плеткой по крупу и на полном скаку миновала коляску и застывшую в испуге Алину. Комья дерна, выбитые копытами Ветерка, фонтаном брызнули в ее сторону. Девушка вскрикнула и пошатнулась.

Маша оглянулась и, прежде чем скрыться в лесу, заметила, что Митя нежно обнимает Алину и, кажется, целует ее…

— Маша, — прервал ее мысли барон и осторожно поддержал под локоть, — позвольте помочь вам…

Они спустились по крутым каменным ступеням к реке и присели на широкую скамью под старой липой.

Тихо-тихо струился над ними теплый вечерний воздух, огромная луна, похожая на медный таз для варенья, медленно вставала над парком по другую сторону реки. В кроне липы завозилась какая-то птаха, и на шляпку Маши упала сухая веточка. Заунывно, словно по покойнику, провыла где-то на задворках усадьбы собака, и девушка еще плотнее закуталась в шаль, которую Зинаида Львовна успела набросить ей на плечи, когда Маша спускалась с террасы.

— Вы замерзли, Мария Александровна? — нарушил молчание барон. — Позвольте предложить вам мой сюртук. — И, не дожидаясь ответа, накинул его Маше на плечи. Она поблагодарила его взглядом и снова хотела отвернуться. Сегодняшнее настроение не располагало к разговорам, и на прогулку с Алексеем она пошла, не смея отказать ему, ведь он впервые попросил ее об этом…

Барон был единственным молодым человеком, к которому она относилась с уважением и, помня о его военных подвигах и серьезной рапс, даже с почтением.

— Машенька, — Алексей взял ее за руку и неожиданно прижался к ней губами, — я уже давно искал момента встретиться с вами наедине. Не сегодня-завтра я покину ваше имение, и перед расставанием я хотел бы объясниться с вами.

— О чем же, Алексей Федорович?

Маша не отняла руку, а лишь слегка сжала пальцы барона, и он, приняв это за одобрение, быстро и взволнованно сказал:

— Я намерен поведать вам о своих чувствах, которые испытываю с того момента, когда впервые увидел вас.

Он перевел дух и продолжал уже более решительно:

— Вы самая красивая и очаровательная из всех девушек, каких я когда-либо встречал в жизни. У вас прекрасный характер, вы умны и отлично образованны. — Он опять вздохнул, помолчал долю секунды и произнес с необычной для него твердостью:

— Я люблю вас, Мария Александровна, и прошу стать моей женой.

Маша вздрогнула. До сей поры все, что говорил ей барон, она воспринимала будто со стороны. Вот сидят под густой липой двое молодых людей, разговаривают между собой, кто-то кому-то признается в любви… Но последние слова Кальвица словно пробудили ее ото сна, и она с удивлением посмотрела на него:

— О чем вы говорите, барон? Ведь я вас совсем не знаю…

Нет, нет. — Она слегка отодвинулась от него и растерянно посмотрела в бледное лицо Алексея. — Вам все это кажется.

Через месяц-другой вы вернетесь на свой корабль, и сегодняшний разговор представится вам смешным и нелепым. Вы испытаете смущение и раскаяние и расцените этот поступок как недопустимое ребячество и ничего более.

— Маша, милая, я все понимаю, — барон снова взял ее руку и осторожно сжал ее в ладонях, — потому и не тороплю с решением. Но, поверьте, я искрение вас люблю и никогда, слышите, никогда не смогу кого-то полюбить с такой же силой и страстью, как вас.

— Я бы тоже хотела вас полюбить, барон, — прошептала Маша и посмотрела ему в глаза. — Без сомнения, я отношусь к вам иначе, чем к кому-либо в этом доме, но утверждать, что люблю вас, пока не могу. Вы очень нравитесь мне, Алексей Федорович, и я знаю наверняка, что вы никогда меня не предадите. И если я решусь стать вашей женой, то жизнь моя пройдет спокойно и безоблачно. — Девушка ласково, но слегка печально улыбнулась. — Вы надежны и порядочны, но я хочу быть честной до конца. Я не уверена, что мои нынешние чувства так же сильны, как ваши, и боюсь не оправдать ваших надежд.

— Маша, — протянул потрясение барон, — вы мне позволили надеяться, и это лучшее, что есть в моей жизни сейчас.

Смею ли я спросить вас, как скоро вы ответите на мое предложение?

Маша закусила губу. Что же делать? Барон ждал ответа.

И он, несмотря на некоторые сомнения, все-таки очень правился ей. Она растерянно взглянула в его ставшие черными от волнения и вечерних сумерек глаза.

— Я согласна признать ваше предложение, барон, но, — она подняла вверх указательный палец и, заметив радостный блеск в его глазах, улыбнулась, — прежде вы должны переговорить с князем и княгиней, получить их разрешение, и тогда, возможно, я стану вашей женой.

— Маша, милая! — Алексей обнял ее и прижался к ее щеке губами, потом, осмелев, скользнул к ее губам, и она подчинилась ему, позволив барону целовать себя. Но почему-то этот второй в ее жизни поцелуй не произвел на нес ожидаемого впечатления. Не оттого ли, что тот, первый, был внезапным и необычным, своеобразной проверкой их с Митей отношений, и имел потому слегка горьковатый привкус?

Поцелуй барона был мягким и нежным и не столь требовательным и дерзким, как Митин. Но почему, когда Алексей оторвался от ее губ и смущенно улыбнулся, Маше вовсе не хотелось, чтобы ее поцеловали вновь?..

— Эй, позвольте спросить, чем вы тут занимаетесь? — донеслось до них с лестницы. И Митя собственной персоной сбежал по ступенькам вниз, остановился напротив и, заложив руки за спину, окинул сначала Машу, а затем барона насмешливым взглядом.

Маша отметила, что барон недовольно поморщился, вероятно, ему не понравился Митин тон. Он поднялся со скамьи, в свою очередь заложил руки за спину и сухо сказал:

— Можешь поздравить нас, Дмитрий. Только что Мария Александровна позволила Мне просить ее руки у твоего батюшки. Надеюсь, князь и княгиня с пониманием отнесутся к моему предложению и разрешат нам обвенчаться.

— Прекрасно! — протянул Митя язвительно. — Уверен, что так оно и будет. Но скажите на милость, почему вы это делаете втайне от меня, или я не имею никакого нрава знать, за кого собирается замуж моя сестра?

— Я вам не сестра, Дмитрий Владимирович. — Маша вздернула подбородок и с гневом посмотрела на князя. — Сегодня днем мы уже выяснили, кем я нам на самом деле прихожусь и какого рода участие в моей судьбе вы намерены принять! — Она подошла к барону и взяла его за руку. — Я ценю те чувства, какие испытывает ко мне Алексей Федорович, и надеюсь ответить ему тем же!

Митя скрипнул зубами, сердито топнул ногой и, не сказав ни слова, буквально взлетел по ступенькам вверх и скрылся в густых кустах сирени.

— Что это с ним? — Алексей проводил его недоуменным взглядом. — Я так и не приял, зачем он сюда приходил?

Маша пожала плечами:

— Возможно, Зинаида Львовна забеспокоилась, что мы слишком долго отсутствуем, и послала его за нами?

— Насколько я знаю, и подобных случаях используют горничную или кого-нибудь из лакеев, а не собственного сына, которого к тому же почти невозможно оторвать от его невесты.

— Алексей Федорович, я должна рассказать вам о ссоре, произошедшей у меня с Дмитрием Владимировичем сегодня днем. Дело в том… — Она торопливо, порой сбиваясь от волнения, поведала ему об их перепалке и обидных словах, высказанных Митей.

— Мне кажется, он решил попросить у меня прощения.

У Мити вспыльчивый и непредсказуемый характер, но он быстро приходит в себя и сильно мучается от чувства вины за свой поступок.

— Да, я неоднократно в этом убеждался. Я знаю, что у него доброе и отзывчивое сердце, но сегодня перед ужином мы с ним говорили о вас, и что меня удивило, он пытался заставить меня изменить свое решение.

— Выходит, он знал, что вы собираетесь сделать мне предложение?

— Конечно же, знал. Причем раньше он, видя мою нерешительность, даже подталкивал меня на этот шаг, и вдруг такой резкий поворот. Но ваша ссора, как мне кажется, лишь отчасти объясняет его поведение — Барон поднял голову, задумчиво посмотрел на Луну, повисшую над деревьями, и тихо, слегка растягивая слова, сказал. — По-моему, он просто-напросто еще не осознает, что на самом деле любит вас, а не Алину. — Он повернулся лицом к Маше и грустно усмехнулся. — Мне бы очень хотелось ошибиться, но я слишком хорошо знаю Митю, дорогая Машенька…

— Не говорите глупостей, Алексей Федорович! — Маша подошла к нему ближе, обняла за шею и быстро, едва коснувшись губами, поцеловала барона в щеку. — Мне глубоко безразлично, как он ко мне относится. — И шепотом добавила:

— Пойдемте в дом. А то и вправду Зинаида Львовна отправит кого-нибудь искать нас.

4.

— Маша, открой! — послышалось за окном, и девушка не поверила своим ушам Без сомнения, это был голос Мити, но неужели ему мало дневной ссоры? И почему вдруг он надумал выяснять отношения, когда все уже спят?

Маша быстро подошла к входной двери и задвинула засов, чего прежде никогда не девала; обходясь лишь небольшим крючком.

— Отвори, Маша, — произнес Митя более настойчиво и даже ударил и дверь кулаком, Маша перекрестилась. Что-то в Митином голосе не понравилось ей. Неужели он пьян? Этого еще недоставало! Она опять перекрестилась и плотнее запахнула на груди теплый халат. В эту ночь, несмотря на духоту, ее почему-то лихорадило, и она не находила себе места, пытаясь унять неприятный, не дающий заснуть озноб — Мария, — раздалось теперь уже под окном, — если не откроешь дверь, я разнесу этот чертов флигель по бревнам!

Девушка подошла к окну и распахнула его настежь:

— Что вам нужно, ваша светлость? В каком свете вы меня выставляете своими пьяными выходками?

— Так ты считаешь, что я пьян? — спросил Митя и нервно рассмеялся. — Возможно, ты права, но опьянение это несколько другого рода.

Он подошел вплотную к окну и неожиданно мягко попросил:

— Впусти меня, пожалуйста! Я не пьян, и единственное, чего я хочу сейчас, чтобы ты выслушала меня.

Маша секунду помедлила, вглядываясь в его бледное, вероятно, от лунного света лицо, и согласно кивнула головой:

— Хорошо, проходи, но ненадолго!

— Спасибо и на этом! — Митя резво скользнул в приоткрытую дверь, огляделся на пороге и прошел к единственному креслу, в котором Маша сидела до этого. И ей ничего не оставалось, как присесть на краешек до сих пор не разобранной постели.

Митя снова огляделся по сторонам и озадаченно хмыкнул:

— А у тебя тут неплохо! И почему я не догадался тоже переселиться во флигель?

— Здесь гораздо спокойнее, чем в доме, — сказала Маша тихо, наматывая длинные кисти шали на палец. — Я и прошлым летом жила во флигеле. Мне нравится, что можно никого не беспокоить, когда рано утро уезжаешь кататься верхом.

— И ты не боишься здесь одна?

— Нет, обычно со мной ночует моя горничная, но позавчера я отпустила ее на два дня в деревню. У нее сестра заболела, и матушка попросила Катю посидеть с ней, пока они на покосе работают…

— Ага, — глубокомысленно сказал Митя, встал с кресла, подошел к окну и захлопнул створки. Заметив недоуменный взгляд Маши, пояснил:

— Я не хочу, чтобы назавтра в доме говорили, что в твоем флигеле слышали мужской голос. Думаю, твоему жениху это не очень понравится.

— Зачем же ты пришел, если знаешь, что моему жениху это не понравится? — Маша посмотрела на Митю и ехидно улыбнулась. — Вероятно, и твоей невесте придется не по вкусу, что ты проводишь время с девицей, которая и ногтя ее не стоит.

— Маша, — глухо проговорил Митя и, как тогда, на берегу пруда, подошел к ней и, заложив руки за спину, посмотрел на девушку сверху вниз. — Я пришел просить прощения и выяснить твои истинные намерения в отношении Алексея.

— Ты сомневаешься в искренности моих намерений? — Маша опустила глаза и опять принялась теребить злополучную шаль. — Или боишься, что я со своей гнусной душонкой поломаю ему жизнь?

— Если хочешь, я встану перед тобой на колени, чтобы ты простила мне те гадости, что я наговорил тебе. Но поверь, все это произошло сгоряча, от неожиданности… — И не успела Маша возразить, как Митя опустился на колени и уткнулся лицом в ее ладони.

Маша почувствовала его губы, прильнувшие к ее коже, испуганно выдернула руку и оттолкнула Митину голову от себя:

— Негоже, князь, так унижаться перед девицей, которая вам не дороже каминных щипцов или вон того кресла, откуда вы только что изволили подняться.

— Машенька, дорогая. — Митя опять забрал ее ладони в свои, но встал с колеи и, не отпуская ее рук, сел рядом с ней на постели. — Ну, хочешь, я разобью сейчас свою дурную голову об это кресло, чтобы ты поняла, как мне стыдно за те слова?

— Не стоит, Митя, — тихо сказала Маша и слегка от него отодвинулась.

Митя засмеялся:

— С каких это пор ты стала меня бояться? Или рядом с бароном сидеть приятнее, чем со мной?

— Митя, прекрати! — Маша вскочила с кровати и сжала руки в кулаки. — Все ты лжешь, и не прощения ты пришел просить! Ты на грани того, чтобы вновь оскорбить меня!

— А что, я уже не вправе спросить, чем вы с Алексеем занимались на той скамейке? — вкрадчиво спросил Митя и поднялся вслед за ней. Теперь он Стоял так близко, что Маша почувствовала не только запах французского одеколона, но даже его дыхание на своей щеке.

— Я отчитываюсь в своих поступках лишь перед твоими родителями, но никак не перед тобой, — сказала Маша резко и попыталась отодвинуться.

Но Митя тут же схватил ее за запястья и притянул к себе:

— Ты будешь отчитываться передо мной, пока живешь в этом доме, — произнес он вдруг охрипшим голосом, — и учти, мне совсем не нравится, что ты целуешься с Алешкой…

— А мне как раз это нравится, — перебила его Маша и попробовала отодвинуться. — Он теперь мой жених и имеет право целовать меня.

Митя судорожно вздохнул, отпустил запястья, но тут же обхватил ее талию правой рукой, еще теснее прижал к себе, а левой приподнял ее подбородок:

— Алексей станет твоим женихом лишь завтра, и то если батюшка даст согласие на ваше обручение.

— Владимир Илларионович обещал, что отдаст меня замуж только но моей ноле. И я уверена, что предложение барона он примет с удовольствием.

— С таким же удовольствием, с каким ты принимала Алешкины поцелуи?

— Это тебя совершенно не касается! — Маша попыталась вырваться из его объятий. Но Митя внезапно обхватил ее голову руками и прижался горячим от возбуждения ртом к ее губам.

Девушка уперлась в его грудь ладонями и яростно завертела головой, пытаясь освободиться от этого неожиданного и жадного захвата.

Митя оторвался от нее и спросил, задыхаясь:

— А мои поцелуи тебе нравятся? — И, почувствовав ее сопротивление, предупредил:

— Пока не ответишь, я тебя не отпущу и целовать буду до тех пор, пока не признаешь, что я целуюсь несравненно лучше твоего жениха.

— Митя, как тебе не стыдно! — Маша почувствовала, что слезы текут но щекам, и она не могла их вытереть, так как Митя продолжал прижимать ее к себе. — Сегодня днем объясняешься в любви своей невесте, а ночью приходишь к жалкой воспитаннице своей матери и решаешься на такие вольности, какие никогда бы не позволил себе с Алиной!

Митя вздохнул и отстранился от нее. Потом достал из кармана носовой платок и осторожно вытер Машино лицо.

Грустно улыбнувшись, он ласково провел ладонью но ее щеке и тихо сказал:

— Прости меня еще раз, девочка! Не знаю, что со мной, по я словно с ума схожу рядом с тобой! — Он опустился на кровать я обхватил голову руками. — Я люблю Алину, жду не дождусь, когда она станет моей женой, но в своей постели вижу только тебя, и стоит мне закрыть глаза… — Он махнул рукой и снова посмотрел на Машу. Страдальческая гримаса скривила его лицо. — Я постоянно хочу тебя как женщину, хочу целовать тебя, ласкать твое тело… Знаю, это невозможно, я отчаянно люблю другую девушку, но искушение настолько велико, что сегодня, когда увидел, как Алексей целует тебя, чуть не бросился на него с кулаками!

Маша потрясение смотрела на него и с трудом нашла в себе силы, чтобы прошептать:

— Митя, как ты смеешь об этом говорить? Ты сам меня подталкивал, чтобы я заинтересовалась бароном. И теперь говоришь такие страшные и нелепые вещи, я с трудом верю, что все это не сон!

— К сожалению, все происходит наяву, и я не могу позволить себе того, на что решался во сне… — Митя вновь обнял Машу, но теперь уже более мягко и даже нежно, и ласково спросил:

— Неужели ты ничего, кроме отвращения, ко мне не испытываешь?

— Митя, ты думаешь, что говоришь? — вскрикнула Маша и с негодованием посмотрела на него. — Минуту назад ты сказал такое, что я почувствовала себя чуть ли не уличной девкой! Или ты считаешь, будто тебе все дозволено, а я из благодарности, что твои родители воспитали меня, обязана стать твоей любовницей?

— Маша, милая моя, у меня даже в мыслях не было делать тебе грязные предложения! Но пойми меня, я не знаю, что со мной творится. Невозможно любить двух женщин сразу, я это прекрасно понимаю, и знаю, что выберу Алину, а не тебя. Но почему меня не оставляет ощущение, будто я теряю что-то очень важное, без чего остальная жизнь немыслима!

— Извини, но здесь я тебе не помощница! — ответила Маша и почувствовала: еще секунда — и она заплачет, зарыдает во весь голос. Ведь она испытывала то же самое все эти дни. И именно Митя помог ей понять, что ее мучило и не давало спокойно жить с того момента, когда она увидела его рядом с князем на крыльце дома. Она любила его, и теперь в этом не было никакого сомнения!

— Я сейчас уйду и, поверь, больше никогда в жизни не заведу подобного разговора. И завтра заранее переговорю с отцом, чтобы он не противился предложению барона. — Он помедлил секунду и тихо сказал:

— Я желаю тебе счастья, Маша, и прости за все обиды, что я тебе вольно или невольно причинил. — Он подошел к двери, взялся за ручку и, неловко улыбнувшись, попросил:

— Позволь поцеловать тебя в последний раз.

И в следующее мгновение Маша ощутила его руки на своих плечах. И, убей бог, она не помнила, сама ли сделала шаг навстречу или Митя бросился к ней, когда она молча кивнула головой, соглашаясь на этот прощальный поцелуй.

Митины руки обняли ее за плечи. Он осторожно приблизил к ней свое лицо. Темно-синие глаза казались сейчас почти черными и глубокими, словно омут, в который она неумолимо, по собственной воле погружалась, забыв, что есть еще возможность спасения, стоит только оттолкнуть Митю…

Но вместо этого Маша обняла его за шею, прижалась к широкой груди и не удивилась, когда он вместо поцелуя подхватил ее на руки, отнес к кровати и положил на постель.

Она попыталась подхватить падающую шаль, но Митя отбросил ее в сторону. И в следующее мгновение она почувствовала его руки на своем теле. Горячие нетерпеливые пальцы ласково погладили ее шею, ключицы и скользнули вниз. Маша застонала, выгнулась ему навстречу, не понимая, как он так быстро сумел избавить ее и от халата, и от сорочки. Но это не испугало ее, как и то, что она впервые в жизни лежит обнаженной с мужчиной и не испытывает ни стыда, ни сожаления оттого, что столь быстро уступила ему.

Митины губы торопливо пробежались по ее телу от шеи к груди. Он едва слышно то ли простонал, то ли сказал что-то.

Маша не поняла, что именно, но переспросить не успела. Горячие сухие губы коснулись ее соска. Она почувствовала легкий укус и вскрикнула от неизвестного до сей поры чувства, захватившего ее существо и заставившего все тело покрыться мурашками.

Митя продолжал сжимать ладонями ее плечи, а губами мучить ее тело, никогда не знавшее мужской ласки, но с таким упоением ч готовностью принимавшее ее.

Маша не помнила себя от восторга, только так она могла назвать ощущение необъяснимой легкости, почти парения, которое ее душа испытывала с той самой минуты, когда она почувствовала Митино тело на себе. Ее руки гладили обнаженную мужскую спину, и она удивлялась твердости его мышц и гладкости кожи. Она слегка покусывала его то в шею, то в плечо, слегка солоноватые от нота, отчего Митя еще сильнее вжимал ее в постель, а его крепкое большое тело вдруг стало таким горячим и влажным.

Маша запуталась пальцами в густых завитках его волос, спадающих с затылка на шею. Одна его ладонь накрыла девичью грудь, высокую и упругую, и принялась нежно гладить, сжимать и слегка пощипывать ее, а вторая скользнула между ее бедер и настойчиво попыталась раздвинуть их. Но Маша не поддалась, и Митя отступил на некоторое время, но уже в следующее мгновение его губы вернулись к ее рту. Она задохнулась от волнения, когда его язык проник между ее зубов, слегка шевельнула и ответ своим языком, и Митя, глухо вскрикнув, с силон развел ее бедра. Его колено устроилось между ними, а пальцы коснулись самого нежного участка ее тела.

Маша вздрогнула, схватила его руку и с силой отбросила ее от себя.

— Ну, что ты! — прошептал Митя возбужденно. — Не бойся, я только слегка поглажу тебя.

Его ладонь опять скользнула но животу к запретному месту, Маша согнула ноги в коленях, пытаясь оттолкнуть его от себя. Но мужское колено еще настойчивее прижалось к ней, а Митя приподнялся и полностью лег на нее. Теперь уже и второе колено устроилось между ее ног, и Маша невольно развела их в стороны. И тут же почувствовала что-то необычайно твердое и горячее, уткнувшееся в основание ее живота.

«О матерь божья!» — успела подумать Маша, с нечеловеческим усилием вывернулась из-под мужчины и скатилась с постели на пол. Подхватила валяющуюся на полу рубашку и торопливо натянула ее на себя.

Митя молча лежал на ее постели спиной вверх, уткнувшись темной головой в подушку.

— Немедленно уходи отсюда! — произнесла Маша в бешенстве. — Ты, жалкий негодяй!

— Отвернись! — сказал Митя в подушку.

Маша сердито фыркнула и отошла к окну.

Она слышала, как он возится со своей одеждой за ее спиной, чертыхаясь и что-то бормоча себе под нос. И не оглянулась даже тогда, когда открылась и закрылась входная дверь.

Некоторое время она без движения продолжала смотреть в одну точку, а потом обхватила голову руками и медленно сползла на пол.

Девушка рыдала в голос, кусая губы и раскачиваясь из стороны в стороны. Не было и никогда не будет рядом с ней человека, кто сумел бы всего несколькими словами остановить этот поток слез и изгнать из ее души отчаяние, настолько сильное, что думалось: после ухода Мити уже никогда не наступит утро, и она не сможет жить дальше…

Она плакала долго, пока не подкралась усталость и не сморила ее прямо здесь, на полу. Маша заснула, уткнувшись" головой в кресло, укрывшись шалью, продолжая всхлипывать во сне от непереносимой обиды, которая, казалось, никогда не забудется и не простится многие и многие годы…

5.

Маша с тоской посмотрела на груду саквояжей, портпледов и сердито захлопнула крышку сундука. До отъезда из имения оставалось два дня, и она вместо того, чтобы с последний раз прокатиться на Ветерке, должна весь день торчать в своей комнате и следить за тем, правильно ли Катя и Анисья укладывают вещи, не забыли ли что впопыхах. На этот раз она уезжала из имения надолго, если не навсегда, поэтому не желала оставлять здесь ни единой мелочи, которая в минуты разлуки могла бы напомнить ей о прошлом, о детстве и юности, о самых счастливых днях жизни, проведенных в Полетаеве. И о самых тяжелых, переполненных отчаянием и разочарованиями…

Маша села на крышку сундука и еще раз оглядела комнату, словно пыталась навсегда запомнить ее. Если бы она могла забрать с собой в Петербург и этот старый дом, и парк, и речку Сороку, и застывшего навечно богатыря Любомысла…

Но не будет им места в ее новом доме на Почтамтской улице, куда она переедет после свадьбы. Через три месяца она станет баронессой фон Кальвиц и обретет наконец долгожданные покой и счастье.

Маша перекрестилась на образа и зябко повела плечами.

Всю последнюю неделю шли дожди, и в доме было прохладно и сыро. Вовсю уже топили печи, ночью все укрывались теплыми одеялами, по она постоянно мерзла и куталась в пуховые шали, словно с отъездом Мити "навсегда ушло тепло из ее души и тела.

— Маша, — на пороге появилась Зинаида Львовна, — пойдем чай пить. — Она оглядела комнату и в недоумении развела руками. — Все слуги будто испарились. Я уже заметила, стоить мне начать подготовку к отъезду, как с лакеями и горничными происходят странные вещи: они ломают себе йоги, покрываются болячками, неизвестно от кого беременеют иди просто прячутся на кухне или в чулане, чтобы не попадаться мне на глаза.

Они прошли и столовую. Темные шторы были опущены.

Большинство кресел и стульев затянуты чехлами. С пола убрали ковер, со стен сияли картины…

Пусто и неуютно было в столовой. Громкие голоса, взрывы хохота, веселые разговоры слегка подвыпивших гостей — все это кануло в прошлое, и уже ис верилось, что всего месяц назад это место было в доме самым неумным и оживленным.

Ежедневно в столовой обедали, пили чай, в неимоверных количествах поглощали домашнее варенье, пирожки, цели песни, смеялись, галдели, как галки перед непогодой, более двух десятков гостей. Но сначала уехал барон, потом неожиданно Митя, и дом затаился, затих — сумрачный и печальный. По ночам он поскрипывал половицами, словно боялся оглушительной тишины, более всего невыносимой по ночам. И именно в эту пору особенно сильно ощущается, что то беззаботное, беспечное время, когда все в старом доме дышало любовью и счастьем и было так тепло и уютно, исчезло безвозвратно и невозможно повернуть его вспять.

Поначалу природа, пожелав хоть как-то скрасить оставшиеся до отъезда дни, расщедрилась на необычайно теплое и красивое бабье лето. Но дом уже приготовился к расставанию с хозяевами и хранил угрюмое молчание. А вскоре начались дожди, и все его обитатели окончательно приуныли и притихли.

Зинаида Львовна после внезапного отъезда Мити загрустила, стала чаще жаловаться на головные боли и слабость.

Владимир Илларионович все время проводил в своем кабинете или вместе с управляющим объезжал угодья, давал последние распоряжения. Маша почти не встречалась с ним, но знала: он не меньше жены переживает, что сына отозвали из отпуска и Митя не прогостил в именин положенный срок.

Фельдъегерь прибыл с депешей рано утром через две недели после отъезда барона в свое имение. Маша спозаранку отправилась на верховую прогулку и по возвращении узнала, что Митя срочно уехал и, как передала Зинаида Львовна, был искрение огорчен, что ему не удалось попрощаться с Машей. В душе она была рада этому. После известных, не слишком веселых событий они с Митей старательно избегали друг друга, а при встрече обменивались лишь вежливыми приветствиями.

Алина, посчитавшая, что Маша оскорбила ее, наотрез отказалась бывать в Полетаеве. И Митя вплоть до самого отъезда пропадал у Гурвичей по два-три дня, дома появлялся на несколько часов и опять исчезал, перебросившись с родителями едва ли десятком фраз.

Владимир Илларионович пытался поговорить с ним, внушить, что негоже обижать своим невниманием матушку.

Митя виновато улыбался, шел на террасу пить чан с родителями, но сыновнего смирения ему хватало ненадолго. Через пятнадцать минут, не более, он принимался поглядывать на часы, отвечать невпопад, и Зинаида Львовна, вздохнув, отпускала его от себя, а потом жаловалась Маше, что Алина взяла над Митей слишком большую власть и это ни к чему хорошему не приведет.

Алексей уехал через неделю после объяснения с Машей и Владимиром Илларионовичем. Князь несказанно обрадовался его предложению, и по случаю объявления барона и Маши женихом и невестой в Полетаеве устроили большой бал, на который собралось более ста гостей.

Впервые Маша чувствовала себя в центре внимания. На этот раз Мите была уготована не главная роль. И поэтому, а возможно, и по другой причине, о которой Маша могла только догадываться, Митя был в тот вечер темнее тучи, и даже появление на балу семейства Гурвичей, и Алины в том числе, не смогло поднять его настроение. И это не совсем понравилось его невесте. Похоже, они даже поссорились, потому что обе сестры Недзельские уехали с бала задолго до его окончания, а Митя удалился в дом и так ни разу больше не появился.

В этот вечер Маша была необычайно хороша. Прекрасное платье из нежно-голубого шелка, с пышными рукавами «фонариком», открывающими до локтей ее руки, было отделано вышивкой и кружевами. Шляпка, затейливо украшенная лентами в тон платью и искусственными цветами, почти не отличавшимися но виду от настоящих, оттеняла ее глаза, делала их ярче и выразительнее.

Алексей, посвежевший, с проступившим на лице румянцем, казался невероятно счастливым, он танцевал с ней каждый второй танец, с неохотой уступая это право кому-нибудь из гостей. И во время танца она постоянно ощущала на себе его взгляд, ласковый, любящий… Маша оглядывалась, слегка взмахивала рукой или веером, улыбалась ему и встречала ответную улыбку, немного смущенную, но чрезвычайно счастливую. И всего лишь раз она поймала взгляд Мити, но его вполне хватило, чтобы испортить ее настроение до конца вечера, и, главное, он заставил заныть ее сердце, которое только-только успокоилось после печального инцидента во флигеле…

Время уже перевалило за полночь, и бал приближался к завершению. Гости стали постепенно разъезжаться, а Маша и Алексей решили пропустить один из танцев, чтобы перевести дух. Жених подвел ее к небольшому столу, уставленному напитками. Лакей подал им два бокала с шампанским, и они выпили его, весело болтая о чем-то. И тут Маша почувствовала чей-то тяжелый, недобрый взгляд. Она обернулась.

Митя стоял в десятке шагов от столика и, скрестив руки на груди, наблюдал за ними. Увидев, что его заметили, он презрительно скривился, тряхнул головой, словно освобождался от невидимой паутины, и, не сказав ни слова, удалился.

Алексей взял Машу за руку и тяжело вздохнул:

— Похоже, я потерял друга, Машенька! Вероятно, ему не по душе, что я сделал вам предложение, ничем другим объяснить его поведение я не могу. И он не просто дуется. Порой мне кажется, что он ненавидит меня, хотя даже не подозреваю, в чем моя вина. Я попробовал объясниться с ним, но он и слушать меня не хочет. Если мое предположение об его влюбленности в вас верно, то почему он не предпринимает каких-либо шагов, чтобы жениться на вас, а не на Алине?

Она — его невеста, он без ума от нее, тогда при чем тут вы и я?

— Алексей Федорович, прошу вас, не обращайте на него внимания. — Маша сердито нахмурилась. — У Мити поразительная способность портить всем настроение. Возможно, женитьба на его несравненной Алине избавит его от депрессии. А что касается его предполагаемой влюбленности в меня, поверьте, это чистейшей воды ерунда! Скорее всего он влюблен в самого себя, и даже Алина — лишь средство показать окружающим, насколько он хорош и любим всеми, и даже такой недоступной красавицей, как мадемуазель Недзельская.

— Машенька, — Алексей взял ее за руку, — я несказанно огорчен подобным поворотом событий. Никакие, даже самые тяжелые испытания не омрачали нашу дружбу, и я буду рад, если Митя одумается и поговорит со мной откровенно.

И если он первым не сделает этого, я вынужден буду обратиться к нему за разъяснениями, что является причиной его недовольства мной.

— Я думаю, это лишнее, — сказала Маша тихо, помолчала секунду и добавила:

— Сегодня все наши разговоры вертятся вокруг Мити, точно нам не о чем больше поговорить. Есть гораздо более интересные темы. Сегодня вы обещали рассказать мне о вашей сестре и старшем брате, и еще об имении, где живут ваши родители. Надеюсь, в будущем году мы сумеем побывать там?

Барон вздохнул и виновато посмотрел на нее:

— Маша, вы опять забыли, что следующее лето нам не удастся провести вместе. Возможно, не удастся, — тут же поправился он, — только в том случае, если меня назначат командиром нового исследовательского судна. В случае решения Морского министерства в мою пользу я уже в марте уйду в экспедицию и почти два года проведу в Охотском море, на Камчатке и вблизи берегов Сахалина…

— И вам не позволят взять меня с собой?

— Это было бы самым сильным моим желанием, но, к сожалению, «Рюрик» — военное судно, не приспособленное для пребывания женщин на его борту. Однако все это пока мои мечты, могут и не сбыться. Насколько я знаю, в Морском министерстве есть несколько кандидатур на должность командира корабля. И это офицеры с огромным военным опытом. Каждый из них не единожды бывал в дальних экспедициях и с честью выходил из сложнейших положений. Мое слабое место — молодость, и боюсь, она-то и станет камнем преткновения при обсуждении моей кандидатуры.

— Не знаю почему, но я чувствую, что именно вас назначат командиром этого корабля, Алексей Федорович. — Маша заглянула ему в глаза и ободряюще улыбнулась. — Я буду ждать вас из экспедиции и молиться за вас и ваш успех. Несомненно, вы прекрасно справитесь с заданием.

— Спасибо, дорогая. — Барон ласково пожал ее руку и, оглянувшись по сторонам, быстро поцеловал в щеку. Помолчал секунду и вдруг сказал:

— А знаете ли вы, что Митя был бесспорным кандидатом на место командира «Рюрика», чему он был несказанно рад? Но потом произошла эта встреча с Алиной на вечере у княгини Кареевой, и все изменилось. Он отказался от назначения, чем вызвал недовольство великого князя Константина Николаевича, потом проявил невиданную до сих пор настойчивость и добился, чтобы его направили в Гвардейский морской экипаж, опять же поближе к Алине… Никогда не думал, что женщина будет вить из него веревки, а смелый, преданный делу морской офицер превратится в тряпку, о которую вытирает ноги пусть и прелестная, по крайне спесивая и надменная барышня!

— Алексей Федорович, расскажите, как вы учились и Морском корпусе, — попросила Маши, чтобы только переключить его внимание на детские воспоминания, по быстро пожалела об этом: она совершенно упустила из виду, что именно тогда зародилась дружба Алексея и Мити. И разговор опять завертелся вокруг человека, о котором она хотела бы забыть навсегда, но как-то не получалось.

Алексей с упоением принялся рассказывать о годах учебы в корпусе, и Маша каялась, что затеяла этот разговор, но остановить жениха было уже неприлично, и она смирилась с печальной необходимостью ознакомиться с летописью подвигов князя Дмитрия Гагаринова.

— В свое время я был самым маленьким среди однокампанцев[3] , и товарищи часто подшучивали надо мной. Особенно популярна у пас была шалость под названием «закусить и выпить». Весьма неприятный розыгрыш, особенно если тебя подвергают ему чуть ли не еженощно. Делалось это так к кому-нибудь из спящих подкрадывался юный пакостник и давал ему оплеуху, и когда жертва открывала глаза, ей прямо в лицо выливался ковш ледяной воды. Другая шутка называлась «спустить корабликом». Для этого подходили к спящему, один из озорников брал простыню за два конца у ног, другой с головы, и спавший внезапно оказывался на полу. Естественно, я чаще всех подвергался подобным экзекуциям, и моим злейшим врагом был граф Глазенап. Наконец мои вопли, очевидно, надоели Мите, он надрал уши Андрюше Глазенапу, и тот оставил меня в покое, зато с Митей мы стали близкими друзьями и, поверьте мне, Маша, никогда не ссорились. — Алексей пожал плечами. — До сих пор не пойму, какая муха его укусила? — Он мягко улыбнулся. — Митя научил меня не бояться высоты. И, когда мы отправлялись во время каникул в двухмесячное практическое плавание в пределах Маркизовой лужи[4] , нас с ним всегда выбирали в марсовые[5] .

И с гордостью могу сказать, что равных нам по проворству и силам никого не было. Еще бы, за годы учебы в Морском корпусе мы полностью освоились с его поистине спартанскими нравами, ведь, что греха таить, за шалости нам с Митей доставалось сполна. Но мы никогда не кричали под розгами, а таких в корпусе называли молодцами, чугунамн и стариками. Последнее звание было особенно почетным.

И мы с Митей в числе «стариков» выполняли самые трудные работы: отдавали и крепили паруса, стоя на портах[6] , привязанных к реям[7] , брали рифы[8] … Работали мы на огромной высоте, и было лишь несколько смельчаков, которые поднимались до конца мачты. И Митя был единственным марсовым, кто добирался до клотика[9] и становился там на колени. — Алексей вздохнул и, улыбнувшись, покачал головой. — Однажды все марсовые лежали на реях, убирали паруса, а на ноке марсореи, то есть на самом ее конце, оказался Андрюша Глазенап. Рею спустить-то спустили, но она, вероятно, не дошла до конца и осела вниз почти на четверть. Все, конечно, испугались, а Андрюшка, у которого было самое опасное место, вдруг побледнел, не удержался и заскользил вниз. Митя успел схватить его за шиворот и держал почти на весу, пока не подоспела помощь и мы не спустили бедолагу на марс. — Барон перевел дух и смущенно посмотрел на Машу. — Наверное, вам не все понятно из моего рассказа?

— Ну что вы, — улыбнулась Маша, — я прочитала много романов о морских приключениях, так что достаточно прилично разбираюсь в ваших реях, марсах, марселях[10] и даже знаю, что бом-брамсели расположены выше, чем просто брамсели[11] .

— Поразительно, — удивленно сказал Алексей, — вот уж не думал, что нанду и вашем лице не только хорошую слушательницу, но и знатока морского дела.

— Знатока — это слишком громко сказано, — улыбнулась Маша. — Хотя некоторые познания в этой области у меня имеются, в основном я их почерпнула из книг.

— И что бы вы хотели еще узнать о нашей учебе в Морском корпусе? — спросил барон. — Надеюсь, то, что я сейчас рассказал, было интересно и достаточно забавно?

— Спасибо, Алеша. — Маша неожиданно для себя назвала жениха так, как его обычно называл Митя. — Возможно, ваш сын тоже будет моряком…

— Наш сын, Машенька, — тихо поправил ее Алексей.

— Да, наш сын, — Маша смущенно улыбнулась и слегка покраснела, — и если он решит стать моряком, ему, несомненно, будет легче привыкать к жизни и учебе в Морском корпусе, потому что вы научите его не бояться трудностей, и в первую очередь высоты…

— Да, — улыбнулся барон, — наш сын обязательно станет моряком и не будет в числе тех слабонервных, которые не хотят добровольно идти на мачты, и их поднимают туда на веревках. Особенно эти трусы пугаются нутенс-вапт[12] , которые от мачты идут к марсу первой площадки, так что надо лезть спиной вниз и держать тело на весу. А мы с Митей порой устраивали целые представления, соревнуясь, кто быстрее преодолеет эти злосчастные нутенс-ванты.

— Алеша, — Маша погрозила ему пальцем и рассмеялась, — я начинаю бояться, не являетесь ли вы неисправимым хвастунишкой, и так ли уж правилен мой выбор?

— Машенька, — протянул укоризненно барон, — я не сказал ни одного слова не правды. Что было, то было! Во многом благодаря Мите я стал неплохим моряком, и тем более обидно, что наша дружба дала трещину по непонятной для меня причине…

— Маша, очнись! — ворвался в ее сознание голос княгини. — Чай давно уже остыл, а ты уставилась в одну точку и точно заледенела. Что-то неприятное вспомнила?

— Да нет, — Маша пожала плечами, — хорошее. Алексей Федорович незадолго до отъезда рассказывал мне, как они с Дмитрием Владимировичем проказничали в Морском корпусе…

— Дмитрий Владимирович? — удивилась Зинаида Львовна. — С каких это пор ты стала называть Митю по имени-отчеству?

Маша постаралась перевести разговор:

— Что, почта сегодня была?

— Привезли, но совсем недавно. Видно, из-за дождя задержались. Ты от Алеши письмо ждешь?

— Пет, я недавно от него получила сразу два письма. — Маша слегка покраснела. — Пишет, что ждет по дождется, когда мы приедем в Петербург.

— А вот от Мити опять ничего нет, — вздохнула Зинаида Львовна, — кроме того письма, в котором он сообщил, что Недзельские дали свое согласие на его брак с Алиной и вскоре, сразу же после нашего приезда, они обвенчаются. — Княгиня перекрестилась. — Только бы ничего не случилось. Да, а Алексей ничего такого про Митю не пишет?

— Нет, — покачала головой Маша, — да разве я не сказала бы вам, если бы он написал о нем.

— Конечно, конечно, — торопливо согласилась Зинаида Львовна. — Он может ничего о нем не знать, они ведь теперь в разных экипажах служат. — Она взглянула на часы и озадаченно произнесла:

— Почему-то Владимир Илларионович к чаю задерживается. Уж не произошло ли что?

И тут же, словно в ответ на ее вопрос, распахнулись двери столовой, и на пороге появился князь Гагаринов с какими-то бумагами, которые он прижимал к груди. Княгиня взглянула на него и ахнула от удивления. Белый как мел, Владимир Илларионович, будто немощный старец, едва передвигающий ноги, подошел к столу и медленно опустился в кресло, положив дрожащую руку поверх бумаг. Маша разглядела, что это письмо, написанное крупными корявыми буквами.

— Что такое? — спросила испуганно Зинаида Львовна и прижала руку к сердцу. — Что это за письмо?

— Матушка, — князь посмотрел на жену и вдруг заплакал, — с Митей несчастье. Антон, его камердинер, написал мне, что наш сын заключен в Петропавловскую крепость за попытку убийства племянника императора великого князя Василия…

— Господи! О чем ты говоришь? Наш Митя? Не может быть! — закричала княгиня и перекрестилась на образа. — Разве он способен на такое?

— Матушка, успокойся. — Князь всхлипнул и прижал голову жены к своей груди. — Он ранил князя Василия в плечо из пистолета и, кроме того, жестоко избил его, сломал, кажется, челюсть…

Зинаида Львовна, не дослушав, коротко вскрикнула, оттолкнула руки мужа и потеряла сознание.

6.

До Петербурга они добирались больше двух недель. Осенняя распутица, разбитые дороги, обеды на скорую руку, а то и всухомятку, с жидким чаем, который на почтовых станциях им подавали прямо в карету, — все это было ничто по сравнению с их отчаянием и горем.

Поначалу Маша пыталась разговорами отвлечь Зинаиду Львовну и Владимира Илларионовича от тягостных дум. Но, вольно или невольно, они вспоминали какое-нибудь событие, связанное с Митей, и тихая беседа заканчивалась слезами.

Поэтому девушка прекратила всякие попытки успокоить дорогих ее сердцу людей и, прижавшись головой к стенке экипажа, старалась задремать, чтобы забыться и не вспоминать о тех горьких минутах, когда ее любимый в первый и последний раз был ласков и нежен с ней. Возможно, ей следовало уступить ему тогда во флигеле, и кто знает, как бы в этом случае повернулись события? И нет ли и ее вины в том, что произошло с Митей?

Из его последнего письма они узнали, что Митя получил назначение старшим офицером на придворную яхту «Церера». Случайно оно запоздало и пришло на следующий день после сообщения Антона. И это радостное и счастливое письмо, в котором он описывал свою службу на «Церере», стало последней каплей в океане горя, поглотившем Полетаеве и его обитателей.

Князь в одну ночь поседел и курил одну трубку за другой…

И Маша с тоской наблюдала, как он рассыпает табак, а за обедом не может справиться с ножом и вилкой, часто роняет их, и вдруг, прикрыв глаза салфеткой, горько всхлипывает.

Этот высокий красивый человек, которому никто не давал его пятидесяти шести лет, в мгновение ока превратился в дряхлого старика с трясущимися руками и потускневшим взором.

Зинаида Львовна выглядела не лучше. Она перестала обращать на себя внимание, а темные платья и чепец подчеркивали глубокие тени под глазами и отчетливо проступившие морщины на лбу и в уголках рта. Прекрасные карие глаза, прежде так украшавшие ее, болезненно блестели, а лихорадочный румянец еще сильнее оттенял неестественную бледность лица.

Порой Маша боялась за ее рассудок. Княгиня почти не откликалась на их с князем разговоры, но вдруг, ни с того ни с сего, начинала вспоминать, каким забавным был Митя в детстве, и Маша уже знала, что это непременно закончится истерикой, и старалась перевести разговор в другое русло.

Все эти уловки были призваны спасти князя и княгиню от упадка духа, но Маша от них уставала безмерно, так что ее попытки задремать и таким способом скоротать путь почти всегда заканчивались неудачей.

Но сейчас была та редкая минута, когда она могла спокойно закрыть глаза и подумать о том, о чем не посмела бы никому рассказать. Князь и княгиня сразу же после горячего обеда в придорожном трактире неожиданно заснули, и никто не отвлекал Машу от дорогих ее сердцу воспоминаний, среди которых был и момент первой встречи с Митей после его многолетнего отсутствия…

Порой она спохватывалась и чувствовала вину оттого, что почти не думает об Алексее, но тут же находила для этого убедительное оправдание. Ее жених не испытывал никаких трудностей, и ему не грозила пожизненная каторга на сибирских рудниках. Поэтому она на время просто обязана забыть об устройстве собственной судьбы, она должна помочь князю и княгине справиться с горем и, если получится, хоть как-то облегчить положение Мити.

Она опять перебрала в памяти строчки из его последнего письма, где он ни словом не обмолвился о ней и даже привет забыл передать. Ну что ж, счастливый человек — эгоист по своей сути, ему наплевать на переживания других людей, настолько он упоен собственной любовью и предметом своего обожания и поклонения…

«Казармы экипажа находятся на — Мойке, — писал Митя, — по я снял себе небольшую квартиру на Театральной площади. Она состоит из прихожей, гостиной и спальни, но нам с Антоном этого достаточно. После нашего приезда я, конечно же, переселюсь и наш дом, чтобы заняться приготовлениями к свадьбе». Туг Маша обычно вздыхала. Митя не знал, когда писал это письмо, что свадьба теперь вряд ли состоится… Девушка представила Митю в тот момент, его счастливое лицо — лицо человека, не подозревающего, какие испытания ждут его в будущем, и почувствовала, как сжалось ее горло. Чтобы успокоиться, она решительно выбросила из головы строки, в которых Митя, в какой уже раз, пел дифирамбы своей невесте, и переключилась на ту часть письма, где он рассказывал о своей службе на яхте:

"…Надеюсь, батюшка, вы помните красавицу «Цереру», входившую в состав придворной эскадры, на которой я теперь служу старшим офицером. Помимо «Цереры», в эскадру входят «Золотой фрегат» с его знаменитыми золотыми украшениями и арматурой и яхты «Паллада», «Нева» и «Голландский ботик», который постоянно стоит у пристани перед дворцом…

Сейчас Государь живет на Каменном острове, поэтому мы стоим на Малой Неве против дворца, по уже успели побывать в Петергофе и Ораниенбауме…

Конечно, самое приятное время мы проводим на Каменном острове. Вечером на фрегате всегда играет музыка при заре, следом спускают флаг и брам-реи, затем барабаны бьют на молитву, а после нее исполняют дробь — и конец церемонии. До вечерней зари бывает обычно много посетителей, дам и их кавалеров. Мы занимаем их разговорами, водим по яхтам и фрегату, разъясняем значение разных морских предметов. Государя видим почти ежедневно. Перед дворцом до самого берега идут цветники и растут кусты уже отцветшей сирени. Иногда Его Величество появляется в цветнике один, иногда с императрицей. Конечно, мы наблюдаем за ними из кают-компании, потому что находиться в это время на палубе не совсем прилично, но вахтенный офицер всегда на своем месте.

Позади дворца есть большой тенистый сад, по которому Государь любит прогуливаться. На днях я проходил садом и в одной из аллей увидел Государя. Я остановился, повернул шляпу по форме, потому что обыкновенно ношу ее с поля, и приложил к ней руку. Государь посмотрел на меня, улыбнулся и спросил: «Гагаринов?» — «Точно так, Ваше Величество!» — ответил я и поклонился. «Молодец!» — Государь снова улыбнулся и прошел мимо.

Я был в полном восторге! Государя очень любят в гвардии, и каждый, к кому он обращается с каким-нибудь милостивым словом, счастлив безмерно…"

И так все письмо. Веселое, радостное, переполненное счастьем и ожиданием удачи… Ничто в нем не предвещало трагедии, случившейся через педелю.

Митя с восторгом рассказывал о батальонных учениях в манеже, о своих товарищах, славных молодых людях, между которыми почти никогда не случается ссор или каких-либо неприятностей, что бывало на прежнем месте службы. Митю несказанно радовали и караулы по городу, разводы перед Государем, а также показательные учения экипажа на дворцовой площади. Государь был особо доволен ими и наградил многих матросов и офицеров.

Это была его жизнь — жизнь молодого здорового человека, который уверен в своем будущем, как никто другой, и, кажется, судьба его балует, наградив умом, красотой и любовью одной из самых прекрасных женщин Петербурга… Маша вздохнула. Что же заставило Митю переступить через все это и поднять руку на такого же молодого человека, но в котором течет царская кровь, а значит, преступление носит уже политический характер. Митя зачислен в разряд государственных преступников, и хорошо, если дело закончится каторгой…

Нет, она не должна думать об этом. Маша встряхнула головой и словно воочию увидела те места, о которых Митя рассказывал в своем письме.

Она знала их и по-особенному любила, потому что среди этих садов и цветников проходило ее детство до самого поступления в Смольный институт. Но более всего она любила Царское Село, куда Владимир Илларионович, будучи обер-шталмейстером, переезжал со всем семейством вслед за двором.

По обычаю они занимали один из китайских домиков, расположенных в прекрасном царскосельском саду среди благоухающих цветников.

На это время правы общества становились проще и бесцеремоннее, отчего загородная жизнь делалась еще приятнее.

Обедали обычно на террасе, по вечерам много гуляли, устраивали веселые представления и маскарады. Часто посещали царскую ферму и сыроварню. Ходили слушать пение соловьев, и один раз Маша видела, с каким восторгом и слезами умиления слушала соловья сама императрица.

При китайском домике был садик, в нем князь часто работал лопатой или заступом, а они с княгиней ухаживали за цветами…

По вечерам княгиня пела с кем-нибудь из гостей дуэтом, а если приезжал кто из певцов, пели трио. Маша улыбнулась, вспомнив вдруг генерала Бороздина, который в одно лето часто посещал дом князя и охотно пел военные песни, отбивая такт огромной ногой, затянутой в сапог с блестящей шпорой. У Маши остались в памяти слова и мелодия одной из них. Лет в десять она очень любила наряжаться в чей-либо мундир, подрисовывала сажей усы и маршировала перед веселящимися от души гостями, громко распевая тоненьким голоском:

Mы пойдем, пойдем грозою,

Опрокинем вражий стан.

Не родился тот на свете,

Кто бы русских побеждал!

После Альп, Бородина и Парижа, победоносного Наваринского сражения и других успешных морских и сухопутных баталий долго еще оставалась эйфория от славных побед над французом и турком. И многие верноподданные Его Величества были тогда уверены, что русскому царю все народы подвластны, только вот один англичанин пока еще не покорился…

Так день за днем, вспоминая прошлое и горюя о нем, очень медленно, со многими остановками и порой непредвиденными задержками двигались они в сторону Петербурга и добрались до столицы только в первых числах октября.

Сразу же по приезде отправили сообщение барону и вызвали Антона, который почти все свое время проводил вблизи Петропавловской крепости, пытаясь разузнать что-нибудь новенькое о молодом барине. Домой он приходил лишь ночевать, но на этот раз промок под проливным дождем и вынужден был намного раньше вернуться в квартиру на Театральной площади, где его и застал посланец князя.

Первым в княжеский дом на Фонтанке приехал Антон в графском экипаже и в сопровождении лакея, посланного за ним. Он не успел не только обсушиться, по даже переодеться, и зуб на зуб не попадал от холода. Князь велел дать ему водки, горячий ужин и сухое платье, так что только через час он появился на пороге кабинета и начал свой рассказ о происшествии, случившемся почти месяц назад, в начале сентября, в одной из аллей парка на Каменном острове.

К сожалению, Антон ничего толком не знал и мог только догадываться, что драка и злополучный выстрел в сгустившихся ранних сумерках не были беспричинными: что-то до такой степени помутило разум Мити, что он, не раздумывая, поднял руку на отпрыска царской фамилии и обошелся с ним весьма жестоко.

Антон клялся, что в тот день барин стоял вахту вместо заболевшего офицера и потому был трезв как стеклышко. Не узнать князя Василия он тоже не мог: тот в свое время учился в Морском корпусе, и однажды они вместе ходили в учебное плавание.

Антон замялся, опустил глаза и скороговоркой сообщил то, что ему удалось разузнать от знакомых ему лакеев, чьи господа проживали в том же доме, где и они с Дмитрием Владимировичем. В свете, оказывается, поговаривали, будто в последнее время великий князь весьма нелицеприятно высказывался и в Английском клубе, и на приятельских вечерниках о Дмитрии Гагаринове. И некоторые связывали это с Алиной Недзельской, обратившей свой прекрасный взор на Митю, а не на худого и невзрачного князя Василия, который к тому же никогда бы не женился на ней из-за своего происхождения и положения…

— Ты видел князя после того, как это случилось? — спросил Владимир Илларионович. — Рассказывай, Только ничего не скрывай и постарайся вспомнить все до мельчайших подробностей.

Антон, рослый, широкоплечий парень лет тридцати, с русыми волосами и карими, почти черными глазами, наморщил крупный нос и глубокомысленно уставился в потолок, потом перевел взгляд на барина и твердо сказал:

— А что вспоминать, ваша светлость, я вам в письме все от сих до сих отписал.

— Надеюсь, тебе не составит труда вновь все это повторить, — сухо сказал князь и недовольно сдвинул брови. — Будь так добр, братец, расскажи без утайки, что случилось после того, когда барин вернулся со службы.

Антон пожал плечами и начал свои рассказ о событии, перевернувшем жизнь не только самого Мити, но и всей княжеской семьи:

— Барин и тот вечер вернулся неожиданно поздно, часа в два ночи. Форменный сюртук, сапоги, панталоны — все у него было в грязи, хотя дождя уже не было с неделю. Но я особливо испугался, когда заметил, что руки и лицо у него в крови, а на сюртуке так вообще было пятно с тарелку для супа.

И когда он сиял сюртук, я заметил, что он без нижней рубашки. И он был настолько сердит, можно сказать, в бешенстве, что, когда я спросил его, не напали ли на него разбойники какие, он запустил в меня стулом и чуть не прибил. Потом барин принял ванну, переоделся и потребовал вина. Много вина! — Антон быстро и виновато взглянул на княгиню. — Он и слушать меня не стал, когда я пытался остановить его, напоминал, что завтра он участвует в разводе при Государе.

Все напрасно! — Антон тяжело вздохнул и развел руками. — Я попробовал его обмануть, дескать, все вино вышло, и тут Дмитрий Владимирович сказал мне, что мои хитрости ни к чему, потому как служба его все равно закончилась, и теперь ему путь на виселицу, если князь Василий не выживет, или, в лучшем случае, на каторгу. «Готовь мне вещи, голубчик! — так он мне сказал. — Положи две пары белья, табаку, трубку и еще кое-что из мелочи. Вероятно, за мной вот-вот придут».

Но пришли только утром. Вернее, приехали. Жандарм из главного штаба отвез барина на дворцовую гауптвахту, а потом, как мне удалось узнать, его препроводили в Петропавловскую крепость… — Антон вздохнул и перекрестился. — Не знаю, стоит ли об этом говорить, но их сиятельство сильно набрались в ту ночь, и, когда жандарм приехал, они уже на ногах не стояли. — Он опять помялся и тихо сказал:

— Конечно, я не совсем уверен, по барин спьяну все про барышню свою твердил, про госпожу Педзельскую. Сдается мне, он к ней на свидание ходил…

— Почему ты про это в письме не написал?

— Побоялся, к тому же барин, говорят, отказывается, что встречался с барышней в тот вечер.

— Что ж, старшие Недзельские при дворе жили это лето? — быстро спросила Зинаида Львовна, до сих пор сидевшая молча.

— Так, видно. — Антон пожал плечами. — Барии как-то обмолвился, что его служба вдвойне приятна тем, что позволяет ему ежедневно видеться с невестой. Ежели б она была в городе, это вряд ли бы у него получалось, так как он на своей яхте почти безотлучно находился и ночевал зачастую в своей каюте. Я там не бывал, в основном был при доме. А на яхте у него вестовой из матросов, Гришкой кличут. Его к следователю водили, и что он ему рассказывал, мне неведомо. До яхты меня не пускают, так что поговорить с Гришкой не было никакой возможности. Да господин барон лучше меня знает, что к чему. Вот он приедет, все вам и расскажет, — спохватился облегченно Антон. — Он даже в крепости побывал и добился, чтобы барину позволили за свой счет питаться. Ему теперь даже фрукты носят, и хлеб белый, и масло… — Он хотел что-то добавить, но посмотрел на княгиню и ничего не сказал.

Алексей приехал поздно вечером прямо со службы. Глаза его заблестели при виде Маши, но они не успели перемолвиться даже словом: князь туг же пригласил всех в кабинет.

При ярком свете ламп Маша разглядела, что ее жених сильно изменился. Глаза у него опять ввалились, он осунулся. Все время разговора он держал перед собой двумя руками бокал с вином, по так и не сделал ни единого глотка.

О происшествии с Митей он знал, несомненно, больше, но у Маши сложилось впечатление, что он, как и Антон, о чем-то недоговаривает. Он подтвердил, что Мите предъявлено обвинение в государственном преступлении, его делом занимается Особая Следственная комиссия. Митю через день вызывают на допросы. Он своей вины не отрицает, но причиной нападения на великого князя называет только личную неприязнь. А из-за чего она возникла и почему он в момент стычки был в такой ярости, не объясняет. Барон вздохнул и наконец сделал глоток из бокала:

— Насколько я знаю Митю, причина должна быть очень серьезной. И я склочен подозревать, что это каким-то образом связано с Алиной Недзельской. Сам Дмитрий это полностью отрицает, даже то, что в тот вечер он должен был встретиться с ней в одной из беседок. — Алексей обвел взглядом притихших Гагариновых и Машу. — Но я разговаривал с его вестовым Григорием, непревзойденным, уж поверьте, канальей, и он поведал мне, что барин дал ему красненькую[13] и велел купить самых лучших роз в цветочной лавке. Потом этот букет нашли на полу беседки, возле которой и произошел сей инцидент.

— А что же Алина? — тихо спросила княгиня. — Неужели она тоже ничего не подтверждает?

— Вокруг Алины, Зинаида Львовна, возведена стена из ее родителей и многочисленных родственников. Недзельские никуда сейчас не выезжают, а нежелание дочери встречаться с кем-либо объясняют ее якобы сильной болезнью. Следователь приезжал к ним домой, но ее отец поднял шум, говорят, дошел до самого Перовского[14] , и Алину оставили в покое. Но чует мое сердце, — глаза барона гневно сверкнули, он отодвинул бокал в сторону и сцепил пальцы, — что невеста вашего сына имеет прямое отношение к этой трагедии. Князь Василий, думаю, вам это известно, изрядный волокита. Причем у него нет никаких моральных принципов, и он не переносит, если кто-то из дам отвергает его домогательства.

Вы должны помнить, как была погублена репутация баронессы Линевской и что из-за него утопилась дочь генерал-майора Кондрашова. Тогда это дело удалось замять, и князь отделался лишь легким испугом. — Алексей снова взял в руки бокал и, сделав небольшой глоток, продолжил свой рассказ:

— Алину начали вывозить в свет лишь в прошлом сезоне, и он тут же стал оказывать ей слишком пристальное внимание. Отец Алины, он важный чиновник в Министерстве иностранных дел, вынужден был обратиться к отцу князя Василия, великому князю Михаилу, и этот мерзавец на некоторое время притих. Потом в марте, в Севастополе, Митя познакомился с Алиной на благотворительном балу, который устроила супруга адмирала княгиня Кареева в пользу моряков-инвалидов. Алина — ее племянница и в то время гостила у княгини вместе со своей матерью и младшей сестрой. И тут началось! Князь Василий словно с цепи сорвался и особенно разъярился, когда узнал, что Алина и Митя вот-вот обвенчаются. В Английском клубе он очень грязно говорил о Мите.

Мити в городе не было, но до него, определенно, дошли слухи об отвратительных высказываниях князя. Как мне удалось выяснить у лейтенанта Вяхирева, с которым Митя подружился на яхте, незадолго до происшествия он признался, что с удовольствием раздавил бы некую мерзкую тварь и посмотрел бы, какая кровь из нее потечет — голубая или черпая…

Алексей развел руками и виновато посмотрел на Гагарииовых:

— Это все, что я знаю. Нужно признать, со мной не слишком считаются, когда я пытаюсь что-то разведать. Друг — не родственник, и потому некоторые чиновники просто-напросто отказываются со мной разговаривать. Но одно я знаю точно — князь Василий уже на ногах, рана его оказалась не слишком тяжелой, синяки сошли через неделю, так что, думаю, наказание Мите определят не слишком серьезное.

— Какое бы то ни было, но наказание есть наказание. И более всего меня беспокоит, что он перейдет в разряд государственных преступников и сидит в одиночном каземате. А это… — Владимир Илларионович осекся и посмотрел на жену, потом махнул рукой и тихо сказал:

— Впрочем, зачем гадать? Завтра я все постараюсь выяснить и буду просить о свидании с сыном.

В случае чего до Государя дойду, челом буду бить, чтобы следствие было проведено с особой тщательностью и наказание назначено в соответствии с истинной мерой его вины.

— Маша, — княгиня взяла девушку за руку, — ты не откажешься сопровождать меня завтра к Недзельским? Я хочу переговорить с Алиной. Неужели ее родители не поймут мои страдания и не разрешат мне повидаться с их дочерью?

— По-моему, зря ты затеваешь это, матушка, — князь с сочувствием посмотрел на жену, — вряд ли они помогут нам. Да я их и понимаю: если в свете станет известно, что эти события каким-то образом связаны с их дочерью, репутация семьи будет основательно подмочена, и им вряд ли удастся подыскать в скором времени достойную партию для нее.

— Господи! — Княгиня прижала пальцы к вискам и заплакала. — Митя не переживет такого удара. Ведь он так любит ее, и когда узнает, что их свадьба не состоится…

— К сожалению, Алина вряд ли решится повторить судьбу княгини Волконской[15] . — Барон вздохнул и поднялся из кресла. — Прошу прощения, по я вынужден откланяться. Я должен быть на корабле. — Он слегка поклонился князю и княгине и спросил:

— С вашего позволения, могу ли я поговорить с Марией Александровной, у меня есть еще четверть часа до прибытия экипажа?

— Конечно, конечно, — торопливо согласился Владимир Илларионович и перед тем, как покинуть кабинет, крепко пожал руку барону. — Огромное спасибо, Алексей Федорович, за все, что вы делаете для Мити.

Княгиня тоже подошла к барону и, приподнявшись на цыпочки, поцеловала его в лоб. Потом едва заметно, одними глазами улыбнулась Маше и следом за мужем вышла из кабинета.

7.

Алексеи проводил взглядом князя я княгиню, подошел к Маше, привлек ее к себе и поцеловал в губы. Потом слегка отстранился и посмотрел ей в глаза:

— Вы сильно изменились, Мария Александровна. Уж не больны ли?

Маша покачала головой и тихо сказала:

— Пет, я здорова. Но нас утомила дорога, и то, что случилось с Митей, увы, не улучшает настроение и самочувствие.

— Простите. — Алексеи подвел ее к дивану. — Давайте лучше поговорим о нашем будущем…

— Как вы смеете говорить об этом? — Маша почувствовала сильнейшее раздражение. — В нашей семье горе, и я не могу думать о собственном счастье, когда Митя находится в заточении.

Барон отчаянно покраснел:

— Еще раз простите меня. Стоило мне увидеть вас, как у меня наступило что-то вроде помутнения рассудка. Возможно, нам следует перенести венчание?

— Я очень благодарна вам, Алексей Федорович, что вы понимаете мои чувства, — прошептала Маша и расплакалась. — Как вы смотрите на то, чтобы отложить свадьбу до вашего возвращения из экспедиции?

— Вероятно, так тому и быть, Машенька, дорогая! — Барон вновь обнял ее и прижал к своей груди. — Я очень люблю вас и буду ждать ровно столько, сколько потребуется.

Он принялся покрывать поцелуями ее мокрое от слез лицо, но Маша мягко отстранилась.

— Алексей Федорович, у нас слишком мало времени, поэтому я хочу, чтобы вы не отвлекались на меня, а рассказали сейчас то, что не посмели рассказать князю и княгине.

Барон растерянно посмотрел на нее и слегка отодвинулся. Взял ее руки в свои и тихо проговорил:

— Дайте слово, что не скажете Зинаиде Львовне о том, что сейчас услышите. ;

— Алексей, вы могли бы не предупреждать меня. — Маша освободила руки, прижала их к груди и испуганно спросила:

— Что, положение настолько серьезно?

— Хуже не бывает! Поначалу Следственная комиссия искала комплот[16] и особенно пристрастно допрашивала всех его близких товарищей. Меня дважды вызывали на допрос, и, смею вас уверить, процедура эта гнуснейшая. Боюсь, это повлияет на мое назначение командиром «Рюрика». Но я согласен отказаться от него, если б смог тем самым помочь Мите. — Он удрученно вздохнул. — На мой взгляд, Николай Павлович настолько напуган событиями 14 декабря, что в простой драке склонен видеть заговор против престола. — Он опять вздохнул и нерешительно посмотрел на Машу, словно раздумывал, говорить ли дальше.

— Алексей Федорович, не надо щадить меня, рассказывайте все и без утайки, а не то я рассержусь на вас! — пригрозила ему Маша и сердито нахмурилась.

— Хорошо, — задумчиво произнес барон, — вероятно, я должен вам все рассказать, иначе вы потеряете ко мне всяческое доверие, а это будет для меня невыносимо.

Он вновь пристально посмотрел на Машу, будто проверяя, насколько она готова выслушать те страшные вещи, которые ему совсем недавно довелось узнать.

— Маша, я прошу вас держаться, потому что то, о чем я сейчас буду говорить, не для женских ушей, да и не всякий мужчина способен выдержать подобное сообщение. Я не могу рассказать об этом родителям Мити, но уверен, что кто-то из семьи должен знать всю правду о том, каким тяжелейшим испытаниям подвергается сейчас Митя. — Алексей набрал полные легкие воздуха и сделал глубокий выдох, словно переступил порог, за которым мог позволить себе то, что не позволял прежде. — Мне удалось побывать в каземате, где сейчас находится Митя. Это каземат Невской куртины недалеко от Невских ворот. Четырехаршинная каморка, настолько маленькая, что, стоит развести руки и стороны, они касаются стен. В ней есть окно, но оно полностью замазано известкой и закрыто металлической решеткой, так что через него почти не проникает свет. Часовой ходит но коридору, каждые четверть часа поднимает холстину над окошком, прорубленном в дверях, и наблюдает за тем, что происходит внутри. В самом каземате страшно сыро и холодно, с потолка и стен постоянно сочится вода, особенно сейчас, во время дождей, поэтому и одежда, и постель отсырели, и пока топится печь, Митя только слегка успевает их просушить. Стены покрыты какой-то мерзопакостной, вонючей слизью, по углам все заросло буро-зеленой плесенью. Митя сказал мне, что железную печь топят лишь по утрам, она страшно дымит, а ее труба проходит прямо над его головой. Почти все пространство занимают кровать, покрытая грубым шерстяным одеялом, и стол в углу, на нем стоит лампадка с фонарным маслом и оловянная кружка. Копоть от лампадки ужасная. Когда я вошел в каземат, то поначалу даже не узнал Митю в арестантском халате и с черным, как у арапа, лицом. На прогулки его не выводят, книг для чтения не дают, ни пера, ни чернил в каземате держать не позволяют. Заключенному не разрешается разговаривать даже с самим собой, нельзя перестукиваться с соседними камерами, спать днем… За каждую подобную провинность полагается карцер. До конца следствия он не имеет права встречаться с родными и сообщаться с внешним миром… — Барон тяжело вздохнул, взял в руки ладонь Маши и слегка сжал. — Представляешь, Маша, насколько Мите с его веселым, неугомонным нравом тяжело сейчас. Отношения с миром прерваны, связи разорваны… — Алексей опять вздохнул, потер с ожесточением лоб и продолжил свой печальный рассказ. — Митя мне признался, что первые две недели чувствовал себя погребенным заживо.

Страшно физическое изнурение. Но еще страшнее — нравственное, когда человек остается один на один с властью, совершенно беззащитный перед ее сатрапами. И эта пытка — более жестокая, более изощренная, чем телесная, потому что может оставить человека жить, но лишит его рассудка.

И усугубляется она не только одиночеством, но еще и бездействием. Сторожам не позволяется разговаривать с заключенными, но, как сказал Митя, они, несмотря ни на что, жалеют его и порой сообщают кое-какие новости.

— Но как вам удалось проникнуть в крепость? Ведь вы сами говорите, что это невозможно?

— Давно испытанным способом, Машенька, — Алексей печально усмехнулся, — с помощью определенного количества ассигнаций, перед которыми не устоит даже самый ретивый поборник российских законов. Степень преданности Государю, увы, зависит от суммы подношения… — Барон посмотрел на каминные часы. — У меня в запасе не больше пяти минут.

Хочу сказать вам, что Митя, конечно же, выглядит неважно, похудел, оброс бородой. Кроме того, он кашляет, и я боюсь, как бы не началось кровохарканье. Кормят его отвратительно: ежедневно на обед — чечевичная похлебка, жидкая овсяная каша, кусок черного хлеба, а на завтрак — небольшая булка, два куска сахара и кружка жидкого чая… На такой пище долго не протянешь! Но мне удалось договориться с одним из гвардейцев — инвалидным солдатом, приставленным к этим казематам. Я передал ему двести рублей, и он тайно, по исправно снабжает Митю свежими фруктами, яйцами, молоком, маслом… Вчера я опять виделся с ним и передал еще двести рублей. Он слышал, как плац-майор[17] сказал Мите, что следствие но его делу закончено и со дня на день следует ожидать сентенции[18] .

Маша почувствовала, что ей не хватает воздуха. Она с трудом перевела дыхание и изо всех сил сжала зубы, чтобы не расплакаться. Ей понадобилось всего несколько секунд, чтобы прийти в себя после столь жуткого рассказа барона, и она хотя и дрожащим голосом, но достаточно твердо спросила:

— Выходит, все кончено, и то, что Владимир Илларионович помышляет сделать для смягчения Митиной участи, уже не имеет никакого смысла? И наша завтрашняя поездка к Недзельским тоже бесполезна?

— Нет, дорогая, я думаю, что князю, возможно, удастся добиться пересмотра дела и тем самым отодвинуть объявление приговора. И если вы сумеете встретиться с Алиной и она скажет княгине правду, то мы узнаем об истинных мотивах Митиного преступления. И я уверен, что Следственная комиссия примет их во внимание при определении наказания. — Барон опять посмотрел на часы и вскочил с дивана, Машенька, простите меня, но я уже опаздываю. — Он торопливо обнял девушку, быстро поцеловал в холодные, словно неживые губы и тихо сказал:

— Не отчаивайтесь, милая моя, почему-то мне кажется, что все закончится наилучшим образом! — Алексеи быстро поклонился ей, коснулся губами руки и скрылся за дверью кабинета.

А Маша упала на колени перед иконой и принялась молиться с неистовством, которого прежде за собой не замечала. Она била земные поклоны, осеняла себя крестным знамением и шептала сухими губами:

— Господи, спаси и сохрани Митю! Дай ему силу вытерпеть все испытания, дай ему веру и надежду! Укрепи его дух и тело! Боже, не возведи ему в вину чрезмерную гордость и самолюбие! Спаси его от каторги и бесчестия! Господи, великий и милосердный, в твоих силах не лишать его жизни и здоровья. Ниспошли на него благодать свою и избавь от мук и страданий, которые он терпит не только по своей вине.

Боже, милостивый и всемогущий, я так люблю Митю, и если с ним что-то случится, я не смогу дальше жить…

Дом Недзельских находился на набережной Екатерининского канала недалеко от Львиного моста. Это была типичная усадьба прошлого века: в глубине парадного двора за вычурной чугунной оградой с огромными въездными воротами виднелся дом с шестиколонным портиком и с флигелями но сторонам. Белый в сухую погоду, огромный двухэтажный дом от многодневных дождей и пронизывающего ветра посерел и будто съежился.

Сердитый лакей помог княгине и Маше выйти из экипажа, проводил до дверей и передал визитеров угрюмому дворецкому. Тот с недоумением посмотрел на двух женщин в темных одеждах и недовольно пробурчал:

— Барин никого не принимают, кроме тех, с кем была договоренность.

Зинаида Львовна гордо вскинула голову и произнесла сквозь зубы:

— Ты уж, голубчик, постарайся доложить о нас Михаилу Казимировичу. Надеюсь, он не заставит ждать княгиню Гагаринову у порога и снизойдет до разговора с ней.

Через пять минут их пригласили в кабинет Недзельского.

Действительный статский советник Михаил Казимирович Недзельский был неестественно худ и высок ростом. На негнущихся, как у цапли, ногах он прошествовал навстречу дамам и приложился сначала к ручке Елизаветы Львовны, затем — к Машиной.

Его слегка выпуклые серые глаза лучились добродушием и радостно блестели, будто он ни о чем в своей жизни не помышлял, как об этой утренней встрече. Он был в парадном камзоле высокопоставленного чиновника Министерства иностранных дел, при звездах и орденах, и выглядел потому торжественно и напыщенно, словно фазан в начале брачного сезона.

Но Маша сразу поняла, что и добродушие, и радость в глазах, и даже этот камзол служат лишь прикрытием, чтобы спрятать волнение и нечто похожее на панику, которые хитрый, как лис, и изворотливый, точно змея, старый дипломат испытал при их появлении.

Проводив женщин до кресел и любезно предложив им сесть, Недзельский прошел за широкий письменный стол, покрытый зеленым сукном, но остался стоять. Опершись костяшками пальцев о столешницу, он выпрямил спину, расправил плечи и перестал улыбаться. Губы его сжались в узкую полоску и едва приоткрылись, чтобы вытолкнуть несколько слов:

— Чем могу служить, сударыни?

Зинаида Львовна встала, и по тому, как слегка прищурились ее глаза и нервно вздрогнули крылья маленького точеного носа, Маша поняла, что она в ярости.

— Михаил Казимирович, вероятно, не стоит объяснять, кто я и но какому делу приехала к вам. Наши дети должны были в скором времени обвенчаться, но известные вам трагические события…

— Прошу вас, княгиня, — не совсем учтиво перебил ее Недзельский, — не стоит продолжать. Ваш сын — прекрасный молодой человек, отличный офицер, и поверьте, вся наша семья испытывает подлинное горе и сожаление от того, что нашим общим надеждам не суждено было сбыться…

— Ваше горе ничто по сравнению с горем матери, которая вот-вот потеряет единственного сына. И я приехала сюда с мыслью, что вы сочувственно отнесетесь к моей просьбе и окажете всяческое содействие в спасении жениха вашей дочери.

— Простите, Зинаида Львовна, но Алина не считает вашего сына своим женихом. Видите ли, он — государственный преступник, и я не склонен рисковать своей многолетней беспорочной службой во славу Государя и Отечества ради человека, посмевшего поднять руку на особу императорской крови. Поэтому прошу вас не упоминать никогда более имя вашего сына рядом с именем моей дочери.

— Но я хотела бы встретиться с нашей дочерью и от нее услышать, считает ли она Митю по-прежнему своим женихом. И если нет, пусть объяснит, почему так скоро, еще до объявления приговора, поспешила отказаться от него? — с необычной для последних дней твердостью сказала княгиня и опустилась в кресло. — И я не сойду с этого места, пока ваша дочь не изволит покинуть свое убежище и не объяснит мне, почему в беседке, в которой… — она помедлила секунду и решительно произнесла, — в которой встретились мой сын и великий князь, обнаружили букет роз. Я не думаю, что он предназначался мужчине. У меня есть все основания полагать, что мой сын принес его в подарок вашей дочери. И мне хотелось бы знать, почему букет остался на полу беседки?

— Смею вас заверить, княгиня, — процедил Недзельский сквозь зубы, — Алина действительно больна…

— Тогда я дождусь, когда она выздоровеет, — не совсем любезно перебила его Зинаида Львовна и откинулась на спинку кресла. — У вас очень удобные кресла, Михаил Казимирович, — сказала она почти весело и повернулась к Маше. — Как ты считаешь, дорогая, здесь можно сносно переночевать?

— Что вы себе позволяете, княгиня? — Недзельский побелел как мел и нервно поправил седеющий «суворовский» хохолок. — Алина сейчас находится в нашем имении за две сотни верст отсюда, и я не намерен привозить ее в Петербург даже ради свидания с вами. И вам не стоит искать встречи с нею. Я определенно заявляю, что в тот вечер моя дочь никуда не отлучалась, была весь вечер с семьей и ни с кем более. Это подтвердят и мои домочадцы, и слуги, и гости, которых я, для вящей убедительности, могу перечислить поименно. Уверяю вас, ничего нового они вам не расскажут.

— Конечно, не расскажут, — произнесла княгиня и легко поднялась из кресла, — и ваша дочь действительно тяжело больна, вероятно, простудилась на террасе, когда вы распивали там чаи с гостями и родственниками. И о том, что она была невестой моего сына, она прочно и навсегда забыла… — Она подняла руки перед собой, словно желала оттолкнуть от себя Недзельского. — И вы тоже не помните о том, как настаивали, чтобы она приняла предложение именно моего сына, и никого другого, поскольку почитали за великую честь породниться с князьями Гагариновыми… Но, как говорится, бог шельму метит и вовремя послал испытание, которое помогло нам не совершить ошибку. — Княгиня гордо вскинула голову. — Господни Недзельский, я искренне рада, что ваша дочь не успела стать моей невесткой и избежала нелегкой участи жены государственного преступника. Надеюсь, она будет счастлива с супругом, которого вы ей подберете сразу же после выздоровления, а оно, бесспорно, состоится… — Она судорожно глотнула воздух, пошатнулась, и Маша, испугавшись, что она упадет, подхватила ее под локоть, но Зинаида Львовна мягко отстранила ее руку и спокойно, с горечью сказала:

— После того, как моего сына отправят на каторгу. — И уже более жестко, с явным презрением добавила:

— Пусть все это останется на совести Алины. И я уверена, что не найдет она покоя до конца дней своих, как не будет у нее больше ни счастья, ни любви, ибо ложь и предательство господь не прощает!

Через четверть часа, когда они уже садились в экипаж, княгиня посмотрела на окна особняка и гневно прошептала:

— Омерзительный старикашка! Истинная пся крев! — И, сплюнув, захлопнула дверцу кареты, не дожидаясь, пока это сделает лакей.

8.

Прошла неделя после афронта, полученного княгиней в доме Недзельских. С тех пор Зинаида Львовна почти перестала с кем-либо общаться, все время проводила в своей спальне и прилегающей к ней гостиной, а дом постепенно заполонили непонятно откуда взявшиеся старцы и старицы, монахи и монашенки… Они шмыгали по комнатам с постными или, напротив, умильными улыбками на сморщенных физиономиях, мелко крестились и старательно прятали глаза при встрече с Машей или дворецким Василием, вызывавшим у них панический страх, вероятно, из-за своего огромного роста и широких черных бровей, сросшихся на переносице.

Маша старалась неотлучно находиться при княгине, но ее то и дело отвлекали для решения каких-то неотложных вопросов по хозяйству. Девушка оставляла Зинаиду Львовну на горничную, а по возвращении находила в ее спальне ораву давно не мытых, заросших длинным седым волосом, бородатых богомольцев, сгорбленных подслеповатых старух в засаленных одеждах и с тощими косицами, выглядывающими из-под платков, полностью закрывающих лоб и заколотых под подбородком, и странных простоволосых, растрепанных женщин с грязными ногтями и блуждающим взором.

Окна в спальне постоянно были закрыты плотными шторами, из освещения — лишь лампада у образов и две свечи: одна рядом с изголовьем княгини, другая на небольшом круглом столике, за которым обычно сидела Маша и читала княгине Евангелие. В отсутствие воспитанницы Зинаида Львовна заставляла странников и странниц становиться на колени, бить земные поклоны и молиться о спасении раба божьего Дмитрия. Сама же молча сидела на разобранной постели в ночном чепце, с распушенными по плечам волосами, в ночной рубашке и большой персидской шали, прикрывающей плечи. Сцепив пальцы рук, она медленно раскачивалась в такт бормотанию и быстрому речитативу молитв, которые нестройный хор усердно бубнил вплоть до появления Маши.

Но стоило девушке показаться на пороге, богомольцы вскакивали с колен и, беспрестанно кланяясь, пятились спиной к дверям и исчезали за пышными бархатными шторами, чтобы восстать из небытия сразу же после того, как Машу в очередной раз вызовут по делам.

Два раза княгиня ездила в храм и заказывала молебны во спасение сына от тяжкой участи и раздала в оба раза милостыни не меньше чем на двести рублей… Со дня визита к Недзельским она никого не принимала и отказывала даже приятельницам, когда та или иная дама приезжала выразить ей свое сочувствие.

Все содержание дома и управление хозяйством полностью легли теперь на плечи Маши. По утрам они с управляющим обсуждали и решали наиболее важные вопросы, но в течение дня возникало великое множество мелких, и к ней шли за разъяснениями и экономка, и повар, и главный конюх, и белошвейка, и горничные… Маша подозревала, что порой к ней обращаются не по адресу. Вряд ли кто из слуг посмел бы столь часто беспокоить князя или княгиню. Многие проблемы могли решить управляющий или дворецкий, но слуги их побаивались и пользовались Машиной добротой самым немилосердным образом, отчего к вечеру она не чувствовала под собой ног от усталости.

Спать она ложилась поздно, только удостоверившись, что княгиня уже в постели, а два лакея, попеременно дежурившие у дверей, и горничная, спавшая в небольшой комнате рядом со спальней княгини, находятся на своих местах. Ночная стража была поставлена после того, как один из старцев попытался проникнуть в спальню Зинаиды Львовны с очевидным желанием чем-нибудь поживиться, но был пойман дворецким, нещадно бит кнутом на конюшне и сдан в полицейский участок. Для ночлега богомольцев отвели одни из флигелей, но после учиненной в нем пьяной драки Маша велела очистить его от обитателей, однако против их дневного нашествия поделать ничего не могла. Когда она попыталась убедить княгиню, что это проходимцы и ничего, кроме насекомых и болезней, в дом не принесут, Зинаида Львовна расплакалась и попросила не трогать их, потому как они искренне молятся за Митю. И, возможно, молитвы сирых и убогих быстрее дойдут до господа, и он спасет ее сына от чрезмерно тяжелого наказания.

Маша вынуждена была смириться, хотя с трудом переносила затхлый воздух спальни: княгиня ни на секунду не позволяла приоткрыть окна, чтобы проветрить комнату.

Владимир Илларионович почти не виделся с женой. Каждое его появление в спальне княгини завершалось рыданиями, переходящими в истерику. И, опасаясь за рассудок Зинаиды Львовны, он перестал ее посещать, передоверив Маше сообщать ей обо всех его попытках облегчить Митину участь. Но пока они были напрасны. Следственная комиссия закончила работу по делу Дмитрия Гагаринова и готовилась передать материалы в Верховный Уголовный суд.

Вечерами князь приглашал Машу к себе в кабинет, рассказывал об усилиях, предпринятых им для того, чтобы ознакомиться с документами следствия, которые были окружены величайшей тайной, но… Но все покровы были сняты с помощью увесистого кошелька: один из писарей умудрился в обстановке строжайшей секретности сделать копню с обвинительного заключения и сумел вынести его за стены дома № 16 на Фонтанке[19] . Он сам назначил встречу князю в трактире «Поцелуи» на Мойке и передал ему документы за мзду в пятьсот рублей.

Из обвинительного заключения стало ясно, что дела Мити обстоят хуже некуда. Ему вменялось в вину покушение на жизнь члена царской фамилии, а это было тягчайшим государственным преступлением и влекло за собой три варианта наказания: пожизненное заточение в Петропавловской крепости, двадцать пять лет каторги с вечным поселением в местах ссылки и самое страшное, о чем они предпочитали пока не думать, надеясь на милость императора, — смертная казнь через повешенье.

Владимир Илларионович понимал: вряд ли кто из старых приятелей и сослуживцев, боясь навлечь гнев Государя, осмелится ходатайствовать перед ним о смягчении приговора, К тому же придворный лейб-медик Тизенгазен, старинный друг князя, сообщил ему по секрету, что Его Императорское Величество был взбешен чуть ли не до невменяемости, когда узнал о происшествии с его племянником.

Возможно, ему до сих пор мерещились силуэты пяти виселиц на кронверке Петропавловской крепости, или призраки убиенных мятежников не давали ему покоя, являясь по ночам, но Николай был, несомненно, напуган и усмотрел в этом инциденте чуть ли не покушение на престол.

Мрак, опустившийся над Европой после Венского конгресса, словно вспышки молний, озарили революции в Испании, Франции, Португалии, Неаполе, Пьемонтс. Греция боролась за свое освобождение от турок. В Италию вернулся Джузеппе Гарибальди… Все это значительно поубавило императору и смелости, и уверенности в незыблемости самодержавия, лишний раз подтвердив мысль о том, как мелки и ничтожны бывают причины, заставляющие парод браться за оружие, строить баррикады и лишать венценосных особ не только трона, но порой и головы.

Поэтому аудиенция, назначенная Николаем своему бывшему обер-шталмейстеру, закончилась упреками и очевидным недовольством, которое Государь проявил в отношении князя, главное, из-за его попыток помочь сыну. Его Величество нервно ходил по кабинету и резким, слегка простуженным голосом отчитывал Владимира Илларионовича, как последнего мальчишку, ставя ему в вину очевидное желание спасти сына от виселицы.

Княгиня, занимавшая в свое время видное место при дворе, получила письмо от императрицы с отказом отличной встречи. И хотя та когда-то смело доверяла Зинаиде Львовне свои самые сокровенные тайны, сейчас наотрез отказалась встретиться с матерью государственного преступника, подтвердив лишний раз цену императорского доверия и милосердия.

После нескольких подобных неудачных попыток осталось лишь уповать на бога, ожидать суда и объявления сентенции.

Владимир Илларионович надеялся, что перед процедурой объявления приговора или сразу же после нее родителям позволят увидеть сына, и заранее отправил прошение о свидании с Митей на имя обер-прокурора, но Ответа до сих пор не получил.

В конце недели в два часа пополудни, сразу же после возвращения Гагариновых и Маши с воскресной службы, приехал Алексей. Маша была в это время с княгиней и узнала об его приезде от горничной. Служанка поспешила сообщить ей, что господин барон, кажется, сердит и чем-то взволнован, потому как сразу прошел в кабинет его светлости…

Через полчаса лакей передал Маше, что барин ждет ее в своем кабинете.

Она быстро, почти бегом преодолела длинный коридор, отделяющий спальню Зинаиды Львовны от кабинета князя, распахнула двери и увидела Алексея, стоящего у окна к ней спиной. Владимир Илларионович, сгорбившись в кресле у камина, пытался раскурить свою трубку.

Барон обернулся на звук раскрывшейся двери и, радостно улыбнувшись, пересек кабинет, взял Машу за руку и подвел ее к креслу рядом с князем. Владимир Илларионович стряхнул с колен рассыпавшийся табак, положил так и не раскуренную трубку в карман домашней бархатной куртки, развел руками и виновато проговорил:

— Дожил! Совсем руки перестали слушаться! Трубку не могу заправить табаком без помощи лакея!

— Не волнуйтесь, Владимир Илларионович, — мягко сказал Алексей, положил ему руку на плечо и слегка сжал, — мы найдем еще один способ спасти Митю.

— Нет, — решительно ответил князь, отстранил его руку и встал с кресла. — Я вам не позволю больше рисковать своим служебным положением и карьерой. Если в тайной полиции узнают о вашем неблаговидном поступке, то вам крепко не поздоровится. Уйдите на некоторое время в тень, занимайтесь «Рюриком», а к Рождеству сыграем вашу свадьбу с Машей…

Маша поднялась из кресла, обняла князя за шею и прижалась щекой к его груди:

— Владимир Илларионович, но мы с Алексеем Федоровичем решили отложить наше обручение и венчаться будем, вернее всего, после завершения его экспедиции на Дальний Восток, если, конечно, он получит назначение на «Рюрик».

— Я его получил два дня назад, — Алексей улыбнулся и пожал плечами, — но не счел нужным сообщать об этом радостном для меня событии, поскольку оно омрачено горем, которое все мы сейчас испытываем.

— Алеша, мы искренне рады за вас, — сказал князь и, слегка отстранив Машу от себя, посмотрел ей в глаза. — На мой взгляд, ваше желание отложить венчание несколько опрометчиво, и не стоит отказываться от счастья в угоду двум старикам…

— Не смейте так говорить! — вскрикнула Маша и заплакала, еще крепче обняв Владимира Илларионовича за шею. — Я вас никогда не оставлю, чего бы это мне ни стоило!

— Ну-ну, девочка, — ласково сказал князь и поцеловал ее в лоб, — перестань реветь и послушай этого молодого негодника, который вполне мог бы угодить вслед за Митей в Петропавловку.

— Что случилось? — Маша отстранилась от Владимира Илларионовича и с тревогой посмотрела на барона. — Что вы такое сделали, Алексей Федорович?

— Твой распрекрасный жених, Машенька, затеял подготовить побег нашего Мити. И заметь, в несколько дней успел сговориться с английским шкипером и Митиным тюремщиком, который согласился вывести Митю из крепости незадолго до полуночи…

— И что же? — Маша прижала руки к груди и со страхом посмотрела сначала на жениха, потом на Владимира Илларионовича. — Кто-то разоблачил вас?

— Вовсе нет, — Алексей печально вздохнул, — просто Митя наотрез отказался бежать. Он, видите ли, уверен, что в тайной полиции непременно дознаются о моей роли в подготовке побега, и он не желает рисковать моей судьбой. — Алексей разочарованно махнул рукой. — А ведь все складывалось так удачно! — Он опять отошел к окну и, присев на широкий подоконник, принялся рассказывать о плане побега, который ему предложил один из унтер-офицеров, тюремщиков Мити.

Это был как раз тот солдат, что помог Алексею в свое время пробраться в каземат к Мите. Каким-то образом он разузнал адрес его городской квартиры и караулил его два дня подряд, чтобы сообщить о своем желании спасти Дмитрия Владимировича от наказания. По его словам, тюремщики жалели Митю и в последнее время, когда того перестали вызывать на допрос, стали ночью выводить его на прогулку во двор около куртины или в сени, если шел дождь. А когда вечером куртину запирали и часовые могли не бояться обхода крепостных офицеров, Мите позволяли встречаться и разговаривать с заключенным Снешневичем, поляком, опубликовавшим в одном из английских журналов пять или шесть стихотворений, в них он назвал российского императора великим палачом. Стихи были напечатаны под псевдонимом, но тайной полиции не составило труда докопаться до истины и узнать, кто скрывается под подписью «Неистовый Лях». Суд был скор и без колебания вынес соответствующий приговор.

Сентенцию Снешневичу прочитали две педели назад, и теперь он, в ожидании отправки в Сибирь, получил некоторые послабления: ему позволили несколько раз встретиться с родными в комендантском доме, правда, в присутствии плац-адъютанта, а также получить от них повое платье, белье, книги. А в день рождения поляка его сторож принес им в каземат бутылку шампанского, и впервые за все время пребывания в крепости Митя хохотал от души над веселыми рассказами Снешневича о своем бывшем соседе, старике еврее, и его любвеобильной молодой жене.

С помощью того же сторожа Янек Снешневич брал по абонементу во французском книжном магазине книги Вальтера Скотта, Фенимора Купера и других известных писателей и делился ими с Митей, которому в подобном удовольствии было отказано.

Все эти события несколько улучшили настроение Мити, и он перестал думать о своем будущем с мрачной безысходностью смертника, ибо понял, что ему отчаянно хочется жить!

Однажды вечером к нему зашел дежурный унтер-офицер.

Его и гвардейца-инвалида Митя выделял особо из своих тюремщиков за сострадание и услужливость. Спросив Митю, не надо ли ему чего, и получив ответ, что тот ни в чем не нуждается, уитер-офнцер не ушел, а продолжал переминаться с ноги на ногу, словно хотел что-то сказать, но никак не мот решиться.

— Жаль мне вас барин, от всего сердца, — сказал он наконец, предварительно проверни, не подслушивают ли его из коридора, — и очень хотелось бы вам помочь, чем могу, конечно, а могу я многое, смею вас заверить. Ежели пожелаете вырваться из этих степей и уплыть на корабле в Англию, я помогу вам с величайшим удовольствием.

— И каким же образом, любезный? — спросил его Митя с явным недоверием.

— А вот как, — отвечал унтер, — разумеется, для этого надобны деньги. Поначалу тысяч пять-шесть, думаю, довольно будет, потом родные пришлют еще. Да и мне самому придется с вами отправиться. Вы ведь понимаете, мне здесь уже нельзя будет оставаться. Да вы не бойтесь, мы с вашим другом, — он склонился к Митиному уху и едва слышно прошептал, — бароном Кальвицем обо всем договорились. Слушайте, как мы все устроим… — Он опять выглянул в коридор, постоял некоторое время, прислушиваясь, не прозвучат ли вдруг шаги крепостного офицера, и опять подошел к Мите.

Присел перед его кроватью на корточки и принялся громким шепотом излагать план побега, придуманный им вместе с бароном. — Ваш друг уже договорился с капитаном одного английского купеческого судна, которому придется заплатить приличную сумму. Корабль придет послезавтра ночью, когда на Неве разберут мосты. Вечером, по обходе плац-адъютанта, я пойду с вами погулять, выведу за крепость и спрячу на час-другой в дровах.

— О чем ты говоришь, братец? — удивился Митя. — Вы с бароном определенно сошли с ума. Как мы с тобой выйдем из крепости, когда при каждых воротах караул?

— А давайте попробуем проделать это завтра, и вы поймете, что я вас не обманываю. — Унтер-офицер самодовольно улыбнулся. — На самом деле это не так сложно, если сделать с умом…

— Ну, хорошо, — перебил его Митя, — вывел ты меня за ворота, спрятал в дровах, а дальше что? Меня же вскоре хватятся!

— А дальше, — опять усмехнулся солдат, — я вернусь в куртину, осмотрю и запру все казематы, а ключи отнесу плац-майору. На вашей кровати вместо вас мы положим под одеяло куклу из вашей одежды, чтобы часовому, если ему вздумается заглянуть в окошечко, показалось бы, что это вы лежите и крепко спите. Когда стемнеет, с судна нам спустят ялик[20] .

Единственное неудобство — нам придется проплыть до него несколько саженей, а вода уже ледяная… Через четверть часа мы будем на судне, и капитан надежно спрячет нас до прохождения Кронштадтской брандвахты[21] . Эту брандвахту корабли обычно проходят перед рассветом, а днем мы уже будем далеко, и вы станете совершенно свободным человеком. — Унтер-офицер перевел дух и продолжал:

— В каземате вас не хватятся до девяти часов следующего дня, то есть до обхода плац-адъютанта. Но пока разберутся, куда вы подевались да с чьей помощью, дня два пройдет, и если они даже и догадаются, что мы спаслись на корабле, мы будем уже далеко и вне погони. Видите, как это легко! — сказал солдат и радостно улыбнулся. — Ваш друг готов принять все расходы на себя, чтобы не беспокоить ваших родителей раньше времени…

— Действительно, все в его предложении было дельно и хорошо придумано, — продолжал рассказ Алексей. — На следующий день, гуляя с Митей, унтер-офицер вывел его из крепости без всякого затруднения и показал, где спрячет его до прибытия корабля. Караул, стоявший при крепостных воротах, не обратил на них никакого внимания. Но, — Алексей повысил голос и стукнул кулаком по подоконнику от досады, — ваш сын, Владимир Илларионович, категорически отказался бежать по причинам, о которых вы уже знаете.

Унтер-офицер, конечно, огорчился. Он — хороший человек, хотя и заработать на этом деле тоже хотел, без всякого сомнения. Но те деньги, что он попросил за свою услугу — две тысячи рублей, — ничтожнейшая плата за почти смертельную угрозу, какой он подвергал свою жизнь в случае преждевременного раскрытия заговора. Вчера я должен был сообщить ему название судна и имя капитана, но он при нашей встрече передал мне решение Мити и сказал с явным сожалением: «Его светлость, кажется, не потеряли надежды на милость Государя, но я не думаю, что он проявит милосердие — не такой он человек!» — Барон развел руками. — На этом мы с ним и расстались.

Владимир Илларионович вытер слезы, выступившие на глазах во время рассказа Алексея, и перекрестился:

— На все воля твоя, господи! Видно, так тому и быть! — Он обнял Машу и прошептал:

— Будем ждать! Все теперь в руках Провидения!

9.

О наказании, определенном Мите за преступление, узнали 17 ноября. Князя Гагаринова вызвали в канцелярию обер-прокурора и вручили копию приговора Верховного Уголовного суда но делу Дмитрия Гагаринова, обвиняемого в покушении на жизнь и здоровье великого князя Василия Михайловича Романова. Преступление было признано тягчайшим, и по приговору суда князь Дмитрий Гагаринов лишался офицерского звания, орденов, дворянства и высылался в каторжные работы на рудниках на двадцать лет с последующим поселением в Сибири навечно.

Кроме приговора, Владимиру Илларионовичу вручили разрешение обер-прокурора на свидание с сыном перед отправкой того в Сибирь, Родителям позволялось передать Мите теплые вещи, белье и деньги на дорожные расходы. Гагаринов попробовал было спросить, можно ли будет воспитаннице Марии Резвановой встретиться с их сыном, но чиновник, вручивший ему документы, ответил, что свидание с осужденными позволяется лишь родителям и законным супругам.

Вечером того Же дня Алексей привез известие, что уже накануне утром в Комендантском доме Мите тоже прочитали сентенцию Верховного Уголовного суда, а затем посадили в арестантское закрытое судно и доставили в Кронштадт для исполнения первой части приговора.

На флагманском корабле «Сысой Великий», куда привезли осужденного, адмирал Краунц, как рассказал барону знакомый офицер, наблюдавший за церемонией разжалования, при виде Дмитрия Гагаринова побледнел, судорожно сжал руки и, подняв глаза к небу, непривычно быстро, глотая отдельные слова, зачитал приговор. В свое время адмирал был командиром на корабле «Александр Невский», где служил Митя, и всегда считал его одним из своих лучших офицеров.

Поэтому так понятно было волнение, с каким он объявил о начале экзекуции. Многие офицеры, присутствовавшие при этом, были искренне возмущены столь жестоким приговором. Гнусный характер потерпевшего был хорошо известен в обществе офицеров, и все они были уверены, что Дмитрий Гагаринов пострадал незаслуженно, спровоцированный на преступление недостойным поведением князя Василия.

Но свои догадки бывшие Митины сослуживцы и друзья высказали позже в приватных беседах, а после зачтения адмиралом приговора могли лишь молча и сочувственно наблюдать за тем, как над Митиной головой сломали саблю, и так ретиво, что слегка поранили ему голову. Два матроса арестантской команды стянули с него парадный сюртук с орденами и медалями и утопили в море. Затем на Митю надели матросский бушлат и, посадив в ту же арестантскую лодку, отвезли в крепость…

После этого Митя окончательно перешел в разряд «особо опасных государственных преступников», и его перевели в одиночную камеру Секретного дома на территории Алексеевского равелина, где в свое время томились руководитель антибироновского заговора Волынский и неудачливая претендентка на российский престол «княжна Тараканова»…

Около трехсот членов тайных обществ декабристов и более семисот рядовых участников восстания 14 декабря 18 25 года прошли сквозь его застенки, и теперь все ужасы каторжного содержания придется испытать и Мите, вплоть до отправки его по этапу. А пока ему, как осужденному sans facon[22] , уменьшили порцию хлеба и перестали давать чай…

На следующий день князь и княгиня отправились на свидание с сыном, а Маша с женихом остались дожидаться их возвращения в княжеском экипаже неподалеку от моста через Кронверкский пролив.

Гагариновых не было более часа, и за все это время Маша едва сказала десяток слов Алексею, пытавшемуся как-то разговорить ее и отвлечь от тягостного ожидания. Наконец он замолчал, и Маша заметила явную обиду в его глазах, но ничего не могла с собой поделать. Присутствие Алексея в карете непонятно почему раздражало ее, и она старательно отводила глаза всякий раз, когда замечала его пристальный взгляд. Вероятно, ей просто хотелось побыть наедине со своими мыслями.

С того момента, когда она узнала об унизительной процедуре разжалования Мити, в ней что-то надломилось, и всю ночь она не могла уснуть, беспрестанно думая о нем, представляя, как он тоже не спит, прислушиваясь к оглушительной тишине вокруг. Один на одни со своим горем и отчаянием, в беспросветной темноте, без проблеска надежды…

Маша ходила из угла в угол, тискала в руках носовой платок, чувствовала, что нужно заплакать, но, как ни силилась, не могла. Сухие спазмы рвали горло, она задыхалась, распахивала окно, но холодный воздух лишь на доли секунды давал облегчение, и все повторялось вновь, с каждым разом сильнее и мучительнее, и если бы не рассвет, она бы непременно сошла с ума от безысходности, понимая, что не в ее силах помочь Мите, как бы ей этого ни хотелось.

Маша знала, что при свете дня в заботах по дому и в беспокойстве о здоровье Зинаиды Львовны ей станет немного легче. Но стоило ей остаться одной хотя бы на мгновение, отчаяние охватывало ее с новой силой.

Она надеялась, ей тоже позволят попрощаться с Митей, и, когда узнала, что милость Государя распространяется лишь на родителей осужденного, поняла: горе, которое она пережила до этого, ничто по сравнению с тем, что испытала, узнав о запрете обер-прокурора…

Алексей вышел наружу и принялся ходить взад-вперед мимо окон экипажа. Он тоже волновался, отчего его худощавое лицо еще больше осунулось и побледнело, а на лбу проступила глубокая складка. Маша сквозь стекло несколько раз заметила его беглый взгляд, брошенный в сторону кареты, но всякий раз отодвигалась от окна и отворачивалась, испытывая тайную досаду, что ее жених так благополучен, красив и, несмотря на то, что искренне озабочен семейными проблемами Гагариновых, выглядит неплохо по сравнению с Митей. Да и судьба его, в отличие от судьбы друга, безоблачна и сулит ему прекрасные перспективы. Маша понимала, что нельзя злиться на молодого человека, который совсем не виноват в том, что другой молодой человек, не менее красивый и умный, по глупой случайности разрушил свою жизнь, но все-таки сердилась, не желая простить жениху его везения.

Барон видел ее состояние и понимал — с его невестой происходит что-то неладное. Маша постепенно отдалялась от него и во время редких теперь встреч держала себя не слишком приветливо, норой даже отчужденно. Она перестала улыбаться, а прекрасные голубые глаза потемнели и ввалились. И во время разговоров она точно не слушала его, отвечала невпопад и все словно прислушивалась к чему-то одному ей известному, притаившемуся где-то рядом, а возможно, и в ней самой.

До поры до времени барон не решался завести с ней откровенный разговор и пытался нынешнее состояние своей невесты объяснить свалившимся на семью Гагариновых горем. Но даже князь и княгиня вздохнули с облегчением, узнав, что император все-таки не посмел приговорить Митю к смертной казни, Маша же еще больше погрустнела, и барон то и дело ловил на себе ее странный взгляд. Она смотрела на него, по Алексей головой мог поручиться, что в этот момент она видела нечто другое…

С Нарышкиного бастиона раздался выстрел вестовой пушки… Маша вздрогнула… Полдень уже…

И тут же она увидела две фигуры, князя и княгини, пересекающие мост. Она открыла дверцу экипажа, соскочила с подножки и, не разбирая дороги, бросилась навстречу Гагариновым. Алексей, прихрамывая на раненую ногу, едва поспевал за ней.

Зинаида Львовна увидела бегущую навстречу девушку и остановилась на середине моста:

— Машенька, дорогая, я видела Митю.

Она заплакала, и Владимир Илларионович страдальчески сморщился:

— Дорогая, ты же дала слово и Мите, и мне, что больше не будешь плакать! Наш сын жив-здоров, и не стоит его оплакивать, как покойника. И в Сибири люди живут. Говорят, там порядки свободнее и климат несравнимо здоровее, чем в Петербурге.

— Но это так далеко! — Княгиня в последний раз всхлипнула и вытерла глаза платком. — И вряд ли мы увидимся с ним когда-нибудь!

— Ну, это ты зря, голубушка! Как только узнаем, куда Митю направили, тут же его навестим.

— Ты это говоришь, чтобы успокоить меня. Знаешь, что я не выдержу такую долгую дорогу.

— И все равно не стоит отчаиваться, Зинаида Львовна. — Барон ласково посмотрел на нее и улыбнулся. — Я обещаю вам, что навещу Митю обязательно, как только представится случай. И думаю, Мария Александровна не откажется сопровождать меня?

Он повернулся к Маше и заметил ее взгляд, устремленный на крепость. Девушка, сжав кулаки, с ненавистью смотрела на угрюмые каменные бастионы, на взметнувшийся к небу шпиль собора и что-то едва слышно шептала. Князь окликнул ее, но Маша словно не слышала его. И Владимир Илларионович вынужден был обнять ее за плечи и слегка встряхнуть:

— Пойдем, Милая! Мите мы уже ничем не поможем! — Он повернулся к Алексею. — Ваш приятель унтер-офицер, Алеша, пообещал нас известить, когда Митю отправят по этапу.

По его словам, это можно ожидать в любое время: и сегодняшней ночью, и всю последующую неделю. Слава богу, у нас приняли медвежью шубу для него и теплые одеяла. Плац-майор сказал мне, что величайшим распоряжением Мите и еще нескольким арестантам позволено ехать в кибитках, исключительно за их прежние заслуги перед Отечеством, остальные же пойдут пешком весь путь до Иркутска. А там всех, кто доберется до места, распределят по рудникам. И дай" бог, чтобы Митя не попал на свинцовые рудники…

— Владимир! — вскрикнула княгиня и вновь залилась слезами.

— Молчу, молчу, голубушка!

Князь обнял жену за плечи и повел к экипажу. А барон осторожно дотронулся до Машиной руки:

— Машенька, не стоит убивать себя! Этим вы Мите не поможете!

Девушка повернула к нему лицом и с недоумением посмотрела на него, потом вдруг схватила его за плечо и несколько раз сильно встряхнула:

— Алеша, ну почему это все случилось именно с Митей? За что ему такое наказание? Я сердцем чувствую, что он не виноват, но отчего он посчитал нужным не говорить о причинах своего нападения на князя Василия?

— Милая моя, — Алексей снял перчатку и, коснувшись кончиками пальцев ее щеки, смахнул с нее одинокую слезнику, — не мучайте себя этими вопросами. Каждый из нас задает их себе ежедневно и не находит ответа. Его знает один Митя, и если он даже родителям не объяснил мотивы своего поступка, значит, это не только его тайна. И я склонен, как и вы, подозревать одного-единственного человека, ради которого он готов пожертвовать даже своей жизнью.

— Я найду эту дрянь и заставлю ее сказать всю правду. — Маша стиснула зубы, а глаза ее полыхнули вдруг такой яростью, что барон на секунду усомнился — его ли невеста перед ним? Стеснительная, порой даже робкая девушка на его глазах превращалась в тигрицу, и он вдруг понял, что окончательно потерял ее. Почувствовал сердцем, что Маша больше не принадлежит ему. У нее появилась цель, пока не совсем ясная даже для нее самой, но, бесспорно, связанная с Митей…

Алексей не сказал ей больше ни слова, он был уверен, что слова теперь бесполезны. Просто взял Машу под руку и осторожно повел ее к карете. Девушка шла как слепая и несколько раз чуть не упала, споткнувшись о булыжники. Рука ее слегка подрагивала. Маша так и не посмотрела в его сторону, а Алексей шел рядом и с трудом сдерживался, чтобы не разрыдаться, как мальчишка. Все его мечты о счастье и любви с этой замечательной девушкой рухнули навсегда. С какой великой радостью он пожертвовал бы сейчас и состоянием, и даже назначением на «Рюрик», лишь бы вернуть тот лучший день в своей жизни, когда Маша согласилась стать его женой. Но барон был здравомыслящим человеком и знал, что опоздал, и все попытки удержать невесту возле себя уже бесполезны. Мария Резванова определила свое будущее, но места Алексею фон Кальвицу в нем уже не было!

— Митя очень огорчился, что Алине не позволили повидаться с ним. Он думает, будто она жаждет этого свидания, и мы не посмели разуверить его. — Зинаида Львовна обвела присутствующих при разговоре Алексея и Машу печальным взглядом и слегка усмехнулась:

— Мы пытались убедить его, что письмо она не написала из-за тяжело" болезни, но не надо было этого говорить, зная, какое впечатление это произведет на Митю. Кажется, его не так Сибирь пугает, как то, что он не попрощается с невестой. Ведь Митя до сих пор считает ее своей невестой, и разве мы могли осмелиться сообщить ему, что она отказалась от него…

— Вы правильно поступили, Зинаида Львовна, — сказал Алексей. — В Сибири он постепенно привыкнет к мысли, что Алина потеряна для него навсегда, и, возможно, найдет свое счастье. Я слышал, многие ссыльные женятся там, строят дома, обзаводятся хозяйством…

— Ты имеешь в виду, что они женятся на простолюдинках? — всплеснула руками княгиня. — Мой Митя женится на простой крестьянке?

— Смею вас заверить, из крестьянок получаются неплохие жены, верные, любящие и заботливые, ну а научить их грамоте и всему тому, что он сам умеет, это уж будет Митина забота…

— Но я никогда не увижу внуков, — заплакала вновь Зинаида Львовна, — по приговору, если Митя женится, все его дети станут казенными крестьянами, и у них не будет никаких прав ни на титул, ни на наследство.

— Успокойся, матушка, ради бога! — Владимир Илларионович обнял жену и поцеловал ее в лоб. — Главное, что наш сын остался жив, а Государь — человек хоть и вспыльчивый, но спустя время иногда меняет свои скоропалительные решения. Возможно, в конце концов он смилостивится и снизит Мите сроки наказания. — Дай-то бог! — Княгиня вздохнула, перекрестилась на образа и посмотрела виновато на Алексея. — Простите меня, Алеша, но я заберу от вас Машу. Я неважно себя чувствую сегодня и хочу, чтобы она сделала мне компрессы на голову.

— Ничего не имею против. — Алексей поцеловал ручки сначала княгине, затем Маше и, слегка склонив голову, обратился к князю:

— С вашего позволения, Владимир Илларионович, я хотел бы обсудить некоторые вопросы, которые могли бы повлиять на улучшение Митиной жизни в Сибири. — Он посмотрел на Зинаид) Львовну и Машу. — Я уверен, есть несколько способов облегчить его участь, и, если Владимир Илларионович согласится с моим предложением, уже завтра вечером я доведу их до вашего сведения.

— Алеша, вы истинный и самый верный друг Мити, — всхлипнула княгиня и обняла барона за плечи. — Вы — единственный, кто открыто приходит в наш дом и не скрывает симпатий к государственному преступнику. Но, ради бога, будьте осторожнее и не рискуйте своим новым назначением. — Зинаида Львовна поцеловала его в лоб и быстро перекрестила. — Храпи вас господь за ваши добрые дела, и пусть воздается вам за них сторицей… — Княгиня опять поцеловала Алексея и вслед за Машей, открывшей перед ней дверь, вышла из кабинета мужа…

— Маша, я совершенно здорова, — торопливо сказала ей княгиня, — но мне нужно с тобой посекретничать, поэтому пришлось немного схитрить. — Она присела на небольшую софу у стены и тяжело вздохнула. — Сегодня сразу же после возвращения из крепости я пыталась серьезно поговорить с Владимиром Илларионовичем, но он приказал мне не заниматься глупостями. Возможно, это и глупость, но выслушай меня, пожалуйста. — Зинаида Львовна взяла Машу за руку, притянула девушку к себе и шепнула:

— Я придумала, как помочь Мите бежать с каторги.

— Но это невозможно! — потрясение прошептала Маша. — Там же глухие леса, болота, горы, ужасные морозы, наконец!

Он или погибнет, или его тут же схватят, но тогда наказание будет более жестоким. Но даже если Мите и удастся побег, где и как он будет дальше жить? Всю жизнь скрывать свое имя, прятаться, вздрагивать от любого шороха? Нет, по-моему, это хуже вечной каторги!

Княгиня отстранилась от нее и недовольно нахмурилась:

— То же самое мне говорил князь, но я не хочу смириться с тем, что мой единственный сын — красавец, умница, отличный офицер, перед которым открывались блестящие перспективы, — из-за глупейшего поступка будет гнить заживо в грязной яме, общаться с отбросами общества, не будет иметь прав на нормальное семейное счастье. Нет, не для того я рожала сына в муках, чтобы отдать его судьбу на откуп жалким пьяным тюремщикам и вороватым чиновникам! — Она сжала руки в кулаки и гневно потрясла ими в сторону темного окна. — Они еще узнают, что княгиня Гагаринова никогда и никому не спускала и впредь не спустит обид и оскорблений!

— Зинаида Львовна, прошу вас, успокойтесь, — проговорила Маша тихо. — Я готова слушать вас и, поверьте, сделаю вес, что в моих силах, чтобы помочь Мите.

Княгиня обняла ее за плечи и привлекла к себе:

— Машенька, милая, ты мне как родная дочь, и я просто не представляю, как бы я пережила весь этот кошмар, если бы тебя не было рядом! — Она поцеловала ее и, вздохнув, сказала:

— План мой на первый взгляд прост, потому, вероятно, Владимир Илларионович счел его за глупость, но, Машенька, я за свою жизнь убедилась в огромнейшей силе денег и знаю, что тугой кошелек пробивает любые крепостные стены почище гаубицы. Поэтому стоит найти человека, который за большие деньги поможет Мите бежать, и половина успеха обеспечена!

— Но как же его найти? Ведь это так далеко. — Маша с сомнением посмотрела на Зинаиду Львовну. — Потом, мы не знаем, в какое место Митю направят. А если оттуда вообще невозможно выбраться?

— В жизни ничего невозможного нет! — улыбнулась вдруг княгиня. — Я договорилась с Митей, что, как только он доберется до места, немедленно сообщит мне, где находится. Помимо этого, я уже виделась с Антоном, он одобряет мой план и готов на все, чтобы освободить барина. Он собирается отправиться к Мите, как только станет известно его местонахождение.

— И вы думаете, ему позволят жить рядом с Митей?

— Я не сомневаюсь в этом, — сказала Гагаринова. — Еще со времен «сибирских страдальцев»[23] к осужденным стали приезжать жены, а слуг они привозили с собой или нанимали местных.

— Насколько я понимаю, вы с помощью Антона хотите найти человека, который помог бы бежать? Но это ж бесполезно! Здесь Митя мог рассчитывать попасть на иностранное судно и уплыть, допустим, в Англию, а там он куда побежит?

— Он убежит в Америку! — с торжеством в голосе провозгласила княгиня. — На Аляске служит мой дальний родственник граф Бологовский. Он возглавляет тамошнее отделение Русско-Американской компании и не откажет приютить наших беглецов.

— Но как они доберутся до Америки? Ведь это практически невозможно! Если только через Китай? — Маша лихорадочно пыталась вспомнить карту и, вспомнив, ужаснулась. — Это же тысячи верст по суше, потом океан!.. Где они возьмут корабль, чтобы переплыть через него?

— Не знаю, деточка, — пожала плечами княгиня. — Я дам Антону много денег, и, думаю, Митя догадается, как их использовать. Он бывалый офицер, поэтому стоит ему только освободиться, он тут же решит, что ему делать и как поступать дальше… Нужно будет, я куплю этот корабль и сама поплыву на нем, чтобы спасти сына…

— И в этом весь ваш план? — спросила Маша княгиню. — Или вы хотите уточнить со мной кое-какие детали?

— Нет, о деталях я еще не думала, но уже сегодня напишу письмо графу Бологовскому, чтобы он оказал моему сыну всяческую поддержку, когда Митя окажется в Америке.

— Но об этой помощи вскоре станет известно в России, и захочет ли граф рисковать своей службой и дальнейшей карьерой?

— Двадцать пять лет назад Владимир Илларионович спас графа Бологоцского от каторги, добившись его направления в Америку буквально накануне выступления на Сенатской площади, иначе он был бы сейчас в тех местах, куда вскоре отправят нашего Митю. Поэтому он никогда не откажется помочь нашей семье. Письмо я переправлю через его сестру, чтобы никто не догадался о нашей переписке.

— Зинаида Львовна, — Маша с восхищением посмотрела на нее, — кажется, будто вы нею жизнь только тем и занимались, что устраивали побеги!

— Милая моя девочка, я более двадцати лет проболталась при императрице, прошла отличную школу всяческих хитросплетений и дворцовых интриг, и поэтому мне теперь ничего не стоит организовать какой-нибудь небольшой заговор, — улыбнулась Зинаида Львовна. — Ну, как тебе мой план?

— По-моему, вы все прекрасно придумали, но как все это выполнить?

— Наверно, тебе тоже стоит поговорить с Антоном, чтобы убедиться, что он настроен весьма решительно. — Княгиня обняла Машу и расцеловала ее в обе щеки. — У тебя светлая головка, девочка, и, возможно, втроем мы сумеем вызволить Митю из Сибири.

10.

Маша проснулась от громкого топота копыт по булыжной мостовой и бойкого посвиста ямщиков. Она вскочила с постели и подбежала к окну. По улице пронеслось несколько карст в сопровождении десятка верховых казаков, а звон колокольчиков под дугами лошадей был так пронзителен и тревожен, что она, не медля ни минуты, позвала горничную, спящую в соседней комнате, и велела приготовить ей шубу, зимний капор и вызвать Антона. Зевающая, растрепанная, полусонная Катя едва передвигалась по комнате, натыкаясь на мебель, и Маша даже прикрикнула на нее, чтобы быстрее привести горничную в чувство.

Наконец на пороге появился Антон. С недоумением оглядел тепло одетую барышню и спросил:

— Чего изволите, Мария Александровна?

И несказанно удивился, когда Маша приказала ему бежать на улицу и найти пролетку, чтобы добраться до Петропавловской крепости.

Антон перекрестился и прошептал:

— Барышня, что вы надумали? Двенадцатый час ночи. На улице метель, холод несусветный…

— Антон, милый, поспеши. — Маша умоляюще посмотрела на него. — Сердце мне подсказывает, что сегодняшней ночью Дмитрия Владимировича отправят в Сибирь…

— Господи ж боже мой! — Антон снова перекрестился и метнулся за дверь. А Маша посмотрела на Катю:

— Иди ложись спать, и смотри, не смей никому говорить, что я среди ночи куда-то уехала. Если мы к утру не вернемся, тогда расскажешь все барыне.

— Хорошо, — прошептала девушка и вдруг обняла хозяйку и быстро поцеловала в щеку. — Дай бог вам с молодым барином свидеться. Передайте ему от всех нас поклон и пожелание здоровья.

— Спасибо, Катенька. — Маша в ответ поцеловала девушку и быстро спустилась в вестибюль, где ее дожидался Антон.

Через полчаса они были на южном берегу Невы напротив Заячьего острова. Громада Петропавловской крепости четко проступала на фоне взошедшей над горизонтом луны. Закованные в камень могучие крепостные стены и бастионы нависли над Невой, словно продолжение береговых гранитов, а над ними вознесся вверх сверкающий в лунном свете легкий шпиль Петропавловского собора…

Маша вцепилась руками в гранитный парапет набережной, покрытый ледяной коркой. Метель прекратилась, но снежная поземка продолжала кружить над мостовой, сильный верховой ветер рвал в клочья низкие мохнатые тучи. Они то и дело наползали на лунный диск, и тут же кромешный мрак окутывал и крепость, и Неву. И лишь шпиль собора продолжал светиться в темноте, словно стрелка компаса, не позволяющая сбиться с дороги заплутавшему путнику, точно тонкая соломинка — последняя надежда утопающего среди океана отчаяния…

— Антон, — Маша оглянулась, и лакей тут же подошел к ней. — Я хочу попасть в крепость и попытаться увидеть твоего барина. Ты не смог бы поискать лодочника?

— Барышня, вы с ума сошли! — Антон отшатнулся от нее и замахал в ужасе руками. — Вы посмотрите, что на реке творится! «Сало» вовсю идет, лодку тут же затрет и потопит…

— А ты все-таки попытайся, братец, — Маша достала кошелек и отдала его Антону, — и заплати тому, кто решится переправить меня на остров, сколько он запросит.

Антон хмыкнул и скрылся в темноте, а Маша вернулась к пролетке и отпустила извозчика.

Вскоре появился Антон в сопровождении здоровенного мужика, лохматого и бородатого, в драном кафтане и в войлочном котелке вместо шапки.

— Вот, привел, — кивнул на него Антон. — Как я и говорил, никто из лодочников не решился вас переправить. Я сто рублей предлагал, нет, отказываются, говорят, жизнь дороже.

А этот вот согласился, и за полсотни всего. Глухонемой он, не слышит, как вода шумит и льдины трещат, потому, видно, и не боится… — Глухонемой замычал и жестами показал что-то.

— Антон, ты понимаешь, что ему надо?

Лакей подошел к мужику и крикнул:

— Чего тебе?

Тот замычал громче и изобразил нечто, похожее на взмахи весел, и показал рукой на реку.

Антон повернулся к Маше:

— Верно, он хочет лодку сюда привести? — И опять громко прокричал:

— Иди уж, иди! — и подтолкнул лодочника в спину.

Мужик быстро закивал головой, что-то промычал снова, радостно рассмеялся, вероятно, оттого, что его поняли, и скрылся и темноте.

Ждать пришлось долго, и Антон даже высказал опасение, что мужик их надул и скрылся, прихватив с собой двадцать пять рублен задатка.

Но минут через сорок откуда-то снизу из-за парапета раздалось знакомое мычание, и, перегнувшись через гранитный валик, они увидели крохотную лодчонку, которую мужик едва удерживал у берега. Густая ледяная каша почти сплошь закрывала темную воду, а ближе к стрежню мелкие куски льда срастались в огромные льдины, для которых утлое суденышко — что орех для кузнечной кувалды.

— Ох, барышня, погубите вы себя. Тут даже днем, опасно переправляться, а вы ночью вздумали, — проворчал за ее спиной Антон, но Маша не обратила на его слова никакого внимания, размышляя над тем, как же ей спуститься к лодке.

Прибрежные каменные лестницы настолько обросли льдом, что превратились в настоящие катушки. Спускаться по ним невозможно…

Маша зябко поежилась, но смело подошла к парапету и с помощью Антона вскарабкалась на него. Сидеть на нем было холодно, ледяной ветер сразу же проник под юбки, и она мгновенно замерзла. К тому же она обронила где-то перчатки и почти перестала чувствовать копчики пальцев.

Тем временем лодочник перебросил Антону свернутый в кольца тяжелый и толстый канат, и лакей закрепил его за дерево, росшее поблизости, затем перекинул его через парапет и ловко, как обезьяна, спустился но канату в лодку.

— Хватайтесь, барышня, за веревку и скользите вниз, — крикнул ей Антон из лодки и раскинул руки в стороны. — Не бойтесь, я пас поймаю!

Маша перекрестилась, встала на колени, подползла к канату, ухватилась за него и, перебирая руками и упираясь коленями в парапет, стала медленно спускаться вниз. Жесткие волокна пенькового троса, покрытые кристаллами льда, впивались в ладони, рвали кожу, но она не замечала этого, с ужасом ожидая того момента, когда придется оторваться от веревки и прыгнуть в лодку. Но страшно было только отпустить руки. Она набрала полную грудь воздуха, зажмурилась, разжала пальцы и через мгновение оказалась в лодке, спланировав почти на головы своих спутников. Но, к всеобщему удивлению, лодка от резкого толчка не затонула, а лишь слегка накренилась и зачерпнула бортом воды. Мужчины ловко подхватили девушку под локти, и в следующее мгновение Маша почувствовала, что уже сидит на узенькой лавочке, а глухонемой толкает ей в руки какую-то жестянку. Она с недоумением посмотрела на Антона, и лакей пояснил:

— Это он велит вам воду со дна вычерпывать, когда поплывем…

Следующий час показался Маше самым длинным в ее жизни. Река в этом месте — чуть меньше версты в ширину, но огромные льдины и мелкий лед не позволяли гребцам грести с должной силой. К тому же им все время приходилось лавировать между льдин, которые наползали друг на друга со страшным грохотом и то и дело грозили раздавить крохотную лодку и трех безумцев, посмевших бросить вызов стихии. Ледяная вода сочилась сквозь многочисленные щели, а после очередного удара льдины в борт переплескивала через край, поэтому Маша трудилась не покладая рук, черпая и черпая воду и моля бога, чтобы льдины не сомкнулись и не раздавили их хлипкое суденышко. Она скорчилась на своем сиденье, по щиколотку в ледяной воде, но совсем не замечала, что и кожаные башмаки, и края юбок промокли насквозь. Главное было — доплыть до берега и добиться встречи с Митей.

Внезапно послышался громкий треск и ругань Антона.

Маша подняла голову и выронила жестянку. Огромная льдина острым краем, словно бритвой, срезала лопасть весла Антона, и он с отчаянием отбросил в сторону жалкий обрубок.

До берега было совсем близко. Но течение закрутило лодку на месте. Антон с помощью второго весла попытался выровнять ее, но тут следующая льдина ударила в корму, и лодочник, который кормовым веслом отталкивал от их суденышка наиболее опасные льдины, яростно замычал и погрозил Антону кулаком. Антон не менее яростно выругался, навалился на весло всем телом и все-таки выровнял лодку. И сразу же она заскребла днищем по камням. Глухонемой выскочил из лодки, ухватил ее за кольцо на носу и вытянул на берег.

— Ну, слава богу! — с облегчением произнес Антон и перекрестился. — Счастливая вы, Мария Александровна, не иначе! Я уж грешным делом думал, что не доберемся до берега.

От крепости к ним бежал солдат с ружьем на изготовку.

Остановившись за несколько шагов от них, он выставил вперед штык и грозно спросил:

— Кто такие? Ночью здесь непозволительно шататься.

— Отведи меня к дежурному офицеру, солдатик. — Маша сделала шаг по направлению к нему, но солдат щелкнул затвором и приказал:

— Не подходи, стрелять буду!

— Ты что, служивый, сдурел? — прикрикнул на него Антон. — Не видишь, кто перед тобой? Барышня благородных кровей. Она вон через реку переплыла, промокла вся, и зла, а ты ее на ветру держишь! Веди ее срочно к начальнику!

Офицер сам разберется, что к чему.

Но солдат продолжал стоять на своем:

— Не ведено посторонних ночью в крепость пущать. Мне за это плетей дадут, а у меня шкура не казенная.

— Голубчик, милый мой, — Маша упала перед ним на колени, — я тебе сколько хочешь денег заплачу, но проводи меня к офицеру. В крепости у меня жених сидит, на двадцать лет каторги осужденный. Родителям позволили с ним повидаться, а мне в этом отказано, потому как я не жена ему… — Она заплакала. — Его вот-вот по этапу отправят. Я хочу офицера просить, чтобы позволил хотя бы краем глаза на него взглянуть.

— Ну что вы, барышня, не стоит вам в ногах у простого мужика валяться! — Солдат опустил ружье и приставил его к ноге, потом сконфуженно почесал в затылке. — Давайте так сделаем, я отведу вас к унтеру и скажу, что задержал вас у ворот, а там уж как он решит, доставлять вас к офицеру или нет.

— Спасибо тебе, милый!

Маша попыталась дать ему несколько ассигнаций. Но солдат отвел ее руку и строго сказал:

— Зря вы это, барышня! Мы на чужом горе не наживаемся!..

Вскоре они пришли в караульное помещение, небольшое строение недалеко от Невских ворот. Прямо на полу у маленькой железной печки спали двое солдат, еще один сидел у крошечного оконца, затянутого решеткой, и курил самокрутку. Маша задохнулась от затхлого воздуха, пронизанного тяжелыми запахами пота, махорки и дыма от коптящей печурки, и с трудом перевела дыхание.

Она молила бога, чтобы начальник караула оказался знакомым Алексея, но это был другой унтер-офицер, мрачный и нелюдимый. Тем не менее, узнай, в чем дело, он выпроводил часового за дверь, хмуро взглянул на девушку и, не проронив ни слова, сам попел Машу в офицерский корпус. Антон двинулся было за ними, но унтер остановился, смерил парня угрюмым взглядом, и тот, крякнув от досады, остался дожидаться Машу в караульном помещении.

Маша и унтер-офицер вышли наружу, и девушка протянула ему две ассигнации по двадцать пять рублей. Но он отрицательно покачал головой и оттолкнул ее руку:

— Жениху своему отдадите, ему это нужнее будет.

Неожиданно поднялся сильный ветер, опять закружил, завертел бесприютную поземку, и Маша снова замерзла. В башмаках хлюпало, чулки покрылись ледяной коркой, а смерзшиеся юбки гремели на ходу как железные. Вдобавок она совсем перестала чувствовать пальцы на руках. А унтер-офицер продолжал молча идти вперед, совершенно не замечая, что барышня уже еле-еле передвигает ноги. Он шли и шли по каким-то мосткам, пересекали широкие рвы с водой, затянутые тонкой корочкой льда, миновали длинное приземистое сооружение, потом церковь и наконец, вспугнув голубей, свивших здесь множество гнезд, вошли в офицерский корпус.

В промокшей одежде, продрогшая до костей, с окровавленными руками и трясущимися от холода губами, девушка предстала перед изрядно напуганным дежурным офицером.

По коридору, мимо спящего на парах сменного караула, они прошли в маленькую комнату без окон. Офицер быстро захлопнул дверь и прошептал в отчаянии:

— Сударыня, вы сошли с ума и погубите не только себя, но и меня. Свидание с осужденными разрешает лишь Государь, и если плац-майор узнает, что вы тайно пробрались в крепость, он спустит семь шкур с караула, а я загремлю, самое ближнее, на Кавказ.

— Милый, поймите меня, мы никогда более не увидимся с моим женихом, дайте мне проститься с ним, ну будьте же милосердны! — Маша упала на колени и попыталась поцеловать руку офицера, — Что вы, сударыня, не смейте так! — Офицер высвободил руку и попробовал поднять Машу с пола. Но она зарыдала и обняла его колени. — Сейчас же поднимитесь! — прикрикнул он сердито. — Прекратите реветь и успокойтесь.

Самое большее через час вашего жениха отправят по этапу.

Вы сможете встретить его на первой почтовой станции. Авось сумеете поговорить с ним подольше, пока лошадей будут менять. А сейчас, — он взглянул на карманные часы, — я приведу его сюда, в эту комнату, под предлогом, что на него, перед отправкой по этапу, следует надеть цепи. Обычно мы производим сию процедуру в каземате. По бывшему князю Гагаринову мы на этот раз сделаем исключение. Предупреждаю, в вашем распоряжении десять минут, ровно столько, сколько потребуется для снаряжения его в железо. И никаких слез, никаких истерик! Мне не надо, чтобы после вашего визита осужденный глотал стекло или обливал себя горящим маслом.

— Господи! Зачем?

— А затем, что после подобных свиданий бедняги стремятся себя жизни лишить, вот поэтому и запретили им с невестами видеться. Почему-то с родителями и супругами они легче расстаются, чем со своими барышнями…

Офицер ушел, а Маша присела на расшатанный казенный стул и, пытаясь согреться, обхватила себя руками.

Через некоторое время в комнату вошли уже известный ей унтер-офицер с чемоданом в руках и солдат, несший цепи.

Маша с ужасом смотрела, как он раскладывает их на полу, угрюмо косясь на девушку. Унтер открыл чемодан и пробурчал:

— Это для вашего жениха. Пущай переоденется в дорогу, а потом уж железо будем надевать… — Он поднял голову и строго посмотрел на Машу. — Не ревите только, дорога барину тяжелая предстоит. Не смущайте его слезами.

Оба солдата вышли за двери. В следующее мгновение они опять распахнулись. На пороге возник офицер, показал Маше раскрытую пятерню, и она понимающе кивнула головой, да, пять минут, не более. Офицер скрылся, а вместо него переступил порог человек в сером арестантском халате, в нелепом войлочном колпаке на голове, заросший по самые глаза густой темной бородой. Маша медленно сползла со стула, встала на ноги, но не смогла сделать ни единого шага. Ноги едва держали ее, и она, чтобы не упасть, ухватилась за спинку стула. Человек быстро оглядел комнату и хрипловатым голосом сказал:

— Мне передали, что меня ждет невеста.

И Маша поняла, что этот худой, болезненно бледный человек с лихорадочно блестевшими глазами, в убогой арестантской одежде, то есть Митя, но как она посмела его не узнать?

— Митя! — истошно крикнула она, бросилась к нему, обхватила за шею и принялась покрывать поцелуями его исхудавшее лицо.

— Маша? — с легким недоумением произнес Митя, словно совсем не удивился ее появлению, слегка отстранил ее от себя и опять, поверх ее головы, обвел взглядом комнату. — Но где же Алина?

— Алина? — переспросила Маша и быстро вытерла набежавшие на глаза слезы тыльной стороной ладони. — Алины здесь нет.

— Как нет? — прошептал Митя и повторил с отчаянием:

— Как это нет? Но мне сказали… — Он вдруг схватил ее за руки, притянул к себе и требовательно спросил:

— Так это ты назвалась моей невестой?

— Да, — тоже прошептала Маша и виновато посмотрела на него. — Иначе меня бы не пропустили.

Митя озадаченно посмотрел на нее, и вдруг его глаза расширились от удивления:

— Постой, но как тебе удалась попасть сюда? Свидания разрешены только с ближайшими родственниками.

— Мне Антон помог. Час назад мы переправились через Неву.

Маша хотела спрятать руки за спину, но Митя заметил ее маневры, быстро схватил ее за руки и перевернул их ладонями вверх. Потом потрясение посмотрел на девушку и покачал головой:

— Ты что же, крепостную стену форсировала?

— Нет, — Маша попыталась освободить руки, но он продолжал удерживать их, рассматривая царапины и порезы на нежных девичьих ладонях, покрытые запекшейся кровью. — Это я по веревке в ялик спускалась, а то лестницы настолько обмерзли льдом…

Митя не дал ей договорить, уткнулся в ее ладони лицом и принялся целовать их, приговаривая:

— Милая моя, Марьюшка! Сестренка!

Маша задохнулась от волнения, сумела высвободить одну руку и ласково провела ею по отросшим за два месяца заключения Митиным волосам. Он поднял голову, и Маша увидела слезы на его глазах.

— Митя, — девушка оглянулась на двери и быстро прошептала:

— Мы сделаем вес, чтобы вытащить тебя с каторги. Матушка твоя никаких денег не пожалеет для побега, нужно будет — корабль наймет или купит, но отправит тебя в Америку…

Митя криво усмехнулся:

— Моя матушка славная, по очень наивная женщина. Бежать оттуда невозможно. И следует смириться со своей участью, чтобы не сделать ее еще более невыносимой.

— Не смей так говорить! — прикрикнула на него Маша и даже сердито притопнула ногой. — Ты еще в Сибири не побывал, каторги не видел, а уже расписываешься в бессилии.

Нельзя так!

— Вам с maman легко судить об этом, потому что вы ни дня не жили в этой вони, вечной сырости, кишащей крысами и блохами. Да, — он насмешливо посмотрел на Машу, — не подходи близко ко мне, а то насекомые на тебя перекинутся.

— Ты вздумал меня этим напугать? — Маша гордо вздернула подбородок и с вызовом посмотрела на Митю. — Я сама займусь подготовкой твоего побега, и попробуй только отказаться от него!

— Ну и грозна ты, матушка, как я погляжу! — улыбнулся вдруг Митя своей прежней веселой, слегка озорной улыбкой. — А как твой настоящий жених на это посмотрит?

— Мы перенесли свадьбу до его возвращения из экспедиции, — сухо сказала Маша, подошла к Мите, сняла со своей шеи образок на золотой цепочке и надела на него. — Помни, это залог того, что мы тебя обязательно спасем. Смотри на него и вспоминай мои слова: «Рано или поздно ты станешь свободным человеком!»

Митя недоверчиво усмехнулся, хотел что-то сказать, но, обняв ее за плечи, он вдруг понял, что ее одежда промокла чуть ли не насквозь, и только теперь до него дошло, каким образом Маша добиралась до крепости.

— Мария, — прошептал он и покачал головой. — Я знал, что ты сумасшедшая, но не до такой же степени. Сегодня днем мне сказали, что по Неве лед пошел, и как ты осмелилась плыть на лодке, ночью, сквозь ледяную шугу?.. Ты же запросто могла утонуть!

— Честно сказать, я не думала об этом, — Маша неловко улыбнулась, — я больше боялась, что меня к тебе не пустят.

Но Митя продолжал смотреть на нее странным взглядом, словно человек, встретивший нечто удивительное, никогда ранее не виданное:

— То-то я гляжу, офицер вдруг расщедрился, позволил свидание, а когда из каземата выводил, еще и прошептал: «Поразительной, — говорит, — смелости ваша невеста, ни разу в жизни не встречал барышни, которая решилась бы на такое безумство!» — Он, подобно Маше, быстро оглянулся на дверь и так же быстро спросил:

— Но что все-таки с Алиной? Родители ничего мне как следует не объяснили… Неужели она не сумела, хотя бы на словах, что-то мне передать?

— Мы с Зинаидой Львовной ездили к Недзельским, по ее батюшка не позволил нам увидеться с ней. Сказал, что его дочь тяжело больна.

Митя грустно улыбнулся:

— Да, конечно! Я все понимаю. Но мне бы хватило и пары слов от нее! Мне большего и не требуется. — Он вздохнул, замолчал на мгновение и опять посмотрел на Машу ласково и чуть смущенно. — Спасибо тебе, дорогая! Мне сейчас намного легче, чем прежде. Вполне возможно, оттого, что тебя удалось повидать. Честное слово, я очень расстроился, когда узнал, что тебе не позволили приехать на свидание… Да, — спохватился он, — я знаю, что вы с Алиной недолюбливаете друг друга, но, будь добра, передай ей это кольцо и скажи, что теперь она вольна поступать как ей вздумается. Я не смею считать себя ее женихом. — Голос его дрогнул. — И пусть не винит меня в том, что случилось, если сможет! — Он вытащил откуда-то из-за пазухи топкое золотое колечко и вложил Маше в ладонь. — Скажи, что я не расставался с ним ни на минуту, прятал от надзирателей, но не имею права брать его с собой, что люблю ее по-прежнему, но обстоятельства оказались сильнее нас…

Маша внезапно вспомнила слова Алексея и не смогла удержаться от язвительного замечания, хотя тут же пожалела об этом:

— Твоя Алина, конечно же, не княгиня Волконская и вряд ли осмелится ехать вслед за тобой!

Митя оттолкнул ее от себя и яростно сверкнул глазами:

— Не твое дело судить о ней подобным образом! И заруби себе на носу, что я никогда, слышишь, никогда бы не позволил ей стать женой каторжника! Я слишком люблю ее чтобы погубить ее жизнь, ее красоту, чтобы позволить ей жить к нечеловеческих условиях! — Он посмотрел на Машу и скривился в недоброй улыбке. — Ну, давай прощаться! — Он быстро обнял ее, поцеловал в щеку. — Желаю тебе счастья с твоим Алексеем. Выйдешь замуж и забудешь меня в первую же брачную ночь. — Митя хрипло рассмеялся. — А ведь я знаю, что ты не любишь его, и тогда во флигеле тебе было хорошо со мной. Ведь правда, хороню? — Он взял ее за подбородок и слегка приподнял его. — Вспоминай меня иногда, даже если вдруг окажется, что Алешка будет любить тебя с большим успехом, чем я.

Маша заплакала, попробовала обнять его, но Митя опять оттолкнул ее и крикнул в сторону двери:

— Эй, офицер, пора железки надевать, а то вот-вот фельдъегерь появится с конвоем.

И, не обращая внимания на Машу, он подошел к чемодану и стал доставать из него одни за другими две пары шерстяных носков, теплые сапоги, шапку, перчатки, три довольно плотные рубахи, короткий тулупчик, покрытый нанкой…

Двери вновь распахнулись, и появившийся офицер приказал унтер-офицеру быстро проводить барышню за центральные ворота, выходившие на Иоанповский мост. И велел это сделать самым скрытным способом, чтобы никто не заметил посторонних на территории крепости. Комендант уже потребовал срочно доставить осужденных в Комендантский дом, где он собирался объявить им об исполнении сентенции Верховного Уголовного суда, а после этого сдать в руки фельдъегеря и жандармов, которые будут сопровождать их уже до самого места назначения.

11.

Сжавшись в комочек под тяжелым полушубком Антона, Маша прикорнула в углу пролетки, но слышала, как Митин камердинер поторапливал извозчика и, повернувшись к ней, с тревогой спрашивал:

— Ну, как вы там, Мария Александровна, живы?

— Жива, жива, — отвечала она тихо, стараясь унять неприятную дрожь, охватившую ее с того самого момента, как она покинула офицерский корпус. Антон ждал ее в пролетке недалеко от того места", где, они с Алексеем дожидались недавнего возвращения из крепости родителей Мити. Он помог Маше подняться и пролетку, укутал ее в свой полушубок и приказал извозчику гнать что есть мочи, пока барышня окончательно не простудилась. Но недалеко от гостиницы «Неаполь» путь им преградила длинная вереница подвод, и извозчик вынужден был остановиться. Некоторое время они стояли, наблюдая, как тянутся мимо них сани, груженные дровами, казалось, им не будет конца. Маша уже не чувствовала ни рук, ни ног от холода. Неловко повернувшись, она застонала от боли, пронзившей все тело. Антон не выдержал и приказал извозчику:

— Как только дорога очистится, следуй за нами, а я барышне прогулку устрою, чтобы окончательно не заледенела. — Он помог Маше выйти наружу и, поддерживая ее за руку и за талию, попросил:

— Мария Александровна, попробуйте немного пробежаться или пройти быстрым шагом, а то закоченеете.

С трудом переставляя ноги, Маша сделала несколько шагов, задохнулась от слабости, но не остановилась. Опираясь на руку Антона, она сначала медленно, потом все быстрее и быстрее пошла вдоль капала, стараясь не обращать внимания на то, что замерзшие руки и ноги постепенно согреваются и начинают нестерпимо болеть. Маша попыталась снять накинутый на плечи тяжелый полушубок Антона, но тот сердито прикрикнул на нее, и она не стала прекословить суровому Митиному слуге.

Они миновали Львиный мост, и Маше показалось, будто она слышит звуки музыки. Она остановилась в недоумении и вдруг поняла, что они находятся как раз напротив въезда в усадьбу Недзельских. Дом, словно рождественская елка, вовсю снял огнями, из окоп лились веселые мелодии, у ворот и у подъезда скопилось десятка два богатых экипажей. На фоне ярко освещенных окон мелькали фигуры танцующих… Недзельские и их гости веселились и радовались жизни, и именно тогда, когда жених их дочери, закованный в тяжелые цепи, готовился к отправке в далекие и страшные места, откуда ему не будет возврата…

Маша вспомнила горькое выражение, промелькнувшее на лице Мити, когда он спрашивал ее об Алине, и то, с каким отчаянием в глазах просил вернуть ей кольцо. Она решительно сжала кулаки и свернула на подъездную аллею. Не обращая внимания на Антона, который хотел удержать ее, она добежала до парадного подъезда и быстро поднялась по ступеням крыльца.

Лакеи на входе попытался загородить ей дорогу, по она ловко прошмыгнула у него под рукой и, оставляя мокрые следы на красном сукне, покрывающем полы подъезда и сеней, вошла в вестибюль и скинула полушубок на руки опешившего гардеробщика. Потом споро, не обращая внимания на ошеломленных подобным натиском лакеев, поднялась по ярко освещенной, украшенной цветами и лентами лестнице и, оттолкну" широко расставленные руки знакомого по первому визиту дворецкого, подобно метеору ворвалась в бальную залу. На миг остановилась, чтобы оглядеться, и тут же выхватила взглядом неестественно вытянувшееся лицо хозяина и панику, отразившуюся в глазах его старшей дочери.

Недзельские сомкнутым фронтом устремились ей навстречу, по гости уже заметили Машу.

Музыка внезапно смолкла, танцующие пары замерли на месте, и все с удивлением уставились на незнакомую девушку — растрепанную, в расстегнутой шубке, и запачканном грязью платье, с бледным лицом и горящими от возбуждения глазами. Мгновенно и зале установилась оглушительная тишина, и Маша расслышала, как Недзельский яростно прошипел, обращаясь к Елизавете:

— Кто ее сюда пропустил?

Елизавета пожала в недоумении плечами и что-то быстро приказала мужу, который тотчас же занял боевую позицию справа от нее, супруги с удвоенной силой стали пробиваться сквозь толпу гостей по направлению к Мате. Но она не стала дожидаться, когда толстый, потный от волнения Гурвич и побледневшая от гнева Елизавета доберутся до нее, и вновь обвела взглядом и зал, и растерянных гостей.

И сразу же заметила Алину. Девушка стояла в тени колонн, поддерживающих балкон, на котором расположился оркестр, и затравленно смотрела на Машу. Красивый молодой человек поддерживал ее под локоть и что-то говорил ей на ухо, весело улыбаясь. Алина поймала взгляд Маши и сделала очевидную попытку укрыться за колонной.

В этот момент кто-то ухватил Машу за плечо, она оглянулась и увидела рослого и крепкого на вид лакея.

— Барышня, немедленно уходите отсюда!

Он попытался подтолкнуть ее к двери, но Маша сбросила с себя шубку и, оставив ее в руках растерявшегося от подобной резвости лакея, направилась к Алине. По залу пробежал оживленный шепоток, гости торопливо расступились, освобождая ей дорогу. Шепоток перерос в громкий ропот. Маша разобрала свое имя и мельком заметила несколько знакомых лиц, которые, как ни странно, одобрительно и сочувственно улыбались ей. Но она также разглядела брезгливые и недовольные гримасы, исказившие красивые лица некоторых дам. Они испуганно вскрикивали и отшатывались от нее, а одна из красавиц зажала нос пальчиками и с отвращением осмотрела Машу с йог до головы.

Да, не таким представляла Маша свое первое появление на великосветском балу! Но не презрение, не высокомерие бомонда заставили заныть ее сердце. Она воочию убедилась, что Алина не выказывает никаких признаков горя и отчаяния, которые, несомненно, должна испытывать девушка, чьи надежды на любовь и счастье разбиты, чей любимый подвергнут столь тяжелому и унизительному наказанию. Похоже, она уже утешилась в компании великосветского повесы, по крайней мере Маша не заметила на ее лице ни малейшего следа смертельной хвори, которой та страдала, но словам родственников, совсем недавно. Прелестное кукольное личико с большими серыми глазами и капризно надутыми губками было бледным, но не от болезни, а от страха, охватившего бывшую Митину невесту при виде приближающейся к ней девушки…

Алина вновь сделала попытку укрыться от Маши, теперь уже за спину своего кавалера, но девушка настигла ее и, как ей показалось, совсем тихо произнесла слова, которые Митя велел передать своей невесте, но в тишине, окружавшей их, голос ее прозвучал громко и неожиданно звонко:

— Сударыня, ваш жених поручил мне вернуть это кольцо и сказать, что теперь вы свободны и вольны определять свою дальнейшую судьбу по собственному желанию и как позволяет ваша совесть.

Последние слова она добавила от себя. И хотя заметила, что Алина — почти на грани обморока, по сочувствия к ней не испытала. Она протянула ей ладонь, на которой лежало Митино кольцо. Алина замешкалась, вопросительно посмотрела на своего кавалера и осторожно сняла кольцо с Машиной ладони. Не вымолвив ни слова, она судорожно вздохнула, поднесла руку к горлу, растерянно посмотрела на тоненькое золотое колечко и перевела взгляд на Машу. Ее глаза были полны слез, губы жалобно кривились, словно от невыносимой обиды.

— Как он? — прошептала она едва слышно.

— Жив-здоров вашими молитвами, если вы позволили себе вспомнить о Мите и помолиться об его спасении. — Маша смерила Алину презрительным взглядом. — У вас есть возможность передать ему письмо или, если пожелаете, еще успеете застать его на первой по пути следования в Сибирь почтовой станции. Как мне сообщили, тюремная карета будет там ранним утром…

Она ис успела договорить. Старший Недзельский собственной персоной вынырнул откуда-то сбоку в сопровождении двух лакеев.

— Немедленно убирайтесь отсюда! — в бешенстве не прошипел, а почти прорычал старый дипломат. — Негодяйка, как вы посмели в подобном виде, без приглашения, появиться на празднике?

— Вы имеете в виду праздник, который вы устроили по поводу отъезда бывшего жениха вашей дочери в Сибирь, или это связано с ее внезапным выздоровлением? — произнесла Маша насмешливо, отметив новую, еще более сильную волну шепота, пробежавшую за ее спиной по залу.

Недзельский побагровел.

— Во-о-он! — вскрикнул он визгливо, неожиданно пустил петуха и, схватившись за горло, отступил за спины лакеев.

Они тут же приняли угрожающий вид и стали теснить Машу к выходу. Краем глаза девушка заметила, что Елизавета уводит Алину, и крикнула им вслед:

— Будьте счастливы, Алина! Ваши родственники, без сомнения, помогут вам очень быстро забыть Митю.

Лакеи неучтиво подтолкнули ее в спину. Но Маша вырвалась из их рук и прокричала вдогонку убегающим сестрам:

— Господь не простит вам предательства, Алина! И будь проклят тот день, когда Митя встретил вас, потому что именно вы погубили его!

Больше она не успела произнести ни единого слова.

Лакеи подхватили ее под локти и буквально вынесли из зала.

Маша попыталась сопротивляться, по силы были слишком неравными, и уже через несколько секунд тяжелые резные двери захлопнулись за ее спиной. Она с остервенением пнула их, ударила от непомерной досады кулаком, а потом присела на ступени и разрыдалась. Антон, поджидавший ее у крыльца, поднялся к ней, ласково погладил по голове:

— Пойдемте, барышня, извозчик, поди, заждался нас.

Маша медленно, как сомнамбула, спустилась но ступеням и, опираясь на его руку, прошла к пролетке. Извозчик, заметив ее заплаканное лицо, ничего не сказал, а только покачал удрученно головой. И вскоре они вновь мчались по спящему городу, спеша сообщить родителям Мити, что приговор суда приведен в исполнение и их сын отправлен но этапу в Сибирь.

— Я имею высочайшее повеление отправить вас по назначению, — сухо произнес комендант и кивнул головой фельдъегерю. — Выводите!

Осужденные взяли в руки веревки, поддерживавшие оковы. Цепи были не слишком тяжелыми, но мешали при ходьбе, поэтому пришлось их подвязать. С грохотом они двинулись вслед за фельдъегерем и двумя жандармами, каждый из которых нес по два чемодана, в том числе одни Дмитрия, с немудреными пожитками каторжан. У крыльца стояло четыре тройки. Всех осужденных рассадили по одному в каждые сани на пару с жандармом, ямщики оглушительно свистнули, и лошади рванули с места.

Они мчались по ночному молчаливому городу, и только дом обер-прокурора Кочубея, того самого, в канцелярии которого вручили копию приговора Владимиру Илларионовичу, светился огнями, возле него толпились жандармы и скопилось множество карет.

«Здесь некогда гулял и я: но вреден север для меня!» — вспомнилось вдруг Мите, и он усмехнулся. Все осталось в прошлом: служба на флоте, любовь, надежды на счастье, ушли в небытие прекрасные балы, хорошенькие барышни, навсегда исчезли из его жизни радость и беззаботное веселье… И потому звуки музыки, гнавшиеся за узниками и их конвоирами целый квартал, казались Мите похоронным маршем, стоном плакальщиц, провожавших его туда, откуда, как из могилы, никому нет возврата…

Подъехали к заставе. Осужденных пересадили в сани по двое. И Митя обнаружил, что его попутчиком оказался Снешневич. Они обнялись на радостях, а поляк прошептал с озорной улыбкой:

— Ну что, паныч, приготовился сопли морозить?

— Этого мне только не хватало! — улыбнулся Митя. — Матушка мне фунт гусиного жира передала, так что и на тебя хватит. — Он оглядел Снешневича и покачал головой:

— А ты словно на promenade[24] собрался, шубенка-то у тебя только казенная, на рыбьем меху?

Поляк пожал плечами:

— Мои не успели ничего потеплее передать. Комендант уверил их, что меня отправят не раньше чем через неделю…

Но видишь, как все получилось!

— Ничего, — Митя хлопнул его по плечу, — у меня с собой два одеяла и шуба преогромная — тоже на двоих хватит. Не пропадем!

— Живы будем, не помрем! — рассмеялся Снешневич и подмигнул Мите:

— Еще как не помрем!

Один из жандармов взгромоздился тем временем на облучок к ямщику, второй перебрался в сани к фельдъегерю, и тройки еще быстрее помчались сквозь предрассветную мглу к Шлиссельбургу. Свистел снег под полозьями, холодный ветер хлестал в лицо, и Митя по самые глаза зарылся в воротник шубы.

Звон колокольчиков разбивал ночную тишину, их заунывное и тоскливое пение разносилось далеко окрест. Звуки эти, давно знакомые по многим радостным и счастливым событиям в его жизни, пробудили в душе горестные воспоминания, а неумолимая печаль легла тяжким камнем на сердце.

Сани уносили его прочь от самых любимых и близких ему людей, которых ему никогда уже не придется увидеть. И только редкие письма смогут рассказать ему, как протекает их жизнь, как постепенно стареют родители… Слава богу, с ними Маша!..

Митя сжал зубы, вспомнив ее побледневшее лицо, испуганные глаза… Девочка не ожидала увидеть его таким! Он покачал головой и грустно усмехнулся. Но какова девица!

Нет, что ни говори, сегодня ночью она его удивила до крайности! Не всякий мужчина решится на такой сумасбродный поступок, а она — хрупкая, робкая девушка, еще почти ребенок… Ребенок? Митя закрыл глаза и представил ее там, во флигеле, когда он словно обезумел, вернее, это она свела его с ума… Господи, уже почти полгода прошло с той ночи, но он до сих нор помнит запах ее тела, ее волос — свежий, душистый, так пахнет недавно скошенная и слегка подвяленная трава… Митя скрипнул зубами от досады. Через год Маша станет чужой женой и будет счастлива. Алешка для нее самый подходящий муж — ласковый, нежный, и она быстро забудет, как душной июльской ночью лежала в постели с другим, страстно отвечала на его поцелуи и была на шажок от того, чтобы отдаться ему…

Митя вздохнул и выглянул из своего укрытия. По-прежнему вокруг — ни огонька, только луна бежит наперегонки с санями да ветер, как нагайкой, хлещет по щекам.

Снешневич, привалившись к его плечу, безмятежно посапывал носом. «Счастливец, — позавидовал ему Гагаринов, — он может спокойно спать, точно едет не в неведомые гибельные земли, а на дачу к приятелю…» Он уже знал, что у поляка никогда не было невесты, а из родных — только мать и тетка, приехавшие в Петербург из Варшавы и жившие в гостинице все время следствия по делу сына и племянника.

Митя вновь погрузился в резкие запахи медвежьего меха, закрыл глаза и попытался задремать. И опять перед ним всплыло Машино лицо. Он попытался изгнать его из памяти думами об Алине, но, как ни старался, ничего не смог с собой поделать. Образ невесты возникал перед ним и тут же начинал струиться, растекаться, как утренний туман над летним лугом, и лишь в ушах постоянно звучали ее слова, те самые, которые он услышал, умудрившись примчаться на свидание за час до назначенного срока: «Ах, князь, мне, право, неудобно, сюда могут прийти…» И тут же следом, как но заказу, проявилась в его сознании сцена, которую ему не суждено забыть до конца своей жизни: ворвавшись в беседку, в дальнем ее конце он заметил раскрасневшуюся Алину со спущенным с плеч декольте, с неприлично задранной юбкой, в объятиях князя Василия… И она, бесспорно, была напугана, но только не домогательствами князя, а преждевременным появлением своего жениха… Ну почему он не понял этого раньше? Почему догадка только сейчас пришла к нему?..

Митя застонал, как от нестерпимой боли, пытаясь отогнать воспоминания, и, стиснув кулаки, заскрипел зубами и шепотом выругался. Разбуженный Снешневич зашевелился рядом с ним и озабоченно прошептал:

— Что с тобой, князь? Тебе плохо?

— Ничего страшного! — успокоил его Гагаринов. — Сон не очень приятный приснился, но нам теперь другие не положены, лишили нас счастливых снов вместе со всеми титулами и званиями…

— Смотри, смотри! — перебил его поляк. — Нас обгоняет какая-то тройка, и кто-то машет из нее рукой! Неужели нам?

Действительно, их обошла сначала одна тройка, потом другая, и, как ни силился фельдъегерь их обогнать, сани с каторжниками остались далеко позади.

Первой станцией был Шлиссельбург. Митя до сих пор не был уверен, что их на самом деле везут в Сибирь, а не к месту своего заключения, и только тогда успокоился, когда сани благополучно миновали поворот к крепости.

Жандармы велели им выйти из саней и пройти в помещение станции. Там их быстро провели через сени в отдельную комнату. Фельдъегерь и сопровождавший осужденных жандарм вышли из комнаты, и сразу же в нее заглянул пожилой смотритель и тихо спросил: «Кто тут Гагаринов?»

Митя встрепенулся и привстал со стула. Смотритель кивнул ему на выход: «Давайте быстрее! В вашем распоряжении одна минута!»

Поддерживая цепи, которые мешали передвигаться, Митя поспешил к двери. И не успел он переступить порог, как к нему кинулся с объятиями Леонид Гурвич:

— Митя! О боже! Я тебя поначалу не узнал!

— Откуда ты взялся? — спросил его Митя, а сам быстро обшарил глазами комнату, но, кроме Леонида и старого смотрителя, никого не увидел.

— Не ищи, — глухо сказал Леонид и отвел глаза, — родители запретили Алине ехать, но тебе ведено передать пятьсот рублей и письмо от нее.

— Где оно? Дай его сюда! — потребовал Митя и выхватил из рук Гурвича небольшой листок бумаги. Развернул его и прочитал: «Если можешь, прости и забудь!» — И это все? — Он с недоумением посмотрел на своего старинного приятеля. — И это все, что я заслужил?

— Митя, — Леонид обнял его за плечи; — пойми Алину правильно, вам никогда уже не быть вместе, а девочке надо устраивать свою судьбу. Ты же знаешь, что приданое у нес не ахти какое, следом еще три сестры идут, поэтому ее родители так боятся всяческих скандалов…

— Я понял это несколько раньше, Леонид, и не питал особых надежд на то, что Алина осмелится разделить мою судьбу. Но разве она не могла приехать проститься со мной? Или она боится, что я буду обвинять ее или упрекать в чем-либо?

— Митя, она хотела приехать, но отец категорически запретил ей встречаться с тобой. Правда, Михаил Казимирович искренне озабочен твоим положением и велел передать тебе эти деньги…

Он протянул Мите пачку ассигнаций, но тот отвел его руку и с горечью произнес:

— У меня достаточно денег, и лишних мне не надо. Они понадобятся Недзельским на новые платья Алине. Ведь она должна блистать на балах, чтобы отхватить себе более удачливого мужа! — И, не попрощавшись с опешившим от его слов Леонидом, Митя вышел из комнаты…

За несколько верст до следующей станции их обошла стороной еще одна тройка. И вновь фельдъегерь попытался обогнать ее, и опять безуспешно.

На станции жандармы снова вывели их из повозок и повели в помещение. Поднимаясь по лестнице, Митя увидел двух крестьянок в надвинутых на самые глаза платках. Они стояли на площадке второго этажа, вплотную к перилам. Жандарм, поднимавшийся первым, сердито прикрикнул на них и попробовал оттеснить с дороги. Митя опустил глаза и вдруг заметил, что из-под юбок крестьянок выглядывают изящные дамские башмачки. Он вскинул голову. Перед ним застыли в оцепенении матушка и Маша.

— Митенька, — только и успела прошептать трясущимися губами Зинаида Львовна, а Маша в мгновение ока сунула ему в руки корзину с какой-то едой и быстро проговорила: «Помни про образок!» Более ничего ни мать, ни Маша не успели сказать. Жандарм оттолкнул женщин, они отступили в тень, и последнее, что успел заметить Митя, были — дрожащая рука княгини, которая пыталась сотворить крестное знамение, и полные слез глаза Маши.

12.

Как никогда медленно тянулись день за днем, месяц за месяцем в ожидании письма от Мити. Перед Рождеством Гагариновы получили короткую весточку, которую он сумел передать через камышловского[25] почтмейстера, в чьем доме ссыльные каторжане и их конвоиры останавливались на ночлег. Это была очень короткая записка, но из нее они узнали, что его везут в Иркутск, а оттуда в Читу, и что именно в Чите он узнает, на какой рудник его отправят.

После этого княгиня и Маша стали два раза и педелю ездить в Троицкий собор и заказывать молебны во спасение раба божьего Дмитрия, жертвовали деньги на монастырь, раздавали милостыню и возвращались в свой притихший печальный дом.

Владимир Илларионович почти не выходил из кабинета, целый день сидел, зарывшись в какие-то книги, курил одну трубку за другой, выпивал пропасть черного кофе и даже ужинал подчас там же, очевидно, не рискуя видеться с женой, начинавшей плакать при встрече с ним.

Гагариновы никого не принимали и сами не ездили по гостям, словно находились в глубоком трауре с того самого часа, когда узнали о заключении Мити в крепость.

И вот десять дней назад, в начале февраля, радость впервые постучалась в их двери. Вместе с утренней почтой принесли письмо от Мити. Правда, от самого письма осталась лишь половина, так как бдительная цензура вымарала все более-менее подозрительные места. Но все-таки оно было написано Митиной рукой и подтверждало тем самым, что, по крайней мере, полтора месяца назад он был жив и здоров.

И теперь ежедневно Зинаида Львовна доставала из шкатулки заветный листок бумаги и раз за разом перечитывала Митино письмо Маше, горничным, нянькам, дворецкому, Антону, всем, кого сочла нужным с ним познакомить.

Из этих коротких строчек удалось понять, что до Иркутска осужденных на каторгу довезли быстро, менее чем за месяц, и единственное впечатление, которое Митя вынес из этого путешествия, — это утомление от бесконечного мелькания станций, огромных сугробов снега, лежащих по обеим сторонам дороги, беспокойство и холод от цепей и хоть какая-то радость, когда через две ночи на третью останавливались ночевать. Тут к молодым людям, а среди будущих каторжников все были примерно ровесники Мити, вновь возвращалось веселое расположение духа, они даже позволяли себе пошутить и посмеяться, вспоминая забавные происшествия, которые, несмотря ни на что, происходили то с одним из них, то с другим…

Здесь большая часть рассказа была вымарана черными чернилами цензора, но, судя по тому, что первую свою записку Митя передал через камышловского почтмейстера, ночевали они в приличных домах, и потому кормили их тоже, наверное, неплохо.

Далее он описывал прибытие в Тобольск. Но весьма усердный цензор и здесь постарался на совесть, вычеркнул не менее двадцати строк и позволил родным узнать лишь о том, что с Тобольска осужденных сопровождали уже не жандармы, а линейные сибирские казаки.

Но вот следующие строки письма были оставлены почти полностью без помарок, и именно они несколько успокоили родителей Мити и убедили Машу, что та на первый взгляд сумасбродная идея, которая витала в ее голове со времени их первого свидания с Митей в Петропавловской крепости, достаточно реальна и способна весьма успешно претвориться в жизнь. Ночами она долго не могла заснуть, тщательно продумывала свой план, взвешивала все «за» и «против» и окончательно удостоверилась в том, что только она, и никто более, и состоянии изменить Митину судьбу в лучшую сторону.

Митя в этой части своего письма рассказывал о том, как, проезжая Красноярск, они не успели по какой-то причине пообедать на станции и, когда миновали город, попросили фельдъегеря заехать в ближнее село. Он согласился, и они завернули в первую по дороге избу, которую и избой-то нельзя было назвать, это был очень хороший крепкий дом, поразивший всех своей необыкновенной чистотой. Полы, потолки, скамьи из кедра — все это было отмыто до блеска, и в горнице, где они обедали, чувствовался тонкий аромат кедровой смолы и чуть горьковатый — хвои. Оказывается, в Сибири два раза в неделю все моется, скоблится, а печи белятся — вот почему вокруг поистине ослепительная чистота, и никакого сравнения с курными, задымленными избами, которые Мите приходилось видеть у себя в поместьях.

Хозяева, простые крестьяне-сибиряки, очень радушно приняли «несчастных», как принято называть здесь каторжан. Опрятная хозяюшка тотчас накрыла стол и расставила на нем кушанья. К удивлению нечаянных гостей, всяческих похлебок, жареной говядины и дичи, различных каш, солений, пирогов и больших булок на сметане, которые здесь зовут шаньгами, оказалось до десяти блюд. Затем им подали вкуснейший варенец и превосходный пенистый квас, а когда Митя и его спутники захотели заплатить за обед, то хозяин и хозяйка обиделись: «Что это вы, господа! У нас, слава богу, есть чего подать».

Со слов хозяина дома, в их селе лет двадцать уже не видели дна у сусеков. Старожилы, живущие здесь с прошлого века, имеют по двести-триста голов рогатого скота, от тридцати до пятидесяти лошадей…

Словом, в Сибири Митя увидел совершенно другую жизнь, чем та, к какой он привык, но она его не испугала, а даже, судя по письму, обрадовала.

Вечерами Маша и Владимир Илларионович подолгу сидели в кабинете князя и тоже обсуждали письмо Мити. Бесспорно, оно не смогло до конца уверить их, что Сибирь чуть ли не земля обетованная, но то, что это не край света и люди живут там, оказывается, очень даже неплохо, породило небольшую пока надежду, что жизнь Мити не закончится с прибытием на рудник и, вполне возможно, планы княгини об устройстве его побега не так уж и невыполнимы.

И постепенно стали говорить об отъезде Антона в Сибирь как о деле решенном. Князь принялся хлопотать о разрешении для него, и вскоре оно было получено. Затем купили специальный экипаж, и в мае, как только просохнут дороги, Антон должен был отправиться в Сибирь, на рудник Терзя, где отбывал каторгу его хозяин.

Опять же из письма Мити они знали, что перед отправкой в рудник он несколько дней провел в Иркутском остроге, а потом всех осужденных перевезли через Байкал на санях.

Митя с восторгом писал, что на льду не было ни снежинки.

Постоянные порывы ветра не позволяли снегу задержаться на гладкой, без торосов поверхности, и, несмотря на приличную толщину льда, он был настолько прозрачен, что они, остановившись на короткое время, наблюдали воду под ним на большую глубину. Воздух был очень чистым, морозным, но ледяной пронзительный ветер затруднял дыхание, на воротнике и по краям шапки нарастал толстый слой куржака, а холод проникал даже под шубы и теплые одеяла. Особенно замерзли руки и ноги, скованные цепями, но, к счастью, тройки неслись с небольшими роздыхами в карьер и преодолели все расстояние за несколько часов…

На противоположном берегу Байкала их вывели у пустынного, но живописного Посольского монастыря, где осужденным позволили помолиться, потом монахи обильно накормили их, напоили чаем и снабдили толстыми войлочными попонами. Сделанные из верблюжьей шерсти, они были неимоверно вонючими, но легкими и теплыми и оказались как нельзя кстати, потому что дальнейший путь Митя и его спутники из-за отсутствия снега проделали на телегах, и только эти попоны помогали им укрыться от туч песка, которые нескончаемый ветер играючи переносил с места на место…

Алексей был занят подготовкой к экспедиции и еще не знал о письме Мити, и Маша решилась рассказать о своих планах князю и княгине раньше, до того, как осмелится сообщить своему жениху, что их свадьба опять откладывается…

Она была уверена, что Гагариновы, не в пример Алексею, поймут ее желание помочь Мите и поддержат ее. С женихом все было намного сложнее, так как некоторые подробности ее затеи определенно вызовут его протест.

После ужина она попросила Владимира Илларионовича и Зинаиду Львовну пройти в кабинет и выслушать ее. Князь и княгиня заметили ее волнение еще за столом и поэтому забеспокоились.

— Машенька, что случилось? — испуганно спросила Зинаида Львовна. — На тебе лица нет! Неужели заболела?

— Нет, я совершенно здорова. — Маша неожиданно для них упала на колени и заплакала:

— Но прошу вас, умоляю об одном: благословите меня на поездку к Мите. Я все сделаю, чтобы вызволить его с каторги!

— Опомнись, дорогая. — Владимир Илларионович с трудом перевел дух от подобного заявления, а потом подхватил ее под локти и поднял с пола. — Посмотри на себя в зеркало.

Какой из тебя освободитель? Туда же одной дороги шесть с половиной тысяч верст, больше месяца пути. Неужели ты думаешь, что я отпущу тебя в мороз, в снега, на муки мученические…

— А как же тогда Митя? — прошептала Маша. — Ведь он всю жизнь обречен терпеть эти муки.

— Машенька, доченька, — зарыдала княгиня и протянула к ней руки, — не оставляй нас, деточка! Антон поедет к Мите и сделает все, что нужно, но тебе туда ни в коем случае нельзя.

Если с тобой что случится, я не переживу!

— Матушка, Зинаида Львовна! — Маша бросилась к ней на шею, уткнулась лицом в грудь княгини. — Мне больше доверия будет, чем Антону, никто на меня не подумает, а к нему с первого же дня станут относиться с подозрением! Я приеду к Мите как невеста, мы заключим с ним фиктивный брак, а после побега расторгнем его. Я думаю, никто ничего не заподозрит, тем более когда увидят, что я совсем не похожа на заговорщика. А я сумею убедить Митиных надзирателей, что ни на что, кроме как на охи-вздохи, не способна. — Маша отстранилась от Зинаиды Львовны и строго посмотрела на князя. — Владимир Илларионович, вы не имеете никакого права запретить мне отблагодарить вас за все, что вы сделали для меня. Вы заменили мне родителей, и я люблю вас не меньше, чем любила бы своих родных отца и матушку. Позвольте мне уехать в Сибирь, ведь я сейчас единственный человек, которому и вы, и Митя сможете полностью довериться. К тому же я молода, здорова и уверена, что справлюсь со всеми трудностями. И ведь есть уже пример того, как женщины нисколько не старше меня и не опытнее следовали за своими мужьями на каторгу и, вероятно, тем самым не дали им погибнуть.

— Но как ты собираешься получить разрешение на эту поездку? — Маша почувствовала неуверенность в голосе князя и поняла, что он почти сдался. — Нужно согласие Государя, а он — особа капризная и злопамятная. И здесь не помогут ни слезы, тем более ни деньги.

— Я это возьму на себя, — решительно произнесла Маша, — и пойду на все, на унижения, на любые оскорбления, но добьюсь этого разрешения, и тогда, возможно. Вы поверите в меня!

— Машенька, — осторожно спросила княгиня, — ас Алешей ты посоветовалась?

— Нет, — Маша виновато посмотрела на нее, — я не советовалась с ним, но думаю, что он поймет меня. Да и я ведь не по-настоящему выйду за Митю, так что впоследствии мы сможем обвенчаться с Алексеем.

— Ох, Мария, Мария, — вздохнул тяжело князь и покачал головой, — гладко было на бумаге, да забыли про овраги.

— Я все продумала, не беспокойтесь, — жестко сказала Маша и, решительно тряхнув головой, достала из-за манжеты платочек, вытерла глаза. — Послушайте, батюшка, что я придумала. Если помните, Митя в своем письме написал, что женатым каторжникам позволено два раза в неделю встречаться с женами, и я не думаю, что все это время рядом с ними находится стражник. И мы с Антоном, я просто уверена в этом, сумеем на месте определить способ, как устроить побег. Рядом Китай, вероятно, мы уйдем туда, или, как запасной вариант, по реке Аргунь спустимся в Амур, по нему доберемся до моря и дальше — до Охотска. А там, говорят, довольно часто бывают американские торговые суда, шхуны китобоев и охотников на морского зверя. Так что, имея деньги, доплыть до Америки не составит большого труда.

Князь хмыкнул и покачал головой:

— По-моему, ты изрядно начиталась авантюрных романов, Машенька! Именно в них все легко и просто, а в жизни вам придется преодолеть тысячи верст но горам, лесам, топям… Ведь в тех местах практически нет русских поселений, кругом дикая природа, не менее дикие пароды и хищные звери, наконец. До сей поры нет даже приблизительной карты тех мест, до сих пор никто еще не прошел Амуром до его устья, и неизвестно, где оно находится. — Владимир Илларионович обнял Машу за плечи и подвел ее к окну. — Смотри, перед тобой — удобный мир с извозчиками и мостовыми, с прекрасными дворцами и ресторанами. У тебя есть свой дом — уютный, теплый. К твоим услугам горничные и лакеи, а Климентий всегда приготовит на завтрак, обед и ужин. любое блюдо, какое только пожелаешь!.. Но если ты решишь отправиться в Сибирь — все это надолго, если не навсегда, исчезнет из твоей жизни. Тебе придется заниматься тем, чем никогда не занимаются барышни твоего происхождения. Ты будешь иметь дело с вещами, о существовании которых даже не подозреваешь сейчас.

— Я научусь этому, — упрямо проговорила Маша, — не боги горшки обжигают. Вы покажете мне, как стрелять из ружей и пистолета, верхом я езжу не хуже вас, и Климентий уже согласился обучить меня стряпать самые простые, но вкусные блюда.

— Действительно, тебе не откажешь ни в уме, ни в предусмотрительности, ни в смелости, — опять вздохнул князь, — но пойми, я не могу позволить поломать твою жизнь. Учти, все, что ты перечислила, лишь малая толика того, что тебе предстоит изведать и научиться делать.

— Я ничего не боюсь! — Маша решительно закусила нижнюю губу. — Вы увидите, что я не жеманная барышня и, если придется, сумею постоять за себя и исполнить наш план в самом лучшем виде!

— Маша, мы считаем тебя своей дочерью и хотели бы, если ты пожелаешь, чтобы ты звала нас отцом и матерью. — Княгиня подошла к ней, обняла и поцеловала в лоб. — Я очень люблю тебя и клянусь, что мое сердце разрывается от горя, когда я представляю, что мои дорогие дети вынуждены будут испытывать неимоверные лишения, а я буду сидеть и этом красивом доме и дожидаться, когда юная хрупкая девушка спасет моего сына. — Она промокнула глаза и нос маленьким кружевным платочком и не менее решительно, чем Маша перед этим, произнесла:

— Я сама поеду в Сибирь и помогу Мите бежать.

— Ну это ты, матушка, определенно с ума сошла! — рассмеялся князь и обнял жену. — Нет, наше время прошло, дорогая! Теперь нам остается только ждать и надеяться, что господь услышит наши молитвы и поможет Маше добиться успеха.

— Но меня беспокоит Алексей. — Зинаида Львовна с грустью посмотрела на Машу. — Твой жених вправе воспротивиться и не пустить тебя в Сибирь. Кроме того, как он воспримет известие, что ты собираешься вступить в брак с Митей? Конечно, мы сможем ему довериться и сказать, что это будет фиктивный брак, иначе тебя просто-напросто не допустят к Мите. Но как отнесутся к этому его родители? Они вот-вот вернутся в Петербург, и Алеша должен будет познакомить их со своей невестой… — Она покачала сокрушенно головой и развела руками. — Не представляю, как он поступит в этом случае. Да и сам факт, что ты много дней и ночей будешь рядом с молодым мужчиной один на один — это тоже может не понравиться Алексею. Что ни говори, но Митя тебе не родной брат…

— Во-первых, с нами будет Антон, во-вторых, если Алексей Федорович не поймет меня, значит, я ошиблась в своем женихе и мне не стоит связывать с ним свою судьбу, — сказала Маша, как отрубила, и продолжала говорить, не заметив, что князь и, княгиня быстро обменялись взглядами, а Зинаида Львовна даже вздохнула. — Я поступаю так, как считаю. нужным. И это испытание не только для меня, но и для Алексея. Если он любит меня, то должен не только согласиться; с моим решением, но и помогать всеми доступными для него способами. До этого он показал себя самым верным и преданным Митиным другом, надеюсь, он не отступится от него и дальше.

— Маша, — князь подошел к ней и взял ее руки в свои, — ты не представляешь, что творилось в моей душе все эти долгие месяцы! Жизнь казалась мне беспросветной и почти закончилась в тот момент, когда я узнал, что мне никогда уже не придется увидеть своего сына. Ты подарила нам с матушкой надежду, и даю тебе слово, мы сделаем все, чтобы помочь вам обоим. Продадим все до последней ниточки, по миру пойдем, но вас, детей своих, в беде не оставим!

— Маша, дорогая, но это невозможно! — потрясенно произнес барон, подошел к своей невесте и, обняв ее за плечи, привлек к себе. — Я никуда тебя не отпущу, и прошу тебя, откажись от этой сумасбродной затеи! Никто тебя не осудит, любой здравомыслящий человек поймет, что твоя поездка в Сибирь — форменное самоубийство!

— Алексей Федорович, — Маша подняла на него глаза, — я надеялась, что вы поймете меня, как никто другой. Вы — честный и искренний человек, так, пожалуйста, позвольте и мне быть честной и откровенной до конца. Я не смогу оставить князя и княгиню один на один с их горем, потому и просила отложить нашу свадьбу. Кроме того, я никогда не буду чувствовать себя счастливой, зная, что один из дорогих мне людей не свободен, что ему невыносимо тяжело и одиноко.

Представьте себя на его месте, и вы поймете, каково вдруг оказаться выброшенным из привычной жизни, стать изгоем общества, человеком, которому навеки отказано в праве на любовь, счастье.

Алексей опустил руки и отошел к окну. Какое-то время он молча вглядывался в ночную мглу, потом повернулся и грустно улыбнулся:

— У меня уже нечто вроде приметы появилось, дорогая!

Коли ты начинаешь величать меня от имени-отчеству и на «вы», значит, наша свадьба опять откладывается и, насколько я понимаю, теперь уже на неопределенный срок.

— Алеша, — Маша закусила губу и жалобно посмотрела на него, — прости, но я тебе еще не все сказала. Я не просто еду навестить Митю, я намерена обратиться к милости Государя и просить его разрешения на наш брак…

Алексеи побледнел, губы его задрожали, и он рывком отвернулся к окну. Маша подошла к нему и дотронулась до его плеча:

— Ты не дослушал меня, Алеша, это будет фиктивный брак, и он нужен мне для того, чтобы помочь Мите бежать!

— Бежать?! Ты в своем уме?! — закричал Алексеи, и Маша впервые в жизни увидела, что он в ярости. — Только такая сопливая и безмозглая девчонка, как ты, может замыслить подобную чушь! Твоя самонадеянность не знает границ! — Схватившись руками за голову, он принялся ходить по кабинету взад-вперед, как маятник, повторяя раз за разом:

— Бежать? Она поможет бежать! Она все сделает наилучшим образом! Только она и никто другой! — Он остановился напротив Маши и постучал кулаком себя по лбу. — А я-то, дурак, надеялся, что небезразличен тебе, что хоть немного ты любишь меня!

— Алеша, — Маша прижала руки к груди, — я ведь сказала, что это будет фиктивный брак…

— Кого ты обманываешь, девочка? — с горечью сказал ее жених. — Вы с Митей любите друг друга, и все это детские сказки и про фиктивный брак, и про твое чувство долга по отношению к Гагариновым. Если бы ты любила меня по-настоящему, то нашла бы способ, как утешить их в горе здесь, в Петербурге, а организовать Митин побег может любой преданный вашему семейству человек, если его преданность к тому же подкрепить приличной суммой денег…

— Не будь столь циничным, Алексей, ты лучше меня знаешь, кого на самом деле любит Митя.

— Любит — разлюбит, — пожал плечами барон и усмехнулся, — особенно если рядом будет молодая жена, да еще такая красавица! И если даже ваш брак будет изначально фиктивным, что помешает ему перерасти в настоящий?

— Я помешаю! — окончательно рассердилась Маша. — Обещаю тебе, мы поженимся с тобой сразу же после того, как Митя окажется в Америке, где его никакой жандарм те достанет!

Алексей подошел к девушке вплотную, взял ее руки в свои и поднес к губам, быстро поцеловал и долго, пристально вглядывался в ее потемневшие, тревожные глаза, потом опустил ее руки и тихо сказал:

— Маша, я должен возвратить тебе твое обещание выйти за меня замуж, но это не значит, что я перестал любить тебя.

В твоей воле вспомнить когда-нибудь о данном тобой слове, а я буду ждать до тех пор, пока не пойму, что ты навсегда для меня потеряна, хотя совсем не уверен в том, что это уже не произошло!

— Алеша! — Маша заплакала, потянулась к нему, и барон не выдержал, вновь обнял ее и принялся покрывать поцелуями ее мокрые от слез щеки, что-то шепчущие губы…

Наконец он оторвался от нее и виновато улыбнулся:

— Прости, я не должен был целовать тебя. Теперь я не имею никаких прав на это… — Он наморщил лоб, словно пытался вспомнить нечто важное, вздохнул и вновь пристально посмотрел на Машу. — Честно сказать, я совсем не уверен, что твоя idee fixe когда-нибудь осуществится ч ты поможешь Мите бежать, но запомни: через полтора года в августе «Рюрик» будет курсировать в районе предполагаемого устья Амура. Запомни координаты: 53 — 54 градуса северной широты, 142 — 143 градуса восточной долготы. Митя сразу поймет, что они означают. — Он опять смерил Машу долгим взглядом и усмехнулся. — Авось и я окажусь вам полезным. — Он быстро прошел к выходу из кабинета, потом вдруг остановился и спросил:

— А ты подумала о том, что если ваш брак окажется все-таки фиктивным и вы расторгнете его после побега, то каким образом мы сумеем пожениться? Ведь не только Мите, но и тебе дорога в Россию будет закрыта, ты тоже станешь государственной преступницей. — И, заметив, что Маша неподдельно озадачена его заявлением, добавил:

— И это еще раз доказывает, что вся твоя затея обречена на провал!

И спаси тебя господи от безрассудных поступков и гибели, на которую ты сама себя обрекаешь! Более я ничего не могу тебе пожелать! — Алексей толкнул дверную створку, в последний раз окинул ее мрачным, тяжелым взглядом и вышел из кабинета.

А Маша медленно опустилась в кресло и разрыдалась.

13.

И опять потянулись бесконечные дни ожидания ответов на прошения разрешить девице Марии Резвановой отправиться на поселение в Сибирь к ее жениху — ссыльно-каторжаннну Дмитрию Гагаринову.

Наконец был получен первый ответ из канцелярии обер-полицмейстера и первый же отказ. От обер-прокурора тоже отказ, и оба без каких либо объяснений и мотиваций подобных решений. И тогда Маша осмелилась написать письмо самому императору и настроилась во что бы то ни стало добиться встречи с ним. Это было ее последней надеждой, о чем она и написала Николаю:

"Ваше Величество, позвольте припасть к Вашим стопам и просить, как милости, разрешения следовать в ссылку за государственным преступником, моим женихом Дмитрием Гагариновым, и там обвенчаться с ним, чтобы навсегда соединить свою судьбу с его судьбой и никогда с ним не разлучаться. Я льщу себя надеждой, что Вы не оставите без ответа письмо несчастной, у которой нет никаких надежд, кроме надежды на милость и доброту Вашего Величества.

Господь, Ваша воля и закон помогут нам и научат, как исправить ошибку, допущенную моим женихом. Я всецело жертвую себя человеку, без которого не могу далее жить…

Ваше Величество, простите смелость Вашей покорной просительницы и не откажитесь сочувственно отнестись к ее просьбе. Соблаговолите, Государь, милостиво разрешить мне отправиться в изгнание вместе с Дмитрием Гагариновым. Я отказываюсь от всяческих привилегий, положенных мне в силу моего дворянского происхождения, и готова полностью следовать его судьбе.

У подножия Вашего престола молю об этой милости… Надеюсь на нее…"

В начале марта, за месяц до отъезда Алексея в экспедицию, им сообщили, что Николай Павлович собирается в Вязьму, где готовились большие армейские маневры. И Маша решила незамедлительно ехать туда, чтобы подать Государю свою просьбу. В Петербурге подойти к нему было немыслимо, и она рассудила, — что в Вязьме он будет доступнее и она найдет способ приблизиться к нему…

Через неделю она была в Вязьме, несмотря на то, что лошадей было очень трудно достать: множество высших чипов армии двигались в том же направлении. Но Маша платила сверх прогонов и щедро давала на чай, поэтому, несмотря на весеннюю распутицу, постоянно обгоняла полковников и генералов, которые также скакали в Вязьму и порой отчаянно сердились, что какая-то девица вновь перехватила у них лошадей.

На подъезде к самой Вязьме Маша непонятно почему вообразила, что ее не пустят в город, и от страха и волнения у нее вдруг сильно забилось сердце, потемнело в глазах, а тело покрылось холодным потом. Но шлагбаум на въезде в Вязьму подняли, в город ее пропустили беспрепятственно, и Маша посчитала это добрым предзнаменованием, полностью уверовав в то, что ее предприятие завершится успехом.

Поначалу она решила остановиться в гостинице, но та была переполнена военными, и она не сочла приличным поселиться в чей. К счастью, Маша встретила здесь давнего своего знакомого, полковника Генерального штаба Григория Окуневского, часто гостившего в Полетаеве и даже пытавшегося ухаживать за ней. Он предложил Маше отдельную квартиру, которую подготовил для французского консула, но тот но какой-то причине не приехал.

Квартира была страшно дорогой, и пробудь она там день или месяц, все равно должна была заплатить четыреста рублей. И все-таки Маша согласилась взять ее, так как она находилась в двух шагах от дворца и рядом с домом великого князя, чьим сыном и был князь Василий.

Устроившись в квартире, Маша послала Антона, сопровождавшего ее в этой поездке вместе с горничной Катей, передать письмо другу и однокашнику Владимира Илларионовича еще по Пажескому корпусу графу Мюллеру, бывшему в свое время метрдотелем Александра Павловича и до сей поры служившему его брату.

Маша помнила его как чрезвычайно обстоятельного, вежливого до тонкости человека. И он не обманул ее надежд, с первых же минут встречи предложив ей всяческую поддержку и участие. Зная Машу маленькой девочкой, он был поражен приятными изменениями в ее внешности и заявил, что преклоняется перед ее смелостью и решительностью. И тут же предупредил ее, что Государь в последнее время не в духе, поэтому подойти к нему сейчас с просьбой было бы краппе непредусмотрительно.

Но уже на следующий день Мюллер появился с радостной вестью: ему удалось договориться с графом Александром Лобановым, любимцем Николая, и тот готов выслушать Машу.

Полковник Окуневский вызвался проводить ее к дому, где остановился граф, но тот оказался поистине неуловимым.

В первый их визит он был на маневрах, во второй — обедал с Государем. Десять раз за два дня Маша подходила к его квартире и лишь в одиннадцатый застала его у подъезда, разговаривающим с офицерами. Распрощавшись с ними, граф повернулся и сделал шаг в сторону крыльца. Маша решительно заступила ему дорогу и поклонилась:

— Ваше сиятельство, прошу выслушать меня!

Граф с удивлением посмотрел на нее:

— Что вам угодно, сударыня?

— Граф, мне сказали, что я должна обратиться к вам, чтобы узнать, как подать просьбу Его Императорскому Величеству.

Граф поднял свои густые брови домиком и весело хмыкнул. Он был довольно красивым мужчиной, но его несколько портил длинный нос и тонковатые губы, которые он тем не менее скривил в достаточно благожелательной улыбке:

— Осмелюсь вас спросить, сударыня, кто вы и какого рода прошение желаете передать Государю?

— Я — воспитанница князя Гагарниова, Мария Резванова, и имею желание просить Его Императорское Величество о разрешении последовать на поселение вслед за моим женихом Дмитрием Гагариновым.

— Дмитрием Гагариновым? — с удивлением переспросил граф. — Но насколько мне известно… — Он вдруг замолчал и уже более строго посмотрел на Машу. — Прошу вас, сударыня, минуту подождать…

Он быстро вбежал но ступеням и скрылся в доме. И действительно, буквально через минуту снова появился в дверях, но если раньше он был в походном военном сюртуке, то теперь переоделся в парадный мундир флигель-адъютанта. И девушка едва сдержалась, чтобы не зажмуриться от блеска многочисленных звезд и орденов, втайне удивившись, сколь успешно граф Лобанов служит во славу царя и Отечества. На вид ему было не больше тридцати пяти, и, судя по всему, за каждый год службы он совершал не менее двух подвигов…

Спустившись вновь но ступеням, граф остановился напротив Маши, смерил ее взглядом с ног до головы и с некоторым высокомерием в голосе произнес:

— Я согласен выслушать вашу подробную просьбу, но сейчас меня требует к себе Государь. Поэтому предлагаю вам отужинать вместе со мной в десять часов вечера. В это время уже достаточно темно, но я пошлю за вами экипаж. За ужином мы обсудим ваши проблемы и решим, как поступить дальше… — Он помолчал секунду, опять окинул ее быстрым взглядом. — Не забудьте, экипаж будет подан к десяти. — И, слегка поклонившись, граф Лобанов подошел к большой черной карете, поджидавшей его у крыльца, и вновь уехал.

Маша не слишком долго раздумывала, какое платье ей надеть к ужину с графом. Их было всего три, и она остановилась на самом скромном, темно-сером кашемировом, с застежкой под горло и длинными узкими рукавами, украшен, ном лишь маленьким кружевным воротничком и такими же манжетами. Волосы убрала в тяжелый узел, надела темную в цвет платья шляпку и посмотрела в зеркало. Несомненно, она выглядела сейчас старше своих двадцати, но румянец во всю щеку выдавал и ее волнение, и тщательно скрываемый возраст. Она попыталась замаскировать румянец белилами, но и это не помогло, в конце концов Маша плюнула на все эти ухищрения, умылась и принялась дожидаться обещанного экипажа.

…Граф оказался человеком пунктуальным, и экипаж за Машей прибыл ровно за четверть часа до назначенного времени, а уже в десять часов граф Лобанов встречал ее у дверей столовой, где был накрыт стол на двоих.

На этот раз он был не в военном мундире, а в нарядном камзоле, шитом золотым шнуром. И Маша почувствовала себя рядом с ним жалкой и бедной дурнушкой, но ошибке попавшей в эти шикарные апартаменты с блестящим мраморным полом, огромными окнами, по случаю позднего времени закрытыми плотными шелковыми шторами, с мебелью красного дерева, обтянутой тонким бархатом нежного персикового цвета.

Граф заметил Машино замешательство, подал ей руку и подвел к маленькому столику, на котором все было приготовлено для ужина. Лакеи разлил но бокалам шампанское. Граф поднял спой бокал и улыбнулся Маше:

— Не смущайтесь, Мария Александровна, выпейте Немного за наше знакомство, и вам станет несравнимо легче изложить свою просьбу.

Маша сделала пару глотков, но Напряжение не отпускало ее, кроме того, ее сильно смущал взгляд князя, слегка оценивающий, слегка насмешливый…

— Нутс-с, сударыня, в чем же состоит ваша просьба? — Граф не выдержал первым и, отодвинув от себя тарелку с начатым ростбифом, вытер губы салфеткой. — Удивляюсь, как такая нерешительная особа осмелилась требовать аудиенции у Государя! Или вы язык проглотили?

— Нет, язык у меня на месте! — с вызовом произнесла Маша и почувствовала, что совершенно перестала бояться этого человека. — Я намерена просить вас, граф, передать Государю мое письмо, в котором я умоляю Его Величество смилостивиться и позволить мне следовать в ссылку вместе с моим женихом.

— И с каких это пор, сударыня, вы стали вдруг невестой Дмитрия Гагарннова? — с ехидной усмешкой заметил граф. — В свете всем давно известно, что он собирался жениться на Алине Недзельской.

— Собирался, — Маша посмотрела ему в глаза, — но после известных грустных событий Алина отказала Мите.

— Ах, значит, она все-таки отказала вашему Мите? — неожиданно рассмеялся граф Лобанов и, сделан новый глоток из бокала, уже серьезно сказал:

— Вот стерва!

Маша удивленно посмотрела на него, а граф опять рассмеялся:

— Не глядите на меня так. Я в своей жизни знал множество женщин, и поверьте, ангелов среди них не встречал. Все больше красивые змейки попадались, вроде этой Алины Недзельской. От мужчины им нужно лишь приличное состояние, чтобы вести праздную жизнь, наряжаться, веселиться, флиртовать с такими же безмозглыми кавалерами… — Он взял в руки бокал с вином, хмуро посмотрел через него на свет и отставил в сторону. Потом подпер подбородок кулаком и, как показалось Маше, презрительно усмехнулся. — Насколько я смею догадываться, вы бедны и прежде не могли рассчитывать на какое-либо внимание со стороны молодого князя. — Он окинул быстрым взглядом ее лицо и уточнил:

— То есть могли, конечно! Вряд ли Дмитрии с его темпераментом сумел не заметить вашего прелестного личика. Сознайтесь, вы были его любовницей?

— Как вы смеете?! — Маша вскочила со своего кресла и сжала руки в кулаки. — Если вы пригласили меня, чтобы оскорбить!..

— Сядьте, милая, — сказал граф лениво и вновь вытер губы салфеткой. — Я просто хочу найти объяснение вашему поступку. Совершенно случайно я узнал, что вы отказали своему жениху, блестящему офицеру и прекрасному человеку барону фон Кальвицу. Неужели вы так любите Гагарннова, что готовы похоронить свою молодость, свою красоту в этой гнилой дыре под названием Сибирь?

— Вероятно, граф, вам неизвестно подобное чувство? — Маша насмешливо посмотрела на него. — Но, кроме любви к Мите, мною двигает еще чувство долга по отношению к его родителям, которые воспитали меня как свою родную дочь.

— Ах, чувство долга? — Граф рассмеялся и, будто от непомерного восторга, несколько раз хлопнул в ладоши. — Впервые в жизни встречаю девицу с таким сильным чувством долга. Постойте, постойте. — Он глубокомысленно наморщил лоб и радостно воскликнул:

— Кажется, я понимаю, чем оно подкреплено! Старики Гагариновы пообещали отписать на ваше имя все свое состояние, если вы согласитесь выйти замуж за их сына? Ну что ж, если это так, то игра стоит свеч!

Маша медленно поднялась из-за стола, стараясь сдержаться, не схватить в руки канделябр со свечами или ведерко со льдом и бутылкой шампанского и не запустить ими в голову любимца Государя:

— Прошу извинить меня за беспокойство, ваше сиятельство! Не смею больше отвлекать ваше внимание на подобные пустяки. — Она гордо выпрямилась и посмотрела на Лобанова сверху вниз. — Я крайне сожалею, что на вашем пути, граф, не встретилось ни одной порядочной женщины. Вероятно, поэтому вы не в состоянии оценить настоящие чувства и понять, что не все в этом мире оплачивается деньгами.

Лобанов тоже поднялся, и" Маша невольно отступила назад. Граф был на голову выше ее, и странный блеск его бледно-голубых, слегка прищуренных глаз заставил ее насторожиться. Он сделал шаг в ее сторону, потом другой и вдруг схватил за руки и резко притянул к себе, отчего Маша больно ударилась носом о пуговицу на его камзоле.

— Что вы себе позволяете? — успела она вскрикнуть, и граф буквально впился в ее рот, больно прихватив зубами за нижнюю губу.

Маша попробовала вырваться, но Лобанов настойчиво теснил ее к стене, не выпуская рук ч продолжая терзать ее губы. Маша задыхалась и, когда почувствовала, что ее ноги коснулись края то ли дивана, то ли софы, напряглась и откинула голову назад, наконец глотнув воздуха. Но уже в следующее мгновение почувствовала, что лежит навзничь, притиснутая к дивану тяжелым мужским телом, а руки графа рвут ворот ее платья, раздирают корсет…

Она вскрикнула, но его губы опять зажали ей рот. Маша изогнулась, стараясь освободиться от ненавистных холодных рук графа, добравшихся до ее груди и принявшихся безжалостно мять и давить ее. Девушка вскрикнула от боли, попыталась вырваться, по граф левой рукой прижал ее кисти к изголовью, а правой взялся за край юбок и закинул их ей на голову. Теперь она совсем перестала видеть что-либо, к тому же тяжелая плотная ткань мешала дышать. Маша задыхалась, а жадная рука графа скользнула ниже, попробовала проникнуть между ее ног и, когда это не удалось, принялась срывать с нее остатки белья. И Маша не выдержала, закричала не своим голосом, согнула ногу в колене, потом резко выпрямила ее и что было сил ударила графа то ли в живот, то ли в лицо — она так и не поняла, куда именно. И в следующее мгновение почувствовала, что свободна. Она сбросила юбки с лица и быстро села, стараясь запахнуть на груди разорванное до пояса платье. И тут же увидела, что граф Лобанов стоит перед ней на коленях, согнувшись в три погибели, держится за живот и глухо стонет, крупные слезы бегут по его щекам и скапливаются на подбородке.

Маша подскочила к столу, схватила салфетку, положила в нее несколько кусочков льда и протянула графу:

— Приложите ко лбу!

— Какому лбу! — простонал граф и яростно потряс головой. — При чем тут лоб? Дура!

— Но разве я вас не но голове ударила?

— По голове, да не по этой! — Граф постучал себя ладонью по лбу. Потом с трудом поднялся на ноги, сел рядом с ней на диван и прокряхтел:

— Идиотка ненормальная!

Маша испуганно вскочила на ноги, но граф посмотрел на нес исподлобья и хмуро приказал:

— Садись, не трону! — Морщась от боли, он потер рукой поясницу и спросил:

— Ты действительно не поняла, зачем тебя пригласили на ужин?

— Но вы же объяснили, что хотите обсудить мой вопрос.

Граф глубоко вздохнул и еще больше помрачнел:

— А ты думала, как будешь расплачиваться за подобную услугу?

— Простите, ваше сиятельство, но я не подозревала, что вы нуждаетесь в деньгах.

— О боже! — Граф встал с дивана, подковылял к столику, отхлебнул вина из бокала и с усилием опустился в кресло. — На кои ляд мне твои деньги, мне была нужна ты, безмозглая идиотка! Всего лишь одна ночь любви, и я бы многое сумел сделать для тебя, даже уменьшить срок каторги для твоего будущего мужа. Но теперь я не уверен, что вы вообще с ним когда-нибудь свидитесь.

— Но, граф, — Маша прижала руки к груди, — вы не должны поступать подобным образом.

— Убирайся прочь, — приказал граф, отвернулся и бросил через плечо:

— Чтобы уже завтра тебя в городе не было! — И, по-прежнему не глядя в ее сторону, сдернул с окна штору и швырнул ее Маше. — Срам прикрой! — И, уже когда она была у дверей, крикнул ей вслед:

— Посмей только кому проболтаться, век своего жениха не увидишь!

Не помня себя от отчаяния, Маша вихрем промчалась по лестнице, миновала вестибюль графского дома и на выходе буквально влетела в высокого плотного человека в генеральском мундире. Оба одновременно вскрикнули, отшатнулись друг от друга, и в следующее мгновение Маша поняла, кто перед ней. Она побледнела, потом покраснела и тихо произнесла:

— Прошу простить меня, ваще высочество, за, мою неловкость.

Великий князь Михаил Павлович, а это был он собственной персоной, повел бровями и неожиданно улыбнулся:

— Ваша неловкость чуть не стоила мне жизни, но это пустяки, и не нужно об этом беспокоиться. — Он окинул ее удивленным взглядом и спросил:

— Позвольте узнать, кто вы и что делаете в столь поздний час в доме графа?

Маша открыла было рот, чтобы сказать, по какой причине она здесь находится, но вдруг вспомнила, что князь Михаил — отец того, кто является источником всех бед для семьи Гагариновых, и не выдержала, зарыдала.

— Корнеев, — Михаил Павлович повернулся к адъютанту, — проводите барышню ко мне в карету. Через полчаса я освобожусь и выслушаю ее.

За эти полчаса Маша успокоилась, собралась с мыслями и даже соорудила из графской шторы нечто вроде плаща, укрывшего от постороннего взгляда то, во что превратилось ее платье после визита к графу Лобанову.

Вскоре Михаил Павлович занял место в карете рядом с ней и строго посмотрел на незнакомку:

— Ну, юная леди, извольте объяснить, почему вы выскочили из дверей, как ядро из мортиры?

— Ваше высочество, — Маша не удержалась и всхлипнула, — я не могу объяснить вам всех обстоятельств моего дела, так как моя просьба касается хорошо известного вам человека, и я не уверена, что вам будет приятно вновь услышать его имя.

— А вы все-таки попробуйте, — великий князь нахмурился, — а я уже сам решу, в какой степени это будет мне неприятно.

— Хорошо, как вам угодно! — Маша с силой сжала ладони, так что почувствовала боль в пальцах. — Я — Мария Резванова, воспитанница князя и княгини Гагариновых, хлопочу о разрешении поехать вслед за моим женихом Дмитрием Гагариновым в Сибирь, — произнесла она на одном дыхании и только после этого решилась взглянуть на великого князя.

Михаил Павлович сидел нахмурившись и сосредоточенно смотрел перед собой. Сердце у Маши упало. Ну зачем она ему все это рассказала…

Великий князь тем временем по-прежнему безмолвствовал, и Маша рискнула прервать его молчание:

— Простите, ваше высочество, что осмелилась занять ваше время. Позвольте мне покинуть вашу карсту.

— Подождите, сударыня, — остановил ее Михаил Павлович, — насколько я понимаю, ваш визит к графу Лобанову окончился неудачей, и если не секрет, чем он объяснил свой отказ помочь вам?

— Я не могу об этом сказать, — прошептала Маша и плотнее запахнула на груди штору.

— Ну что ж, не хотите говорить, не надо. — Великий князь строго посмотрел на нее. — Я хорошо знаком с князем и княгиней, считаю их благороднейшими и достойнейшими людьми. И не вина родителей, что их сын совершил столь дерзкое преступление. Тем не менее я весьма сожалею, что Дмитрию Гагаринову определено подобное тяжкое наказание, и уверен, что он только усугубил его бессмысленным запирательством и спорами с членами Следственной комиссии. — Князь взял ее руку, поднес к губам и поцеловал. — Но я ему все-таки завидую. — Он вздохнул и вдруг ласково улыбнулся Маше. — Я ему завидую, потому что его любит не просто прекрасная, а смелая и самоотверженная девушка. — Он опять вздохнул и спросил:

— Скажите, чем я могу вам помочь?

— Я молю об одном, чтобы моя просьба попала в руки Его Величества и он ознакомился с ней.

— Хорошо. — Князь смерил ее взглядом и повторил. — Хорошо! Завтра в десять часов утра вам нужно быть у дворца.

Государь выйдет в одиннадцать. И как только я сделаю знак, вы должны будете быстро подойти и вручить ему свою просьбу. Я его заранее предупрежу об этом. Только не забудьте указать на послании: «в собственные руки Его Величества».

— Господи, ваше высочество, — заплакала Маша, — я всю жизнь буду молиться о вас!

— Подождите пока молиться, — улыбнулся Михаил Павлович, — и радоваться будете позже, когда Государь соизволит рассмотреть вашу просьбу. Но что касается меня, то я всячески буду содействовать положительному решению. — Он выглянул в окно и спросил:

— Куда вас подвезти, сударыня?

Маша назвала адрес, и князь рассмеялся:

— О, выходит, мы с вами еще и соседи? Весьма рад подобному обстоятельству!..

14.

Маша, терзаемая дурными предчувствиями, заснула лишь под самое утро, чтобы уже в пять часов пробудиться от ужасного грохота барабанов. Она вскочила сама не своя от испуга, подбежала к окну и, к своему величайшему удивлению, увидела великого князя перед шеренгой барабанщиков. Михаил Павлович лично учил их барабанному бою, что чрезвычайно позабавило девушку, и она впервые за эти дни рассмеялась, наблюдая, сколь сосредоточенно и усердно занимается князь подобным необычным делом. Вскоре барабанщики, маршируя под грохот барабанов, ушли за дом, и шум от их экзерсисов стал не так слышен. Михаил Павлович сел в экипаж и уехал, а Маша хотела уже отойти от окна, по тут ее внимание привлек очень красивый, высокого роста солдат, затянутый в новенький мундир, стоявший у подъезда резиденции великого князя настолько прямо и неподвижно, что невольно напомнил ей деревянного истукана. Проходивший мимо офицер остановился рядом с часовым, внимательно его оглядел, потом достал большой, видно, батистовый платок и тщательно, как это делает служанка, протирающая мебель, стряхнул пыль с мундира и даже с сапог солдата. Машу это окончательно развеселило, и она даже сделала несколько танцевальных на по комнате, неожиданно успокоившись и поверив, что день принесет ей удачу.

Это утро было решающим в ее жизни, и когда граф Мюллер пришел за Машей, чтобы идти ко дворцу, она была уже одета и ждала его.

У дворца была такая толпа, что они с трудом пробились к подъезду. Но едва они остановились, Маша увидела на балконе дворца графа Лобанова, он разговаривал с великим князем. Маша похолодела и попыталась спрятаться за спиной Мюллера. Но граф уже заметил ее и, сказав что-то князю, кивнул в их с Мюллером сторону головой. Маша готова была провалиться сквозь землю. Граф смотрел на нее со знакомой, слегка нагловатой усмешкой и, поигрывая снятыми с руки перчатками, продолжал беседовать с князем. Ее вновь покинула уверенность, и, хотя она постаралась дерзко встретить взгляд графа, на душе ее опять стало холодно и тревожно.

Внезапно сзади послышался шум и громкий разговор.

Маша обернулась и увидела жандармского генерала верхом на коне. Он что-то сердито выговаривал квартальному, и тот рысью, придерживая бившуюся на боку саблю, направился в сторону Маши и Мюллера, и, пока он пробирался сквозь толпу, Маша бессознательно сняла с себя часы, кольца и передала их вместе с деньгами Антону, ожидавшему ее поблизости.

Ей вдруг показалось, что ее сейчас схватят и отправят в тюрьму за то, что она не выполнила приказ графа-Лобанова и не уехала из города.

Квартальный тем временем подбежал к ним и, отдуваясь, спросил у Мюллера, кто они такие и не его ли жена находящаяся рядом девица. Мюллер ответил, что это его дочь. Маша стояла ни жива ни мертва. Но тут кто-то окликнул ее. Маша оглянулась и чуть не упала от удивления. Граф Лобанов стоял неподалеку и, заложив руки за спину, с усмешкой на тонких губах рассматривал ее испуганное лицо. Заметив ее взгляд, он подошел ближе, и Маша краем глаза увидела, что квартальный моментально исчез.

Весьма учтиво граф пояснил, что великий князь намерен ходатайствовать за нее перед Государем и что она может надеяться на успех. После этого заявления граф смерил мрачным взглядом Мюллера, и тот предусмотрительно отошел в сторону. Лобанов приблизился к Маше вплотную и, опустив Голову, неожиданно виновато произнес:

— Прошу простить меня, сударыня, за вчерашнее! — Он поднял голову, посмотрел прямо в ее растерянные глаза и Тихо добавил:

— Я искренне завидую Дмитрию, что господь наградил его столь очаровательной и милой невестой, и, поверьте мне, глубоко раскаиваюсь в своем поступке! — Граф склонился к ее руке, коснулся губами перчатки и едва слышно сказал:

— Я хотел бы мечтать о вашей любви, но, увы, сердце ваше отдано другому, и мне ничего не остается, как только выразить вам свое восхищение и уверить в том, что, несмотря на возникшие между нами недоразумения, вы всегда можете рассчитывать на мое доброе отношение и особое расположение.

Лобанов выпрямился, вежливо поклонился ей, кивнул головой Мюллеру и, неестественно выпрямив спину, ступая важно, как павлин, достиг лестницы, величественно прошествовал по ступеням крыльца и вошел во дворец…

Ровно в одиннадцать раздался бой барабанов, и на лестнице дворца показался император в сопровождении двух или трех десятков генералов И адъютантов. В толпе, дожидавшейся выхода Государя, воцарилось гробовое молчание. Первым за Николаем Павловичем следовал граф Лобанов. Он оглянулся и посмотрел в ту сторону, где стояли Маша и Мюллер, и от ее напряженного внимания не ускользнуло, что после этого граф что-то тихо сказал императору.

Маша почувствовала, что ее оставляют последние силы, и немудрено: со вчерашнего дня, кроме двух глотков шампанского, сделанных за ужином у графа, у нее во рту не было еще и маковой росинки. И несмотря на то, что Мюллер ежедневно присылал ей обед из дворца, она почти ни к чему не притрагивалась, ограничиваясь несколькими ложками бульона и чашечкой кофе со сливками.

Поэтому, когда Михаил Павлович слегка кивнул ей головой, давая знак подойти к Государю, Маша едва держалась на ногах и с трудом преодолела небольшое расстояние до крыльца. Склонившись в поклоне, она подала свое письмо Николаю. Император сердито взглянул на нее и недовольным тоном отрывисто спросил:

— Что вам угодно?

Маша поклонилась еще раз и ответила:

— Ваше Величество, осмелюсь просить вашего милостивого разрешения следовать в ссылку за государственным преступником Гагариновым.

Николай вздернул в удивлении брови и посмотрел сначала на стоящего рядом графа Лобанова, потом снова на Машу:

— Вероятно, вы не совсем точно представляете, что вас ожидает. Уверен, вы будете там несчастны.

— Я знаю, Государь, но я готова на все.

Император сделал знак кому-то из адъютантов взять письмо и вдруг, слегка склонив голову и улыбнувшись одними глазами, произнес:

— Сударыня, я восхищен вашим упрямством и способностью привлечь в свои союзники таких влиятельных особ, как его высочество или граф Лобанов. Нужно отметить, они достаточно активно радеют за успех вашего предприятия. — И, сделав несколько шагов к коляске, император опять слегка поклонился и, глядя Маше прямо в глаза, сказал:

— Учтите, я велел усилить караул в Петропавловской крепости, и теперь туда и муха без разрешения не проникнет.

Маша побледнела, хотела что-то ответить, но император жестом показал, что разговор окончен, быстро прошел к коляске, опять обернулся в ее сторону и, поклонившись в третий раз, сел в экипаж и уехал.

Маша не придала никакого значения этим поклонам, отнеся их на счет вежливости императора, но Мюллер, помогая ей выбраться из толпы, был в совершеннейшем восторге и без конца повторял, следуя перед ней и раздвигая руками загородивших дорогу многочисленных зевак:

— Господи, сам Государь приветствовал вас! Il cst etonnant[26] , но Его Величество целых три раза поклонился обыкновенной девице!

Эти события несколько обрадовали и утешили Машу, тем более что после обеда Мюллер вновь прибежал к ней с сияющим лицом, поздравил и заверил, что дело ее выиграно. Государь за обедом только и говорил о Маше, отметил ее красоту и особое очарование и со смехом рассказал присутствующим за обедом офицерам, как эта девочка приступом взяла Петропавловскую крепость, чтобы только повидать своего жениха, причем не побоялась ледохода и переправилась на лодке через Неву. Восхищенный ее смелостью император велел не наказывать караул, потому что, окажись он на их месте, поступил бы не менее благородно.

При этих словах Маша вздохнула с облегчением, так как испугалась за судьбу людей, которых своим безрассудным поступком чуть было не подвела под строгое наказание.

Мюллер продолжал рассказывать о том, в каком необычайно хорошем расположении духа был Государь, много шутил, улыбался и все время говорил Мюллеру, стоявшему за его стулом:

— Mais vous voulez done nous faire mourn, mon cher, a force de nous faire trop bien inanger[27] !

Маша слушала Мюллера вполуха, думая, как вновь обратиться к графу Лобанову или к великому князю Михаилу Павловичу, чтобы узнать более подробно о решении Государя и одновременно поблагодарить их за участие.

Но граф уже через два часа после обеда прислал за ней коляску и очень учтиво, с холодной строгой улыбкой на устах, пересказал ей слово в слово то, о чем она уже знала от Мюллера, добавив также, что уверен в ее успехе, и тут же передал Маше просьбу великого князя непременно встретиться с ним сегодня вечером.

Маша поблагодарила графа за помощь, получила к ответ заверения и его готовности и дальше всячески содействовать ее делу и распрощалась с ним навсегда, по крайней мере, она считала, что навсегда.

Спустившись с крыльца, она в сопровождении Антона быстро прошла но двору, не подозревая, что граф Лобанов стоит за шторой и сквозь узкую щель наблюдает за ней…

Слова Лобанова несколько успокоили ее, но теперь прибавилась новая забота. Вечером ей предстояло быть на приеме у великого князя, но Машу смущало, что она должна идти к нему одна. Ни Мюллер, ни Окуневский, запятые своими делами, не могли сопровождать ее, и, недолго думая, Маша решила взять с собой Антона.

К ее удивлению, в апартаменты князя вела прескверная лестница, очевидно, разбитая множеством сапог, пробегавших но ней вверх-вниз по тысяче раз и день. Тем не менее она успешно поднялась на второй этаж и остановилась, пораженная количеством военных, заполнивших, казалось, все комнаты.

Преодолев робость, Маша закуталась в шаль, надвинула на глаза шляпку и быстрым шагом миновала анфиладу комнат. Тут же к ней подбежал один из адъютантов и сказал, что его высочество не сможет принять госпожу Резванову, так как Государь покидает Вязьму.

— Но его высочество желал меня видеть! — сказала Маша, и в этот момент князь быстро подошел к ней и негромко произнес:

— L empereur a lu votre supplique, mademoiselle, il en a ete touclie, j'ai In aussi etj'ai verse cics larines, je vous felicile, vous reibsiiez!..[28] — И уже но-русскн добавил: — Передайте вашему жениху, что я искренне ему сочувствую и сожалею, что обстоятельства сложились подобным образом…

Вернувшись от князя, Маша сразу послала Антона за лошадьми и, простившись с графом Мюллером и Окуневским, тут же покинула Вязьму.

По дороге на Москву, проезжая мимо Бородинского поля, она приказала ямщику остановиться, вышла из экипажа и помолилась за тех, кто полил эту землю кровью. Она знала, что в числе прочих здесь погибли брат ее матери и дядя Митя, старший брат Владимира Илларионовича.

В Москву она въехала во второй половине дня. Солнце стояло высоко, ярко освещая маковки церквей и храмов.

Город, казалось, улыбался ей, и Маша вдруг почувствовала, что сковавшее ее напряжение спало, и она впервые за много дней вздохнула легко и спокойно.

15.

Маша вернулась в Петербург за неделю до отъезда барона в экспедицию. Первой ее встретила княгиня, обняла, заплакала, повела наверх к Владимиру Илларионовичу. Старый князь, вероятно, от волнений и переживаний захворал и почти не вставал с постели. Но, увидев Машу, оживился, улыбнулся ей и даже попытался сесть.

За две недели ее отсутствия и Зинаида Львовна, и Владимир Илларионович еще больше осунулись и постарели. И Машино сердце сжалось от боли — на кого она их покидает?

Она поцеловала князя в щеку, он ласково погладил ее по руке и вновь откинулся на подушки. Даже это небольшое движение вызвало у него сильнейшую одышку, и он на какое-то время закрыл глаза, но потом открыл их и выжидательно посмотрел на девушку:

— Ну, что там, деточка? Не томи душу!

Маша с торжеством оглядела князя и княгиню и весело улыбнулась:

— Все устроилось наилучшим образом: без всякого сомнения, я скоро должна получить письменное разрешение Государя на поездку в Сибирь.

— Маша, но как тебе удалось? — ахнула потрясение княгиня. — Неужели ты сумела пробиться к императору?

— Не только сумела, но и собственноручно вручила ему прошение. Государь соизволил поговорить со мной и даже три раза поклонился мне во время нашей беседы.

— О господи! — опять ахнула княгиня, прижала ладони к щекам и переспросила:

— Император разговаривал с тобой?

— Да, он спросил, знаю ли я, что представляет из себя Сибирь. Сказал, что я буду там несчастна. И еще, — Маша слегка покраснела, — ему все-таки стало известно, как я проникла в Петропавловскую крепость, и он меня заверил, что теперь она охраняется гораздо надежнее, чем прежде…

— Боже мои, — прошептала княгиня, — и после этого он пообещал тебе разрешение?

— И это еще не все! — улыбнулась Маша. — Вы не поверите, но, кроме графа Мюллера, который помогал мне изо всех сил, самое большое содействие мне оказали граф Лобанов, и… вы ни за что не догадаетесь, кто еще! — Она секунду помолчала, как бы давая возможность Зинаиде Львовне и Владимиру Илларионовичу самим назвать имя ее покровителя, но они смотрели на нее с прежним недоумением, и Маша сжалилась:

— Сам великий князь Михаил Павлович!

— Ты шутишь, Машенька? — сказала княгиня с явным недоверием. — Совершенно невероятно, что его высочество соизволил помогать тебе после того, что случилось.

— В том-то и дело, — Маша пожала плечами, — я сама очень удивлена подобным обстоятельством, но его высочество был очень мил со мной и даже выразил сожаление, что Мите определено столь жестокое наказание.

Княгиня покачала головой, а Владимир Илларионович притянул Машу за руку к себе и поцеловал ее в лоб, потом снова откинулся на подушки и задумчиво проговорил:

— Кажется, я начинаю верить, Машенька, что у тебя кое-что получится…

И опять полетели день за днем, месяц за месяцем в ожидании, когда Машу вызовут в императорскую канцелярию и вручат разрешение ехать в Сибирь, чтобы разделить судьбу будущего мужа.

В связи с этими событиями отъезд Антона был отложен.

Теперь он должен был отправиться в дорогу вместе с Машей.

Горничную Катю было решено не брать с собой: вряд ли стоило подвергать ее слишком тяжелым испытаниям, если побег удастся осуществить. К тому же каждый лишний человек мог стать для них непосильной обузой. Впрочем, Маша полагала, что месяц пути она как-нибудь переживет без служанки, а на месте, вероятно, не составит особого труда нанять хорошую девушку или даже двух для помощи но хозяйству.

Но самое главное, за всеми предотъездными хлопотами постепенно сглаживалось и отпускало ее чувство вины, испытываемое с того самого горького момента, когда Алексей вернул ей ее обещание выйти за него замуж. Да и прощание их на борту «Рюрика» прошло тоже не лучшим образом — как-то неловко, скованно, почти на бегу. Алексей был настолько занят, его так часто отвлекали по разным вопросам, что он не сумел выкроить и полчаса, чтобы как следует попрощаться не только с Машей, но и с родителями, и с Гагариновыми. Они так и не сумели побыть наедине, и Маша очень жалела, что не успела сказать Алексею перед разлукой все благодарные слова, какие необходимо было сказать на прощание. Слова эти не смогли бы, конечно, утешить Алексея, но, возможно, как-то сгладили, уменьшили горечь расставания.

Вполне вероятно, их прощание прошло так скомканно отчасти еще и потому, что оба чувствовали себя неловко в присутствии родителей Алексея. Маше все время казалось, что и сам барон Кальвиц, и особенно баронесса смотрят на нее с осуждением: ведь сын, бесспорно, довел до их сведения, что женитьба его на Маше расстроилась, и не по его вине. И Маша читала откровенное разочарование в глазах невысокой красивой женщины — матери Алексея, на которую так походил ее бывший жених, и укор в глазах его отца, седого гордого старика: он не в пример жене не проронил ни слезинки, расставаясь с сыном на долгие два года, и только но твердо сжатым губам да желвакам, выступившим на его лице, можно было понять, сколь сильно он переживает предстоящую разлуку с сыном.

После того как «Рюрик» отошел от причала, Кальвицы быстро раскланялись и уехали. Владимир Илларионович посмотрел вслед их экипажу, покачал удрученно головой и тихо заметил:

— Крепко обиделся Федор Иоганнович, ох крепко!..

По прошествии месяца со дня отплытия «Рюрика» Гагариновых неожиданно посетил граф Лобанов, чем вызвал немалое удивление князя. Владимир Илларионович недолюбливал молодого выскочку, тот, похоже, платил ему тем же, по во время визита граф был необычайно любезен и быстро расположил к себе Гагариновых, рассказав, какое сильное впечатление произвела Маша на Государя, который откровенно сожалел, что не сможет впредь видеть эту девушку при дворе. Забыв о споен чрезмерной занятости, о которой царский любимец сообщил в начале визита, он остался обедать, был мил и предупредителен с женщинами, весел и остроумен, но Маша не могла отделаться от ощущения, что граф постоянно что-то недоговаривает, а взгляд его бледно-голубых водянистых глаз, державший ее, казалось, на коротком поводке, несказанно беспокоил и заставлял учащенно биться сердце. И когда этот взгляд становился особенно пристальным, сердце ее замирало от мрачных предчувствий, и Маша втайне даже жалела, что не приложилась канделябром к высокому графскому лбу. Возможно, это охладило бы его пыл на гораздо больший срок, чем это случилось на самом деле.

Она постаралась выбросить из памяти не очень приятные события, ознаменовавшие завершение ее первого визита к графу. Но он сам не преминул напомнить об этом, заметив за обедом, что Машенька выглядит прекрасно и несравнимо лучше, чем при их первой встрече, при этом он многозначительно усмехнулся, и девушка не выдержала, покраснела и уткнулась в тарелку, чтобы скрыться от этого нагловатого, словно раздевающего ее взгляда.

Выкурив после обеда сигару, граф Лобанов решил наконец откланяться, по перед этим произнес фразу, из-за которой, очевидно, и приехал к Гагариновым, сильно напугавшую хозяев дома. Граф сообщил им, что Государь повелел коменданту Терзинских заводов Мордвинову спросить Дмитрия Гагаринова, желает ли он жениться на своей невесте, девице Марии Резвановой.

— А так как я не сомневаюсь в утвердительном ответе Дмитрия, — с легкой усмешкой сказал Лобанов, — то заранее могу вас поздравить, Мария Александровна, со счастливым исходом вашего дела.

Склонившись к Машиной руке, он не менее учтиво сообщил еще одно известие. Оказывается, он вызвался, исключительно по собственной воле, инспектировать Тобольскую и Иркутскую губернии в марте — июле следующего года и надеялся выразить свое восхищение истинным подвигом Марин Александровны, так как непременно почтит своим присутствием и вниманием Терзинские заводы и сам рудник.

Но это второе его заявление не слишком озаботило Гагариновых и Машу. Гораздо неприятнее было другое: ведь они не могли сообщить Мите о своих планах открыто, и теперь вся их подготовка не только грозила пойти насмарку, но ч предвещала самые серьезные неприятности. Митя, узнав подобную новость, мог просто-напросто отказаться жениться, да еще и заявить вдобавок, что комендант ошибается, а Маша никакая ему не невеста и никогда ею не была. И это непредвиденное обстоятельство привело бы не только к полнейшему провалу их затеи по освобождению Мити, но вызвало бы крайнее недовольство императора и тех весьма влиятельных особ, кто в той или иной степени помогал Маше передать прошение на имя Николая Павловича…

Но, несмотря ни на что, решено было дожидаться сообщения из Сибири, чем бы оно им ни грозило, и продолжать подготовку к Машинному отъезду.

В конце нюня им посчастливилось отправить Мите две посылки с одеждой и бельем и одну с продуктами. Рано утром, когда почти весь дом спал, в их двери постучались двое: высокий крепкий мужчина в поддевке и его более молодой спутник, одетый по-европейски. Это были отец и сын Кузевановы, купцы первой гильдии из Иркутска, они гоняли чайные обозы из Китая в Москву и в Петербург.

Оба широколицые, с высокими скулами и узкими глазами, с примесью бурятской крови, они тем не менее были хорошо образованны, а Кузеванов-младшпй вдобавок поразил всех блестящим знанием французского языка. Извинившись, что пришли в неположенное время, отец и сын передали родителям письмо от Мити и согласились только выпить чаю, объяснив свое нежелание остаться на завтрак множеством дел, которые им необходимо было завершить перед возвращением на родину. О самом Мите они ничего сказать не могли, поскольку письмо попросил их отвезти знакомый казак, а как оно к нему попало, про то купцы или не ведали, или предпочли скрыть сне обстоятельство, ведь посылки они каким-то образом собирались передать, и, видимо, через того же знакомого казака.

К вечеру Маша и княгиня приготовили все необходимое, а в карман одной из бекеш положили письмо, в котором описывали все события своей жизни, умолчав лишь о Машиных хлопотах и сборах. Хотели было зашить рублен пятьсот денег куда-нибудь под воротник или под подкладку, княгиня часа три перекладывала их с места на место, но потом они отказались от этой затеи, решив, что надзиратели непременно обыщут посылку, если она вдруг попадет в их руки, и, обнаружив деньги, не преминут их присвоить. И ведь ничего не докажешь, так как деньги посланы незаконным путем…

Наступило лето, и надежды получить в скором времени разрешение Государя окончательно растаяли. Предстояло ждать осени, когда император после отдыха в Крыму вернется в столицу, но впервые за много лет Гагариновы не уехали ни на дачу, ни в какое-то из своих имений, опасаясь пропустить хотя бы какие-то известия от Мити.

Из второго письма, которое миновало руки цензуры, потому что, вероятнее всего, было передано через купцов тайно, они уже знали, что Митя работает в железном руднике.

Его дневной урок — три пуда руды, ее добывают в горе, а потом вывозят в тачках на поверхность. Содержится он, как и все остальные каторжники, в остроге. Раз в неделю их выводят в баню, находящуюся за пределами острога, и тогда каторжники могут купить себе хлеба, яиц, молока, которые стоят здесь сущие копейки. Казаки, охраняющие острог, из жалости тоже их подкармливают, приносят табак и хлеб. Комендант не слишком строг и позволяет тем из каторжников, кто нуждается в деньгах, подрабатывать. Они плетут лапти, рыбацкие сети и морды, мастерят кое-какую мебель, бочки, кадки и другую утварь, необходимую в хозяйстве. В конце зимы Митя сильно заболел. Очевидно, от постоянной сырости и сквозняков в руднике он весь покрылся чирьями, несколько дней лежал в тяжелейшей лихорадке, и его выходила старуха бурятка своими мазями и травами. Во время болезни на работу его не возили, и комендант разрешил знахарке беспрепятственно проходить в острог, хотя тюремный лекарь всячески противился этому…

Теперь Митя выздоровел и опять спускается на работу в рудник…

В письме не было ни строчки о том, спрашивал ли его комендант о согласии жениться на невесте. Очевидно, письмо было послано раньше, чем приказ Государя дошел до коменданта.

В конце августа младший Кузеванов вновь навестил их и вручил Гагариновым короткую записку, в которой Митя сообщал, что посылки получил, и просил передать с купцами больше теплого белья и хороший овчинный полушубок, так как уже с конца октября здесь устанавливается настоящая зима. И не так страшны морозы, как постоянна дующие сильные ветры…

И снова ни строчки о том, разговаривал ли с ним комендант по поводу его женитьбы…

В этот раз они собрали Мите две посылки с одеждой и продуктами и, кроме того, передали с купцами тысячу рублей. В записке Митя написал, что деньги у него кончаются и он надеется, что родители пошлют небольшую сумму через его добрых друзей…

Так в постоянном ожидании промелькнуло незаметно лето, наступила осень… И лишь на исходе ноября к Гагариновым приехала старая приятельница Зинаиды Львовны княгиня Ваидовская и передала письмо для Маши. Оно было от великого князя. Михаил Павлович писал, что Государь позволил ей ехать в Сибирь, но предупредил, что она никому не должна об этом сообщать, пока ее не потребуют к генерал-губернатору. Разве могла Маша предполагать, что великий князь вскоре скончается и она не успеет его поблагодарить за доброе участие и помощь в ее делах даже письмом.

На другой день после получения известия от великого князя квартальный принес бумагу, из которой Маша узнала, что ее настоятельно просят приехать к генерал-губернатору князю Курбатову.

Владимир Илларионович приказал немедленно заложить экипаж, и Маша отправилась в канцелярию генерал-губернатора.

Там ее препроводили к самому князю, и секретарь в его присутствии зачитал «Приказ петербургского военного губернатора к петербургскому обер-полицмейстеру о девице Марии Резвановой, убедительно просившей дать ей разрешение следовать на место ссылки за государственным преступником Гагариновым с тем, чтобы вступить с ним в брак».

Кроме этого, ее познакомили с правилами, которые предписывались для жен преступников, сосланных на каторжные работы.

По этим правилам Маша, "следуя за своим мужем и оставаясь с ним в брачном союзе, должна разделить его участь и лишиться своих прежних прав, то есть она будет считаться лишь женой ссыльнокаторжного, а дети их, рожденные в Сибири, будут причислены к числу государственных крестьян.

С момента отправления девицы Марии Резвановой в Терзинские заводы ей будет запрещено иметь при себе значительные суммы денег и особенно ценные вещи, это не только воспрещается имеющимися на этот счет правилами, по необходимо также для ее собственной безопасности, так как она едет в местность, населенную людьми, готовыми на всякое преступление, и, следовательно, имея при себе деньги или драгоценные вещи, может подвергаться случайным опасностям".

Ей дозволялось иметь при себе лишь одного крепостного, и только того, кто согласится поехать с ней добровольно, дав при этом письменное обязательство, подписанное собственноручно. Причем крепостному, в случае чего, разрешалось вернуться в Россию, а ей ист.

Правила позволяли ей жить вместе с мужем в остроге, но в этом случае слугу держать не разрешалось, однако она могла поселиться и вис острога, и тогда могла взять в услужение «отнюдь не более одного мужчины или одной женщины».

Далее ее известили о том, что «преступникам и их женам строго воспрещается привозить с собою или получать впоследствии от кого бы то ни было большие суммы денег или особенно ценные вещи, кроме денежной суммы, необходимой для их содержания, и то не иначе как через посредство коменданта, который будет выдавать им эту сумму частями и смотря по их надобности».

Кроме этого, она как жена государственного преступника могла посылать письма, лишь вручая их незапечатанными коменданту. И получать письма она тоже должна была только через коменданта. Всякое письменное сообщение иным способом строго воспрещалось.

Но, несмотря на массу запретов и ограничений, Машу несказанно обрадовало сообщение о том, что ей даровалось право видеть мужа через каждые два дня, а в случае примерного поведения Дмитрия Гагарннова ему разрешался ежемесячный трехдневный отпуск, который он должен был проводить только в кругу семьи и в пределах места ее проживания.

В одной из бумаг говорилось о том, что Государь приказал спросить Марию Резванову, что ей будет нужно для успешного путешествия и сколько ей потребуется для этого денег.

Маша ответила, что хотела бы иметь для сопровождения фельдъегеря, если Государь сочтет это возможным, а в деньгах она не нуждается, так как родственники Дмитрия Владимировича полностью берут на себя денежное обеспечение ее поездки. Но генерал-губернатор вежливо объяснил ей, что нельзя Государю отвечать отказом. Тогда Маша ответила, что не смеет определить размер денежной суммы, необходимой для ее путешествия, но будет довольна всем тем, что Его Величеству будет благоугодно повелеть выдать ей.

После этого она подписала требуемые бумаги и попросила генерал-губернатора содействовать ей в скором оформлении всех документов, необходимых для отъезда в Сибирь.

Князь, обращавшийся с ней крайне любезно, пообещал сделать особое распоряжение по этому поводу. И действительно, через неделю Машу вызвали в канцелярию обер-полицмейстера, где сам полицмейстер выдал ей все необходимые бумаги и три тысячи рублей сторублевыми ассигнациями.

Кроме этого, он передал ей еще одну бумагу, которую также просил подписать.

С удивлением Маша увидела, что она сплошь заполнена какими-то цифрами, как оказалось, номерами тех ассигнаций, которые она получила на дорогу от Николая Павловича. Заметив ее недоумение, обер-полицмейстер с улыбкой заметил, что Государь, вероятно, не совсем доверяет полиции, если решился на подобную уловку…

Она знала, что дома ее ждут с нетерпением, и потому, не раздеваясь, бегом поднялась по лестнице, быстро вошла в кабинет князя и, не помня себя от восторга, выложила на стол все бумаги и деньги, выданные ей в канцелярии обер-полицмейстера:

— Смотрите, вот разрешение на поездку, вот заявление коменданта, что Митя согласен жениться на мне, а вот три тысячи рублей, которые подарил мне сам Государь! — Она раскинула их веером и с торжеством посмотрела на Гагариновых. — Теперь уже ничто не удержит меня от поездки!

Княгиня посмотрела на них и расплакалась:

— Я каждый день ждала этого, и вот вроде радоваться надо, по я как представлю, что и ты нас теперь покинешь… — Она прижала голову Маши к своей груди, и девушка не выдержала, разрыдалась вместе с ней.

— Ну, что это такое! Прошу вас, успокойтесь! — Князь попытался их урезонить, по не выдержал и тоже всхлипнул. — Совсем мы один, матушка, останемся!

Но княгиня неожиданно перестала плакать, посмотрела на разложенные на столе деньги и вдруг рассмеялась сквозь слезы:

— Маша, представляешь, как разъярится Государь, когда узнает, на что пошли его деньги. Впервые в истории побег государственного преступника готовится на деньги самого императора. — Она помолчала несколько секунд и уже серьезно посмотрела на мужа. — И этот гнев в первую очередь обрушится на нас, Владимир Илларионович. Как ты думаешь, не стоит ли нам заранее подготовить свое отступление и к весне уехать за границу?

— Ты настолько уверена, что побег получится? — грустно улыбнулся князь. — А если это окажется невозможным? Мы стараемся про это не говорить, но в случае неудачи Маша вынуждена будет остаться в Сибири на всю жизнь. Ты посмотри, дорогая, какие бумаги она подписала! Ведь по ним паша девочка будет лишена многого и прежде всего возможности выйти замуж по любви. Она будет навеки связана с Митей узами фиктивного брака, а это может оказаться для них обоих страшнее самой каторги… — Он посмотрел на Машу. — Девочка моя, еще есть возможность отказаться от этой поездки. Пойми, если побег не удастся или, не дай бог, его раскроют раньше времени, то это грозит тебе весьма крупными неприятностями, и не самое худшее из них то, что ты никогда не сможешь выйти замуж за Алексея.

— Алексей освободил меня от обещания выйти за него замуж. Ему и мне было нелегко пойти на это, но он прекрасно понимает, что, если с побегом Мити выйдет так, как мы задумали, мне тоже придется покинуть Россию, и мы все равно не сможем пожениться. Но если побег не получится по какой-то причине, то нам и тогда не быть вместе! Я признаю, что виновата перед Алексеем, но я не хочу устраивать свое счастье, а потом укорять себя всю жизнь, что могла, но не спасла человека, которого люблю, как родного брата…

Она опустилась на колени перед князем и княгиней и попросила их благословить ее перед дальней дорогой в Сибирь. Потом поднялась на ноги, поклонилась им в пояс и вышла из кабинета, чтобы начать немедленные сборы в дорогу.

Князь проводил ее долгим задумчивым взглядом и тихо произнес:

— Ох, сдается мне, матушка Зинаида Львовна, что Машенька скрывает от нас истинную причину, по какой она так рвется в Сибирь.

— Не ты один такой догадливый, — княгиня печально улыбнулась, — но, по-моему, она ее в первую очередь от самой себя скрывает…

Было одиннадцать часов вечера, 21 декабря 18 48 года, когда Маша навсегда оставила Санкт-Петербург. Перед ней лежали долгие шесть с лишним тысяч верст пути через бескрайние снежные просторы в неизвестную и дикую страну под названием Сибирь.

16.

С каждой минутой лошади все дальше и дальше уносили Машин экипаж от столицы. Рождество она встретила в пути, а Новый год отметила вместе со слугами, подъезжая к Волге, велев Антону достать бутылку шампанского, приготовленную специально для этого случая.

Она не стала дожидаться обещанного ей фельдъегеря, иначе пришлось бы выехать только после Нового года, и отправилась в путь вместе с Антоном и еще одним слугой по имени Михаила, который должен был сопровождать их до Иркутска, а потом вернуться обратно.

Подорожную ей выдали пока тоже только до Иркутска.

Но и до него еще надо было доехать.

До Казани она добралась с трудом: не имея опыта путешествий по зимним дорогам на большие расстояния, не подозревала, что ее удобный в городе экипаж окажется слишком тяжелым и неуклюжим для передвижения по заснеженным российским дорогам.

В Казани она остановилась на сутки в доме двоюродной сестры Зинаиды Львовны, Варвары Афанасьевны, очень подвижной и суетливой женщины лет пятидесяти, болтливой до невозможности, пожелавшей было устроить праздничный ужин с приглашением большого количества гостей по случаю приезда невесты ее бедного племянника. Но Маша уснула прямо во время разговора с Митиной теткой, привалившись головой к спинке дивана. И ужин был отложен, но Варвара Афанасьевна не обиделась, а, слегка всплакнув но этому поводу, тут же принялась хлопотать о замене Машинного экипажа на более удобную повозку. Благодаря ее стараниям уже на следующий день были приобретены две купеческие повозки, крытые рогожами. Они были настолько прочными и легкими, что, покинув Казань шестого января, восьмого Маша была уже в Перми.

Московский тракт, накатанный до блеска многочисленными санными поездами, купеческими обозами и почтовыми тройками, вышарканный подошвами тысяч и тысяч каторжников, казалось, сам стелился под полозья, а лошади летели, не касаясь его копытами. Но не только дороги помогали Маше передвигаться с большей, даже чем у фельдъегерей, скоростью. В Казани, с помощью все той же вездесущей Варвары Афанасьевны, Маше удалось получить специальный бланк, выданный обер-почтмейстером всех сибирских почт Даниловым, позволявший ей менять лошадей на станциях в первую очередь.

В Перми она остановилась на несколько часов в доме старинного приятеля князя, отставного генерал-майора Ферапонтова. Старик жил один, но принял Машу на широкую ногу, устроил прекрасный обед, во время которого приглашенные им цыгане играли на скрипках, били в бубны, пели песни и плясали, а напоследок старая, почти беззубая цыганка, с огромными серьгами в ушах, вызвалась ей погадать. Маша протянула руку. Старуха долго вглядывалась в ее ладонь, водила по ней скрюченным темным пальцем и наконец подняла на нее огромные черные, с желтоватыми белками глаза и прошамкала:

— Великое счастье и удача тебя ожидают, красавица! Слишком много опасностей на твоем пути, не каждому под силу их преодолеть, но у тебя получится, если не отступишься, не изменишь тому, кого любишь больше своей жизни! Твоя любовь и злобу людскую, и ненависть — все преодолеет. Много раз будешь на грани смерти, но только любовь тебя спасет и истинный путь укажет…

Выезжая из Перми, Маша заметила, что в сани заложили необычайно бойких и очень маленьких, по сравнению с прежними лошадьми, башкирских коней. Но, несмотря на невысокий рост, они были очень сильными и выносливыми, ямщик порой еле сдерживал их, пока Антон помогал Маше устроиться и повозке. Сам он по обычаю ехал рядом с ямщиком на облучке, а Михаила сопровождал вторую повозку с багажом.

К вечеру они подъехали к очередной станции, и Маша велела Антону заказать горячий ужин. За Уралом она впервые попробовала одно из самых любимых блюд сибиряков — пельмени — и вкуснейший свиной холодец с чесноком и хреном.

Смена лошадей по какой-то причине задерживалась, и Маша присела на лавке, наблюдая в окно за тем, что делается во дворе станции. Время приближалось к полуночи, но взошедшая над миром огромная полная луна, холодная и равнодушная, залила все вокруг мертвенно-бледным светом, осветившим огромные, йод крышу станции, сугробы и темные ели, закутанные в пушистые оренбургские шали недавно выпавшего снега. Михаила вышел во двор, чтобы проследить за сменой лошадей, а Антон остался вместе с Машей и, прислонившись к теплой печи, задремал в ожидании, когда их пригласят садиться в экипаж.

В комнате, кроме них и старичка — станционного смотрителя, никого больше не было. Старичок тихо копошился в своем углу, на стене мерно тикали ходики, под рукой у Маши ласково мурлыкала большая серая кошка, потягивающаяся в сладостной истоме и исправно запускающая когти в большую лисью муфту, лежащую на коленях у девушки. Эта муфта помогала ей не только уберечь руки в морозы, но в ней она всегда держала наготове небольшой пистолет, справедливо полагая, что осторожность никогда не помешает, особенно в краях, где на сто верст порой ни одной деревни, кроме почтовых станций. Она уже слышала несколько историй про варнаков, грабивших купеческие обозы, но их пока господь миловал от подобных встреч, и Маша уже была склонна уверовать в то, что и дальнейшее их путешествие пройдет столь же мирно и спокойно, без особых происшествий.

Но, очевидно, они уже исчерпали тот лимит на спокойствие, которое им отпустило Провидение, потому что через минуту во двор станции стремительно влетела почтовая тройка, на полном ходу затормозила у крыльца, и из саней, пошедших юзом по раскатанному до льда снегу, почти вывалилась человеческая фигура в настежь распахнутой шубе. Слегка пошатываясь и хватаясь за перильца, приезжий миновал крыльцо, и тут же в сенях что-то громко зазвенело, покатилось и с грохотом разбилось. Старичок смотритель всплеснул руками и поспешил к выходу из комнаты.

В этот момент с треском распахнулись двери, и на пороге возник молодой офицер в чипе штабс-капитана. Сбросив покрытую курживом шубу в руки опешившего смотрителя, он нетвердым шагом прошел на середину комнаты, расстегнул мундир, оглянулся по сторонам и, едва справившись с заплетающимся языком, с большим трудом выдавил из себя:

— Степка, стервец! Горячих щей и водки!

Антон поднял голову, с удивлением оглядел вдрызг пьяного офицера. Но тот тоже заметил его и, приняв, вероятно, за никому не известного Степку, подступил к нему с явным намерением ухватить его за шиворот. Но промахнулся, поймал Антона за чуб и что было силы дернул за него. Антон как ужаленный вскочил с лавки. И в следующее мгновение Маша с ужасом увидела, что пьяный офицер, которого ее рослый слуга, в свою очередь, схватил за грудки, взмывает в воздух и приземляется на лежанке русской печи среди березовых веников и латаных валенок, положенных там для просушки.

Из-под офицера дружной стайкой порскнули тараканы, старичок смотритель испуганно вскрикнул, а Антон подхватил Машу под локоть, и они вихрем вылетели во двор, в мгновение ока погрузились в сани и, лишь когда те выехали за ворота, начали хохотать как сумасшедшие.

— Господи, Антон, как ты его ловко на печь забросил! — Маша не успевала вытирать выступившие от смеха слезы. — По-моему, он так и не понял, отчего в воздух взлетел! Глаза только вытаращил, руками машет, ну чистый петух на жердочке!

— Да я бы, барышня, все стерпел, но страсть не люблю, когда меня за волосья хватают. По морде ежели прилетит али по зубам — сдержусь, а вот за волосья — ни-ни. С детства этого не выношу. — Антон замолчал на мгновение, устраиваясь удобнее на облучке, потом пожал плечами и уже более серьезно сказал:

— А что на печь забросил, так я и не такое умею! Силы у меня хватило бы и в окно его выкинуть, да только рамы здесь двойные, мог бы и зашибить ненароком. — Он повернулся к Маше лицом и довольно ухмыльнулся. — Я вот как-то барина, Дмитрия Владимировича, на плечах пер десять кварталов. Оне на дне рождения у одного из своих приятелей до того без привычки нахлебались, что на ногах не стояли. Вот и нес я его на себе, и хоть бы хны! Один раз только и споткнулся. А барин на следующий день допытывался, как он до дому добрался, ведь ничегошеньки, сердешный, не помнил. Он тогда еще в мичманах ходил, худой был, молоденький, легкий совсем… — Антон перекрестился. — Дай бог, чтобы только чахоткой не заболел в своих рудниках, а так я его отпарю, отмою, откормим его, еще справнее и красивше станет.

— Антон, прекрати, — прикрикнула на него Маша, — типун тебе на язык с твоей чахоткой. Накаркаешь, смотри!

— Простите, барышня! — Антон страдальчески, словно от невыносимой боли, сморщился. — Болтаю незнамо чего! Язык у меня так устроен, то словно чугуном налитый, особливо если с девками разговор затею, а то болтается и болтается, как у той коровы хвост, когда она мух им отгоняет… — Он неожиданно замолчал, приподнялся на облучке, посмотрел куда-то в сторону через голову ямщика и в следующее мгновение истошно закричал:

— Гони! Зараза! Гони!

Ямщик тоже завопил что есть мочи, привстал на облучке и закрутил над головой кнут:

— Эй, мн-и-и-лыя, выноси покуда!

Ничего не понимая, Маша откинула фартук, укрывающий ее от встречного ветра и снега, уперлась руками в края повозки, пытаясь рассмотреть, что так напугало Антона и ямщика, по ямщик пронзительно свистнул, и лошади рванули вперед с еще большей силой. Машу отбросило назад, но она успела заметить с дюжину быстрых теней, движущихся в десятке саженей от дороги.

«Неужели волки?» — подумала она.

И Антон тут же обернулся к ней и, подтверждая ее догадку, прокричал изо всех сил:

— Держитесь, барышня, волки в гости пожаловали! Теперь кто кого!

Сани, казалось, летели над землей, и лишь свист полозьев да пронзительные крики ямщика разрывали окружавшую их ночную тишину. Внезапно дорога нырнула в узкую ложбину между двух невысоких увалов, и Маша с ужасом увидела нескольких хищников, бегущих по краю увала почти на одном уровне со спинами лошадей. Они шли рысью след в след, в том же темпе, что и лошади, низко пригнув головы к земле, и, казалось, не обращали никакого внимания на мчащиеся внизу тройки.

Машя посмотрела на Антона. Он, пристроив на локте пистолет, целился и самого крупного из полков, бегущего первым. Маша, недолго думая, тоже достала сноп пистолет, по прицелиться ей мешала спина ямщика. И тогда она привстала на колени и навела пистолет на другого, костью потоньше, бегущего следом за вожаком, видимо, это была волчица.

Внезапно дорога пошла в гору, и лошади замедлили бег.

Маша невольно сморгнула от напряжения и пропустила тот момент, когда вожак ринулся в атаку. Гибкое темное тело взвилось в воздухе ч, застигнутое в полете нулей Антона, неестественно изогнулось и упало на дорогу прямо под копыта лошадей. Коренник испуганно всхрапнул, поднялся на дыбы, отшатнулся назад, потянув за собой пристяжных. Повозку развернуло поперек дороги, накренило набок, по не перевернуло: помешал огромный сугроб, и котором лошади завязли чуть ли не по брюхо. Но ямщик следующей за ними тропки не справился с испуганными лошадьми, и они на полном ходу налетели на Машину повозку. Девушку отбросило на облучок, падая, она заметила, что волчица и трое волков устремились на них справа, а еще часть стаи — ей показалось, что там не меньше десятка хищников, — обходит слева. "

— Антон! — закричала она пронзительно, нажала на курок и, к своему удивлению, увидела, что волчица закружилась юлой на месте.

Затем Маша услышали еще один выстрел, теперь уже стрелял ее ямщик, потом враз ударили два выстрела со стороны Михаилы. Маша, запутавшись в шубах и одеялах, защищавших ее от мороза, все-таки сумела освободиться от них и, спешно перезарядив пистолет, выскочила из саней. Лошади дико ржали, чуя запахи хищников, пороха, и испуганно вскидывали задом от каждого выстрела, вызывающего снегоизвержение с гигантских елей, нависших над дорогой. Повозки и сбившиеся в кучу лошади загораживали Маше обзор, выставив перед собой пистолет, она выскочила из-за них и увидела в двух шагах от себя, как ей показалось, гигантского волка, присевшего в прыжке. Она вскрикнула, не целясь, нажала на курок, и волк, взвизгнув и прижав уши, отскочил в сторону и завалился на бок. В следующее мгновение из-за лошадей вынырнул Антон: выругавшись сквозь зубы, схватил хозяйку в охапку и, особо не церемонясь, забросил ее в повозку:

— А ну-ка, сидите, барышня, и не имейте даже носа показывать! Вас только здесь не хватало! Зашибут ненароком, а мне потом перед барином отвечай!

Маша больно ударилась локтем, попыталась опять выбраться из повозки, по не успела. Вновь появился Антон, по теперь уже в сопровождении Михаилы и обоих ямщиков. Мужики были веселы и чрезмерно возбуждены. Совместными усилиями они успокоили лошадей и только после этого обратили внимание на Машу.

— Простите, Мария Александровна, — сконфуженно пробасил Антон, — шибко я испугался, что вы под пулю угодите.

Не дамское это дело на пистолетах сражаться! — Он покрутил головой и восторженно произнес:

— Но двух зверюг вы точно завалили, право слово, не вру!

Ямщики что-то весело загалдели, одобрительно закивали головами, стали показывать руками в сторону обочины, и сквозь этот шум прорвался довольный голос Михаилы:

— От целой стаи, мужики, отбились! Только двое, кажись, и ушли!

Маша выглянула из повозки. На блестевшем, раскатанном множеством саней, заледеневшем панцире дороги выделялось несколько темных пятен, теперь уже неподвижных, остановленных навеки смертоносными горошинами свинца на полпути к такой вроде бы легкой добыче. Оттащив с дороги туши хищников и присыпав их снегом, опять тронулись в путь. И только теперь Маша поняла, что продрогла до костей. Закутавшись в шубу и одеяла, она никак не могла согреться. Кроме того, она совершенно перестала ощущать свое лицо, которое словно стянули деревянным обручем. Наконец она не выдержала и, с трудом шевеля языком, попросила Антона поторопить ямщиков, чтобы быстрее домчали до следующей станции.

Но им понадобилось еще не меньше часа, прежде чем впереди показались мутные огни очередной станции. Маша с помощью Антона покинула экипаж, едва передвигая ноги, дошла до станции, но только успела переступить порог, как услышала громкий вскрик, и какая-то женщина коршуном налетела на нее и вытолкала за дверь. Маша чуть не упала, поскользнувшись на крыльце. Женщина, в накинутой на плечи короткой шубейке, простоволосая, выскочила следом за ней, ухватила полную горсть снега и принялась оттирать Маше лицо.

— Поспешите, барышня, — приговаривала она при этом, хватая все новые пригоршни-снега, и что было сил терла и терла ее щеки и нос.

Маша почувствовала, что обруч с лица постепенно исчез, щеки загорелись, запылали жаром, по ним потекли влажные струнки растаявшего снега, а ее юная спасительница, как оказалось, дочь смотрителя, откинув назад косы, посмотрела на ее раскрасневшееся лицо и засмеялась:

— Ну вот, теперь и в избу можно идти, а то че удумали: с отмороженными щеками в тепло решили завалиться!

— Спасибо, голубушка! — Маша достала десять рублей и подала их девушке.

Но та отвела ее руку и насмешливо сказала:

— Премного благодарны, по мы за это деньги не берем!

Вот ежели только на свечку пожалуйте, в церкви ее поставлю, чтобы морозы поскорее закончились…

И это был не последний случай, когда сибиряки ни за что не хотели брать деньги от проезжающих. Маше и ее спутникам несколько раз приходилось обедать в домах простых крестьян, и везде их встречали, как самых дорогих гостей, стремились накормить до отвала и непременно снабдить в дорогу колбасами, салом, жареной птицей, рыбным балыком, сметаной в глиняных крынках, ковригами хлеба… Маша отказывалась, но на нее смотрели с такой обидой, что приходилось скрепя сердце принимать эти щедрые дары гостеприимных до невозможности сибиряков. И везде, словно сговорившись, хозяева твердили одну и ту же фразу, которую она впервые услышала от дочери смотрителя: «Только богу на свечку пожалуйте!»

Подобное бескорыстие изумляло Машу, но вскоре она поняла, что сибиряки встречают так каждого гостя, знакомого или незнакомого, и это хлебосольство вызвано не только долголетним благополучием, богатством, полными закромами, а прежде всего тем, что без искреннего добродушия, благожелательного отношения к людям, дружеской поддержки в этом суровом, неласковом крае просто-напросто не выжить.

Так, постепенно продвигаясь с запада на восток, Маша все больше убеждалась, что проникает в удивительную страну, необыкновенно богатую и щедрую, населенную сильными и благородными людьми, чье сердце открыто каждому, кто нуждается в их помощи и сострадании…

17.

И опять потянулись нескончаемой чередой угрюмые темные леса, бескрайние снежные поля, невысокие увалы, поросшие березняком, и слежавшиеся по краям тракта громадные сугробы, иногда почти смыкавшиеся над головой, а тройки все мчались и мчались сквозь этот мрачный туннель, которому, казалось, не будет ни конца ни края.

Но неожиданно дорога вбегала на крутой взгорок, и взору путешественников открывался вдруг такой простор, Такая необъятная ширь, что захватывало дух от этой дикой, не потревоженной человеком красоты, от этого непривычного глазу раздолья. На все стороны спета лежала перед Машей огромная страна, дремлющая до норы до времени под толстой снежной периной, с сонными реками, закованными в ледяные оковы, с угрюмыми, подпиравшими низкое небо горами, что поросли темными ельниками и светлыми березняками на месте былых пожаров.

Всего насмотрелась Маша за дорогу: и степей, и лесов, и гор. Одних только рек, больших и малых, которые им пришлось переезжать, поди, за сотню перевалило, а сколько их было совсем маленьких, незаметных под снегом? Знала Маша, что велика Россия, но чтобы столько места на белом свете занимала, это у нее в голове пока не укладывалось…

За Обью пошла уже настоящая тайга — густая, непроходимая. Словно стены старинных бастионов без единого просвета, слегка присыпанные снегом, убаюканные пургами да метелями, протянулись вдоль дороги пихтовые и еловые леса — большой соблазн для каторжного люда, бредущего порой многие месяцы но бесконечному, как Млечный Путь, Московскому тракту. Кажется, вот она — свобода, рядом, один шаг в сторону… и нет тебя… Одна беда, создал господь вольный свет, а черт тут же кандалы сковал. Далеко не уйти, а если и получится оторваться от преследователей, все равно сгинешь в бескрайних болотах, или сожрут тебя чуть ли не заживо тучи гнуса, способные довести непривычного человека до сумасшествия…

Стоят темные леса, словно незрячие путники, равнодушные и безучастные, и только куртины огромных вечнозеленых кедров яркими всполохами прорываются сквозь таежные мрак и уныние, дарят проезжающим радость и надежду на удачное завершение долгого и утомительного пути.

Только здесь, и Сибири, Миша впервые отведала вкуснейших кедровых орехов и ела картошку, политую душистым кедровым маслом. В деревнях ей показывали невиданного размера рыбин — тайменей и осетров, — выловленных в здешних реках, красивейшие собольи и куньи меха, а также шкуры громадных медведей, добытых охотниками с помощью специальных собак-медвежатниц и одной лишь рогатины. В этих краях считалось зазорным ходить на медведя с ружьем, да и пушнину в основном тоже добывали старым испытанным способом — канканами и специальными ловушками.

Но, несмотря ни на что, время в дороге тянулось медленно и монотонно. Стоило поднять голову и выглянуть из повозки, как вновь являлись взору молчаливые поля, дремучие леса, закутанные в снег и тишину. С рассветом навстречу кибиткам поднималось зимнее солнце. Прикрывшись редкой вуалью синих поутру облаков или серой хмарью, предвещавшей очередную пургу, к полудню оно освобождалось от своих одежек, гордо проплывало над головами путешественников и скатывалось, где-то там за их спинами, в свое извечное убежище — за горизонт, чтобы назавтра вновь воссиять на небосклоне во всем своем великолепии и неиссякаемом за многие миллионы лет блеске и свечении.

Порой Машу укачивало, она засыпала на короткое время, но потом вдруг просыпалась от внезапного громкого крика ямщика или Антона, открывала глаза и тяжело вздыхала.

Пет, ничего не изменилось! Вокруг все по-прежнему — безмолвная глухая тайга, закутанная в белую кисею снегопада, сугробы, возлежавшие вдоль дороги и похожие на гигантские пирожные безе, в которых высоченные мохнатолапые пихты увязли но грудь, и кажется, нет силы на свете, способной вызволить их из этого холодно-белого, безжалостного плена. Звуки тоже не отличались особым разнообразием: лишь жалобные стоны ветра, посвист полозьев да ругань ямщика, понуждавшего подуставших на подъеме в гору лошадей, оглашали окрестности, вспугивали нахальных черных ворон и суетливых воробьев, пытавшихся разжиться на дороге хоть каким-то пропитанием.

Чтобы не видеть перед собой мерно покачивающиеся и изрядно надоевшие за долгую дорогу спины ямщика и Антона, Маша вновь закрывала глаза и принималась тихонько напевать, читать наизусть любимые стихи, а то вдруг возвращалась мыслями в детство, вспоминала своих подруг по институту благородных девиц, Алексея, князя и княгиню… Но чем дальше уносили Машу лошади от ее прошлого, тем чаще она думала о своем будущем, пыталась представить себе жизнь Мити в Сибири — жизнь, которая ждала ее в скором времени…

Неуютные почтовые станции и редкие постоялые дворы сменяли друг друга, проскакивали мимо, как и верстовые столбы, как часы и дни, которые незаметно превращались в недели — первую, затем вторую… Но, несмотря на это. Маша зачастую, чтобы не тратить время, предпочитала не выходить из повозки. Кутаясь в шубу, она принимала из рук Антона в свои окоченевшие пальцы чашку чая и кусок хлеба, а порой и весь день обходилась без еды, забывая, что под глазами проступают черные круги от усталости и недосыпания.

И все гнала и гнала лошадей, не обращая внимания на леденящий холод, постоянные снежные пурги, переметавшие дороги и грозившие неосторожным путникам лютой смертью.

Однажды особо сильная пурга застала их посреди глухой тайги. Лошади с трудом тащили повозку сквозь глубокие сугробы и наконец окончательно встали. Ямщик, прикрываясь рукавицей от резких, словно удары нагайки, порывов ветра, что-то прокричал Антону. Тот спрыгнул с облучка, провалившись при этом в снег почти но пояс, подошел к Маше и принялся сметать с укрывающего ее фартука огромную кучу снега, придавившую ее ко дну повозки и мешавшую разглядеть, что происходит вокруг. Освободив хозяйку от снежного плена, Антон склонился над ней и, с трудом пересиливая рев ветра, прокричал, что они, кажется, сбились с дороги.

К счастью, через некоторое время они заметили неподалеку огонек. Он привел путников к небольшому, заваленному по самую крышу снегом жилищу старого и одинокого лесника. Хозяин с радостью встретил нежданных гостей и пригласил их провести ночь в его тесной, но теплой хижине. После ужина, приготовленного стариком на скорую руку и состоявшего из отварной картошки, политой топленым коровьим маслом, и жареного, удивительно вкусного мяса (как Маша узнала чуть позже, это было мясо сохатого — часто встречающегося здесь огромного лося), мужчины устроились на полу у всю ночь топящейся печурки. Хозяин предложил Маше свои полати, и она впервые за много дней хорошо выспалась, так как из-за пурги они смогли выехать лишь после обеда.

А через несколько верст она испытала одно из самых страшных потрясений не только за все время путешествия по Сибири, но, возможно, и за всю ее прошедшую жизнь…

Лошади шли тяжело. Полозья застревали в глубоких не разъезженных еще сугробах. Антон и Михаила то и дело соскакивали с саней, подталкивали повозки, застрявшие в заносах, и вновь вскакивали на облучок. Но через пару десятков саженей история повторялась, поэтому к вечеру они не проехали до нужной нм станции даже пяти верст из оставшихся пятнадцати. Внезапно ямщик что-то сердито закричал, натянул поводья, и лошади, в который уже раз, встали.

Но теперь вслед за Антоном соскочил с облучка и сам ямщик.

Маша поднялась в своей повозке, чтобы посмотреть, куда они побежали.

В сгустившихся сумерках она заметила длинную вереницу людей, молча бредущих по обочине и издающих какой-то странный, глухой, но вместе с тем будоражащий душу звук.

Прямо на дороге лежало что-то темное, накрытое рогожами, и, вглядевшись, Маша с ужасом поняла, что это тоже люди, но мертвые. Она с трудом выбралась из покрытой обмерзшим снегом повозки и, проваливаясь в снежные заносы чуть ли не по колено, попыталась подойти ближе.

Антон, заметив ее, крикнул что-то предостерегающее, бросился к ней навстречу и попытался загородить собой не слишком приятное зрелище. Но Маша оттолкнула его. Она поняла, что за звук так встревожил и испугал ее. Это звенели обмерзшие льдом цепи, в них были закованы эти люди. Некоторые, очевидно, наиболее опасные преступники, были прикованы к длинному железному стержню. Осужденные шли мимо, опустив низко головы, порой по грудь в снегу, ухватившись за сыромятные ремни, поддерживающие на весу ножные кандалы, и не обращали внимания ни на что вокруг. Жалкие лохмотья едва прикрывали изможденные тела. Растоптанная войлочная обувь на деревянной подошве не спасала несчастных от снега, руки они прятали в рукава длинных серых из грубого сукна то ли халатов, то ли шинелей. На нескольких согбенных спинах четко выделялись два желтых бубновых туза — знак государственного преступника. Некоторые из арестантов держали руки, но всей видимости, отмороженные, на весу, замотав их в какие-то ужасные ветхие лоскуты.

Из-под войлочных арестантских колпаков виднелись длинные, давно не мытые и не чесанные волосы, лица от мороза укрывали грязные тряпки с прорезанными для глаз дырками. Из-под этих жутких масок виднелись такие же неопрятные, как и волосы, бороды.

Одежда бредущих но этапу каторжан была сплошь усыпана снегом, заледенела и слегка погромыхивала на ходу в такт мерному, тупому звяканью цепей.

Антон угрюмо смотрел на медленно двигающуюся, смердящую колонну, которую сопровождало несколько конных жандармов и линейных казаков. Потом повернулся к Маше и тихо пояснил:

— Их пурга в дороге застала. Всю ночь так и просидели в сугробах, без огня, без еды… Вот некоторые и не выдержали, замерзли бедолаги. Казаки не дали нам ближе подойти, но я и так подсчитал, никак не меньше десятка мертвяков под рогожей лежит. Отмучились, сердешные! — Антон перекрестился и мрачно добавил:

— Теперь им ни мороз, ни голод не страшны!

— О господи! — спохватилась Маша. — Чего же мы стоим, они же голодные!

Они бросились к повозкам и принялись доставать припасы, которыми их снабдили хлебосольные сибиряки. Антон и Михаила хватали ковриги хлеба, колбасные круги, толстые шматки сала, передавали хозяйке, а она, путаясь в длинных юбках, бежала вдоль колонны каторжан и раздавала их несчастным. Они торопливо прятали припасы на груди и хриплыми, севшими на морозе, простуженными голосами тихо благодарили ее: «Храни вас бог!» — и Маша видела слезы, текущие из-под грязных тряпиц, и тоже плакала навзрыд, повторяя раз за разом: «Спаси и сохрани!» — потому что видела перед собой не этих чужих ей людей, а своего ненаглядного, любимого Митю, возможно, такого же грязного, больного, заросшего бородой…

Наконец Антон развел руками и крикнул, что все запасы кончились, тогда Маша велела раздать весь табак, который они везли для Мити. Антон воспротивился было, но она сердито прикрикнула на него, и лакей повиновался, сердито ворча себе под нос, что вряд ли получится купить любимый табак барина в этом богом забытом Иркутске. Но Маша уже не слушала его. Она вернулась к повозке, и следом за ней подъехал жандармский офицер, спешился с лошади и потребовал предъявить подорожную и документы, подтверждающие личности путешествующих. Маша подала ему бумаги, выданные ей столичным полицмейстером. Жандарм долго разглядывал их, потом, не проронив ни слова, вернул, взял под козырек, по-прежнему молча взлетел в седло и только тогда, слегка свесившись с лошади, произнес вполголоса:

— Видите ли, населению не позволено общаться с ссыльнокаторжными, но я вас понимаю…

Маша протянула ему двадцать пять рублен и, заметив, что офицер смотрит на нес с недоумением, попросила:

— При случае выпейте за мой успех, прошу вас!

Офицер улыбнулся, взял деньги и произнес:

— Я преклоняюсь перед вашим мужеством, сударыня, и непременно выпью за счастливое завершение вашего путешествия…

Жандарм умчался к колонне каторжников, а Маша и ее спутники вновь тронулись в дорогу. Она убегала за горизонт и исчезала в такой немыслимой дали, что казалось, не хватит жизни, чтобы когда-нибудь достичь желанной цели, добраться до конца этого нелегкого пути…

После встречи с каторжниками они До; самого Томска ехали без особых приключений, правда, недалеко от города их остановили какие-то люди, вероятно, с не очень добрыми намерениями. Из леса выехало человек пять или шесть верхом, они громко кричали: «Стой!» — и в руках двух или трех всадников Маша заметила ружья, но, к счастью, из-за глубокого снега разбойники не успели загородить дорогу. Ямщики, попадавшие, видно, и не в такие переделки, не заробели, привстали на козлах и погнали лошадей с оглушительными криками и свистом. Тройки на полном ходу проскочили верховых. Антон, приставив ладони ко рту, прокричал, что они не купцы и у них нет с собой дорогих товаров. С тем и ускакали.

В Томск приехали в воскресенье рано утром и остановились отдохнуть на целый день в гостинице. Воспользовавшись остановкой, Маша сходила к обедне и неожиданно встретила в церкви хорошего знакомого Владимира Илларионовича, прежде часто бывавшего в их доме сенатора Строганова, который производил ревизию Томской и Енисейской губерний и через несколько дней возвращался в столицу. Он первым признал Машу, пробился через толпу молящихся и растрогался до слез, увидев, что она сильно похудела и слишком утомлена дорожными тяготами. Строганов вызвался передать ее письмо Гагариновым, но Маша взяла с него слово, что он ни в коем случае не расскажет, как она выглядит, и устно сообщит лишь, что путешествие идет успешно и она надеется быть в Иркутске гораздо раньше намеченного срока…

В письме она постаралась не упоминать о неприятностях, встречавшихся на ее пути, писала только о забавных случаях и о поразительном гостеприимстве сибиряков, о красотах местной природы, сознательно вводя князя и княгиню в заблуждение и представляя свою поездку чем-то вроде увеселительной прогулки.

Но если б нее было так, как она замышляла. После Томска неприятности посыпались на них как из рога изобилия, начиная с того, что Михаила отморозил нос, который несколько дней напоминал огромную багрово-синюю сливу, нестерпимо болел и чесался. И Маша на каждой остановке вынуждена была возиться с незадачливым лакеем, как с маленьким, уговаривала его наложить на нос повязку с гусиным жиром и ис срывать ее, как бы ни хотелось ему почесать свой злосчастный нос. Михаила капризничал и изводил ее стонами но поводу утраченной красоты. Но на подъезде к Красноярску нос уже принял прежние размеры, потерял зловещую окраску, и только оставшиеся кое-где коросты напоминали о былом несчастье.

На последней перед Красноярском станции произошел еще одни досадный случай. И хотя он не касался их непосредственно, но произвел на Машу тяжелейшее впечатление и испортил настроение чуть ли не до самого Иркутска.

На станцию они прибыли утром, но, несмотря на ранний час, она была заполнена проезжающими, и Маше пришлось дожидаться более часа, прежде чем им подали завтрак: стопку горячих, политых маслом блинов и настоящий кофе со сливками, который она не пила, пожалуй, со своей остановки в Перми.

Молодой казачий есаул, дожидавшийся смены лошадей на соседней с ними лавке, заметил, что Маша закончила завтрак, и подошел к ней.

— Сударыня, — он смущенно мял в руках баранью папаху, явно стесняясь и не зная, как обратиться к ней, — не изволите ли выслушать меня.

— Пожалуйста, — насторожилась Маша, — что вы хотите?

— Видите ли, я сопровождаю и Красноярск девицу, совершившую злодейское убийство казачьего урядника. — Он кивнул в сторону красной ситцевой занавески, прикрывающей ближний от дверец угол комнаты. — Она сейчас там. — Он перевел дух и умоляюще посмотрел на Машу. — Не могли бы вы уговорить ее поесть? Она уже какой день ни к чему не притрагивается!

— Она что, больна? — спросила Маша.

Есаул развел руками:

— Да нет! Раскольница она, из самых вредных, из скрытников. Есть напрочь отказывается, твердит только, что из мирской посуды ни крошки не возьмет, и воду не пьет. Уже ногами не идет, а все бормочет, что вокруг одни антихристы и из их рук умрет, но ничего не примет.

Маша прошла за занавеску и остановилась, пораженная увиденным. Перед ней на широкой деревенской скамье лежала девушка такой необыкновенной красоты, что ее не смогли испортить ни черные тени под глазами, ни заострившийся нос, ни почерневшие, иссохшие от жажды губы. Ее бледное лицо, в обрамлении грубого черного платка, скрывавшего ее лоб и застегнутого высоко под подбородком, напомнило Маше лицо страдающей Богородицы на старинных русских иконах. Девушка сжимала в левой руке большой восьмиконечный крест, а правой мелко-мелко крестилась двумя перстами, шепча едва слышно слова молитвы. Она даже не повернула головы в сторону Маши, а когда та попыталась заговорить с ней, яростно сверкнула на нее огромными карими глазами: «Изыди, антихрист!» — и вновь принялась шептать, уже более громко: «Боже, милостив буди нам, обремененным грехами! Аминь!»

Маша вышла из-за занавески. Есаул взглянул на ее расстроенное лицо и в сердцах хлопнул папахой о стол:

— Вот ведь упорная язва! Помрет, но вере не изменит!

И откуда у них сила такая берется? Мы в их деревне пытались рекрутов в службу набрать, так они избы подперли и сожгли самих себя, даже детей не пожалели. Семьями в огонь сигали… Урядник успел эту девку из огня выхватить, а она саблю вырвала у него из рук и наотмашь… по голове!.. — Есаул страдальчески сморщился, махнул рукой и сердито проговорил:

— Бог с ней! Сдохнет, туда ей и дорога!..

На следующий день они миновали Красноярск. Переехав поутру замерзший Енисей, они углубились в горы, поросшие здесь кедровым и пихтовым лесом. По-прежнему то слева, то справа возникали вдоль дороги прозрачные, продутые ветрами березовые и осиновые колки, редкие тополиные рощицы. И чем ближе они подъезжали к Иркутску, тем выше становилось небо, все чаще тучи приоткрывали его бездонную голубизну, и солнце светило все ярче, хотя морозы не отступали и свирепствовали с не меньшей силой.

Дорога то резко ныряла вниз, то устремлялась вверх, и эти утомительные подъемы, или «тягупы», как называли их ямщики, тянулись порой на много верст, но зато, взобравшись на перевал, тройки словно птицы летели вниз, поощряемые лихими криками и пронзительным свистом ямщиков.

Вот на одном из таких спусков, всего-то в полусотне верст от Иркутска, лошади чуть не убили Машу…

Случилось это к вечеру. После долгого, нудного тягуна ямщики остановили лошадей на перевале, пропуская длинный купеческий обоз из трех или даже четырех десятков подвод.

Маша уже знала, что несколько купцов обычно собираются в один большой поезд, нанимают охрану, чтобы обезопасить себя от участившихся в последние месяцы набегов варнаков, так в Сибири называли беглых каторжников.

Перед этим Антон тщательно закупорил ее экипаж от пронизывающего ветра, крепко застегнул фартук, и Маша сидела в своей повозке, как в коконе, не имея возможности даже оглядеться но сторонам. Но она заметила, как ямщик, совсем еще молодой мужик, сел на вожжи и принялся бить рука об руку, потом по бокам, коленям, желая, видимо, согреться.

Неожиданно Маша услышала громкий лай. Какая-то собачонка, одна из тех, что упорно сопровождают торговые караваны, решила доказать свою смелость и бросилась к чужим занервничавшим от ее лая лошадям. Они испуганно вздрогнули, попятились, налетев задними ногами на повозку, и, почуяв, что растерявшийся ямщик распустил вожжи, с необыкновенной силой устремились вниз с горы. Антон и ямщик тут же слетели с облучка. К счастью, постромки у пристяжных оборвались, и теперь вниз мчалась одна лишь коренная, увлекая за собой повозку, в которой сидела помертвевшая от страха Маша. Однако эта бешеная скачка продолжалась недолго. Запутавшись в поводьях, коренник на полном ходу завалился на бок, сани встали на попа, но обломки оглобель задержали их падение, и они не перевернулись вверх полозьями.

Те немногие чемоданы, что были с Машей в повозке, завалили ее, и она уже задыхалась под ними, не и состоянии расстегнуть фартук и выбраться наружу. Внезапно она услышала шаги возле повозки и принялась звать на помощь, думая, что это Антон и ямщик догнали ее. Но это были не они. Подошедший сказал что-то на непонятном ей языке, и в следующее мгновение Маша почувствовала, что чемоданы соскользнули с нее и она может свободно дышать — человек этот был, вероятно, необыкновенно силен, потому как без особых усилий поднял экипаж и поставил его на полозья.

Маша выглянула наружу и увидела невысокого узкоглазого человека в рысьем малахае и нагольном полушубке, смотревшего на нее с непомерным удивлением. Девушка попробовала спросить его о чем-то, по инородец продолжал глядеть на нее с недоумением, и она поняла, что он ни слова не понимает по-русски. Какое-то время они молча смотрели друг на друга, потом человек улыбнулся и махнул рукой в сторону обступившего их дремучего леса. Маша оглянулась и увидела на обочине запряженную в розвальни лошадь. На санях возвышался воз соломы. Мужик, очевидно, ехал по своим делам, когда увидел, что она в опасности, и тут же поспешил на помощь.

Не думая о том, что она сейчас одна с глазу на глаз с совершенно незнакомым ей человеком, Маша торопливо достала из туго набитого деньгами портфельчика две ассигнации по двадцать пять рублей и протянула их своему спасителю. Тот взял деньги, радостно сверкнув при этом узкими глазками и улыбнувшись щербатым ртом, несколько раз поклонился Маше, кивая головой, словно китайский болванчик, и не уставая повторять при этом: «Чахсы, хыс, чахсы! Улуг алгыс сирерге, абахан!»[29] .

Густой туман постепенно затягивал низину, и Маше снова стало страшно. Надвигалась ночь, а она по-прежнему была один на один со споим спасителем, к тому же она стала замерзать, но слуги так до сих пор и не появились. Она не знала, что с ними, живы ли Антон и ямщик с ее повозки, и куда вдруг подевался второй экипаж, в котором ехал Михаила.

Маша пододвинула к себе муфту, потом накинула шнурок от нее на шею и нащупала в ее теплых глубинах пистолет, что придало ей чуть больше храбрости.

Наконец она услышала громкие крики и увидела вторую повозку. Антон и Михаила на ходу соскочили с нее и бросились к хозяйке, радостные, что видят ее живой и здоровой.

Оказывается, вторая тройка понесла вслед за первой. Ямщик и Михаила тоже свалились с козел, а лошади примчались на следующую станцию, в трех перстах от места крушения.

Люди Маши с трудом добрались до нее, наняли новых лошадей и вернулись разыскивать спою хозяйку.

Доехав до станции, Маша решила остаться здесь на ночь, чтобы опомниться от испуга, привести себя в порядок и набраться сил перед последним броском до Иркутска.

18.

Прошел ровно месяц с того дня, как Маша покинула Санкт-Петербург. На противоположном берегу Ангары лежал перед ней Иркутск — торжественно-спокойный, как и подобает столице огромного и богатого Восточно-Сибирского края.

Соборы, монастыри, утонувшие в садах дома… Множество домов, море деревянных крыш, над которыми поднимались столбы дыма. Над деревьями, покрытыми пушистым инеем, кружились вороны… Но это там, за Ангарой. А здесь, на левом берегу, со всех сторон девушку обступили настоящие корабельные сосны — высокие, прямоствольные. Почти до самой вершины стоят они без сучьев, а пышные свои кроны вознесли под самое небо. Их стройные стволы позолотило утреннее солнце, плотный, настоянный на смоле воздух щекотал ноздри. У самых ног Маши бойко прыгали воробьи, а на кусте калины она увидела веселую стайку красногрудых снегирей.

Девушка вдохнула полной грудью морозный воздух и улыбнулась. Слава богу, самая трудная часть ее пути позади. Она перекрестилась, но тут же беспокойство вновь овладело ею.

Соизволит ли генерал-губернатор Муравьев, говорят, человек права гордого и решительного, пропустить ее дальше?

Он тут царь и бог в одном лице, и если что-то ему не понравится, то не видать ей Тсрзиискнх рудников как своих ушей.

Но она решила не гадать попусту и приказала ямщикам ехать дальше.

Солнце светило вовсю, когда они переезжали через Ангару, по по-прежнему стоял сильнейший мороз, лед под полозьями слегка потрескивал, слева от наезженной дороги парила огромная полынья…

В Иркутске Маша велела ямщику задержаться у первой же церкви, какая окажется на их нуги.

Сани остановились около небольшой деревянной церквушки, и Маша попросила встретившего ее молодого священника отслужить благодарственный молебен по случаю завершения ее тяжелого пути и добавила, что хочет помолиться за своего жениха, государственного преступника, отбывающего каторгу и Сибири.

Отслужив молебен, священник пошел провожать Машу до выхода, и на крыльце они встретили высокого, худого и совершенно седого человека. Незнакомец вежливо кивнул Маше, поздоровался с батюшкой и прошел в церковь. Священник низко поклонился ему, а потом тихо прошептал Маше:

— Это князь Луиевский, из тех самых, которые 14 декабря на Сенатской площади… Теперь он в городе живет, а раньше в Нерчинских заводах каторгу отбывал. Там и жену похоронил… Я те места часто посещаю, молебны служу.

— Скажите, — спросила Маша священника, — а на Терзинских заводах вы бывали?

— А как же, бывал, и не раз, — ответил он и с любопытством посмотрел на девушку. — Неужто вы туда следуете?

— Там сейчас мой жених, и я еду, чтобы выйти за него замуж.

— Постойте, постойте, — перебил ее священник и просиял от удовольствия, — кажется, я знаю, кто вы. Вы невеста князя Гагаринова, и он уже извещен о вашем приезде! Но он ждет вас только к весне. Представляю его радость, когда вы появитесь намного раньше.

— Вы действительно убеждены, что он ждет меня? — спросила Маша с недоверием. — Он что-то говорил вам обо мне?

— Конечно, и хотя мы общались совсем немного, князь успел рассказать мне, что его невеста — прекраснейшее и нежнейшее создание, и он восхищен ее решимостью пойти против воли отца, родных, чтобы только выйти за него замуж.

Маша почувствовала, что силы оставляют ее, но собралась с духом и переспросила:

— Как вы сказали? Против воли отца?

— Да, да, именно так он и сказал, — радостно улыбнувшись, подтвердил священник, — против волн отца. И пояснил, что родители заставляли ее отказаться от него…

Священник продолжал говорить что-то ей вслед, по Маша, прижав руки к груди, бежала прочь от церкви, задыхаясь от слез. Произошла страшная ошибка, и не ее ждет Митя с таким нетерпением, а спою дорогую Алину. Ей не было дела, почему так получилось, каким образом комендант справлялся у Мити о его желании жениться на своей невесте, все это не имело никакого значения.

Маша представила, как посмотрит на нее Митя при встрече, что скажет при этом! Сколь жестоко будет его разочарование, но даже не это ее беспокоило, хотя отчаянная боль, поразившая ее сердце после сообщения священника, не проходила. Более всего ее тревожило, что Митя не захочет ее выслушать, неосмотрительно заявит о том, что она ненастоящая невеста, и потребует, чтобы она вернулась обратно.

Тогда все планы рухнут, и ей не удастся его спасти.

Она была в панике и чуть не прошла мимо саней, в которых ее дожидались Антон и Михаила. Антон окликнул ее, соскочил с козел и помог Маше сесть в коляску. По ее лицу он понял: случилось что-то не очень приятное, по не стал расспрашивать. Михаила не знал их планов, и поэтому Антон решил выбрать момент, чтобы переговорить с хозяйкой наедине.

Остановились они в доме Егора Савельевича Кузеванова, старшего из купцов. Огромный двухэтажный дом (первый этаж был каменным, а второй — деревянным) стоял на берегу Ангары окнами на реку. Кузевановы приняли ее как родную, необыкновенно радушно, и порой Маша чувствовала неловкость: ей оказывали чуть ли не царские почести. Ей отвели две комнаты на втором этаже, приставили для услужения двух горничных, и те окружили ее таким вниманием и заботой, что и шагу не позволяли ступить по дому, предупреждая каждое ее желание.

Кузевановы жили на широкую ногу, по-европейски. Пять или шесть дочерей старика — Маша никак не могла запомнить их ни в лицо, ни по имени, потому что в доме жили еще три племянницы хозяина дома, — по несколько раз на дню меняли наряды, которые ежемесячно выписывались из столицы, и походили друг на друга не только внешностью, но и веселым шумным нравом, звонкими голосами и способностью смеяться по всякому поводу.

В доме была богатая библиотека, где Маша с удивлением обнаружила последние издания не только русских, но и зарубежных писателей, а также с десяток подшивок разных газет и журналов, издававшихся и Москве и Санкт-Петербурге. Дочери и племянницы Егора Кузеванова учились у домашних учителей языкам, музыке, танцам, а его единственный сын Тимофей получил образование во Франции. Он был очень милым и скромным юношей и никак не вязался с образом толстого нагловатого детины, какими, но представлению Маши, были все купеческие сынки. Тимофей оказался прекрасным собеседником и, что очень важно, умелым рассказчиком. Уже на второй или третий день Машинного пребывания в доме Кузевановых он признался ей, что собирает материалы о правах и обычаях народов Сибири и мечтает написать об этом книгу.

По вечерам в доме Кузевановых собирались гости, составлявшие высший круг иркутского государства. Было среди них много молодых людей, как оказалось, сыновей купцов, ловко владеющих языками и искусством комплимента, прекрасно танцующих и музицирующих на фортепиано. Богатое купечество составляло местную аристократию и по образованию и воспитанию далеко опередило купцов, проживающих по другую сторону Урала.

Торговали они с Китаем, успешно обменивая на чай и шелка сибирские меха, скупаемые у якутов за бесценок. Занятие это приносило огромную наживу, тем более что находи, лось в руках нескольких торговых фирм, не допускавших конкуренции со стороны московских купцов. В таких благоприятных условиях иркутские и нерчинские купцы основали богатейшие торговые дома и, убедившись в пользе образования, не жалели никаких денег, посылая детей на учебу во Францию, Англию, Германию…

Видя горе Маши, а она не могла его скрыть, потому что гражданский губернатор Зарин не принимал ее уже неделю, Тимофей и его сестры старались всячески развлекать ее, катали каждый день по Иркутску и его окрестностям в великолепных санях с такой же великолепной упряжью. А что касается лошадей, то старик Кузеванов хвастался, что они у него лучше, чем у самого генерал-губернатора. Это были мощные, высокие на ногах рысаки, которые играючи проходили с десяток верст, а то и больше, с полными санями молодежи, а потом конюхи с трудом заводили их в конюшню, столько еще нерастраченной энергии оставалось в этих сильных и красивых животных.

Особенно любила молодежь окрестности реки Ушаковки, где располагались особняки местных богачей и дом гражданского губернатора. Здесь по-особому чувствовался размеренный, спокойно-патриархальный уклад жизни среди пышных садов, парков, изящных мостиков и беседок, вблизи стен женского монастыря, где стоит памятник иркутскому купцу Григорию Ивановичу Шелихову — неисправимому романтику, авантюристу и радетелю за честь и достоинство России.

Его, а не Врангеля, считают в Сибири первым россиянином, достигшим Аляски, открывшим Америку с севера и основавшим там первые три русских поселения. Он строил суда, торговал, занимался научными исследованиями, а в 1799 году, через четыре года после смерти Шелихова, на основе его состояния была создана Российско-Американская компания.

Но, как объяснил Маше Тимофей, управление компанией переведено в Петербург, дело это чуть ли не зубами вырвали из рук сибиряков, и заправляют им теперь родовитые немцы, более пекущиеся о своих карманах, чем о благе России. И тем паче нет им никакого дела до Сибири, родине великого землепроходца…

Наконец Зарин все-таки решился выпустить Машу из Иркутска. Все необходимые бумаги ей были выданы до Читы, и она незамедлительно принялась собираться в дорогу. Кузевановы предупредили ее, что в Чите практически ничего нельзя приобрести, и поэтому она с помощью Тимофея закупила всяческой провизии, посуды, табаку для Мити и теплую одежду, наиболее подходящую для этих мест. Старый купец посоветовал ей запастись хорошим вином. Он объяснил, что Дмитрий Владимирович сильно изнурен пребыванием в крепости и работами в руднике, поэтому какое-то время его надо будет поить вином, чтобы улучшить аппетит и поправить пошатнувшееся здоровье.

Михаилу она отправила назад в Санкт-Петербург с письмами, в которых самым подробным образом описывала свое путешествие, за исключением нескольких неприятных происшествий — о них она предпочла умолчать и строго-настрого предупредила Михаилу, чтобы он не болтал об их злоключениях в Сибири.

Антон остался с ней, и Маша уже в какой раз порадовалась, что выбрала в спутники именно его — Митиного камердинера. Он был неизменно спокоен, рассудителен, терпеливо, не в пример Михаиле, сносил все тяготы их долгого пути, и, самое главное, Маша была уверена, что этот сильный и добрый человек искренне предан ей и не задумываясь придет на помощь в любое время дня и ночи.

Узнав о недоразумении, произошедшем не по их вине, Антон расстроился, но всячески старался успокоить свою молодую хозяйку, доказывая, что барин обрадуется ей даже больше, чем тон, которую он склонен до сих нор считать своей невестой.

— Вот увидите сами, Мария Александровна, как он вам рад будет. И сразу поймет, для чего вы пожаловали. Вы же обещали снасти его от каторги. Так неужто он враг сам себе, чтобы прогонять вас?

Конечно, Маше очень хотелось верить, что Митя проявит благоразумие и хотя бы выслушает ее, прежде чем объявит свой приговор. Только теперь она начинала понимать, сколь опрометчиво поступила, не попытавшись найти способ предупредить Митю, с какой целью она едет к нему.

Она воочию представляла горечь и отчаяние в Митиных глазах, когда он увидит ее и поймет, что перед ним совсем не та, о встрече с кем он мечтал все эти долгие и трудные дни.

Во время их короткого свидания в Петропавловской крепости он совсем не рассердился, что Маша назвалась его невестой, и даже обрадовался встрече с ней… Девушка вздохнула и перекрестилась. Но что ее ждет сейчас? Прошло более года, как они расстались, и сумеет ли Митя сдержать гнев и не выдать свое разочарование на глазах сторожей, в чьем присутствии, а Маша не сомневалась в этом, состоится их первое свидание после долгой разлуки…

Подобные мысли терзали ее, не давали спать, и вместо долгожданного отдыха эти несколько дней ожидания еще больше измучили ее и лишили, казалось, последних сил. Но стоило Маше узнать, что губернатор соизволил разрешить ей следовать дальше, как силы вернулись к ней и она с удвоенной энергией принялась собираться в дорогу.

Вечером, накануне отъезда, ее посетил гражданский губернатор Зарин и объяснил задержку с оформлением бумаг тем, что не имея права в отсутствие генерал-губернатора Муравьева решать подобные вопросы. Но Маша знала, что Муравьева до сих нор нет в Иркутске. По слухам, он был с инспекционной поездкой в Кяхте, тем более становилась неясной причина, по которой Зарин вдруг соизволил выпустить ее из города. Но это было не так уж и важно для нее, главное, бумаги оформлены, подписаны, и теперь уже ничто не удерживает ее в Иркутске.

Но Зарин не спешил передавать Маше нужные для поездки документы, а стал вдруг уговаривать ее вернуться обратно в Россию, пугая ужасами, которые придется ей испытать по дороге в Читу. Он рассказывал о многодневных пыльных бурях и о том, что постоялые дворы там содержат буряты, и поэтому, кроме дурно приготовленной баранины и бурятского чаю с курдючным салом, она другой еды не увидит до самых рудников. — Поймите, сударыня, Терзя — не Летний сад, где вы любили, вероятно, гулять, и не Невский проспект. — Губернатор отказался сесть и вышагивал перед ней по комнате, напоминая собой циркуль, но только с седой головой, на которой, словно корабельный бушприт, далеко вперед выступал длинный нос. Зарин слегка пошмыгивал и покачивал им в такт размеренным шагам по комнате, но в глаза Маше старался не смотреть. — Это гибельное место, где отбывают наказание самые отъявленные преступники. На руднике практически нет женщин, кроме нескольких грубых и невоспитанных казачек. Подумайте, с кем вы там будете общаться, если мужа вам будет дозволено видеть лишь два раза в неделю. — Он опять шмыгнул носом и сердито посмотрел на Машу. — Почему вы молчите? Государь велел подробно ознакомить вас с истинным положением дел, но мне сдается, что вы в силу своей молодости и отсутствия жизненного опыта не осознаете до конца, в какую яму сами себя толкаете. — Губернатор достал большой платок, с шумом прочистил нос и вопросительно посмотрел на девушку. — Что я должен ответить императору?

Маша поднялась из кресла и сухо произнесла:

— Прошу передать Его Величеству мою самую искреннюю благодарность за беспокойство о моей судьбе. К сожалению, я не могу последовать его совету, потому что, несмотря на мой маленький, как вы изволили заметить, жизненный опыт, я не привыкла отказываться от своих, намерений и настроена продолжать свой путь до рудника.

— Ну что ж, прекрасно! — Зарин потер ладони, вздернул подбородок, отчего нос резко пошел вверх и губернатор еще сильнее стал похож на циркуль. — Я выполнил свой долг перед Государем. — Теперь он смотрел строго, официально, и топ, каким он произнес следующие слова, был не терпящим возражений. — Вы должны подписать сей формуляр, уведомляющий Его Императорское Величество, что девица Мария Резванова продолжает упорствовать в своих заблуждениях и намерена следовать далее, несмотря на сделанное ей предупреждение.

— Я подпишу его не читая, — сказала Маша тихо и посмотрела в глаза губернатору. — Надеюсь, ваше превосходительство, вы позаботитесь, чтобы ваши чиновники не чинили мне каких-либо препятствий на пути следования в Терзинские рудники.

— Не извольте беспокоиться, — едва заметно усмехнулся губернатор, — они уже извещены, что вы следуете по личному разрешению Его Императорского Величества, но я не в состоянии оградить вас от мерзкого климата и местных разбойников. К сожалению, я также не могу выделить вам казаков для сопровождения. У меня их едва хватает для охраны почт, форейторов и этапов. Так что не обессудьте, сударыня.

Зарин вежливо поклонился, распорядился обыскать Машин багаж и вышел из комнаты.

И тут же чиновники, прибывшие вместе с губернатором, ввалились в комнату: одни сразу же принялись распаковывать багаж, другие — описывать, не пропуская ни одну, даже самую маленькую вещичку: пересчитали несколько дюжин носовых платков, столовое и постельное белье, перебрали в шкатулке все ее шпильки и заколки, а в ящике со столовыми приборами — вилки и ложки, заметив удрученно, что придется отказаться от ножей, очевидно, боялись, что она приобрела их исключительно для вооружения осужденных преступников. Особенно тщательно они простучали заключенные в рамки семейные портреты и несколько книг, которые она брала с собой в дорогу. Не обошли вниманием даже дорожную аптечку, просмотрев на просвет каждый пузырек и пакетик с лекарством.

Наконец один из чиновников протянул ей лист бумаги с подробной описью того, что ей дозволялось взять с собой, и Маша облегченно вздохнула. В описи указаны все три корсета, которые она везла с собой из Петербурга. В один из них она перед отправкой и Читу зашила более пяти тысяч рублей ассигнациями, оставив себе лишь полторы тысячи. Большей суммы ей иметь с собой не позволялось.

19.

Маша в сопровождении Антона выехала из Иркутска на следующий день поздно вечером, чтобы на рассвете переехать через Байкал. Отец и сын Кузевановы проводили ее далеко за город и пообещали через месяц быть в Терзе и привезти заказанные ею товары и провизию.

К Байкалу подъехали рано утром, когда еще только-только рассвело и серый холодный туман повис над рекой, озером и подступившими к самой дороге высокими горами, поросшими густой тайгой. Крутые синие хребты с приближением к озеру становились все выше и выше. Леса щетинились, расползаясь по склонам, теснились в ущельях, уступая место голым скалам, торчащим над снегом, как темные от времени, скрюченные старческие пальцы. В некоторых местах подступы к хребтам преграждали скопления огромных камней, а склоны были завалены буреломом.

Там, где горы чуть отступали от дороги, виднелись участки слегка подтаявшей пашни. Антон удивленно крутил головой и щелкал языком от восторга:

— Это ж сколько силы надо иметь, чтобы землю от такой дурнины расчистить! Ну прямо-таки распластали сопку, словно бараний бок…

Река бежала между двух крутых берегов. Как объяснил ямщик, она встает поздно, а при выходе из Байкала, где, как огромный зуб, торчит черпая скала — Шаманский камень, — зачастую не замерзает совсем даже в самые лютые морозы из-за очень быстрого течения. Молодая Ангара, только что покинувшая своего батюшку, седой Байкал, грохотала камнями, недовольно ворчала, словно сердилась на берега, стиснувшие ее в своих объятиях и не позволявшие насладиться свободой. Она стремилась навстречу своему жениху, богатырю Енисею, и спешила скорее ускользнуть от сурового отца, опасаясь его гнева и погони, которую он непременно снарядит вслед за своенравной и непослушной дочерью…

Байкал открылся внезапно — бескрайняя плоская пустыня, уходящая за горизонт. Слежавшиеся надувы снега протянулись гигантскими языками вдоль озера, перемежаясь с участками совершенно чистого льда, сквозь который хорошо было видно воду. Маша туг же вспомнила Митино письмо, и сердце ее мучительно сжалось. Без сомнения, он следовал тем же маршрутом год назад и, как она, видел и эти угрюмые горы, и мрачные леса, и быструю реку, шумящую на порогах…

А этот посвист ветра, крутящего поземку и тут же заметающего след их саней, был ли он так же тосклив, когда Митя пересекал Байкал? И что он испытывал, оставляя за спиной последний очаг цивилизации, каким был Иркутск на этой чужой и незнакомой земле?..

Несмотря на уверения ямщиков, что переезд через Байкал в это время не представляет особых трудностей, у Маши были некоторые опасения, и не без основания: Кузевановы объяснили ей, что на льду часто образуются трещины, лошади обычно чувствуют их заранее и приучены преодолевать их, но были случаи, когда подводы после метелей проваливались в присыпанные снегом ледяные ловушки. С помощью своих добрых хозяев она запаслась несколькими широкими и прочными досками, чтобы устроить нечто вроде мостика, если придется все-таки преодолевать подобные препятствия.

Доски эти везли на второй повозке. В ней ехали два приказчика Кузевановых — их Егор Савельевич отрядил сопровождать Машу до Терзинских рудников, когда узнал, что губернатор не выделил ей казаков для охраны. Оба приказчика, Зосима и Маркел, были здоровенными молодыми людьми и, как поняла Маша, не столько занимались торговлей, сколько сторожили обозы, которые Кузевановы и их компаньоны снаряжали в Москву и в Петербург.

О необыкновенной силе своих охранников Маша знала не понаслышке. Ночью, подъезжая к Байкалу, путешественники попали в сильнейший снежный занос, перегородивший дорогу, стиснутую с двух сторон высокими скалами. Лошади увязли по грудь, полозья ушли глубоко в снег, и, как ни кричали ямщики, как ни понукали лошадей, повозки оставались на месте.

Зосима и Маркел вышли из своего экипажа, приказали ямщикам выпрячь лошадей, затем спокойно в две руки подняли те и другие тяжело груженные сани и буквально вынесли их на свободный от снега участок дороги, а потом, так же молча, вернулись на свое место.

Оба сторожа были вооружены ружьями, и у Маши отпала необходимость постоянно держать наготове свой пистолет.

Кроме того, при обыске багажа она скрыла от чиновников, что у нее есть оружие, и побаивалась, что ее могут отправить назад в Петербург, если обман невзначай обнаружится.

Поэтому вскоре пистолет перекочевал в карман Маркела, а Машу покинуло напряжение, прежде испытываемое при встрече с каждым мало-мальски важным чиновником или казачьим разъездом. Кузевановы предупредили ее, что казаки имеют право обыскивать любую повозку в поисках беглых, число коих неизменно увеличивается с приближением весны… Остановившись на берегу озера, ямщики долго совещались между собой, тихо переговаривались, вглядываясь из-под козырьком сложенных ладоней в его необъятные дали.

— Море трескается, — сказал наконец одни из них и посмотрел на Машу. — Боязно ехать, барыня, не прибавишь ли маленько за быструю езду?

Пришлось прибавить, и уже через полчаса мохнатые забайкальские кони лихо мчали их но льду, на ходу перемахивая глубокие трещит, !, так что ни разу и доски не понадобились. Только полозья повизгивали на голом от снега льду да грохотали сани, ударившись о кромку тороса.

На середине озера передохнули в установленной прямо на льду избе с железной печью, попили чаю, накормили лошадей. Зосима вызвался показать Маше чудо, которое можно встретить только на Байкале, в тех местах, где ветры не позволяют снегу задерживаться. Антон тут же увязался за ними.

Маша вступила на совершенно чистый лед и замерла от восхищения. Застывшие в нем пузыри воздуха были необычайными но красоте, казались чудесными цветами, похожими на лотосы и хризантемы, упрятанные какой-то волшебной силой в глыбы драгоценного горного хрусталя, чьи опавшие лепестки парили, кружились и исчезали в необъятных, прозрачных, как слеза, глубинах…

К ним подошел Маркел.

— Тут глубина — несусветная! — пояснил он, кивая на лед. — Летом, бывало, едешь на лодке, дух от страха захватывает. Вода такая прозрачная, что кажется, над пропастью плывешь. Видишь, как рыба ходит, скалы под водой… Смотришь, вроде близко, а на самом деле десяток, а то и поболе, саженец. Особенно тем непривычно, кто до этого по мутной воде плавал, боязно очень!..

Байкал они перевалили за день и уже к вечеру увидели над темной полосой тайги позолоченные заходящим солнцем купола Посольского монастыря, поставленного на месте убийства царских послов местными инородцами.

Видно, счастье все-таки не совсем отвернулось от Маши, потому что озеро, которое она считала главным препятствием на своем пути, они переехали благополучно и невероятно быстро, не встретив ни одной значительной трещины или полыньи, а первых казаков, сопровождавших фельдъегерскую четверку, увидели недалеко от Посольска, где Маша и ее спутники осмотрели монастырь, пообедали, а потом решили остаться на ночь.

Не желая себе признаваться, Маша испытывала необъяснимое удовольствие, проезжая там, где, несомненно, год тому назад проезжал и Митя. Он видел и этих монахов, любезно предложивших разделить их скромную трапезу, после которой Маша и ее спутники едва поднялись из-за стола, такой она была обильной и вкусной, и купола церкви, и галок, усеявших огромную березу за воротами монастыря… Возможно, и тот старый бурят с длинной трубкой в зубах, подслеповато щурящийся на свет, точно так же сидел на корточках возле своей юрты, и те же самые голые ребятишки выскакивали из нее, справляли нехитрую нужду и мигом исчезали.

За спиной лежал заснеженный, покрытый торосами Байкал, справа громоздились то ли облака, то ли горы, переходящие в облака. Розово-голубые днем, теперь они подернулись серой дымкой, затянувшей весь горизонт, и не верилось, что еще утром проезжали мимо этих серебристых, словно вырезанных изо льда пиков…

Морозы все эти дни стояли жесточайшие. Пар, вылетавший изо рта, тут же застывал по краям мехового капора и высокого воротника шубы, которым Маша, наученная горьким опытом, старательно прикрывала лицо. Тем более удивили ее приказчики, они ходили в полушубках нараспашку, лихо сдвинув на затылок волчьи малахаи. Да и шубы у них были тоже волчьи: как объяснил Маше еще Тимофей Кузеванов, мех этого зверя особо ценится у сибиряков из-за того, что не продувается ветром, и ворот не обрастает куржаком, как это бывает в шубах из любого другого меха.

До Верхнеудинска доехали без всяких препятствий, но дальше пришлось взять две безрессорные повозки на колесном ходу и трястись на них более шестисот верст — снегу в этих местах очень мало, так что передвигаться в санях но песчаной почве оказалось почти невозможным, а после Кяхты, города на границе с Китаем, снег исчез совсем, зато участились пыльные бури, переносившие тучи песка.

Кяхта поднялась им навстречу из степи. Русский купеческий город со множеством тесовых и железных крыш, с белыми наличниками окон и крашеными ставнями. Выплыли маковки церквей — одна, другая, третья… Показалась позолоченная крыша дацана… Справа от Кяхты, отделенные неширокой полосой свободной степи, возвышались неряшливые постройки, словно разбросанные ветром на пустыре. Ямщик на мгновение повернул к Маше голову, показал кнутовищем на постройки и прокричал:

— Манмачен, китайский город!..

В Кяхте они остановились в старой бревенчатой избе с двуглавым орлом над входом и покосившейся вывеской «Почтовый станок» — так здесь назывались станции — и впервые за много дней смыли с себя въевшуюся желтую дорожную пыль и хорошо пообедали. Вечером Маша с Антоном сходили к вечерне, и она хотела отправиться к ночи в дорогу, но тучи красноватой пыли повисли на Кяхтой. В такое время лучше отсидеться дома. Степная пыль ест кожу, саднит в глазах и в Горле…

Зимой по Забайкалью ветры редки, но с приближением весны они дуют все чаще и подолгу и становятся настоящим бедствием для местных жителей и путешественников.

После Кяхты, несмотря на то что Маша купила Для себя и своих спутников специальные попоны, защищающие от песка, вся их дальнейшая поездка превратилась в сплошную и бесполезную борьбу с этим поистине дьявольским наваждением: песок тучами висел в воздухе, скрипел на зубах, забивался в волосы, одежду, обувь… Окрестные пейзажи были скучны и унылы, похожи на один дурной, бесконечно длящийся сон: желтая безлюдная степь, голые пологие холмы, разрушенные скалы, поросшие рыжим лишайником. Какие-то странные, грубо обтесанные камни разбросаны там и тут по степи, тянутся вдоль дороги, замирают на вершинах курганов… Серые, шершавые, избитые ветрами забытые надгробия… Здесь — родина древних монголов, здесь похоронены их предки. И где-то тут поблизости от границы, судя по рассказам Тимофея, покоится прах Темуджина, ставшего впоследствии великим Чингисханом…

Повозки, грохоча и дребезжа, поднялись по каменистой дороге на вершину плоскогорья.

— Смотри, барыня, — обернулся к ней ямщик, — вон где маньчжур живет!

Приземистые, бурые от прошлогодней травы холмы сползали волнистой лентой к югу, а за ними виделись уже более высокие горы. Там была заграница, и но виду она ничем не отличалась от той желтой и безрадостной степи, что расстилалась сейчас перед глазами Маши и ее спутников, — такая же холмистая и безлюдная…

…Или от Пермидо Тавриды,

От финских хладных скал до пламенной Колхиды, — вспомнилось вдруг Маше, —

От потрясенного Кремля

До стен недвижного Китая,

Стальной щетиною сверкая,

Не встанет русская земля?..

Постоянное покачивание и тряска мешали сосредоточиться на какой-то одной мысли, по Маша нашла себе занятие: стала сочинять оправдательную речь, которую она постарается произнести при первой встрече с Митей. Требовалось не только упредить его гнев, но и дать знать об истинных причинах ее приезда, и все это в присутствии надзирателей, а они непременно заметят любой ее промах…

Мысленные упражнения в красноречии на некоторое время отвлекли девушку от созерцания убогих пейзажей, хотя худые предчувствия продолжали мучить ее всю дорогу до Читы.

Как и предупреждал губернатор, им встретилось очень мало поселений. Казачьи станицы стояли вблизи границы, а вдоль тракта на их пути лежали лишь три небольшие деревеньки, где они смогли купить молока и хлеба.

Из местного населения чаще всего попадались буряты, кочевавшие по этим пустынным местам с многочисленными табунами коров, лошадей и овец.

До Читы Маша ехала почти впроголодь. Зарин не обманул ее: на станциях, которые содержали в большинстве своем буряты, им предлагали сушеную или соленую говядину, а то и вовсе сваренную большими кусками очень жирную баранину, и Маша случайно заметила, как старая бурятка, вынимая мясо из чугунного казана, складывала его на деревянное блюдо, постоянно облизывая при этом пальцы. Теперь даже под угрозой голодной смерти Маша не пожелала бы прикоснуться к подобному обеду. Она понимала, что нельзя быть такой брезгливой, жизнь ее ожидает не самая лучшая, а привыкать придется и к более неприятным вещам, однако перебороть себя не могла.

Но ее охранники и, что удивительно, Антон не обращали на подобные пустяки никакого внимания и с аппетитом поедали все, что им предлагали на станциях, запивая мясо кирпичным соленым чаем с топленым жиром.

Все это было менее страшным но сравнению с, тряской, которую они испытывали, передвигаясь по не слишком обустроенным дорогам этой богом забытой окраины Российской империи. Иногда Маше казалось, что она не доживет до следующей станции, так у нее болела спина. И долго еще после остановки ее трясло мелкой дрожью, и чудилось, что она по-прежнему едет на телеге и подскакивает вместе с этим поистине инквизиторским средством передвижения на каждой едва заметной кочке.

Наконец они приехали в Тарбагатай, большое русское село, и остановились у золотопромышленника Курякина, к которому у Маши было письмо от Егора Савельевича. Нo письмо можно было и не предъявлять, настолько здесь были — рады каждому гостю. Сам Матвей Никитич Курякин вернулся лишь под вечер, но Машу и ее спутников встретила моложавая жена хозяина, истинная сибирская красавица — дородная, розовощекая, с соболиными бровями и огромными карими глазами. Не слушая возражений, она тут же велела затопить баню, потом устроила настоящий пир с двумя дюжинами блюд, начиная от жареного поросенка и кончая свежими фруктами, которые Курякиным исправно поставляли из Китая. Но более всего удивили Машу не яблоки и груши — их вдоволь было и у Кузевановых, — а огромное блюдо, доверху наполненное красной икрой, которую здесь ели, как кашу, ложкой, заедая горячими блинами.

Вскоре приехал Курякин, стал расспрашивать о дороге, Маша с трудом отвечала ему и не заметила, как заснула на диване в его кабинете. Антон позже рассказывал: это до такой степени растрогало хозяев, что они даже всплакнули, а потом сам хозяин взял Машу на руки и отнес в отведенную ей спальню.

Но Маша ничего не помнила, впервые за много дней оказавшись в чистой и мягкой постели, она проспала до полудня следующего дня.

Хозяева наотрез отказались отпустить ее в этот день, и Маша согласилась остаться на вторую ночь в этом гостеприимном доме. После обеда Матвей Никитич провез ее в своей коляске но селу, показывал дома, выстроенные декабристами. В одном из них жила его дочь, недавно выданная замуж за местного купца. Маша весьма опрометчиво попросила показать ей внутреннее убранство дома, так как Курякин рассказал, что обстановка осталась от прежних хозяев, а в гостиной до сих пор висит акварельный портрет Александры Муравьевой, работы кого-то из декабристов. Слишком поздно Маша поняла, какую ошибку совершила, переступив порог дома. Мало того, что ей не дали как следует рассмотреть ни сам портрет, ни мебель, привезенную бывшей хозяйкой за собой в ссылку, уже от порога Машу подхватили под руки, усадили за стол и не выпускали, пока она не взмолилась отпустить ее живой и здоровой…

До Читы оставалось чуть более двухсот верст, но после Тарбагатая вперемежку с бурятскими айлами появились русские села, жители которых были или потомками каторжан, или бывшими ссыльнопоселенцами, оставшимися навечно в Сибири. Они занимались хлебопашеством, охотой или торговлей, жили справно, достаток приучил их к спокойной, размеренной жизни и доброжелательному отношению к ближним.

Как и в свое время Митю, Машу особо поражали чистота в избах и порядок на подворьях, скрывавшихся за массивными заборами и огромными воротами, которые всегда были готовы распахнуться навстречу путнику, нуждающемуся в помощи.

Маркел рассказал Маше об обычае, испокон веку существующем в этих местах и показывающем, насколько милосердны люди, испытавшие на себе ужасы каторги, дурное обращение местного начальства и полуголодное существование на многочисленных рудниках и железоплавильных заводах.

В каждом селе, при каждом доме были устроены под окнами небольшие полки, на которые хозяйки выносили ржаной или пшеничный Хлеб, творог, яйца, выставляли крынки с молоком и простоквашей. Тем самым жители не только подкармливали беглых, проходивших через село ночью и собиравших своеобразное подаяние, по избавляли свои подворья от воровства — этакое весьма интересное сочетание христианской добродетели и простой житейской предприимчивости…

К Яблоневому хребту они подъехали глубокой ночью, и ямщики отказались ехать дальше, пришлось прибегнуть к давно испытанному и верному способу — дать на водку, он и здесь помог незамедлительно. Через час с трудом поднялись на огромную крутую гору, с еще большим трудом спустились с нее, а через час с небольшим достигли станции, последней перед Читой.

Молодая бурятка в меховом тулупе, разукрашенном разноцветной вышивкой бисером, и в огромной островерхой шапке, из-под которой выглядывало множество мелких косичек, украшенных кораллами (местные жители называли их моржаиами), встретила путников во дворе, проводила на станцию и исчезла, как оказалось, до утра.

На станции было совершенно темно, но Маше почудилось какое-то движение в глубине комнаты, она различила силуэт человека, мелькнувший на фоне окна, и тут же резко в тишине стукнула дверь, а вслед за этим послышался новый звук, словно кто-то поспешно задвинул за собой задвижку.

Маша велела Антону принести свечи. В комнате стало светлее, лишь по углам копошились неясные тени, да еще чернее стала ночь за окном. В печи уютно потрескивали дрова, большая кошка, непременная жительница почтовых станций, ласково терлась о колени Маши, а ее отважная охрана пристроилась на широких лавках у стен и спала крепким сном. Правда, Антон изредка приоткрывал то один, то другой глаз и пытался уговорить хозяйку прилечь на свободные полати и поспать хотя бы пару часов. Но Маша так и просидела всю ночь на лавочке за столом. Спать ей не хотелось.

Она думала о том, что через несколько часов увидит Митю.

И нервная дрожь, которую она испытала, когда Маркел сказал, что до Терзи осталось меньше двухсот верст, не покидала ее до самого утра.

20.

Лишь только забрезжило в окне, Маша разбудила Антона и велела ему подавать чаи. Внезапно за их спинами распахнулись двери, и из соседней комнаты появился молодой человек, поразивший ее своей одеждой и внешностью. Он был высокого роста, стройный, подтянутый, с тонкими чертами лица, которое выдавало его азиатское происхождение, но было лишено того темно-бурого оттенка, какой имели встречавшиеся на их пути буряты, отчего, наверное, и получил этот народ свое название.

Одет незнакомец был богато и не без изящества в халат китайского покроя из голубой камфы, затканный шелком с серебром и обшитый бобровым мехом. Голова у него была обрита, и лишь на затылке оставалась длинная коса, такая же, как у китайцев. В руках он держал остроконечную шапку, обшитую великолепным мехом бобра. Молодой человек приложил руку к груди и низко поклонился Маше. И хотя поклон этот не походил на европейский, но проделан был с привычной ловкостью.

Молодой человек выпрямился и улыбнулся открытой дружелюбной улыбкой, показав при этом прекрасные белые зубы. Тут же вбежали несколько бурятов, расстелили на одной из ланок яркий красно-синий ковер и бросили на него несколько подушек. Молодой человек, мягко ступая сапогами без каблуков, прошел к скамье и величественно, не сгибая спины, опустился на ковер.

Маша с недоумением посмотрела на своих охранников, и Зосима, почти не разжимая губ, прошептал ей на ухо:

— Это тайши, бурятский князь, начальник над этими инородцами.

Маша слегка поклонилась молодому тайши и пригласила его попить с ней чаю. Тот вновь расцвел довольной улыбкой, сел вместе с ней за стол, но, сделав пару глотков, вдруг вскочил с места и поспешно, даже не поклонившись Маше, вышел из комнаты.

— У, чертова орда! — выругался Антон. — Вроде и князь, а никакого понятия нету, как с барышнями обращаться.

Маша рассмеялась:

— У них одни законы, Антон, у нас другие, так что не стоит лезть со своим уставом в чужой монастырь…

Но она не успела договорить, на пороге вновь появился юный бурятский князь. Теперь он был не один, а толкал перед собой толстого, неповоротливого китайца, оказавшегося переводчиком.

Смущенно улыбаясь, тайши объяснил Маше, что его зовут Толгой Баджиев и он в сопровождении своих сайтов[30] и нукеров[31] следует на родину. Много лет с раннего детства прожил он в ламаистском дацане[32] , получил образование, а теперь должен вернуться в свой улус[33] , чтобы управлять своим народом после смерти отца. Он извинился перед Машей, что вынужден пользоваться помощью толмача: ширетуп[34] говорили с ним только по-китайскп, и потому юный бурятский князь почти забыл не только русский, но и родной язык.

Он с любопытством расспрашивал Машу, кто она такая, куда едет и зачем, и очень удивился, что она невеста ссыльнокаторжного и направляется в острог к своему жениху. Задумавшись на мгновение, он что-то быстро сказал китайцу-переводчику, и тот передал Маше приглашение тайши следовать до Читы на его лошадях.

А кони у него были необыкновенно бойкими и красивыми, повозка устлана коврами и закрывалась медвежьей полостью. И Маша решила: эх, была не была! И согласилась.

Очень уж симпатичным был этот совсем еще молоденький князь и смотрел на нее с такой робкой и смущенной улыбкой, что просто грех было отказываться промчаться последние версты с ветерком, в компании приятного человека…

Дорога забирала все круче и круче вверх, по резвые красавцы кони шли ходко и играючи взлетели на перевал. Две повозки Маши и следующие верхом сайты и нукеры все еще поднимались в гору, и тайши сделал девушке знак выйти из экипажа. Они прошли к небольшой пирамиде, сложенной из камней и окруженной хилыми, растрепанными горным ветром лиственницами. Редкие, скрюченные ветви были сплошь унизаны разноцветными ленточками, кусочками меха и кожи.

— Омо! — сказал тайши и показал на камни и разукрашенные деревья, а китаец-переводчик пояснил:

— Бог! — Сложив молитвенно ладони, устремил узкие, заплывшие жиром глазки и небо и добавил:

— Молиться. Люди.

Молиться.

Маша кивнула головой, дескать, поняла. А тайши улыбнулся ей и сказал:

— Ижимей-тайлаган[35] , — обвел рукой простиравшуюся вокруг тайгу и, как и китаец, молитвенно сложил руки.

Маша вспомнила, что ей рассказывал по этому поводу Тимофей Кузеванов. У местных народов есть обычай устраивать подобные омо — примитивные святилища в честь духов, хозяев этих мест, на вершинах гор, на перевалах, на берегах озер, в степи. По поверью, они охраняют человека от напастей, но всякое может случиться, и поэтому каждый проезжающий мимо святилища обязан задобрить духа каким-либо подношением. Иногда рядом с омо устанавливают деревянных идолов-онгонов. Рты у них щедро смазаны бараньим жиром, а деревья вокруг, как и здесь на перевале, украшены разноцветными ленточками.

Толгой подошел к одному из деревьев и повязал на ветку красивый узорчатый платок. Маша, повинуясь внезапному порыву, сияла с шеи шелковый шарфик и повесила его рядом с платком тайши. Он одобрительно улыбнулся, взял девушку за руку и подвел к только что поднявшимся на перевал спутникам. Ее повозки также благополучно добрались до перевала, и теперь оба приказчика и Антон стояли рядом с ними и с любопытством наблюдали, как она в сопровождении тайши подошла к самому старому из сайтов и низко поклонилась ему. Старик что-то сказал ей на ломаном русском, кряхтя, слез с лошади и направился к святилищу. Один из нукеров спешился вслед за стариком, достал из его переметной сумы бубен, какие-то странные колокольчики без язычков и короткое копье с привязанным на конце рукоятки лисьим хвостом.

— Смотри-ка, шаман! — протянул за спиной Антона Маркел. — Чегой-то буряты затеяли?

Тем временем и остальные всадники спешились и окружили омо. Шаман вышел в центр круга. Плечи, спину и грудь его покрывала пелерина из белого миткаля, увешанная разными погремушками, которые звенели и грохотали при каждом его шаге. Голову закрывала островерхая шапка, обшитая белой мерлушкой, ее венчали уже известные колокольчики.

Шаман медленно и мерно стал бить в бубен, поначалу топчась на одном месте. Постепенно темп убыстрился, и с каждым новым ударом шаман все стремительнее и стремительнее кружился вокруг своей оси, повторяя раз за разом одни и те же слова, то выкрикивал их пронзительно, на самой высокой ноте, то глухо и угрожающе ворчал, словно предупреждал кого-то или пытался напугать.

Маша, стоявшая рядом с тайши ближе всех к шаману, испуганно следила, как мотается его голова на тонкой старческой шее. В какой-то момент ей показалось, что голова старика вот-вот оторвется, но удары бубна стали раздаваться реже и звучали уже тише. Бешеный танец постепенно становился медленней и спокойней. Наконец старик в последний раз потревожил свой бубен, утробно рыкнувший, и остановился, словно прислушиваясь к чему-то…

Вдруг Маша охнула и отступила назад, рот старика безобразно растянулся, из него выглянула огромная медвежья лапа и тут же опять исчезла. Шаман громко закричал и несколько раз пронзил воздух своим копьем.

Маша, потрясенная до глубины души столь необычным зрелищем, оглянулась на своих телохранителей — они стояли, разинув рты от удивления. Антон, заметив ее взгляд, развел руками и озадаченно покачал головой. И только на самих бурятов манипуляции шамана не произвели почти никакого впечатления… Они лишь быстро, оживленно заговорили друг с другом, показывая руками то на шамана, то на Машу, то на каменный омо и деревья, на ветвях которых развевались дары тайши и Машин шарфик. Тем временем шаман, шатаясь, вышел из круга и сел прямо на снег, положив рядом бубен и копье, а потом обессиленно упал на землю, и тут же двое крепких нукеров подхватили его под мышки и оттащили к одной из повозок.

Тайшн удовлетворенно улыбнулся и что-то сказал Маше.

Китаец перевел:

— Все будет хоросо. Эрлэн-хан[36] пропустит вас и не возьмет дани. Шаман Бильчэ прогнал злых эжинов[37] , позвал бурханов[38] помогать красивой девушке…

Через час впереди на горе показалась Чита, небольшой уездный городок, серый и унылый, с полусотней потемневших от непогоды изб и старым острогом, в котором каторжане дожидались отправки на рудники.

Переехав через небольшую речку, все повозки и сопровождавшие их всадники вскоре остановились у комендантского дома. Тайши вышел из экипажа и подал руку Маше.

Она пошла рядом с ним но узкой дорожке к дому, по почти ничего не видела от дурных предчувствий: сейчас ей предстояло встретиться с тем, кто спрашивал у Мити, согласен ли тот жениться на своей невесте.

На крыльце появился суховатый седой человек в мундире генерал-майора и заторопился ей навстречу. С удивлением Маша заметила, что он радушно улыбается, словно встречает давнюю и симпатичную ему знакомую.

Тайши что-то произнес за ее спиной. Маша остановилась и оглянулась. Молодой человек протягивал ей три больших пера, стянутых у основания витым шелковым шпуром. Девушка приняла подарок, прижала его к груди и благодарно улыбнулась. Китаец-переводчик торопливо, оглядываясь на подходившего к ним генерала, прошептал:

— Это знак тайши. Перья священного орла… Племя хори ведет свой род от орла. Покажи их любому ойроту, и он скажет тайши… Тайши поможет… — Спасибо, — успела прошептать Маша, потом сняла с пальца тоненькое колечко и подала его Толгою. Тот быстро надел его на мизинец, низко поклонился девушке, затем сел в свою повозку и вместе со спутниками умчался со двора, а генерал подошел к Маше, представился комендантом Нерчинских и Терзинских рудников Константином Сергеевичем Мордвиновым и пригласил пройти в дом.

Продолжая доброжелательно, почти ласково улыбаться, он провел ее в свой кабинет, усадил в глубокое кресло и принялся рассматривать проездные документы.

— Да-с, — протянул наконец генерал-майор, отложил в сторону бумаги и, слегка постукивая кончиками пальцев по крышке стола, с веселым удивлением оглядел девушку, — кажется, теперь я понимаю нетерпение вашего жениха. Князь считает дни до вашего приезда, но, к сожалению, вы увидитесь с ним не раньше чем через два-три дня. Я провожу вас в Терзю лично, а ваших телохранителей придется отослать обратно в Иркутск. У вас есть разрешение оставить при себе только одного человека. Но прежде чем отправиться на рудники, вы должны дать мне расписку.

«О господи! Еще одну!» — вздохнула Маша про себя.

Комендант заметил ее недовольство и произнес уже без прежней улыбки:

— Вы подпишете бумаги, которые определят распорядок вашей жизни с того момента, как вы станете женой ссыльно-каторжанина. — Он достал из шкафа несколько бумаг и, надев очки, просмотрел их прежде, чем передать Маше.

Правила, которые ей предписывалось исполнять, почти ничем от ранее подписанных не отличались, кроме того, по жалуй, что Маша должна была вести строгий учет потраченным ею деньгам, записывать все свои издержки в специальную книгу и при требовании коменданта незамедлительно предоставлять ее для досмотра. Не позволялось заводить вещи сверх указанного списка, в частности оружие, лошадей, средства передвижения — телеги или сани…

Запрещалось присылать мужу любые хмельные напитки, а то вино, которое она везла с собой, комендант приказал оставить в Чите доктору на нужды больных.

Свидания с мужем ей дозволялись лишь в арестантской палате в присутствии дежурного офицера через два дня на третий, но самое главное, она не имела права отлучаться с определенного ей места поселения и отправлять куда-либо своего слугу без разрешения господина коменданта или, в случае его отсутствия, без ведома старшего офицера.

Подобные запреты были серьезным препятствием на пути осуществления ее планов, но не такими страшными, какими она представляла их раньше. За свое долгое путешествие Маша поняла, что в ее родном государстве многие законы действуют лишь на бумаге. А русский человек всегда отыщет лазейку, как обойти их, чтобы и самому не остаться внакладе, и не обидеть особо государство — хуже того не бывает, если оно вдруг обнаружит, что его обвели вокруг пальца, и ополчится против своего излишне ловкого подданного.

На следующее утро комендант отбыл на Терзинские рудники. Маша ехала с ним и одном экипаже, хотя приняла приглашение Мордвинова с некоторым опасением. Ямщиком у коменданта был высокий красивый казак, очень смуглый, с пронзительно черными глазами, с пышным чубом, горбоносый и белозубый. Мордвинов объяснил, что мать у него — дочь китайского князя, а отец — забайкальский казак из рода Гантемировых. Был он очень подвижен, ловок, двигался по-кошачьи мягко и осторожно, но и дик был, и крут характером под стать своим лошадям, которых при закладывании экипажа едва сдерживали пять или шесть казаков. Стоило коменданту и Маше занять свои места, казаки разом распахнули ворота, отскочили от лошадей в стороны, и тройка вырвалась на простор с такой бешеной скоростью, что у девушки на мгновение захватило дух и показалось, будто экипаж взмывает в небо.

На поворотах его слегка заносило в сторону, ямщик оглушительно свистел и откидывался назад, натягивая поводья, и тройка по-прежнему мчалась вперед. В одном месте им пришлось проезжать по узкому деревянному мосту без перил, перекинутому над глубоким ущельем. Тройка неслась на такой дикой скорости, а мостик был так узок, что Маша даже зажмурилась, представляя, как еще мгновение — и они полетят в пропасть. Но колеса благополучно пересчитали доски и опять загрохотали по каменистой дороге. Антон, следовавший за ними в тарантасе, груженном багажом, и едва поспевавший за тройкой, рассказал после, как замерло и чуть не выпрыгнуло из груди его сердце, когда одно колесо все-таки не вписалось в мостик и прокатилось по воздуху…

В пути их сопровождали два десятка вооруженных казаков. Места здесь глухие, таежные. На дорогах шалят не только беглые, но и местные жители, которые вчера еще сами были каторжными, а порой из Китая приходят хунхузы[39] .

Они отличаются особой жестокостью и не упускают случая напасть на слабо защищенный обоз или торговый караван.

На одной из станций они застали семью смотрителя в страшном горе. Их младшего сына, мальчика лет пятнадцати, послали проводить до Читы пойманного на днях беглого, но дорогой тот убил мальчика, забрал лошадь ч скрылся. Комендант объяснил Маше, что такое достаточно часто встречается в Сибири. Беглых ловят, как диких зверей, за приличное вознаграждение, зато и они, в свою очередь, никого не щадят, и убить человека им ничего не стоит…

Только через трое суток и то поздней ночью добрались они до Терзинского Завода, и комендант подвез Машу к большому дому, куда ее определили для проживания. Встретила их хозяйка, пожилая, подслеповатая женщина, она зажгла масляную лампу и предложила ужин: топленое молоко и полюбившиеся Маше еще теплые щапьгн с картошкой.

Хозяйку звали Прасковьей Тихоновной. Она была вдовой казачьего старшины, умершего три года назад от оспы. У нее самой лицо тоже было побито этой злодейской болезнью, из-за которой она стала плохо видеть. Но, несмотря на это, женщиной она оказалась любопытной и засыпала Машу вопросами о ней самой, о ее семье, о том, как она перенесла дорогу и не слишком ли устала…

Антон, подложив под голову большую подушку в пестрой ситцевой наволочке и укрывшись полушубком, давно уже спал на лавке у окна, а шустрая казачка продолжала пытать Машу, не позволив ей задать ни единого вопроса о жизни в поселении, о Мите, наконец. Не могла же Прасковья Тихоновна не знать его… Но та, наскучавшись без собеседника, принялась рассказывать о своей нелегкой жизни, о том, что проклятая Сибирь сначала отняла у нее молодость, потом — трех сыновей, а потом забрала и мужа, оставив ее доживать свой век в одиночестве.

Маша слушала ее тихий, размеренный говорок, как будто сухие горошины тихо шуршали и перекатывались по столу, и постепенно стала клевать носом, а затем и вовсе опустила голову на ладони и заснула.

Сквозь сон она слышала причитания хозяйки, помогающей ей дойти до постели и раздеться. Уже в следующее мгновение Маша почувствовала, как погружается во что-то мягкое, воздушное, и, ощутив запах чистого белья, счастливо вздохнула и опять заснула. И впервые с отъезда из Санкт-Петербурга проспала всю ночь спокойно и без сновидений.

21.

Утром Машу разбудила хозяйка, позвала завтракать и с заговорщицким видом доложила, что у нее есть новости об ее женихе.

Прасковья Тихоновна бойко сновала от плиты к столу, выставляя вокруг большого медного самовара блюда с молочной кашей, пироги с черникой, блины со сметаной, и все говорила, говорила, не давая Маше вставить слово:

— Я, девонька, сегодня раненько поднялась, смотрю, ты спишь сладко, разметалась по постельке-то с устатку, ну, я потому будить не стала. Дай, думаю, сгоняю до острогу, авось узнаю, что к чему. И правда, там сегодня в дежурстве сродственник моего Захара, сын его покойной сестры Павлины, царствие ей небесное, — перекрестилась хозяйка и вновь торопливо зачастила:

— Он мне все как на духу выложил: жив-здоров, значит, Димитрий Владимирович, сегодня в баньку мимо наших окон пойдет, тут мы его, горемычного, и встретим… — Прасковья Тихоновна замерла на секунду, словно к чему-то прислушиваясь, и Маша получила возможность спросить ее:

— Но откуда вы знаете, что я приехала именно к Дмитрию Владимировичу?

— Как откуда? — уставилась на нее с удивлением хозяйка. — Из благородных он один такой в остроге. Тем более князь…

Охрана его не иначе, как «ваша светлость», кличет. Мордвинов ругался, запрещал поначалу, а теперь, смотрю, и сам нет-нет да и оговорится… — Она опять насторожилась, и Маша с недоумением проследила за ее взглядом.

Заметив ее удивление, хозяйка пояснила:

— Скоро первую партию поведут. Не пропустить бы. Гошка хотя и сказал, что ваш жених во второй партии, но кто его знает…

Раскрылись двери, и в избу ввалился Антон с большой охапкой березовых дров, сбросил их на железный лист перед плитой и радостно улыбнулся:

— Принимайте, Прасковья Тихоновна, работу! Вес пять чурок расколол, до единой! Смог бы и побольше, но все кончились!

Хозяйка всплеснула руками и рассмеялась:

— А я-то думаю, куда это Антоша запропал? Послала за дровами, а его словно черти с квасом съели. И невдомек мне старой, что топором кто-то поблизости стучит, думала, сосед с утра забавляется. Эх ты, голова садовая! — Она легонько шлепнула парня по макушке. — У меня же десять поленниц под навесом, а ты принялся чурки из-под снега тягать!

— Не привычный я к поленницам, — смущенно ухмыльнулся Антон, — но ведь и те, что нарубил, не пропадут?

— Конечно, не пропадут, — опять захлопотала вокруг стола хозяйка, — мы, сибиряки, люди запасливые! У меня дров на две зимы с лишком заготовлено, а твоими сейчас поленницу доложим, и опять она полная будет.

Прасковья Тихоновна подперла щеку ладонью и призадумалась, наблюдая, с каким аппетитом Антон поглощает ее. пироги, запивая их уже третьей чашкой чая. Наконец не выдержала:

— Старший у меня в двенадцать лет на Аргуне утонул. Бедовый был, страсть. Сейчас уже вырос бы, непременно таким вот красавцем, как Антоша, стал бы. — Она вытерла набежавшие на глаза слезы и уже с улыбкой посмотрела на Машу, пересевшую к окну. Стекла затянуло пушистой изморозью, и сколько Маша ни силилась рассмотреть, что происходит на улице, не смогла.

— Да ты не суетись, услышим, как их поведут, — успокоила ее хозяйка, заметив бесполезные попытки девушки оттаять дыханием хотя бы небольшой просвет на стекле.

И действительно, через некоторое время раздался мерный глухой звук, как будто где-то далеко-далеко ехала груженная пустыми бочками подвода и слегка погромыхивала ими на неровностях булыжной мостовой.

— Ведут, родимых, — удовлетворенно вздохнула хозяйка и перекрестилась. — Слышите, как цепи бухают-то?

Маша, как была в одном платье, рванулась к двери, но Прасковья Тихоновна ухватила ее за рукав и приказала:

— А ну-ка, сиди пока и не высовывайся! Лучше форточку отвори и посмотри, не видно ли твоего милого.

Маша вновь бросилась к окну, распахнула форточку и выглянула на улицу. По улице двигались десятка два арестантов, облепленных снегом, в заледеневших оковах. Со всех, сторон их окружили вооруженные солдаты. Каторжники шли, низко опустив головы, держа под мышкой узелки с бельем. Но, как Маша ни вглядывалась в их серые, изнуренные лица, Митю среди них не обнаружила.

— Ну, ладно, затворяй уж фортку, а то всю избу застудишь, да и сама захвораешь! — заторопила ее хозяйка. — По лицу вижу, ист там твово суженого. Знать, не обманул Гошка…

Но только Маша успела захлопнуть форточку и сойти с лавки, на которой стояла коленями, в стекло тихо постучали.

Маша вновь мотнулась к окну и увидела снаружи молодого солдата, видно, из охраны. Испуганно озираясь по сторонам, он торопливо прошептал, что его светлость поведут вслед за первой группой, а не после обеда, как намечалось раньше.

Сообщив это, солдатик — видимо, это и был Гошка — спрыгнул с завалинки и помчался со всех ног догонять арестантов, пока унтер-офицер не заметил его отсутствия.

Маша тут же велела Антону одеться потеплее и поставила его на крыльце, наказав кричать ей сразу же, как он увидит своего барина, а сама вся превратилась в ожидание, держа наготове короткую хозяйскую шубейку, более легкую и удобную, чем ее шуба, и теплую пуховую шаль, которую Зинаида Львовна подарила ей в дорогу.

Но прошло не менее часа, прежде чем Антон, уже изрядно продрогший на своем посту, завопил истошным голосом:

— Барин! Барина ведут, Мария Александровна!

Маша выскочила на крыльцо и увидела в колонне арестантов Митю, казалось, еще более похудевшего, с окладистой темной бородой, повзрослевшего, с угрюмым выражением лица, и только глаза его были прежними — ярко-синими и словно светившимися на темном обветренном лице. Она успела заметить, что на нем рваный короткий полушубок, совсем не тот, какой они ему отослали, и нелепый войлочный колпак. В следующее мгновение их глаза встретились, и Маша прижала одну руку к груди, стараясь унять бешеное биение сердца, а другой прикрыла рот, чтобы не закричать, не разрыдаться во весь голос. Какую-то секунду они смотрели друг на друга. Маша не могла ошибиться: поначалу его глаза сверкнули сумасшедшей, неподдельной радостью — и тут же потемнели от гнева. И, даже не улыбнувшись, а это было самое малое, на что она втайне надеялась, Митя встряхнул головой и посмотрел на нее с такой неприкрытой злостью, что Маша судорожно вздохнула, отступила назад и, если бы Антон не поддержал ее, непременно бы упала.

Но лакей передал ее хозяйке и вдруг, спрыгнув с крыльца, бросился к своему барину. Солдат конвоя попытался оттолкнуть его, но Антон ухватил его за плечи, словно стул, отставил в сторону и обнял Митю. Маша увидела, как просветлели и расплылись в счастливой улыбке лица Антона и его хозяина. Но, похоже, они не успели и словом обмолвиться, на Антона налетели сразу три солдата, оттащили его от Мити, а одни из сторожен даже замахнулся на парня прикладом.

Маша заметила, как побледнел Антон, увернулся от удара, а затем выхватил у конвоира ружье и отбросил его в сторону.

Два оставшихся солдата вскинули ружья к плечу. Не чуя под собой ног, Маша сбежала с крыльца и загородила Антона.

Конвоиры тем временем остановили колонну. Маша увидела бегущего на шум толстого унтер-офицера, за которым едва поспевал совсем еще юный поручик.

— Это что за безобразие? — прорычал унтер-офицер, с трудом переводя дыхание после пробежки по глубоким сугробам. — Что вы себе позволяете, мадам?

— Ничего предосудительного я себе не позволяю, — сердито сказала Маша и с вызовом посмотрела на подбежавшего поручика. — Интересно, как бы вы поступили, если бы встретили близкого вам человека, которого не видели более года?

— Сударыня, — поручик покраснел и отвел глаза в сторону, — вы нарушили предписание не подходить к заключенным без особого на то разрешения. Ваш слуга посмел напасть на конвой и обезоружить солдата. Я вынужден задержать его и отвести в холодную, пока господин комендант не решит, как с ним поступить дальше.

Маша бросила быстрый взгляд поверх головы офицера.

Митя хмуро наблюдал за происходящим и, заметив, что она смотрит на него, отвернулся. Сердце у Маши сжалось. Похоже, все ее старания напрасны, и Митя крайне недоволен ее появлением здесь. Она стиснула зубы, чтобы не выдать своего смятения, и подступила к поручику, сжав кулаки и раскрасневшись от негодования:

— Если вы вздумаете забрать в холодную моего слугу, то забирайте и меня. Я виновата не меньше, раз позволила себе выйти на крыльцо и взглянуть на дорогого мне человека.

Но тут на ее сторону неожиданно встала Прасковья Тихоновна. Оттеснив девушку в сторону и подбоченясь, она пошла грудью на унтер-офицера, удерживающего за руку Антона:

— Ах ты, Ерофейка, собачий сын! Не видишь разве, что они люди новые в наших краях и не приучены эти подлючьи законы справлять? Что ты лапы распустил, схватил парня и рад! Он барина своего увидел, с которым вместе с пеленок рос. Он ему вроде брата, а ты, вражья детина, вместо того чтобы людям обняться позволить, ружжо им в морду тычешь!

— Ты, Прасковья, охолонись, — угрожающе проворчал унтер, — а то ненароком и сама загремишь в холодную, чтобы языком попусту не трепала и служивых при исполнении обязанностей не оскорбляла!

— Ист, вы только посмотрите, люди добрые! — Прасковья Тихоновна перешла на более высокие топа, а поручик страдальчески сморщился и отступил за спины солдат. — Вы только посмотрите! — Она сжала внушительный кулак и поднесла его к усам Ерофея. — Ты это нюхал? Я им, бывало, мово мужика усмиряла, а ты против него — тьфу! Сакердон на палочке! — Она сплюнула под ноги унтер-офицеру и с гордым видом оглядела присмиревших солдат и молча взиравших на происходящее каторжников. — Ты, Ерофейка, еще с голой задницей до ветру бегал, когда я с мужем своим, Захаром Данилычем по Амуру ходила, с маньчжуром сражалась не хуже мужика какова. Мне сам генерал-губернатор руку целовал, когда я Мишку-колодника в лесу споймала. Не помнишь разве, сколько тот невинных душ загубил? Или хочешь, чтобы и тебя душегубом прославили?

— Успокойся, Прасковья Тихоновна! — подал голос поручик. — Отпустим мы твоих постояльцев. Но вам, барышня, придется подать письменное объяснение на имя коменданта. Я не имею нрава не доложить ему об этом случае. А там уж как он решит, наказывать вас или на первый раз внушение сделать!

— А ты, Петруша, по хитри, — погрозила ему пальцем Прасковья Тихоновна, — ведь как ты это дело представишь, так оно и будет. — Хозяйка решительно схватила за руку Антона. — Пойдем, Антоша, пойдем, сынок, этим дьяволам только волю дай, живо в кандалы закуют и в рудник отправят. — Она подтолкнула Антона к крыльцу и обратилась к Маше:

— Возвертайся, девонька, в избу, а то энти ироды всех бедолаг заморозят. Им-то самим что, в валенках да тулупах, а у каторжных — шубейки на рыбьем меху да опорки, что каши просят. — Она еще раз обвела всех сердитым взглядом и пригрозила:

— Только попробуйте мне девку или пария тронуть!

Не посмотрю, что ружжо в руках, по-своему расправлюсь, да так, что вся округа со смеху помрет.

— Ну, ведьма, форменная чертова невеста! — сплюнул в сердцах унтер-офицер и, повернувшись к понурившимся каторжникам, крикнул что было мочи:

— Становись, ядрена вошь! Вперед, шагом марш!

Стоя на крыльце, Маша проводила взглядом медленно бредущих людей и вздохнула. Митя даже не соизволил оглянуться. Она сглотнула сухой и колючий комок в горле и поймала грустный взгляд хозяйки.

— Ох, милая, что-то не слишком тебе обрадовался женишок-то твой. Похоже, даже рассердился, с чего бы это? — полюбопытствовала Прасковья Тихоновна.

— Понятия не имею, — пожала плечами Маша, изо всех сил стараясь не расплакаться и даже сделать веселое лицо, — возможно, он испугался за нас с Антоном…

— Я и сама испугалась, — призналась женщина и улыбнулась. — Кулаком-то Ерофею в морду тычу, а у самой сердце в пятках: вдруг стрелять велит или саблей вдарит?

— Но унтер-офицер, кажется, больше вас напугался, а поручик тем более. У него даже веснушки побелели от страха!

— Так им и надо, бесовым детям, — улыбнулась польщенно Прасковья Тихоновна. — Пусть знают, каково руки распускать! А ну-ка, Антон, — она лихо подмигнула парню, — пошли дрова в поленницу складывать, пока тебя не заарестовали! — Она спустилась с крыльца и направилась к большой куче дров у ворот.

Антон на секунду задержался рядом с Машей и торопливо проговорил:

— Не беспокойтесь, Мария Александровна! Я барину успел шепнуть, что к чему! Теперь он вас не выдаст.

Он быстро догнал хозяйку, набрал полную охапку дров и направился к начатой поленнице, расположенной под навесом.

Маша вернулась в избу и, не раздеваясь, присела на лавку под окном. Опустив руки на колени, она некоторое время бессмысленно смотрела перед собой, потом тряхнула головой, словно избавляясь от дурного сна. Митя не обрадовался ей! Ну и что в этом странного? Разве ожидала она другого отношения? Слава богу, Антон успел предупредить его, и это первая серьезная победа, несмотря на тоже первые, с ходу приобретенные неприятности.

Она встала с лавки, повесила шубейку на крюк, подошла к своим чемоданам, сложенным грудой у дверей, и принялась разбирать их. Наконец нашла то, что искала. Из большого саквояжа достала изящное настольное зеркало и поставила на подоконник перед собой. Маше предстояло выяснить, когда комендант соизволит дать разрешение на свидание с Митей, а для этих целен следовало привести себя в порядок и принарядиться как следует.

Но Мордвинов не заставил себя ждать и после обеда приехал сам. Попросил веник у Прасковьи Тихоновны, обмел от снега высокие сапоги из белого войлока и прошел к столу.

Хозяйка велела Антону раздувать самовар, а сама принялась носить из печи пироги, но комендант строго посмотрел на нее, и Прасковья Тихоновна внезапно вспомнила, что у нее масса дел во дворе и в хлеву, и, прихватив Антона с собой, ушла, оставив Машу один на один с генералом.

Старик некоторое время молчал, постукивая задумчиво пальцами но табакерке, которую достал из кармана мундира, но курить не стал, отложил ее на стол и пристально посмотрел на Машу:

— Ну, и что, сударыня, прикажете с вами делать? Сегодня, уже в первые часы вашего пребывания на руднике, я получил жалобу начальника караула поручика Костоустова о недопустимом поведении вашего слуги Антона Макарова, причем вы, вместо того чтобы остановить его и признать свою вину, вели себя вызывающе и пререкались с унтер-офицером Ерофеем Шибунеевым. Подобное безобразие наблюдали не только ссыльнокаторжные, но и несколько мастеровых завода. Я вынужден высказать вам порицание и пока устное предупреждение о том, что в случае повторения подобного инцидента ваш слуга будет отправлен назад в Россию, а вам будет запрещено в течение полугода встречаться с вашим женихом Дмитрием Гагариновым.

— Простите, Константин Сергеевич.

Маша недружелюбно посмотрела на него. Комендант только на первый взгляд казался радушным и милым, а на самом деле был таким же чинушей и придирой, как и сотни ему подобных старых служак, не умеющих и не желающих отступить от буквы закона. Но, как ни велико было ее разочарование, жить ей здесь предстояло еще не один день, поэтому волей-неволей приходилось сдерживать себя и подчиняться приказам этой старой грымзы в генеральском мундире. Девушка вздохнула и произнесла более миролюбиво, подкрепив своп слова улыбкой — немного папиной, немного растерянной, ровно такой, чтобы не переборщить и уверить Мордвинова в ее искреннем раскаянии:

— Я очень жалею, что произошел сей печальный инцидент, и поверьте, по-настоящему огорчена, что Антон поступил подобным образом. Мой слуга — человек живой и непосредственный, поэтому стоило ему увидеть своего барина, как он тут же забыл обо всех правилах, не стерпел и бросился ему навстречу. И поведение его объяснимо, ведь он так любит своего барина. Но я уже строго поговорила с Антоном, и теперь он будет гораздо осмотрительнее в своих поступках.

Мордвинов внимательно посмотрел на нее и внезапно улыбнулся:

— Я рад, что вы осознали свою ошибку и готовы впредь выполнять все предписания. — Он слегка покачал головой и задумчиво сказал:

— Честно скажу, до недавнего времени служба моя текла тихо и без особых потрясений, но теперь, чует мое сердце, забот мне с вашим приездом ох как прибавится. Тут до меня комендантом Нерчинских рудников и Петровского Завода был мой приятель старинный Лепарскин Станислав Романович. Так уж сколько он неудобств претерпел от подобных вам беспокойных дамочек, не счесть и не приведи господь! С мужьями их, сидевшими в остроге, и то меньше забот было. А с женами так и держи ухо востро: то переписку незаконную затеют, то одна за другой рожать вздумают, то дома строить, и чуть что не так, сразу же претензии, обиды, жалобы… Станислав Романович, сам по себе человек милейший и добрейший, нянчился с ними так, как с родными дочерями не нянчатся, но и то, бывало, выходил из себя. У него на такой случай даже поговорка была припасена. Плюнет, бывало, кулаком в сердцах по столу вдарит и раза три повторит: «Бог сотворил женщину, а дьявол — жену ссыльнокаторжного!» — а потом успокоится и вновь у него все мирно и ладно.

— Простите, Константин Сергеевич, вы рассказываете о женщинах, которые последовали в Сибирь за своими мужьями после известных событий на Сенатской площади?

— А других здесь ни до, ни после не наблюдалось. Только за двадцать с лишком лет никого из них на рудниках не осталось, кто-то помер, кого-то в другие места на поселение отправили в Тобольск, Красноярск, Минусинск… Сейчас только несколько семей проживают в самом Иркутске или поблизости от него, в Урике да в Хомутове, остальные все разъехались.

— Жалко, — Маша пожала плечами, — я надеялась познакомиться с ними, по в Иркутске мне по удалось с ними встретиться в силу некоторых обстоятельств…

— Да-а, — задумчиво протянул комендант, — при всей их вредности дамы они все-таки были замечательные — красивые, изящные, образованные, и почти все крайне избалованные особы, но, представьте себе, Сибири не испугались, и жизнь свою здесь обустроили, и детей нарожали, а самое главное, мужей своих поддержали, не позволили им сойти в могилу раньше положенного срока. Что скрывать, мужчина силен своей супругой, семейством своим. И если есть ему о ком заботиться, то это втрое ему сил придает и жизнь продлевает…

— Скажите, пожалуйста, господин комендант, — Маша нервно сжала в руках платочек, — когда я смогу встретиться со своим женихом?

Мордвинов недовольно скривился, как будто отведал ненароком негодных щей, помолчал мгновение, словно решал в уме неразрешимую задачу, потом сказал:

— Не спешите покуда! Сегодня вы нарушили предписание, а свидание с заключенным в остроге разрешается лишь при примерном поведении обеих сторон, хм… — посмотрел он на Машу и поперхнулся. Девушка сидела молча, продолжая сжимать в руках носовой платок, но, похоже, не замечала, что слезы ручьем бегут по ее лицу.

— Ну что вы, голубушка, ревете? — смущенно произнес комендант, отвел глаза в сторону и посмотрел почему-то на окна. — Я ведь не зверь какой-то и вполне понимаю ваши чувства. Но если я хотя бы раз сделаю кому-либо послабление, то тут столько желающих появится сесть мне на шею, не приведи господь!

Если бы он заворчал на нее, заругался, то Маша, может быть, и стерпела бы, но старик принялся оправдываться, и она закрыла лицо ладонями и заплакала навзрыд. И в этих слезах вылились наружу и то отчаяние, которое она испытала, когда встретила Митин взгляд, и горечь понимания, что ей опять придется томиться в неизвестности из-за этого угрюмого, несговорчивого старика…

Но этот седой и неуступчивый упрямец вдруг подсел к ней, неожиданно погладил по голове и успокаивающе проговорил:

— Ну, будет тебе, красавица! Давай уж слезы убирай, наряжайся, причесывайся, пойду я сегодня супротив правил, велю привести к тебе князя. Только Прасковье передай, чтобы стол великий не готовила, а то с непривычки угробите человека. Желудок у него теперь на каторжный паек рассчитан, учти, милая!

Комендант встал и, расправив молодцевато усы, с явным удовольствием посмотрел на Машу:

— Ну вот, теперь другой коленкор! Щечки сразу зарозовели, глазки заблестели! Вот что значит любовь!

— Константин Сергеевич, — робко справилась она у Мордвинова, — вы позволите переодеть Дмитрия в новую одежду и обувь? И еще я хотела узнать у вас о судьбе посылок, отправленных моему жениху его матерью с купцами Кузевановыми.

— Все вещи были переданы вашему жениху, но в декабре из острога, подпилив тын, бежало несколько преступников, приговоренных к смертной казни. Перед побегом они силой забрали у заключенных всю более-менее приличную одежду.

Хотя меня до сих нор не отпускает подозрение, что ваш жених расстался со своей одеждой по собственной воле, к сожалению, вместо доказательств у меня лишь дурные предчувствия, иначе ему бы крепко не поздоровилось.

— Но какие у вас основания для подобных подозрений?

— Прежде всего то, что ваш жених не из тех, кто позволит себя обидеть. В остроге он на особом положении, арестанты уважают его и вряд ли посмели бы ограбить его…

— Но я могу переодеть его при встрече? — Маша вновь рискнула перебить словоохотливого коменданта.

Старый генерал покачал удрученно головой:

— Ну что с вами поделаешь, Мария Александровна! Переодевайте вашего жениха. — Мордвинов едва заметно улыбнулся и слегка поклонился ей. — Позвольте откланяться, сударыня. — Он прошел к двери и прежде, чем открыть ее, обернулся к Маше и сокрушенно заметил:

— Ох, не зря сегодня ночью мне плохие сны снились, кожей чувствую, что хлопот с вами теперь не оберешься! — Комендант вышел, глухо стукнув, дверной створкой.

Маша прислушалась. Тяжелые мужские шаги прозвучали в сенях, потом пересчитали ступени крыльца, и через некоторое время она услышала громкий разговор но дворе. Маша открыла форточку и выглянула наружу. Прасковья Тихоновна, в уже знакомой позе, подбоченясь и слегка откинув голову назад, что-то быстро говорила коменданту, очевидно, достаточно нелицеприятное. Мордвинов смотрел на нее, сконфуженно выставив вперед руки, словно защищаясь от вредной казачки, пятясь, отступал к воротам. Антон, опершись на вилы, стоял около распахнутых дверей хлева и весело улыбался. Маша облегченно вздохнула. Кажется, и для Прасковьи Тихоновны сегодняшний случай не грозил серьезными неприятностями.

Девушка захлопнула форточку, торопливо перекрестилась и, подхватив за края длинную юбку, закружилась по комнате в веселом вальсе. Пет, удача не оставила ее. И, несмотря на показную суровость и неприступность, комендант оказался прекрасным человеком, и ей, кажется, уже удалось подобрать к нему ключик. По крайней мере, Маша на это надеялась.

22.

Весь день прошел в ожидании. У Маши все валилось из рук. Разбирая с помощью Прасковьи Тихоновны чемоданы, она больше бегала к окну, чем раскладывала вещи по хозяйкиным сундукам и комодам. Поначалу она хотела оставить их в своих чемоданах, по Прасковья Тихоновна велела ей не маяться без толку, а заняться делом, чтобы быстрее тянулось время до прихода Мити.

Они не знали, когда его приведут, но Прасковья Тихоновна сразу после визита Мордвинова и вопреки его предупреждению принялась готовить обед, которого вполне бы хватило на всех каторжан, находящихся на сей момент и остроге.

Антон тоже сгорал от нетерпения и, чтобы убить время, отправился на улицу разметать дорожки от снега — его тут выпадало несравнимо больше, чем в Чите.

Время подходило к вечеру, а Мити все не было.

— Пойдем-ка, Машенька, по улице пройдемся, свежим воздухом подышим, — пригласила ее хозяйка, — а то уже сколько времени здесь, а поселка еще не видела.

— И вправду, Мария Александровна, — поддержал ее Антон, — пойдите прогуляйтесь. Сдастся мне, что не приведут нынче Дмитрия Владимировича.

— Не смен так говорить! — вспылила Маша. — Комендант обещал мне, и я не думаю, что он с первых же дней нашего знакомства решил показать себя отъявленным лжецом.

— Что-что, но обманывать Константин Сергеевич не приучен! — заступилась за Мордвинова Прасковья Тихоновна. — И злопамятства тоже никогда не держит. Ну, а что суров порой бывает, так служба у него такая. Тут пару годков назад у нас на руднике случай был нехороший. Вздумали трое политических бежать, верховодил ими поляк, по фамилии Юхиевский. Такой гордый был, заносчивый… — Женщина тяжело вздохнула и перекрестилась. — Поймали их на четвертый или пятый день. Как зверей, в клетках привезли, а в остроге к стене приковали за шейные кандалы. Назавтра по приказу генерал-губернатора должны были их сначала выпороть, а потом расстрелять. Говорят, этот Юхиевский шибко переживал, и не из-за того, что расстреляют, а что розгами сечь будут на виду у всех, дескать, пет страшнее позора… Ночью кандалами и удавился… Да, а к чему это я вспомнила? — Хозяйка глубокомысленно наморщила лоб. — Ну да! Это ж я про коменданта рассказывала. — Она посмотрела в окно, за которым ощутимо стемнело, и опять громко вздохнула. — Сильно он тогда переживал, идет, бывало, по поселку, ну чисто сам не свой, под ноги уставится и никого вокруг не замечает.

А недавно опять побег случился! Представления не имею, как сразу пять человек умудрились уйти! После первого побега всю тайгу в округе на десять верст вырубили, спрятаться негде… Наши казаки на такое дело крепко натасканы, а окрестным бурятам чаем и табаком платят за голову кажного беглого или деньгами — десять рублей за живого, пятьдесят за мертвого. Нет, исчезли, словно растаяли, и следов не осталось! Не иначе как сговорились с кем-то из местных, более никак это не объяснить. Но далеко им не уйти, до Иркутска через версту кордоны наставили, только если в Китай подадутся… Но не думаю, что они такие уж дурни, чтобы маньчжуру в пасть полезть. Ихние гусайды[40] мягко стелют, да жестко спать приходится. У них договор с губернатором есть, и поэтому беглецов выдают по первому же требованию…

— А если дальше на восток, по Амуру, к океану?

— Ну, кто же туда пойдет? — несказанно удивилась Прасковья Тихоновна и даже всплеснула руками. — Тыщи верст по тайге. Я с Захаром Данилычем ходила, знаю, что такое Амур.

Русских там и в помине нету. Один гольды да маньчжуры, которым ничего не стоит и прибить человека, если захотят завладеть чем-нибудь. А украсть для гольдов все равно что подвиг совершить. Стянут что-нибудь, потом смотрят на тебя честными глазами и до одури клянутся, что это не они, а их соседи сделали, из другого стойбища. И неважно, что это стойбище где-то у черта на куличках… — Прасковья Тихоновна рассмеялась и набросила на голову тяжелую суконную шаль поверх козьего пухового платка и шубейки. Потом окинула придирчивым взглядом Машу. Похоже, ни муфта, ни капор ее в восторг не привели, а про шубу она еще утром выразилась откровенно: «Тяжела шибко, и полы снег метут. В таких тулупах хорошо в карстах ездить, а у нас их сроду не было, своими ногами придется ходить…»

Правоту хозяйки Маша вынуждена была признать сразу же после первых шагов по узкой, протянувшейся среди высоких сугробов тропинке. Несколько раз ее занесло в сторону, потом она запуталась в полах шубы, и пришлось вынуть руки из муфты и поддерживать ее с боков, отчего тут же замерзли пальцы, стянутые кожаными перчатками.

Она почти ничего не видела вокруг. Разглядеть как следует сам поселок мешали огромные сугробы снега и наступающая темнота. Вдобавок ко всему резкий хиус[41] бросался в лицо снегом, и, как ни увертывалась Маша от порывов ветра, как ни пряталась за спиной Прасковьи Тихоновны, глаза заслезились, и нос она почти совсем перестала чувствовать уже с первых минут прогулки по свежему воздуху, — такая прогулка ей раньше даже в самом скверном сне вряд ли бы привиделась… Конечно, можно было попросить хозяйку вернуться, но гордость не позволяла, я Маша терпела изо всех сил, с ужасом осознавая, что морозы продлятся не один день и неизвестно, удастся ли ей выжить до весны, Она оглянулась назад и не поверила своим глазам: они отошли от избы не более чем на десяток саженей, а она уже промерзла насквозь. Как жить в этом кошмаре? Ведь она, несмотря ни на что, должна начать подготовку к побегу… После рассказа Прасковьи Тихоновны у нее появились первые сомнения по поводу ее предприятия, а теперь они усилились. Кажется, все будет не так легко, как представлялось им с Зинаидой Львовной в Петербурге…

Прасковья Тихоновна внезапно остановилась, и Маша с ходу уткнулась в ее спину. Женщина высвободила ухо из-под шали и платка и прислушалась. Девушка насторожилась и вгляделась в сумрак, постепенно затягивающий улицу, но ничего не заметила и не услышала.

Хозяйка повернулась к ней и заторопила:

— Давай назад, да быстрее, быстрее!

Маша чуть ли не бегом заспешила к дому, да так, что Прасковья Тихоновна едва поспевала за нею.

— Он, девонька, — у ворот хозяйка остановилась и схватилась за сердце, — ну, ты и бегать! Загнала совсем старуху! — Она с трудом перевела дух и сказала:

— Ведут твово Митю.

Давай, поспешай! — И Прасковья Тихоновна подтолкнула ее к крыльцу…

В тепле пальцы на ногах и руках нестерпимо запыли.

Маша принялась растирать, дышать на них, но боль не отступала. Прасковья Тихоновна, спешно освобождавшаяся от своих многочисленных одежек, остановилась на полпути, посмотрела на жиличку, осуждающе покачала головой и прикрикнула на Антона:

— Что ты стоишь как истукан? Не видишь разве, что Мария Александровна твоя мается? А ну, живо воды холодной в тазик налей!

Антон молча выполнил приказ и опять устроился у дверей, не спуская с них глаз. Он уже знал, что с минуты на минуту должен появиться его барин.

Маша опустила руки в тазик с холодной водой и тут же почувствовала облегчение: боль уменьшилась. Хозяйка тем временем, кряхтя, как от невыносимой тяжести, опустилась рядом с девушкой на колени, стянула с нее полные сн