/ / Language: Русский / Genre:sf_fantasy

Земля Забытых Имен

Игорь Мерцалов

Неумолимое время стирает последние следы былого могущества Хрустального города. Но что-то еще живет здесь, на зловещих равнинах Ашета, — тени прошлого способны ждать веками. И если предания старины вдруг становятся явью, значит, урочный час пробил. Юный Яромир по прозвищу Нехлад не может избежать схватки с древними демонами, для победы над которыми, возможно, потребуется нечто большее, чем меч и магия. И уже нельзя сойти с пути, определенного задолго до его рождения. Теперь от Яромира зависит судьба настоящего и… прошлого.

Художник О. Юдин.

Часть первая

Глава 1

Яромир по прозвищу Нехлад проснулся, когда солнце уже взошло, но на ноги поднялся не сразу. Слишком необычный сон ему привиделся, и казалось, в любой миг он вернется, закрутит, увлекая в пучину неясных образов.

Не открывая глаз, Яромир перебирал сохраненные памятью смутные видения.

Душный пепельный туман и жаркое дыхание неостывших углей…

Это почему-то казалось важным. Нежный голос, полный скорби…

Как будто знакомый, хотя он точно знал, что никогда не слышал его раньше.

Горькая печаль. Слеза на бледной щеке. Удушливая гарь в воздухе, но смерть — ничто…

Ужас смерти не в силах возобладать над щемящей тоской…

«Нет, это все не то, — подумал Нехлад, неожиданно легко возвращаясь к яви. — Чтобы сон понять, нужны зримые образы. А так… приснилась печаль — что это может значить? Ни один толкователь не поймет».

Нехлад откинул одеяло и встал навстречу утру. Роса уже высохла, чистое небо звенело трелями птиц. С гор тянуло прохладой.

Походники были уже на ногах. Близнецы Крох и Укром увели коней на водопой, рыжий Горибес кашеварил, Езень и Бочар чистили оружие. Радиша и Кручина, как всегда, сидели на камнях неподалеку друг от друга и перебирали свои записи. Водыря и Торопчи не было видно, должно быть, поднялись вверх по склону.

Приблизился Ворна, Нехладов дядька,[1] — плечистый, борода лопатой, иссеченное шрамами лицо вида вполне зверского, но глаза незлые.

— Заспался, Булатыч! — одарил он Яромира своей бесподобной щербатой улыбкой.

— Чего ж не разбудил? — спросил Нехлад, скатывая постель.

— Куда спешить? — махнул рукой Ворна, глядя наверх. — Ты ведь не удержишься, в горы полезешь. Перед этим хорошенько отдохнуть надобно.

— Подъем несложный, видно же.

— А что там, дальше? Я прежде с горами дела не имел, но одно знаю точно: горы спешки не любят.

— Лентяев они, я думаю, тоже не жалуют, — ответил Нехлад, выпрямляясь. — Что, Водырь и Торопча уже там?

— С полчаса как пошли осмотреться.

— Так мы их, пожалуй, и догнать еще можем.

— Позавтракай сперва.

Ну словно он сам бы позабыл! Иногда Ворна ведет себя не как дядька, а как нянька…

Нехлад спустился к ручью и умылся ледяной водой, от которой ломило зубы. Не сразу, но почувствовал странный привкус. Стало любопытно. Нехлад набрал воды в пригоршню, подождал, пока слегка нагреется, и выпил мелкими глотками. Точно, непростая водица!

Открытие обнадежило. Хотя в Летописном Тереме так и не отыскалось никаких прямых свидетельств, немногие легенды, повествовавшие об этих местах, славили их здоровый дух. Будто бы древние обитатели Безымянных Земель вообще не ведали болезней, а жители Хрустального города только в триста лет считали себя стариками.

О древних, конечно, трудно судить. Они, известное дело, были не чета нынешним людям: и с богами коротко сходились, и дела вершили великие. И все же сказания есть сказания, до живой воды простых людей боги вряд ли бы допустили, а вот источник воды здоровой открыть — это могли. Подобные источники на нашем свете встречаются.

И почти наверняка рядом с таким и стоял город…

По-новому посмотрел Нехлад на холмы, обрамлявшие подъем. Теперь уже нетрудно было убедить себя, что они не наугад разбросаны богами, а стоят в строгом порядке, скрывая под собой останки строений.

— Не простая тут вода, а здоровая! — объявил Горибес, раскладывая снедь по мискам. — Точно вам говорю, уж мне ли не знать.

Походники соглашались, но усмешек не скрывали:

— Конечно, ты у нас всем знатокам знаток!..

— А на вид и не скажешь…

— Точно! Вот глянешь так со стороны: ну дремучесть двуногая, еще мох не стряхнул, как из лесу вышел, а слово скажет — что откровение подарит. Знаток!

— Смейтесь, смейтесь, а я еще ночью нюхом учуял, что место непростое, — доверительно сообщил Горибес— Вы вот говорите, из лесу да мох, а знаете ли, что наши леса скрывают? У-у! Вокруг моего селения целых три источника здравных было, во как! Два-то издревле известные, а третий я отыскал, еще мальцом.

— Мальцам везение, — кивнул Бочар.

Серьезное выражение его лица обмануло Горибеса, и он пустился врать, как семи лет от роду заблудился в лесу, вышел на поляну, где трое леших о чем-то шептались заговорщически. О чем — он не понял, но, будучи обнаружен, спешно бежал, ибо лешие явно вознамерились не оставлять свидетеля в живых. Долгое и красочное описание погони по ночному лесу поневоле заинтересовало всех, хотя Нехлад и подумал, что где-то уже слышал его.

Предположение превратилось в уверенность, когда лешие уже почти нагнали проворного мальчишку, но тут на них набросился бешеный медведь и задрал одного. Этот случай Горибес уже рассказывал, и как бы не дважды, но по другому поводу.

Второго лешего водяной на дно утянул, потому что сообразительный маленький Горибес, переплывая речку, успел шепнуть русалкам, что лешие собрались реку запрудить. Третьего он пощадил, но вряд ли по большому милосердию — скорее, приберег для следующей басни. Тем паче нынешнюю следовало заканчивать, и вот уже отважный малец, отделавшись от преследования, набредает на здравный источник, испив из него, укрепляется духом и телом, омывшись в нем, избавляется от всех ссадин и царапин и, взбодрившись, идет по течению ручья, чтобы с рассветом выйти к родному селению.

Когда рассказчик смолк, все посмотрели на Бочара. Тот памятливый да сметливый: пока остальные морщат лбы, он уже точно знает, в чем подвох.

Однако на сей раз Горибеса изобличил землемер Кручина. Оторвавшись от варева, он удивленно произнес:

— Да ведь это ты клад так нашел, от трех леших убегая! Ну да, на прошлой седмице рассказывал…

Походники захохотали: попался Горибес! Они и сами бы могли подловить, но всякий, кто бок о бок с Горибесом больше полугода проводил, окончательно терялся в его бесконечных баснях.

— Верно, в прошлый раз ты клад вот этак отыскал, — одобрительно улыбнувшись землемеру, сказал Бочар, но, не желая уступать славы, прибавил: — Только тогда ты всех троих на тот свет спровадил. Кровожадным ты был мальцом, Горибес.

— Но как плетет — заслушаешься! — поделился Ворна с Нехладом.

— Смейтесь, смейтесь, чай, от смеха не мрут, — великодушно разрешил Горибес, собирая опустевшие за время рассказа миски. — Но кабы знали вы, что такое наш лес, то не ржали бы невпопад. Да вот, к слову, как вернемся, можете поспрашивать знающих людей, что было, когда к нам князь приезжал…

— Князь? В вашу дыру?! Ну это ты, брат, и не трудись, все одно не поверим!

Глаза у Горибеса разгорелись: такой вызов он не мог не принять. Но тут Нехлад поднялся на ноги, и походники смолкли.

— Сегодня я пойду в горы, — сказал Яромир. — Со мной пойдут Кручина с Радишей, Ворна, Бочар и Езень. Остальные тут останетесь, отдыхайте. Да пусть кто-нибудь ближе к полудню съездит к нашим проводникам, спросит, собираются ли они идти дальше.

— Мы съездим, — сказал Крох.

У этих все на двоих: мало кто слышал, чтобы кто-то из близнецов говорил «я».

— Добро, — кивнул Нехлад. — Только не вздумайте с ними спорить, а тем паче смеяться. Нам с этими людьми бок о бок жить, пускай себе верят, во что хотят.

— Слыхали? — без улыбки спросил Бочар. — Горибеса к проводникам не пускать.

— Это когда я над лихами смеялся?! — возмутился тот.

— Смеяться не смеялся, но, если начнешь им рассказывать, сколько кладов мы тут без них нашли, мало ли что дикарям в голову взбредет?

— Да подь ты! — махнул рукой Горибес.

— Я-то иду, а вот ты на месте посиди, оно тебе труднее будет…

— Ну довольно! — прикрикнул Ворна на смеющихся походников. — До вечера зубоскалить решили? Собирайтесь, кому сказано.

Нехлад подавил вздох. Главным в походе был он, и люди его слушались, но совсем не так, как Ворну, а будто со снисхождением. Это было, наверное, заслуженно, но все равно обидно.

— Сколько времени думаешь там провести? — спросил Ворна.

— Дня два.

Когда заплечные мешки были уложены, сверху спустились Водырь и Торопча. Лица — самые загадочные.

— Что нашли? — спросил их Нехлад.

— Есть на что посмотреть, — ответил Водырь, садясь на камень. — Я там ногу малость подвернул, ну да Торопча вас проведет, все покажет.

Нехлад не стал расспрашивать. Немногословного и спокойного Торопчу просто распирало, но раз терпит, не говорит, значит, редкое дело, хочет произвести впечатление. Пускай. Нехлад уже и сам догадывался, что увидит.

* * *

Семь человек поднимались по зеленому склону. Безоблачное небо ласкало горные пики. В травах стрекотало и сверчало, крученые вязы устало бормотали о древних тайнах, и журчал ручей среди молчаливых седых валунов.

Кручина и Радиша переговаривались вполголоса. Удивительно: один имел дело с небом, другой с землей, но они постоянно находили о чем поговорить, а чаще — поспорить. Но их приглушенные голоса не нарушали дремотного очарования этого места.

— Нехлад, тебе снилось что-нибудь этой ночью? — спросил вдруг Радиша.

Яромир помедлил с ответом.

— Почему спрашиваешь?

— Звезды говорят, что сны этой ночи могут быть вещими.

— Хорошо бы! — усмехнулся шагавший слева от них Езень. — Потому как приснилась мне сегодня такая девица, что ни в сказке сказать ни пером описать! Целомудренная, но страстная…

— Езень! — довольно резко осадил его Нехлад. — Здесь не место для таких шуток.

— Место как место, — пожал тот плечами.

Ворна все слышал, но не вмешивался, исподволь наблюдал, что сделает молодой вожак.

По уму, не следовало, наверное, вступать в перепалку с бойцом, но Нехлада зацепило.

— Эта земля дышит памятью древних, — сказал он. — Что радости проявлять неуважение к их душам?

— Я так думаю, боярин, что древние эти, кем бы они ни были, и с девками миловались, и шутку понимали. И правду говорили. А я всего-то правду и сказал. Приснилась мне девка — что ж теперь?

Недоумение бойца было вполне искренним, и Нехлад остыл.

— В этом ты прав, — признал он. — Но неужели не слышишь, что ветер шепчет о другом? Давай сперва прислушаемся, о чем говорит этот край, а потом уже будем рассказывать ему, о чем мечтается.

Езень, пожалуй, не вполне понял его, но примолк. Несколько минут шагали в тишине, потом звездочет полуутвердительно сказал:

— Значит, были сны…

— Были. Но не запомнились.

Миновал уже час, как они покинули стоянку. Вот ручей вильнул в сторону. Подъем стал выравниваться, зелень расступилась, и Торопча сообщил:

— Уже скоро!

Нехлада охватило волнение, и он невольно прибавил шаг.

Вскоре открылась перед ними чашеобразная долина, приютившаяся между отвесными скалами на востоке и ступенчатыми кручами на западе. За краем долины серела между двумя острыми пиками седловина перевала.

Левее западного пика срывался с круч, пенясь на перекатах, водопад. Должно быть, когда-то он питал долину, но теперь воды его безвозвратно уходили в страшный черный провал, расколовший скалы. Как-то сразу глаз угадывал, что посреди долины прежде было озеро, хотя обнаженное дно его давно уже выветрилось и стерлось.

Впрочем, все это восхищенный Нехлад разглядел много позже, а сейчас он смотрел на руины. Пусть не везде они четко угадывались, зато это были именно остатки стен, а не как на равнине — груды камней, за века столь старательно обработанные ветром и дождем, что при всем желании трудно сказать, касались ли их когда-нибудь человеческие руки.

Без особых усилий можно было разглядеть рисунок улиц и линии городских стен. Догадаться, где высились дворцы и башни. Обломок одной из них был виден саженях в двухстах от бывшего озера.

И прямо тут, на южном входе в долину, когда-то были укрепления и стояли четыре сторожевые башни. От двух остались лишь основания, от третьей — кладка по пояс человеку. А от четвертой, благодаря какой-то невероятной милости бога ветров, нижнее жилье.[2]

— Это он! — будто со стороны услышал Яромир собственный голос— Хрустальный город. Он действительно существовал. И мы его нашли.

* * *

С самого начала пути они держались горного кряжа, который лихи называли Хребтом Тьмы. Славиры до поры окрестили хребет Безымянным — как и все прилегающие к нему земли.

Яромир вообще не стал торопиться с именами, и на карты, тщательно вычерчиваемые землемером Кручиной, ложились пока лишь прозвища.

До сих пор настоящее имя носила только полоска земли от предгорий до озера, где на реке был заложен Владимиром Булатом город Новоселец. Он да четыре села подле дозорных застав — назывались теперь Владимирова Крепь.

За рекой осталось лихское имя Жита, то есть Жизнеподательница. Хорошее имя, незачем менять. А вот озеро лихи называли Войтар, то есть попросту Вода, и для славиров не годилось.

Покуда не было за озером примечено ничего особенного, кроме частых и густых туманов. Так и прозвали его до времени Туманным.

Часть равнины на запад от Житы называли Дикой, иногда — Лошадницей: там паслись табуны диких коней. Порой о той же земле говорили Ковылье, Ковылья пустошь, Дикотравье — когда-нибудь сама жизнь укажет единственное нужное имя, тут глупо спешить.

А для простодушных лихов за Житой, куда только ловчие выбирались за дикими конями, сразу начинался зловещий Ашет. Славирам это имя решительно не годилось: глупо обзывать край, в котором жить собрался, Злой Землей!

Выйдя из Новосельца, походники поднялись вверх по Жите и, миновав неровные предгорья, прошли краем укромной лесистой долины. Приближаться к лесу лихские проводники наотрез отказались. Для них это был Ашуваут, Гибельная Чащоба. Что гибельного нашли в ней дикари? Лес искрился под солнцем изумрудной листвой, и над всей долиной разносилось чистое пение дроздов.

Углубляться в него не стали — даже с холмов было видно, что лес льнет к изгибу Безымянного хребта, да и цель похода была другой. Сюда не сегодня завтра крепичские поселяне доберутся. Яромир посоветовал Кручине, зарисовав очертания долины, прозвать лес Поющим и повел походников дальше.

Три дня занял путь до следующей реки, питаемой родниками Безымянного хребта. Двигались ходко, по ровной степи, вдоль неприступных голых утесов, резко вздымающихся над морем душистых трав. Но даже здесь не было прямых дорог, и приходилось огибать выдающиеся в степь утесы, обходить встречающиеся временами овраги.

Проводники — трое самых отчаянных, поверивших в волю пришельцев-славиров и мощь их богов — здесь никогда не бывали, но хранившиеся в их памяти предания порой удивительно точно описывали местность. Найгур, старшина проводников, сказал, что эта река — Ашеткуна, что по-лихски значило Владычица Ашета. Понизив голос, прибавил, что в иных преданиях ее называли Езгаут — Змеиный Язык — за то, что дальше на юге река раздваивалась на Харкшоду — Отрыжку Тьмы и собственно Ашеткуну. Минуя холмы, обе реки впадали в таинственную Ваутвойтар, Лесную воду, о которой лихи предпочитали вообще не говорить.

Ашеткуна, весело грохоча, рвалась на волю из тесного ущелья. В лучах ясного солнца над белопенными порогами сияли радуги. Буйной радостью дышала река, не было в ней ничего зловещего, и походники, посовещавшись, дали ей прозвище Радужная.

Подле ущелья, соответственно названного Радужным, потеряли два дня: Нехлад собирался проверить, нет ли здесь пути через горы. Пути не оказалось, либо его разрушили века, хотя виднелись вдали два горных пика, которые Яромир поспешил назвать «верным знаком».

Пришлось отступить. Их поход преследовал самые общие цели, а отсутствие северных путей означало, что и немарцы едва ли сюда проникнут, что само по себе было хорошим итогом. К тому же в ущелье были найдены железные руды, и, если даже впоследствии отряду не удастся отыскать ничего ценного, их с лихвой хватит, чтобы назвать поход удачным.

За последующие дни, однако, удача не отворачивалась от путников, им посчастливилось найти еще одно место выхода железных руд и залежи соли. В сущности, пометив их на карте, уже можно было поворачивать обратно. Поставить здесь селения — дело одного лета, к тому же склоны гор кишели промысловым зверем, а земля предгорной равнины только и ждала плуга. Однако с самого начала предполагалось пройти как можно дальше на запад, и Яромир вел отряд вперед.

Постепенно склоны Безымянного стали зеленеть, украсились кряжистыми деревьями, а за последние два дня стали лесистыми. Кое-где виднелись вполне приличные на вид подъемы, но Нехлад ими не соблазнился. Отступивший за спину утес-великан открыл в просвете между кручами еще два пика, и Яромир нацелился на них, как охотник на дичь.

Лихов пики взволновали. Вчера вечером, разглядев подъем, они заявили, что не станут приближаться к этому месту, хотя толком так ничего и не объяснили и даже крошечным обрывком предания не попытались запугать славиров. Получив разрешение Яромира, отъехали по широкой дуге и встали лагерем точно в нескольких верстах на юге.

Неплохие они люди, эти дикари, прямые и честные, но Нехлада порой уже раздражала их способность бояться сами не зная чего. Про горные пики, Найгур признался, даже легенды ничего определенного не говорили, но именно это, наверное, лихам и показалось достаточной причиной, чтобы испугаться. К лесу Ашуваут они и то рискнули ближе подъехать. Наверное, потому, что туда их бесшабашность еще заводила когда-то, а вдоль хребта даже герои древности (жили в их преданиях и такие) не ходили.

Нехлад никому в том не сознавался, но его охватывала сладкая дрожь при мысли, что он шагает по земле, которая тысячи лет не знала ноги человека.

А может быть, вообще никогда! В конце концов, летописи слишком противоречивы и туманны, не исключено, что никакого Хрустального города и не было. Или он был, но не здесь, не в этих горах. Может быть…

Однако, приметив пики, Нехлад сердцем почуял: там! И не ошибся.

* * *

— Это он!

Каменное крошево — уже не поймешь, были здесь когда-то какие-то черепки, а может, даже кости — заполняло почти все, что осталось от башни. Но в красном углу[3] сохранились очертания вырезанного в камне нагого, ладно скроенного человека с лепестком огня в поднятой правой руке. Под ним лежал почерневший от времени бронзовый светильник в виде расправившей крылья птицы.

Кроме светильника и статуи, ни одна вещь не выдержала натиска веков.

— Не следует тут задерживаться, Булатыч, — сказал Ворна, опасливо поглядывая на уцелевшую часть каменной плиты, служившей потолком.

Бережно укутав светильник в тряпицу, Нехлад убрал его в мешок и вышел наружу.

— Я бы не стал торопиться, — сказал вдруг Кручина. Он сидел на камне и крутил в руках набросок карты.

— О чем ты? — спросил Нехлад, думая о светильнике. Про себя он уже твердо решил, что возьмет его с собой, отчистит и привезет в Новоселец. Если это просто предмет обихода, душам древних будет приятно, что их не забыли. А если светильник возжигали у ног божества (мало ли кем был человек, изображенный на камне) — что ж, и ему не в обиду станет, если почтят его память новые жители Безымянных Земель.

— О городе, — пояснил Кручина. — Я бы не стал так прямо утверждать, что именно его называли Хрустальным.

— Что же это, по-твоему? — удивился Нехлад.

— Ну если верить легендам, говорящим о могуществе Хрустального города, не мог он быть единственным крупным поселением в этих землях. У нас впереди еще многие версты неизвестности, а за спиной, по меньшей мере, один возможный путь через горы.

— Но здесь-то все на виду! — воскликнул Нехлад. — Вот перевал, вот два пика, о которых упоминают летописцы…

— Не все, однако же!

— И вот городище, — закончил Нехлад. — Что тебе еще нужно?

— Мне-то? Да только уверенность, а для этого надо не пронестись галопом по неведомой земле, а каждую кочку осмотреть, в каждую дыру заглянуть. Только тогда можно будет сказать: вот это, по всей видимости, Хрустальный город…

— Кручина, твое дело — очертания земель зарисовывать, вот им и занимайся, — оборвал Нехлад, закидывая мешок за спину. — Идемте!

Он зашагал, чувствуя, как заливает лицо краска стыда. Как-то остро вспомнилось, что, несмотря на мужские лета, по сравнению с любым в отряде он еще мальчишка. Да нет, даже не в том дело… Просто отец никогда бы не позволил себе такого. Владимир умеет поставить на место, за дело попрекнуть, но никогда не унизит.

Нехлад остановился и, тихо ненавидя себя за мальчишество, повернулся и сказал:

— Прости, Кручина, если обидел тебя. Не хотел.

— Все ладом, — кивнул тот, сворачивая набросок. — Я знаю, как для тебя важен этот город.

Хрустальным городом Нехлад бредил еще в родной Сурочи. Оно и понятно: пытаясь отыскать хоть какие-то сведения о Безымянных Землях, не прослышать о нем невозможно. К сожалению, кроме отрывочных упоминаний летописи разных времен и народов сохранили только неясные намеки. Присутствовала в них какая-то зловещая тень, но даже предания лихов и те рядом с ними казались внятнее.

Отыскав Хрустальный город, Яромир, по меньшей мере, утер бы нос болтунам из Княжьего Книгохранилища, которые горазды были только изобличать древних авторов во лжи и ловить их на противоречиях.

— Не будем же медлить, — сказал Нехлад. — У нас впереди еще много трудов, идемте скорей.

А Ворна как бы случайно замешкался и, когда никто не видел, подойдя к Яромиру, тихо шепнул:

— Молодец, Нехлад.

* * *

— А отчего город Хрустальным назвали? — спросил Езень. — Никакого, по правде, хрусталя тут не видно.

Ответил Радиша:

— Так прозвал его Диарун Темрийский, который дал самое полное описание. Именно он рассказал о перевале и двух горных пиках, хотя не привел их имен.

— Некоторые авторы, например, говорят о Гард-а-Хассрик, по-нашему это будет «Город у подножия ледяной горы», — добавил Нехлад.

— Это северяне, которые называют хрусталь «ледяным камнем», — пояснил Радиша. — Впрочем, их порой не поймешь: скажем, «хассек», то есть «ледок», у них означает еще и алмаз.

— Но это хотя бы похоже на название Диаруна, — сказал Нехлад. — Зато южане, тот же Хаариман, наперебой твердят о Золотом городе, только пишут о нем невесть что. Другие говорят — Тайный, или Потаенный, и уже с чистой совестью заявляют, что ничего о нем сказать и нельзя: тайна же!

— А это точно все об одном городе? — спросил Езень с прозорливостью, пожалуй неожиданной для человека, который и про Диаруна, и про «того же» Хааримана слышал впервые в жизни.

— Никто точно не знает, — ответил Кручина. — Общее в их повестях одно: был некогда великий город, а потом его не стало. Может, и о разных городах речь. Мало ли их было под небом…

Езень задумался над чем-то, и дальше походники шагали в тишине. Стало вдруг ясно, что долина не располагала к разговорам. Лишь издалека руины внушали трепет величием печальной памяти. Вблизи они скорее пугали…

Что-то недоброе проступило в грудах камней, которые словно из последних сил старались приподняться над землей. В болезненно искривленных деревьях, чьи узловатые корни медленно дробили остатки стен. В лохмотьях седого мха, затягивавших едва различимый рисунок древней кладки.

В самом воздухе этого места…

Сердце города еще сопротивлялось натиску веков. Точно некая сила оберегала его, отпугивая всесокрушающий лес. Здесь даже плодородной почвы нанесло заметно меньше, и потому еще виднелось озерное ложе (вблизи стало заметно, что некогда его обрамляли резные каменные плиты), кое-где в изломах гранита можно было различить бывшие мостовые. А в дворцовой ограде даже сохранилась половина могучей башни.

И здесь бросилось в глаза то, что прежде трудно было заметить под зарослями.

— Огонь! — ошеломленно воскликнул Торопча, остановившись подле остатков одной из стен, что едва доставали ему до колена. — Боги свидетели, да ведь тут бушевал огонь… и какой! Камни текли…

Бочар вскарабкался на почти сровнявшуюся от времени груду камней и поднял мутный серый булыжник.

— Вот тебе и хрусталь, — сказал он, бросая находку Ворне. — Гляди: остекленел от жара!

— Точно, — подтвердил Езень, пройдя дальше вдоль стены. — Все спеклось.

— Жуткое место, — пробормотал Торопча, отступая. — Может, не так уж и неправы лихи?

— Лихи ничего не знают про город, — твердо заявил Нехлад. — Они пугают друг друга именем равнины. А здесь не столько страшно, сколько… печально.

Да, печаль. Скорбь. Как во сне…

— Булатыч!

Нехлад вздрогнул, обнаружив, что стоит, крутя в руке кусок мутного серого стекла, некогда бывшего камнем, и невидяще смотрит на башню, которая дерзко вздымала к небесам когти неровного скола.

— Ты что, Булатыч?

— Просто задумался. Вон та башня — надо ее осмотреть.

— Есть ли прок ноги ломать? — усомнился Радиша. Кручина поддержат молодого боярина:

— Мне с возвышения осмотреться надо. Очерчу долину.

— Вечереет, — негромко сказал Ворна воспитаннику. — Не след здесь на ночь оставаться, Булатыч.

— Ну так поторопимся.

Однако сказать легче, чем сделать. Неведомая огненная смерть жестоко изломала город. Ближе к окраинам лес сглаживал изломы, вокруг дворца же кольцом тянулся погребальный венчик руин — некуда ногу поставить. Почти час убили на этот отрезок пути, пока не сыскалась пригодная тропка.

Солнце скрылось за верхушками гор. Ночь была еще не близко, но в долине заметно потемнело.

Яромир ни на что не смотрел. Его влекла к башне необъяснимая уверенность, что там он наконец вспомнит свой сон в точности.

Наконец они приблизились к дворцовому холму. На вершину подниматься не стали, Кручине достало и того, что он прошелся вдоль склона, замеряя с помощью нехитрого прибора угловые расстояния между приметами долины.

Остальные осмотрели край развалин, и Бочар отыскал на обломке колонны часть уже знакомого изображения — должно быть, человек или бог с лепестком огня был покровителем города.

А Нехлад приблизился к башне.

Сейчас он совсем не был уверен, что сказал правду, когда уверял, будто руины навевают печаль, а не жуть. Он действительно вспомнил свой сон. Целиком, включая те детали, которых так и не понял.

Когда-то эта башня была очень высокой. И почему-то он был уверен, что во сне видел город именно из нее. С высоты, куда волнами накатывал жар, где легкие горели от удушливого пепла и горло не могло издать ни звука. Должно быть, отчаянный крик уже мерещился…

…Прости, Данаила!..

* * *

Возвращались потемну, и заночевать пришлось подле сторожевых башен — идти вниз по склону при свете звезд никто не захотел. Не в самой долине ночь застала, и то ладно. Досюда огненная погибель не дошла.

Ужин взбодрил проголодавшихся за день походников. Спать укладывались уже с шутками. Нехлад привычно назначил очередность стражи и собирался закутаться в шерстяное одеяло, когда к нему приблизился Радиша.

— Значит, был сон, — уже без тени вопроса произнес он.

— Был. Только смутный, — ответил Нехлад и, видя, что звездочет ждет продолжения, сказал: — Я хочу все обдумать.

— Добро, — кивнул тот. — Только постарайся не забыть его. Сон может оказаться очень важным.

Яромир и сам прекрасно понимал, что замалчивать тут нечего, но рассказывать сон не хотелось до странности сильно. Словно это было что-то глубоко личное…

Потом, решил он для себя. Чуть позже.

Внутренне он ожидал, что этой ночью увидит что-то еще. Как знать, не станет ли вчерашнее видение яснее?

Звездочет встал, но Нехлад остановил его жестом и спросил:

— Скажи, Радиша… если бы на этом месте возник новый город, что сулили бы ему звезды?

— Что?! — От удивления у Радиши даже голос пропал. — Ты хочешь строиться здесь? — Он прокашлялся и прошептал, словно речь шла о чем-то недозволительном: — Не обижайся, но за такую мысль человека можно заподозрить в безумии.

— Рано или поздно нам придется прийти сюда вновь, — спокойно ответил Яромир. — Возможно, перевал — единственный путь на север, и пусть лучше он принадлежит нам, чем немарцам. Кроме того, помнишь, мы еще в столице говорили: может быть, Хрустальный город получил свое имя просто потому, что здесь добывали хрусталь. Да мало ли какие сокровища таят горы! Так что если не отец или я, то наши дети и внуки обязательно сюда придут. Воспользуйся случаем и спроси у звезд, что сулят они этой земле.

— Ты смотришь в грядущее дальше меня, — не мог не признать Радиша. — Я сделаю, как ты просишь.

Что-то снилось Нехладу той ночью, но видения не закрепились в памяти. Однако искреннего сожаления по этому поводу он не испытывал. Когда перед рассветом Ворна разбудил его — самую трудную стражу они с наставником всегда делили между собой, — Яромир осознал, что даже боялся новых снов. Все-таки кроме печали в них было немало ужаса.

* * *

Волнами накатывается жар, и удушливая гарь поднимается к верхнему уровню башни. Великий город пылает. Серный огонь пожирает его, и текут казавшиеся незыблемыми стены, раскалываются каменные плиты, и рушатся колонны.

Только дворец еще держится, но гарь душит людей. Жирный пепел тысяч выгоревших дотла тел пятнает одежды, оседает на лицах. Слой за слоем покрывает ступени.

С оглушительным треском лопаются кованые ворота — чудовищный враг не ослабляет напора. Воины во дворе сжимают бесполезное оружие. Они ничего не могут сделать против этого врага, но бежать некуда, да и нет у них мысли бежать: в дворцовую охрану всегда отбирали лучших из лучших. Тех, кто в самый безнадежный час не позволит себе умереть без боя. Следуя примеру старшины, известного всему царству золотоволосого героя, воины сорвали с себя доспехи прежде, чем те, раскаленные, начали обжигать тела.

Но если врага и можно увидеть, воины едва ли дождутся его появления: один за другим падают они, теряя сознание от нестерпимого жара, падают замертво, отравленные дыханием великого жертвенного костра.

Вот на крыльце появляется пожилой человек в испачканной копотью белой накидке. На челе его царский венец, но царя трудно узнать. Разный видели его подданные: и радостным юным счастливцем, и величавым мудрецом, и беспощадным ангелом смерти на бранном поле. Но не таким, как теперь, — не безумным.

Опираясь на надломленный посох, царь поворачивается на восток, к Башне Слез. Для него это Башня Рассвета, но царевна дала своему узилищу новое имя.

Царь смотрит на нее — конечно, не видит, она сама еле различает его фигуру. Но ей кажется, что сквозь гудение пламени доносится предсмертный крик:

— Данаила! Прости меня! Прости!..

Царь падает, и его тело катится по ступеням. Никто из воинов у подножия лестницы не оборачивается. Всякой стойкости приходит конец, и вот уже подкосились ноги у последних. Во дворце, наверное, остались слуги. Несчастные, им суждено увидеть, как, попирая тела последних защитников и законного правителя, взойдет по лестнице победитель.

Каким он будет?

И нужно ли ему это — входить во дворец? Ах, если бы отец послушал…

Названная Данаилой вытирает слезу со щеки. Скорбь, тысячекратная скорбь за всех, кто принял сегодня лютую смерть.

А сюда, наверх, огненная погибель почему-то не спешит. Царевна понимает: это ветер с перевала отдаляет миг ее смерти, относя удушливую гарь на равнину. Долго еще будет расти там черная трава — да кто увидит?

Равнина уже мертва.

Как жесток этот спасительный ветер… Для чего лишние минуты? Зачем видеть лик Бездны, торжествующий оскал победителя?

На юге пожар достигает пика, а на севере уже гаснет, оставляя дымящееся, блестящее черное месиво на месте прекрасных улиц.

Данаила неотрывно смотрит сквозь разрывы в завесах гари на тело отца.

Она ждет, когда у престола Единого сможет сказать ему: «Прощаю, отец, прощаю, царь. Страшной ценой ты искупил свое недоверие».

В положенный час Нехлад заступил на стражу. Кутаясь в плащ, он стоял под кроной невидимого во мраке дерева и вновь переживал так ярко вспомнившийся сон. Шумела листва, на склоне звала порадоваться чему-то ночная птица.

Когда занялся дворец, Данаила поняла, что в живых не осталось уже никого. Кроме нее.

Она почувствовала облегчение. Осталось только дождаться собственной смерти, но ветер с перевала все крепчал. Ветер, который вмиг разнес серное пламя, лишив жителей города даже призрачных надежд на спасение, упрямо щадил царевну, не подпуская к ней убийственный жар. Она задыхалась, но еще жила.

Данаила глянула вниз через перила балкона, но тут же приказала себе: нет, так нельзя! Судьбу нужно встречать лицом к лицу. Никто из тех, кого она видела из башни, не отступил, не смалодушничал — не сделает этого и она.

Ей, Данаиле, суждено оплакать всех? Да будет так!

Жирная, лоснящаяся гарь на перилах, резь в груди и слеза на щеке…

Но где-то далеко еще жив тот, кто был роднее прочих. Тот, кто не сумел добиться доверия… и, быть может, предотвратить…

О Единый, пусть он будет спасен! Пусть хоть в одном человеке сохранится на земле Хрустальный город — несчастный город, павший жертвой доверчивости и недоверия!

Никакой потребности в ночной страже не было, но Ворна с самого начала похода настоял на том, чтобы не расслабляться.

Предрассветный час казался бесконечным. Стареющий месяц уже скрылся за скальной грядой, небо переливалось самоцветами звезд. Как может спать звездочет в такую ночь?

Яромир шагнул к костру, провел рукой над пластом дерна, которым накрыли угли. Рука ощутила тепло. Это они тоже делали на всех стоянках: в случае нужды достаточно откинуть дернину, раздуть жар, подложив заготовленный хворост, — и вокруг светло. Нужды, как и следовало ожидать, не выпало ни разу. Но спутникам Яромира подобные хлопоты были не в тягость. Соратники отца, Владимира Булата, они смолоду впитали воинскую предусмотрительность.

Хотелось спать, но молодой боярин был рад, что бодрствует.

И еще больше был рад тому, что, когда Ворна сменил его, провалился в глубокий черный сон, лишенный видений.

* * *

Спускаться начали, едва рассвело.

Внизу застали они немыслимую картину. Несмотря на то что солнце поднялось уже на ладонь над восточными отрогами, четверо оставшихся в лагере бойцов бессовестно спали. Не накрытое в ночь кострище остыло и выветрилось. Стреноженные кони разбрелись саженей на сто. Даже вещи лежали в беспорядке, и издалека Ворна решил, что на стоянку напали и люди мертвы.

Когда же оказалось, что все живы… В общем-то Ворне давно уже не приходилось явно вмешиваться в управление отрядом. Но сегодня у него и мысли не возникло доверить выволочку Нехладу. С ревом раненого медведя он разбудил нерадивых пинками и щедро отсыпал им тумаков, только потом снизойдя к их оправданиям.

— Хоть на месте казни — наша вина, — признал за всех Водырь. — А только нечистое тут дело, ей-ей! Я ведь первым на стражу заступил, — пояснил он. — Должен был Кроха разбудить, а как тьма сомкнулась — так и провалился я. Будто околдованный…

— Дурень, кому тут колдовать?!

— Да я же и не отрекаюсь, моя вина! Только объяснить никак не могу.

— А вы так и дрыхли? Обрадовались, увальни, что старших рядом нет? Да в иных походах таких лежебок на второй день хоронили! — напустился Ворна на близнецов, они были моложе и Владимировых ратей не нюхали.

— Словно оцепенение какое нашло… — втягивая голову в плечи, осмелился пискнуть Укром.

— Оцепенение, говоришь? Воин всегда в строю! Кто железо честной рукой держит, того ни морок, ни сглаз не берет! — вновь разбушевался Ворна, однако же вскоре заставил себя утихнуть и отчеканил: — Предрассветная стража теперь за вами всегда, и знайте: кто проспит, того своей рукой удушу, а вернувшись, перед отцами опозорю — все как есть расскажу. Сейчас за лошадьми пойдете… куда сорвались? Бестолочи, про оцепенение верещат, а сами хоть бы на обереги взглянули. Ну!

Воины поспешно полезли под одежду. У каждого славира на груди оберег из побратима[4] — его не обманешь. Сглаз, порча, даже морок если и не отступят перед силой оберега, то отразятся на нем, оставят следы, и потом опытный волхв сумеет по ним найти злоумышленника. Обычно древесина чернеет, если злые чары касаются человека.

Однако обереги четверых бедолаг были чисты. Рассматривая деревянные кругляши, бойцы на глазах наливались краской стыда.

Радиша решил вступиться за них:

— Бывают на свете чары, которые даже славирский оберег обманут. Правда, редко встречаются… — вынужден был прибавить он под суровым взглядом Ворны.

— Некому здесь такие чары наводить. Впрочем, обойдите вокруг стоянки, посмотрите, нет ли чьих следов, — сказал Ворна. — Хотя ничего там конечно же нет… Запомните вот что, запомните крепко: самый главный свой оберег славир не на теле носит, а внутри. — Он стукнул себя по левой стороне груди. — Его сами боги в нас вложили, и нет его сильнее в целом свете. Так-то вот. Ну чего встали? Живо за лошадьми!

Краем глаза Нехлад заметил, как прячет под рубаху свой кругляш Езень. Да он и сам с трудом удерживался от того, чтобы не стиснуть собственный оберег судорожной хваткой. Слова Ворны еще звучали в ушах, и он прислушался к сердцу.

Сердцу было тревожно…

Пока воины осматривали окрестность в бесплодных поисках следов, Кручина взялся перенести наброски на карту. Нехлад, как всегда, помог ему, а потом обратился к Радише: — Смотрел ли ты нынче на звезды? Что сулят они городу в долине?

Звездочет закусил губу.

— Голос неба неясен. У города в долине две судьбы: либо страшное падение, либо невиданный взлет.

— Падение уже было… — произнес Нехлад.

— И взлет тоже! — отрезал Радиша. — Выбрось эти мысли из головы, боярин. Только безумец надумает строиться там вновь. Две судьбы. Но я не знаю, в прошлом они или в будущем.

— Радиша! — окликнул звездочета Езень. — А как насчет снов? Что звезды говорят, сны-то нынешней ночью в руку были?

— Нет. Сны сегодня пустые.

— Ну и слава Весьероду, — тихо сказал Езень, все еще поглаживая оберег.

Провинившиеся походники привели коней. Пора было собираться в путь.

— Как назовем-то место? — спросил Кручина, не торопясь убрать карту.

Нехлад недолго думал.

— А так и назовем. Городище запиши как Хрустальное. Встретим другое — назовем Золотым, не жалко. Перевал же пусть будет перевалом Двух Судеб. Горные пики пометил? Левый, что пониже, пиком Предсказания назовем, а восточный… напиши: Башня Скорби.

Глава 2

Лихские проводники так и не приблизились к древнему городу. Предупрежденные Крохом и Укромом, что поход продолжается, они загодя выехали вперед, по дуге огибая не понравившееся место, и встретили славиров у подножия хребта.

Три дня тянулись справа зеленые склоны, недостаточно пологие, чтобы проникнуть в горы. Видно, помимо Хрустального города, другого пути из равнины на север действительно не существовало.

На третий день редколесье, покрывавшее склоны, шагнуло на равнину, и это почему-то сильно обеспокоило лихских проводников. Но они вспомнили, что в глубине Ашета должно быть озеро Монгеруде. Славирам уже не признать было в этом названии искаженные слова родного языка «много» и «руда».[5] Предки лихов, а может, еще кто-то, чей язык в некоторой степени был сродни славирскому, назвали озеро Много Крови.

Против озера, несмотря на жуткое имя, проводники ничего не имели. Наткнувшись на светлую реку, стекавшую с гор, отряд свернул к югу и достиг Монгеруде через два дня.

Озеро покоилось на ладони равнины — чистое, прозрачное, в обрамлении редких древесных гигантов. Лес остался верст на двадцать позади. Сомкнувшись недреманной стражей вокруг заводей, он отпустил реку на волю, и потянулись вокруг до самого окоема неохватные просторы. Только горная гряда на севере, отсюда видевшаяся дымчатой, пресекала волнение трав.

И еще высился в полуверсте от южного берега огромный курган с неожиданными здесь каменистыми склонами — словно корень горы, выползший на поверхность.

— Как думаешь, Ворна, не задержаться ли здесь на денек? — спросил Нехлад, щурясь на солнечные блики, игравшие на водной глади.

— Оно бы и не стоило, может… — протянул тот. — Но нет, ты прав. Отдых не помешает, да и припасы у нас кончаются. Поохотиться нужно.

После Хрустального города ни скверные сны, ни неведомые чары не тревожили походников. Настроение у всех поднялось, только Ворна, тертый калач, все о чем-то беспокоился и каждую ночь просыпался в предрассветный час. Не всегда вставал, но прислушивался: бдят ли провинившиеся дозорные?

Яромир знал об этом, потому что дважды за последние ночи и сам в этот час невольно пробуждался.

Сон не возвращался… однако и не выветривался из памяти.

А вот настроение лихов после Ашуваута уже не менялось. Это была какая-то загадочная смесь настороженности и восторженности: они ехали по страшной сказке, не менее, но и не более того. Лихи не знали, почему нельзя приближаться к горному перевалу под двумя пиками, не знали, почему озеро называется Много Крови. Они исполняли как могли туманные предначертания, почерпнутые из древних сказаний, и глядели по сторонам с нескрываемым любопытством. История края была им чужой. Страшной, но по-своему притягательной.

* * *

Первым делом все хорошенько отмылись. Потом люди занялись кто чем: Езень сел штопать рубаху, Крох чинить уздечку, какая-то мелочь у всякого нашлась. А Нехлад отправился к кургану. Как всегда, вместе с ним пошли осмотреться Ворна, Кручина и Найгур. Сегодня к ним присоединился и Радиша.

Зародившееся при взгляде издалека подозрение вскоре подтвердилось: каменный венец кургана был рукотворным. Да и камни на склонах несли следы обработки — некогда это были ступени и, похоже, идолы, но ветры, дожди и оползень перемололи творения человеческих рук. Сохранилась верхушка: грубовато обтесанные глыбы с полустертой резьбой, поставленные на попа неровным кругом, покоились на каменном же основании, которое время не смогло ни накренить, ни расколоть.

Молча взошли походники наверх.

Смотровая площадка — так назвал ее про себя Нехлад — поднималась даже над макушками деревьев. При взгляде с нее степь уже не казалась бесконечной. Только на восток убегали просторы, а на юге, хотя едва приметные отсюда, горбились холмы, темнеющие порослью. На западе же окоем оттеняла черная полоска.

— Дальше мы не пойдем, — сказал, глядя на нее, Найгур.

— Что там? — спросил Нехлад.

— Там Лес на Краю Мира, — по-славирски ответил лих. — Эйаткунваут, как говорят у нас. Там лихам делать нечего. И вам тоже.

— Ну это ты, мой друг, слегка преувеличиваешь! — рассмеялся Кручина. — Нет там края мира и быть не может. Думаю, за лесом прячутся другие горы, а может. Безымянный хребет забирает на юг: ведь откуда-то должна брать начало река Лесная. Ну а за этими горами по меньшей мере должно быть море.

— Море? — переспросил Найгур.

— Ну да. Море — это… вроде бесконечного озера. Вода на много дней вокруг.

— Вода — это наша Войтар, — осторожно заметил лих. Он привык доверять запредельным знаниям славирских мудрецов, но море, на его взгляд, было чем-то совсем уже нелепым. — А еще больше воды… зачем? Боги не стали бы ее создавать так много.

— Богам виднее, — с улыбкой сказан Кручина. — А моря действительно существуют. Там, на западе, можно выйти на берег — либо Суванского моря, либо Артугского. Подробно описанные побережья отстоят примерно на тысячу верст друг от друга, а в глухие края между ними пока никто не забирался. Из ныне живущих, — поправился он. — Древние-то, наверное, назубок все знали.

Внимательно выслушав его, Найгур покачал головой.

— Конец мира там, за Лесом. И больше ничего, — сказал он. С одним морем лих, возможно, еще смирился бы, но чтобы две такие несуразицы сразу в одной вселенной…

Кручина, конечно, понял его сомнения.

— Конец мира намного дальше, за морем, — заявил он. — Вселенная, если хочешь знать, — это вообще в первую очередь морс, великое море Океан. А как по-твоему, Найгур, на чем еще земля держится? Конечно, на воде. Только вода имеет достаточно силы, чтобы держать землю.

— Вода? — с хитрой улыбкой переспросил лих. — А если земля лежит на воде — как же вода не прольется? Мир — это горсть земли на ладонях богов. Боги держат ее, ну вроде как мы кусок дерна, на левой руке, а правой управляют миром. Это добрые боги, которые дают удачу и большое потомство. А некоторые боги с самого начала подставили под землю правые руки и левыми вмешиваются в дела земли. Это злые боги Ашета. Ну а лес — это вроде трава на том куске дерна. По Лесу на Краю Мира можно идти, а потом вдруг раз — и упал! Лети там…

— Куда лети? — спросил Кручина.

— Ну… вообще — лети. В Бездну…

— В Бездну? А боги что же, на Бездне сидят? Они ведь тоже на чем-то держаться должны, хоть они и боги. Они на хрустальной скорлупе мира стоят. Мир — это яйцо с семью скорлупами, если уж от начала рассказывать. Каждая скорлупа — небо…

Найгуру было чуть за тридцать, среди проводников он был старшим, но, приобретя свойственную зрелому возрасту рассудительность, юношеской легкости не утратил. Мог молчать дни напролет, потом вдруг принимался петь песни и по малейшему поводу вступал в споры, как сейчас.

Сорокалетний Кручина полжизни провел в чужих землях, где изучал премудрости своего ремесла. Доводилось ему уже постранствовать, но, слишком привыкший к сдержанности в обществе седовласых учителей, он больше всего на свете любил сам поучать. Найгур с его пытливым нравом и наивными представлениями был для Кручины просто бесценным товарищем.

Нехлад не слушал их. Не так уж важно было для него, где кончается мир, сейчас он смотрел на земли, которые были пределом их будущих владений. Конечно, они исследуют лес — потом, через сколько-то лет. Но на первых порах Сурочь продолжится именно вот этой равниной под сенью Безымянного хребта.

В небе над курганом кружили два кречета. В травах свистели суслики. К юго-западному берегу озера осторожно, должно быть чуя незнакомцев, шел на водопой дикий табун. На северном берегу тоже кто-то устроился, отсюда не различить — светлые точки бродят. Может, кони, а может, дикие козы — они живут на горных отрогах, но за время пути походники не раз видели, как они спускаются на равнину. У коз изумительное мясо и прекрасная шерсть, некоторые лихи держат их, и славиры в Новосельце уже подумывают скрестить их с привычными домашними козами.

И кони, конечно. Здешняя порода не слишком вынослива, но быстра и сильна. Своенравна, но, если их обучить, кони становятся верными товарищами в бою. Прежде их пригоняли только немногие купцы, но, с тех пор как Нарог расширил свои границы, князю стало проще посадить в Безымянных Землях преданного боярина. Будет теперь у князя славная конница…

А главное — тайны гор. Там могут быть серебро и самоцветы, да тот же легендарный хрусталь, там…

Яромир одернул себя. Мечтать не вредно, если не забываешь о насущном. Нынешний поход всего лишь первый осмотр новых владений. Многими трудами нужно будет заплатить за достижение мечты.

Взор Нехлада бродил по равнине, раз за разом отмечая новые подробности. Различил он еще несколько курганов, подобных тому, на котором они стояли, и вдруг подумалось: да что же это, почему за пределами Хрустального города нет никаких следов человеческого присутствия?

— …Про яйцо ты хорошо рассказал, — признал Найгур. — Да только яйцо-то — на чем? Должно на чем-то держаться, а то ведь упадет — да как треснет!

— А вот яйцо как раз на ладони бога, — рассудительно ответил Кручина.

Лих поразмыслил и пришел к выводу:

— Да, так хорошо получается. Почти как у нас: мир на ладони… Только в Эйаткунваут мы все равно не пойдем. Может, там и не конец света… а все равно мало хорошего.

— И не нужно, — сказал Нехлад. — Мы пройдем только до того места, где лес смыкается с горами. Дальше в любом случае не проберемся в этот раз, но и того довольно, что иных путей на север, кроме перевала над Хрустальным городом, поблизости нет. Оттуда мы свернем и вдоль леса двинемся до тех холмов — надо узнать, что за ними.

— За холмами великая река, — не задумываясь, ответил Найгур.

— Та, которую вы называете Лесной водой?

— Верно, Ваутвойтар.

— А что за ней?

Тут лих слегка замялся, и Кручина не удержался от улыбки:

— Должно быть, другой конец света?

— Нет, не совсем… Там тоже лес — Даориваут.

— Древлетский лес? — удивился Радиша. — Разве древлеты живут и здесь?

— Наши соседи даори говорят: да, — ответил Найгур. — Но они и сами давно не видели своих западных родичей, уже много поколений.

— Ничего удивительного, — откликнулся Кручина. — Многие древлеты ушли на юг. Они захватили пришедшее в упадок Ливейское царство и теперь правят огромными землями. Сами себя по-прежнему называют даори, но, кажется, давно перестали понимать древлетов, которые остались в лесах. Может статься, чащобы по ту сторону Ваутвойтар опустели…

— Это нужно проверить, — сказал Нехлад. — Как-никак насельники Древлетского леса будут и нашими соседями. Надеюсь, против Лесной реки вы ничего не имеете, Найгур?

Лих отнюдь не казался уверенным, обдумывая вопрос.

— Темны напоенные чарами струи Ваутвойтар, и омуты ее непроглядны, настороженной дремою скованы заводи, и туманны ее берега, — нараспев ответил он. — У нас говорят, что в водах Ваутвойтар — мощь с той стороны, ибо она — дочь Эйаткунваута, но… река не враждебна лихам. Туда мы пойдем.

— Неужели тебя все еще пугает Ашет? — подивился Кручина. — Ведь ты прошел его с нами почти что насквозь и видел: здесь нет ничего страшного! Это прекрасная и щедрая земля.

Найгур вздохнул, покачав головой:

— Хорошо бы, предания ошибались. Но Ашет обманчив — так у нас говорят.

— Как же ты тогда решился с нами пойти? — воскликнул землемер. Этот вопрос давно занимал его.

Настал черед Найгура удивиться:

— Но здесь так интересно! И так привольно… — Помедлив, он добавил: — Нас назвали сумасшедшими, когда мы решились идти. Но мы же ловчие! Нам и нужно быть чуточку сумасшедшими, — закончил он с обезоруживающей улыбкой.

Кручина, вздохнув, отступил, должно быть навсегда распрощавшись с надеждой понять лихов. Сумасшедший у них — значит, это плохо, но хорошо, когда он диких коней ловит! Как будто это не обычный труд, как всякий другой…

И как их боги благословляют, любопытно тогда знать: на сумасшествие, что ли?

Нехлад лишними вопросами себе голову не забивал.

— Сегодня поохотимся, — сказал он, — и поищем остатки строений. Здесь, должно быть, стоял какой-то храм, во не могли же построившие его люди жить далеко.

— Это могильник, — сказал Найгур.

Ворна вздрогнул и, дико глянув на лиха, воскликнул:

— Харажский ты рог, кикимору тебе в жены! Что же сразу не сказал? Мы, выходит, по костям топчемся?

— Ты же воин, разве тебе привыкать?

— Думай, что говоришь! Поле боя — это одно, а погребения топтать — скверно.

— Древние нарочно так сделали, — успокоил его Найгур. — Мы думаем, они так молились: попирая прах, обращались к душам в небе.

— А разве на востоке равнины есть такие курганы? — спросил Нехлад. — Откуда ты знаешь, что это могильник?

— Один есть, на западе от Войтар. Он хорошо сохранился, на его верхушку ведет каменная лестница. А у подножия — вход. Внутри — закрытые каменные ложа, а рядом — бронзовое оружие странного вида. Подле одного гроба — золотой венец. Но кто там лежит — мы не знаем.

«Кому там лежать, кроме подданных Хрустального города? — подумал Нехлад. — И все же странно, что они оставили после себя только могильники». Он вновь присмотрелся к каменным глыбам: нет, различить, что на них было изображено древними, не удавалось.

— Такие камни там тоже есть? — спросил он.

— Точно такие и так же стоят, — ответил Найгур. — На них высечены крылатые кони и люди в островерхих шапках с копьями. Еще — солнце, месяц и звезды.

— Непременно покажи мне это место, когда вернемся, заинтересовался Радиша.

Ворну уже ничто не занимало с того мгновения, как он услышат про могильник.

— Пойдемте отсюда, — поторопил он. — Может, эти древние и были чуточку сумасшедшие по-своему, но я топтать воинское погребение не собираюсь. Скверно это.

* * *

Славиры — хорошие стрелки из лука, но оружие это дорогое и потому достается не всякому. Добрый славирский лук из березы и можжевельника, с роговыми подзорами, стоит столько же, сколько лучший конь.

Из всех походников лук с собой взял только Торопча, но расчехлял до сих пор только для того, чтобы посмотреть, в порядке ли любимое оружие. Предусмотрительность предусмотрительностью, а благоразумие в свой черед: воевать ни с кем не собирались, так зачем лишняя тяжесть?

Когда молодой боярин со спутниками вернулись к стоянке, Торопча как раз натягивал тетиву. Чтобы согнуть славирский лук, требуется приложить усилие как для подъема пяти пудов.[6] Но Торопча, прирожденный стрелок, сам когда-то изготовил для себя шестипудовый лук, из которого прицельно бил на сто двадцать саженей[7] — против ста, считавшихся обычными для хорошего лучника.

Краем глаза Торопча посматривал на козла, буянившего в сотне шагов от стоянки.

Козел этот пришел с северного берега. Остроглазый Торопча видел, как он боролся там с соперником — дело по весне обычное. Потерпев поражение от опытного вожака стада, раздраженный козел пустился прочь, яростно бодая траву, и вот наскочил на людей. И чем-то ему люди не глянулись. Нападать опасался, но стращал старательно.

— Вот и мясо, — проговорил Торопча, натянув тетиву.

— Зачем тут лук? — небрежно спросил внимательно следивший за его действиями Тинар, самый молодой из лихов.

— Чтобы подстрелить козла, — невозмутимо разъяснил Торопча, открывая тул со стрелами.

— Это сойкор, с ним по-другому надо.

— Дубиной промеж рогов, что ли? — усмехнулся лучник.

— Нет, зачем дубиной? Хочешь, покажу, как мы на них охотимся?

— Сделай милость, любопытно.

Тинар кивнул и открыто пошел к животному, изрядно его удивив. Козел, видать, полагал, что достаточно грозен, и пришельцы вот-вот поспешат скрыться от его гнева. Он отпрыгнул на несколько шагов, но, видя, что смельчак против него нашелся только один, заметно приободрился и наклонил голову.

Сойкора отличали отсутствие бороды, непривычный окрас — серый с черной полосой — и необычный изгиб рогов. Острые, почти прямые до середины, они глядели не назад, а в стороны. Приглядываясь к Тинару, он медленно опускал голову и отводил ее вбок. Наблюдая за ним, Нехлад подумал, что ашетский козел, пожалуй, коварен: из такого положения он мог нанести и боковой удар, и снизу вверх.

Оставив дела, походники глазели на охоту.

Тинар замедлил шаг на половине расстояния, а за десять саженей вообще остановился и сел, скрестив ноги. Сойкор аж подпрыгнул от удовольствия: маленький враг — слабый враг. Он и так уже был готов атаковать, а тут еще Тинар, подобрав камешек, раззадорил его метким броском.

Козел окончательно вышел из себя. Издав трубный звук, он понесся на лиха.

Тинар тотчас встал на одно колено, согнувшись. В правой руке у него блеснул нож. Сойкор летел, заведя голову налево и наклонив правый рог к самым верхушкам трав. Торопча подался вперед — что тут можно сделать с ножом?

В миг удара сойкор сдвинулся влево, точно готовясь к сопротивлению вражеской плоти. Однако рог его вспорол только воздух. А Тинар, скользящим движением уйдя из-под удара, выбросил нож — и козел сам налетел на него открытым боком! Точный удар поразил его прямо в сердце. Животное рухнуло, как мешок, и испустило дух без малейшего признака агонии.

Тинар выпрямился, радостно улыбаясь, помахал Торопче рукой и принялся разделывать тушу.

— Сойкоры всегда так бьют, открывая левый бок, — пояснил Найгур удивленным славирам. — Но чтобы сразить его, надо быть ловким. У нас немногие на это способны.

— А есть чему поучиться, — признал Торопча, закидывая налучье и тул за спину. — Однако мясо животного, которое перед смертью было напряжено, становится жестким. Свожу-ка я Тинара на тот берег и покажу ему, как надо добывать нежнейшее мясо!

* * *

Добытое мясо, не ставшее пищей в тот же день, походники закоптили, нарезав тонкими полосками. Они славно отдохнули на берегу чудного озера, которое Кручина обозначил на карте как Серебряное. Только Нехлад был разочарован: обрыскал окрестность, перекопал несколько взгорков и холмиков на берегах, но так и не нашел ничего, что свидетельствовало бы о людях, когда-то здесь обитавших.

Ворна, который честно помогал ему, сказал в итоге:

— Надо думать, они строили только из дерева. За несколько веков оно истлело в прах, а веков прошло немало, раз уж и лихи ничего не упомнят.

— Если Найгур не ошибается — а я не думаю, чтобы он ошибался, — эти люди знали, по меньшей мере, золото и бронзу… Хоть что-то рядом с могильниками должно было остаться! — воскликнул Нехлад. Но, постояв с минуту и глядя на предзакатное солнце, улыбнулся и сказал: — Нетерпелив я, правда? В четыре руки на трех пригорках решил все тайны отыскать… Не будем торопить судьбу! Когда славиры вспашут здесь поля, тайны сами начнут открываться — дай срок…

Он, впрочем, не слишком досадовал на свой порыв. Поработать руками после долгой езды было одно удовольствие, и, даже устав, Яромир чувствовал себя посвежевшим.

В лучах заката равнина зарумянилась, точно дева. Любуясь ею, Нехлад вдруг почти с гневом подумал: да кому же в голову пришло назвать безымянную землю Ашетом, гнездилищем зла? Чей больной и завистливый ум населил ее призраками запредельных кошмаров?

Так думал он и в тот миг не вспоминал ни о гнетущей картине Хрустального города, ни о ночных видениях, встревоживших душу.

Он неотвратимо влюблялся в эту страну…

Однако ночь всколыхнула забытые тревоги. Вернулись сны — еще более пугающие, чем прежде.

* * *

В краю, что называется Сурочь, в тихом и раздумчивом заповедном лесу за поместьем Олешьевом, есть ложбина с безымянным ручьем. Укромен и некичлив ручей, порой едва заметный в разнотравье, не поет он и не звенит, а шепчет о чем-то несбыточном — лишь умеющий слушать услышит. Над тем ручьем стоит рябина.

Прежде их роду покровительствовал клен, но уже деду Путяге волхвы при наречении имени судили рябину. Путяга не стал противиться судьбе — и рябина щедро наградила его за преданность. Славной была его доля, немало он сделал, укрепляя и расширяя границы Нарога, и сторицей окупилась верная служба тогдашнему нарожскому князю.

Это Владигор Путяга, получив клок земли в вечный дар, построил Олешьев. Он же утвердил нерушимые границы заповедного леса — неизбывного храма славиров.

Рябина приняла под свое покровительство и сына его Владимира, и внуков Яромира с Ярославом.

Дерево, покровительствующее роду, — не секрет, а с каким именно деревом братается отдельный человек — не знает никто, кроме него самого.

Яромир недолго терзался выбором. Юная рябина над ручьем сразу пленила его. Как положено, он провел ночь в лесу, но блуждать не стал — так и заночевал у ее корней. Наутро срезал ветку, а себе рассек ладонь и прижал к срезу на дереве. Пока кровь мешалась с древесным соком, ветвь сгорела в жертвенном костре, золой которого он присыпал раны — свои и дерева.

Потом Яромир долго еще сидел, прижавшись к тонкому стволу и беседуя с побратимом. Они вместе слушали шепот ручья и читали в нем знамения будущего счастья.

Вернувшись домой, из оставшегося кусочка той ветви Нехлад изготовил оберег. Волхв освятил и благословил, тайными словами утвердил в обереге великую силу.

…Рябина над мудрым ручьем — нежный цвет, говорливые листья, алые грозди…

Во сне рябина была черной и неживой. Вместо ручья по жухлой траве змеей ползла лента смолянистой грязи. Заповедный лес был сухим, и черная жирная гарь покрывала его. Где-то трещал огонь, между ломких скорбных стволов струился дым.

— Боишься огня?

Нехлад вздрогнул и оглянулся — с мучительной медлительностью, как старик, точно преодолевая сопротивление не воздуха, а грязи. Подле рябины стояла девушка, черноволосая и черноглазая, ослепительно красивая, но болезненно бледная, с тусклым отсветом безумия в очах. Одета она была в исподнюю рубаху, почему-то подпоясанную, на поясе висел нож.

— Как тебя зовут?

— Зови Нехладом, — пугаясь собственного, незнакомо надломленного голоса, ответил Яромир.

— Ты, должно быть, горяч, раз получил такое имя? Отчего же боишься огня?

— Огонь бывает другом, а бывает врагом. Мне страшно за лес. Страшно за…

— За что?

— За лес, — повторил он, даже во сне не перейдя грань: ни один славир не откроет тайну своего дерева.

Все громче треск, все плотнее дым.

Девушка шагнула к Яромиру, и он невольно отшатнулся. Она была… холодна, как будто из снега…

— Я остановлю огонь, — сказала девушка, протягивая к нему руки.

На сей раз Яромир устоял и ощутил ледяное прикосновение.

— Я остановлю огонь — дохну морозом, пустотой предначальной, оледеню — даже огонь не воспротивится мне! Только согрей меня, горячий Нехлад! Согрей!

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Что имя?

— Как тебя прозывают? Помедлив, она ответила:

— Смерть-Безумие! Меж двух смертей, пламенной и ледяной, Нехлад схватился за оберег — едва отметив, что, оказывается, он наг… Но оберег — невозможное дело! — рассыпался в его руке гнилой трухой. Не осталось больше защиты, ничего не осталось…

Кроме самого главного оберега. Ему вспомнились слова наставника.

И — чуден и ужасен, до оторопи ужасен сон — он молча взял нож с пояса девушки и, взрезав себе грудь, достал трепещущее сердце. Воздел над головой, как древний покровитель Хрустального города лепесток огня.

Смерть, видя это, чуть отстранилась, не решаясь, однако, оторвать руки от его плеча. Как будто смятение промелькнуло в ее прекрасных чертах.

— Довольно ли этого, чтобы согреться тебе? — спросил Нехлад во сне, чувствуя, как колотится в пальцах взбудораженное сердце, как льется из него живая кровь — на голову, на плечи… и на руки Смерти.

Что-то новое засветилось в ее глазах, но тут страшный мир погибели и тлена канул во мрак, и Яромир пробудился.

* * *

Точно тяжко больной, Нехлад с трудом разлепил глаза. Сразу даже встать не удалось — чудовищная слабость прижимала его к холодной земле.

Стояло позднее утро. Ворна был на ногах, но и он смотрелся больным и потерянным. Лихи, все трое, чуть в стороне молились солнцу с каким-то небывалым, яростным рвением. Прочие походники либо спали, постанывая во сне, либо сидели, невидяще глядя по сторонам.

Ворна приблизился и сел рядом. Взъерошил бороду, потом вздохнул и произнес:

— Хоть ударь, что ли… Над остальными я старший, не по чину им меня уму учить, а ты все-таки Булатыч. Имеешь право.

— Сдурел? — хрипло спросил Яромир. — С чего это мне тебя бить?

— А с того, что я несправедлив был к людям. Тот же самый морок, что сразил наших подле проклятого городища. Только теперь всех накрыло. Всю ночь скверна снилась — такая, что и не вышептать. С девкой какой-то…

— Чернявой да бледной? — напрягся Нехлад.

С жалобным криком: «Не надо! Не меня!» — проснулся Кручина, перебив ответ Ворны, но молодой боярин и без того уже знал его.

Оказалось, она приснилась всем. И все теперь чувствовали себя смертельно усталыми, выжатыми, до донышка иссушенными.

И бледны, как приблазнившаяся[8] Смерть.

— Упырица, упырица! — дрожа как осиновый лист, твердил ученый землемер, когда все собрались наконец у костра, пытаясь согреться.

— Я слышал об упырях, — с трудом сохраняя спокойствие в голосе, сказал Радиша. — Очень редко их чары способны побороть добрый оберег, а уж след всегда оставляют. Наши же обереги, как я понимаю, остались чистыми… А ты что скажешь, Найгур?

— Яне знаю про упыриц, — ответил проводник. — Вы, кажется, так называете кровососов? Что ж, про них у нас мало знают. Не водится такая нечисть в доброй земле. Но здесь Ашет. Он захотел воплотиться в упырице — и воплотился. Кончилось веселье. Надо возвращаться. Может быть, Ашет еще отпустит нас.

— Да какая, к чертям смердячим, упырица? — проворчал Ворна. — Где укусы-то? Нет укусов!

— Значит, не кровь, а силу пила, — ответил ему Радиша. — Бывают и такие. А может, и вовсе неведомое что-то посетило нас.

— А я, признаться, всегда думал, что это только сказки, — сказал, поднимая глаза от костра, Тинар. — Ну про Зло, про Тьму… про Ашет.

— Я тоже, — вздохнул Найгур. — Теперь вижу, что ошибался. Чего больше? Надо возвращаться домой.

— Возвращаться пришлось бы в любом случае, — заявил Радиша, выпрямляясь. — Этой ночью я опять смотрел на звезды, и они сказали, что Новосельцу грозит беда. Правда, какая — осталось мне неведомо. Нужно поворачивать, и без промедления.

— Где силы-то взять? — спросил Бочар.

— А где наши отцы и деды силы брали? — словно стряхнув с себя оцепенение, зычно гаркнул Ворна. — Говорил я вам уже и сулился не повторяться: ну-ка сами скажите, каков наш главный оберег?

— Сердце! — хором воскликнули близнецы Крох и Укром.

— То-то же! Давайте, нечего сидеть. Собираемся. Голова кружилась, но, когда все взялись за дело, дурнота отступила. Нервными улыбками силясь разорвать тягучую паутину страха, походники оседлали и навьючили коней.

— Да помогут нам боги и ваши, и наши! — шептал Дайнур.

— А знаете, я верю, что помогут! — отозвался вдруг Тинар. — Ведь был же во сне тот, о ком вы говорили, славиры! Тот, с огнем в руке — вы видели его в городище, а у нас он могильники стережет. Он явился под самый конец и спугнул упырицу!

* * *

Хотя равнина была по-прежнему чиста и светла, что-то неуловимо изменилось вокруг. Нехлад старался не думать об этом. Потом, когда страхи останутся позади и не будут застить разум, настанет черед все обдумать и взвесить.

А сейчас страх сидел на плечах, по следам вился…

Шли широкой резвой рысью, в душе борясь с желанием пустить коней в галоп. Но когда скакуны начали уставать, Ворна решительно укоротил их шаг. Только тут Нехлад осмотрелся по-настоящему и понял, что на самом деле равнина уже не та, что вчера.

Одинокий ястреб кружился в небе, но так высоко, что был едва заметен. А больше ни единого признака жизни: исчезли бесчисленные обитатели просторов, в волнующихся травах не шуршало мелкое зверье, не гудели жуки. Недобрая предгрозовая тишь — только шорох ветра в стеблях…

И какой-то сумрачной дымкой окутались клыкастые горные кряжи.

— Надо идти к реке, — сказал Найгур.

— Куда? Время только терять, — проворчал Ворна. — Горы по левую руку, не собьемся. Нам напрямки надобно…

— Не стоит искушать Тьму, — возразил лих. — Лесная — это не Ашет.

— Свернем! — решился Нехлад, и никто не возразил ему. Повернули на юг.

Ашет неохотно отпускал беглецов. Чем ближе придвигались холмы, тем чаще приходилось огибать овраги и крутые ложбины. Не раз и не два походники покидали седла и под уздцы вели скакунов в обход невесть откуда взявшихся провалов с глинистыми откосами.

Горы недовольно хмурились им вслед. Настигал со спины терпкий ветер, настоянный на полынной горечи — как будто светлая жизнь равнины прощалась с ними, бросая в спину горький упрек: вы, люди, растревожили Тьму! Вы ее выманили из холодных и мрачных ущелий, за вами идет она…

К ночи только-только достигли холмов, пока сплошь пологих и безлесных. И дальше бы шли, но кони уже едва держались на ногах. Пришлось заночевать.

О дровах один Бочар еще у озера позаботился, хоть на малый костер, да хватило. Спать никто не хотел, сидели, прижимаясь к огню, и ждали морока. Ворна пытался взбодрить товарищей, рассуждая о былых временах, напоминая о трудностях, которые встречались походникам в былых ратях под знаменами боярина Булата. Но даже сам себя не убедил.

— Скверное чувство такое, — вымолвил он наконец, оглядываясь, — будто следит за нами кто.

Морок не приходил, и наконец Нехлад, а с ним еще кое-кто, устав дожидаться, задремали. Они не прогадали: сны не тревожили их, и к утру хоть немного, да отдохнули. Однако и те, кто во всю ночь глаз не сомкнул, с одинаковой прытью сели на коней, едва затеплился рассвет.

Впрочем, приободренные «спокойной» ночевкой, уже не гнали. Углубившись в холмы, стали менять рысь на шаг, покидая седла и шагая рядом с четвероногими товарищами.

— А все же чувствую чей-то недобрый глаз, — вздыхал Ворна.

— Ничего, посмотрим, кто сильнее: Лесная или Ашет, — ответил ему Найгур. — Эйаткунваут дает реке много тайной силы.

— Да и мы еще на что-то способны, друг лих, — ответил Ворна.

Шедший рядом с Нехладом Радиша негромко сказал:

— Да и покровитель Хрустального города, похоже, на нашей стороне… если это он, конечно, отогнал бледную чаровницу. Ты уверен, Нехлад, что не хочешь рассказать мне свой сон?

— Не сейчас, Радиша, не сейчас. Лучше ответь, что сулят нам звезды.

— Ничего нового, — вздохнул звездочет.

* * *

Дорога между холмов оказалась не в пример глаже, чем перед ними, все реже встречались логовины, и не таились, точно охотничьи ямы, коварные провалы почвы.

К полудню холмы оделись порослью, дальше пошли деревья, сбивавшиеся в купы, а то расступавшиеся, и на два, на три перестрела[9] открывался простор, покоренный только одинокими раскидистыми тополями да узорчатыми соснами, чьи мохнатые шапки тянулись к самому небу.

А на севере клубились тучи, хмарь затягивала горные вершины.

Приметив ласточек, Найгур сказал, что река уже близко, и Нехлад с молчаливого согласия Ворны повел отряд наискосок, забирая к востоку.

Вот потянуло водой, но это оказалась старица, заросшая камышом. Пока ехали вдоль нее, северная хмарь дотянулась до них, заволокла небо. Рукав старицы вился, потом вильнул вбок. Заросли сгустились, и вскоре путники оказались на берегу Лесной.

Нехлад прежде видел ее только близ устья, при впадении в озеро Туманное. Теперь перед ним была совсем другая река.

Не сказать чтобы широкая, саженей двадцати, она была глубока и казалась спокойной. Только легкая рябь выдавала стремнину. Над дремотным потоком теснились тысячелистые кроны Древлетского леса, темневшего на правом берегу, а на левом зеркало вод ласкали плакучие ивы.

Плыли по бестрепетной глади — даже северный ветер не мог ее возмутить — листья и ветки, лесной хлам, в заводях играла рыба. Несокрушимым спокойствием веков веяло от реки.

И, глядя на нее, Нехлад вдруг подумал, что Лесная до странного похожа на тот ручей под рябиною-побратимом. Что-то роднило их, и от этого становилось спокойнее на душе.

Ночь прошла бестревожно. Густые заросли не позволяли ехать по самому берегу, и приходилось отдаляться от реки, петляя между холмами. Для привалов же подыскивали местечко на самом берегу.

И третья ночь после Серебряного озера миновала без происшествий. Свинцовое небо давило, но ни славирам, ни лихам не с руки было опасаться ненастья. Странно было только, что ненастье это никак не разразится…

Новое утро походники встретили уже разговорами и шутками, и даже не слишком торопились со сборами, как в прошлые побудки.

— Кому сказать, засмеют. Подумать только, от страшного сна убегаем! — проворчал Бочар, седлая своего коня.

Доселе никто не рисковал лишний раз вслух помянуть причину поспешного бегства.

— Так ведь мы на помощь спешим! — сказал ему Крох.

— Конечно, — добавил Укром. — Кабы не слова звездочета — кто бы нас с пути свернул какими-то там снами!

Пожалуй, они и правда начинали в это верить.

* * *

Река все круче забирала к югу. С вершины одного из холмов Торопча и Тинар, коротко сошедшиеся после охоты на Серебряном озере, разглядели: впереди опять равнина, даже Древлетский лес на том берегу как будто отступает.

— Поедем-ка мы по-над рекой, — предложил Ворна.

Отряд вернулся к Лесной. Действительно, уже в нескольких верстах от места последней ночевки берег был ровным, редкие купы тальника более не сдерживали продвижения. Ехать напрямик было куда веселей, чем крутиться в холмах. Скакунов пустили рысью.

Однако насладиться дорогой не удалось. Державшийся впереди Найгур вдруг резко остановил коня и вскинул руку:

— Глядите! Здесь кто-то был ночью…

Сначала славиры не поняли. Бывалые люди, даже они ничего не увидели в открывшейся пологой ложбине, в полусотне шагов от реки, ни кострища, ни хвороста, ни других явных примет стоянки. Однако трава и впрямь была примята.

Резкий порыв северного ветра заставил Нехлада вздрогнуть. Кто мог здесь пройти? Ясно, что не лихи — из них даже те, кого считают сумасшедшими, сюда отродясь не забредали. Древлеты? За прошедшие дни походникам ни разу не удавалось заметить на том берегу признаков человеческого быта: ни лодок, ни сетей, ни даже дыма. Если древлеты и жили в этих краях, то укромно. Да и вообще все, что знал Нехлад об этом народе, говорило: они, как и лихи, не великие любители путешествий.

И не славиры, конечно. Зачем бы отцу выпускать лишний отряд, когда в Новосельце рук не хватает? А главное — что это за стоянка без костра?

Ворна спрыгнул с коня и сказал:

— Стойте здесь, я осмотрюсь. Торопча и Найгур, идемте со мной.

Спешился и Нехлад. Много времени отдавая книгам, он не слишком хорошо владел азбукой следов, но кое-что в этом деле смыслил и, как говаривал наставник, по крайней мере, владел искусством чужие следы не затаптывать.

А учиться никогда не поздно. Сперва Яромир, правда, не поверил себе, но потом заметил удивленные лица товарищей и понял, что не ошибается. Ворна даже помедлил, прежде чем объявить:

— Странное дело. Две дюжины их тут было, может, побольше, но никак не менее. Пришли они с севера, пешие. Простояли тут всю ночь. Спали вповалку, а когда проснулись, какое-то время стояли дозором: следы ведут на вершины ближних холмов. А потом вдруг дали деру… Найгур, ты дальше прошел, куда они свернули?

— На северо-восток пошли, — ответил лих. — Точнее сказать, побежали: на сотню локтей вдаль следы ведут широкие, с сильно вдавленным носком.

— Обувь на них не наша и не лихская, — добавил Ворна. — Сами они, к слову сказать, ростом невысоки, но, видать, ширококостные, весят как славир в броне.

— И вот еще что странно, — сказал Торопча. — Ни единой крошки нигде нет… словно и не ели вовсе. А ведь много часов здесь провели.

Этого Нехлад, конечно, не заметил, но, когда Торопча поделился наблюдением, молодому боярину вспомнилось другое.

— Вот еще странность, — сказал он. — Мы по утрам непременно в сторонку отходим по понятному делу, а эти…

— Правда! — воскликнул Торопча. — Кто же они такие? Не то чтоб сильно мне хотелось это знать, но надо. Боюсь, придется еще свести знакомство, ведь им в этих краях, кроме нас, больше и некого высматривать.

— Поедем по следам, если только они не отклонятся слишком в сторону, — предложил Яромир. — Действительно, таких попутчиков терять из виду не стоит.

Походники миновали ложбину и двинулись по следу неведомых соглядатаев. А те словно нарочно старались, следили густо и явно, хотя, кроме отпечатков на земле, ничего после себя не оставляли — ни шнурка оборванного, ни клочка какого-нибудь… Оно вроде и необязательно в дороге вещи ломать да разбрасывать, но после странной стоянки все бросалось в глаза.

— Не понимаю, почему они пошли на восток, — поделился Ворна с Нехладом. — Неужели подумали, что мы опережаем их? Так ведь крыльев-то у нас пока что нету.

— Ворна, — спросил Яромир, — как думаешь, неужели это и вправду… не люди?

— Да как тебе сказать… — закусив губу, ответил наставник. — Боюсь так думать. Не хочу. Только я глазам-то верить привык… Не знаю.

— Это навайи, — сказал вдруг Найгур.

— Что? — встрепенулся ехавший неподалеку Радиша. — Как ты сказал?

— Навайи. Вы, славиры, говорите навъи, а мы — навайи. Походники испуганно переглядывались, и, видя это, Радиша громко сказал:

— Да нет, не похоже это на навь.[10] Никогда я не слышал о призраках, которые бы весили как славирские бронники, и этак драли землю подметками. Должно быть, этим словом лихи обозначают что-то другое.

— Может быть, — ответил Найгур. — У вас еще говорят про вурдалаков — очень похоже.

— Ну вурдалаки — не самое страшное![11] — может быть, несколько более громко, чем собирался, сказал Ворна. — Они доброй стали ох как не любят!

— Ты уже справлялся с такими? — спросил молчавший доселе Дайнур, и под напускным спокойствием его вдруг отчетливо проступили страх и надежда.

— Нет, — вынужден был признать Ворна, однако нашелся: — Нас такие чудища давно, с прадедовых времен, не тревожат. Знаешь почему? Мы сталью владеем. — Видя, что обманул ожидания лиха, он добавил: — Да и река нам поможет. Кажется, я знаю, отчего они нас не дождались: ты ведь сам говорил, что в Лесной сила особая. Вот она их одолела!

— А может, это только дозор был? Заметили нас и отправились за подкреплением, — поделился Горибес, хорошо слышавший весь разговор.

— Ну еще не хватало раньше срока пугаться! — осерчал Ворна. — Стыдись!

Горибес вздохнул и ответил:

— Ты не тревожься за меня, я в бою не струшу. Просто жутко мне, что греха таить.

— Мне тоже не по себе, — улыбнулся (и не скажешь, что лукаво) Ворна. — Так что даже хочется поскорее повстречаться с вурдалаками — посмотрим, кто после этой встречи больше бояться будет. Только чтобы они нас опасались, — повысил он голос, — надо по сторонам смотреть, дабы беду не проворонить, а не галдеть на всю степь!

Походники вновь обратили взоры на холмы. Время от времени взъезжали на вершины, повторяя путь неведомых существ, которые, шагу не сбавляя, тоже осматривались при каждом удобном случае.

Незнакомцев так и не было видно. Походников они опережали на два дня, и путь их все больше отклонялся к северу. Не иначе, Ваутвойтар и впрямь теснила их своей непреклонной волей.

Когда надвинулся вечер, Нехлад, заметив растущее беспокойство спутников, принял решение:

— Вернемся к реке.

Он не стал говорить, но его все больше терзало подозрение: что, если трюк со следами и преследовал цель сбить их с пути? Весь день двигаясь на пределе выносливости своих скакунов, походники одолели сегодня смехотворно малое расстояние.

— А зверья опять не слышно, — оглядываясь на горы, проговорил Тинар.

Глава 3

Они загодя позаботились о топливе, но костер развели только в сумерках, когда проблеснула под тучами бритвенно тонкая полоска багряного заката, и ненадолго, чтобы не выдавать себя ни дымом, ни огнем. Сварили еды, запарили травяной настой, снимающий усталость — его секретом поделились лихи, знавшие тайны каждой травинки в Безымянных Землях, — а потом, по обыкновению, прикрыли угли дерниной, положив рядом вязанки хвороста.

И опять сгустилась тьма, беззвездная(тяжкая, насквозь пробитая порывами северного ветра. Люди кутались в плащи — и вновь не спешили засыпать.

— Близнецы и Горибес, в дозор! — резко приказал Ворна. — А остальным спать! Ровно дети малые, стыдоба. Забыли, как в былые годы смерть рядом ходила? Воины рядом со мной или бабы пугливые?

Проняло. Люди поплотнее закутались в плащи, устраиваясь. Нехлад задремал, неосознанно держа руку на рукояти меча.

Он проспал не больше двух часов, во всяком случае, дозорные еще не успели смениться. Испуганное ржание коней и резкий крик Горибеса: «Тревога!» — выдернули его из объятий сна.

Еще не открыв глаза, он откатился в сторону, вскочил, обнажив меч. Ночь полнилась движением, в кромешной тьме трава шуршала несогласно с дуновением ветра. Однако дозорные не растерялись, запалили сразу три пука хвороста и зашвырнули во мрак.

И огонь обрисовал фигуры, кольцом смыкающиеся вокруг ночлега. Как и выходило по следам — невысокие, плотные. Одеты в серые плащи с откинутыми за спину капюшонами, в руках — короткие кривые мечи. Сколько их было, разобрать не удалось, но не меньше, чем походников.

Дозорные подкинули еще хворосту и отступили от костра. Хотя пришельцы, по-видимому, прекрасно видели в темноте, теперь и сами были освещены, а загудевший костер бил им в глаза, скрадывая очертания славиров и лихов, которые все уже были на ногах, с оружием на изготовку.

И неведомые враги не решились напасть. Отступили, растворились во тьме, так и не издав ни единого звука. Точно не было их…

Ворна опустил меч и сказал:

— Бочар, Езень, Тинар, теперь вы в дозоре. Радиша, ты хоть и не боец, а побудь, пожалуй, с ними. Поддерживайте малый огонь, чтоб самих не было особенно видно. Чуть заподозрите что — кидайте головни, чтоб разглядеть, идут они или нет.

После этого он лег и как ни в чем не бывало уснул. Впрочем, ему не грех, у него сон чуткий. А вот Нехлад долго не мог заставить себя задремать. Но больше в эту ночь их не потревожили.

* * *

Наутро осмотрели следы. Враги пришли, как и ожидалось, с севера, обступили стоянку, придвинулись, но, не рискнув вступить в бой, на север же и ушли.

— Видно, это тот самый отряд, что ночевал на берегу Лесной, — сказал Ворна.

— Скорее, дневал, — добавил Найгур. — Ночь навайям милее.

— Вы про них что-нибудь знаете? — спросил его Нехлад. — Я имею в виду, появлялись они когда-нибудь у лихов или тоже были только смутными преданиями, как глубины Ашета?

— Старики говорят, давно это было… Но все-таки было — с нами. Приходили навайи, убивали. Но лихи не дрогнули и прогнали их обратно в Ашет. Так рассказывают, но больше ничего не прибавляют. Мы и то теперь знаем про них больше. Я думаю, навайи чем-то прогневили реку и надолго к ней не подходят.

— Однако же подходят, и на один натиск их хватит, — заметил Ворна. — Я так думаю: нынче, если не найдем довольно топлива для костра, надо переправиться на ту сторону Лесной. Авось в Древлетский лес эти навайи не сунутся. Лучше уж потерять несколько дней, чем жизни.

— Почему не сделать этого сразу? — вздохнул Найгур. Ворна осклабился, открыв недостаток в зубах, и недобро прищурился.

— Так или иначе, а с этими тварями сойтись придется! — объявил он, повысив голос, чтобы его слышали все. — Не хочу, чтоб они думали, будто с нами так просто справиться можно. Радиша говорит, звезды сулят Новосельцу беду — мы теперь, похоже, знаем какую. Если струсим сейчас — навайи обнаглеют и нападут. А если укатаем их — поостерегутся.

— Для чего же тогда за реку уходить? — спросил Яромир, нарушая молчание, воцарившееся после слов Ворны.

— Для того, чтобы попусту головы не класть, — нахмурился тот. — Боюсь, без огня мы легкой добычей станем. Это ни к чему. Нам ведь узнать навайев нужно: каковы они в деле, чего от них ждать. Ну что скажешь, Булатыч?

Нехлад обвел взглядом лица спутников. Ох, не ему бы принимать такие решения! Тихо ненавидя себя за слабость, он все-таки обрадовался, когда Ворна решительно взял на себя долю вожака. Теперь даже странным казалось, что дядька оставляет последнее слово за ним. Ведь, несмотря на лета, мальчишка еще. Книжная душа. Ни разу в бою не бывал, меча не окровавил.

Однако и признать слабость свою было никак невозможно. И Нехлад, не имея возможности принять решение быстро, опытом да чутьем, стал думать.

Крох и Укром… близнецы слишком молоды. Богатыри и кровь проливали, но не закалены еще. Впрочем, отважны, не отступятся. Бочар, Езень и Торопча — бывалые воины, они непременно останутся на северном берегу, с огнем или без. У них вон в глазах огонь горит — так легли на сердце слова Ворны.

Горибес — человек нрава легкого, незлобивого, но кто в бою с ним бывал — говорят, рубака проворный и никогда не отступает. Слова его не воспламенили, уж он-то почище сорока Ворн наговорить может, и по-простому, и чуть ли не по-книжному, но именно потому хорошо знает им цену. Не воспламенился, но прекрасно понял, что эти слова значили для самого Ворны. Этот трусливой мысли не затаит и товарищей не бросит.

А вот Водырь из другого теста. Тоже рубака проверенный, но он из тех людей, которые в бой идут сообща. Рядом с друзьями, но не сами. Если не будет единомыслия в отряде — и в его душе поселятся сомнения.

О Кручине и Радише речь не идет — не бойцы. Им, естественно, страшно. Они не захотят свой страх показать, но как раз их, хотя бы силой, надо будет непременно за реку отправить. И лихов тоже. Не по ним война — и ладно, так и должно быть, наверное. Принуждать их — к ненависти подтолкнуть.

Но может, и не понадобится еще голову морочить? Не найдем дров, так ведь правда все на ту сторону переберемся. — Поступим, как предложил Ворна, — сказал Яромир.

* * *

Нынче оба берега Ваутвойтар были пусты и травянисты. Северный на очередном изгибе реки поднялся, вознесся глинистыми кручами обрывов, и было видно с него, как на той стороне отступает Древлетский лес.

Скакали и скакали. Версты ложились под копыта коней. К сожалению, тонконогие ашетские красавцы под лихами быстро уставали, и Нехлад не мог нарадоваться на своего гнедого крепыша Уголька. Славирские рысаки не так быстры, но отличаются редкой выносливостью.

Впрочем, сейчас от этой выносливости не много проку было: не бросать же лихов. Приходилось медлить.

Однако же версты таяли за спиной, уже перевалило за полдень, а растительность все не появлялась.

Вскоре Ваутвойтар опять сменила обличье. Оба берега поднялись, и по обоим из земли все чаще стали выпирать гранитные когти Ашета. Вот уже утесы сдавили своевольную реку, и вздыбилась она, заклокотала, облеклась белокипенными покровами. Нет, не только сонное течение ей под стать! Глубинная мощь пробудилась и обрушилась на скалы. Века длился этот бой воды и камней, и нельзя было сказать наверное, чья возьмет…

Чем ближе к вечеру, тем крепче ругал себя Нехлад последними словами. Мудрое решение принял он утром, ох какое мудрое! Последним глупцам на потеху… Мало что ни о какой переправе теперь и речи идти не могло, так еще дорога вдоль обрыва, по острым скальным изломам, становилась все опаснее, и пришлось опять отворачивать к северу, к зловещей пустоши! А на сколько верст тянется этот проклятый кряж — кто знает?

До заката оставалось часа два, когда походники в очередной раз сбавили ход и повели коней в поводу. Нехлад подождал приотставших лихов и обратился к ним:

— Простите, друзья, что скверно все выходит у нас. Но, думаю, если вы прямо сейчас повернете назад, до темноты успеете выбраться из этого каменного капкана. Переплывете Ваутвойтар, а там, быть может, еще быстрее до дома доберетесь, у нас-то тут впереди еще Езгаут!

— Не вини себя, — ответил Найгур. — Никто не бывал здесь, и никто не знал, как поведет себя Ваутвойтар. Но мы решили не бросать вас. Вы, славиры, добрые соседи… Быть может, — помедлив, добавил он, — быть может, я и по глупости пустился в это странствие. Но я обещал заботиться о вас в походе, и слово надо держать. Так же думают и мои собратья.

Впереди послышался крик Торопчи:

— Вижу деревья!

* * *

Под плотными тучами темнело быстро, так что, добравшись до зарослей, решили не искушать судьбу и остановиться в первом подходящем месте.

Каменистые россыпи в пяти или шести верстах от Лесной уступали напору жизни. На них приютились редкие, коротенькие, но плотные крученые деревца — сосенки да березы, между камней пробивались пучки жесткой травы, вереск покрывал земляные проплешины. На ровном участке уместились и два мертвых сухих ствола — славиры тотчас взялись за топоры, лихи принялись собирать валежник.

Нехлад слышал, как Укром спрашивает у Водыря:

— Как думаешь, придут они этой ночью?

— Должны, — подавляя вздох, ответил тот, — Весь день аж нутро сжимается — чую, близко вурдалаки.

— Твоя правда, чуется напасть. Мы, верь не верь, боялись, что прямо днем и навалятся.

— Вурдалаки — днем? — усмехнулся Водырь. — Уж этого, по счастью, не бывает.

— Да разве это день? — подступил Крох. — Мы себе, знаешь, так смекаем: хмарь эту как раз за-ради вурдалаков и нагнали на нас. То бы они днем в землю закапывались, а так, видать, бегом бегут, нас нагоняют, и ничего-то им, гадам, не сделается.

— Вот кабы Лесная поднатужилась да хмарь бы развеяла — так бы вурдалаки нас и видели! — завершил Укром.

Удивительно, как быстро они вжились в этот край! Не своих богов готовы помощниками признать — здешних духов. Нет, и Весьероду они, конечно, помолятся на закате, и к душам предков воззовут, и к оберегам побратимов прикоснутся. И нет ничего странного в том, что славиры уважительно относятся к чужим богам, признавая их власть над исконными землями. На это способен любой народ, если, конечно, его составляют здравомыслящие люди.

Другое поразило Нехлада: как легко воины восприняли самую суть противоборства реки и гор, приняли как должное то, о чем еще неделю назад и слыхом не слыхивали. То же и лихи: из осколков смутных, насквозь чужих преданий мигом взрастили святую уверенность в том, что Ваутвойтар защитит их если не по доброте, так хотя бы ради того, чтобы лишить добычи зловещую Тьму Ашета.

Близнецы с Водырем настрогали острых колышков, которые укрепили в траве с севера и запада от стоянки. Горибес занимался факелами.

Торопча натянул свой лук и теперь внимательно осматривал стрелы. Сорок штук, все целехонькие, да только на вурдалака, по его разумению, коли уж серебра не припасено, лучше всего срезень годился — с наконечником-лезвием в виде полумесяца. А срезней было у него только десять. Был еще десяток стрел тупых,[12] которыми Торопча еще в Поющем лесу хотел воспользоваться, да так и не собрался. И двадцать — простых, четырехгранных, на все случаи жизни. На все так на все, глядишь, и вурдалаку в лоб или в сердце в самый раз будет…

— Коней не стреноживать! — распорядился Ворна. — Кони нас не бросят, а доведется костьми лечь — авось да прорвутся, донесут скорбную весть до Новосельца.

Лихи готовились к бою по-своему. Этот тихий народ почти не знает оружия, кроме ножа да копья, но ловчие — особое дело. Обычное снаряжение их составляют нож (куда без него?), аркан, с которым лихи управляются с исключительной ловкостью, короткая плетка — для особой убедительности, если попадется в степи слишком ретивый скакун (хотя Нехлад точно знал, что пускать в ход плетку у гордых ловчих считалось чуть ли не позором), и мощный, звонкий кнут из сыромятной кожи, которым пользовались, когда нужно было гнать табун.

Молодой боярин не сомневался, что и с кнутом лихи не менее ловки, чем с арканом, но даже не подозревал насколько. Сейчас, глядя на их приготовления, подивился. Найгур и его товарищи в разлохмаченные концы кнутов вплели по продолговатому камешку с насечками. Заметив его взгляд, Тинар пояснил:

— Всякое бывает на равнинах. Если что, таким вот волку в лоб приложишь — и нет волка!

— Себе в затылок не попади, юнец, — осадил его Найгур. Тинар насупился, но шутка старшего никого не рассмешила. Не до смеха…

Своих коней лихи с самого начала обтерли, обиходили, но теперь, когда потники просохли у огня, оседлали вновь. Они и на земле проворны, но верхом — вдвойне. Славиры же, умея, в случае нужды, рубиться в конном строю, всегда предпочитали драться стоя на своих двоих.

Наконец все было готово. Оставалось только молиться и ждать.

* * *

В сумерках никто не заметил, как надоевшие тучи сгустились еще сильнее. И вдруг хлынул дождь. Без малейшей приметы — и как из ведра, да что из ведра, словно полновесное озеро выплеснулось на походников.

— Дрова! — взревел Ворна. — Дрова накрывайте! Костер! Нехлад сорвал с себя плащ, подхватил потник Уголька и кинулся спасать хворост. Рядом близнецы, спеленав по охапке дров, выпрямились, прижав их к груди и испуганно глядя по сторонам, не зная, что делать дальше. Горибес и Езень закутали факелы. Кручина с Радишей встали у костра, раскинув плащи крыльями…

То, что взяли на руки, удалось спасти, но часть дров промокла, а от сухих теперь тоже не много пользы. Земля вокруг — одна сплошная лужа… Ворна рычал в бессильной ярости.

— Идут! — громко, но без страха объявил остроглазый Торопча. Он единственный не кинулся к дровам, а встал на камень, держа наготове лук. Славирским лукам ненастье не страшно, а уж его могучему детищу и подавно. Плавным движением извлек он из тула простую стрелу, наложил на тетиву, мгновение постоял, замерев, всматриваясь во мрак за дождевыми струями, а потом резко развернулся всем телом и выстрелил на разрыв.[13] Загудела тетива, пропела стрела, прошивая ливень? — и наконец-то удалось услышать, каков голос у безмолвных преследователей. Тусклый и тоскливый…

— Готов! — сообщил Торопча и, удовлетворенный, потянул следующую стрелу, уже срезень — видно, решил, раз уж выпал случай, все на вурдалаках проверить…

— В огонь, что горит! — проревел Ворна. — Все пали — покажем гадам! Сурочь![14]

— Сурочь!!! — слились воедино крики славиров.

В какой-то миг показалось, что огонь одолеет воду. Пожирая сухой хворост, пламя взметнулось выше голов. Но не прогорело и десяти вздохов, резко пошло на убыль…

Ноги скользили по земле, дождь заливал глаза. Фигуры навайев выскальзывали из сумрака одна за другой. Нехлад не побежал к костру, все, что плащом накрыл, бросил на месте, обнажил меч и устремился навстречу врагу.

Сошлись!

Зазвенела сталь.

Разнеслись крики.

Тускло сверкнул кривой клинок, Нехлад уверенно поднырнул, вспарывая брюхо противника. Отразил удар слева — полоснул в ответ по горлу. Подступили справа — защита, удар! Двое навалились — он связал их мечи хитрой петлей, одного отбросил ударом ноги, другому вонзил сталь в грудь…

Потом ум перестал отмечать подробности, все слилось. Глаза не успевали за мельканием теней, и Яромир положился на чутье, обострившееся до предела. Страх, напряжение последних дней, отчаяние из-за этого проклятого ливня, грозящая тьма — все переплавилось в жарко пылающем сердце в необоримое стремление выжить!

Навайи не были людьми. Какая-то мерзкая вонючая гнусь тяжко вываливалась из ран, точно не было в их телах ничего, кроме этой дряни да костяка. Раны они сносили стойко, однако были уязвимы, и гадливость только подхлестывала ярость — руби, руби, руби эту отвратную мразь! — кричало все человеческое существо.

И Нехлад рубил.

В какой-то миг — ощущение времени полностью потерялось — тошнота почти одолела, крепко взяла за горло. Но тут кто-то оттеснил Нехлада к шипящему из последних сил кострищу, занял его место. Конечно, Ворна: опытный воин почуял, что плохо приходится ученику, и дал ему короткую передышку.

Может, и зря. Нехлад заметил, что его дважды достали — неглубоко, но болезненно, заметил и то, как опасно нетверды ноги на осклизлой земле и коварных камнях. И как руки дрожат… Но нет, несколько глотков воздуха, даже пропитанного тошнотворной вонью, пошли на пользу — дрожь отступила.

Да и вонь уже не так сильна была. Южный ветер — свежий, ядреный, полынный — хлестнул из-за реки с яростью, ударил по тучам. И дождь, так же внезапно, как начался, пошел на убыль!

На западе вспыхнуло закатное пожарище в разрывах туч, но и его оказалось довольно, чтобы оглядеться. Вот жмутся спинами друг к другу двое ученых, один с ножом, другой с посохом наготове. Вот Торопча, опустошив половину тула, откладывает лук — слишком близко враги. Просверк меча — и в бой! Благодаря его стрелам навайи не прошли густой волной с юга. С севера и запада, хоть не слишком, задержали их колышки. Основной натиск пришелся с востока, и ту сторону держали сразу четверо воинов — близнецы, Бочар и Езень.

Кони метались и били копытами, тоже мешая врагам навалиться всем сразу.

Где же лихи? А, вот они! Не теснясь, но и не разделяясь, скакали они на грани видимости, щедро раздавая хлесткие удары кнутов. И метко били! Утяжеленные хвосты крушили черепа и костяки, кто из навайев попадал под удар, уже не был столь опасен.

Вот Тинар заарканил одного из врагов, протащил по земле, сбивая им других навайев, однако приотстал и тотчас был окружен. Найгур заметил это, ринулся на помощь…

Дальше Нехлад не смотрел. Южный ветер принес надежду, и он опять ринулся в бой, крича:

— Сурочь!

— Сурочь! — подхватили бойцы поутихший было клич. Первый отпор они дали с яростью отчаяния, теперь же сами навалились на врагов. И вот нехотя, еще отнюдь не исчерпав свои силы, но дрогнула нелюдь. Иные ряды замялись, иные отступили, а те, кто продолжал ломиться вперед, быстро находили свой конец.

Да и свирепый ветер от реки, не думавший стихать, должно быть, делал свое дело: воля Лесной гнала ненавистных навайев прочь. И хотя сгущалась уже настоящая ночная тьма, их натиск терял злобную мощь.

— Бегут!

— Держать строй! — взревел Ворна, осаживая рванувшихся было воинов.

Никакого строя тут, конечно, не было, но славиры умели сражаться по-умному, поддерживая друг друга, а не так, как иные воители юга и северо-запада, где существует только личная доблесть. Нарушить связь бойцов значило стать легкой добычей, и, как ни хотелось преследовать гадкую мразь, истребляя до последнего, надо было стоять.

Только лихи на своих стремительных скакунах позволили себе подстегнуть беглецов.

На сегодня отбились. Вряд ли в эту ночь навайи решатся еще на одно нападение.

* * *

Когда угар битвы развеялся, когда осмотрелись, запалив на сдвинутых камнях остатки дров, Нехладу стало не по себе.

Врагов полегло немало — что ж, надежда Ворны сбылась: теперь навайи отнесутся к славирам со всей серьезностью, по-настоящему испытав их клинки. Однако и малые, в сравнении с вражескими, потери отряда походников были страшны.

Навайи перебили почти всех коней, уцелели только Уголек, игреневый Кусака Укрома и один из лихских скакунов. Пали Езень и Бочар.

Страшная рана досталась Водырю, он хрипел и дрожал, пока Радиша с Кручиной перетягивали ему пробитую грудь.

А чуть в стороне оцепенелый Крох держал руку умирающего брата.

Впереди была еще сотня верст пути — и это но прямой, не считая неизбежных петель в холмах, не считая двойной переправы через концы Змеиного Языка да редколесья вдоль Туманного озера до самой Житы и поселений лихов.

Со скоростью пешехода, с раненым товарищем на руках…

— Промойте раны, — распорядился Ворна. — Позаботимся о павших — и в дорогу.

При свете костра вырыли яму, в которую сложили погибших и завалили камнями, утвердив над ними острием вниз один из мечей.

За этими трудами застала их полночь. Все устали, но задержались лишь на минуту, чтобы осмотреть трупы врагов. Торопча прошел по полю боя, собирая стрелы, и потом долго и старательно протирал их на ходу, брезгливо морщась.

После смерти навайи окончательно теряли сходство с людьми — тела их обмякали и расплывались, но и прежде сходство было невеликое. Даже нарочито небрежное: словно не очень умелый резчик наметил на чурбаках контуры, да так и не довел работу до конца. Жутковато-грубые, почти квадратные лица, стеклянистые мутные глаза, едва обозначенные носы и ровные ряды треугольных зубов за прямыми прорезями безгубых ртов. Столь же неестественные бочкообразные тела были прикрыты грубой одеждой.

Зато мечи навайев отличались изумительным качеством ковки. Несколько штук походники взяли с собой — может, новосельские кузнецы признают, чья работа?

Едва дышавшего Водыря устроили на растянутом плаще между Кусакой и Угольком. Славирские кони были обучены шагать в ногу — как раз на такой случай, чтобы поменьше тревожить раненых.

Собрались — и, не оглядываясь, зашагали в ночь.

* * *

Водырь ненадолго пришел в себя. Он был в жару, но трясся от холода и все просил пить. Кривой меч разрубил ему ребра и задел легкое. Землемер со звездочетом сделали, что смогли, но могли они немногое. В груди у раненого клокотало при каждом вдохе, он кашлял с кровью, но каким-то образом цеплялся за жизнь.

Солнечное утро несколько взбодрило походников, но по-настоящему ожили они, когда Торопча, взобравшись на валун, сообщил:

— Скалы кончаются! Скоро снова деревья пойдут.

— Славно! — откликнулся Ворна. — Живем, братья! Времени достанет — сколотим плот и вернемся домой по течению. Хватит с нас этих навайев, и так не знаю, в скольких водах отмываться буду.

Только Крох все шагал с деревянным лицом. Нехлад чувствовал, что должен подойти к нему, поговорить, даже сделал несколько шагов к несчастному, но поймал себя на том, что на ум не приходит ни единого слова. Хоть бы Ворна, что ли, сделал это… Дядька — пускай научит! Однако и Ворна, оглянувшись на потерянного бойца, только вздохнул и покачал головой.

Тогда Нехлад просто приблизился к Кроху и пошел рядом. Их разделяло не больше двух локтей, и чужое горе накатывало обжигающей волной, но сам Крох даже не скосил глаз на боярина.

Каменные кручи стали сглаживаться еще ночью, теперь местность резко пошла под уклон. На южном берегу уже тянулось мирное редколесье. Река, одолев скалистый капкан, умиротворенно разливалась и утихала. Гранитные клыки прятались под плодородной почвой, и вот походники ступили под сень деревьев.

— Будет! — сказал Ворна, оглядываясь. — Подходящие стволы. Перекусим — и за топоры возьмемся.

* * *

Короткий отдых не прибавил сил, скорее напомнил об усталости, но люди себя побороли. Ворна, Горибес и Торопча, наметив деревья для рубки, прильнули к ним, нашептывая старинные слова. Нехлад не слышал их, но знал наизусть, как и каждый славир.

Прости мне, земли украшенье!
В великой нужде поднимаю
Я на тебя свою руку.
Прости меня, птичий чертог!
Звонкозвенящая крона твоя
Тень дарила, покой и прохладу.
Много добра ты миру принес,
Страж величавый древних заветов.
Твое добро не забудется
И приумножится, коли подаришь
Мне, в великой нужде,
Стройное тело твое.
Я же тебя не забуду —
И восхвалю пред богами,
И прославлю имя твое.
Прости ж мне, земли украшенье!

Пожалуй, правы старики, и нынче эти слова для славиров значат уже не так много, как для прадедов их. Но все же обычай остался, многими до сих пор исполнялся неукоснительно, а вот сейчас — с особенной искренностью люди окунались в старинный обряд мирного труда, точно он мог отгородить их от злобы Ашета.

Зазвенели топоры, полетели щепки.

Крох тоже работал, и Нехлад заметил, как проясняется его лицо.

Десять стволов упали, бревна, поднатужившись, на «раз-два взяли» откатили в реку. Раздевшись, Ворна, Торопча, Горибес и Найгур с Дайнуром прыгнули в воду и стали стягивать бревна веревками и пожертвованными арканами.

Ученые, Нехлад и Крох принялись тесать шесты.

— Давненько я не плавал на плоту! — объявил Горибес— Дайте вспомнить… ну да, с того самого раза на Нежитских бродах. Ох, было дело! Всем делам дело — даже нынче не то, что тогда…

Он искоса оглядел слушателей, гадая, как отнесутся спутники к очередной байке.

Если другим ощущение жизни возвращала работа руками, то ему для того же требовалась работа языком.

Возражений как будто не предвиделось, и Горибес добавил:

— Мы тогда с ханом Гезиром воевали, ну тем самым, вы помните. Вот и занесло нас на броды, а сотник наш мне и говорит… — Он снова обвел всех взглядом.

И вдруг Крох сказал, не поднимая глаз:

— А я-то ведь плавать умею. Как-то сразу легко научился, а Укром нет. Ну я и думаю: а чего буду ему напоминать, бередить зазря? И не плавал при нем. Вообще почти не плавал. А умею.

Он поднял лицо, и все увидели, что его чистые глаза полны слез.

— А что я батьке скажу? — спросил он, едва выталкивая слова из перехваченного горла.

И Нехлад, который до сих пор безуспешно искал слова, вдруг проговорил неожиданно для себя:

— Что может гордиться сыном. И собой — воспитал как надо.

— Так ведь… Да он же… — давя всхлипы, попытался втолковать Крох. — А я-то теперь как?

Яромир попытался вспомнить, как говорил отец о погибших во время войн и стычек. Но обнаружил, что слова-то все похожие, о чести и долге. Вот только ощущение от них оставалось другое.

Он не мог разобраться, в чем разница, почему у него получилось иначе.

Больше не собираясь ничего говорить, он просто шагнул к Кроху и положил руку ему на плечо.

…Минут через десять Ворна вместе с остальными выбрался на берег, обтерся заскорузлой от пота рубахой и сказал, заворачиваясь в плащ:

— Прохладная водица! Мало веревок, придется переделывать. На тот берег сплаваю, надергаю ивовых прутьев, ими стянем, а вервием укрепим. Уф, только дыхание переведу…

— Сиди отдыхай, — ответил Нехлад, скидывая куртку. — Сами сплаваем. Крох! Айда со мной.

* * *

Плот получился знатный, двух с половиной саженей в ширину и пяти в длину. Для одиннадцати человек, даже с одним раненым, вполне просторный, но готовились к тесноте: все же трое коней — не шутка. Однако когда пришла пора грузиться, вдруг обнаружилось, что одного походника вместе со скакуном не хватает. Дайнур пропал!

Первой мыслью у всех было сорваться на поиски. Дело шло к вечеру, но до заката время оставалось, и можно было осмотреть окрестность. Однако Найгур, изучив следы, помрачнел и сказал:

— Никто к нам тайно не подбирался, пока заняты были, никто не злодействовал. Дайнур спокойно собрал вещи, отвел коня за кустарник, сел в седло и ускакал.

— Бросил нас? — робко уточнил Тинар.

— Да, — сказал, как выплюнул, старший проводник.

— Что за глупость?! — поразился Ворна. — Ты не темнишь ли, друг Найгур? Какую еще защиту от Ашета мог придумать лих, кроме Ваутвойтар?

— Это не защита. Ваутвойтар — тоже место непонятное и своевольное. Дело в другом. Дайнур решил, что это вы разбудили Зло. Мы ведь не знаем, что вы сделали в том месте, которое назвали Хрустальным городом… Дайнур решил, что рядом с вами опаснее.

— Он тебе это говорил? — спросил Нехлад.

— Нет. Такое нет нужды говорить, и догадаться несложно.

— Надеюсь, ты сам так не думаешь? — спросил Ворна. Найгур помедлил с ответом, но взгляда не отвел, смотрел прямо и открыто.

— Я думаю, раз я обещал быть вашим проводником, спутником и помощником, то слово свое сдержу. — Лицо Ворны потемнело, но Найгур еще не закончил. — Еще я думаю, что ложь вам не к лицу, и, конечно, ничего вы в Хрустальном городе не сделали такого, чтобы вызвать гнев тамошних духов. Но Зло есть Зло, я не знаю, отчего оно обрушилось на вас. Или на нас на всех. Просто не знаю. Но я вас не брошу. У нас говорят: каждый сам выбирает себе коня и сам его учит. Мой конь за Дайнуровым не побежит.

— Мой тоже! — звонко добавил Тинар.

Ворна помолчал и оглянулся на Нехлада. Молодой боярин сказал:

— Я рад, что вы с нами. Идемте, нам пора в путь. Больше о беглеце не говорили. Осторожно занесли на плот стонущего Водыря, завели коней. В передней части сложили очажок, а Горибес принес глины, чтобы обмазать ей камни. Теперь огонь будет с ними постоянно.

Ворна встал с шестом впереди слева, Крох впереди справа, а Нехлад — у правого борта на корме. Вот оттолкнулись — вода зажурчала между берегом и бревнами… Ширится сине-зеленый зазор… Вот шесты уже скрываются в воде наполовину.

Плавание началось.

Глава 4

У шестов стояли по часу, потом менялись. Следующей тройкой были Горибес, Торопча и Найгур. Третьими порывались заступить Тинар и ученые, но прямолинейный Ворна сказал, что, если кое-кто порастеряет шесты, плот понесет на стремнину. Потом все же смягчился и позволил им поработать — для начала только четверть часа, чтобы втянулись.

Вечерело. Нехлад отстоял еще одну смену и, расправив натруженные плечи, подсел к Кручине, который взялся перебирать свои записи.

— Подмокли, — сообщил он молодому боярину. — Хорошо, чернила надежные, и все равно по новой перечерчивать придется.

— Дай до дома добраться, я тебе помогу, — пообещал Нехлад.

— Добро. Только вот плохо, последние дни я почти и не смотрел по сторонам.

— Ничего, зато я этот путь до конца жизни запомню. Торопча развел костер и взялся стряпать ужин. Запах дыма над тихой рекой, плеск играющей рыбы… Только сейчас Нехлад обратил внимание, что на берега Лесной вернулась жизнь: и птичье многоголосие, и звериные крики.

Справа опять подступил Древлетский лес, прореженный прогалинами, и олени, пришедшие на водопой, провожали невиданный плавучий остров удивленными взглядами. Мелькали тени лосей, кабанов и волков, цокотали белки, рыжими молниями просверкивая в листве.

А на левом берегу появился табун, пришедший на водопой. Неужели Ашет сдался?

На самом закате Яромир заметил три или четыре тонкие струйки дыма за очередной прогалиной. Должно быть, там крылось древлетское поселение, а это значило, что догадка походников верна и Ваутвойтар действительно ограничивает власть Ашета.

— Однако берег пуст. Видно, древлеты не слишком стремятся иметь дело с рекой, — заметил Кручина, когда Нехлад поделился с ним наблюдениями.

Больше следили все же за левым берегом, но там почти ничего не менялось — тянулось редколесье, вновь вздымались холмы и совсем ничего не происходило.

Когда закончилась вторая смена Найгура, Нехлад достал из мешка бронзовый светильник и подошел к лиху.

— Вот, погляди. Эту вещь я взял в руинах сторожевой башни близ Хрустального города. Ты когда-нибудь видел подобное?

От него не укрылось, что Найгур дрогнул, но все же решился взять в руки вещицу.

— Она лежала около высеченного в камне покровителя города — того самого, с огнем в руке.

— Нет, я такого никогда не видел, — сказал лих. — Ты хотел спросить, не может ли эта вещица быть тем, из-за чего пробудилось Зло Ашета? Я не могу ответить. Огнерукого мы знаем по изображениям в древнем могильнике, от него как будто никогда не было зла. Но может быть, эта вещь посвящена не Огнерукому? Может, это просто старый бронзовый светильник, а может, колдовской амулет? Зло никогда нельзя понять, потому что Зло — это всегда ложь. — Он усмехнулся. — Да и поздновато возвращать его на место, не так ли?

— Поздновато, — согласился Радиша. — И, я думаю, бессмысленно. Упырица (пока не узнаем в точности, с чем имели дело, будем уж называть ее так) навалилась на нас через несколько дней после Хрустального, на озере. А подле города напала только на тех, кто остался на равнине. Нет, не думаю я, что Зло пришло из Хрустального.

— Однако ветер с гор был нашим врагом, — заметил Кручина.

— И в городе что-то давило на сердце… — кивнул задумчиво Яромир. — Однако пусть об этом судят волхвы, наше дело — рассказать им все как есть.

Посовещавшись, Ворна и Нехлад решили причалить к южному берегу. Ночное плавание по незнакомой реке все же опасно, да и размяться не помешает, особенно коням.

Берега Лесной постепенно расходились, и, осторожно промеряя дно, походники нащупали брод, который позволил им быстро перегнать плот. На той стороне уже впотьмах выбрали прогалину и там остановились.

Костер на берег выносить не стали. Река-то приняла людей, но мало ли что подумает лес? Лучше уж его не дразнить. Вывели коней на сушу, завернулись в плащи и уснули под говорливыми кронами Древлетского леса.

* * *

Наутро пробудились свежими — лес пожалел незнакомцев, дал отдохнуть. А может, почуял, что славиры не из тех, кто станет злоумышлять против его кущ.

Все же этот лес не был похож ни на один, виденный прежде славирами. И ощущался по-другому, и думы навевал иные, правда, Какие — Нехлад так и не сумел разобрать. За подаренный отдых отплатили лесу старинной молитвой, попросили прощения за беспокойство, оставив под самым высоким деревом кусок хлеба с солью,[15] и покинули гостеприимную поляну.

Дальше так и двинулись вдоль правого берега. Теперь двое работали шестами по левому борту, один — по правому. Держали хорошую скорость, да и река вскоре опять стала уже, течение усилилось. Конская рысь быстрее, но коню и отдых нужен, а плот двигался ровно и спокойно шагающего коня обогнал бы заметно.

Уже через час впереди показалось устье другой реки, впадавшей в Лесную.

— Мы ночевали подле Езгаута! — объявил Найгур. — Это Харкшода. Жаль, я не знаю, сколько от нее до Ашеткуны, но уж потом-то пойдут знакомые места. От Ашеткуны до Житы мы ловим коней.

Кручина разложил свою карту, вооружившись угломером, изучил верхушки гор и сказал:

— От рукава до основного русла Ашеткуны, которую мы поименовали Радужной, не должно быть более полусотни верст. Найгур, скажи, между Ашеткуной и Житой есть пороги или такие же ревущие скалы, как те, что остались у нас за спиной?

— Мы редко подходим к Ваутвойтар, но… нет, она остается спокойной до самого озера.

— Замечательно! Значит, мы сможем плыть и ночью. Это известие вдохнуло в походников новые силы, и они с удвоенным усердием налегали на шесты.

Кручина в свободное время восстанавливал подпорченные части карт, Нехлад ему помогал. Помогал он и Радише присматривать за Водырем, помогал Горибесу со стряпней — вообще старался поменьше сидеть без дела — и ради себя, и ради Кроха.

Он заметил, что Крох, хотя в глазах его так и плескалось горе, все-таки взял себя в руки и, странное дело, старается держаться поближе к молодому боярину. Было бы ложью сказать, будто Крох думает кем-то заменить для себя брата, но пустоту рядом с собой ему труднее было пережить, чем даже самый час потери и ожидание того страшного дня, когда он посмотрит в глаза отцу, чтобы сказать: «Прости, я вернулся один…»

Второй день плавания проходил спокойно, и постепенно возникала уверенность, что беды остались позади.

Только Водырь сильно беспокоил походников. Порой в беспамятстве он метался, порываясь содрать с себя повязку. Умело наложенные швы воспалились, однако краснота не распространялась, и это давало надежду.

К обеду все, что только можно делать на плоту, переделали. Перестирали одежду (Горибес даже ухитрился упустить штаны и был вынужден нырять за ними, чем вызвал град шуток), перечинили обувь, начистили и заточили оружие, зазубрившееся в схватке с навайями. Припасы съестного не трогали — отдыхающие от смены наладили лески и наловили рыбы. Лесную взамен задобрили хлебом и солью.

А Нехлад, прибегая попеременно к золе, позаимствованному у Кручины мелу и нарочно взятой на берегу белой глине, отчистил найденный в Хрустальном светильник. Удивительно тонкой работы оказалась вещь. Она была выполнена в виде сокола, падающего на добычу: глаза следят за целью, крылья, на которых прорезано каждое перышко, вытянуты вверх и даже чувствуется, что напряжены — в миг удара они поднимут птицу вместе с жертвой в когтях.

Когти навострены и при этом расположены таким образом, чтобы охватывать держатель, если владельцу вздумается укрепить его на стене, но могли служить и просто опорой.

Из-за поднятых крыльев не сразу бросалось в глаза, что бронзовый сокол пустотелый, а отверстие прикрыто держателем для фитиля. На внешней стороне крыльев виднелась рунная вязь.

В Нароге можно увидеть немало вещей из дальних стран. Золотые украшения из Хаража и Ливеи — как древней, так и нынешней, даорийской, и северное железное литье, и атарскую чеканку, да и славирские узорные кованцы[16] не последними в мире считались. Но такого мастерства и близко не встречал Яромир, даже не слышал.

Эх, знать бы, что за письмена на этих крыльях! Может, в них отгадка? Однако, несмотря на грозный вид охотящегося сокола, не было похоже, будто древний мастер вложил в него какой-то зловещий смысл. Нет, не стал бы умелец из города, покровителем которого был Огнерукий, накладывать проклятие на предмет, который, в сущности, и сам — хранилище лепестка пламени.

Руны напоминали славирскую письменность, однако в ясные слова никак не складывались. Землемер и звездочет поломали над ними головы, но, не добившись успеха, тут же принялись спорить о какой-то редкой рукописи, непонятным образом задевающей предмет занятий обоих ученых. И на минуту Нехладу почудилось, что время повернуло вспять — не было ужасов бегства и гибели спутников, по-прежнему продолжается увлекательная прогулка по новым славирским владениям.

Но нет, путешествие на всех наложило отпечаток. Присматриваясь к лицам спутников, Нехлад видел, что Ворна и Найгур, хотя и держались, как столетние дубы, казались постаревшими. Тинар заметно повзрослел. О Крохе и говорить нечего. Горибес дорассказал-таки историю о том, как он по поручению старшины добывал плот на Нежитских бродах, но потом и сам сбился, остро почувствовав, как недостает рядом быстрого умом Бочара. Только Торопча с виду остался прежним, но всегдашнее спокойствие человека, даже среди друзей державшегося немного наособицу, не обмануло бы внимательного взора — стрелок переживал глубокое потрясение.

«А сам я? Что произошло со мной?» — задавался вопросом Яромир, не находя ответа.

Все чаще приходили ему на ум мысли, что он скажет отцу, когда вернется. Он перебирал в памяти подробности похода, но ему не хватало опыта рассудить, что он сделал правильно, а в чем ошибся.

Устав от бесплодных размышлений, он с особенным удовольствием в очередной раз взялся за шест.

* * *

После полудня в руках Кручины сломался шест. Бедолага землемер полетел в воду. Тинар уже не мог остановить нажима, а Радише просто не хватило сил — плот стал поворачиваться, и Кручину потянуло под днище. К счастью, он успел схватиться за бревна, и оказавшийся рядом Крох вытянул его, но за это короткое время плот слишком далеко отошел от берега.

Ворна и сразу все понявший Нехлад похватали шесты — поздно, дно по левому борту было уже слишком глубоко.

— Ну пропасть! — ругнулся Ворна. — А у нас даже веревки лишней нет, а то бы хоть подтянулись к берегу! Теперь только на течение надежда. А все-таки вы проверяйте дно…

Приняв воды Харкшоды, Лесная стала шире и глубже. Плот быстро вынесло на стремнину. Прошло часа три, прежде чем впереди замаячил резкий поворот на север, и все приободрились: он должен был бросить плот к правому берегу, и там, глядишь, опять под шестами окажется дно.

Однако этого не произошло, стремнина удержала походников, и пришлось им продолжить путь, отдавшись течению. Уже смеркалось, когда они достигли большой излучины. Где-то здесь в Ваутвойтар должна была, по предположениям Найгура и Кручины, впадать Ашеткуна.

Они все же продолжали сменяться прежним порядком, надеясь хотя бы на отмель. Да и свет костра позволял плыть в темноте без особой опаски налететь нежданно на берег.

Близилась полночь, когда Торопча вдруг вскочил на ноги, всматриваясь вперед.

— Что там? — спросил, напрягшись, Ворна.

— Какое-то движение на левом берегу. Может, просто животные?

Нехлад невольно посмотрел на небо, ожидая, что увидит подступающие от хребта тучи. Но ничто не застило звезды, царило полное безветрие. Все же, опережая совет Ворны, распорядился:

— Пригасите огонь, накройте угли. Торопча, готовь свой лук. Ворна, как думаешь, сможем мы все вместе, забравшись в воду, оттолкнуть плот к берегу?

— Нет, Лесную нам не осилить, плот слишком тяжел, — вздохнул тот.

— Но разве навайи осмелятся залезть в реку? — спросил Горибес.

— Боюсь, что это уже не та Лесная, что прежде, — промолвил Нехлад. — Здесь ее касается Владычица Ашета… Однако не будем загадывать. Затаимся!

Течение несло их вперед. В какой-то миг и молодому боярину почудилось, что он различает движение теней — то ближе, то дальше. Однако сказать с уверенностью он мог только одно: в душе все сильнее растет неприятное чувство, будто тяжелый взгляд буровит ночную темень, почти ощутимо перебираясь с одного походника на другого.

Потом тишину нарушил тихий плеск, и тут же раздался хриплый голос Водыря:

— Ваша доблесть высока, люди.

— Тише, друг, тише! — наклонился к нему Горибес, беря за руку. — Молчи… не шевелись!

Но Водырь приподнялся на локте и удивительно внятно произнес:

— Однако время доблести прошло. Теперь вы все умрете, если не отдадите Нехлада.

— Пресветлые боги! — воскликнул Горибес и в ужасе отшатнулся, выпуская руку Водыря. — Да ведь он мертв!

— Как будете мертвы и вы, — сказал Водырь… нет! Это было тело их верного спутника, но неведомый злой дух говорил его мертвыми устами! — Однако если отдадите Нехлада, сможете уйти живыми. Соглашайтесь, продолжать сопротивление — не доблесть, а глупое упрямство. Вам не одолеть Тьмы. — Не выдерживая пристального взора мертвых очей, походники опускали головы. — А что же молчишь ты, Нехлад?

— Поучись у меня молчанию, — посоветовал тот, сам удивляясь, как удается сдержать дрожь в голосе. — И не похваляйся своим злобным невежеством: Огнерукий был противником Тьмы и город его был светлым!

— Ты неглуп… — помедлив, ответил ему дух. — Но ничего не знаешь. В последний раз даю тебе выбор: вели спутникам оставить тебя, или увидишь, как навайи будут их убивать.

— Здесь нет трусов, — вмешался Крох. — А если твои навайи не усвоили урок, пусть приходят — мы их еще поучим!

— Уже идут, — сказал дух и оставил мгновенно опавшее тело Водыря.

Кто-то вскрикнул, но голос был заглушён испуганным ржанием лошадей. Пока походники слушали духа, навайи успели приблизиться. Они гребли грубо вытесанными веслами, сидя на связанных парами бревнах. Сосчитать их в неверном свете звезд было невозможно, но казалось — вся река кишит ими.

Торопча выпрямился и принялся пускать стрелу за стрелой. Бревна плыли медленно и все же опережали течение. Не прошло и минуты, как они нагнали плот.

В очаге уже трещали дрова, освещая поле боя. Ворна поудобнее перехватил один из шестов и сшиб пару ближайших навайев. Крох последовал его примеру, но оказался не столь проворен — шест у него перехватили и вырвали из рук.

Еще нескольких сбили лихи, потом им пришлось оставить кнуты и обнажить мечи.

Завязалась яростная схватка. Навайи напирали, нимало не смущаясь тем, что всем им даже в случае удачи попросту не хватило бы места на плоту. Они были не так сильны, как в прошлый раз, и даже будто менее живучи. Но ни страх, ни разумная осторожность не были ведомы им. Нехлад очень быстро перестал замечать, что творится вокруг.

Он отражал удары, отводил их, увертывался и бил в ответ. Надо быть быстрее, надо успевать! И он пока успевал…

Ржание, топот копыт, шумный плеск — кони, расталкивая людей и нечисть, бросались в воду.

Крик боли за спиной — кто? — не разобрать, но, повинуясь чутью, Яромир обернулся и увидел, как навай, опрокинув Торопчу, рассек руку Кручине. Землемер упал на колено, навай занес оружие для смертельного удара. Но Нехлад дотянулся, полоснул по шее. Недостаточно глубоко, однако это отвлекло врага, и Торопча, лежа, подрубил тому ноги. Тотчас вскочил — и нарвался на страшный удар, едва успел закрыться, отступил. Сразу два навайя навалились на него, тесня к противоположному концу плота, и один из них, улучив миг, всадил клинок в спину Горибесу.

Горибес пошатнулся, обернулся — оружие так и осталась у него в спине. Лицо и грудь его были в крови, в боку зияла огромная рана, но он как будто не осознавал, что уже пересек смертельную грань. Могучим ударом сразил он ближайшего противника, и вдруг ноги его подкосились. Последним усилием он, падая, ринулся ко второму навайю, обхватил его за шею и рухнул в реку вместе с ним.

Упал на бревна оглушенный Радиша. Кручина, забыв о руке, подхватил его посох и тычком, как рогатиной, столкнул ближайшего навайя, но тут очередной враг прыгнул на плот, опуская меч на голову ученого.

Следующим погиб Найгур. Короткий меч в его руке порхал с легкостью бабочки, но застрял в теле одного из навайев, и лих остался безоружен. Выхватив нож, он пригнулся, словно охотясь на козла-сойкора, нанес стремительный удар… Но сразу двое повисли у него на плечах, и третий вонзил клинок в грудь.

Это был конец. Нехлад вертелся волчком, и под ногами его уже не видно было палубы от мерзкой жижи, текущей из ран навайев, но не кончался их поток.

Конец…

И вдруг ударил шквал! Невесть откуда взявшийся чудовищный ветер накатил из-за кормы, взбивая пенные шапки на гребнях поднятых им волн, хлестнул, сбивая с ног! Ряды навайев дрогнули, и тут Нехлад понял, что уже какое-то время несется над рекою непонятный звук, похожий на низкое гудение тысячи тысяч струн. Точно стон самой земли.

Бой прекратился, обе стороны замерли. А потом вдруг навайи бросились прочь на свои плотики, те же, что лишь подплывали, заработали веслами в обратном направлении. И в неверном свете юного, едва народившегося месяца Яромир увидел, как катится по речному руслу водяной вал высотой с крепостную стену!

Он не успел даже крикнуть: «Держитесь!»

Вал накатил.

Возникло чувство, точно его подбрасывает на огромных качелях. Но плот не ускользнул из-под ног, и Нехлад, цепенея от ужаса и восторга, разглядел, как исполинская волна расплескивается, словно налетев на невидимую стену, и с беспощадной жестокостью швыряет навайев на берег. А посреди реки — плавно опадает, как грудь великана в могучем и размеренном дыхании. Плот покачало, но даже не накренило.

…Струилась вода, стекая с размытых холмов, шипела пена в стене кустарников. Ветер стих, и волны странным образом быстро успокаивались. Лесная одолела чары Ашеткуны. Навайев просто не осталось. Ни одного.

И было видение: явился походникам среди пенных струй высокий человек верхом на красавце олене с огромными ветвистыми рогами, от которых исходило зеленоватое сияние. Человек этот проводил взглядом уходящую воду и поднял глаза на плот — это как-то увидели все, несмотря на темноту ночи.

А вот внешности его никто почему-то не разглядел, и потом не раз спрашивали Нехлада, который единственный обратил внимание на необычное, какое-то слишком легкомысленное одеяние загадочного незнакомца: были на нем набедренная повязка и просторная безрукавка, съехавшая с правого плеча, и больше ничего, даже спутанные темные волосы его свободно падали на плечи, не подвязанные, не покрытые убором.

Проводил он плот взглядом и исчез, или, вернее сказать, его не стало видно. Растворилось в темноте сияние оленьих рогов, и остался только шум воды, все стекавшей и стекавшей в русло. Походники без сил опустились на бревна сделавшегося вдруг непомерно огромным плота.

Яромир потерял счет времени, но, должно быть, прошли считанные минуты, как вдруг из оцепенения его вывело… конское ржание. Он не мог не узнать голос своего любимца.

— Уголек! Ну нет, Уголька я вам не оставлю, — неизвестно кому посулил он и, вогнав меч в бревна, прыгнул с плота, не слушая хриплого окрика Ворны.

И чуть не подвернул ногу — оказывается, вода в этом месте была ему по пояс!

— Дно! — крикнул он. — Я стою на дне!

Река не только пощадила их, но и отнесла к правому берегу. Удача или благодеяние неведомого духа? У Нехлада не было сил размышлять над этим. Всех сил осталось, только чтобы брести вперед и звать Уголька.

Конь услышал, радостно заржал и побежал в туче брызг. Нехлад прижался к его горделивой шее, блестящей каплями воды в свете звезд. Он не хотел думать о том, как уцелел Уголек в ревущем безумии колдовского поединка двух рек. Лесной так заблагорассудилось — и хорошо. Больше ничего не нужно.

Он уже не помнил, как вернулся к плоту, ведомый окликами товарищей. Не помнил, как очутился на берегу, подле костра. Окутавший сознание сон скорее напоминал беспамятство.

* * *

Просыпаться не хотелось. Даже во сне он все помнил, смутно, но болезненно. Откроешь глаза — и навалится явь, в которой было столько ужаса и смертей.

А во сне хоть не было спокойствия, зато мерещился близкий ответ на все вопросы. Снились нынче Яромиру Хрустальный город в блеске славы, прекрасная принцесса Данаила и почему-то рядом с ней — тот самый загадочный дух, что пришел на помощь походникам этой ночью. Были во сне чья-то любовь, чья-то ярость, был сытый, покойный мир и какая-то невиданная жестокая война — к сожалению, слишком невнятными были видения. Нехладу пришлось признать, что он не хочет открывать глаза отнюдь не из-за желания найти ускользающий смысл сна.

Ему стало стыдно за собственное слабоволие, и он заставил себя подняться.

Светало. Плот покачивался у песчаного берега. За спиной шумел кронами Древлетский лес, а здесь была песчаная коса, поросшая редкой жесткой травой, и кругом — вода.

Они ночевали на мысе, который, точно острие копья, смотрел на Ашеткуну, впадающую в Ваутвойтар. Несколько минут Яромир заворожено глядел на нее, словно ждал, что река выкинет штуку наподобие Лесной — обрушит волну или изрыгнет стаю новых чудовищ. Но если и было ей такое под силу, то не сейчас. Не днем. И не после такого поражения.

Нехлад размял затекшую шею, умылся. Выжившие товарищи спали. Сидящий Ворна (видать, сморило на посту), разметавшийся во сне Радиша, свернувшийся калачиком Тинар, Крох в той же позе, чуть поодаль — уткнувшийся носом в землю Торопча.

Молодой боярин раздул угли, поставил котелок с водой, засыпал крупу. Запах варева заставил походников зашевелиться.

Позавтракав, они обработали раны друг друга. У Тинара воспалилась колотая рана на бедре, ночью он просто не думал о боли. Потом перенесли на берег тела Кручины и Найгура, после чего стали отмывать плот. Разговаривали мало, но тела товарищей решили взять с собой — до Туманного озера оставалось всего ничего, а если уж не повезет, так все вместе непогребенными сгинут.

Наконец погрузились, оттолкнулись от берега и уперли шесты в дно. Усталые тела неохотно вливались в размеренный ритм работы. По сторонам походники уже не смотрели.

Тинар сидел на корме, подле тела Найгура, и, глотая слезы, тянул поминальную песню. Странно и дико звучал его надтреснутый голос в звенящей тишине над притихшей, ошеломленной рекой.

Говорили мало, но если уж говорили, то не о погибших, не об ужасе ночной битвы, а преимущественно о том странном видении. Что за человек был там, на берегу, да и человек ли? Нет, конечно — дух. На этом и славиры, и Тинар сошлись сразу, как только Нехлад упомянул непокрытые и спутанные волосы. Лихи плели косицы, что касается славиров, то у них было принято либо носить головной убор, либо чем-нибудь перехватывать расчесанные волосы: ободком или тесьмой в зависимости от случая.

Простоволосыми, по мнению обоих народов, могли ходить либо сущие дикари, либо духи.

Но кто опрокинул воинство навайев? Тинар пожимал плечами. Он мог назвать наперечет все приметы духов, с которыми лихи имели дело в повседневной жизни, но о том, как выглядят покровители других земель, не имел ни малейшего представления.

Он помянул речного духа, которого лихи никогда не видели, но уважали, однако сам же отверг собственное предположение: почему бы покровителю реки являться с оленем, да еще и верхом, что указывало на его власть над царственным зверем? Нет, походников выручила лесная сила.

— Наверное, это Древлетский лес разгневался на навайскую нежить.

— Почему ты думаешь, что он не был посланцем Эйаткунваута? — спросил Кручина.

— Я не знаю, — ответил Тинар. — Что за мощь должна скрываться в Эйаткунвауте, если он способен разить врагов за сотни верст от опушки? — добавил он с сомнением, но на лице его явственно читалось, что от Леса, который растет на Краю Света, можно всего ожидать. — Наверное, боги попросили его остановить нечисть! — заключил он с видом, словно такой поворот дела примирял его с мыслью о невозможной мощи далекого Леса.

— Коли сила лесная, так почему ей воды так послушны? — задался вопросом Торопча.

— По просьбе богов, конечно…

Славиры, однако, этим объяснением не удовлетворились, хотя и своего не предложили.

— Что можно сказать о намерениях богов? — пожал плечами Радиша. — Ведь они не говорят с нами напрямую.

О словах, прозвучавших из уст умершего Водыря, не вспоминали, или старались не вспоминать. Яромира это устраивало, хотя сам он ни о чем другом думать не мог. Если отдадите Нехлада… Зачем он навайям? То есть не им, конечно, навайи отнюдь не кажутся разумными, но тому, кто их направляет… Или — той? Упырица, являвшаяся во снах, должно быть, властвует над ордами нежити. Хотя какая уж там упырица! Ей под силу управлять ветрами Ашета и мертвой человеческой плотью, вытягивать силу из живых, врываться в сны и без труда выведывать тайники человеческих душ — нет, упыри из жутких сказок, которые положено рассказывать зимними вечерами, тут ни при чем.

Таких страшилищ славирские предания не знали.

Но зачем же ей Нехлад? Почему с такими силами она не пришла и не взяла его еще тогда, у Монгеруде? Почему позволила навайям напасть малым числом, когда они были в полной силе, и бросила на плот такие полчища теперь, на границе Ашета, где мощь их несравненно меньше?

Ваша доблесть высока, люди… Однако время доблести прошло.

Какой в этом смысл?

Ты неглуп… Но ничего не знаешь.

* * *

Спустя несколько часов Лесная раздалась, и впереди показалась озерная гладь.

Перебирая шестами по отмелям, походники вывели плот к северному берегу. Там тянулся беспросветный лес, но когда солнце перевалило за полдень, им попалась рыбацкая деревушка — три десятка землянок, лодки у мостков, на берегу растянута для починки сеть.

Люди в простой холщовой одежде высыпали навстречу неожиданным гостям. Встревоженные мужчины сжимали в руках оружие, но Тинар обратился к ним, и, узнав родную речь, лихи успокоились. Впрочем, очень скоро лица их отразили ужас и недоверие.

— Не обо всем нужно говорить, — по-славирски сказал Радиша и, когда смутившийся Тинар смолк, обратился к рыбакам на их языке.

Нехлад, хотя большинство слов были ему знакомы, почти ничего не разобрал. Народ лихов не однороден, и наречия племен, живущих у воды, отличаются от более единообразного степного. Однако он видел, что речь звездочета несколько успокоила рыбаков. Вскоре явился седовласый жрец со строгим лицом. Выслушав его, Радиша сказал:

— На землю ступить они нам не разрешают и едой не поделятся, пока боги не очистят нас от скверны Ашета, но они дадут нам две лодки.

Лодки подогнали тут же. Жрец велел своим сородичам отойти и, заунывно напевая, прикоснулся к каждому борту резным деревянным жезлом.

— А плот бросьте тут, — неожиданно сказал он по-славирски, коверкая слова, но вполне разборчиво. — Мы его сожжем. Коня оставьте, мы о нем позаботимся. Отправим в степь.

— Да как же я его оставлю? Мой Уголек со мной уже столько лет! — возмутился Нехлад.

— Не бойся за коня, — скупо улыбнулся жрец. — На бессловесном племени нет скверны, его не тронут. Мы уважаем славиров. Мы отправим твоего коня в степь. Тамошние лихи перегонят его в город. А ты поспеши. Нельзя медлить. Были очень плохие знамения. Лихи будут уходить.

— Уходить? Куда? — не понял Нехлад.

— Женщины, дети и старики будут уходить в тайные места. Тебя называют Яромиром Нехладом? — уточнил он.

— Это так.

— Твой отец — хороший вождь. Я с ним говорил, знаю. Скажи ему: пусть тоже уведет слабых.

— Но что именно нам грозит? Ты говорил о знамениях, почтенный… прости, не знаю твоего имени. Как мне называть тебя, друг?

— Называй Даурон. Но не спрашивай. Знамения темны. Это страшнее… Все, не надо больше говорить, — добавил жрец, коротко оглянувшись на соплеменников. — Плывите, и да хранят вас светлые боги.

Скрепя сердце Нехлад расстался с Угольком. Все его существо протестовало, но он знал, что лихам можно доверять, а кроме того, ведь вся их спешка, вся безумная война с навайями была затеяна ради одного — успеть предупредить Новоселец!

Он передал поводья Даурону, и тот свел Уголька на берег.

Походники перенесли тела павших товарищей в лодки и сели: Яромир, Крох и Тинар с телом Найгура в одной, Ворна, Торопча и Радиша с телом Горибеса в другой. Дружно ударили веслами. После медлительного и неповоротливого плота показалось, что они летят на крыльях. Деревня быстро скрылась за выступом берега.

— Нехлад!. — окликнул его Торопча. — Посмотри-ка под сиденьем — есть что-нибудь?

Молодой боярин заглянул и увидел сверток. Жрец Даурон незаметно положил им еды! Вроде бы и не нужда, и неохота уже останавливаться на привалы в двух шагах от дома, но от заботы жреца стало теплее на сердце.

* * *

Вечером лодки причалили к северо-восточному берегу Туманного озера, к деревне Карасевке. Свое немудреное имя она получила благодаря рыбе, которую на этом месте первой поймал славирский поселенец. Деревне было чуть больше года, но она уже успела приобрести большое значение. Так случилось, что здесь удобнее всего встречаться славирам и лихам, живущим на Войтар. Почти сразу в Карасевке поселились несколько молодых лихских семей.

По местным меркам, это была очень шумная и суматошная деревня. Здесь, как говорили лихи, беспрестанно шла торговля, то есть в какое время года ни нагрянь — всегда можно что-нибудь купить и продать.

Последний раз Нехлад был здесь прошлым летом, и глаз радовали изменения: больше лодок стало у берега, строились сразу три новых дома, на краю деревни появилась мастерская.

Народу на причалах оказалось немало: рыбаки возвращались с уловом, выгружали рыбу, растягивали сети для починки. Тут же стояли, переговариваясь с ними, плотники с ближайшей стройки, закончившие рабочий день. Походников заметили сразу.

Когда лодки ткнулись носами в песок, по толпе собравшихся прокатился вздох — всем стал виден горький груз. Нехлад ступил на берег.

— Благослови вас боги, добрые люди! — сказал он. — Я — Яромир Нехлад, мне нужно немедленно поговорить со старостой, где он?

— Закут-то? У себя, должно, — ответили ему.

— Хорошо. Ледник у вас есть? Отнесите туда тела, а Закуту скажите, что мы сейчас придем.

Карасевцы исполнили его просьбу и провели к дому старосты. Закут, жилистый и подвижный человек средних лет, встретил их на полдороге:

— Благослови тебя боги, Яромир Владимирович, и вас, добрые люди!

— И тебе добро, Закут Езарьевич, — ответил за всех молодой боярин.

— Как мало вас… — произнес староста. О походе сына Владимира Булата здесь, конечно, знали. — В Новосельце вас не ждали так скоро — и со стороны Туманного…

— Сейчас не время и не место говорить об этом.

— Твоя правда, — спохватился Закут. — Будьте гостями в моем доме!

Нехлад знал старосту — дельный, бывалый человек, один из тех, кого Владимир Булат призвал из Сурочи нарочно для управления новыми поселениями. По закону первые три года староста в таких местах не избирался, а назначался.

Было послано за лекарями и — по особой просьбе Нехлада — за волхвом из святилища. Едва державшегося на ногах Тинара тут же определили в постель, а остальных походников первым делом отправили в баню. Там без лишних слов разложили на полках и принялись выхлестывать хвори да усталость. Слуг у старосты не было, но карасевцы его уважали и помогали во всем по первой просьбе.

Лекари уже закончили с Тинаром, обрадовав его известием, что ноге ничто не грозит. После бани был сытный ужин, однако, прежде чем садиться за стол, Нехлад попросил волхва отчитать походников от порчи.

— Покажите ваши обереги! — потребовал тот.

— Прости, но у меня есть основания просить тебя сделать так, как я говорю: сперва сам рассуди, наложены ли на нас темные чары.

Однако порчи волхв не нашел. Потом, осмотрев обереги, кивнул:

— Неудивительно. Ничей дурной глаз не смотрел в вашу сторону.

— Боюсь, мы встретились с силами, которые просто неведомы нам, — ответил Яромир, усаживаясь за стол.

— Все разговоры после! — запротестовал Закут. — Сперва поешьте.

Только когда с ужином было покончено, он приступил с расспросами. Нехлад был краток:

— Безымянные Земли мы нашли прекрасными и вольными, но в глубине их нам повстречалось страшное, древнее Зло. Однако есть там и сила, ставшая нашим союзником, благодаря ей мы и смогли вернуться живыми. Остальное вы узнаете в свое время, а моя забота сейчас одна: поведать о случившемся отцу. Возможно, угроза висит над нашими новыми землями, и Владимир Булат должен первый узнать обо всем. Потому прошу тебя, Закут, и тебя, почтенный Новоук, — обратился он к волхву, — пока ни о чем не расспрашивать моих товарищей, если только они сами не пожелают что-то рассказать. Еще просьба, Закут: приюти Тинара. Когда оклемается, пусть сам смотрит, возвращаться ему домой или остаться. Что бы ни решил — помоги ему.

— Как за сыном присмотрю, — пообещал староста.

— Мои спутники пусть останутся здесь, — продолжал Нехлад, — сколько нужно будет, а мне вели оседлать пару скакунов, поеду одвуконь.

— Ну уж нет! — заявил Ворна. — Посмотри на себя — на ногах не стоишь. Выспись по-людски, завтра вдвоем в путь тронемся. Мне тебя, знаешь ли, одного бросать не с руки.

— Как раз тебе лучше остаться, — ответил Нехлад. — Ты самый опытный из нас, сумеешь… рассказать деревенским что нужно и как нужно.

На самом деле он имел в виду иное. Если таинственная Тьма из Ашета способна выйти за пределы Злой Земли, если она действительно хочет для чего-то заполучить молодого боярина, ему не стоит сейчас оставаться в деревне. А опытному бойцу — стоит.

Только вслух об этом говорить не хотелось. Карасевцы уже услышали достаточно, чтобы испугаться, незачем доводить их до паники.

— Не верю я, — добавил он, — что особая нужда в твоих наставлениях возникнет, а все-таки лучше…

— С этим соглашусь, — кивнул все понявший Ворна. — Но и ты не дури. От одной ночи ничего не изменится, выспись.

— Что ж, может, ты и прав, — вздохнул Яромир, чувствуя, как слипаются веки.

Закут велел домашним — жене да сыну с двумя дочерьми — постелить гостям, а самим отправляться ночевать к своему брату. Но Нехлад задержался, остановив собравшегося уходить волхва:

— Обожди, Новоук, к тебе у меня есть еще вопрос… и пока — не для посторонних ушей. Выйдем-ка в сени.

В сенях он первым делом осмотрелся и, убедившись, что вещи походников так и лежат вдоль стены, взял свой мешок. Помедлив, прихватил и мешок покойного Кручины.

— Идем, — позвал он волхва, выходя во двор.

— Уж не собрался ли ты, боярин, и впрямь уехать? — забеспокоился Новоук. — Неразумно!

— Собрался, и ты мне мешать не станешь, даже поможешь запрячь второго коня, — ответил Нехлад, открывая дверь конюшни, — Потому что я тебе кое-что важное скажу…

— И слушать не стану!

— Новоук, боюсь, то, что мы встретили в Безымянных Землях, сильнее наших богов.

— Ты устал и безлепицу молвишь! — рассердился волхв.

— Я говорю о том, что видел и испытал на себе. Обереги не защитили нас, молитвы не дошли до слуха Весьерода. Да если бы на нашу защиту не встал неведомый дух, мы не пережили бы и двух ночей! В общем, если есть хоть малейшая вероятность, что эти силы выйдут из Ашета, я должен предупредить отца, не медля ни мгновения, а я теряю время на разговоры. Седлай вон того, вороного! Дальше, вопрос мой таков: были ли в последние дни какие-то дурные предзнаменования?

— Нет, — дрогнувшим голосом ответил волхв. — Но что ты имеешь в виду: какие именно, о чем?

— Значит, не было, иначе ты бы сразу понял, о чем я говорю. Что-то страшное происходит, Новоук. Либо наши боги бессильны в этой земле, как были бессильны боги народов, когда-то приходивших с мечом на славиров… либо мы недостойны покровительства собственных богов.

— То, что ты говоришь, ужасно, — прошептал Новоук. — Измена вере хуже смерти…

— Да не о том речь, волхв! — в сердцах воскликнул Нехлад. — Я прошу, чтобы ты думал, чтобы понял! Сила наших богов — в нашей чести, в нашем достоинстве, и нет у славира оберега сильнее, чем его сердце. Может быть, дело в том, что эти обереги в нас ослабели? Мы ничего еще не знаем. Но медлить мне нельзя! — Он встряхнулся и, приторочив мешки к седлам, вывел коней. — Открой мне ворота.

Простучали копыта, и всадник растворился в ночи. Ошеломленный Новоук запер ворота, постоял, глядя на звезды, и вернулся в дом старосты. Походники уже улеглись, только Ворна еще о чем-то расспрашивал Закута. Волхв открыл было рот, но Ворна первый спросил:

— Уехал, что ли?

— Уехал.

— Ну дай ему боги гладкой дороги. Послушай, волхв, еще вопрос у меня. Не случалось ли в последние дни каких ни на есть скверных предзнаменований?..

Глава 5

Потоки, стекающие с восточных отрогов Безымянного хребта, образуют Житу — реку, у истоков своих капризную, но обретающую мирный нрав, когда, протиснувшись между холмами в предгорьях, она выливается на равнину, прозванную Владимировой Крепью. Правда, и здесь Жита любит поиграть да пошутить — такие порой коленца выписывает, что с непривычки и заплутать недолго.

В нижнем течении, подле лесов, Жита успокаивается, игры ее становятся степенными, как плавный танец, — здесь выгибается она широкой дугой, какое-то время течет прямехонько с запада на восток, потом поворачивает к Туманному и лишь перед самым впадением в него опять резко виляет в сторону: не хочется ей расставаться с вольной волей, подчиняться озеру! Но от судьбы не уйдешь…

Поселения славиров имеются на предгорных холмах, где устроены заставы, стерегущие землю от Немара. Есть они и на юге, по реке Верее, вытекающей из Туманного озера, — там от опасности со стороны Хаража заслоны поставлены.

А на Жите, на широкой дуге, получившей название Булатовой, стоит на восточном берегу город Новоселец. С чужой меркой подойти — так и не город, одно недоразумение: крепостная стена, высокий боярский терем и пустота, слегка разбавленная бараками, капищами, а по большей части мастерскими. Всего — домов с полсотни да под сенью стен четыре сельца хлебопашеских.

Но за год и это отстроить — дело немалое, а ведь главные труды еще впереди… Было так.

Уже много лет князь Нарога посматривал в сторону Безымянных Земель, да и не он один. Уж больно хороши были кони, которых приводили оттуда купцы. Может, они и уступали в чем-то харажским, зато водились ближе и стоили оттого несравненно дешевле. Опять же, когда скакуны из Хаража попадали в Немар, цена им была уже просто немыслимая, доступная лишь для царей да самых знатных дворян.

Легконогие лихские кони, за которыми быстро укрепилось прозвание «лихачи», могли послужить прекрасной заменой. Первыми на них набрели славиры, но и восстанавливавший силы после короткой, но жестокой войны с Нарогом Немар вскоре обратил взор к укромной стране за непроходимыми горами. Однажды большой отряд обогнул горные кручи и проник в земли лихов, где разграбил два степных селения, угнав немало коней. Ходили слухи, что их оценили в Немаре все же ниже харажских… но не намного.

Славиры, бывшие в то время в Немаре, успели предупредить Нарог о подготовке нового похода. Нарожский князь рассудил, что не будет большой бедой несколько поумерить пыл северо-западных соседей, и второй отряд сгинул. Что по этому поводу думал немарский царь, осталось неизвестным, но в следующий раз за лихачами опять обратился к славирским купцам.

Затем повод для тревоги дали лиссарги — соседи, периодические союзники, а в будущем, видимо, данники и подданные немарской короны. По своему ли почину, нет ли, но потянулись в пустоши между Нарогом и лихами разбойники из этой страны — отлично вооруженные и сплоченные.

Лиссарги, кстати, приходились сродни лихам. Как некогда часть древлетов образовала даорийскую династию Ливеи, так и часть лихов ушла из родных земель искать лучшей доли. Но под тенью неуклонно крепнущего Немара им не удалось повторить славный путь древлетов.

На следующий год появился новый разбойный отряд. Лиссарги опасались усилившейся охраны славирских купцов, эти новые — нет. Нарожский князь, не мудрствуя лукаво, отправил на запад, в глухомань Согры[17] и страну лихов, полную дружину.

Лиссарги бежали, рассудив, что даже лучшие кони в мире не стоят потери голов. А вот новые разбойники оказались ловчее и доставили немало хлопот. Тем не менее и их удалось настичь, причем — не иначе, боги помогли — в Согре, на месте сбора ватаг.

Оказалось, пол-лета дружинники рыскали по следам ливейцев! Хоть и не далека Ливея, но именно их в Согре ожидали встретить в последнюю очередь. Уже больше ста лет между ними и славирами был мир, и лошадьми они не слишком интересовались. Однако вожаками ватаг оказались харажцы, это все ставило на свои места: Хараж руками наемников хотел устранить соперников в торговле!

В сущности, даже этой «лошадиной войны» было бы довольно, чтобы принять единственно возможное решение. Но были у нарожского князя и другие причины. Он отлично понимал, что дело не только и не столько в конях, а в том, что происходящее — не случайность. Это предвестие новой войны — за торговые пути!

Исконная земля славиров — Деревля — лежит на востоке. Очень долго в поисках новой земли племена продвигались на запад неспешно и мирно, пока дорогу им не преградили купеческие пути харажцев и их поселения со странным именем «караван-сараи». Харажцы не обрадовались новым соседям, но смотрели на «дикарей» с презрительным высокомерием, за что и поплатились, когда дело дошло до стычек.

Стычки превратились в целую череду войн, в которых охотно приняли участие западные державы во главе все с тем же Немаром — они и сами были не прочь продвинуться на юго-восток, в обход Безымянного хребта.

У славиров не было ни богатого воинского опыта, ни хитрости в делах торговли и управления — все приходило с годами, с горьким опытом, щедро оплачивалось потерями и кровью. Однако «дикарская» глушь Деревли выплескивала все больше людей, искавших славы и подвига, а враги их быстро слабели.

Доблесть славиров, их способность быстро учиться на своих и чужих ошибках и, что едва ли не важнее, их осознанное единство против спесивой самостийности немарских баронов и осторожной расчетливости харажских купцов предопределили исход войны.

Все это позволило вырасти и окрепнуть княжеству Нарог. Со временем соседи смирились с новой державой.

Время шло. Рос Нарог — но креп и Немар, а в тени его поднимались новые народы. Все чаще обращались на север глаза харажцев. Пока эти стороны света успешно сносились через посредство Нарога. Согра с ее сложными дорогами, неплодородными пустошами и глухими лесами не слишком прельщала купцов. Но рост торговли заставлял пересмотреть былые взгляды: при определенном уровне прибыли тот, кто займет Согру, сможет переписать торговые соглашения!

В свете такой возможности страна лихов с ее конями — не более чем лишний кусок хлеба к богатому столу.

И почти наверняка эта мысль уже пришла в голову немарскому царю.

И царю ливейскому.

И харажскому шаху.

А значит, надо действовать первым.

Однако не все было так просто. Когда князь Вячеслав даровал своим приближенным право передавать боярское звание[18] по наследству, он сильно укрепил свое положение… и ослабил собственных потомков. Дети отчаянных воинов, имевших лишь то, что добывали мечом под знаменами Вячеслава, стали копить достояние, полученное без труда, просто по праву наследования.

И теперь внук Вячеслава, Брячислав по прозвищу Могута, видел, что внуки героев обрели слишком много сил, стали слишком независимы. Внешняя угроза помогала держать их на коротком поводке, и до поры Брячиславу не стоило больших усилий оправдывать свое грозное прозвище. Но годы мира показали, что усилившиеся боярские роды начинают думать о том, что могли бы управлять Нарогом не хуже, чем князь.

…И кого теперь отправить в Безымянные Земли? Собственных сил у Могуты не так уж и много, да и нельзя ему оставлять столицу. Доверить ли задачу новому человеку? За последние годы выделилось в его личной дружине немало бойцов, которые в былые времена легко заслужили бы боярское звание.

Но отличить одного из них — значит обидеть других и просто умножить в будущем число тех, кто станет зариться на нарожский престол.

Одним из первых о присоединении Безымянных Земель заговорил боярин Ярополк из Стабучи. Ну нет! Стабучь — и без того сильнейшее поместье,[19] с новыми землями Ярополк окончательно возвысится над всем Нарогом.

Могута избрал другой путь и поручил дело сурочцам — роду среди бояр не самому богатому, но уважаемому. Эти не возвысятся без меры, а зависть к ним отведет мысли стабучан от престола… И князь щедро открыл перед Владимиром казну, даровал ему многочисленные послабления от податей, позволил безраздельно по всему Нарогу сманивать мастеровой люд.

Ярополк затаил злобу, но возразить не посмел, и это было хорошо. Князь Могута успокоился. Дело пошло.

* * *

Владимир Булат распахнул окно, подставив лицо свежему ветру. Полдня сиднем в четырех стенах, дышать уже нечем. Постоял, глядя на город, на сверкающую ленту Житы.

Смешной городишко… если не знать, какая огромная работа проведена за последние два года. Сколько труда и любви вложено в эти постройки, большая часть которых лишь прошлой весной заложена была. Если не помнить, что есть еще села с заставами и укрепленные земляные валы… До города руки в последнюю очередь доходят.

Да и кто, собственно, в городе живет? Немало мастеровых сманил Владимир, беззастенчиво пользуясь разрешением князя, так ведь некогда им в Новосельце прохлаждаться — веси растут и ширятся, рабочие руки повсюду нужны. А скоро еще важнейшее дело приспеет: Опорную заставу ладить и торить путь в Нарог, прошивая Согру цепью укрепленных поселений…

Владимир оборвал себя: нет, другие заботы теперь.

Он вернулся к столу, за которым сидели трое: волхв Светша — главный обрядник Новосельца и Владимировой Крепи, Некрас — главный счетовод боярина и верный советник да Вепрь — тоже старый друг, боевой товарищ, знаток военного ремесла.

— А молодец твой сын, Булат, — промолвил Некрас, перебирая разложенные на столе карты и заметки покойного Кручины. — Надо же: из Ашета домчаться как на крыльях.

Улыбка счетовода была неуместной, и Владимир поморщился:

— А по делу есть что сказать? Что надумал?

— Надумаешь тут, пожалуй, — вздохнул Некрас. — Не по моей это части. Ты меня спроси, когда решим, что делать: тут сидеть или в Нарог уходить…

— Не по уму говорим! — объявил Вепрь. — Сперва давайте о главном: чего нам ждать?

— По рассказу Нехлада выходит, что, чем дальше от Ашета, тем слабее была нечистая сила, — сказал Некрас. — Да и лихи тут живут испокон веков и, хоть закатной стороны страшатся, беды от нее не имеют.

— Однако при всем том мой сын не спешит уверенно сказать, что опасности нет. Что-то недоброе в будущем усмотрели Радиша и лихский жрец Даурон — именно для Новосельца.

— А раз мы точно ничего не знаем, то, как на войне, будем готовиться к худшему, — заключил Вепрь. — Итак, на нас нападут. Кто? Демоны и вурдалаки? Положим, так — вот от этой печки и пошли плясать.

В его устах это не прозвучало бравадой.

— И что выплясывается у тебя? — спросил Владимир.

— А не сказать, чтобы что-то сильно хорошее. Если здраво рассудить, так сил у нас немного.

— Ну это ты, мой друг, зряшное говоришь, — протянул счетовод. — Ничего себе — немного! Ты бы знал, сколько эти немногие силы снеди проедают, сапог да подков изнашивают…

— Знаю, еще, может, получше твоего, — усмехнулся Вепрь. — Не о том речь. Мы привыкли думать, что у нас тут полторы тысячи войска — сила знатная. А вот посмотрите внимательней. Своих дружинников у нас всего триста пятьдесят, из них полсотни в Новосельце, а прочие на двух северных заставах сидят. Еще четыреста — тоже наши мужики и в ратях бывали, но все одно — ополчение. Эти по южным заставам да в Согре. А все остальное, что есть у нас, — нарожцы, с бору по сосенке, от каждого боярина по сотенке.

— Они все равно славиры, — возразил Светша, недовольно качая головой. — И опыта им не занимать. Зря ты так, Вепрь… Знаю, не всегда лад царит между славирскими землями, а все же мы — одного корня народ, сомневаться в братьях нам не пристало. Да ведь ты сам с ними в походах бывал, плечом к плечу строй держал.

— Ох, обрядник, не серчай, но не дело ты говоришь! — возразил Вепрь. — Плохих бойцов у нас нет, но дружина — это не просто набор молодцов. Они друг друга еще толком не знают, не притерлись, не приспособились. А главное — почти все они сейчас по Согре ходят, обозы охраняют. Эх, вот кабы прошлым летом еще Опорную заставу построили…

— Ну не разорваться же нам было! — воскликнул Некрас. — На все рук не хватает, а ведь ты сам соглашался, что заставы на севере и юге укреплять важнее. Валы, опять же, насыпали…

— Да разве я спорю? — пожал плечами воевода, неожиданно ссутулившись. — Вот и выходит, что враз наши полторы тысячи не соберешь. С южных застав еще можно бы людей снять, а с северных — ни в коем разе: немарцы и их наемники такого случая не упустят. И другое, — чуть помедлив, продолжил он тихо, — мы тут себя защищенными мним, а от кого? От разбойников — да, на одних валах кого хочешь остановим. Но все наши укрепления в глухоманье смотрят, а с запада нас только Жита заслоняет.

— Так что же ты хочешь сказать, что надо все бросать и уходить из Крепи? — воскликнул Светша, оглядываясь на боярина.

Вепрь собрался было ответить, но тут дверь открылась, и в горенку вошел незваный гость — Сохирь. Безбородый, с вислыми усами, в зеленом плаще. Стабучане уже давно себя наособицу ставят и всячески выделить себя норовят, каждой черточкой…

— Добра вам, други, — сказал Сохирь с порога и, подойдя к столу, замер, ожидая приглашения сесть.

При его появлении все невольно напряглись.

— Виделись уже сегодня, — промолвил боярин. — Ну и тебе добра, как нам сулишь. С каким делом пришел?

— С каким делом?! — изумился Сохирь, — С вашим, самым насущным, ради которого и затворились вы тут.

— И что же про него ведаешь?

— Да вот и пришел проведать, — крутя ус, ответил стабучанин. — Крепь, хотя твоим именем названа, для всех славиров дело общее, и не к лицу тебе, Булат, от державы что-либо укрывать. Я как-никак князя верный слуга, а светлый князь наш строго спрашивает, все ли ладом в новых его владениях.

Владимир знал, что Могута всеми силами старался не допустить участия в деле подданных Ярополка, и догадывался почему. Однако стабучане, служившие при княжеском дворе, сумели-таки поставить своего одним из вестников.

Вестникам надлежало следить за исполнением работ и тратой средств. Почти все, подобно Сохирю, были выходцами из разных поместий — на том настоял боярский совет. Требование это было вполне разумно, все-таки немалая часть средств шла, по велению князя, от бояр. Но если прочие вестники постоянно навещали стройки, выезжали на заставы (и, кстати, немало помогали, сносясь с поместьями, когда требовалась дополнительная помощь), то Сохирь, скользкий угорь, прочно прописался в Новосельце. Вроде бы вреда от него нет, а все равно неприятно.

— Не обо всем сразу нужно говорить, сперва рассудить надобно, — спокойно сказал боярин. — Сейчас у меня разговор для своих людей.

— Что ж, Булат, не стану навязываться, — вздохнул Сохирь. — Хоть и жаль, что ты не от меня, от всего Нарога скрываешь…

— Скрываю — что?

Догадки догадками, но пока даже о гибели походников не сообщалось. Сохирь мог весь терем, весь город расспросами замучить, но, кроме того, что внезапно, мало не загнав двух коней, вернулся сын Булата, выведать ничего бы не смог.

— Тебе виднее, — ответил стабучанин, отходя к двери. На пороге он посторонился, пропуская Яромира.

— Добро тебе, Нехлад, сын Булата.

— И тебе добро, Сохирь. Неужто и ты зван на совет?

— Нет, не зван. Не доверяет твой отец вестнику светлого князя нарожского…

— Мой отец знает, что делает, поучись и ты у него делать то, что знаешь, — ответил Нехлад, прикрывая за собой дверь.

Некрас, не сдержавшись, фыркнул:

— Хорошо сказал! Не обидно, а занозисто.

— Вошь стабучская, — стиснув кулаки, проворчал Вепрь. — Удружил с ним светлый князь, ничего не скажешь.

— Полно, — остановил его Владимир. — Не о том речь. Ты хоть выспался, Яромир?

— Как мог, — сказал тот, подсаживаясь к столу и потирая красные глаза. — Не до сна. Что вы решили?

— Пока немногое, — ответил Владимир. — Вот, кажется, Вепрю еще есть что сказать.

— Есть, — кивнул воевода. — В Ашете, где эти вурдалаки, или как их там, навайи были сильны, горстка людей отбилась от целого войска. Особенно если бой на реке вспомнить — опытных бойцов всего ничего: Ворна, Торопча да Горибес. Крох, как помню, парень не промах, но ведь молод, то же и Нехлад — уж не сочти за обиду, Булатыч. Лихи — люди не военные, да двое стариков. Девять человек бились с полчищем — и из трех убитых только один воин. Вот это уже вселяет надежду.

— Но там была река, — заметил Некрас. — А вот к слову: если, скажем, воды из Лесной бочонок-другой привезти, не поможет?

— Если воину отрубить руку и принести ее на поле боя, она никого не убьет, — отмахнулся Вепрь. — Дай договорить, — Он положил на стол один из навайских клинков. — Оружие знатное, но, по всему видно, строевое. А навайи, если я правильно понял, строя не ведают?

— Скорее нет, чем да, — ответил Нехлад. — На хитрость способна та, кто их ведет, но сами навайи едва ли понимают, что и зачем делают. Их действия не совершенно бессмысленны, они умеют окружать, отступать… но именно в бою мешаются в толпу.

— Значит, в строю мы их опрокинем, — убежденно сказал Вепрь. — Три ряда ратников в доспехе, со щитами и рогатинами легко удержат толпу. Помнишь, Булат, как с Гезиром, когда орду его спешили? Даже если прорвут первый ряд — отступаем, выдвигаем второй…

— Помню, помню, — кивнул боярин. — Значит, отобьемся, по-твоему?

— Конечно. Страшновато будет, но если рассказать парням, как наши походники в самом краю навайском воевали…

— Это другой страх, — заметил Нехлад. — Бесовка умеет жуть навеять… она сердце леденит.

— Однако же здесь и не Ашет, — возразил Вепрь. — Готовиться, конечно, ко всему нужно… Я так думаю, если вдруг все совсем плохо пойдет, надо держать наготове лошадей и повозки. Хорошо бы часть припасов в Перекрестье отправить, для сохранности. Вот еще с людьми бы придумать…

— Это, кстати, можно, — сказал счетовод, поднимая голову от карт. — Булат, я уже говорил, у нас тут человек триста одиночек, которые не прочь родню проведать. Иные по году дома не были. Многие основную работу уже закончили, те же каменщики. Объяви, что отпускаешь их на побывку, ну и чтобы между делом знакомых да сродников уговаривали в Крепь идти. И еще: работы в городе можно пока приостановить. Главное сделано, теперь надо Перекрестье укрепить и, на него опираясь, за Опорную заставу приниматься. В общем, не меньше тысячи человек можно прямо сейчас из Новосельца удалить… на совсем уж, как воевода говорит, крайний случай.

— А что, толково придумано! — обрадовался Вепрь. — И для дела польза, и разброда в мыслях не будет.

Его поддержал Светша:

— Хуже ничего не сделаем, как если веру пошатнем. Согласен я с воеводой.

Владимир посмотрел на сына:

— А ты как мыслишь?

Яромир помедлил с ответом. Его мучила мысль о предсказаниях Радиши и Даурона, но здесь, в Новосельце, обдумав все без спешки, он понял, что сам и является той опасностью, которая грозит городу.

Как ни туманны побуждения упырицы-бесовки, что-то ей нужно именно от Нехлада. Найгур говорил: когда-то, в прадедовские времена, навайи появлялись в лихских землях. Значит, все-таки способны они пересекать Ашеткуну? С уверенностью сказать нельзя, но из-за странной прихоти своей повелительницы могут и попробовать.

Только как это выразить вслух? Вы оставайтесь под боком у Тьмы, а мне бы скрыться где подальше?

Он обвел взглядом собеседников. Некрас рассматривал карты Кручины и качал головой, поглаживая пальцами отметки рудников и соляных залежей, но Светша и Вепрь, кажется, отлично понимали состояние молодого боярина.

— Я думаю, у Тьмы нет особых причин приходить сюда, — осторожно начал Яромир.

К счастью, отец избавил его от обязанности произносить нужные, но оттого не менее отвратительные слова.

— Знать бы еще, что она собой представляет, Тьма эта. Я думаю, тебе стоит съездить в столицу, поговорить с учеными людьми. Светша по твоим описаниям не смог ничего определенного сказать, но, может, в Книгохранилище отыщется ответ?

— Это разумно, — опустив глаза, произнес Нехлад.

* * *

Вечером следующего дня в Новоселец въехала повозка, запряженная парой каурых кобылок. На передке с вожжами в руках сидел Крох, рядом с ним Радиша. Тинар полулежал, вытянув раненую ногу вдоль повозки. Торопча с Ворной шагали рядом.

Повозка остановилась у боярского терема. Дружинники, как и стражи на городских воротах, узнали походников, шумно поприветствовали Ворну и тут же стали спрашивать:

— Да что же это деется, а? Неужто и правда больше никто не вернется? Что там случилось, в полях?

— Все после, — ответил Ворна, спрыгивая на землю. — Примите лошадей.

К прибывшим вышел Вепрь. Они с Ворной обнялись.

— Прибыл Нехлад?

— Конечно. Все уже рассказал. Булат велел пока языками не чесать. Тут Сохирь вьется, как муха над столом, и вообще, нечего народ зря пугать.

— Ясно, — кивнул Ворна. — Где сейчас Булатыч-то?

— Спит.

— Все еще?

— Да только и прилег! Сам не свой он вернулся, с ног валится, а отдыхать, говорит, невмоготу. Ну пошли ему, Морева,[20] добрых снов.

— Лады. Нас-то на постой определишь?

— Куда ж от вас денешься? — усмехнулся Вепрь. — Заходите.

Приехавшие выгрузили небогатый походный скарб. Воевода распорядился, чтобы их провели в трапезную: вскоре и Владимир должен к ужину спуститься, наверняка захочет их рассказы выслушать и сам скажет слово походникам. Ворна же вместе с Вепрем задержались во дворе.

— Что, брат, худо пришлось?

— А то не знаешь.

— Как мыслишь, отбиться можно, если и вправду?.. Ворна посмотрел в глаза старому другу и ответил:

— Отчего нет? Лишь бы эта бесовка ничего нового не удумала…

* * *

Следующее утро Тинар встретил со смешанными чувствами. Скорбь по погибшим сородичам, особенно боль потери Найгура, который был учителем молодого лиха, как-то постыдно быстро отступила перед новыми впечатлениями. Никуда не делась, но почему-то позволяла и радоваться жизни, и с любопытством смотреть по сторонам.

А посмотреть было на что. Тинар, как и все ловчие, давно общался со славирами, но в Новосельце не был никогда. По его мнению, город был устрашающе большим и многолюдным, но вместе с тем — красивым и богатым.

Даже в тереме, по уверениям славиров более чем скромном, он едва не заплутал с непривычки. Хорошо, наткнулся на Кроха, который позвал его завтракать:

— Заспались мы сегодня, друг, ну да ничего, в поварне люди добрые, голодать не оставят. Чего ни на есть, раздобудем.

«Что ни на есть» оказалось обычной кашей с ягодами, на которую Крох только вздохнул, а Тинар набросился, словно сутки не евши. Каша — не лихское кушанье, поскольку лихи злаков не растят, а Тинар это славирское блюдо полюбил до умопомрачения.

Когда поели, он спросил у Кроха:

— А ты теперь что делать будешь?

— Наш отряд сейчас в дозор вышел, в глухоманье. Придется ждать. Ну а пока я Нехладу служу, хотя поход уже и кончился… вроде бы. Там видно будет. Может, Нехлад пожелает меня в ближники взять — так я с радостью.

— В ближники — это как?

Крох изогнул бровь, словно затрудняясь толковать столь очевидные вещи.

— Ну ближник — это товарищ боярский или, скажем, княжеский. Считай, как дружина личная, только числом малая. Нехлад пока только по названию боярин, но пора бы уж ему и своим умом жить да служить. Даст ему отец дело — вот ближники и понадобятся.

— Понятно. А это лучше, чем в обычной дружине?

— Кому как, — пожал плечами Крох. — Раз на раз не приходится. Только мне Нехлад по душе, мыслю, он далеко пойдет…

— Куда пойдет? Крох улыбнулся:

— Это значит — многого добьется.

Тинар уже открыл было рот, чтобы спросить, а не может ли быть так, чтобы, скажем, в ближниках у славирского боярина оказался, предположим, какой-нибудь лих, но вовремя прикусил язык: что на него нашло? Вообще-то он ловчий! А тут еще и Крох вдруг опустил плечи, говоря:

— Хотя куда это я разбежался? Сам не пойму. В ближники захотел — а это, друг, непросто, это еще заслужить надобно.

Тинар понимающе кивнул, про себя уже думая: и ладно, зачем мечтать перепрыгнуть через облако? Ловчий тоже человек знатный. Особенно теперь, когда славиры постоянно покупают диких лошадей, ловчий тоже «далеко пойдет»… Хотя как будто и жаль. Тинар не мог подобрать нужных слов, но было в этом Нехладе что-то такое… из-за чего хотелось быть рядом, когда он «далеко идет».

— Ладно, пойду я, — сказал Крох, поднимаясь из-за стола. — Нужно к кузнецу зайти, шлем в починку отдать. Испоганили проклятые вурдалаки шлем. Хочешь, пойдем со мной? — предложил он. — Город покажу.

Дважды предлагать не потребовалось.

Шли медленно — Тинар опирался на клюку, которую ему еще в Карасевке дали, да постоянно глазел по сторонам. А Крох никуда и не торопился, кажется, ему было в удовольствие давать пояснения.

— Это Плотницкий дом, здесь артельщики останавливаются… артель — это, ну дружина работников. Только Плотницкий дом нынче пустует: все артели, что по зимнику прибыли, давно уже по селам дома рубят, тут засиживаться некогда. Говорят, когда вдоволь домов настроено будет и артельщики обратно в Нарог потянутся, в этом доме постоялый двор разместят. А это пекарня — чуешь? Хочешь, зайдем, по прянику купим. А вон там уже и кузница… Можно бы и в нашу, дружинную, да парни баяли, новый кузнец какой-то прибыл, дюже хороший — охота посмотреть. Потом вот еще куда завернуть можно будет — оружейная лавка, вишь? Тут торговец хороший, да, впрочем. Булат на этот счет строг: кто хоть раз товар негодный привезет, тот больше Крепи не увидит… А если дома тебя девка ждет красная — так ты вон туда заверни, в ту лавочку. Подберешь ей платок цатровый,[21] или лучше браный[22] — вмиг ее сердце покоришь!

— Да у меня денег нету, — сознался Тинар, часто смаргивая — у него в глазах пестрело от городского изобилия. — И обменять нечего. Разве нож, да славира ножом удивишь ли?

— Как нету? Владимир без рубля никогда не оставит! За службу и одарит, и деньгу какую непременно даст.

— Нет, Крох, у нас другой был уговор. Найгур сразу говорил: мы не наемники, Владимиру от чистого сердца поможем, без всякой платы. Мне слово Найгура нарушать не с руки.

— Бона как… Постой, да и вчера же Владимир говорил нам всем: что душе угодно, просите, коли возможно, мол, исполню. Ну не деньгу, так вот сразу платочек для милой и попроси:

— И так не годится. Мы обещали. Ничего, схожу в степь, пригоню десяток кобылиц — не один платок возьму! Никуда1 от меня платки не денутся. Да и дарить-то, если честно, некому. Смотрела одна на меня, да глаза отвела…

— Ну и дура! Ничего, не на ней же свет клином сошелся. С боярина, значит, награды не возьмешь… Ладно, пошли в кузню.

Когда вышли от кузнеца, Тинар не удержал в душе, поделился впечатлениями от города. Крох только засмеялся, но не обидно:

— Это еще что! У нас в посаде[23] иного добра поболее будет, одних ткачей-красильщиков больше дюжины, кузнецов — целых пять! Наш товар в городах нарожских на хорошем счету. Хотя, правду молвить, в столицу-то мы ничего не возим, на тамошних рынках все больше стабучанские вещицы…

Тут вдруг Тинара окликнули по имени. Он оглянулся, не сразу разглядев молодого сородича, ехавшего по улице одвуконь, причем в поводу у него бежал знакомый вороной рысак. Как и Тинар, он был одет в кожаную безрукавку, и в точно такую же косицу, перевитую тонкой красной ленточкой, были заплетены у него волосы за левым виском — в общем, он тоже был ловчим и кайтуром,[24] только из другого рода.

— Лаутар? — удивился Тинар. — Как ты здесь оказался?

— Обыкновенно, — усмехнулся тот, покидая седло. — Как у добрых кайтуров и принято. Вот, коня боярского привел. Как мне до терема-то добраться? А то воин на воротах объяснял, да невнятно, я уж не стал переспрашивать, — старательно и безуспешно делая вид, будто ничуть не заблудился, сказал Лаутар.

— Сейчас покажем, — пообещал Тинар, познакомил Кроха с соплеменником и спросил по-славирски: — Проводим его до терема? Он дороги не знает.

— Отчего ж не проводить? Айда…

Однако Лаутар, поглядев на клюку Тинара, вздохнул:

— А может, вы сами отдадите? Я и так задержался в пути, поспешить бы надо… а то без меня уйдут, догоняй потом.

— Что?

Крох по-лихски почти ничего не знал, кроме «здравствуй», «до свидания», «спасибо» и «ну я тебе покажу, гадина брыкливая» (с лошадьми ловчие лихи обходятся ласково, но на словах порой куда как грозны), поэтому не понял ничего из короткого разговора двух соплеменников. Только видел, как мрачнеет лицо Тинара. Наконец Лаутар вскочил в седло и поскакал к воротам, а тот стоял, глядя ему вслед невидящими глазами и бездумно наматывая на руку поводья Уголька.

— Ты чего, друг? — не выдержал Крох. — Он что тебе сказал? Что, умер кто?

Тинар взметнул на него взгляд, полный боли.

— Многие умерли, Крох! Забыл? — Он отвернулся, потом все же проговорил, вполне осознавая, насколько жестокие слова сорвались с его губ: — Не сердись, друг. Просто плохо все… Кайтуры на юг откочевывают, поближе к Войтар. Жрецы обеспокоены… Кое-кто из старейшин говорит: все из-за славиров… Лаутар сказал, мне из-за этого пока и возвращаться не стоит. Ну из-за того, что я с вами. Нет, ты не думай, так не все говорят! Но…

Ладонь Кроха легла ему на плечо.

— Понимаю, друг. Скверно все это… Однако пошли в терем. И Уголька отведем, и, главное, надо бы Владимиру этакие вести передать.

— Да, пошли, — не глядя на него, сказал Тинар и зашагал вперед, тяжело ступая на разболевшуюся вдруг ногу.

Глава 6

За прошлый год Крепь обросла целой сетью дорог и тропинок, связавших лихские поселения и славирские новостройки. Все они сливались с Новоторной дорогой, которая вилась по Согре до самого Нарога — до более близких Порога и Стабучи, до родной Сурочи. На ней и стояла деревня, прозывавшаяся Перекрестьем, уже сейчас состоящая наполовину из постоялых дворов. Это было крайнее поселение Крепи в восточном направлении.

Уже на следующий день туда устремился поток повозок. Люди ехали с улыбками: никому не пришло в голову связать этот переход с загадочной бедой, приключившейся в Ашете с отрядом Яромира. Только оставшиеся в городе встревожились, заметив, что дружинники развозят по опустевшим строениям бочки со смолой и маслом, охапки сена. Это Вепрь предложил подготовиться даже на тот случай, если и стены не удержат навайев. Тогда дружина, прикрывая отступление мирных людей, могла поджечь за собой Новоселец, чтобы сдержать, а то и уничтожить в пламени орды нечисти.

Однако и здесь удалось избежать брожения в умах. Все приготовления велись спокойно, без утайки, но и без нарочитости. Владимир и его ближники сумели рассказать народу о возможной опасности так, что люди только одобрительно качали головами: молодец, мол, наш боярин — ко всему готов, хотя и так ясно, что славная дружина с любым неприятелем справится.

В тот же день и Нехлад отправился в путь.

Он простился с отцом, стоя на крепостной стене и оглядывая облака в светлеющем небе.

— Не похоже на то? — спросил его Булат.

— Нет, там иное было, хмарь непроглядная. А тут обычные облака… Но все равно неспокойно.

— Сны?

— Да. Только невнятные. Проснусь — ничего толком вспомнить не могу. Просто на сердце тревожно.

— Ну это ты брось, сын. За нас не тревожься. Я вообще не верю, что упырица придет сюда. Лучше думай о том, как поскорее до столицы добраться. Не передумал Перекрестье обходить?

— Нет. Помнишь, говорили, что если она и попробует меня достать, то скорее в Крепи, чем в Согре. А между Новосельцем и Перекрестьем сейчас столько народу безоружного…

Владимиру не хотелось, чтобы сын даже лишний час задерживался вблизи от Ашета, однако не мог не признать его правоты.

— Делай, как считаешь нужным. Ворна сказал, что твоим поведением в Ашете он доволен. Если не пустишь в сердце лень — научишься людей водить, — добавил Владимир с улыбкой, надеясь подбодрить сына.

Вскоре Нехлад вернулся во двор терема. Здесь его поджидали спутники: трое воинов, прошедших с ним Ашет, и еще семеро дружинников — Владимир настоял, чтобы сын с полным десятком шел. Радиша еще раньше уехал с обозом. Нехлада звездочет оставлял неохотно, но вынужден был согласиться, что в его годы путешествовать на телеге сподручнее, чем в седле. О том, чтобы ему остаться в Новосельце, и речи не было: негоже Тьму дразнить.

— Все готовы? — спросил Яромир, садясь на Уголька. «Стоп, с каких это пор в десятке по одиннадцати человек ходит?» — Тинар! Ты что здесь делаешь?

— С тобой поеду… коли не прогонишь, — сообщил молодой лих.

Нехлад подъехал поближе и тихо сказал:

— За то, что с нами остался, — спасибо, только зря ты так. Ну куда с раненой ногой…

— Она уже не болит! — быстро ответил Тинар. — И потом, я ведь лих! Я и без ног усидел бы.

Ладно, что с ним теперь сделаешь? Нехлад поджал губы и залихватски свистнул, махнув рукой. Отряд поскакал к настежь распахнутым городским воротам, смотрящим на восток.

* * *

К вечеру облик Крепи стал меняться. Земля бугрилась, все чаще попадались перелески — предвестники глухоманья Согры. Нехлад уже склонялся к мысли, что осторожность его была излишней: ничто не тревожило путников. Однако теперь следовало исполнять задуманное до конца и только завтра, оставив Перекрестье за спиной, выворачивать на Новоторную дорогу.

Ночь встретили у подножия поросшего вереском холма. Нехлад привычно назначил дозоры, но Ворна вдруг решил вмешаться:

— Что-то ты совсем смурной нынче. Отоспись хоть одну ночь, а я за тебя отстою.

Нехлад не стал возражать. Сны все больше утомляли своей неразборчивостью, и в последнее время ему правда не удавалось толком отдохнуть. Он кивнул, завернулся в плащ и мгновенно забылся.

А когда через час или два проснулся в поту, сон словно стал явью.

Там был Ашет. Горы, которые Нехлад уже никогда не сможет забыть, увенчанный двумя пиками перевал угадывался даже издалека. А вокруг кипела битва. Жители Хрустального города в стальных нагрудниках и коротких туниках, под предводительством златокудрого гиганта, бились с полчищами пришельцев — коренастых, рыжих, облаченных в кожаные доспехи с медными бляхами и островерхие шлемы.

А здесь была Крепь и все тот же холм… Нет, не холм. Могильный курган, сточенный временем, такой же, как тот, у Монгеруде. И те же пришельцы — медное оружие, уже знакомые шлемы…

* * *

Как проникли они сюда, в самое сердце великой державы? Равнина для них священна, здесь стоят только храмы Семи Тайн. Так неужели жрецы их под видом паломников осмелились — и сумели! — провести воинов?

Кто-то проявил большую щедрость и красноречие, сумев склонить жрецов к такому шагу. Но они еще поплатятся! Неблагодарные твари, укусившие руку, кормящую их…

Уже сейчас в исходе битвы не могло быть сомнений. Великий воин, с ног до головы покрытый кровью врагов, подъехал к царю и воскликнул:

— Во имя богов, достойно ли лишать славы кого-то из наших воинов? Прошу тебя, дай знак — и запасной полк устремится к храму предателей. Они будут сломлены, если поймут, что храм уже в наших руках.

Царь не снизошел до ответа, только кивнул. Великий воин подозвал к себе гонца.

Солнце перевалило за полдень. Предатели еще держались. Пожертвовав отрядом, они отошли, восстановив первый ряд копейщиков, потом им удалось закрепиться на холме. И все же защитники Хрустального города теснили их к храму, уже заметному на горизонте.

Медное оружие против стального, простейшая линия бойцов против двойного атакующего клина, непрестанно брызжущего дротиками. Простые смертные против богоравных витязей…

Над храмовыми постройками заклубился дым. Вопль отчаяния пронесся над рядами предателей. Теперь они знают, что им негде укрыться и перевести дух, теперь даже магия жрецов не защитит их от гнева великого народа. Страх, трепет, паника…

Златокудрый герой воздел копье и крикнул:

— Смерть предателям!

— Смерть! — подхватили бойцы.

Отступление стало бегством. Теряя оружие, мчались подлые дикари мимо пылающего храма.

Золотоволосый пришпорил коня, заменяя копье на длинный легкий меч. Теперь нужно только преследовать и рубить.

Но что это? Он обогнул храм и увидел, как вновь сбивается плотная масса дикарей. Неужели они и теперь готовы дать отпор?

— Семин-таин варра! — донесся чей-то хриплый призыв, тотчас подхваченный остальными дикарями.

Один удар — и с ними будет покончено. Ведь это даже не войско, только остатки орды, их теперь значительно меньше, чем защитников Хрустального города… Должно быть меньше…

Стены храма рухнули за спиной великого воина, и в гудении пламени ему послышался торжествующий рев неведомого чудовища. Что-то непонятное и невозможное творилось вокруг. Дым застлал небеса, спустилась тьма, и поверженные враги опять были в строю. Натиск конников разбился о внезапно выросшую стену копий, и вот волна уже катится в другую сторону.

Разгром. Бегство. Жестокая схватка у опрокинувшейся колесницы царя — золотоволосый бился там по колено в крови, был ранен, но вырвал у судьбы лишнюю минуту, и правителя успели поднять на ноги, посадить в седло.

— В город, в город! Там спасение!

Действительно, стены города оказались не по зубам дикарскому племени. Магия, поднявшая на бой мертвецов, была развеяна, отчаянный штурм — отбит почти без потерь. Мятежный союз трех из пяти племен семин-таин перестал существовать. Однако о спасении думать уже не приходилось.

С юга подходила новая орда — воины оставшихся племен. Колдовская пелена сомкнулась над великим городом, ибо теперь с дикарями шел тот, кого воистину нельзя было назвать иначе как предателем.

Содрогнулась земля, и скалы на северо-западе долины рухнули. Изменила русло питавшая Хрустальный река, на глазах потрясенных горожан иссяк целительный источник. А когда клубы пыли рассеялись, стало видно, что из обнажившихся пещер — а может быть, из самих скал — выходят новые враги. Не дикари. Не люди. «Навайи!» — узнал Нехлад.

Однако несчастные, которых он видел во сне, еще не знали этого слова. Они просто смотрели в оцепенении на медленно приближающуюся нежить, а уши терзал нестерпимый медный гром из-под самых ворот — дикари, славя своего предводителя, звенели оружием…

* * *

То же облачение, тот же тип лица, только трудно понять — рыжие у них волосы или окрашены отсветами костра. Вокруг была ночь над тихой, сонной Крепью, а в ночи — продолжения сна, обрывки нестерпимо ярких видений.

— Вставай, боярин! — кричал Ворна.

Тело проснулось быстрее разума, и Нехлад понял, что уже не спит, только когда зазвенели мечи и он обнаружил, что и сам рубится с незнакомцами. Испуганно ржали кони.

Врагов было немного, однако сталь не наносила им вреда. Да, ведь и во сне только магией удалось остановить их. Но какой? Это ускользнуло из памяти.

Чей-то стон, свист Тинарова кнута, стальной гром в ночи, удаляющийся стук копыт, а вот за плечом уже чувствуется пустота, исчезло чье-то присутствие…

— Это не навайи! — прокричал Ворна.

— Откуда они взялись? — тут же взвился крик, а чей — понять не удалось — так искажен был голос от страха. — Они не умирают!

— Держаться! — Ворна пнул костер, забросав противника горящими углями. Те отшатнулись. — Огонь остановит их!

Окрыленные надеждой, славиры запалили хворост, однако не обратили врага вспять. Прогорело гудящее пламя, и мертвецы в изрубленных доспехах навалились вновь.

Неужели вот так все и кончится? Страх сковывал члены. Спасения нет…

— Семин-таин… — прошептали губы.

Народ Семи Тайн. Что за бред? Какой смысл в этом созвучии? Отчего давно умершие дикари — и, собственно, почему же дикари-то? — тысячи лет мирно спавшие в своих курганах, к которым без боязни приближались осторожные лихи, вдруг напали на путников?

Однако голос Нехлада, как ни тихо прозвучал, достиг слуха мертвецов. Натиск на мгновение ослаб.

— Данаила! — не отдавая себе отчета, что и зачем делает, воскликнул Нехлад. Он только чувствовал, что для неживых воинов прошлое не утрачено безвозвратно, они по-прежнему связаны с той роковой эпохой. — Семь Тайн! Во имя Данаилы и Огнерукого!

И пришел ответ — не в слова облеченный, а словно написанный холодом на полотне зловещего полночного ветра, что воет в сухих ветвях. Скрежещущий шепот, неуловимый для ушей, раздался внутри головы, словно царапая мозг:

— Он знает… враг… ВРАГ!

И что-то изменилось. Белесые глаза мертвецов наполнились смертельной яростью, из глоток вырвался пронзительный вой, умножилась сила ударов. Славиры дрогнули. Нельзя было устоять перед таким напором! Только Ворна, могучий и упрямый, не желал сдаваться. Не отступив и на шаг, он остался наедине с тремя противниками, тотчас окружившими его. Не думая ни о чем, Нехлад бросился ему на выручку, вонзил клинок в спину ближайшему мертвецу…

И тот упал.

А Ворна, не иначе воинским чутьем ощутивший подмогу, сосредоточился на двух других неприятелях. Обманным движением заставил одного из них открыться, поразил в живот и, скользнув, как по льду, очутился перед вторым, оглушил его могучим ударом и рассек от ключицы.

— Рази их!

…Бой кончился быстро. Мертвые семин-таин отступили, скрылись в клубящейся тьме, что заполняла прореху в склоне холма. Но тяжкой была цена победы. Двое бойцов были тяжело ранены, трое — убиты. Среди них потеряли славиры и Кроха. Это он с самого начала бился плечом к плечу с Нехладом — и первым принял смерть. Однако ни одной раны на его теле не было. Настоящие раны нападавшие стали наносить лишь тогда, когда и сами стати уязвимы.

— Мороки, — понял Нехлад. — Мы сражались с призраками!

— С кем и как — потом обсудим, — отрезал Ворна, перетягивая ремнем рану на бедре. — А сейчас давайте-ка уберемся отсюда подальше.

Они перевязали раненых и устроили их на рысаках, мертвых положили поперек седел.

— На Перекрестье? — спросил Ворна голосом, подразумевающим, что ответ и так известен.

— Конечно, — кивнул Нехлад. — Нельзя же бросать раненых.

О том, что обходить селение теперь нет смысла, и говорить не понадобилось. За Житу навайи не прошли — другая напасть отыскалась, страшная, лютая… А все же это не навайи. «Дикари-предатели», по крайней мере, немногочисленны.

И уж во всяком случае, вокруг Перекрестья их могильных курганов точно нет.

— Я видел, как один из них ударил тебя в плечо, Нехлад, — сказал Тинар. — Но ты как будто не заметил…

— Кто замечал — верил, что сражен, — сказал Торопча. — А тебя, Ворна, раз двадцать достали — как ты не обратил внимания?

Нехладов дядька только рукой махнул:

— Кого там не обратил… Боль была настоящая. Только нужно что-то посерьезнее, чтобы Ворна отступил! Я вот одного не пойму: отчего они вдруг во плоть облеклись? Что ты им такого сказал, Нехлад?

— Наугад крикнул. Видел во сне, как они в свое время на Хрустальный напали. Не знаю почему, но все, что с этим городом связано, для них ненавистно…

— Почему же они в Ашете себя не проявили? — удивился Торопча.

Вопрос повис в воздухе. Яромиру казалось, что отгадка где-то рядом, однако думать мешала невыносимая тоска. Решение идти в обход Перекрестья казалось единственно верным — конечно, кто мог знать, что Тьма столь щедра на выдумку? Однако незнание не спасало от ответственности. Именно решение Нехлада привело к новым жертвам. Не потому, что он плох как предводитель, а просто потому, что Тьма сильнее…

И тем не менее Яромир по-прежнему на свободе, не захватила его зловещая демоница! Везение выручает? Или Тьма просто играет с ним? Стремится не столько убить, сколько… сломить?

Нехлад не видел в этом никакого смысла.

До Перекрестья добрались к рассвету. Небо на востоке налилось румянцем, однако над головами сгущались тучи. Недобрые тучи, точь-в-точь та хмарь в Ашете. Разглядев их. Нехлад стиснул зубы. Неужели будет что-то еще?

Селение гудело. Уже сейчас оно более чем наполовину было застроено постоялыми дворами, где находили отдых обозы после перехода через Согру. Работники из Новосельца, добравшиеся сюда вчера, уже собирались идти дальше, к месту будущей Опорной заставы. Однако Нехлад быстро разглядел, что отнюдь не только сборы занимали людей.

Старосту искать не пришлось, тот сам навстречу вышел и, едва поздоровавшись, сказал:

— У меня гонец из Новосельца, тебя искал, Нехлад Булатович.

Люди с тревогой провожали взглядами сына Владимира и его товарищей, побывавших в бою, иногда слышались вопросы: кто посмел напасть, не немарцы ли вновь просочились? Яромир отвечал коротко: «Скоро все узнаете, скоро».

Пока сельчане осторожно снимали с седел убитых и раненых, староста увлек Нехлада в горницу. Навстречу ему поднялся десятник Волоча из числа ближников Владимира. Серое лицо его в свете непогашенной лучины казалось маской.

— Ты здесь, Булатыч? Этого я и боялся…

— Волоча, что в Новосельце? — воскликнул Нехлад.

— Бежать тебе надо немедля. Бежать!

* * *

Совсем не весенним холодом тянуло из приоткрытого окна, но Владимир заметил это, лишь когда вздрогнул всем телом. Бесцветный голос Некраса убаюкивал, но усыпить не мог.

— Счел я, как ты просил: чтобы за пять — семь лет каменную стену выстроить, требуется нам повозок вдвое против того, что сейчас имеем. Каменотесных работ на тысячу двести золотых произвести требуется, плотницких — на пятьсот, разнорабочих на столько же, корма для тяглового скота на четыреста. Сподручья всякого на двести… Знаешь, Булат, — прервал себя счетовод, — о чем мне думается? А что, если выписать каменщиков из Хаража? Ведь тамошние мастера чудо как хороши, камень в руках у них послушен, как дерево под ножом резчика! Новоселец никогда не будет большим городом, так пусть он будет красивым и могучим… Да ты меня не слушаешь совсем, Булат! — наконец-то заметил он и, отложив бумагу, покачал головой: — Сам ведь хотел заняться делами обыденными.

— Прости, — ответил боярин. — Не могу сосредоточиться.

— Ну так ложись и спи.

— И сон нейдет. Холодная нынче ночь, а?

Он встал, чтобы притворить ставни, но, подойдя к окну, услышал стук копыт и выглянул наружу. Во внутренний двор терема, освещенный факелами, въехал всадник, сопровождаемый дружинником из караула. Лих. Куколь надвинут на лоб, плащ прикрывает маленькую фигуру, сидящую перед ним.

Через минуту в горницу вошел Волоча.

— Боярин! Лих приехал с запада, к тебе просится, по делу важному. Просил передать, что его Дайнуром зовут.

— Приведи его, — быстро сказал Владимир.

Дайнур, один из проводников! Тот, что сбежал… Неужели он сумел прорваться сквозь ряды навайев?

Дайнур появился со своей спутницей. Голова ее была низко опущена, бледная рука держала полы плаща на груди. Из-под куколя виднелся только черный локон. Почему-то вместе с ними вошли в горницу и дружинник, что проводил гостей от ворот, и Волоча. Лих коротко поклонился в знак приветствия, но рта не открыл, просто встал, вперив во Владимира немигающий взгляд.

— Возвращайтесь на свои места, — сказал Булат воинам.

— Не надо, — тихо сказала девушка. — Ни к чему.

И, к безмерному удивлению Владимира, воины не тронулись с места. Они стояли неподвижно, во все глаза глядя на девушку.

Он с трудом оторвал взор от ее бледной руки.

— Что это значит, Дайнур?

Лих заговорил, и боярин услышал, как застонал счетовод. Лицо Дайнура, мелово-бледное, не было лицом живого человека! Берестяная личина оскалилась…

— Моей госпоже нужен твой сын, — сказал Дайнур. — Где он?

— Воины! — воскликнул Владимир, чувствуя, как вязкая тяжесть сковывает члены. — Взять их!

Волоча шевельнулся, но тут девушка откинула куколь — и… мир перестал существовать. Остались только безумные звезды ее очей на белом лице. Холод усилился, и казалось, что даже светильники в горнице пригасли.

— Никто никого не будет хватать, — сказала она, по-прежнему тихо, на грани шепота, но слышалась в ее низковатом голосе ужасающая сила. — Мне нужен юноша Нехлад. Приведите его — и довольно.

— Ты никогда не получишь его, ведьма! — выдавил Булат, едва ворочая языком.

— Не надо лишних слов. Приведи Нехлада.

— Зачем он тебе, ведьма?

— Даю тебе последнюю возможность сказать. Дайнур! Лих, стоявший до этого неподвижно, метнулся к счетоводу, выхватывая нож. Раздался короткий вскрик.

— Мне долго ждать? — спросила упырица.

Хриплое карканье, вырвавшееся из горла Волочи, сложилось в слова:

— Он не здесь… Он там, на востоке!

— Молчи! — крикнул Владимир.

И крик его расколол оцепенение. Ожили руки, рванули меч из ножен, но Дайнур молниеносным движением ушел от замаха, исчез из поля зрения; и тотчас спину боярина пронзила боль. Владимир упал на бок и, наверное, видел, как Волоча и второй дружинник тоже схватились за мечи. Дайнур, перепрыгнув через боярина, метнулся навстречу. Они сошлись, сверкнула сталь. Дружинник осел на пол, держась за живот. Клинок десятника вонзился в лиха, но тот едва покачнулся! Обхватив пальцами заточенную сталь, Дайнур рванул меч из рук Волочи, вытянул из страшной раны — ни капли крови не было на клинке.

От удара в грудь нож сломался, но пробил доспех, опрокинув десятника наземь. Лих склонился над ним, отшвырнув меч… и вонзил зубы в шею. Волоча взвыл, но пальцы Дайнура легли ему на рот, вырваться из хватки было невозможно.

Что было дальше, Волоча не помнил, а может, просто не мог рассказать. Он говорил о том, как мчался к конюшне, крича, чтобы все немедленно бежали на восток, потом мчался очертя голову через Новоселец в окутавшую равнину ночь. Но связности в его рассказе не было, и он все время возвращался к тому последнему мигу…

* * *

— Ничего не помню… Он пил мою кровь! Присосался и пил! — всхлипывая, повторял Волоча. — Я не мог противиться ей… Когда очнулся, уже скакал во весь опор из города… Он же кровь мою пил… прямо из шеи!

— Дай-ка посмотреть, — сказал Ворна и протянул руку, чтобы взять его за подбородок.

Волоча как-то по-щенячьи взвизгнул, опуская голову и закрывая шею руками.

— Нет! Надо бежать, скорее! Нехлад, я ведь сказал ей, что ты здесь! Прости меня, Нехлад…

Яромир не ответил. Его отец погиб или — невыносимо думать! — попал в лапы упырицы, стал таким же, как Дайнур… Что там Волоча говорил про холод? Холод — это не чары, это боль и тоска. Отец!

Вместо Нехлада заговорил Ворна:

— Брось! Не много ума нужно упырице, чтобы скумекать, в какой стороне Нехлада искать. А себя не вини — что ты мог сделать против чар?

— Я — против чар?!.. Ничего, конечно, ничего! Я же не Булат, это он не поддался, а я…

— Так зачем она тебя отпустила? — слыша себя будто со стороны, спросил Яромир. — Ведь не для того же, чтобы предупредил?

— А? Нет-нет, она… что-то говорила — я не помню что… Наверное, просто хотела напугать вас!

— И внести разлад, — закончил Ворна. — Что ж, надо спешить. По коням! Нехлад…

— Уезжайте. Я остаюсь.

— А ну не дури! Ты что, решил поверить лживой ведьме, мол, ты один только ей и нужен? Будь это правда, твой отец остался бы жив! Выбрось это из головы, ученик! Если она тебя получит, значит, жертва Владимира была напрасна.

— Ворна! — в тоске воскликнул Нехлад. — Ее все равно не остановить! Так будет хоть надежда, что люди уцелеют, а иначе она и в Нарог за мной придет! Пойми ты, я ведь сам жить не смогу, если не посмотрю этой мрази в лицо…

— А на меня бесчестье повесить — это ладно? Если я тебя не уберегу, как на том свете в глаза Булату посмотрю?.. Вот что, Нехлад! — уже не сдерживая ярости, воскликнул дядька. — Или идешь сам, или я тебя сей же час оглушу и кину поперек седла! После казни как знаешь, но я тебя отсюда вытащу…

Яромир отвернулся. Говорить он не мог — тоска беспросветная перехватила горло. Холод… холод накатывает со всех сторон…

Безумный крик заставил его вздрогнуть. Торопча медленно отступал от десятника с тряпицей в руке, а тот рвал на груди рубаху, крича:

— Где кровь? Почему нет крови?

— О боги… — простонал Ворна.

И замер. Со двора послышался стук копыт, в открытом окне мелькнули два всадника. Трудно было что-то разглядеть в сером сумраке недоброго утра, еще труднее — выделить конскую поступь среди шумов проснувшегося селения. Но этот холод, разлившийся в безветренном воздухе…

Кровь стучала в ушах. Нехлад вышел на крыльцо. Перед ним стояли два всадника: Дайнур и упырица. Как и говорил Волоча, в сером плаще, на светлом красавце-лихаче. Плащ соскользнул с левого плеча, стало видно, что на ней и впрямь обычная рубашка, та самая, в какой она снилась, с тем же узким ножом на тонком пояске.

На рубахе Дайнура зияла прореха, сквозь которую виднелась страшная рана, кажется не причинявшая ему особого беспокойства.

Справа возник Ворна, замер — не оцепенел, как Нехлад, а как зверь перед прыжком напрягся. В тот же миг Торопча выпустил стрелу прямо через окно. Однако, невиданное дело, промахнулся. Стрела чиркнула по воздуху и с глухим стуком впилась в конек дома напротив. Как ни странно, никто не обратил на это внимания. Через невысокую ограду было видно, что по улице как раз едет обоз со строителями, однако ни один человек так и не повернул головы к жилищу старосты.

Упырица даже не шелохнулась, словно заранее знала, что стрела пойдет вкось, что даже тетива прозвенит не бойко, как всегда, а вяло и бессильно.

Нехлад спустился по ступеням.

— Ну вот он я, — проговорил он.

— Твой отец мертв, — произнесла она, неспешно оглядев Яромира с головы до ног. — Поедешь со мной?

— Сперва через меня перешагни, ведьма! — прорычал Ворна.

Упырица пожала плечами:

— Это нетрудно. Отступись, глупый старик, так будет лучше для всех.

Сил оглянуться не было, и Нехлад сказал, глядя в лицо противнице:

— Не надо, Ворна. Она меня не отпустит, так лучше закончить все прямо сейчас.

Упырица наклонилась в седле и, коротко улыбнувшись, сказала:

— Прекрасно. Вот теперь ты готов…

— Не давайся ведьме лживой, Яромир! Ты ей не достанешься! — воскликнул Ворна и бросился вперед, обнажая меч.

«Зачем, ну зачем? — мог бы сказать ему Нехлад. — Не имеет значения, пытаешься ты ее остановить или нет, ведь все равно не остановишь». Он даже хотел так сказать, но… не слишком сильным было это желание. Потому что и впрямь все равно ему стало. Да и сил слишком мало, чтобы тратить их на никчемные слова.

Дайнур ударил пятками коня и преградил Ворне дорогу. В руке его оказался славирский меч, взятый, должно быть, у десятника, погибшего рядом с Владимиром в Новосельце. Клинки сошлись, могучий удар Ворны был отбит, и лих, живой мертвец, уже готов был погрузить сталь в шею старого воина, как вдруг снова пропела тетива, и срезень почти начисто смахнул голову Дайнура — она повисла, как сброшенный на спину куколь.

Мертвый лих нелепо взмахнул руками. Ворна схватил его за кисть и сбросил наземь, вырывая из пальцев меч. Два клинка описали в воздухе свистящие круги и надвое рассекли тело Дайнура. Оно все еще билось, но уже не направлялось темной волей.

Из дома послышались звуки борьбы, а Ворна, выпрямившись, двинулся к упырице. Первый шаг его был тверд, второй уже неуверен, а на третьем он остановился.

Конечно, мог бы сказать ему Нехлад и, видят боги, чуть было не сказал. Ее чары сильнее. Кто может противиться черному колдовству? Как там Волоча сказал? «Я не Булат…»

Отец — мог. И Ворна — делает, что может. Ибо есть, есть оберег от самой лютой ворожбы!

«Да что со мной?» — подумал Нехлад, и вдруг вязкая тоска, что сковывала его, сменилась острой болью утраты. Отчего-то только сейчас, глядя, как дрожит, силясь сделать еще один шаг, мощное тело Ворны, он с предельной отчетливостью осознал, что лишился отца — человека, который мог сражаться до конца.

Впрочем, не было в его душе ни этих, ни подобных слов, не было ни мыслей, ни решения, а только самоубийственная вспышка — как прыжок в пропасть. Ярость всколыхнулась в крови вместе с болью. Он выхватил меч.

Дальнейшее Нехлад помнил смутно, как в бреду. До упырицы не добрался. Почувствовал толчок в спину, и ноги сразу подкосились, он упал. Приподнялся на ватной руке и увидел, как Волоча, почему-то охваченный огнем с левого бока, отворачивается от него и вонзает окровавленный меч в Ворну. Потом опять склоняется над Нехладом. Рот приоткрыт, зубы блестят… Резкий окрик упырицы:

— Не смей!

Вздрогнул Волоча, отшатнулся, но было поздно. Взбешенная ведьма взмахнула рукой, и десятник повалился обмякшей куклой. В следующий миг Тинар, дотоле ничем себя не проявивший, шагнул откуда-то из-за угла и звонко хлестнул кнутом коня упырицы. Конь взвился, чуть не сбросив всадницу. Тотчас выбежал на крыльцо Торопча с залитым кровью плечом и бросил ему под копыта светильник. Глина раскололась, полыхнуло разлившееся масло. Держали коня чары или нет, страх перед огнем оказался сильнее, скакун метнулся к воротам и помчался прочь. Было слышно, как кричат в испуге люди, уступая ему дорогу.

И тут же раздались крики:

— Пожар! Горим!

Какой еще пожар, откуда? Краем глаза Нехлад увидел всполохи огня в окне дома старосты. Как-то это связывалось в голове с разбитым светильником и образом горящего Волочи, но толком не связалось. Навалилось прежнее тупое оцепенение, заколотилась огненная боль под лопаткой, и Нехлад с облегчением позволил себе уйти во мрак беспамятства, думая о том, что уж теперь-то непременно умрет.

Часть вторая

Глава 1

Ветер был прохладным, но радостным, заповедный лес отзывался на него нетерпеливым говором, шуршал-шуршал о чем-то поспешно, взахлеб, торопясь и сбиваясь. И шелестела рябина над безымянным ручьем, рассказывая побратиму обо всем, что случилось в заповедном лесу за время его долгого отсутствия.

Наверное, обильны и важны были эти события. Вот и ручей-друг поддакивает своим вечным шепотком: теньк… все так, все так… чур, я! теньк…

Жать, Нехлад не мог разобрать лесного языка.

Впрочем, кое-что он все-таки понял, и если подумать, то совсем немало. Уж самое главное — точно. Первая мысль его была, когда он после долгого отсутствия впервые, срываясь на бег, дошел до рябины, первый вопрос: была ли здесь она на самом деле, въяве? Или только…

Только сон. мутная, морочная навь. Не ступала здесь нога упырицы. Ни следов чьего-то присутствия не нашел Нехлад, ни. упаси благие боги, погибели и запустения. Ни тени страшных воспоминаний в говоре листвы.

Успокоенный, он постоял в обнимку с рябиной, а потом прилег, прислонившись к ней и смежив веки. Рассказывай, побратим, вернее молвить, посестрея[25]… Пусть будет твой мирный рассказ, и солнце пусть пятнает травы сквозь лиственные покровы. И ты, друг ручей, поучай, вразумляй — может, когда-то я и пойму тебя…

Да и меня послушай, рябина-сестрица… или все-таки брат, как раньше называл тебя? Или это не столь важно — а просто теперь во всем видится женский облик?..

Ты тоже послушай, мне ведь есть о чем поведать. Ну про то, что осиротели, не буду — слишком страшно вспоминать, как это было. Грустно и тоскливо вспоминать о долгом пути домой. Гадко — о том, что предшествовало возвращению…

Впрочем, теперь все представляется иначе. И может быть, муки и терзания стоили единственного просвета?

Вроде бы бесполезное теперь занятие — исчислять цену минувшего. А почему-то кажется, что именно это и важно.

С чего же начать, сестра?

Наверное, стоило бы по порядку, но в сердце солнечной каплей горит-трепещет воспоминание о том дне, когда он пробудился…

* * *

А пробудился он солнечным утром, и пробудила его песня. Или нет — музыка, серебристый напев струн, чем-то похожий на теньканье родного ручья. Радость утра отражалась в нежной переливчатой мелодии, но вместе с тем что-то горькое, затаенное в ней звучало, словно и не сама эта радость была, а только мечта о радости. Трудно сказать, достижимая ли…

Но сперва он подумал, что это продолжение сна.

Почему нет? И в затянувшемся сне были свои проблески света — особенно мучительные оттого, что остро напоминали о пережитых потерях, но все же по-своему прекрасные.

Наверное, неправильно было называть его прежнее состояние сном. Полусмерть — точное слово. Он не знал, сколько времени провел на краю, где клочки изорванной памяти мешались с пестрым листопадом призрачных видений, образуя дикий узор — больным умом изобретенная помесь яви и нави.

Заботливые руки друзей, их встревоженные лица — и тени павших между ними. Он, впрочем, не различал умерших и живых и часто, когда с ним разговаривали, отвечал то Торопче, то Ворне, то Тинару, то Кроху. Не раз под сенью деревьев глухоманья видел отца, но Владимир Булат почему-то не желал перемолвиться с ним.

Он кричал, звал его, но в редкие минуты просветления осознавал: надо просто подождать, когда сам скатится на ту сторону, — и там уже ничто не помешает им поговорить…

Он сознавал, что его везут на какой-то повозке, но ничуть не удивлялся, когда дебри Согры вдруг расступались и вокруг расстилалась равнина Ашета, затененная зловещими тучами с гор.

Прошлое и настоящее — все было рядом…

Часто приходила упырица со своей невысказанной загадкой. Что же ей было нужно от него? Порой чудилось, что ответ близок, уже найден — но забывался.

Потом он вдруг заметил, что никакой повозки под ним уже нет. Никуда он не едет, а лежит в уютной горнице с незнакомой резьбой на потолке, с полузнакомой вышивкой на занавесках… А из всех лиц чаще всего является лицо прекрасной девушки — совершенно незнакомое и вместе с тем как будто близкое…

Наступило не сразу осознанное прояснение, сузился круг навещавших его лиц.

Павшие больше не приходили.

Нехлад смирился с тем, что смерть отдалилась, однако и к жизни не стремился.

* * *

В музыку вплелся голос, настолько дивный, что у Нехлада дыхание перехватило. Сердце забилось в такт песне. Какое-то время он внимал ей, не слыша слов.

Как судьба со всех концов
Собирала молодцов
На почестей пир, веселье раздольное.
Привечала за столом,
Угощала их вином,
Подносила им сама чаши полные,

Чаша доблести терпка,
Чаша нежности сладка.
Чаша робости — в ней затхлость старинная.
Чаша ярости темна,
Чаша юных дум хмельна,
Чаша памяти — в ней горечь полынная,

Чаша памяти горька, Даже твердая рука
Дрогнет, поднося к устам зелье времени!
Что глоток — то стыд и боль,
Совесть жжет, как рану соль,
В чаше памяти — и скорбь, и прозрение.

Как же с этой чашей быть?
То ль для виду пригубить,
То ли выплеснуть те годы-мгновения?
То ли, сердце укрепив
И до капли осушив,
Навсегда оставить муки сомнения…

«Да ведь это же про меня!» — потрясенно подумал он, и жгучие слезы хлынули из глаз.

Что оплакивал? Словами не пересказать…

* * *

Яромир подошел к распахнутому окну. За ним открывался светлый сад, трепетно внимающий перебору струн. Казалось, и говор вишен и яблонь, и перекличка пичуг невольно подлаживаются под музыку — будто весь сад был одним большим сердцем…

Она сидела на скамье под вишней и, прикрыв глаза, играла на лебединке.[26] Но вот почувствовала взгляд, оглянулась и улыбнулась. Пальцы замерли, а музыка — словно бы нет.

— Как красиво ты поешь, — выговорил Яромир. Горло ссохлось от долгого молчания.

— Я рада, что тебе понравилось, — ответила она. Встала, положив гусли на скамью, и приблизилась. Нехлад смотрел во все глаза. Что в ней такого? Свежа и чиста, как все в ее летах, мила — но не более. А он глупо улыбался, не в силах отвести взор, и даже, наверное, зарделся, когда она простым и естественным движением положила теплую ладонь на его руку.

— Как хорошо, что ты встал, а то я уже боялась, что умрешь, — с легким упреком сказала она.

Вот теперь Нехлад точно покраснел. Чаша памяти горька… но он уже испил ее, а если остались несколько глотков — что ж, отыщет силы и сделает их!

— Ты смотри мне! — продолжала, пригрозив пальчиком. — Судьбу торопить — богов гневить.

— Как любит говорить Торопча, вперед себя никуда не поспеешь, — не совсем впопад сказал Яромир. — Не беспокойся, теперь не умру.

— Вот и молодец. Чего-нибудь хочешь? Да что я — конечно, хочешь, ты ведь слаб еще. Обожди, я скажу, чтобы тебе поесть принесли…

— Нет, погоди, еда не убежит. Лучше… — Он хотел сказать: «Спой еще что-нибудь», но почему-то выговорил иное: — Лучше скажи, где я.

— В моем поместье! — с шутливой гордостью ответила она. — В Затворье, что на юге от Верховида.

Стабучь! Теперь все ясно. Очень уж плох был в дороге Нехлад, не стали друзья рисковать, предпочли остановиться в Стабучи. вотчине завистников. Затворье. как он помнил, находилось всего в двенадцати верстах от Верховида — исконного боярского поместья, разросшегося до настоящего города.

— Знаю, то не радость для тебя, — вздохнула девушка. — Нет лада между нами…

— Радость! — перебил он. — Чья бы ни была тут земля, а смотреть на тебя — радость.

— Спасибо на добром слове. А Затворье — земля моя, и законы здесь мои, так что ни о чем не тревожься, Яромир.

— Знаешь меня?

— Конечно, — сказала она, и на лице ее промелькнула грусть. — Не только по слухам — твои друзья немало рассказали. Но ты обо мне, наверное, тоже слышат?

Нехлад кивнул.

— Ты — Милорада Навка. Великая целительница.

— Уж великая? — рассмеялась она. — Да, кое-что умею, но не верь всему, что говорят.

— Я верю себе, — сказал Яромир и, кажется, смутил ее: очаровательный румянец вспыхнул на щеках девушки. — Милорада… за что тебя так прозвали — Навкой?[27]

— Дело прошлое, — отмахнулась она. — Это с той поры, когда я еще не поняла, что могу лечить… Да мне все равно. Сказать по правде, я и имя-то свое не слишком люблю, что уж о прозвище спорить?

— Как можно не любить имя?

— Очень просто! — улыбнулась она. — По мне, так уж Мила или Рада, а вместе — какая-то бессмыслица получается. Что я мила — приятно слышать, но что я сама же этому рада? Почему у знатных людей обязательно должно быть двойное имя?[28]

Нехлад засмеялся, даже не удивившись тому, как легко пришел смех.

— Как же мне тебя называть?

— А ты придумай! Но наверное, на пустой желудок и думается плохо, — спохватилась она. — Тоже мне великая целительница: сейчас Сама же и уболтаю тебя вусмерть! Так я сейчас распоряжусь… а еще лучше, идем-ка в трапезную! Из твоей горницы налево…

Яромир, не дослушав, перемахнул через подоконник. Сердце забилось неровно, но он не мог точно сказать — от слабости после долгой болезни или от близости Милорады. Навка, засмеявшись, подобрала гусли, взяла Нехлада за руку и повела вдоль дома.

Терем знаменитой целительницы, младшей дочери Ярополка Стабучского был, как и положено у славиров, добротным, основательным, кряжистым. И все же сквозило в его отделке что-то воздушное, строение точно сливалось с солнечным садом.

Чуть в стороне стояло капище. В нем, как слышал Нехлад, исцеленные рукой Навки оставляли богатые жертвы богам — сама Милорада не брала ни грошика, что, правда, не мешало злым языкам утверждать, будто пожертвования потом делятся в боярской семье. Но Нехлад, едва припомнив это, с гневом выбросил из головы поганую мыслишку.

Южнее виднелись крыши заставы. Затворье — тихое место, Стабучь умеет защитить себя, да и город с горделивым именем Верховид (не иначе, в пику Верхотуру, столице Нарога, назвали — мол, повыше вас глядим, поболее видим) совсем близко, но, конечно, оставить дочь без охраны Ярополк не мог. Посадил в дочернем поместье полсотни воинов.

Желания юной девицы жить в отрыве от родных Нехлад никогда не понимал. Как будто целительством нельзя заниматься в Верховиде! Однако же вот посмотрел своими глазами — и раньше разума сердцем понял: так и должно быть. Не место светлой Навке в мрачном гнездилище стабучан…

«Однако, что же я! — одернул он себя. — Хоть и нелады между нами, но зачем до глупости доходить: раз мне не по нраву, так уж и не люди, а навайи какие-то?» Так он подумал, сам не заметив, как легко проскочило в голове слово, от которого, казалось, должно бы потемнеть в глазах…

* * *

А потом в трапезную и товарищей моих пригласили. Она, конечно, позвала. Не сразу, пожалуй, даже непозволительно поздно, я заметил, что прислуга косится на нас недобро. Так уж, видно, у Ярополковых принято: если сурочцы им не по нутру, то и за одним столом сидеть постыдно.

Так-то, сестрица… Но об этом неохота вспоминать. Знаешь, тот день, наверное, из лучших, какие могут выпасть в жизни. Она другая, для нее как будто и не существовало ничего дурного, что может быть промеж людьми. Нет, это не глупость, ты не подумай… И боли людской, и злобы она насмотрелась в жизни. Просто рядом с ней даже прислуга смягчилась, нас потчевали, как дорогих гостей, только виночерпий, помню, хмурился: не по чину, мол, чтобы сама целительница для невесть каких приблуд пела.

Она пела для меня, Торопчи и Тинара — так, наверное, и Самогуд[29] для богов не пел. Что за голос у нее! — сама нежность, так и ласкает сердце, а струны под пальчиками сами звенят, а то рокочут, то стонут — ровно души оголенные… Нет, не умею сказать. Только голос ее — как звездная ночь, когда, если умеешь, как Радиша умеет, звезды читать, все становится ясно. Как ветер весенний, как запах цветов…

Что ты говоришь, рябинушка?

Что шепчешь, ручей?

Да, вы правы. Я влюбился. Только не будем об этом, ладно?

* * *

— Не извиняйся, Нехлад. За что?

— За то, что напомнил…

— Глупости. Как будто больше некому и нечему напомнить… Да, откуда тебе знать. Это ведь ее имение. Она приходилась отцу троюродной сестрой. До сих пор толком не знаю, как отцу удалось уговорить волхвов благословить брак. Но по-своему он был прав: богатый род Стабучан распадался, усиление родства помогло нам сплотиться. Впрочем, не мне судить о его поступках. Нрав у матери, правду молвить, был не самый покладистый. Ну а про то, что мой отец неуступчив, ты повсюду мог наслушаться. Все годы, что отмерили им боги вместе провести, ломал он ее, а она его. Вот — доломались… Занедужила как-то мать, а отец промедлил, лекарей не призвал… а я тогда ничего еще не умела, кроме как людей пугать.

— Ты — пугать?

— Еще как. А вперворяд себя. Виделось мне всякое… Иные видения оказывались вещими, а большинство — пустыми. Уже тогда меня Навкой называли — но за глаза. А после смерти матери все по-настоящему началось. Опять же благодаря ей. Она, после того как умерла, сильно изменилась…

— Что?

— Она приходила ко мне. Да-да, самой настоящей навкой. Правда, совсем другой стала, доброй, ласковой. В первое время это чуть не погубило меня: я совсем шальная сделалась, явь и навь перепутала. Но душа матери учила меня разбираться в том, что вижу. Оказалось, мне доступно многое, даже слишком многое. Пришлось учиться не только использовать возможности, но и отказываться от них. Постепенно все лишнее ушло. Она даже советовала мне полностью отречься от дара, но на это я не могла согласиться. Выбрала целительство. И пока не жалею…

— Ты улыбаешься, говоря это, а в глазах — грусть.

— Конечно. Я ведь тогда думала, что выбираю самый простой путь: творить добро без лишних усилий… Аж вспомнить стыдно! Оказалось, он труден, этот путь, и настолько, что, знай заранее, может, и не решилась бы. Но это, пожалуй, и хорошо, что мы не знаем своей судьбы наперед. Ведь мысль о трудностях порой пугает больше, чем сами они… Да, мне бывает трудно. Иной раз думаю: все, уж этого мне не снести. Но, как видишь, вот она я, перед тобой — ничего со мной не случилось.

— Что именно трудно в твоем деле?.. Ты молчишь — не хочешь говорить?

— Дело в другом. Представь, что я попросила тебя рассказать о трудностях, которые встретились тебе в Крепи — все то, о чем ты молчишь. Я ведь понимаю: тут не только горечь, но и слов недостает. Вот и мне нужные слова на ум не приходят.

— Однако вот эти еловая отлично понимаю! Да благословят тебя боги, Навка…

— Ой, брось, Нехлад! Не надо на меня смотреть, будто я… даже не знаю, какая мученица. Нельзя о трудностях думать больше, чем они заслуживают! Давай лучше я спою тебе, хочешь?

* * *

Ее песни… Знаешь, сестренка, ни одной разудало-веселой, ни одной плясовой, но все — о светлом, о каком-то чуде…

О том, как побеждают скорбь и пробуждаются к жизни. В общем, все — обо мне.

Ярополк ее конечно же любил и переживал сильно, но — стабучанская порода — о славе и процветании своего Верховида печься не забывал, хотя бы и за счет дочери. Хотел, видно, чтобы весь мир к его престолу на поклон приходил за исцелением. Но она наотрез отказалась, вернулась в имение матери, восстановила его и там теперь живет, там принимает страждущих. Правда, далеко не всех. На второй день, помню, к ней подошел волхв из капища, и она ему сказала: «Кто сегодня придет — всех в город отправляй, там хватает славных лекарей». Я сперва не понял, даже подумал, глупец, что она только на словах переживает за всех, кто ищет ее помощи…

И как могло такое на ум прийти? На самом деле она попросту шла навстречу тем, кому больше никто не мог помочь. На третий день, было дело, завтракали, а она вдруг сорвалась с места и к капищу. Почувствовала как-то, что нужна. И правда — оказалось, привезли человека со страшной хворью, на последнем издыхании. Прислуга говорила — она и среди ночи может так вскочить, если подвозят кого тяжелого…

Вроде бы и меня так же привезли, ночью. Это Торопча решил: стабучане, мол, стабучанами, но лучше уж к ним на поклон пойти, чем Яромира лишиться. И они с Тинаром повернули повозку.

Ярополк со своим братцем троюродным навестили меня почти сразу, но, конечно, говорить я с ними не мог. А ребята мои ровно замки на рты навесили — мол, встанет Нехлад, сам расскажет.

* * *

Славная лебединка — можжевельник и береза, струны жильные, точь-в-точь тугой лук, даже легкий изгиб крыльев напоминает грозное оружие. Нехлад устроил гусли на коленях, провел большим пальцем от нижней струны до верхней, вслушиваясь в лад. И выпустил из плена сомнений легкий наигрыш, никем еще не слышанный.

Он не был особо умелым игрецом, но запали ему в душу простые напевы лихов, и давно уже хотелось слить их с вольными песнями, которые принесли славиры во Владимирову Крепь. Мелодия складывалась медленно, мучительно и все никак не могла сложиться. Чего-то не хватало. Только в эти дни, проведенные рядом с Навкой, Нехлад наконец понял: да вот именно правды жизни недоставало. А то что — все воля, воля да приволье, колыхание трав степных… Конечно, так оно и было! Так и прожили счастливый год, а кто и все два, приехавшие в Безымянные Земли. Но расплата за безмятежное счастье, за расслабленность и слепую веру в удачу — это тоже правда.

И вот теперь, когда вплелись в него тревожные отзвуки ночи, наигрыш зажил по-настоящему, и светлее стал свет, вытканный из перезвона струн. И как-то незаметно наигрыш перелился в мелодию, в которой наконец-то было все: Крепь, люди, труды…

— Словами ты не мог бы рассказать вернее, — проговорила Навка, когда стих последний звук. — Хотя нет, смог бы! Дай времени пройти, это только сейчас нужные слова не протиснутся через горло. А отболит — и слова твои прогремят звонче струн… — Она почему-то отвернулась, и Нехладу показалось — смахнула слезинку с ресниц. Хотел спросить: что с тобой? Но Милорада заговорила уже о другом: — Ты скоро уедешь.

— Я должен…

— Знаю. Но ты хочешь пробыть здесь еще день, может, два. Потом захочешь остаться и на третий, потом еще и еще. И в конце концов рассердишься на себя, а может, и на меня…

— Не говори так! — воскликнул Нехлад. — На тебя нельзя сердиться…

— Не дожидайся, пока убедишься в обратном, — с лукавой улыбкой ответила она. — А впрочем, никак не дождешься. Уедешь ты гораздо раньше, чем хочешь. Так вот, чтобы это тебя не расстраивало, хорошенько представь, как, протянув лишнюю неделю, станешь говорить себе: «Предатель, бросил родную землю…» — а может быть, что и похуже. Все к лучшему, Нехлад, и твой отъезд тоже.

— Ты говоришь так, словно видишь будущее…

— А может, просто понимаю настоящее? Так или иначе, нам пора прощаться — и лучше сделать это сейчас.

С этими словами она встала и развернула сверток, с которым вошла к нему. Нехлад в удивлении поднял брови. Навка протягивала ему диковинный пояс, сплетенный[30] из полос турьей кожи, обшитый прочными стальными бляхами и украшенный самоцветами.

За три дня такие вещи не делаются. Видно, она принялась за работу вскоре после того, как Нехлада привезли в Затворье. Нет уж, без предвидения будущего тут не обошлось!

— Возьми. Я сама сплела его для тебя.

«Чем я заслужил такую роскошь?» — хотел возразить Яромир, но понял по глазам Навки: не нужно. С поклоном приняв богатый подарок, он тотчас опоясался, перевесив ножны, кошель и обереги. Замыкая тонко выкованную пряжку, испытал странное чувство, точно замыкает какую-то цепь событий, неясно только, миновавших или грядущих. Что-то кончалось в его жизни…

«Разумеется! — не без горечи подумал Нехлад. — Вероятно, мы с ней больше никогда не увидимся. Ярополк ни за что не позволит…» Он оборвал совсем уж нелепую мысль, непонятно как забредшую в голову.

— Спасибо. Как жаль, что мне нечем тебе отдарить! Ведь у меня ничего не осталось, кроме меча, да ведь их девушкам не дарят… Но постой! — воскликнул он. — Скажи… твой дар позволяет тебе понять, если какая-то вещь волшебная?

— Не всегда, но почему бы не попробовать? — раздумчиво сказала Милорада.

Нехлад нагнулся к мешку и вынул светильник из Хрустального города.

— Посмотри. Чувствуешь ли в нем какие-нибудь чары? Навка взяла светильник обеими руками и, повернувшись к окну, погрузилась в задумчивость. У Нехлада вновь перехватило дыхание — так она была прекрасна в своем простом светло-синем сарафане с льняным поясочком, облитая торжественным сиянием полдня.

— Да, в этом предмете скрыты могущественные чары, — произнесла Милорада спустя какое-то время.

— Светлые или темные? — спросил Яромир, на миг похолодев от страха: из его рук она приняла вещь, может быть, опасную для себя.

— Это чары-помощники, их свойство зависит от того, кто владеет светильником.

— А ты могла бы воспользоваться им?

— Наверное…

— Тогда пусть это и будет мой тебе подарок.

— Ты не дослушал, — с легким упреком сказала Навка, возвращая бронзового сокола. — Его мощь — лишняя для меня.

— Значит, светильник исцеляет?

— Ты неверно понял. Дар многогранен. Помнишь, я говорила, что ради целительства отказалась от иных возможностей? Однако иногда забытое возвращается. Светильник может раскрыть во мне новые таланты, но не сделает меня ни добрее, ни умнее. К чему же тогда лишняя сила? Я не хочу сворачивать с избранного пути. Есть и другая причина, по которой я не приму такого подарка. Хотя будущее и туманно, я уверена, что светильник недаром попался на глаза именно тебе. Он твой.

— Но что же я тогда подарю? — расстроился Нехлад.

— Есть кое-что более ценное, чем любая вещь, сколь бы волшебной она ни была, — с улыбкой ответила Навка. — Подари мне свою песню. Сыграй еще раз, чтобы я могла ее запомнить. И обещаю: стабучане будут петь о подвиге сурочцев! Да смотри у меня, не вздумай называть такой подарок дешевым и никчемным! Дар сердца ценнее вещей.

* * *

Нехлад не услышал появления всадников, слишком увлекся, показывая Навке сложное место в своей мелодии. Гусли лежали у нее на коленях, а он стоял рядом, подсказывая, иногда сам тянулся к струнам, и тогда их пальцы соприкасались. Вдруг отворилась дверь, и вошли в горницу двое богато одетых мужчин. Навка поднялась и глубоко поклонилась:

— Здравствуй, батюшка, здравствуй, дядюшка.

— Да благословят боги сей дом, — сказал тот, что пониже. Второй, высокий, промолчал, впившись взглядом в Нехлада.

— Благослови вас боги, добрые люди, — сказал Яромир, только слегка склонив голову в знак приветствия. Под пристальными взорами как-то сразу вспомнилось, что из всех сурочцев он теперь старший, а значит, ровня этим двум.

Ярополка он прежде видел. Отец Навки был ростом невысок, полон, на вид грузен, но молодой подвижности не утратил. Одутловатое лицо только казалось полусонным, глубоко посаженные глаза глядели цепко.

Второго Нехлад не встречал, но понял, кто это. Высокий, костлявый, со впалыми щеками, Буевит слыл вернейшим ближником Ярополка, непревзойденным мечником и умелым воеводой. Навке он приходился, как бы сказать, двойным дядей: родным по матери и троюродным по отцу.

— Да укрепят они твое здоровье, гость дорогой, — ответил Нехладу Ярополк. — Хоть, вижу, нет уже нужды призывать исцеление для тебя из небесных высей.

— Доброта и великое искусство твоей дочери подняли меня с одра.

— Я рад убедиться, что слухи не солгали и ты действительно здоров, Яромир Сурочский, — сказал Ярополк. — Хотя между нашими родами и не всегда царит согласие, мы все же не враги, и так приятно сознавать, что можно переступить через неприязнь, помочь друг другу.

— Твоя правда, — осторожно сказал Нехлад.

— Что ж, надеюсь, чувство благодарности тебе не чуждо… Дочь, распорядись, чтобы моих людей разместили, вели приготовить обед. А нас оставь со своим гостем.

Выходя, Навка бросила на Яромира короткий взгляд, исполненный беспокойства и вместе с тем — обнадеживающий. Он остался наедине со стабучанами. Ярополк, пройдя, сел подле окна, жестом пригласил Нехлада устраиваться рядом.

— Надеюсь, чувство благодарности тебе не чуждо, — повторил он, не меняя дружелюбного тона.

Поняв, что без ответа не обойтись, Нехлад сказал:

— Не пристало мне хвалить себя.

По глазам Ярополка было видно, что ожидал он другого ответа, однако Нехлад не собирался делать первый шаг навстречу. Вся его благодарность предназначалась Навке.

— Мне нужно знать все, что произошло в вашей Крепи.

— Там происходило многое. Все пересказать времени недостанет, да и касательство эти события имеют только к нам, сурочцам.

Буевит, по-прежнему стоявший у порога с самым скучающим видом, вздохнул.

— Молод ты еще, — не без досады сказал Ярополк, сплетя пальцы и поглядев за окно. Так сумел он это произнести, что Нехлад лишний раз вспомнил о своем сиротстве. — То, что случилось, всех славиров касается, а меня особенно, ибо моя земля ближе всех к Безымянным. А ну как те, с кем вы столкнулись там, сюда придут?

— Люди встревожены, — добавил Буевит. — Слухи разносятся дикие, один другого нелепее.

— Разве Сохирь не рассказал всего?

— Сохирь почти ничего не видел, а из того, что видел, далеко не все понял. Его рассказы перекликаются со слухами, но по сути ничего не добавляют.

Яромиру вдруг сделалось стыдно. Что он мнется? Стабучане действительно имеют право знать.

— Мы столкнулись с силами Тьмы. Воинство их составляют навайи — это лихское название. По-моему, они вроде оживших истуканов. Опытные и храбрые воины, кому достанет выдержки не дрогнуть, способны их одолеть, но страшны эти навайи на своей земле. Возглавляет их какая-то бесовка, которую мы прозвали упырицей, хотя кто она на самом деле, мы не знаем. Могут быть там и другие силы.

Бояре переглянулись.

— Почему Тьма напала на вас? — спросил Буевит, приблизившись.

— И откуда она вообще там взялась? — добавил его брат.

— Этого я не знаю, почтенные, — сказал Нехлад. — Я рассказал вам главное, все остальное — догадки, предположения. Не по силам мне разрешить тайны Ашета. Над этим пусть думает княжеский совет: перед престолом Брячислава я поведаю все. Тогда и вы узнаете подробности.

— Юнец! — с трудом сдерживаясь, воскликнул Буевит. — Сколько времени еще пройдет, пока ты выступишь перед советом, да сколько потом, пока эти умники удосужатся разобрать все услышанное. Если вообще поверят!

— Не горячись, брат, — жестом пухлой руки остановил его Ярополк. — Нашему гостю неоткуда знать последние события. Но Буевит прав, — обернулся он к Нехладу. — У князя сейчас слишком много забот. Ливея стоит на грани междоусобной войны, и мы никак не можем остаться в стороне.

— Не понимаю, — сказал Нехлад.

— А нужно понимать. Ты, конечно, помнишь, что знать Ливейского царства очень гордится чистой древлетской, или, на их наречии, даорийской, кровью. Не так давно один из князей объявил, что его сосед — полукровка, в чьих жилах течет кровь местных, коренных ливейцев. Представляешь, какое это оскорбление для знатного даори?

— Как это может касаться Нарога?

— А очень просто. Оскорбленный князь — не кто иной, как Белгаст, а оскорбитель — князь Мадуф. Так понятнее, ты не находишь?

Яромир кивнул. Мадуфиты были воинственны и бедны, потому что торговать и тем более производить что-то они не умели и считали постыдным, а войн Ливея уже давно не вела.

Зато Белгаст, как, впрочем, и любой из его предков, всегда был порядочным дельцом. Через его владения проходили торговые пути между Нарогом и Ливеей. Он поддерживал дороги в хорошем состоянии, обеспечивал надежную защиту и не позволял своим подданным завышать цены на обслуживание обозов. Таким образом, он прекрасно устраивал Нарог. Кому-то в Даоргане, столице Ливейского царства, это не нравилось, и порой на Белгаста пытались надавить, повышая для него налоги. Белгаст (как и любой из его предков) легко выкручивался, открывая малые ярмарки уже на своей земле. Часть товара оседала в Белгастуре, выручка от ярмарок шла на уплату налогов, а большая часть ливейских торговцев терпела убыток.

Естественно, ничья кровь тут значения не имела. Мадуфа, а вернее, того, кто за ним стоял, интересовали торговые пути Белгастура.

— Теперь все зависит от того, чью сторону примет царь? — полуутвердительно спросил Нехлад.

— А по существу — царь он на самом деле, — добавил Ярополк. — Если его величество Сардуф Третий пойдет на поводу у кучки сребролюбивых князей, значит…

— Значит, никакое он не величество, а так, сбоку припека, — презрительно усмехнувшись, закончил за него Буевит.

— Ты слишком резок, — поморщился Ярополк. — Хотя в целом и прав, но… у Сардуфа теперь мало оснований поддержать Белгаста, ибо тот отказался от любых переговоров и начал усиливать войско. Это дало повод многим сказать, что Белгасту просто нечего возразить на обвинение. В общем, со дня на день Нарог ждет известий о начале большой войны.

Нехлад опять кивнул. Стабучане были правы, и теперь ему стало совестно за первоначальное нежелание говорить.

— Понимаю. Но ведь не отмахнется же совет от моего рассказа!

— Конечно, — согласился Ярополк, — Лишь бы только в поспешности он не принял неверное решение! А мне в любом случае надо знать все подробности, причем как можно раньше.

— Народ болтает что-то о реках, — сказал Буевит. — Будто бы они там живые.

И Нехлад рассказал о нраве Лесной и Ашеткуны, об опыте боев с навайями. Спохватившись, поведал и о погоде, что легко подчинялась злобным силам. Братья-стабучане не удовлетворились этим, стали расспрашивать про Ашет.

— Люди говорят, ты отыскал там какой-то город, то есть городище. Руины. Не из них ли выползла мрачная тень? — спросил Ярополк.

— Не думаю. Мы все сперва вспомнили о нем, но потом согласились, что руины ни при чем. Сама земля, может быть, горы — Зло угнездилось где-то там.

— Разве ты настолько посвящен в тайны мироздания, что с уверенностью говоришь об этом? — усомнился Ярополк.

Нехлад рассказал подробнее о первом появлении упырицы. Он почти ничего не скрывал, только про загадочного духа промолчал, так и не решив для себя, называть его лесным или речным. Конечно, промолчал и об интересе к нему упырицы. А еще отчего-то решительно не хотел рассказывать о Хрустальном, даже упоминать имя города. По этой причине он и карты не разложил перед стабучанами. В конце концов, им туда не идти!

— Есть ли сейчас какие-то вести с запада? — спросил он.

— Решительно никаких, — ответил Ярополк. — И это меня тревожит. Ты вот говоришь, что Тьма не двинется из Ашета, но я такой уверенности не испытываю. Впрочем, об этом пусть думают мудрые, а нам довольно и твоего рассказа. Спасибо тебе, Нехлад Сурочский, ты славно отблагодарил нас за гостеприимство. Пусть наша встреча положит конец всем недоразумениям, что были меж нашими родами!

— Да помогут нам в этом боги, — ответил Нехлад.

— Не лучше ли будет, если наш гость расскажет все Велимиру? — спросил вдруг Буевит.

— А ведь правда! — оживился его брат. — Велимир, правая рука князя, завтра прибывает в Верховид. Ливея Ливеей, а у нас и с Немаром заботы есть, поэтому Велимир и оставил столицу. Он имеет большой вес в совете и, конечно, поможет рассудить по справедливости. Что скажешь на это, Яромир Владимирович?

— Это было бы очень хорошо, — ответил молодой повелитель Сурочи.

— Ну так решено! — обрадовался Ярополк. — Отобедаем и сразу же тронемся в путь, к вечеру будем в городе — дороги у нас гладкие.

* * *

Обедали в тишине. Навка была задумчива и молчалива, Торопча и Тинар насторожены. Торопча без особого восторга принял идею ехать в Верховид, а лих просто не хотел покидать поместье и его прекрасную хозяйку. Конечно, он давно уже решил для себя, что последует за Нехладом куда угодно, но искренне считал, что можно было бы погостить и подольше.

А Яромир был спокоен. Замирение (хотя вроде бы и неуместное слово: открытой вражды между родами не было) со стабучанами оказалось куда как своевременным. Помощи, пожалуй, не жди, но зато и удара в спину можно не опасаться — уже немало.

Когда настала пора прощаться, Навка сказала:

— Радостно мне было принимать вас в моем доме. Не знаю, встретимся ли когда-нибудь еще, но помните: я не забуду нашей встречи.

Только сейчас Нехлад обратил внимание, что на поясах его друзей красуются новые ножны — хозяйка Затворья каждому сделала подарок и с каждым поговорила лично. Он не удержался и бросил короткий взгляд на лица бояр, но те оставались бесстрастны. Интересно, смогут ли когда-нибудь отношения между Сурочью и Стабучью наладиться настолько, что станет возможным…

— Что ж, собирайте вещи, — сказал он своим спутникам, когда все поднялись из-за стола, и пошел в горницу, так долго служившую ему покоями и в которой он за три счастливых дня так и не осмотрелся толком, потому что не уставал смотреть на Милораду.

Поднял мешок, подошел к окну, бросил прощальный взор на сад. И вдруг почувствовал за спиной ее. Обернулся — девушка стояла в дверях, глаза подозрительно поблескивали.

Больше всего на свете Нехладу хотелось подойти и обнять ее.

Он сдержался.

— Не надо лишних слов, — предупредила Навка его порыв. — Мне больно с тобой расставаться. Должно быть, мы уже не увидимся… Но послушай меня! Сейчас я произнесу слова невозможные, непозволительные… однако и молчать не могу. Не доверяй моему отцу!

— Он что-то задумал? — негромко спросил Нехлад, шагнув к ней; от него не укрылось, что девушка двинулась было к нему навстречу.

— Я не знаю! Но с той поры, как Безымянные Земли достались сурочцам, он ненавидит вас. И я вижу: когда он смотрит на тебя, его глаза лгут.

Ну что ж, совершенной искренности он и не ждал от стабучан! Однако их забота о безопасности, конечно, неподдельна — из этого и будем исходить…

Только обо всем этом можно будет подумать после!

— Прощай, Нехлад.

— Прощай… Незабудка.

— Как ты сказал?

— Незабудка. Я никогда не забуду тебя — и так буду называть в своих мечтах.

Она опустила взор и, выходя, сказала:

— У тебя хорошо получается давать имена!

* * *

Ох и наивный же я был, рябинушка! Вместо того чтобы просто прислушаться к словам Незабудки, взялся их толковать. И, конечно, ошибся.

Что сказать про Верховид? Знатный город, роскошный. Большие умельцы его ладили. Стены пятисаженные, а по верху стены тройка проедет. Дома красивые, улицы чистые. Крыши и впрямь зачастую повыше, чем в Верхотуре. Люду много, да всяк при деле. Одевается народ, опять же, куда богаче нашего: идет, скажем, кузнец или красильщик — фартук прожжен-испачкан, а рубаха все равно нарядная, с затейливой вышивкой, на пальце перстень какой-нибудь… Не по-умному, в общем, а по-столичному.

В Верховиде не задержались. Ну да, я ведь почему еще не тревожился: Велимир, как обещано было, приехал назавтра и сразу же меня выслушал. Странно, правда, выслушал: почти и не спрашивал ничего. А выслушав, сказал: «Поедешь со мной в Верхотур».

Двадцать пятого мы тронулись в путь, но ехали, прямо сказать, неторопко: очень уж большой поезд собрался. Я с Торопчей и Тинаром, братья-стабучане со свитой, Велимир тоже с целым десятком сопровождающих был. Да задержались на перепутье, поджидая еще одного боярина. В Верхотуре собирался большой совет.

Так, в столицу прибыли тридцатого… До последней минуты я ничего не понимал! Велимир сразу повел меня в кремль, не дав даже умыться с дороги. Все молчал. А я шел за ним, думал, сейчас он прямо к князю меня отведет, скажет: оставь, Брячислав, другие дела, выслушай молодого боярина… Даже когда на кремлевском дворе ко входу в подземелье свернули, я и помыслить не мог…

Нет, в темницу меня не бросили. Есть там келья для особых постояльцев, заперли меня в ней. Когда замок лязгнул, я думал — сердце оборвалось, затяжелев, железом налившись. Кинулся, кулаки в кровь сбил… а Велимир постоял у окошка и вздохнул: «Не думал, — говорит, — что ты здесь окажешься, не думал». В голосе упрек. Я решетку руками рву, кричу: «Скажи хоть, какая вина на мне?» А он: «Еще не знаю…»

Нет, сестрица, я на него не в обиде. В сущности, Велимир меня виновным не считал, и, думаю, именно он добился, чтобы обо мне не говорили на совете боярском. Но то после было, а тогда я три дня зверем рычал в келейке той, потом утих. Чувствовал, что сбылись слова Незабудки, только понять не мог: как?

На пятый день скис я. Ничего уже не ждал. Есть перестал. Вообще-то дни я потом пересчитал, а тогда ничего вокруг не видел. Полную седмицу там просидел. Мысли о Незабудке спасли меня. Не будь их, опять в тоску бы черную окунулся.

В ночь на восьмое, за час, что ли, до полуночи, разбудили меня. Вошел Велимир, вещи занес, говорит: «Умывайся, свежее надень, сейчас перед князем предстанешь». Я бурчу: «Что ж так тайно? Может, уж сразу удушите, чего князя-то будить ради такого дела нехитрого?» Что-то такое нес… А он мне и говорит:

— Хочешь завтра на совете ответ держать? Даже если оправдаешься — как потом в глаза людям смотреть? А так еще есть надежда, что я просто извинюсь перед тобой.

Глава 2

Брячислав Могута, сорокалетний густобородый мужчина с сухим обветренным лицом и красными от бессонницы глазами, ждал пленника в укромном покое в задней части кремля. Вместе с Велимиром и Нехладом вошли и двое молчаливых стражников из личной дружины князя, посменно стороживших келью.

Впоследствии Яромир понял, что, кроме присутствовавших в ту ночь, о его заточении никто больше не знал.

Были в покое еще два человека: какой-то невысокий и невзрачный, с реденькой бородкой, но видно, что двужильный, и — Нехлад чуть не споткнулся, входя, — Сохирь. Сразу вспомнилось, что в Верховиде он вестника не видел…

— Здрав буди, княже, да благословят тебя боги, — сказал Нехлад, поклонившись. Прочих приветствием не удостоил.

— Да благословят боги и тебя, Яромир, сын Владимира, — ответил Брячислав. — Знай наперед, что пока ты виновным не признан, однако же обвинения на тебе лежат тяжелые.

— Может, хоть теперь я могу узнать: какие? — с вызовом спросил Нехлад.

Велимир, проходя мимо него к скамье подле князя, шепнул:

— Не ерепенься.

— О тебе и о твоем отце, об управителях Владимировой Крепи и наместниках власти Нарога в Безымянных Землях, говорят следующее. Будто вы, пользуясь моим благорасположением, присвоили деньги казны, отпущенные на утверждение власти Нарога в Безымянных Землях, присвоили плоды трудов тех людей, которых отпустил я с вами. А чтобы скрыть сие стяжательство, измыслили нелепицу о силах Тьмы, сами же, под видом поспешного бегства, подожгли все постройки, дабы сказать, будто огонь погубил имущество, вами в действительности присвоенное.

От таких слов и жар мог прокатиться по телу, и лед; и потерять сознание можно было, и рассудок утратить. Броситься на меч или обрушить его на любого, кто попадется под руку.

Но Нехлад как будто ничего не ощутил. Так, малость труднее дышать стало, да сердце безумно стукнуло раза два, а потом успокоилось.

— И кто все это говорит? — спросил он, скрестив руки на груди, глядя на Сохиря.

— Он, — подтвердил князь. — Сохирь из Стабучи, вестник моей воли во Владимировой Крепи.

— А также преданный слуга Ярополка, — добавил Нехлад. — Любопытно, сам боярин стабучский поручится ли за слова своего слуги?

— Если бы обвинения исходили из его уст, он был бы здесь, — жестко сказал Брячислав. — Ты услышал, теперь говори, что ответить можешь.

— Ответить? Отвечают на слова, а то, что Сохирь плетет, — бред больного. Что же, мой отец еще и сам себя убил, чтобы уж вернее следы замести?

В голосе Нехлада все отчетливее звенела сталь. Наконец-то обвинение просочилось, растеклось по всему нутру, и тело ответило глубинной, медленно вздымающейся яростью.

— Предполагается, что Владимир Булат погиб при дележе. Возможно, был убит по твоему наущению.

В глазах потемнело, но усилием воли Нехлад разогнал туман.

— Где мои ближники? Тинар и Торопча.

— Тоже взаперти. Не тревожься, с ними обходятся хорошо и о заточении никому не говорят.

— Разве их не спросили? Они своими глазами видели «измышления о Тьме» и сражались с ними не единожды…

Брячислав вздохнул:

— Яромир, ты должен понимать, что их слова не могут считаться беспристрастным свидетельством.

— А люди? — вскричал Нехлад. — Неужели их нельзя расспросить? В Стабучи я слышал, будто слухи ползут по Нарогу один другого страшнее — что же, весь народ решил «измыслить нелепицу»?

— Сведок, ответь сам, — обратился князь к тихо сидевшему незнакомцу. — Хоть и негласный суд чиним, пусть уж все будет по закону и прозвучит как надобно.

Названный Сведоком встал и заговорил. Голос у него был негромкий, маловыразительный, однако не бесцветный, скорее просто усталый.

— Я — Сведок, княжеский ближник. По воле Брячислава провел я скрытое дознание. Может быть, слишком поспешно, о чем уже и князю говорил, но что видел и слышал, сказать могу. Так называемых навайев видели только ты, Яромир, и названные тобой ближники. То же самое касается мертвецов из кургана и… скажем так, повелительницы упырей и двух обращенных ею людей, лиха Дайнура и славира Волочи. Во дворе дома старосты в Перекрестье действительно произошел короткий бой, но оба тела сильно обгорели, по ним трудно что-то установить. Впрочем, нельзя не сказать: следов крови мы там не нашли, тогда как подле тела Ворны они были. Но, повторяю, огонь мог уничтожить любые следы. Народ в смятении, многие предпочли уехать в Сурочь, иные разбрелись по селениям, опасаясь возвращаться в Новоселец. Еще, как удалось установить, некоторые лихские роды откочевали на юг равнины. Коротко говоря, косвенные доказательства имеются и в обвинении, и в словах Яромира, но прямых свидетельств его вины или невиновности я не обнаружил.

— Постой-ка, почтенный Сведок, — удивился Нехлад. — Ты бывал в Крепи? Сколько же времени ведется дознание?

— Ровно месяц — с того самого дня, как приехал оттуда Сохирь.

— Так, значит, ты своими глазами видел, что никаких построек мы там не жгли… Если только кто-то не спалил их позже.

— Сгорело только селение, называемое Перекрестьем, — подтвердил Сведок. — Утро пожара, по многочисленным свидетельствам, было необычайно сумрачным, пожар был виден далеко, и это обмануло людей — многие и впрямь убеждены, что огненная смерть прошлась по Крепи. Но это не так.

Нехлад заметил, как вздрогнул Сохирь. Ага, поторопился, стервец, поклеп возводить! Однако иная мысль вытеснила все из головы.

— Что же там, в Новосельце? — сорвавшимся голосом спросил он.

— Этого никто не знает. Владимир Булат и двое бывших с ним погибли, но кто погубил их, как проникли злодеи в терем — неизвестно.

— А разве город не был подготовлен к сожжению? — подал голос Сохирь.

— Это правда, — бесстрастно кивнул Сведок. — Оставшиеся люди не стали уничтожать этих приготовлений и прямо объяснили нам, что ждут нашествия Тьмы, хотя прошло уже немало времени и никаких более тревог на долю Новосельца не выпало.

— Однако город готовили к сожжению! — воскликнул Сохирь, — Догадки догадками, а никаких навайев не найдено, зато город собирались спалить! Что нам проку ломать здравый ум, силясь вообразить, как мыслил преступник? Пусть уж он сам расскажет, что да как случилось, почему сорвалась задумка с пожаром, куда подевались деньги? Доказательств хватает!

— Не хватает, — отрезал Брячислав. — Никакой Тьмы Сведок со своими людьми не встретил, но и ты растрату доказать не смог. Сам же говорил, в бытность вестником, что и город построен, и селенья растут, и люди живут да трудятся. И все, кто в Крепи бывал, так говорили. А сколько добра люди в бегстве на телегах увезли — поди сосчитай теперь! Опять же, это их добро, боярский род его себе не присвоил. Что еще ты можешь сказать?

— Только одно, — помедлив, ответил Сохирь. — Я верно служу тебе, князь, и вся забота моя — о блате Нарога. Может быть, мои предположения ошибочны, но, поверь, сердце мое облилось кровью, когда я увидел, как сурочцы собираются погубить то, что создано столь великими трудами. Как они собираются погубить твои, князь, надежды… Ведь что мы имеем в конечном счете? Огромные суммы из твоей казны растрачены, а местность почти обезлюдела, и жуткие слухи навсегда отобьют у людей охоту идти туда. Я ли буду тебе говорить, какие надежды возлагали мы на Безымянные Земли? И где теперь они? Развеялись по ветру дымом…

Несколько мгновений висела в горнице напряженная тишина. Все с недоумением смотрели на Сохиря. Наконец Брячислав проговорил:

— Выразись точнее. Ты обвиняешь Яромира Нехлада или нет?

— Я предполагаю, — был ответ. Князь вскочил в негодовании.

— Так какого же беса ты мне голову морочишь? Ты нанес парню, пережившему страшную потерю, смертельное оскорбление — и теперь просто отказываешься от своих слов? Я суд готов вершить, а ты, выходит, и не обвиняешь? Скомороха из меня делаешь?!

Сохирь согнулся, как ветка под грозовым порывом, однако голос его не дрогнул, когда он произнес:

— Князь, гнев затмил твою память! Ты несправедлив ко мне.

— Да отсохнет твой поганый язык, я же еще и несправедлив! Может быть, это я придумал обвинение?

Сохирь не ответил, однако и Брячислав вдруг замолчал. Медленно повернулся к Велимиру, и тот, виновато опустив плечи, сказал:

— Можешь казнить меня, можешь миловать, но Сохирь не лжет. Он ни разу не произнес слова «обвинение». Он только рассказал, что видел, прибавляя: «как будто так задумано», «словно так должно случиться». Выводы делали мы с тобой, а Сохирь только кивал.

— «Мы с тобой»… — хрипло сказал Брячислав. — Да нет, ты-то как раз призывал поостеречься. Это я вспылил. Уж после, слушая мудрые советы, остыл, дал добро на дознание. Стал выжидать. Однако впервые слова обвинения сорвались с моих уст! — Он посмотрел в глаза ошеломленному Нехладу. — Так-то, молодой боярин… Выходит, это я обвинитель. — Он окинул взглядом собравшихся и спросил: — Кто еще может добавить что-то к сказанному, кто может свидетельствовать, обвиняя или защищая Яромира Нехлада, сына сурочского боярина Владимира Булата?

Никто даже не шевельнулся. Тогда князь объявил:

— Слушайте мою волю. Все обвинения, предъявленные Яромиру Нехладу из Сурочи, я снимаю. О том, что нынче здесь происходило, запрещаю рассказывать кому бы то ни было под страхом смерти. Все ли слышали?

— Да, — раздался нестройный ответ.

— На свою совесть беру ложь, которую повелеваю вам произносить, буде потребуется: Яромир прибыл на совет, но, будучи тяжко болен, слег на неделю. Нехлад, со своих ближников слово возьмешь, что так и станут говорить. О событиях в Крепи ничего не выдумывать, ссылаться на Яромира… Далее, — подумав, объявил он. — Поскольку гибель Владимира остается загадкой, решаю так: Яромир Нехлад будет обязан возместить убытки казне, если его рассказ не подтвердится… в течение пяти лет. Ежели подтвердится за это время — долг будет снят. А теперь главное. Какого возмещения ты потребуешь за бездоказательное обвинение?

Возмещение — у князя?!

— Я прощаю и не держу зла и обиды, ибо ведаю, что не черный умысел, а недоразумение легло между нами. Пусть же оно будет забыто, — сказал Нехлад.

Только сейчас он по-настоящему понял, в какую жестокую западню угодил. Если бы кто-то из ближников князя, вернее всего Велимир, не уговорил его рассмотреть дело тайно, если бы шутовское судилище происходило на боярском совете, выхода бы не осталось. И сам Нехлад не смог бы отказаться от возмещения, а Брячислав — тем более. Причем при любом исходе князь остался бы в глазах боярства лжецом и глупцом — как править после этого?

И ведь Нехлад мог потребовать что угодно! У славиров принято сурово обходиться с лжесвидетелями, а уж такой чудовищный навет, с предположением, что сын убил родного отца… Если бы гнев ослепил Яромира, что перед лицом собрания было отнюдь не исключено, он мог потребовать и суда богов.

Даже испытание, не подразумевающее смерти состязающихся, могло убить князя. Скажем, несли бы они «свадебный дар»[31]… Весна милосердна, но не к лжецам! И до разрыва сердца может довести — бывали случаи…

О поединке и говорить нечего. Громовник — правдолюб не меньше своей предвечной невесты, благословленный им меч всегда выдает обманщика.

Так только ли против Нехлада был направлен весь замысел?

Князь помедлил, словно ожидал, что Яромир сейчас спохватится, потом торжественно объявил:

— Да будет так! И на этом покончим. Велимир, отведи Нехлада в гостевые покои, устрой. Позаботься и о ближниках его. Жду тебя завтра на совете, Яромир, владетель Сурочи. Отныне ты принимаешь все обязательства своего отца — и должен присутствовать. Боги да благословят тебя, иди… Ах да, вот еще что. Сохирь, я недоволен твоей работой. Ты больше не служишь у меня. И если хочешь жить беспечально — постарайся больше не попадаться мне на глаза.

Сохирь молча поклонился и тотчас направился к выходу. Нехлад проводил его тяжелым взглядом. Выждал несколько ударов сердца, низко — до земли, заметно ниже необходимого при его положении — поклонился князю и последовал за Велимиром. Сохиря в переходах кремля уже не было видно.

— Велимир, прости и ты меня, если в сердцах сказал что лишнее, — обратился Нехлад к княжескому ближнику.

— Пустое, сердца не держу, — ответил тот. — Но ты как будто не слышал княжеской воли, молодой боярин! Сказано: предать забвению. Так предадим же.

— Обещаю. Однако постой, Велимир, гостевой покой подождет. Отведи меня к друзьям…

— Не тревожься, я прямо сейчас их к тебе приведу. Только вот еще что. Молодые люди от зрелых отличаются не гладкостью лица, а открытостью: все у них на лбу написано. Я, может, не ахти какой чтец, только думаю, что угадал. Ты ведь, наверное, про Сохиря сейчас думаешь? Так вот, запомни хорошенько: между вами ничего нет. И быть не может. Не только по воле Могуты с самого начала, по закону. Сохирь всего лишь выполнял свою работу. Плохо ли, хорошо, но не более того. Понимаешь меня, боярин?

— Понимаю, — отводя глаза, сказал Нехлад.

— Нет, уж ты на меня посмотри… вот, а я о чем говорю?

Читается, будто аршинными буквами написано. Забудь! Не по закону месть будет.

Яромир подавил глубокий вздох и произнес:

— О какой мести ты говоришь, почтенный Велимир? Может быть, я что-то запамятовал?

— Наверное, — кивнул боярин с тенью улыбки. — У меня, признаться, уже выскочило из головы, что сказать-то собирался.

* * *

На совете Нехлад коротко рассказал, что в Безымянных Землях сурочцы подверглись нападению неведомых врагов, владеющих черным колдовством. Отдельно сказал, что, поскольку характера опасности никто не знал, он не видит смысла препятствовать людям, которые предпочтут вернуться в Нарог. Подробности не потребовались. Разумеется, все бояре уже что-то слышали и теперь без долгих споров постановили усилить посты на западных границах да начать строительство застав в Согре.

Вообще же все новости их сейчас волновали только в применении к ливейским неурядицам. Оно и немудрено, казна на треть наполнялась через торговлю с Ливеей, и не было боярина, с чьей земли товары не возились бы в страну даори. Говорили о том, что Белгаст ударил по Мадуфу, и теперь все ливейские князья готовы обрушиться на него.

Вообще же в продолжение совета Нехлад только сидел да слушал — и то не все понял. Была у него возможность разузнать об этой южной смуте поподробнее, но наутро навестил его брат Ярослав, тоже прибывший в столицу и понятия не имевший, что Яромир уже здесь, а не в Затворье. Им нашлось о чем поговорить.

Братья-стабучане на совете сидели с каменными лицами, на Нехлада не смотрели. Так и не разгадал он, как ни старался, их мыслей. Хотя вроде бы все ясно: сколь ни хитер Сохирь, такой замысел далеко превосходит его воображение. Вот они, заговорщики!

При воспоминании о Незабудке на сердце стало тепло и сладко. Ярослав легонько толкнул брата в бок: ты что, мол?

Слушай давай — вот о выделанной коже речь пошла, а у нас как-никак пять дубилен, нам тоже надо думать, чем купцов подмасливать, если придется им ходить через страну, охваченную войной! Да как с купеческой гильдией договариваться, чтобы и сами торгаши помогали войну предотвратить, да не нужно ли…

Тяжким грузом лежала у него на сердце гибель отца, однако молодой боярин умел держать себя в руках. Нехлад с гораздо большим трудом поспевал за ходом споров и рассуждений. А думалось-то все о Незабудке…

«Думай о насущном! — одернул он себя. — Теперь и в поместье дел выше крыши, и Крепь, считай, упущена, утекла между пальцев, и все же надо попробовать что-то спасти… А о ней — забудь! Нет, ведь она — Незабудка… но смирись, смирись!..»

Так, в хаосе быстро теряющих связность мыслей, и просидел Яромир на совете.

* * *

Вечером был пир. Не слишком веселый, ибо отнюдь не обо всем бояре договорились окончательно, однако не закончить дела пиром — значит вовсе не закончить его. С главным-то определились: Белгаст был выгоден Нарогу куда как больше, чем прочие кичливые князья даори.

За следующие дни совета наметили основные шаги, уговорились временно снизить налоги, чтобы привлечь купцов, составили общее письмо в гильдию — и за вразумление воздали должное богам на новом пиру.

В Сурочь братья Булатовичи отправились утром. Ярослава сопровождали трое старых отцовых дружинников, Нехлада — Тинар да Торопча.

Молодой лих выглядел слегка осоловевшим. У себя на родине он считал, что ведет очень беспокойную жизнь, но теперь, поглазев на два города (особой разницы между которыми не заметил, только про столицу сказал: «Пестряди больше»), на неисчислимые толпы разного люда, на бояр и — мельком — на князя нарожского, посидев в заточении и счастливо от него освободившись, а главное — повидав и послушав Милораду Навку, он решил, что пережил по меньшей мере три века.

Зовиша — таково было прозвище Ярослава — без устали рассказывал о том, что делалось в Сурочи.

— Спасибо Вепрю, сильно помог он мне, особенно в первые дни, как поселенцы возвращаться стали. Мы с ним ополченцев не сразу распустили, подержали лишнюю седмицу, повелели им вместе с дружиной избы рубить в посаде. Люд-то из Крепи — на две трети ненашенский, со всего Нарога сманивали. Кто год, кто два года назад ушел — куда им теперь? Посад, конечно, стал не понять на что похож, зато у всех крыша над головой, и мастера согласны жить у нас. Потом и еще заботы были… Ты не держи на меня обиды, брат, что не навестил тебя в Затворье, но ведь столько дел!

— Зовиша, ведь говорено уже, — отвечал Нехлад. — Все ты правильно сделал. Ну приехал бы — что с того? Я в беспамятстве лежал, не узнавал никого. А людей нам упускать никак нельзя.

— Ради того я и зерном помог новопоселенцам.

— Меня, Зовиша, другое больше беспокоит. Что люди говорят? Не шепчутся ли, что, мол, за боярами и сила черная вслед прийти может, мол, проклятие они с собой на плечах принесли…

— Нет, что ты! — воскликнул Зовиша. — Боги упаси, такого и в помине нет. Напротив, иные подумывают, что зря с места сорвались, про вас с отцом говорят: сами претерпели, но людей уберегли. Ведь после пожара в Перекрестье ничего такого больше в Крепи не было.

Глава 3

Мать свою он почти не помнил, она умерла, давая жизнь Ярославу, когда самому Нехладу еще двух лет не сровнялось. Однако Владимир Булат, никогда больше ни на одну женщину не посмотревший, сумел сделать так, что дух ее постоянно ощущался в тереме, оживая в рассказах, в незначительных для стороннего глаза бытовых мелочах и обычаях, заведенных ею и бережно сохраняемых вдовцом.

Теперь о матери могли рассказать только старые слуги, но они не умели этого делать так хорошо, как отец, и, обнаружив это, Нехлад с грустью понял, что эпоха их с Зовишей родителей безвозвратно ушла в прошлое.

Чаша памяти — в ней горечь полынная…

Славиры и в Деревле, и в Нароге хоронят усопших в заповедных рощах, сажая над могилой дерево. Древний обычай требовал укладывать тела лицом на восток и непременно в позе младенца в материнской утробе, чтобы ушедшему проще было возродиться.

Однако теперь уже мало кто, кроме волхвов, помнит о заблуждениях предков. Каждый славир знает, что душу ждет после смерти великий суд и служение богам либо рабство у демонов. Уже много поколений славиров кладут покойников в могилы распрямленными — в знак того, что они открыто встречают посмертную судьбу. А деревья — покровители рода теперь лишь указывают, что человек прожил честную жизнь и оставил по себе добрую память.

Когда-то славиры хоронили вместе с покойными вещи, которые могли понадобиться им в загробном мире. Нужно же человеку охотиться в райских кущах, пока он ждет перерождения!

Однако сегодня все, даже переселенцы из Деревли, понимают, что предки ошибались.

Предки ошибались… страшноватые слова, леденящие кровь! Однако же нельзя не признать правоту волхвов, которые говорят, что перерождения душ больше не существует. Племя славиров растет, и откуда бы взялись тогда новые люди, если одни и те же души в каждом поколении возрождаются? И как бы могли старые души творить новые дела?

Не вещи делают человека, но человек вещи. Если отнять у охотника копье — разве перестанет он быть охотником и не сделает себе новое? Так нужно ли охотнику копье, когда он предстает перед судом богов?

И главное — копье ли будет отвечать за кровь, которую пролило?

Так говорят волхвы: наг человек предстает перед богами. Вот некто: был простым охотником, потом взял в руки меч и сделался знатным боярином, а после оступился на жизненном пути и скитался изгнанником, потом разбойником и вором, а окончил жизнь умудренным волхвом, постигающим знамения богов. Что же душе его нести на суд? Копье и меч, посох, нож и книгу? Нет — только сердце свое, а вещи, подобно ветхим одеждам, останутся далеко за спиной, в мире живых, для которых и созданы.

* * *

Кладбищенская роща была тиха и дремотна.

— Здравствуй, мама, — произнес Нехлад, встав подле памятной рябины, и надолго замолчал. Слова теснились в голове. — Пришел сказать тебе спасибо: как будто бы налаживается все у нас. Верю, это вы с отцом нам помогаете оттуда. Ну и князю, конечно, спасибо, а еще, думаю, Велимиру. Наверняка это он убедил Брячислава пособить нам, отсрочки дать… Ну вот, опять на старое свернул, — перебил он себя с улыбкой. — Шел-то к тебе совсем с другими мыслями, а сам опять о делах да о делах. А надо о главном. Хотя, боги свидетели, не знаю, как начать…

Вновь он помедлил, потом решительно поднялся на ноги и заявил:

— Я принял решение! Ты, наверное, уже знаешь какое. Конечно, ведь в свите Моревы[32] нет тайн… Ты знаешь мои сны и мечты. Мои тревоги. Ты знаешь, почему мне нет покоя. Мама! Помоги разобраться! — воскликнул он. — Ведь все возможно. Надо только работать не покладая рук — и уж при поддержке князя мы сравняемся со Стабучью. И никуда Ярополк не денется — выгодно ему будет связать свой род с нашим, потому что мы теперь под опекой Могуты, а на стабучан в Нароге как на отщепенцев смотрят. Ну ведь правда же, все возможно! Только сделать так, чтобы ему выгодно стало выдать за меня Незабудку…

Нехлад замолчал, закрыв глаза.

— Почему сны не прекращаются? — глухо спросил он. — Почему, когда я думаю о Незабудке, мне представляется неземное счастье — но не покой? И зачем мне снится та, третья — ведь никаких чувств к ней, кроме жалости, нет в моем сердце. Любовь и ненависть — это первые две… Еще прислушавшись к себе, он усмехнулся:

— Я ведь хочу отомстить Ашету, и только на этом пути мне чудится покой. Но разве не лучше жить по-человечески, добиться руки любимой? Помоги мне разобраться…

* * *

Сны! Они по-прежнему не отпускали, и среди повседневных забот, которыми Нехлад поначалу старался занять все свое время, мысль неизбежно возвращалась к ночным видениям.

Бывали сны о Незабудке — светлые, но тревожащие. Чаще всего прекрасная целительница являлась ему сидящей с гуслями на той скамье в саду, где он впервые увидел ее. Она поднимала взор, замечала его, и нежное лицо ее озарялось улыбкой. Но вдруг падала на девушку тень, и округлялись от ужаса ее глаза…

Это, конечно, были мечтания.

Столь же настойчивы были сны об упырице — и странным образом похожи. Только вместо сада был заповедный лес, и не пела ведьма, а молча бродила, поджидая Нехлада. И когда замечала его — тоже улыбалась…

Только вот разобраться в этой улыбке было сложно. В ней сквозило и жестокое обещание навлечь смерть и тлен, как в том сне, что поверг его в ужас в Ашете, и вызов: ну же, останови меня! — и… что-то еще. какая-то надежда…

Это были сны-воспоминания.

А иногда он видел во снах башню над морем огня, и легкие раздирал угар, и рябило в глазах от клочьев пепла… а девушка, стоящая у окна, тоже поворачивалась к нему и молча молила о чем-то…

И в этих снах, самых туманных и неразборчивых, происходило иногда что-то новое — к сожалению, столь же непонятное.

Башня Скорби — он не сразу узнал ее, ибо она стояла не на руинах инее роскошном Хрустальном городе во дни величия, а посреди темной пустыни, под багровым небом, затянутым рваными тучами.

Нехлад никогда не видел пустыни. Слышал о них, но, пожалуй, не представлял. Однако теперь сразу и без сомнений уверовал, что это место страшнее великих и кровожадных пустынь, о которых повествуют харажские путешественники.

Дул ветер, шелестел песок, просеиваясь сквозь острые камни, и тучи пыли вздымались, заплетаясь смерчами. Трепетали сухие ветви редких полумертвых кустарников. Верхнее окно в башне светилось, и хрупкая фигурка царевны чернела в нем. А вокруг башни бродили отвратного, невозможного вида чудовища.

Нехлад спрашивал царевну:

— Чего ты хочешь от меня? Зачем снишься?

Но ни разу не услышал даже звука в ответ.

Потом сон уносил его вниз, и там взору его открывались залы, где в красном свете чадящих факелов стояли, сидели, лежали не десятки даже, а сотни тел, густо, плотно, навалившись друг на друга, вжавшись в стены… Закутанные в тоги или одетые в туники мужчины и женщины. Тела! Они не были мертвы, но и назвать их живыми язык не поворачивался. Пустые глаза смотрели сквозь Нехлада, руки были теплыми, но не отзывались на прикосновения. Так было в каждой комнате, в каждом переходе…

Кто эти люди? Почему пустыня и чудовища? Или он видит сон — не вещий, а просто навеянный пережитым?

Или все это не более чем бред воспаленного воображения, измученного поисками несуществующего ответа?

И тем не менее, просыпаясь, Нехлад все чаще думал, что как раз сны о Данаиле важнее всего. В них видел он то, о чем нигде не мог бы узнать наяву. Их настойчивость была похожа на далекий призрачный зов.

* * *

Меж тем события весны начинали стираться из памяти людей. На полях и в селениях кипела работа. Поток бежавших из Крепи иссяк, и некому уже было будоражить умы невнятными рассказами о той страшной ночи и о том, что «все как-то разладилось». Прежние рассказчики уже наговорились вдосталь.

Нет, все люди помнили, конечно, но ведь страда — не время для долгих бесед.

Подошел к концу первый летний месяц, когда из Крепи вернулся Вепрь. Он сделался грустен, а не угрюм, как бывало раньше, в иные минуты казался неповоротливым, а на голове его прибавилось столько седины, что Нехлад, впервые увидав, вздрогнул.

Новости Вепрь привез неутешительные.

— Стабучане в Крепь зачастили. Все из-за ливейской войны: очень уж круто там дела завернулись. Коренные ливейцы стеклись под знамена Белгаста, все свои вековые обиды древлетам припомнили. Царь Сардуф объявил Белгаста врагом державы, и каждое княжество поспешило укрепить своими бойцами дружину Мадуфа — врага его изначального. Белгастур уже захвачен и разорен подчистую. С войском Белгаста отступают тысячи беженцев. Мятежный князь переправился через Верею и теперь движется по безлюдью на север, в сторону Крепи. Говорят, посланник от него уже побывал при дворе Брячислава. Никто не знает, чем все обернется, только чую я, мы в стороне не останемся. Вот я, собственно, и приехал — соберу дружину, подготовлю… ко всяким возможным неожиданностям.

Зовишу эти известия взволновали, а вот Нехлад принял их с удивительным равнодушием. Когда они остались наедине, Ярослав потребовал ответа:

— Что с тобой нынче?

И Яромир, собравшись с духом, открыл ему свое решение.

Брат был потрясен.

— Ты не можешь так поступить! Как я один-то буду?

— Ты многому научился, пока мы с отцом были в Ашете. Тебе есть к кому обратиться за советом. И ведь князь благоволит Сурочи — тут только ленивый не управится, а ты не ленив.

— Брат, да не во мне дело! — в отчаянии воскликнул Ярослав. — Себя-то ты для чего погубить решил?

— Бездействие погубит вернее, Зовиша. Мне нет покоя, я сойду с ума, если…

— Если что? Уж не хотел ли ты сказать: «если не отомщу»? — вскричал Ярослав. — Не слишком ли высоко метишь, коли собрался воевать с силами, от которых не защитили даже боги? Это демоны другого, давно ушедшего народа…

— Я не хочу, чтобы они стали и нашими демонами!

— Они — чужие! Они не придут сюда, если бы могли — пришли бы давно. А вот накликать беду, привести их — ты можешь. Хочешь, чтобы сурочцев прокляли на веки веков?

Яромир отвел глаза. Нечего было ответить — ни чтобы успокоить, ни чтобы враз прекратить споры.

Однако Зовиша правильно понял его молчание.

— Нехлад, я давно вижу, что ты сам не свой, — сказал он, положив брату руку на плечо. — Понимаю: тебя не остановить. Пусть так. Но прошу: отложи свое решение. Судьба была жестока к потомкам Владигора Путяги. Столько славных людей дал он Нарогу — а вот теперь ты бросаешь меня последним в роду. Просто обожди. Хотя бы оставь после себя наследника…

— Наследника, которого я не смогу воспитать? Нет, я верю, что ты прекрасно это сделаешь, но… — Нехлад замялся. — Брат, мое сердце уже не принадлежит мне. Не будет для меня жены, кроме Незабудки, а обманывать чье-то доверчивое сердце я не могу. Да не переживай! Тебе нужны лишь мирные годы — и ты сам оставишь кучу наследников. Дело, между нами говоря, нехитрое, — попытался пошутить он. — Крепи власть — укрепишь род, и все придет. А от меня в мирном деле проку не будет.

Через час в присутствии Вепря Яромир зачитал составленную им дарственную:

— По доброй воле передаю все права на владение поместьем Олешьевом и власть над Сурочью под рукой князя Нарога младшему брату своему Ярославу по прозвищу Зовиша.

— Я слышал и запомнил, что и подтверждаю своей подписью, — сказал Вепрь, берясь за перо.

— Принимаю, — коротко ответил Ярослав Зовиша, оставил росчерк на бумаге и спросил: — И что теперь?

— Теперь ты — владетель и исполнитель закона в Сурочи. В Верхотуре я зайду в Поместный приказ, оставлю список дарственной.

— Нет, я хочу спросить: ты-то теперь куда?

— Нетрудно догадаться, — со вздохом заметил Вепрь. — Я немало пожил и видел людей с метой судьбы на челе. Только ты уж, Нехлад, в омут с головой не бросайся. Не знаю, поможет ли это… В общем, стабучане слух привезли, будто в Нароге появился некто Древлевед.

— Имя известное, — сказал Яромир. — Я слышал о нем.

— Знаменитый маг и знаток старины. Говорят, он как раз в Верхотур собирался. Может быть, он сумеет чем-то помочь? Если захочет…

* * *

Не дожидаясь следующего дня, Нехлад попрощался с Олешьевом и, сопровождаемый своими ближниками, Торопчей и Тинаром, тронулся в путь. Он старался не оборачиваться, только на границе леса, не удержавшись, бросил взгляд назад, на засеянные поля, черные прямоугольники которых уже подернулись зеленоватой дымкой юных всходов, на яркий, быстро растущий посад, на могучий сруб дружинного дома и терем. День выдался пасмурный, и все равно картина казалась удивительно светлой и теплой.

И, подумав так, Нехлад подумал тотчас иное: что видит родные места в последний раз. Но сердце к этой мысли осталось безучастно. Истинной причиной, заставившей его разорвать путы сомнений и — верно почувствовал Вепрь — броситься в путь, как в омут с головой, причиной, скрытой им даже от самых близких людей, был страх — слишком большой, чтобы рядом с ним могли быть заметны все прочие страхи.

В это утро, придя в заповедный лес, к рябине-посестрее, чтобы рядом с ней обдумать очередной сон, он увидел на берегу ручейка следы босых девичьих ступней. След возникал из ниоткуда и исчезал в никуда, он был четким, словно нарочитым… И Нехлад ни на миг не усомнился: проклятая демоница побывала здесь во плоти. Ее подручные, наверное, и впрямь не могли удаляться от Ашета, но она — могла.

Он отвернулся и тронул бока Уголька пятками.

На следующий день они повстречали отряд младшей дружины, двигавшийся с отрочьей заставы в столицу. По закону Сурочь частично обеспечивала заставу пропитанием и починкой доспехов, поэтому почти всех служивших там воинов Яромир хорошо знал. Вот и этот отряд вел знакомый старшина, полусотник.

Старшина точно не знал, ради чего отроков вдруг спешно вызвали в столицу, но, в сущности, тут и гадать было нечего: младшая дружина должна заменить часть войск, которые отправятся в глухоманье. Преследуя Белгаста, Мадуф, по слухам, проявлял нечеловеческую жестокость. Останавливаться он не собирался, а значит, беда грозила и лихским поселениям. Бросать в беде лихов, которым недавно обещали покровительство, не годилось. А кроме того, кто же откажется от возможности на законных основаниях подергать за усы гордое Ливейское царство?

Отроки, иные из которых были одногодками Нехлада, а в основном — младше на год или два, смотрели на него с трепетом и слишком часто пытались спрашивать про Ашет. Но несмотря на это, путешествие протекло быстро и нескучно.

Глава 4

На последнем переходе Нехлад попрощался со старшиной и отрядом и пустил Уголька вскачь. Время едва перевалило за полдень, когда он с ближниками въехал в город.

Приезжая в столицу, управители нарожских поместий останавливались в кремле, в особом тереме, который так и назывался: боярский дом. Во дворе его, расседлывая Уголька, Нехлад увидел знакомых лошадей и насторожился: неужели Ярополк в столице? И впрямь, войдя, он столкнулся со стабучанином лицом к лицу. Однако тот поприветствовал Яромира вполне по-дружески, словно между ними никогда ничего не стояло. Точь-в-точь так, как в Затворье с ним разговаривал.

Нехлад оставил недоумение при себе. В конце концов, с этими стабучанами и впрямь не разберешь, что к чему. Может, старший боярин опять задумал какую-то хитрость, а может, просто остерегается показывать свои истинные чувства в столице, помня, что князь благоволит Сурочи.

Теперь это неважно. Яромир приехал не как боярин.

Однако о прибытии следовало известить князя, что Нехлад и сделал, доложив смотрителю боярского дома, не забыв присовокупить: «По личным делам». Его устроили в привычных покоях, где уже приходилось останавливаться, когда сопровождал отца. Немного отдохнув с дороги и пообедав, он приказал прислуге истопить баню к вечеру, а ближникам поручил, не слишком явно любопытствуя, вызнать две вещи: что поделывает в Верхотуре Ярополк Стабучский и где можно отыскать великого мага Древлеведа.

Сам же, не откладывая дела в долгий ящик, отправился в Книгохранилище.

Высокое каменное здание, снаружи непритязательное, а изнутри богато отделанное деревом, стояло на кремлевском подворье. Служащий на входе оказался новичком, но Ростиша, бывший волхв, а ныне глава Летописного совета и Старший Хранитель Книг, уже шел навстречу.

— Здравствуй, здравствуй, молодой боярин, да благословят тебя пресветлые боги, — воскликнул он. — Яромир, сын Владимира, давненько ты не навещал наш кров. Я слышал, все больше у иноземных купцов книги покупал?

— Был грех, — кивнул Нехлад.

— И попадалось ли что-нибудь достойное?

— Для меня да, ну а тебя-то, поди, не удивить теми писаниями, учитель.

Изначально при Книгохранилище все боярские дети обучались азам грамоты и землеведения, потом стали принимать в обучение и незнатных людей. Желавшие изведать больше мудрости оставались, порой даже поселялись на подворье, перенимая знания Хранителей, летописцев и волхвов, которые были частыми гостями здесь.

— Слышал я, что в прошлый раз ты в столицу прибыл больным, и не стал тревожить тебя, хотя и хотелось позвать, а то и навестить. Но уж теперь-то ты мне все расскажешь. Знаю, горько будет вспоминать, но про Кручину ты мне расскажи. Любил я его.

— Расскажу. А разве Радиша не поведал о наших злоключениях?

Звездочет, как было известно Нехладу, из сгоревшего Перекрестья отправился в Верхотур.

— Говорил он, да неохотно. Хочу от тебя все услышать. В тебе, думаю, мужества поболее будет, значит, честнее расскажешь.

Они с Ростишей уединились в его келье, и Яромир, поначалу действительно неохотно, потом все более увлекаясь (и не без удивления обнаружив, что воспоминания не причиняют ожидаемо острой боли), открыл все. То есть почти все: про сны свои и подозрения на первый раз решил не упоминать.

Книжник слушал, не перебивая, и лицо его все больше омрачалось.

— Так, значит, ты приехал ко мне? — спросил он наконец.

— Да. Пришло время разобраться, с чем мы там столкнулись.

— Вовремя. Про войну слыхал? Не знаю, сколь малой меркой отмеряли боги ум ливейцам, но ведь они и за Житу могут сунуться. И наши дураки не усидят. Ох, что людям спокойно не живется? — вздохнул он, запустив узловатые пальцы в сугроб седины на виске, где виднелся застарелый шрам. — Или земля не родит, вино не пьянит, свет солнца не радует? Ладно, давай подумаем. Два года назад, готовясь следовать за отцом, ты про Безымянные Земли прочел все, что только можно, тут нам зацепиться не за что. А вот про демоницу еще раз расскажи, что-то такое шевелится в памяти…

Нехлад исполнил просьбу старца.

— Ах, нам бы с тобой сразу тогда повидаться! — с досадой сказал Ростиша, внимательно выслушав. — Да и Брячислав хорош: нашел из чего тайну делать… Нет, пусть тайна, но почему от меня?

— Наверное, он привык думать о тебе как о летописце, — сказал Яромир. — И ведь наверняка князь советовался с волхвами.

— Конечно! Да только волхвы знают не все. Как, впрочем, и я, но есть знания, до которых волхвы добираются позже, а любопытные умы, вроде наших, раньше!

— Ты знаешь эту упырицу? — нетерпеливо спросил Нехлад.

— Боги миловали, лично не встречался, — улыбнулся старик. — То, как ты описал ее, заставляет вспомнить так называемую Прародительницу упырей: ей тоже были свойственны власть над мертвой плотью и снами. Не вполне ясно, что ее связывает с навайями, но если навайи сродни ожившим истуканам, то власть над ними приписывается совсем другим демонам. Столь же непонятна ее власть над покойниками, умершими давно и похороненными согласно обрядам своей веры. Если бы при жизни они посвятили себя ей…

— Скорее всего, они это сделали, — сказал Нехлад.

— Что ж, если ты не ошибаешься, то хотя бы по возрасту демоница из Ашета похожа на Прародительницу упырей. Однако та была повержена еще в эпоху великих свершений, о чем повествуют источники самых разных народов. А значит, остаются только две возможности… И я, честно говоря, не знаю, какую назвать более скверной. Либо упырица на самом деле — плод магии, творение некоего чародея, сумевшего объединить признаки различных демонов, хотя не представляю, какой силой он должен был обладать. Либо она связана с первозданными силами и, коротко говоря, могла бы оказаться матерью пресловутой Прародительницы… Обе возможности, как я уже сказал, предельно скверные, но, во всяком случае, подсказывают, в каких книгах следует искать ответ.

Видя, что Ростиша увлекся, Нехлад поспешил задать еще один волновавший его вопрос:

— Скажи, нет ли в твоем Хранилище книг на неизвестных языках?

Ростиша помедлил с ответом.

— Кое-что есть… А почему это тебя интересует?

— В Хрустальном городе мне встретилась одна надпись… я хочу посмотреть, не узнаю ли начертание букв.

— Хотел бы я сам взглянуть на эту надпись.

Нехлад достал из сумы бронзового сокола и протянул Старшему Хранителю. Брови того изогнулись.

— Удивительная вещь! Никогда не видел, да что там — не слышал, чтобы кто-то так искусно… Что это, копоть? — спросил он, заметив пятно на пальце. — Ты пользуешься этим светильником?

— Да, пользовался несколько раз.

— Вот уж это я бы тебе посоветовал делать в последнюю очередь! — воскликнул старик. — А что, если на нем лежат какие-то чары?

— В таком случае я вряд ли нашел бы его там, где нашел, — возразил Нехлад и поведал о башне, благоразумно умолчав о том, что, впервые заправляя светильник маслом, страстно надеялся, что неведомые силы приоткроют для него завесу тайны.

— Я бы на твоем месте не был так самоуверен, — проворчал Ростиша и вернулся к надписи. — Удивительно напоминает нашу письменность! Ты знаешь, я ведь определенно где-то… Вот что, пойдем-ка наверх.

Они поднялись в Третий чертог, куда в бытность учеником Нехлад попадал далеко не всегда.

Свет вливался в три небольших окна, забранных дорогим прозрачным стеклом. По глиняным трубам, проложенным в стенах, подавался сухой подогретый воздух. Пахло всем подряд. В основном, конечно, пылью, но не душной, какая бывает от рухляди, а терпко-вкусной пылью времен.

Пахло берестяными подшивками и навощенными дощечками, бумажными страницами и пергаментными свитками, медными застежками обтянутых кожей деревянных переплетов и железными замками дубовых сундуков. А еще краской и чернилами: избранные Хранители использовали Третий чертог для переписи, потому на столах имелись письменные приборы.

Старший Хранитель подошел к одному из сундуков и загремел ключами.

Нехлад провел пальцем по полустертой надписи. Сколько раз он рассматривал ее, пытаясь в завитках письмен отыскать хоть какой-то намек!

Надпись на левом крыле выглядела так:

А на правом крыле было начертано:

— Ага! — воскликнул Ростиша, перебрав несколько затертых списков.[33] — Так и есть, я уже видел эту азбуку! Начертание букв несколько изменено, очевидно, здесь у нас более поздняя скоропись… но знаки те самые, нет сомнений!

Он выложил на стол подшивку бумажных листов. У Нехлада перехватило дыхание. Точно!

— Чья это письменность?

— К сожалению, никто не сможет ответить на твой вопрос, — остудил его Хранитель. — Этот язык называют синтанским — по упоминающемуся в записях народу. Но о самих синтанах не известно ничего. Здесь собраны списки с древних пергаментов, найденных немарцами. В них говорится о строительстве некоего города и воздается хвала основателю правящей династии. Самые ранние переводы были сделаны, как видишь, на языке додревлетской Ливеи. Есть немарский перевод, но он — видно даже на беглый взгляд — очень далек от первоисточника. А вот два харажских наречия, одно мне известно… Хм, «…великий воин и мудрец, перед которым склонялись…» наверное, «народы»? Здесь сказано «таххей» — «злые племена». А на ливейском говорится «демоны»! «…Творец нашего…» так, а здесь что говорится о творце? «Творец земли»?..

Речь Ростиши потеряла всякую связность, и Яромир оставил его.

С помощью одного из Хранителей он отобрал книги по демонологии, но едва собрался углубиться в чтение, как вздрогнул, осознав, что мысли его возвращаются к не сразу осознанному созвучию. Синтане… а во сне, который он увидел перед нападением теней из могильника, прозвучало другое: «семин-таин», народ Семи Тайн.

Совпадение? И сходство в начертании букв — тоже совпадение? Нехлад отложил книги и оглянулся на Ростишу. Стоило поделиться открытием, но почему-то Яромир очень не хотел говорить о снах. Словно чувствовал, что с ними разобраться должен сам.

— Кто это там? — послышался голос человека, работавшего подле окна.

Нехлад оглянулся на него, но Хранитель-переписчик разговаривал сам с собой: что-то привлекло его внимание во дворе, он даже приподнялся, присматриваясь, и наконец решил:

— Ага, никак сам аркон.

— Аркон? — не поднимая головы, перепросил Ростиша, пошевелил губами и решил: — Да, пожалуй, действительно аркон.

Нехлад подошел к другому окну и посмотрел вниз. На кремлевском подворье стало людно: славиры во главе с князем Брячиславом вышли встречать некоего гостя, прибывшего в сопровождении почти полусотенной свиты. Короткие зеленые туники с золотым шитьем, головные уборы из шкурок со свисающими хвостами — с первого взгляда были видны ливейцы. Характерные тонкие копья и овальные щиты с золотыми драконами указывали на их принадлежность к Белгастуру.

Ну а осанистый мужчина средних лет с бородой, завитой кольцами, конечно, не кто иной, как сам Белгаст, мятежный князь, или, по-ливейски, аркон.

Значит, прибывший от него человек, о котором упоминал Вепрь, должен был только подготовить почву для беседы двух князей. А раз Брячислав никого не уведомил о грядущем прибытии Белгаста, значит, он уже про себя все решил и в боярских советах не нуждается…

Хотя это уже не затрагивало Нехлада напрямую, он недовольно поморщился: ну-ну, зачем тогда и совет боярский держать при кремле? Однако, поразмыслив, признал, что поступок Могуты оправдан. Именно сейчас, когда действовать нужно быстро, совершенно недопустимо, чтобы бояре принялись затягивать решение, выгадывая пользу для себя.

А тут, по совести, и думать нечего: надо остановить Мадуфа, вот и весь сказ.

Яромир подошел к Старшему Хранителю, который быстро что-то писал, одним глазом поглядывая в листы из подшивки.

— Ростиша, мне любопытно, почему ты произнес слово «аркон». Разве оно тут есть?

— Да, и повторяется в двух переводах: харажском и ливейском! Кажется, я понял, как должно читаться вот это слово, — сказал он и начертил два знака:

— Соответственно, я смог прочитать слово «закон», — продолжил он. — И самое удивительное то, что, видимо, оно звучит на синтанском точь-в-точь по-нашему!

Сказав так, он изобразил еще две синтанские буквы:

Это была заключительная часть надписи с левого крыла.

— Разве прежде никто не изучал эти записи? — спросил Нехлад.

— О, их читали многие! Только никому и в голову не приходило учить язык, потому что, кроме этих пергаментов, на нем не существует ни одной записи на свете! Но теперь, когда есть этот бронзовый сокол… когда есть надежда обнаружить и другие письмена… Однако не спорю, невнимание предшественников изумляет. Между синтанским и славирским много общего! Несколько извиняет нас, собирателей мудрости, то, что синтанская скоропись куда менее разборчива, — добавил он, вновь склоняясь над текстами, — Но повторяющихся слов так мало! — пробормотал он. — Или вот: уже начались расхождения: «дейт» по-ливейски, «даат» по-харажски… а как же по-синтански? И не изменилось ли произношение со времен сокола до времен пергаментов?

— Постой, постой, Ростиша, — тронул его за плечо Нехлад. — Ты можешь прочитать надпись на соколе?

— Пока что — нет, — ворчливо заметил Старший Хранитель. — Если мне не будут мешать, то, может быть, и сумею. Ну и, конечно, если я не буду отвлекаться, — тут же добавил он со вздохом. — Однако произношение очень важно. Как бы дико это ни звучало, язык синтан оказал немалое влияние на все наречия в нашей части света.

— Почему же дико?

— Да потому, что если синтане, жители Хрустального города, обучили грамоте окрестные народы — куда же делись иные следы их присутствия? Куда подевалась память о них? Я уже говорил, Нехлад: представления мудрых о прошлом неполны, а зачастую неверны. Мы отсчитываем начало жизни вселенной с наших собственных предков, но это неправильно. Между возникновением мироздания и рождением ныне живущих народов лежит огромная пропасть неведения. Мы просто не хотим думать о ней — ибо в великой гордыне почитаем себя вечными. Уверяем себя, что существуем от начала времен… потому что страшно помыслить о возможном конце!

— Наверное, ты прав, — медленно произнес Яромир. — Только так можно объяснить, что никто в мире ничего не знает о Хрустальном городе: свидетели его славы просто… вымерли?

— Именно. Народы приходят и уходят. Оставляют что-то в наследство молодым племенам или исчезают бесследно, когда, подобно сумасшедшим скрягам, заживо гниют на грудах накопленных богатств. Или прозябают в нищете, как несчастный Нерод.[34] Примеров множество, примеры очевидны — да взять хотя бы коренных ливейцев, которые вырождаются буквально на наших глазах… И при всем том ты — первый, кто не стал спорить со мной, услышав об этом, — горько усмехнулся Ростиша.

«Может, оттого, что я видел сны, в которых пламя пожирает город? — подумал Нехлад. — Иногда народы гибнут и вот так: в огне сражений… вмиг…»

— Отрицание! — воскликнул вдруг Ростиша, вновь склоняясь над переводами. — Ну конечно: в скорописи оно обозначено словом, а на крыльях сокола — только особым значком. Значит, это слово — не «закон», а… «He-закон»? «Незаконный»? Скорее, попросту «беспорядок»…

Открытие вдохновило его, он с головой ушел в работу.

* * *

В боярский дом Нехлад вернулся уже затемно.

— Тут нарочный от князя приходил, — сообщил ему Торопча, — передал повеление: быть завтра поутру в кремле. Мага мы не нашли пока: все знают, что он в городе, но нигде не живет, ночует под той крышей, под которой ночь застанет. Ходит по всему Верхотуру, с людьми беседует: с купцами, ремесленниками, волхвами. О чем? Толком никто не ответил. Вообще, отзываются о нем уважительно… А вот про Ярополка, извини, пока ничего не скажем. Узнали только, что прибыл он тоже сегодня, незадолго до нас. Плохо, что других бояр в столице нет. Где с ближником, где со слугой словечком перемолвишься, что-то, глядишь, и прояснилось бы.

— Ну что ж, завтра продолжим, а сейчас на боковую, — кивнул Нехлад.

Молодой боярин, не чинясь, поселил ближников в собственных покоях, благо в них можно было разместить и дюжину человек. Тинар сходил в поварню, и вскоре им принесли ужин. Насытившись, друзья улеглись.

Торопча, по старой дружинной привычке, засыпал мгновенно, «быстрее, чем стрела долетит». А вот к Яромиру сон сегодня не шел, да и Тинар что-то ворочался — видно, от обилия дневных впечатлений.

— Не спится? — шепотом спросил Нехлад.

— Да… в городах у меня плохой сон.

— Скажи, — спросил молодой боярин, — как на земле появились лихи?

Удивленный Тинар приподнялся на локте.

— Как все. Богами были созданы. А что про нас болтают?

— Да нет, мне просто любопытно, что говорят об этом ваши сказания.

— Правду говорят. Ну оно как получилось… — Чтобы удобнее было рассказывать, Тинар сел на лежанке, почесал затылок и начал: — Давным-давно, когда мир был совсем юным, на земле был рай, потому что сам бог Элу ходил по земле, и где ступала его нога — расцветали травы, а где он касался земли рукой — били родники, а где ложился спать — вставали леса, а где пел песню — расстилалась степь. И все было хорошо. Ну а потом ему скучно стало, — сбился с высокого слога Тинар. — Я подробно не буду про каждого зверя рассказывать, но, в общем, создал он зверей, птиц и рыб. И букашек всяких. И опять все было хорошо, пока не пришел злокозненный бог раздоров Укай — Дальше Тинар помнил лучше, и велеречивость рассказа вернулась: — Вечно завистлив он был, ибо ничего не получалось у него сотворить. Где пропоет песню — жухнет трава, где плюнет — болото зачавкает. Наконец, устав завидовать, Укай сказал себе: «То, что я делаю — хорошо и даже очень хорошо, и даже лучше, чем у Элу». Так он из завистливого стал просто злым и уже не пытался ничего сотворить. Только портил то, что творил Элу, и тот не успевал за Укаем все исправлять. Вскоре весь Ашет, бывший тогда серединой земли, оказался заполнен его уродливыми переделками. Рассердился Элу, и была между ними война, и так страшно бились два бога, что Ашет оказался навечно проклят…

Я это для того рассказываю, чтобы понятней было, — пояснил он. — В общем, Укай покорился и пообещал больше ничего не делать своими руками. На время воцарился мир., Но мало веры подлецам! Укай знал, что будет жестоко наказан, если нарушит запрет, и ничего не портил руками — но стал портить языком. Он стал говорить с богами — помощниками великого Элу и убедил их, что творения того несовершенны. Им не хватает воли. Некоторые боги не слушали коварного Укая, нерушимо веря в мудрость Элу, но были и такие, что открыли уши для лживых речей. И сказали они: «Дадим волю нашим стадам!» Но они не знали, как это сделать. Тогда Укай присоветовал им спросить самого Элу, как бы невзначай. Боги-отступники пошли к Элу и спросили его: почему на земле нет существа со свободной волей? «Потому что время для него еще не пришло», — отвечал Элу. «Когда же оно придет?» — спросили боги-отступники. «Об этом я скажу позже». «А на что это будет похоже?» «На нас», — отвечал Элу. Смутились боги и воскликнули: «Ты разве недоволен нами, великий, что собрался сотворить новых богов?» Элу рассмеялся и ответил: «Глупые, я ведь сказал, что люди будут только похожи на нас, а не равны нам!» Это известие так обрадовало богов, что они позабыли, зачем пришли, и удалились, смеясь над своими страхами. — Тут в повествование Тинара опять вплелись иронические нотки. Он прямо вживую видел богов-недотеп. — Представляешь?

— Я уже хорошо представляю, — послышался недовольный голос Торопчи. — А мне, между прочим, одна красивая девушка снится… то есть снилась.

— Это та рыжая, что ли? — вытянул шею Тинар.

— Не твое дело. Ты не отвлекайся, рассказывай.

— Что было дальше? — спросил Нехлад.

— Идут они себе, значит, а навстречу Укай. Они к нему — и давай радостью делиться. Послушал он да и рассердился. «Понятно теперь, — говорит, — почему Элу верховодит вами, болванами! Обманул он вас, самое главное утаил, а вы и рады». Тут призадумались боги. И в другой раз пришли они к Элу, но теперь уже поступили хитрее. Они сказали: «Нам так хочется узнать, каким будет твое совершенное творение, расскажи — и нам будет проще дождаться его». Верховный творец не заподозрил подвоха и без утайки поведал о человеке. Боги-отступники слушали внимательно и все время задавали вопросы, и был среди них такой: «А как же ты наделишь людей волей?» Элу открыл им тайну, но самый главный секрет не назвал: ему ведь и в голову не приходило, что помощники вознамерятся испытать свои силы!

— А что это за главный секрет? — спросил Нехлад.

— Да кабы мы знали — вот тогда действительно стали бы равны богам, — ответил Тинар. — Ну ты не перебивай, ты слушай, что дальше было. Вернулись боги-отступники к своим стадам и стаям, избрали самых любимых зверей и птиц, рыб и насекомых да и наделили их волей — так, как они поняли эту волю. И стали их любимцы своенравны, перестали слушаться закона, установленного Элу. Не стало больше порядка в степях и лесах, в водах И небесах. Твари малые принялись губить травы и злаки, чтобы твари большие приходили к ним на поклон. Волки и ястребы начали убивать не для пропитания, а для славы, а козлы и олени стали соперничать с ними, чтобы превзойти во славе. Даже рыбы объявили войну берегам, чтобы обложить их данью! Не стало порядка. Устрашились боги-отступники содеянного, но исправить уже ничего не могли, ибо отнять волю нельзя. А те звери и птицы, что не вкусили отравленный плод своеволия, не могли победить своих заносчивых собратьев. И только Укай ходил по обезумевшей земле и говорил: «Это хорошо!» И многие боги-отступники поверили ему и убедили себя, что они сделали хорошо, что им удалось совершенное творение. — Он помолчал, припоминая. — Ясно, Элу был в ярости. Ну хорошенькое дело: столько трудов — и насмарку! К счастью, не все отступники променяли совесть на свободу, некоторые вернулись под руку верховного бога. И стало ясно, что грядет новая война богов, однако на сей раз на стороне Укая кроме отступников, были еще и предавшиеся Злу звери, и на стороне Элу никто не мог им противостоять. И тогда великий Элу сказал: «Вот и настал час, когда пора творить человека!» Велел он принести свой большой котел — есть у него такой, для особых случаев. И сначала он пропел славу будущему творению — потому и люди всегда поют, в горе и в радости. Потом бросил в котел козьи рога, чтобы люди были тверды и упорны, конский волос, чтобы люди были быстры и проворны, перо ястреба, чтобы люди были зорки, а помыслы их — высоки, рыбью чешую, чтобы владели они водами, кору дерева, чтобы ведали тайны мира…

А потом что-то еще, только никто не рассмотрел что и не смог потом рассказать, но произнес при этом: «Чтобы люди были людьми!» Хлопнул он трижды ладонью по вареву — и выскочил из котла Айдар, первый человек. «Как же он будет один?» — воскликнули боги-помощники. «Человек сам выберет свою судьбу, — ответил Элу и обратился к Айдару: — Чем ты готов пожертвовать, чтобы не остаться одному?»

Айдар преклонил колени перед творцом и сказал: «О великий! Я этого еще не знаю, потому что у меня ничего нет». Тогда Элу дал Айдару нож. И Айдар ударил себя в бок и отрезал кусок своей плоти, да глубоко хватил — прямо с ребром вырезал, и бросил в котел. Элу дунул на рану — она заросла. «Почему не бросил нож?» — спросил он человека. «Это твой дар, его я оставлю себе», — отвечал ему Айдар. И вновь трижды хлопнул верховный творец по вареву, и выскочила из котла Айна, первая женщина, прекрасная, как заря. «Да будет так, — произнес Элу. — Станут люди кровью добывать любовь, а вещи ценить больше себя, но останется в них уважение к дарам». Так и стало. И повелел Элу богам — помощникам: «Ведите людей по неоскверненной земле и учите всему, что знаете». И боги научили людей тайнам земли и повадкам зверей, а сам Элу научил их строить дом, а его жена Ойса — хранить очаг и растить детей, а дочь Элай, прекраснейшая из богинь, — любить друг друга и жизнь.

Первые люди все умели делать хорошо и быстро, и дети их росли не по дням, а по часам, и уже через год были взрослыми. Коварный же Укай и его приспешники все это время плодили стаи и стада оскверненных зверей, заняв проклятый Ашет. Но вот прослышали они, что у Элу появилось новое творение, испугались и пошли в бой. Однако звериные полчища встретили сам Айдар и девять его сыновей! Они были ловкими и сильными, и они владели вещами. Они укрощали коней, ловя их арканами, кнутами сбивали ястребов на лету, ловили сетями и острогами били рыбу, стрелами разили волков, а копьями — медведей. Не было ни зверя, ни птицы, ни рыбы, что сумели бы победить людей! Вот только из-за того, что Укай так поспешил с войной, люди не успели научиться повелевать насекомыми, и букашки до сих пор донимают нас. Боги-помощники сражались с богами-отступниками, а великий Элу выследил и пленил самого Укая. Кончилась война победой. И все было бы хорошо, да только вот никак нельзя было убить Укая. Так уж у богов заведено… Да и как убить, если все боги бессмертны? Тогда решил Элу, что Укая и его уцелевших приспешников нужно изгнать из пределов земли. Так и было решено, и отправился Укай в печальный путь. В последний раз прошелся по Ашету и зашагал в Лес на Краю Земли. И вдруг повстречал по дороге людей!

Это были Ойнар и Ойна, десятый сын и десятая дочь Айдара и Айны, самые младшие, они не участвовали в войне. Они были очень непоседливы, и часто сбегали от родителей в Ашет. Укай попросил детей проводить его, взамен пообещав рассказать о войне. И дети согласились. Долгим был их путь, и успели они повзрослеть, а главное — наслушались всякого от Укая… — в голосе Тинара появилась неподдельная досада. — Он им почти и не соврал! Только слова Элу переиначил: сказал, мол, вы, люди, могли бы быть равны богам, да только Элу никогда вам этого не позволит! Заронил в их неокрепшие души сомнение… Но и хитрости обучил. Когда Ойнар и Ойна вернулись, они никому не сказали о том, кого провожали столько времени. Стали они жить среди людей, но… да, в общем, что там говорить! — оборвал себя Тинар. — Испакостил людей Укай, так и остались среди них подлые душонки. Нашлись среди потомков Ойнара и Ойны такие, что ходили в Эйаткунваут и звали Укая из-за грани мира, чтобы научил их колдовству. Стали появляться на земле страшные чудовища. Вот тогда опечалился Элу и сказал: «Что ж, раз не хотят люди верить мне, не хочу я больше жить на земле, вернусь в свой древний дом на небе». И ушел. Боги-помощники, конечно, за ним подались. И осталась земля без богов, без их благословения. Вот ведь какая дрянь получилась — из-за двух сопляков! — закончил он. — Ну вот так все и было. Так на земле появились лихи.

— А разве Айдар и Айна — лихские имена? — спросил Торопча.

— А чьи же еще? — удивился лих.

— Я что-то не припомню, чтобы ваши имена начинались на гласные звуки.

«А ведь прав стрелок! — подумал Нехлад. — Как я сам не заметил?»

— Действительно, имена похожи, но и харажские напоминают, — сказал он.

— Ну это уж как вам нравится, так и думайте, — пожал плечами Тинар. — А у нас всех богов и перволюдей именно так и звали. И потом, разве не видно, если, конечно, мозгами пораскинуть, что наши жрецы рассказывают сущую правду? Вот у вас, например: вроде как соскучились боги и давай из дерева чурбачки резать, потом оживили — а зачем, для чего? У нас же ясно говорится: для дела. Поэтому человек на земле без дела и не живет. Или вот: дерево — это хорошо, конечно, а откуда в человеке упорство и проворство? Откуда умение покорять животных? Все у нас правильно объясняется…

— Не будем спорить, — сказал Нехлад. — У лихов очень поучительная история, а к нашим, славирским рассказам тебе просто стоит прислушаться повнимательней. Однако прав Ростиша — все ведут свою родословную от начала времен…

— Откуда же еще? — подивился Тинар. Яромир не ответил, задумавшись, и лих спросил у Торопчи: — А что ж ты про рыжую сон-то досматривать не стал?

— Да ну ее… Гуляет во сне с кем ни попадя. Вернусь — разберусь.

* * *

Князь выслушал Нехлада не перебивая. Потом сказал:

— То есть ты дарственную составил? Список-то еще не носил в приказ? Дай сюда.

И требовательно протянул руку. Глаза у него были красные, невыспавшиеся — видно, до утра с арконом ливейским толковал, — и намерения читались в них явственно.

— Порвешь? — спросил Яромир, запуская руку в поясной кошель.

— Порву, — кивнул Брячислав. — Давай-давай, брату твоему я сам отпишу, что своей волей положил предел самодурству. Не обидится.

— Спорить не стану, — вздохнул Нехлад, нарочито медленно доставая бумагу. — Только прошу: сперва скажи, отчего так решил?

— Он еще спрашивает! — рыкнул князь. — Как будто не видишь, какая каша заваривается. От Безымянных Земель нам уже не отказаться, а кого прикажешь наместником в них ставить? Ярополка? Ты, Яромир, вроде неглупый малый, чего не знаешь — мог бы и догадаться. Неужели не понял, что Ярополк на Крепь глаз положил?

— Догадаться можно, — согласился Нехлад. — Но неужто он поверил в навет Сохиря и мимо ушей пропустил мои рассказы?

— Ярополк — себе на уме, — вздохнул Брячислав. — Ладно уж, слушай. Есть у меня подозрение, что, пока наши бояре барыши от ливейской торговли подсчитывали, Ярополк далеко вперед заглянул. И с Белгастом стакнулся загодя. Он ведь сразу тогда сказал, что опасается нашествия из Безымянных Земель, испросил дозволения заставы ладить по Согре, чтобы возможный удар упредить. Как в таком откажешь? И уже сейчас все глухоманье постами перекрыто, в которых кроме дружинников «вольные мечи» сидят. Ну а поскольку ливейцы во главе с Мадуфом наших лихов тронули, кто теперь на защите инородцев? Опять Ярополк! Теперь дальше слушай, — заставив себя успокоиться, продолжил Брячислав. — У Белгаста сила есть, ему закрепиться негде. Стабучане ему такую возможность дают. Мадуф — бешеный пес, ему во что бы то ни стало нужно погубить Белгаста, однако прочие князья ливейские успокоились на том, что Белгастур захватили. Так что войско у Мадуфа уже не столь велико, как в начале похода. Смекаешь? Нам это тоже на руку: бешеного пса можно малыми силами побить. Вот потому я намеревался выслать тебе срочное послание, чтобы выдвигался с дружиной в глухоманье. У тебя полторы тысячи, у Ярополка три, я две с половиной с надежным воеводой прибавлю. Именно так: не весь Нарог на ливейского князя ополчился, а встали три дружины на защиту лихов. Понимаешь теперь, почему ты мне сейчас особенно нужен?

— Признаться, не вполне, — ответил Нехлад. — Воевода у нас Вепрь, после отца первейший полководец, все равно рать он возглавит. Ну а если уж приведется в Крепи вновь окапываться, так мой брат — неплохой хозяин, в сущности, намного лучше меня…

— Это прекрасно, только сейчас мне в Крепи не хозяйственник, а витязь нужен. Ты.

— Но, князь, я ведь и иду в Безымянные Земли, и — если угодно тебе так называть — как раз витязем. Просто… не могу я, чтобы со мной шли по приказу. Я бы лучше один там, честное слово.

Брячислав потемнел.

— Один?! Ты, Яромир, не приболел, часом? По твоим рассказам выходило, на ашетские напасти как раз войско нужно.

— Нечего там с войском делать, князь, — возразил Нехлад. — Только людей зазря класть. Чтобы Тьму одолеть, демоницу победить нужно, без нее навайи не так страшны будут.

— И ты решил в одиночку управиться? Да ты у меня, может быть, волхв? Или кудесник? Маг? — Вдруг Брячислав замер и, приподняв бровь, произнес: — Маг… вот ведь как любопытно все складывается! Может, ты и есть тот самый? Но что ж он тогда прямо не сказал? — Видя недоумение на лице молодого боярина, пояснил: — Про мага Древлеведа слышал? Просил я его уже о помощи. Он мне ответил: «Человека найду — тогда и помогу». Только что за человек ему требуется — не сказал. Вот что, отправлю я Древлеведу весточку, чтобы повидался с тобой.

— Благодарю, князь, — склонил голову Нехлад. — Я сам искал встречи с ним.

— Ну ты сильно-то на него не надейся, — махнул рукой Брячислав. — Маги — не те люди, чтобы на них особенно рассчитывать. А что мне-то с тобой делать?

— Если позволишь, подскажу: разреши передать список в приказ, — твердо сказал Нехлад. — Я не знаю, Брячислав Изяславич, правильно ли поступаю, но сердце мне говорит: если приведется сойтись с упырицей, пусть мне нечего будет терять…

— Подобно древним витязям, что отрекались от родины и родни ради пущей доблести? — покачал головой Брячислав. — Опасно это. Или не знаешь преданий о том, чем кончили опричники?[35]

— Я не отрекаюсь. И если даруют мне боги победу — к прежней жизни вернусь.

Брячислав Могута глубоко задумался, пристально глядя на молодого боярина; тот не опустил глаза.

— Шальной ты, как я посмотрю… стало быть, и спорить с тобой без толку. Пока не перебесишься, бесполезно. Значит, быть по сему, — решил князь. — Об одном прошу: не спеши объявлять о своём отречении. Ни к чему сейчас людей баламутить. А особенно — стабучан радовать рано… Значит, считай, весть о дружинном сборе уже в твои края полетела. Через двадцать дней Вепрь должен быть на восточной окраине Владимировой Крепи — как мыслишь, успеет?

— Успеет, — кивнул Нехлад.

— Добро. А список у меня пока оставь…

* * *

Ростиша встретил его без улыбки.

— Я смог прочесть надпись, — сообщил он.

— Отлично! — воскликнул Нехлад. — Что же ты хмур?

— Не нравится мне это… боюсь, довелось тебе подобрать колдовскую справу… Волхвам-то показывал сокола?

— Да, они ничего в нем опасного не усмотрели… да ведь ты уже спрашивал. Или забыл, Ростиша?

— Нет, не забыл, — вздохнул тот.

— Так что же говорится там? Ростиша, не мучай, скажи… Старик пододвинул к себе исчерканную на скорую руку бумагу и прочитал:

— «Дарую оружие против Зла», — это на левом крыле. А на правом говорится: «Хрустальные очи зрят невидимое».

Нехлад повторил услышанное и спросил:

— Что же тебя напугало?

— Не знаю. Но поверь чутью старика, это не просто слова. Знать бы еще, верно ли я понял про хрустальные очи — признаться, не представляю, что это может значит… Но сердце мне говорит: сокол — не просто светильник… Он у тебя с собой? Покажи-ка мне его еще раз.

Нехлад вынул бронзовую птицу и протянул старику — без охоты, надо сказать. Он-то как раз догадался, что значат «хрустальные очи», и подозревал, что Ростишу такая догадка испугает еще больше. Ну может, он еще и не сообразит…

Не сообразил. Повертел старик светильник, досадливо крякнул и вернул со словами:

— Не нравится мне все это.

Глава 5

Некогда городские концы были обособлены, но уже Владимир Булат не помнил тех времен: Верхотур умел объединять. Старые границы оказались затерты, местами забыты, теперь столица делилась, да и то весьма условно, на слободы: само собой, Кремлевскую, Купеческую, Ремесленную, Дружинную, Волховскую (она выделялась только потому, что в ней высился внушительный Всебожественный храм, вообще же капища стояли на каждом углу), Иноземная и так далее.

Нехлад шел в Ремесленную. Там он, спрашивая прохожих, отыскал Резчйкову улицу — это название тоже было более чем условным, ибо на своем протяжении она звалась еще и Ковальской, и Гончарной. Обычное, впрочем, дело в Верхотуре. Нехлад слышал, что на всю Ремесленную слободу только Кожемякин переулок где-то у северной стены соответствовал своему имени от первого до последнего дома.

В мастерской Косаря, известного резчика, славного своими работами по хрусталю, его встретил услужливый паренек лет четырнадцати, предложил снять плащ и шапку, после чего спросил, в чем нуждается драгоценный гость. Так и сказал: «драгоценный».

— Я хочу поговорить с мастером Косарем.

— Прошу в дом, достопочтенный. Мастер очень занят, но, может быть, уделит для тебя минутку. А ты пока посмотри на товар. Да может быть, и я смогу что-то подсказать.

Нехлад, хоть и не самый редкий гость в столице, не сразу вспомнил, что нужно. Сунул пареньку в руку мелкую монетку и сказал:

— Все же постарайся убедить мастера выйти ко мне. Не привык он в глуши сурочской к таким отношениям. Паренек убежал. Из-за двери, за которой он скрылся, донеслись многочисленные голоса. Семья или ученики и подмастерья Косаря. Второе вернее: голоса все мужские.

Яромир не собирался «смотреть на товар», но взгляд поневоле упал на расставленные по полкам изумительные вещицы. Косарь не зря прослыл великим искусником. Он умел придать своим изделиям неуловимое дыхание жизни, ни на гран не отступая от канонов.

Кто-то закашлял в углу. Нехлад присмотрелся: старик сидит, сухонький, но подвижный. Ну конечно, тут никого наедине с товаром не оставят — город!

— Здрав будь, отец.

— И ты здравствуй, юнец, — откашлявшись, ответил тот. — Вижу, не глянулись тебе товары?

— У меня дело другое.

— Ну надо же, — проворчал старик. — Вот денек выдался: все с какими-нито делами идут.

— У меня заказ, — пояснил Нехлад. Старик смягчился:

— А. добро! Это, знаешь, как раз таки дело, а не то, чтобы болтовня какая-всякая. А то вишь, пришел тут один: борода до пупа, как снег бела, и взашей не выставишь — безлепо… А он, взамест чтоб дело делать, поучать пустился. Вон, дурачки мои, заперлися теперь, думу думают. А краснобаю и дела нет — дальше пошел народ смущать.

— Кто же этот краснобай? — спросил Нехлад, чтобы поддержать разговор.

— Да шлендра этот, — охотно ответил старик. — Нонче про него только и говорят повсюду. Маг-стать! Древовед, или как уж там его кличут…

— Древлевед? — подсказал Нехлад.

— Он самый. Тоже мне маг — посох вытесал и пошел поучать, будто больше людей учить некому.

— А ты, старче, должно быть, отцом Косарю приходишься?

— Почти. Учил я его, — поправил старик, хотя видно было: ошибка посетителя ему лестна. — Нонче-то уж он сам кого хошь научит, цельную артель себе завел, а глянь: тоже уши развесил!..

Тут вошел сам Косарь, и старик замолчал, отвернулся, делая вид, что смотрит на одну из хрустальных чаш.

Мастер был ростом невысок, как все резчики, сутул, часто прикашливал. Однако лицо его не было болезненным, а в глазах светился огонек, сродни тому, с которым Ростиша разгадывал тайны синтанского языка.

Когда Яромир показал ему бронзового сокола, по лицу мастера можно было предположить, что сейчас он слово в слово повторит восторги по поводу тонкой работы. Но Косарь сказал иное:

— Да! Вот то самое, о чем говорил Древлевед!

— Что?! — поразился молодой боярин. — Маг говорил об этой вещице?

— Нет, почтенный, маг говорил об искусстве. О том, что умение воссоздавать то, что видел раньше, — это ремесло. А искусство… Это умение прозревать сущность вещей. Великий дар прозревать незримое…

— Он так сказал? — спросил Нехлад, стараясь не выдать волнения.

— Да. Наделить творение собственной волей — вот что такое настоящее искусство.

Яромиру вспомнилось лихское предание, и он спросил:

— А как это сделать — маг подсказал? Как наделять творения свободой воли?

— Нет, — вздохнул мастер. — Это, по его словам, каждый постигает сам. — Он помолчал, потом, словно сбросив оцепенение, поднял взор, только сейчас по-настоящему присмотревшись к посетителю, и спросил: — Почтенный гость хотел сделать заказ?

— Я хочу, чтобы ты вставил сюда хрустальные глаза. Видишь, тут отверстия, а при них зажимы?

— Действительно, — кивнул Косарь, поднося сокола к свету. — Хм, два шестигранных глазка… Тонкая работа. Но мы сделаем. Нет, не мы — я сам. Хочу подольше полюбоваться на это чудо.

— Прости, мастер Косарь, но, если тебя не затруднит, сними мерку, а светильник я заберу, — настойчиво попросил Яромир. В глазах резчика колыхнулась обида, и Нехлад пояснил: — Я доверяю тебе, но светильник мне нужен… Нет, не так, — поправил он себя, чувствуя, что даже ради бронзовой птицы не стоит говорить неправду. — Эта вещь многое значит для меня, я не хочу с ней расставаться. Мастер покачал головой:

— Хорошо. Подожди немного.

Зайдя за прилавок, он вооружился тонкими серебряными мерками, записал все необходимое на бересте и вернул светильник.

— Два золотых это будет стоить. Приходи послезавтра, примерим. Но если ошибусь — за новую работу заплатишь еще.

Нехлад расплатился без возражений.

* * *

Свечерело, но, несмотря на позднее время, Яромир решил попытать счастья и в Кузнечной слободе — благо до нее было рукой подать.

Дом кузнеца Нечая ему указал первый же встречный горожанин. Имя искусника с уважением произносили во всех частях света, и здесь его каждый знал.

Дверь в лавку, пристроенную, по верхотурскому обыкновению, к дому, была уже закрыта, но ворота на ночь еще не заложили. Подмастерье помялся, однако впустил гостя. Три кузницы стояли под навесом прямо во дворе, на задах едва курилась еще одна, отгороженная бревенчатой стеной. В ней горел свет.

— Пригласи, пусть войдет, — послышалось изнутри, когда подмастерье сообщил о прибывшем.

Вдоль стены сидели четверо кузнецов, лет, пожалуй, от тридцати до пятидесяти, хотя по не отмытым после трудового дня лицам судить было трудно. Напротив, под окошком, сидел тот, в ком Нехлад сразу узнал мага.

Высокая жилистая фигура, благообразная борода до пояса, цепкий взгляд серых глаз. Стариковски скрюченные пальцы сжимали резной посох. Одет он был в простое долгополое одеяние, перехваченное широким поясом со множеством кошелей, из-под которого виднелись тяжелые походные сапоги; плащ лежал рядом на лавке.

— Яромир Нехлад, сын Булата? — спросил он и сам себе кивнул: — Мне правильно тебя описали.

— Кто же описывал? — спросил Нехлад.

— Все, кого я спрашивал. Представляться не буду, сам должен знать.

— Древлевед? Великий маг?

— Угадал, — ответил тот с усмешкой. — Великий. Садись. Этот человек послушает нас, — обратился он к кузнецам. — Ему полезно.

— Он непохож на коваля, — заметил Нечай.

— Он и не коваль, — спокойно ответил Древлевед. — Потому тайны ваши ему безразличны. Так о чем же мы говорили?

— О наших… тайнах, — ответил Нечай, — И кажется, ты не слишком почтительно к ним отнесся.

— Ты неверно понял. Скорей отсохнет мой язык, чем я примусь высмеивать приемы работы. Дело в другом… Взгляни на этого юношу, — внезапно предложил маг, указав на Нехлада. — Он искал встречи со мной, я знаю, но сюда пришел не ко мне, а к тебе. Пришел с просьбой, для которой едва ли и слова-то подобрал. — Кузнецы как один уставились на молодого боярина, немало смущая его, а Древлевед как ни в чем не бывало продолжал: — Он хотел попросить тебя, Нечай, изготовить для него меч, которым можно разить… не только врагов из живой плоти. — Тут взгляды вновь переметнулись на мага. — Юноша не раз слышал о твоем несравненном мастерстве. И наверное, больше ему не к кому обратиться. Да вот только… ты же не сможешь изготовить такой особенный меч, правда?

— Не смогу.

— Но ты поименно можешь перечислить предков, которые могли. Отчего?

— Оттого, что предки были ближе к богам! — жестко ответил Нечай. — Боги доверяли пращурам знания, которыми мы не обладаем…

— Да! — воскликнул маг. — Вот об этом всегда говорят люди: об утраченных секретах мастерства. Вы старательно повторяете над раскаленным металлом завещанные слова, но не получаете чудесных вещей, как ваши пращуры, и верите, что какое-то самое важное слово вам не доверили… Заметьте, я не спрашиваю, какие именно заклинания вам доступны, ибо все это безразлично. Древние тайны уходят. Но кто тому виной? Ваши учителя? Как просто видеть причину своих неудач в чьем-то умысле!

— Если знаешь эту причину — назови ее, — попросил Нечай, явно сдерживая раздражение. — Если не умысел учителей — значит, причина в нас?

— Вот ты и ответил на свой вопрос, — улыбнулся Древлевед. — Утраченного не вернуть, но можно создать новое — и в новом превзойти былое. А для этого нужна самая малость…

Кузнецы переглянулись. Нечай ждал продолжения, но один из его товарищей не удержался:

— Откроешь ли ты нам эту тайну?

— Нет, — покачал головой маг. — Если открою — вы ее не увидите. Я укажу путь. Всеобщее заблуждение заключается в том, будто магия — это нечто недоступное пониманию. Тайное знание… Какая глупость! Всякое знание — тайна до тех пор, пока не начнешь его постигать. Магия — это не бормотание заклинаний над зельями, это искусство… Вот первое, что я могу сказать вам. Овладеете искусством — овладеете магией. — Древлевед обвел взглядом слушателей. Они внимали ему — пока еще, как показалось Нехладу, без доверия, но и без неприятия. — Но что есть искусство? Ответ прост: ремесло, освященное дыханием жизни. Соединить же повседневный труд, биение сердца и потаенные силы можно, если видишь незримое. Вот к чему нужно стремиться — к искусству зрения, ибо только оно поможет вам понять, какие возможности кроются в кусках руды, чего хочет ваш молот, о чем поет наковальня. Увидеть духов огня, танцующих в горне, чтобы они признали вашу власть и покорились вам.

— Но как это возможно? — воскликнул тот же нетерпеливый коваль. — Незримое, наверное, назвали бы другим словом, если его можно было увидеть!

— Обычными глазами этого не сделать, — согласился маг. — Нужен третий. А третье око — это сердце.

— Как же помочь сердцу прозреть? — спросил Нечай.

— С большим трудом, ведь сердце слепо, это знают все. Нужно всегда помогать ему глазами. Нужно, чтобы они были неразлучны, чтобы всегда и на все смотрели вместе.

Чтоб сердце не отмалчивалось, когда глаза глядят на мир, и чтобы глаза не закрывались, когда сердце взволновано! Вот, в сущности, и весь секрет… — произнес Древлевед, прислоняясь к бревенчатой стене.

— Видеть незримое, полагаясь на правду сердца, — проговорил Нечай. — И когда — если — удастся этому научиться, мы постигнем магию предков?

— Ты невнимателен, — укорил его маг. — Вы создадите свою магию.

— Но скажи, если все так, почему же нам оставлены древние заклинания? — спросил нетерпеливый. — Зачем их, как ты выразился, бормотали наши предки?

— Заклинания — это… только очередной инструмент, — пояснил Древлевед. — Представь, что в руки неграмотному человеку попали бумага, перо и чернильница. Инструменты у него есть, он даже выводит каракули, однако внятного письма не начертает.

За изделия верхотурских кузнецов приезжие платили золотом и не считали себя в убытке. Для мастеров сравнение было обидным. Однако лицо Нечая вдруг разгладилось, и он улыбнулся, сказав:

— Значит, все в наших руках? Но больше ты нам ничего не скажешь?

— Пока что — нет. Я назвал цель, путь вы должны преодолеть сами.

— Что ж, даже если нам не суждено возродить славу предков, твой совет хорош сам по себе. Мы благодарим тебя, Древлевед, за твой рассказ. Как отплатить тебе за добро?

Маг ответил:

— Плата невелика. Позволь переночевать у тебя, мастер Нечай. Еще мне не помешал бы новый нож и подковы на сапоги: меня ждут еще много дорог.

— И все? Твоя нетребовательность заставит нас почувствовать себя скупердяями. Глаза видят, что ты и впрямь умеешь обходиться малым, но сердце говорит: это не повод для неблагодарности.

Древлевед рассмеялся и сказал:

— Добро, я подумаю, что бы спросить с вас. Однако не спеши: мы непременно когда-нибудь встретимся, и, может, тогда я назову цену своему учению. Пока же вели приготовить для меня ужин и покои. И… дай время поговорить с этим юношей наедине.

* * *

Кажется, кузнецы не разделяли убежденности своего предводителя, что советы мага заслуживают большей платы, чем стол и постель. Не заметил Нехлад на их лицах ни радости, ни удовлетворения. Впрочем, и досады за потраченное время на них не читалось, и просьбу Древлеведа они выполнили безоговорочно, оставив его наедине с молодым боярином.

Маг проводил их взглядом. Улыбка медленно сошла с его лица, и на Яромира он взглянул испытующе.

— Сегодня весь день по городу разъезжали княжеские посыльные, искали меня. Не из-за тебя ли?

— Наверное, из-за меня, — осторожно ответил Нехлад. — Я искал встречи с тобой, и Брячислав обещал помочь.

— Ты хочешь вернуться в Безымянные Земли и схватиться с Тьмой один на один?

Почему-то большого удивления оттого, что маг прекрасно знал его помыслы. Нехлад не испытал.

— Да.

— Хорошо понимая, насколько безумно твое желание?

— Да.

— Ты веришь в победу?

— Да, — терпеливо ответил Нехлад.

— Что ж… а если я не стану тебе помогать — что тогда?

— Ты и сам можешь ответить, — вздохнул Яромир.

Маг кивнул, глядя куда-то в сторону. Помолчал и вдруг спросил:

— Во что ты ценишь свою победу? Нехлад не понял вопроса.

— Что ты готов отдать за нее? — произнес маг, вновь вперяя в него пристальный взгляд.

— Я уже все отдал. — Яромир рассказал об отречении от права владения и управления. — Почему-то показалось, что так правильно, — добавил он. — Я понимаю, как мало надежды вернуться, и хотел, чтобы мне нечего было терять.

— И как, получилось? — спросил Древлевед. Нехлад пожал плечами:

— Думаю, да. Все, чем я владею теперь, умещается в седельных сумках, и боярский долг больше не довлеет надо мной.

— Значит, ты больше не боярин, так? А кто ты?

— Просто человек.

— Не бывает такого существа на свете, как «просто человек». Подумай и назови себя. От этого многое зависит.

— Яромир Нехлад, сын Владимира Булата, внук Влади-гора Путяги, правнук Горисвета Яруна, — ответил Нехлад обычное и осекся: понял по хитрым глазам Древлеведа, что это не то. — Имя Яромир — боярское, — прибавил он, сомневаясь. — Значит, просто Нехлад, сын Булата…

— Имя, — произнес маг. — Как у всякого славира, есть у тебя тайное имя. А все остальное — прозвища, которых человек за жизнь может скопить целый воз. Меня в разное время и в разных странах награждали таким количеством имен, что все я уже не упомню. Но многие из них давно потеряли значение, а сам я — нет. Я — это не мои имена, ибо имена суть то, что думают обо мне другие люди, но они не знают обо мне всего. Значит, имена не называют меня полностью. То же и с родством: я — это я, а не другие люди, сколь бы ни были они близки мне. Ну так попробуй еще раз: не назови себя, а скажи, кто ты.

— Тогда не знаю, что ответить, — признался Нехлад. — Как может назваться человек, если не по предкам и не по труду своему? Что может быть важнее?

— Необязательно важнее, — усмехнулся маг. — Если отнять от человека его родословие и труд — что остается?

— Ничего, — убежденно ответил Нехлад. — Даже истинное имя теряет значение. Кто не чтит предков и ничего не делает для людей, тот богам не люб и не обратит на себя их взор, даже если прокричит свое имя сто раз.

— Жаль, жаль, — покачал головой Древлевед. — Неосознанно ты сделал верный шаг, отрекшись от имущества, но дальше не продвигаешься. Тьме безразлично. Нехлад, под каким именем ты придешь в Ашет и до какого колена можешь исчислить предков своих. Все это тебе не поможет, но все это можно еще отнять у тебя.

«Как можно отнять имя?» — хотел спросить Нехлад и осекся. В снах демоница ясно дала понять: «Я знаю твое истинное имя, захочу — отниму, загублю! И гарью и влажной, комками сбитой золой обернется то, что числил ты в себе священным и неприкосновенным…»

— Так что же в остатке? — снова спросил Древлевед.

— Сердце, — вздохнув, ответил Нехлад. — Сердце живое и глупое, которое ничего не понимает, но к чему-то стремится.

Сказал он так — и припомнил запавшие в душу слова Ворны, почувствовал, что они могли значить больше, чем он понял тогда. Древлевед оживился.

— Хорошо! — сказал он. — В другом месте сказали бы: душа, но, насколько я знаю славиров, это тот же ответ. Совершенная правда: если отнять у человека все, останется слепая мечта, чистое желание хоть что-то иметь… хоть чем-то быть. Мечта — основа жизни и мироздания. Прекрасно, мой юный друг. Пожалуй, ты заслуживаешь, чтобы я помог тебе. Как ты, конечно, понял, я многое слышал о твоих злоключениях, но чужие слова неверны. Мне понадобится подробный рассказ из первых уст. Однако — не сейчас. Мы встретимся через несколько дней, я сам решу когда. Догадываешься почему?

— Догадываюсь. Ты впустил меня сюда, потому что твои слова предназначались не только для кузнецов, но и для меня. Наверное, мне предстоит понять, что сердце — это не только третье око и суть жизни, но и верный меч — тот самый, которого я тщетно искал бы у Нечая?

— Как хорошо иметь дело с чутким человеком, — с улыбкой молвил Древлевед. — Думаю, мы добьемся чего-нибудь вдвоем.

— Вчетвером, — сказал Нехлад. — Со мной мои ближники.

Улыбка мага угасла.

— Жаль, — промолвил он. — Тебе все еще есть что терять.

* * *

При кремле имелось хорошо обустроенное ристалище, оснащенное оградами, беговыми дорожками, разнообразными мишенями и чучелами.

Ближники занимались, судя по всему, уже давно. Взопревшие, раздетые до пояса, они боролись под одобрительные крики юнцов из еще одной «отроческой» дружины: тех было на ристалище три или четыре десятка. Торопча неизменно брал верх, но Тинар не сдавался, раз за разом вскакивал как на пружине.

«Мне все еще есть что терять… Он прав, но как я откажусь от ближников? Это их оскорбит. Ближник — не вещь, которую можно положить и оставить…»

Старшина отроков, снисходительно наблюдавший за поединком, вдруг крикнул:

— Эй, молодцы! Не прерветесь ли? Я хочу, чтобы кто-нибудь попытал счастья, схватившись с лихом. Такие противники — редкость у нас…

Торопча молча хлопнул Тинара по плечу и отошел в сторону, обтираясь рушником.

Сойтись с лихом вызвались сразу с дюжину бойцов, но старшина назвал парня, который, как заметил Нехлад, громче всех смеялся, когда Торопча валял младшего товарища по земле.

Парень скинул рубаху и вышел на утоптанный круг.

— Как боремся-то? — спросил он. Вместо Тинара ответил старшина:

— А как только что видел — так и борись.

Тот пожал плечами — эка, мол, невидаль! — и, слегка нагнувшись, стал обходить Тинара по кругу. Лих дождался, когда соперник окажется сбоку. Тогда он мягко двинулся в другую сторону, сбивая молодого славира с ритма шагов. Юнец не заметил подвоха. В следующее мгновение лих скользнул вперед, поднырнул под руку соперника и резко бросил его на лопатки.

— Эй! — успел крикнуть тот. Хотя чего уж тут «эй» — попался на простую уловку, поздно «эйкать».

— Довольно! — объявил старшина, предупреждая требование побежденного бойца продолжить схватку. — Все видели? А ведь паренек совсем недавно воинские ухватки постигает, не то что вы. Не годы учебы успех приносят, а старание. Но я слышал, нет ничего хуже, чем выходить против лиха, когда в руке у него кнут… Правду ли говорят, что вам нет равных во владении этим… оружием? — спросил он у Тинара, кажется нарочно придавая слову «оружие» слегка иронический оттенок.

Конечно, маленькое представление старшина устроил с двоякой целью: во-первых, поставить на место чересчур насмешливого юнца, а во-вторых, своими глазами посмотреть на искусство, слухи о котором просочились уже и в Верхотур.

Его расчет оказался верен — Тинар не удержался. Живя в Стабучи, он буквально поселился в дружинном доме, где охотно обучал воинов владению кнутом и купался в лучах славы. И теперь, раззадоренный победой да похвалой, молча кивнул и кинулся к своим вещам…

Нехлад отошел в сторону, поднял на руку щит и взялся за меч. Не стал разминаться, настраиваться — только представил себе орду навайев — и обрушился на них ливнем ударов. Именно так, без подготовки, с места приучал его действовать Ворна.

…Маг сказал, что сердце — это меч, но без настоящего меча в руке оно, наверное, будет тупым оружием, как без настоящих глаз остается слепым третье око.

Что-то такое говорил маг о правде… Ах да, это Нечай сказал: видеть незримое и полагаться на правду сердца. А Древлевед не возразил. Но ведь у каждого сердца своя правда. Как же быть беднягам, которые родились с сердцами черствыми? А тем негодяям, которые ежедневными уступками высушивают совесть и по собственной воле убивают свои сердца?

Ведь сами они не считают себя калеками — и как быть, если, прислушавшись к советам мага, кто-то из них действительно станет мастером? Его искусство будет искусством лжи и зла…

«Зачем ты думаешь о вселенской правде, если еще не отыскал свою собственную?» — спросил Нехлада внутренний голос.

«Иначе нельзя, — ответил он себе. — Если вообще ни на что не оглядываться, моя правда может оказаться так далека от «вселенской», что станет сущей ложью».

— Прекрасное зрелище! — раздался рядом новый голос, глубокий и сильный, из-за чего необычное произношение ничуть не резало слух.

На ристалище вышел Белгаст. Без доспехов, в простой льняной рубахе, с длинным, слегка изогнутым мечом у пояса.

— Не тебя ли называют Яромиром Нехладом? — спросил он и тут же добавил: — Да благословят тебя боги твоего народа.

— Да благословят тебя твои боги, — ответил Нехлад. — Ты прав. А сам ты, должно быть, Белгаст, князь ливейский? Я слышал о тебе.

— А я — о тебе. Я сам не так давно пережил горе, близкое твоему, и знаю, как ранят лишние напоминания, но хочу сказать: я чтил твоего отца. Он был храбр и мудр, я всегда выделял его голос из хора боярской думы князя Брячислава.

— Благодарю на добром слове, — сказал Нехлад, отвесив легкий поклон. Хотя Белгаст и звался князем, по сути его звание было ближе к боярскому — так, во всяком случае, считалось в Нароге.

— Ты отлично владеешь мечом, Яромир, — перевел разговор ливеец. — Не согласишься ли скрестить клинок с моим, дабы мы могли помериться силой во славу нашего оружия и в честь союза между нашими народами?

— Почту за честь.

Похвалу он воспринял как незаслуженную: сам-то знал про себя, что дерется всего лишь «не совсем плохо» — по определению Ворны.

Они закружили по ристалищу, обнажив мечи. В ливейском князе с первого взгляда был виден соперник опытный, сильный и осторожный. Легкий изгиб делал его меч особенно опасным. Несколько удивило то, что и Белгаст, кажется, смотрел на него с осторожностью. Ну раз гость не хочет атаковать первым… Нехлад представил себе, что перед ним стоит один из прислужников упырицы, и ринулся вперед.

Дружинники, оставив занятия, столпились вокруг поединщиков.

Шквал ударов ошеломил князя. Он защищался умело, но все же вынужден был отступить. Не дожидаясь, пока его натиск ослабнет, Нехлад сам отошел назад, дивясь, почему Белгаст так и не попытался ответить.

Вновь сошлись. Теперь уже соперник атаковал первым, но Нехлад отлично использовал скользящую защиту, глуша двойные удары, а один раз тронул плашмя кисть Белгаста. Первое касание было в его пользу. По рядам дружинников прокатился ропот.

Да что же он, поддается? Отрабатывая удары, Нехлад даже в воображении придавал своим противникам больше изобретательности. Белгаст был предсказуем — и втуне пропадали его уловки и сокрушительные удары тонко свистящего меча.

Они обменялись касаниями, но Нехлад тут же вырвался вперед, буквально проломив защиту соперника, и замер, держа клинок у его шеи. Тот отступил, переводя дыхание, и спросил:

— Еще?

В глазах его плясали бесенята.

— Давай.

На сей раз Нехлад проиграл. Опыт князя сделал свое дело, однако нельзя было сказать, что победа далась ему легко. Теперь уже Нехладу стало любопытно, сумеет ли он еще что-нибудь придумать против ливейца.

— Еще?

Белгаст засмеялся и покачал головой, сказав:

— Довольно. Наша ничья вполне справедлива, и любой, кто видел наш поединок, скажет, что, хотя опыт дает мне немалые преимущества, твое чутье порой стоит не меньше.

— По-моему, — сказал Яромир, — ты мог бы справиться со мной быстрее.

— Возможно. Но тогда и риск был бы много выше. Сейчас, к примеру, я могу сказать, что тебе нужно больше работать ногами, чтобы увереннее передвигаться, но ведь я далеко не сразу приметил эту твою слабость. Не откажешься ли ты после ристалища посетить мое нынешнее жилье и потрапезничать?

— С удовольствием, — ответил Нехлад.

* * *

Горницы, отведенные в кремлевских покоях Белгасту, были убраны богато, но явно наспех: даже неискушенный в роскоши глаз Нехлада отметил, как мало сочетаются между собой растительные узоры и тканые картины на коврах и что богатой столовой утвари гостю принесли больше, чем требовалось.

Однако Белгаст, похоже, был из людей, равнодушных к внешнему блеску. Нехлад заметил, что взгляд ливейца не задерживается на тканях и золоте.

Слуги накрыли стол и удалились. Князь поднял кубок:

— Пью за твое здоровье, боярин, и да пусть не ослабеет твоя рука в бою!

— Спасибо на добром пожелании, будь и ты здоров и силен, — ответил Нехлад, пригубив вино.

Когда первый голод был утолен, Белгаст наконец-то заговорил о делах:

— Князь Брячислав говорил, что сурочская дружина поддержит меня во Владимировой Крепи, и я удивился, не увидев тебя на сегодняшнем совете.

— Брячислав не сказал? Дело в том, что сам я не буду участвовать в битве. Но дружина скоро выйдет в путь — под началом Вепря. Это опытный воевода, ближник моего отца.

Легкое разочарование промелькнуло на лице Белгаста. Наверное, он думал сейчас о том, что, если бы не успел увидеть Нехлада на ристалище, мог заподозрить его в слабости духа. Однако Яромир не стал ничего добавлять, ожидая, как поведет себя ливейский князь.

— Должно быть, важные дела заставляют тебя… — он на миг замялся, — пренебречь вассальным долгом…

— Свой долг нарожского боярина я выполнил, отправив бойцов, — ответил Нехлад. — Но ты прав. Есть другие дела и другой долг. И если ты действительно пережил горе, близкое моему, то должен знать, насколько важными они могут быть — другие дела и другие долги.

Разочарование исчезло из взора ливейца. Не было спрятано, как отметил про себя Нехлад, а именно исчезло.

— Не стану спрашивать больше, чем ты хочешь сказать, — проговорил он, понимающе кивнув. — Нынче на совете много было сказано слов о добрых отношениях между нашими народами. Но я прекрасно понимаю, что на самом деле должны думать обо мне нарожские славиры, готовясь участвовать в чужой войне. Так вот, клянусь, что не стал бы просить помощи, если бы мое «войско» не состояло на три четверти из людей мирного труда, из женщин, стариков и детей. Но слишком много простых людей доверилось мне, бросив дома и могилы предков, уйдя на чужбину… Ради них смиряю я гордость и прошу об одном: помогите мне их защитить.

— Славиры принимают бой по тем же причинам: мы хотим защитить мирное племя лихов от бешеного пса.

Белгаст не изменился в лице, но облегчение в его взоре было неподдельным. И Нехлад понял, что ему по-настоящему нравится этот человек, сдержанный, но открытый, велеречивый, но честный.

— О тебе говорят, — отпив вина, сказал Белгаст, — что по возвращении из Крепи тебя лечила сама Стабучская Целительница, Милорада Навка. Правду ли рассказывают люди о ее несравненной красоте?

Перемена разговора несколько удивила Нехлада.

— Почему ты спрашиваешь?

Он разумел иное, но Белгаст, хотя отлично владел славирским языком, не совсем верно понял вопрос.

— Действительно зачем? — опустив взор, произнес он. — Особенно в тот час, когда вдали остались нуждающиеся во мне люди, время ли говорить о женской красоте?

— Мысль о красоте согревает наши сердца, — улыбнулся Нехлад, вспоминая Незабудку. — Люди стараются сказать правду о ее красоте, но у них не очень хорошо получается. Навка — чудо, для которого мало слов.

Белгаст кивнул и наполнил кубки.

— Так выпьем же во славу богов, щедрых на чудеса!

Какая-то тяжкая дума томила ливейского князя, но делить ее бремя с кем-либо он не хотел.

— Разве воинам запрещено думать о красоте? — сказал Яромир, желая сгладить неловкость. — Не хочешь о женской — поговорим об иной, более близкой воинам. Хотя бы о красоте оружия. У тебя великолепный меч. Славиры тоже куют порой изогнутые клинки, у этой формы много достоинств, но я и подумать не мог, что подобный меч позволяет совершать столь легкие и смертоносные движения.

— Тебе приглянулся мой меч? — оживился Белгаст. — Прошу, возьми его в дар! Ты из тех, кто способен оценить хорошее оружие.

Вот незадача! Нехлад, конечно, знал, что у ливейцев принято без промедления дарить любую вещь, которая понравилась гостю, и ни за что не стал бы хвалить оружие князя, если бы тот сам не был в гостях у славиров. «Но сейчас-то — я у него в гостях!» — запоздало сообразил он.

Щедрость Белгаста впечатляла. Нехлад встал и, с поклоном приняв меч, отцепил от пояса собственные ножны.

— Прошу и тебя принять мой дар. Хотя он не может сравниться с твоим, этот клинок крепок и легок. Он будет тебе верным помощником в ратных трудах.

Они с князем полюбовались клинками, наполовину вытянув их из ножен. Огни светильников заиграли на кольчатом травлении славирского клинка и на изящном изгибе ливейской стали.

— Теперь уж и не знаю, как нам говорить о красоте, — сказал Нехлад, садясь на место. — С твоей щедростью я рискую прослыть попрошайкой.

Белгаст рассмеялся, запрокинув голову.

— Оставь эти мысли! Не знаю почему, но ты кажешься мне близким и понятным. Оставим же условности и, вновь наполнив кубки, поговорим о красоте мирной земли, ради которой и существует красота наших клинков…

Глава 6

Ломкие страницы хрустели под пальцами. «Забытые свитки, найденные и переведенные Рагуном Истеиром, с присовокуплением его собственных размышлений по поводу прочитанного».

«Демоны зародились, когда Всевышний Разум коснулся Хаоса и разделил Свет и Тьму. Свет был хорош, и Всевышний Разум сотворил свои подобия — но все, что делал он, отражалось во Тьме. Потому демонов ровно столько, сколько ангелов. Только Всевышнему Разуму нет равных во Тьме, ибо не был Он сотворен в Свете и не отразился во Тьме…»

«Откуда взялись столь наивные представления? Я много странствовал, беседовал с великими учеными просвещенных стран и жрецами диких племен, и все они, хоть и отстаивали каждый свои заблуждения, сходились на том, что верховный бог возник на грани Света и Тьмы. Он есть полное и безраздельное слияние того и другого, он легко управляет тем и другим, поддерживая равновесие Добра и Зла. Все же прочие уверения мои собеседники единодушно называли глупостью…»

Шуршали под пальцами свитки пергамента. «Спор Многоума и Леорва, волхвов двух вер, о Добре и Зле, а также их ответы невеждам».

«И спросили мудрых: отчего один человек зол, а другой добр?

Ответил Леорв: моя вера говорит, что нет зла вне человека, но есть злая воля человека. Злая же воля пробуждается, когда человек ленив сердцем, чтобы думать о других.

Ответил Многоум: моя вера говорит, что есть зло вне человека, и это зло ежедневно соблазняет смертных на греховные поступки, указуя возможную пользу. И если человек сердцем ленив, он склоняется ко злу и творит зло.

И записали писцы со слов мудрых: лень сердца умножает Зло…»

Скрипела в пальцах береста. «Свод ливейских ересей».

«И еще речет ливеец Кандин: сколь поклонение демонам, столь же и поклонение богам бессмысленно. Что есть бог? Не более чем качество поклоняющегося ему народа…» — Глупость какая!

Пальцы скользят по навощенным дощечкам. «Списки Баатских камней», «Свидетельство Ибрэя», текст 4.

«Был демон именем Телгир, который правил в городе Баат в годы Белого Кипариса и первый год Копья. Телгир сказал царю Баата: «Будь мной, а я тобой», и царь Баата, да не будет названо его имя, сказал: «Да будет так». И сел Телгир на троне в образе царя, и сказал подданным: «Я исполню ваши желания, числом три, а взамен заберу души на службу себе. А будет два желания или одно — не заберу душу». И возликовал Баат. Шесть лет Белый Кипарис слышал смех и взирал на цветение Баата. Но оказалось, что многие желали зла, и в седьмой год между желавшими была великая война за желания. Потом был покой, но на девятый год никто не мог удержаться от третьего желания. И на двенадцатый год не осталось никого, кто сохранил бы душу. Но пришел с восхода юноша из народа ками, в руке которого было копье, и сказал: «Это красивая страна, я хочу жить здесь». И построил дом. Потом увидел по соседству печальную девушку и сказал: «Она прекрасна, я хочу жениться на ней». И женился. Потом был юноша на охоте и, увидев могучего медведя, сказал: «Вот достойный противник для моего копья, я хочу сразить его». И сразил. Тут пришли души тех, кто умер в годы Белого Кипариса, и с ними один живой, и они отвели юношу к Телгиру, и тот сказал: «Три желания твои исполнились на моей земле, теперь твоя душа станет моей». Воскликнул юноша: «Не ты исполнил мои желания, я сам! Исполни хоть одно — тогда требуй». Телгир сказал: «Желай!» Юноша подумал: «Если пожелаю, чтобы он ушел из Баата, — останется уговор его с городом. Пожелаю, чтобы расторг договор, — при нем останутся уже захваченные души. Пожелаю, чтобы отпустил их, — к нему попадут новые. Как быть?» Разум его молчал, но ответило сердце, и, послушав его, сказал юноша: «Стань един с телом царя!» Исполнил Телгир и был сражен копьем, и души получили свободу. Юношу нарекли царем, и стало имя его Истлан, годы его — годами Копья. Я, недостойный Ибрэй, был тем живым, что пришел за юношей с душами, я был рядом, видел и знаю».

Текст 5.

«В конце первого года Копья Истлан убил последнего из злобных и завистливых ками, и некому стало порочить величайшего из царей Баата. Во второй год Копья боги даровали Истлану победу над городом…» Часть записи стерлась, но Нехлад уже отложил дощечку. Не понравился ему царь Истлан, так мало похожий на хитроумного юношу, и читать про его завоевания и прочие сомнительные подвиги совсем не хотелось. Ему более чем достаточно тех, с кем имели дело такие вот истланы.

«Прародители зла» — очень похоже, очень близко, но о других. «Звезды ада» — для совершенно сумасшедших, кто готов довериться нечистым духам. «Жаждущие крови» — почти то, что надо, но очень наивно, а главное — ни слова про демоницу из Ашета. «Родословное древо упырей» — опять не то.

Демоны-разрушители, демоны — лживые хитрецы, демоны — олицетворения человеческих пороков… Тошно, и от усталости ломит глаза…

— Ничего?

— Она другая.

— Вот еще, посмотри, — сказал Ростиша, придвигая новую книгу. «Суждения о темных сущностях», записанные нетвердой рукой на серой бумаге…

* * *

Наутро Белгаст покинул город, и за ним шла отобранная Брячиславом дружина. Ослепительное июльское солнце вспыхивало на оковке шлемов и щитов, свечными огоньками дрожало на концах копий; на древках колыхались флажки. Люди толпились по улицам и подле ворот, махали воинам с городской стены.

Близ Белгаста и Ярополк обнаружился.

На все Верхотурье оставалось около пяти сотен опытных ратников. Дружинный дом, чтоб не пустовал, заселили отроками. До этого кремлевское ристалище не умолкало дни напролет, теперь оно казалось пустым.

…Сосредоточиться на упражнениях не удавалось — в голову шли мысли о прочитанном. Имеет ли смысл корпеть над старинными рукописями, вылавливая крупицы знаний, если Древлевед наверняка сможет рассказать все, что нужно?

Нехлад пытался представить себя и кузнецом, и резчиком по камню, и еще каким-нибудь ремесленником — ему казалось, что уж на их-то месте он бы тотчас разгадал смысл заветов мага.

А что может подсказать сердце, когда ты держишь в руках меч?

Когда смотришь на ближников, готовых идти с тобой хоть в преисподнюю?

На посторонних людей, которые что-то слышали о тебе, но и на сотую долю не представляют, насколько ужасно потерять отца на чужбине, знать, что он пал от руки нечисти.

На тех, кто знает о тебе чуть больше — и смотрит на тебя с сочувствием, к которому подмешивается гаденький страх: а вдруг ты принес свои беды вместе с собой?

Да нет же, дело не в людях! Осознание сверкнуло в голове, точно молния. Дело-то именно в тебе: в том, что сердце твое разорвано пополам. И ведь ты давно это знал, Яромир Нехлад, сын Булата. Твое сердце жаждет недоступной любви и самоубийственной мести — одновременно.

Так что неважно, какими глазами смотрят на тебя люди. В конце концов, плохого отношения к себе ты не встретил, если только не вспоминать о стабучанах. Просто пора уже сделать выбор — и тогда, должно быть, голос сердца станет отчетливо слышен…

* * *

«…Вера праотцев учит нас противостоять бесам, которые суть слепые силы разрушения. Но все чаще мы говорим о бесах, которые суть людские пороки. Что-то изменилось в нашем мире. Что? Бесы?.. Мы?.. Наша вера?..»

Нехлад поднял глаза на волхва и вернул ему бересту.

— Кто это пишет?

— Обрядник в одном из отдаленных нарожских поселений. И поверь, он не единственный, кто в последние годы задается вопросом, что случилось с нашей верой. Или с нами. Под этим письмом могло бы стоять и другое имя.

— Какой же ответ я могу извлечь из его письма?

— Наверное, никакого. Тот, кто его написал, не нашел ответов, он только ищет нужные вопросы.

— Зачем же ты дал мне письмо?

— Ты спросил о демонах. И я захотел показать тебе, что ты не одинок в своих сомнениях. На первый взгляд все так просто, — невесело усмехнулся волхв. — Какие заботы могут терзать людей, живущих по старинке? Погода, урожай, благосклонность лесных духов. Внимание душ предков. Как просты добродетель и порок у наших прадедов — или сейчас у северо-восточных славиров! Или у лихов, о которых ты говоришь с такой любовью. Как просты правила жизни… У нас не то. Новая жизнь, которую избрали себе нарожские славиры, предъявляет совсем другие требования. В наших городах можно не нарушить ни одного правила — и все равно быть подлецом, достаточно только вовремя закрыть глаза, промолчать, отвернуться. И многие уже задаются вопросом: откуда взялось в людях такое зло? Равнодушное, слепое, ленивое — откуда? Может, это боги сотворили людей такими — готовыми ко злу? Или они допустили, чтобы зло пришло извне — но почему? Родились ли новые демоны — и если да, то не ждать ли рождения новых богов? — почти прошептал он.

Нехлад сказал:

— Или, может, эти демоны жили на земле всегда, поражая то один народ, то другой? Просто мы никогда с ними не встречались — доселе…

Волхв, тучный человек с усталым лицом, служивший во Всебожественном храме Верхотура одним из помощников верховного обрядника, пристально посмотрел ему в глаза и проговорил:

— Да, может быть. Но не означает ли это, что существуют и боги, с которыми мы еще не встречались? — Он помедлил, словно обдумывал собственные слова, и вздохнул: — Это было бы ужасно…

Яромир не стал продолжать разговор. Поблагодарив собеседника, он вышел из храма.

В кошеле на поясе, сплетенном Незабудкой, лежал бронзовый светильник древнего городища с двумя наконец-то законченными хрустальными глазками.

Некоторая опаска, с которой он думал о предстоящем опыте, сменилась нетерпением, и, доехав до боярского дома, Нехлад почти вбежал в свои покои, еле дождался, пока слуга зажжет лучину и закрепит ее на поставце. Только потом он поставил светильник на стол. Чуть нетвердой рукой заправил его маслом и запалил от лучины, которую тут же задул. Огонек подрожал, потом разгорелся ровно.

Нехлад сел, положив руки на столешницу, и уставился в хрустальные глаза сокола. Свет, преломляясь в них, переливался двумя крошечными причудливыми радугами. Это было красиво, но ничего особенного не произошло.

Он, собственно, не представлял себе, чего ожидать. Не того же, в самом деле, что бронзовый сокол оживет и ответит на его вопросы? Но сладковатое предчувствие никуда не девалось, заставляя сердце биться учащенно.

Яромир вздохнул, не отрывая взгляда от хрустальных очей. Его вздох поколебал огонек светильника, и радуги заиграли, как цветные ленты в косах лихой плясуньи. Молодой боярин замер. Что за чудо! Переливы эти были так прекрасны, что, наверное, одно зрелище их стоило того, чтобы потратить время на поход к резчику…

Хотя голос разочарования уже звучал в его груди, Нехлад странным образом успокоился. Розблески лучей всех цветов и оттенков заполняли пространство вокруг, и вот уже не стало ничего, ушло так и не заявившее о себе разочарование, ушли предчувствия и надежды.

Нехлад уже не ощущал своего тела, он словно бы тоже ушел от самого себя — так захватила его красота двух радуг, такая простая и такая невозможная, не сравнимая ни с чем, разве что с воспоминаниями о Незабудке…

При первой же ясной мысли о ней цветной хоровод сплелся в образ девушки. Нехлад увидел ее, словно воочию, играющей на гуслях в саду. И показалось ему, что его Незабудка глубоко несчастна.

Где-то в неизмеримой дали сжалось сердце Нехлада. Однако взор остался незамутненным — точно разделилось его существо, и та половина, что витала в вихре красок, сохраняла хладнокровие, другая же терзалась и стремилась к Незабудке…

Но он не успел ни подивиться своему необычному состоянию, ни вообще о чем-либо подумать: на него вдруг обрушился бурный поток видений, столь пестрый, что далеко не все образы удалось осознать, тем паче запомнить. В один миг он увидел башню из Хрустального города, не тронутую огнем, и девушку в ее окне; увенчанного короной старца с посохом; смеющуюся упырицу; Буевита с обнаженным мечом и чью-то могилу в полутьме, которую с трудом разгоняет свет факела… и изумрудную степь Ашета от края до края. И череду лиц, которые не смог запомнить. И чьи-то голоса, которых не смог различить.

А под конец — величавые лесные чертоги, пахнувшие на лицо сочной прохладой лиственной тени…

* * *

— Нехлад, ты слышишь меня? — пробился сквозь тьму голос, уже не принадлежавший миру видений.

Шлепок по щеке вырвал Яромира из забытья.

— Хватит, — хрипло сказал он, отводя руки Торопчи. — Я в порядке… просто заснул за столом.

— Когда мы вошли, ты лежал на полу и метался, как в бреду, — сказал Торопча.

— А в лице — ни кровинки, — добавил Тинар.

Только сейчас Нехлад обнаружил, что полулежит на своей постели, куда перенесли его друзья.

— Я сразу вспомнил упырицу, — признался Торопча.

— Ее здесь не было. Дело в другом. Я просто…

— Что? — Не дождавшись продолжения, лучник проследил за его взглядом. — Что это блестит?

— Хрустальные очи, — ответил Нехлад. — Кажется, я забылся, глядя в них. Меня посетило какое-то видение…

Торопча решительно шагнул к столу и задул огонек.

— Оставь! — воскликнул Нехлад.

— Эта вещь чуть не убила тебя, — отчеканил Торопча, — От нее следует избавиться.

— Нет! — Яромир вскочил, пошатнулся и схватился за стену, чтобы удержаться на ногах. — Боярским званием своим заклинаю: не прикасайся к светильнику.

— Нехлад, опомнись! Ты сам говорил, что с этой птицы, быть может, все беды и начались.

— В моих видениях не было Тьмы. Светильник — великий Дар…

— Чей? И кому?

— Этого я пока не знаю. Но надпись на крыльях гласит, что он — оружие против Зла. Оружием надо научиться владеть.

— Для этого нужен учитель, — ничуть не утратив подозрительности, сказал Торопча.

— Надеюсь, он у меня будет. Я виделся с Древлеведом, и он обещал помочь.

— Ты уж воздержись от опытов, пока он тебя не научит, — проворчат стрелок. — И… не оставайся с горящим светильником один на один.

* * *

Не меньше часа пролежал Нехлад, изображая ровное дыхание и ожидая, пока Торопча уснет. При этом он ругательски ругал себя за такое мальчишество, но ничего с собой не мог поделать. Тинар, без сомнения, видел уже десятый сон, а вот про Торопчу этого с определенностью сказать было нельзя. В конце концов усталость превозмогла волю, и Яромир не заметил, как заснул…

А спустя какое-то время проснулся в поту, с трудом сдерживая крик.

Душный пепельный туман и жаркое дыхание неостывших углей…

Как он не понял этого сразу? Пожар привиделся позже, а сначала — девушка, стоящая у окна, а под ней — уже сожженный город…

Она выжила! Ни жар, ни угар до нее не добрались, и она умерла — несомненно умерла, ведь никого не было рядом, чтобы помочь ей, — много позже… должно быть, от истощения. Или от горя.

Или… или все-таки явился на пепелище победитель, кем бы он ни был? Этого сон Нехладу не открыл.

Он посидел, переводя дыхание. Ближники крепко спали. Не вполне осознавая, что делает, Нехлад выскользнул за дверь, прихватив бронзового сокола.

В боярском доме стояла тишина. Гостей, кроме сурочцев, не было, и слуги, которых за ненадобностью и так оставалось немного, давно уже почивали. Нехлад спустился в молельню. Юный послушник при его появлении вскочил с лавки с такими круглыми глазами, что Яромир счел необходимым представиться.

— Уснуть не могу, — объяснил он. — Оставь меня здесь одного.

— Конечно-конечно. Только уж ты, боярин, окликни меня, как помолишься… — пробормотал тот, удаляясь за дверь.

Нехлад поставил светильник перед кумиром Весьерода и поклонился. Руки сами сложились на груди, губы зашептали:

— Мудрый среди мудрейших, Весьерод, отец всякой мудрости, правды радетель и закона учредитель, око недреманное, сердце чуткое! Вразуми сына своего смертного, укрепи дух мой и сердце мое поостри. Великая загадка загадана мне — помоги же ее разгадать!

Иных слов он не подобрал, не вспомнив ни одной подходящей молитвы, поэтому закончил так:

— А если я ошибся и светильник из Хрустального города несет в себе Тьму и Зло — яви всю мощь свою…

После этого Нехлад поспешно возжег светильник. Кумиры молчали. Огонек разгорелся, и Яромир опять погрузился в пляску радужных лучей. «Только не забыться, — твердил он как заклятие. — Только не потеряться там, среди огней… Только не утратить себя…»

И это ему удалось, но удача едва не обернулась гибелью.

Он жаждал увидеть башню — желание исполнилось. Вновь открылась перед ним мертвая пустыня, светилось на вершине башни знакомое окно, и хрупкая фигурка царевны чернела в проеме. Что-то тянуло туда — как бывает во сне, когда собственные поступки, хоть и кажутся закономерными, при воспоминании потом удивляют и смущают.

А вдруг неведомая сила увлечет его слишком далеко от тела?

Повинуясь наитию, он прислушался к биению своего сердца, которое ощущал уже как посторонний звук. Оно оставалось единственным путеводным знаком, ведущим обратно, но Нехлад, не желая пока возвращаться, как бы притянул сердце — и тотчас что-то изменилось. Он наконец почувствовал окружающее, сухой ветер и колючий песок.

Он не воплотился посреди страшной пустыни, но обрел подобие плоти, видимый облик!

Однако он по-прежнему не мог ни управлять видениями, ни воздействовать на окружающее. А видение между тем отчего-то сменилось: теперь чудовища рвались внутрь, а их сдерживала горстка храбрецов — восставших из забытья пленников башни.

Нехлад ощутил, как его толкнули, почувствовал смрадное дыхание страшилищ. Не раздумывая, он выхватил из-за пояса невесть откуда взявшийся меч и вступил в бой.

— Держитесь! Ваша воля здесь — оружие, сражайтесь! — послышался сквозь шум голос царевны. Она говорила на незнакомом языке, но Нехлад странным образом понимал каждое слово.

Стук собственного сердца потерялся в криках, реве и стонах. Слишком поздно Яромир понял, что сражение какое-то ненастоящее: отчего-то никто не мог ни взять верх, ни остановиться. При этом сам Нехлад не видел возможности хоть на миг отвлечься и задуматься над происходящим.

Пожалуй, он рисковал застрять в этой битве, позабыв, как рассчитывал вернуться назад. Его существование в мире пустыни стало слишком телесно, и, наверное, здесь нетрудно найти смерть, если забыться и позволить законам этого мира покорить себя.

Вдруг чудовища дрогнули. С несказанным удивлением Нехлад обнаружил рядом с собой еще одного бойца: зрелого высокого мужчину со светло-русыми волосами и бородой. Он был одет в простые рубаху и портки, но препоясан поясом с самоцветами, на плечах его лежал богатый плащ, а шею прикрывала сияющая гривна. Свет исходил от его могучей фигуры и великолепного меча цвета молнии.

Нехлад опустил оружие — и тут же твари пустыни исчезли, словно и не было их. Защитники башни обернулись неподвижными телами. Неведомый воин вложил меч в ножны и кивнул Яромиру:

— Идем со мной.

Они взлетели, легко, как туман, пронзив перекрытия башни, и поднялись над тучами. Взору открылось звездное небо. Внизу посветлело, тучи превратились в серебристые облака, и на них воздвигся роскошный терем.

— Где мы? — прошептал Нехлад.

— Я думал, твой первый вопрос будет иным. — Голос незнакомца звучал раскатисто, как весенний гром.

— Прости, — смутился Нехлад. — Кто ты?

— Не догадался еще? Ну так пойдем внутрь. Не многие удостаивались такой чести.

Следуя примеру незнакомца, он встал на облака — и обнаружил, что они похожи на снег. По ним можно ходить, их можно зачерпывать ладонями и мять в руке. Клочья облаков были хрусткими и прохладными, но не таяли в пальцах.

Перед теремом росла яблоня, ветви которой — странное дело! — были усеяны и цветами, и плодами. Подле золотилась на серебре облаков тропинка, по которой Яромир вслед за хозяином подошел к крыльцу.

В тереме никого не было, однако он не казался пустым. Стены как будто хранили тихие отзвуки голосов, музыки и песен. Здесь царила безукоризненная чистота, пахло хлебом.

Столы в светлице стояли вдоль стен, а напротив входа возвышался престол. На подлокотнике его, смотрясь немного неуместно, лежало несколько ржаных колосков. Воин подошел к нему, сбросил плащ, водрузил меч на подставку по правую руку, и теперь только гривна говорила о его высоком происхождении — прочая одежда была точь-в-точь как у обычного славирского землепашца. Не без удивления — хотя, казалось бы, сколько можно удивляться! — Нехлад обнаружил, что на ногах хозяина терема красуются обычные лапти.

Впрочем, нет, он поторопился с выводом… Царственная осанка и властный взор не могли принадлежать простому человеку.

Яромир преклонил колено перед престолом. Конечно, по деревянным изображениям трудно судить об истинном облике…

— Догадался? — спросил тот, кто сидел на престоле.

— Благодарю тебя за помощь, великий Весьерод.

— Надеюсь, ты не возьмешь этих слов назад, когда поймешь, что благодарность много больше моей помощи.

Ошеломленный Нехлад не знал, что сказать. Весьерод грустно покачал головой:

— Я не всесилен. Так уж устроен мир. Понимаю, каково тебе слышать такие слова, но, поверь, меня это нисколько не печалит. Признаться, будь у меня всемогущество, я бы не знал, что с ним делать. И возможно, я остаюсь верховным славирским богом лишь потому, что хорошо это понимаю, — добавил он с улыбкой, которая тотчас угасла. — Хотя сейчас лишние силы пришлись бы кстати… Ты выбрал путь, на котором едва ли встретишь помощь, а я могу только ответить на вопросы… если на них есть ответы.

Нехлад, как мог, собрался с мыслями.

— Я не дерзаю понять глубинные помыслы бога, — решился он наконец. — Но ответь: почему ты выбрал для беседы меня, когда тысячи людей жаждут услышать таое слово — и не слышат его?

Весьерод улыбнулся:

— Хороший вопрос. Но он больше пристал волхвам, моим служителям. Например, помощнику верховного обрядника Верхотура, веру которого подтачивают сомнения.

— Однако я хочу услышать ответ. Почему тот волхв не заслужил его?

— Он заслужил право сам понять истину. На свете нет ничего неизменного. Люди называют себя детьми богов, но отчего-то не хотят признать, что детям когда-то нужно вырасти. В былые времена мы часто вмешивались в дела земные. Тогда в этом была необходимость. Вы, славиры, наше возлюбленное племя, были подобны младенцам, нуждались в защите и покровительстве. Однако долго ли может народ оставаться ребенком? Как и для человека, этот срок когда-то кончается. Пора вам взрослеть.

— Значит, настанет когда-то пора и стареть? — прошептал Нехлад, глядя в пол и вспоминая догадки Ростиши, который тоже говорил о кончине племен и народов.

— И умирать, — кивнул Весьерод. — Все смертно.

— Все? И даже… — У Яромира не хватило смелости договорить, но бог его понял.

— И мы. Хотя наша жизнь иная. Боги бессмертны, однако время нашего существования ограничено. Не пытайся понять: для смертного эта загадка не имеет разрешения. Разве что можешь сравнить это… со сном. Когда мы нужны, мы пробуждаемся к жизни. Потом опять засыпаем… не зная, когда и где проснемся вновь, только зная, что будем снова нужны.

— А… кто-то решает, когда вам спать, а когда пробуждаться?

— Об этом не спрашивай! — воскликнул Весьерод, вскидывая руку. — Тут — опасный предел. Поверь, не тебе и не сейчас суждено пересечь его. Остановись, Нехлад, вернись к действительно насущным вопросам.

Яромир понял, что продолжать бесполезно, и спросил о другом:

— Почему ты не хочешь помочь мне?

— Хотел бы я, пожалуй, чтобы Тьма никогда не вступала в Ашет. Однако я сказал, что не могу помочь тебе..

— Это было не твое время и не твой мир? — понимающе кивнул Нехлад. — А где был ты в годы Хрустального города?

— Ты слишком любопытен, Кисть Рябины, — усмехнулся бог. — Ведь понимаешь, что я не отвечу. И это не тот вопрос, ответ на который тебе нужен.

— А где сейчас боги Хрустального города? Они спят?

— Да, — помедлив, кивнул Весьерод. — Назовем это так.

— Но может ли хоть кто-нибудь рассказать мне, что там произошло?

— Кое-что мне известно. Хотя в большей степени это догадки… — Весьерод долго молчал, прежде чем продолжить: — Боги Хрустального города допустили страшную ошибку. В могуществе своего возлюбленного народа они увидели то, чего не было: мудрость и доброту. Боги уснули, а оставшийся без присмотра народ погубил себя, играя с величайшими тайнами мироздания. Они простили людям даже приобщение к нави. — Весьерод покачал головой. — Тот, кого ты называешь Огнеруким, принес людям из небесных чертогов Огонь Прозрения, который был помещен в светильники, имевшие вид бронзовых соколов. А боги не только не наказали — похвалили его за то, что оказался достаточно силен, чтобы похитить одну из их великих тайн.

— Неужто же в светильнике таится эта огненная пагуба? — воскликнул Нехлад.

— Нет, пагуба всегда — в самих людях. В злых помыслах и ленивых сердцах. А светильники всего лишь помогают видеть навь и входить в нее.

— Навь?

— Во всем ее многообразии, — пояснил бог, — Навь не однородна, как явь, и многогранна, хотя ей недостает земного простора и разнообразия на каждой из граней. Навь губит слабую волю, но подчиняется сильной, поэтому боги и демоны живут в нави, преобразуя ее по своему желанию, а иногда творя из хаоса новые грани. На одной из них находится мой дом, — сказал он, обведя рукой скромную обстановку терема. — На другой, наверное, до сих пор высится та башня, которую ты прозорливо назвал Башней Слез.

— Наверное? Разве не в ней я побывал? Весьерод отрицательно покачал головой.

— Путешествовать в нави куда сложнее, чем просто переходить с грани на грань. Твои сны о башне вещие, они — отклик на зов царственной узницы Данаилы. Ты оказался способен услышать зов, но слишком трудно его понять. Светильник помог тебе заглянуть в забытую и непонятую часть снов. Собственно, только поэтому я и смог прийти за тобой.

— Те, кто в башне, — они еще живы? — спросил Нехлад.

— Во всяком случае, Данаила по-прежнему не сломлена. И она может многое тебе рассказать, но, чтобы встретиться с ней, ты должен либо возжечь светильник на руинах Хрустального города, либо освоить вершины магического искусства и научиться странствовать в нави. Что до остальных — я надеюсь, что они живы. Оцепенелые души, ждущие своего часа в бесконечной пустоте… Тысячи лет уже провели они там.

— Но почему? Что значит это заточение?

— Я могу лишь догадываться, — развел руками Весьерод. — Не знаю, кто посмел вызв