/ / Language: Русский / Genre:det_irony

Благочестивые вдовы

Ингрид Нолль

Умные и независимые женщины всегда останутся хозяйками положения… Миф, милые дамы, и еще раз миф! В этом снова и снова убеждаются две очаровательные путешественницы, на беду свою отправившиеся искать приключений в Италии и Германии. И ведь – нашли… Кому теперь доверять? Лучшим друзьям? Да храни Бог от таких друзей! Мужьям? Но уж мужьям-то не стоит доверять и в хорошие времена! Кому же, черт возьми? Только себе, любимым. Только легендарному «шестому чувству» – да еще удивительному женскому юмору, помогающему выжить в самых невероятных ситуациях!..

Ингрид Ноль «Благочестивые вдовы» ACT, Ермак Москва 2003 5-17-019795-0 Ingrid Noll SELIGE WITWEN

Ингрид Нолль

Благочестивые вдовы

1

О молодых людях, живущих на наследство, часто отзываются презрительно. На мой взгляд, их осуждают те, кто не имеет ни малейшего понятия, сколько сил нужно потратить, чтобы стать, например, наследницей богатого мужа.

Коре не было и двадцати, когда она вышла за миллионера. Но было бы ошибкой думать, что богатство досталось ей даром, – оно основано на ее бесстрашии, упорстве, изобретательности и, конечно, том факте, что у нее есть такая решительная подруга и единомышленница, как я. Потому что нам пришлось сделать все, на что мы только были способны, чтобы в кратчайшие сроки свести супруга Коры в могилу.

– Без тебя ничего бы не вышло, – призналась она во время одного из редких приступов благодарности. Высокие слова были уже ни к чему – настолько нас сплотили общие гнусности. В глубине души я немного боюсь, что наша тайная порочность может обернуться явной манией.

Июнь прошлого года выдался во Флоренции довольно жарким. Однажды в душную субботу мы решили обкатать новый «феррари» и съездить за город. В наилучшем расположении духа мы покинули городскую резиденцию Коры. Вместе с нами отправились наша заботливая, как родная мать, домоправительница и подруга Эмилия со своим другом Марио, который смешно заикается, и мой сынишка Бэла. Кора везла нас, как заправский шофер, по шоссе в лучший из уголков Тосканы – район Галло-Неро, где мы собирались купить вино и оливковое масло, пообедать и отдохнуть от городской суеты.

В нашем любимом ресторанчике в Кастеллине мы наслаждались ньокками[1] под соусом рукола[2] и жареными куропатками, которых умеют готовить только в маленьких итальянских городках. Как всегда, здесь было весело и шумно: все обсуждали внезапную смерть одного англичанина, жившего неподалеку, и срочную продажу его дома.

Когда страсти совсем уж разбушевались, рядом с Корой возник юркий быстроглазый парень. Я-то давно заметила, как он пожирает ее своими итальянскими глазами-маслинами. Почему-то шепотом он сказал нам, обращаясь главным образом к Коре, что его зовут Дино и что у него есть ключи от владений несчастного британского подданного. То ли Дино был так красноречив, то ли кьянти помогло, но через полчаса мы уже мчались прямо в ночь по залитой лунным светом дороге, чтобы своими глазами увидеть это сказочное, если не райское место. Эмилию, Марио и ребенка Кора, конечно, спешно отослала обратно во Флоренцию.

* * *

Мы ехали совсем не долго. Ворота с дистанционным управлением распахнулись нам навстречу, и машина запрыгала по гальке подъездной дороги.

– Шикарно! – оценила Кора.

В темноте мы взошли на еще теплую от солнца террасу и с удивлением услышали пение сразу трех соловьев в сопровождении оркестра сверчков и отдаленного хора лягушек. В бледном свете переливались серебром виноградники, светлячки вились у изгороди и над кустами, воздух наполнял сладкий запах жимолости и лаванды.

Дино предложил поплавать в бассейне, однако мы отказались. Этот проныра знал, что мы не взяли с собой купальники.

– Сколько же такой стоит? – спросила Кора, показывая большим пальцем в сторону дома, выслушала ответ и щелчком выбросила сигарету в темноту за парапетом террасы.

Мне она сказала по-немецки:

– Это почти даром за такой огромный участок. К тому же, Майя, наконец-то у нас будет бассейн. Флоренция в середине лета – просто чума. В городе слишком жарко.

Хорошо, что молодой итальянец ее не понимал.

– Милый мальчик. Ждет, наверное, что в благодарность одна из нас прыгнет в его постель. Не будешь ли ты настолько любезна?…

Дино показал нам комнаты для гостей.

– Нам не нужны две комнаты, мы с Корой можем поспать и в одной кровати, – предложила я. – Будь добр, Дино, отвези нас с утра пораньше к автобусу.

Между тем мы узнали, что он работал тут электриком. Нашу идею ночевать в одной постели Дино, видимо, находил неудачной по своим стратегическим соображениям, но пытался не показать разочарования: его девичье лицо лишь слегка омрачилось. Должно быть, в детстве, еще без этой козлиной бородки, он был настоящим ангелочком, как на картинах эпохи барокко. Особенно трогательно смотрелись его длинные густые ресницы.

Дино сказал, что устал и тоже останется на ночь, к тому же завтра воскресенье и ему не надо на работу. После завтрака он обещал показать нам все уже при дневном свете и потом доставить нас домой прямо к порогу.

– В любом случае доброй ночи! – С этими словами – поцелуй для Коры, беглое объятие для меня – молодой человек удалился в одну из спален, сильно погрустневший.

Когда мы от него отделались, Кора предложила пойти искупаться. Ночь была так светла, что не составило труда найти бассейн среди ухоженных газонов.

Нас ждал неприятный сюрприз: бассейн был закрыт, нам никак не удавалось привести в действие механизм, сворачивавший пластиковые пластины покрытия. И тут в чем были, то есть нагие, мы вдруг оказались в луче яркого света: Дино включил прожекторы в саду. Картина в итальянском духе: коварный фавн и испуганные нимфы.

– Нужно повернуть выключатель вот тут, – сказал Дино с ехидной услужливостью. Он шагнул к каменной ограде, поднял крышку и показал нам выключатель.

Подчиняясь волшебству электричества, покрытие закручивалось беззвучно и плавно, как крышка банки сардин. Заблестела вода. Купаться было очень приятно.

Мы проплыли несколько кругов втроем.

– Не стоит ли его проучить, пока он не перевозбудился? – спросила Кора.

Мне не очень-то хотелось видеть страдания этого красавчика, но я же не знала, что именно она затевает. Может, ей хотелось держать его под водой, с моей помощью, конечно, да так долго, чтобы напугать до полусмерти.

– Он ведь даже не пытался нас тронуть, – сказала я.

– Что значит нас? – возразила она. – Я уже удостоилась.

– Если ты его спугнешь, мы будем смотреться здесь просто как две старушки на лоне природы, – не уступала я.

Кора согласилась. После купания непререкаемым тоном она отправила охлажденного Дино в кровать, и тот удалился без возражений.

Было совсем рано, когда я проснулась. Я покинула широкое ложе и спящую Кору, надела трусы и майку и проскользнула на террасу. От великолепия пейзажа просто дух захватывало: у моих ног лежало, наверное, самое красивое место на земле – Тоскана.

«Как в раю», – подумала я.

Зеленые горы вдали сливались с серо-голубым, едва светлеющим небом. Дом стоял на горе, и моему взгляду открылись виноградники и фермы с кипарисами у ворот. В пряном воздухе чувствовался легкий свежий ветерок, сверкающие в долине луга манили пройтись босиком по траве, утренние лучи солнца были нежны, но предвещали жаркий день.

Что Кора вчера говорила? Она хочет купить дом? Я представила себе, как мой сын мог бы беззаботно резвиться в саду, полном чудес и тайн, среди роз и бабочек. Лишь бассейн был проблемой. Ради моего мальчика я бы открывала бассейн, только если бы мы шли купаться вместе. Может, на всякий случай уже сейчас начать учить Бэлу плавать, или же он еще слишком мал? Интересно, как погиб прежний хозяин усадьбы? Не опасно ли двум молодым женщинам жить в столь уединенном месте? Вообще-то рядом с Корой я могла не бояться ни зверя, ни человека…

Мне вдруг стало зябко, и я решила забраться обратно в теплую постель и поспать еще часок-другой, ведь не было даже семи утра. Но мое место оказалось занято. Рядом с Корой, а точнее сказать, на Коре лежал Дино. По личной инициативе или же она его позвала, понять мне не удалось. В любом случае в тот момент они были чересчур заняты, чтобы меня заметить. К таким ситуациям я давно привыкла и, ничего у них не спрашивая, тихо подняла упавший с кровати плед и устроилась на шезлонге в зимнем саду, все равно я бы уже не заснула. Я чувствовала себя изгоем. Похоже, они там перемывали мне косточки, потому что я снова и снова слышала свое имя и веселый смех. Была ли причиной моя внешность, такая смешная по сравнению с ослепительной красотой Коры? Нет и не было ничего нового в том, что мужчины меня не замечают, если рядом появляется она. Как мои прямые светло-каштановые волосы могут конкурировать с ее ярко-рыжей гривой? Мои серые глаза с ее зелеными? Кто захотел бы мне польстить, назвал бы меня маленькой и миленькой, а Кора высокая, статная, сложена как богиня, словом, мечта любого мужчины. К тому же она предпочитает яркие, возбуждающие цвета в одежде: розовый, оранжево-желтый или зелено-голубой с черным. Мой же стиль она высмеивает и называет «помадно-сливочным». Ведь я люблю цвета карамели, ванили, нежные оттенки коричневого. Издали меня, наверное, вообще не разглядишь.

В какой-то момент я услышала, как по гальке уезжает машина Дино. Кора решилась-таки вылезти из кровати. Забавно потягиваясь перед моим биваком, она спросила:

– Злишься?

– Что это твой Ромео вдруг сбежал? – злорадно посочувствовала я.

– Он хочет устроить нам приличный завтрак, во всяком случае, обещал, – заявила Кора.

Так и вышло. Примерно через час Дино в самом деле угощал нас: поджарил пресный тосканский хлеб, который сначала обмакнул в масло и натер чесноком, сварил вполне сносный эспрессо. Пекорино[3] он прихватил на кухне у своей матери, а помидоры и базилик нарвал в саду.

* * *

– Посмотрите-ка, что я тут нашла! – прокричала Кора из библиотеки. В этот момент я, как хорошая хозяйка, уносила грязную посуду с террасы на кухню. – «Декамерон»! Шестьсот пятьдесят лет назад этот ландшафт впечатлил Джованни Боккаччо не меньше, чем нас.

Из кожаного томика с золотым обрезом Кора стала читать нам вслух. Она начала с эпидемии чумы во Флоренции, от которой несколько молодых дворян спасаются в загородном доме среди идиллических пейзажей.

– «Сад вызвал такую радость у семи дам и их кавалеров, что они единодушно признали: земной рай, будь он возможен, выглядел бы точно так же, как этот сад, и никакие красоты в мире не смогли бы сделать его еще великолепнее…»

Мы одобрительно кивнули. Кора привела цитату:

– Вилла в «Декамероне» «возвышалась над равниной на небольшом холме» – Боккаччо мог описывать как раз эту виллу.

– Конечно, Кора, – переглянулись мы, – но в Тоскане почти каждый дом стоит на холме.

Позже Дино показал нам всю усадьбу. В доме было три спальни, при них три ванные комнаты, кухня, оборудованная по последнему слову техники. Рядом с домом – крытая автостоянка для трех машин и отдельный флигель для гостей.

– Для Эмилии и Марио, – определила Кора.

Особенно нам понравился зимний сад, из которого, так же как и с террасы, открывался чудесный вид. Мы немного посидели в высоких плетеных креслах, как будто это тоже входило в экскурсию.

– Откуда у тебя ключи? – спросила я у Дино.

Он ответил, что его дед работал в усадьбе садовником, он и устроил своего единственного внука на теплое место: Дино должен был следить за техникой в доме, воротами и бассейном с целым рядом хитрых механизмов – гидромассажем, контролем перелива и собственно злосчастным покрытием. Покойный англичанин не причислял себя к фанатам новейших достижений технического прогресса, просто считал, что они сильно облегчают жизнь.

– Однажды сломалась его любимая игрушка – компьютер, хозяин пришел в отчаяние. Я сказал, что могу протянуть электрический кабель, куда ему будет угодно, но ничего не смыслю в компьютерах. Тогда он вызвал какого-то электронщика из Милана, хотя и тут хватает компьютерных сервисов. Сейчас компьютер в комиссариате. Следователь, кажется, надеется найти улики на жестком диске или, например, среди электронных писем.

– Какие улики? Чем он вообще занимался? С кем переписывался? С семьей, что ли? И главное, как он умер? Он был стар? – У Коры была масса вопросов, и она знала, что любопытство украшает женщину.

Англичанину едва минуло пятьдесят, семьи у него не было, а была связь с мужчиной, который не раз приезжал сюда, в Италию. Между собой жители деревни называли хозяина усадьбы il barone. Что касается оплаты персонала и чаевых, он был очень щедр, кроме того, это был чрезвычайно интеллигентный человек, любивший искусство, литературу, а также спорт и движение. Каждый день утром и вечером он подолгу плавал в бассейне. Его смерть удивила всех, кто его знал.

Однажды утром Умберто, дед Дино, открыл бассейн, чтобы почистить, – в воде плавал покойник.

Меня осенило:

– Но он же не мог сам себя закрыть! Ведь, не вылезая из воды, нельзя повернуть выключатель.

– Умница, девочка! – усмехнулся Дино. – Полиция тоже сразу догадалась. К сожалению, больше о расследовании ничего не известно, комиссар прессу не оповещает. Еще полиция вытрясла аптечку и, видимо, все подшила к делу. Теперь ходят слухи, что при вскрытии обнаружены следы снотворного. Не удивлюсь, если окажется, что il barone принял успокоительное и потерял сознание во время вечернего заплыва. В темноте кто-нибудь мог закрыть бассейн, просто не заметив беспомощного человека в воде. Так что, насколько мне известно, пока дело считают несчастным случаем.

– А я уверена, что это убийство! – заявила Кора.

Дино кивнул:

– И здесь многие так думают. Гадают, кто бы мог повернуть выключатель. У наследника, племянника хозяина, железное алиби. Только подозрительно, что он так хочет избавиться от дома. С другой стороны, может, ему тяжела мысль о смерти дяди, или он боится, что на доме лежит проклятие из-за убийства. Племянника тоже можно понять.

– Конечно! Дом проклят страшным проклятием, и только две девственницы, пришедшие с Севера, смогут победить его своими чарами. – Кора никогда не теряла присутствия духа.

– Две ведьмы тоже годятся! – рассмеялся Дино.

Ему было очень интересно, откуда же у Коры столько денег, что она примеряется к такой покупке.

– Сейчас объясню, – ответила она. – Самое главное – дисциплина. Вставай с петухами, работай до темноты. No sex, no drugs[4] – не отвлекаться, пахать, пахать! И ничего не выбрасывай, все в дело – будь то сухая корка или ржавая скрепка. Не успеешь оглянуться, как станешь миллионером. И твое состояние будет исчисляться не только в лирах. – Алчный взгляд Коры устремился вдаль: – И где же начинается соседний участок?

Нас просветили, что по традиции два кипариса по углам обозначают границы каждой фаттории, то есть земельного участка.

Кора что-то записала в блокнот, а потом тупым концом карандаша стала задумчиво почесывать пятнышки от комариных укусов на своей роскошной коже в вырезе декольте. Дино с живым интересом следил за карандашом. Мне вдруг вспомнилась пословица, которую я слышала от Эмилии:

– Ляжешь с собаками – встанешь с блохами.

Кора метнула на меня свирепый взгляд. Чтобы в самом деле не превратиться в пепел под этим взглядом, я предпочла укрыться в доме, оставив Кору наедине с ее борзым кобелем.

Я отправилась исследовать библиотеку. Там были альбомы с репродукциями шедевров итальянского искусства, книги английских классиков, но и современные детективы в этом доме тоже читали. Еще там была большая коллекция компакт-дисков, среди прочего несколько различных вариантов исполнения мадригалов Монтеверди. В музыкальном центре уже стоял какой-то диск, я нажала «play*. Зазвучала до слез прекрасная музыка Возрождения, два дивных голоса, выводя колоратурные пассажи, воспевали стрелу амура и птичку божию: «Addio, Florida bella». В рекламном листке я прочла, что в этом дуэте влюбленные прощаются в час рассвета.

Я вдруг расплакалась. Похоже, интрижка Коры напомнила мне, чего не хватает в моей жизни. Или это тосканские пейзажи навеяли сентиментальное настроение.

Пять лет назад здесь, в Тоскане, во время летних каникул я познакомилась с Йонасом, деревенским парнем из Шварцвальда, отцом моего сына. Я его очень любила, как только можно любить в семнадцать лет. Жаль, что наш брак не выдержал испытания бытом. Мне так хотелось ласки!

Кора уже искала меня, нашла и заключила в объятия:

– Ты точно не хочешь развлечься с моим Керубино? А может, ваша светлость все-таки желает блох набраться?

Я только головой покачала.

* * *

Мы решили остаться до понедельника. Кора непременно хотела ехать дальше, в Сиену, чтобы встретиться с маклером, который занимался продажей усадьбы. Она поспешила предупредить Эмилию о наших планах по мобильному. Потом достала из сумки блокнот для рисования и часа два мучила Дино, заставляя его позировать. Остаток дня мы провели у бассейна, пока не проголодались окончательно.

Ужинать мы поехали в Кастеллину. Этот городок, стоящий на холме между поймами рек Арбия, Эльза и Пеза, может похвастаться большой центральной площадью, церковью и оборонительными укреплениями. Когда нам подали zuppa inglese,[5] разговор снова зашел о таинственной смерти английского хозяина итальянской усадьбы. Я спросила:

– И что же, племянник покойного сразу примчался, чтобы выставить дом и землю на продажу?

– Да, тотчас. Малоприятный тип. Он по-прежнему платит моему деду, но только потому, что засохший сад не продашь по цене цветущего, однако моментально рассчитал Лючию и отказался от телефона.

– Что еще за Лючия?

– Экономка. Что ж вы думаете, il barone сам у плиты стоял? – Дино недоверчиво посмотрел на Кору. Если она в самом деле богата, то ей ли не знать сурового быта миллионеров?!

– Рассказывай же! – торопила я. – Значит, племянник так и не смог покорить здешние сердца… А он приезжал к своему дяде, когда тот был жив?

– Насколько я знаю, нет. Кстати, первым делом он велел упаковать коллекцию, которую сразу же увез. Уж наверняка не просто в память о дяде. Думаю, он ее распродаст.

– Какую коллекцию? – в один голос спросили мы.

Дино даже удивился нашей ненаблюдательности:

– Если вы такие умные, как же вы не заметили пустые витрины. Лючия слегка украсила их старыми птичьими гнездами, чтобы не смотрелись такими голыми. Жаль, что сокровищницы опустели, а то выглядели прямо как в музее.

Мое любопытство было уже не унять. Il barone нравился мне все больше с каждой минутой.

– Что он собирал?

В первый раз Дино посмотрел не сквозь меня:

– Кукол. В его коллекции были старинные, очень ценные французские куклы с фарфоровыми головками. И все – только мальчики, он ни разу не купил ни одной куклы-девочки. Лючия столько времени тратила на них: стирала матроски, чистила им лица ватными палочками, но ей это даже нравилось. Вы, наверное, скажете, что и коллекция типично дамская, мужчины чаще собирают оружие, курительные трубки, монеты…

– И марки, – дополнила список Кора.

– Его друг однажды шутки ради подсунул куклу-девочку в компанию фарфоровых молодцев. Знаете, такую, как сейчас делают, с грудью, женскими формами. Il barone шутки не понял. Зато я до слез смеялся, когда Лючия мне рассказывала, как он возмущался.

Позже, вечером, я уже не укладывалась спать рядом со своей златокудрой подругой. В свете перемен мне пришлось обживать одну из комнат для гостей.

Вставать пришлось непривычно рано, но дорога в Сиену привела нас в чувство: нельзя спать среди такой красоты. Дино вез нас проселочными дорогами через леса и поля. Несмотря на ранний час, местное население уже вовсю косило и ворошило сено, виноградари на крошечных тракторах разъезжали вдоль рядов лоз, рыхля землю и борясь с сорняками.

Дино высадил нас у городских ворот и распрощался. Идти к маклеру было слишком рано, зато самое лучшее время завтракать в тиши провинциального городка. За кофе и пирожными мы болтали о прошлом, об одних давних летних каникулах. Тогда мы перешли в выпускной класс школы и на этой самой площади флиртовали в компании симпатичных парней.

Наши воспоминания прервала девушка с уборочной машиной, появившаяся на улице.

– Бедняжка, ей тут до вечера окурки собирать, – сказала я, почувствовав угрызения совести: мы с Корой обычно тоже не затрудняемся поисками урны.

– Ты бы оставалась лучше в Шварцвальде с мужем, – злобно выпалила Кора и закурила. – Пошли, нам еще нужно на вокзал, купить билеты домой.

Едва мы поднялись со своих мест, как небо потемнело.

– В собор! – скомандовала Кора.

Дождь стучал по крыше, я предавалась своему любимому занятию – изучала великолепный мозаичный пол. Наслаждением было следить за обрамлявшим его у самых стен орнаментом, на котором переплетались дорожки из белого, черного и красно-коричневого мрамора. Я, как и поколения до меня, поддалась оптическому обману, созданному мозаикой на ступенях: невозможно было решить, куда же направлен узор – вверх или вниз. Все это время Кора сидела развалясь на скамье.

Когда мы решили выйти, дождь еще продолжался, такси как сквозь землю провалились. Только торговец-разносчик предлагал незадачливым туристам разноцветные полиэтиленовые дождевики, которые противно липли к ногам, но со своей задачей справлялись. Все облачались в голубые, розовые, зеленые коконы, мы тоже не стали исключением.

Маклер разложил перед нами планы. Всего десять лет назад в усадьбе проводились капитальный ремонт и благоустройство владений. Строгие тосканские законы обязывают владельцев зданий следить за ними. Исторический фасад не изменялся, а внутри дом был разобран и перестроен. Притом материалы использовались только самые лучшие, коммуникации – самые современные и дорогие.

– Если вы в самом деле настроены жить в этом доме, решайте быстрее, – посоветовал маклер. – За такую цену дом и участок улетят, не успеете и глазом моргнуть. Помимо вас, поместьем интересовались еще несколько серьезных покупателей. Например, крупный промышленник из Болоньи, а еще пластический хирург из Рима.

Кора пыталась сбить цену, рассказывая о проклятии, которое висит над домом, якобы об этом говорят в Кастеллине. Разве проклятый дом купят за такие деньги?

Маклер улыбнулся:

– Вы не производите впечатление женщины, которая станет слушать всякий суеверный вздор.

– Не стану, – сказала она и подарила ему томный взгляд. – А вы хороший психолог. Просто я подумала, что возможны проблемы с персоналом. Кто же из местных захочет служить на месте убийства?

Маклера задели ее слова:

– Хорошего же вы о нас мнения. К вашему сведению, в Тоскане испокон веков живут культурные и просвещенные люди.

Тут я вмешалась и стала взывать к его снисхождению: откуда нам знать такие подробности, ведь во времена итальянского Возрождения германцы еще в шкурах бегали.

Кора сгребла копии архитектурных планов и документов в сумку из соломки и обещала не откладывая связаться со своим банком. Маклер проводил ее любопытным взглядом. Должно быть, он думал: «Откуда у девушки деньги?»

– До чего тут люди обидчивы, – отметила Кора позже. – А мы тоже такие чувствительные?

– Думаю, да. Как бы ты реагировала, если бы кто-то назвал немцев нацией преступников?

– Какая наглость! – вскипела Кора. – До чего политически некорректное и расистское замечание! Но в первую очередь это сексизм. Надо говорить: «Немцы – нация преступников и преступниц».

Мы переглянулись и покатились со смеху.

Даже если Кора и влюбилась в дом, все же она ничего не обещала и не подписывала, а после разговора с финансовым консультантом уже и не так рьяно стремилась завладеть усадьбой.

Когда мы вернулись домой, во Флоренцию, за завтраком она спросила:

– Как ты думаешь, Майя, есть ли смысл вкладывать все деньги в одно предприятие? Ставить все на одну карту? Да, я могу позволить себе и роскошную усадьбу, и потом смерть в ней от голода…

– Теоретически всегда есть вероятность потерять то, что имеешь, – рассуждала я. – А если вдруг ты приглядишь себе какую-нибудь асьенду в Аргентине или свиноферму на Меконге, что тогда? Прощай, Италия?

– Аргентина! Меконг! Тоскана! Меня вообще не спросили, захочу ли я там жить. – Эмилия принесла кофе. – А в такой глуши продаются свежие устрицы?

– Я сейчас заплачу, – скорчила гримасу Кора. – Мы тут вроде бы хотим купить лучшее в мире поместье, а Эмилия сомневается, достаточно ли оно для нее изысканно.

– Я не это имела в виду, – обиделась Эмилия, – вечно ты извращаешь мои слова. В конце концов, я уже не так молода и не стану драться за право прибирать твой новый дом.

– А там как раз много уборки, – холодно сказала Кора и посмотрела на меня.

Тут и мой энтузиазм угас.

Может быть, Эмилия и я отчасти поддерживали Кору в ее сомнениях, так что она целую неделю взвешивала «за» и «против». Наконец она позвонила в Сиену, чтобы дать согласие.

– Извините, – сказал маклер, – но десять минут назад я продал этот объект.

Кора растерялась.

– Как? Почему? Кому? – лопотала она.

Оказалось, одной американке пришло в голову предложить на пять процентов больше, чем за дом просили, и они ударили по рукам, даже не оповестив остальных претендентов.

– Ничего не попишешь, – сказала я, испытывая внутреннее облегчение.

Кору в таком дурном расположении духа мы даже не помнили.

– Всё вы! – вопила она. – Маклер же говорил, что медлить нельзя, но вы все время сбивали меня с толку. То Эмилия со своими идиотскими устрицами, то ты со своей вечной перепродажей, на которой я могу прогореть… Но прежде чем захотеть вновь продать дом, я должна была его купить! И самое ужасное, что еще десять минут назад это было возможно! Эмилия! Почему ты не разбудила меня пораньше? Вы загубили мечту всей моей жизни.

Мне стало даже жаль Кору, настолько она была разочарована. Хотя что ж, все ей должны приносить на блюдечке? Мне о такой жизни, как у нее, остается только мечтать. С тех пор как осталась без работы – я проводила на немецком экскурсии по Флоренции, – я не зарабатывала даже на мелкие расходы. «Поместье в Тоскане» звучит для меня примерно как «воздушный замок».

Кора утешилась, накупив кучу обновок в одном из самых дорогих бутиков. Она так увлеклась, что заодно v меня одела с головы до ног.

В самый разгар примерок ей пришло в голову занять ся ваянием. Вообще-то это я натолкнула Кору на эту мысль, стоя на табуретке в длинном узком платье, когда портниха подкалывала подол.

Довольные, мы приехали с покупками, и лишь успели переступить порог, как налетела летняя гроза. Бэла хотел посмотреть на дождь, и Эмилия поставила его на подоконник. Они вместе смотрели, как ливень хлестал на пол террасы.

Мой сын заметил большую паутину, всю усеянную дождевыми капельками, которые сверкали под лучами солнца, как маленькие бриллианты.

– Даже самые лучшие наряды не сравнятся с красотой природы, – меланхолично промолвила Кора.

К вечеру я уже почти забыла о несостоявшейся покупке усадьбы, но не догадывалась, что моя подруга не умеет мириться с поражениями.

2

Карьеру скульптора Кора начала с глины, из нее лепились маленькие фигурки. Недалек был тот день, когда в дело пойдет мрамор. Но ничего толком не получалось: сказывалось ее постоянное беспокойство и раздражение. Ни поездки к морю, ни художественные выставки в городе, на которых мы часто бывали, – ничто ее не радовало, повсюду она бродила с кислой миной, пока речь не зашла о нашей дорогой отчизне.

По родине я не соскучилась, и меня смущало дурное предчувствие.

Коре сообщили, что заболела ее бабушка, у нее подозревают воспаление легких, что для старушки на девятом десятке было бы равносильно смертному приговору. Говоря о бабушке, Кора выказала неожиданную сентиментальность:

– Она единственный человек на этом свете, кроме тебя, которого я, – долгая пауза, – люблю…

Кора настаивала на том, что нам надо ехать немедленно: этот визит может оказаться последним.

– Почему вдруг нам, – тихо недоумевала я, – это ведь ее бабушка?! – Слава Богу, у меня больше нет близких родственников.

– Мне хочется выполнить ее последнее желание, – сказала Кора.

Я слушала ее, испытывая смесь любопытства и недоверия.

– У моей бабушки трое детей и шестеро внуков. Как ты думаешь, чего ей остается желать на склоне лет? Конечно, правнуков!

Неужели она хочет единственно ради того, чтобы угодить старухе, срочно забеременеть, презрев свои принципы? Может, Дино для того и нужен? Я была в шоке.

Кора словно читала мои мысли.

– Не то, что ты подумала, – недовольно покачала головой она.

Тут меня пронзила догадка – Бэла должен изобразить правнука! Подсунуть моего сынишку умирающей, как не когда Иакова Исааку!

– Как ты объяснишь, откуда у тебя четырехлетний мальчик? – недоумевала я. – Твоя бабушка еще в своем уме?

Кора решила, что в пути у нас будет много времени, чтобы придумать правдоподобную легенду. От одной мысли о поездке на машине из Италии в Германию меня стало мутить.

Бэла никогда не слышал о своей новой прабабушке, но в его возрасте человека ждет много открытий. Он не капризничал, когда мы рассказали о срочном отъезде.

– Прабабушка живет, где папа! – с надеждой воскликнул он. И только теперь мне пришло в голову, что в Шварцвальде в самом деле живет его настоящая прабабушка.

Итак, мы пустились в путешествие, которое обещало переменить нашу жизнь.

В Дармштадте оказалась, что Шарлотта Шваб пока не намерена приказать долго жить. Дверь нам открыл молодой человек. Сияя, как ангел Благовещения, он сообщил, что бабушка почти совсем поправилась. Это был Феликс, двоюродный брат Коры, мне его представили как образцового внука, он-де неустанно заботился о старушке, которая, между прочим, ссужала его деньгами.

– Послушай, Феликс, – строго предупредила Кора, показывая на Бэлу, – этого ребенка я сейчас приведу к ней как правнука. Смотри не проболтайся!

С утра мы на всякий случай облачились в черное. Впрочем, черный цвет при любых обстоятельствах отлично смотрится с золотистым загаром. В комнату мы вошли на цыпочках. Бабушка Коры сидела у окна в зеленом спортивном костюме и сквозь лупу читала письмо. Одной ногой она раскачивала детский стульчик-качалку, на котором восседал манекен. Работал телевизор, но звук был выключен.

Пожилая дама радостно встретила внучку. Протянула мне руку:

– Вы, должно быть, Майя. Как мило, что вы приехали с ребенком!

– Бабушка, это мой ребенок! – торжественно объявила Кора. – Я решила наконец сказать правду.

Забыв о предупреждении, Феликс заржал, бабушка тоже рассмеялась нашей шутке, их смех заразил и меня. Бэла был очень рад, что больше не надо вести себя тихо, и как бес стал носиться по дому, опрокинул блюдо мейсеновского фарфора, на смеси немецкого с итальянским что-то выспрашивал у манекена, сидевшего на детском стульчике. Я спокойно ждала, когда ему самому надоест валять дурака. Я знала, что он скоро устанет и все кончится ревом. Кора злилась.

В тот памятный день я ближе познакомилась с Феликсом. Неудивительно, что он своей милой готовностью всем помогать покорил сердце бабушки. Он вился и вокруг Коры. Никто из нас не был обделен его заботой: Феликс уложил усталого Бэлу, заварил чай, открыл бутылку вина. Между тем я ловила на себе такие искренние, теплые взгляды, что терялась в догадках: он настолько рад гостям или же я ему нравлюсь?

– Будете ночевать у родителей или у Регины? – спросила бабушка. – Здесь мне больше одного не разместить.

Кора скривилась: ей не улыбалось ни ехать к родителям в Гейдельберг, ни отправляться к тете. Положение спас Феликс:

– В квартире, что мы снимаем с друзьями, много места: двое уехали на каникулы, и их постели свободны, А для малыша мы совьем какое-нибудь гнездышко.

Кора сразу согласилась, а меня и не спрашивали.

Бабушка вскинула брови, смерила взглядом своих внуков, а потом и меня, но ничего не сказала.

Прежде чем распрощаться, старушка устроила нам вечерок при свечах: старые баллады и каменное печенье. Когда же она затянула: «Ревела буря, вихрь валил деревья», – мы свалили.

Феликс ехал впереди, показывая дорогу. Следуя за ним, Кора говорила:

– Бабушка выдумала, что я хочу закрутить роман с этим юнцом. Но я здесь ни при чем, просто она боится моего дурного влияния, потому что любит Феликса больше всех на свете.

Я вступилась за старушку и ее, должно быть, строгие принципы. Кора подняла меня на смех:

– Как бы не так! Она почти каждый день ездит в дом престарелых к какому-то Мафусаилу, который был ее любовником чуть не всю жизнь. Представь себе, песок уже сыплется, а все туда же!

У себя Феликс снова принялся нас обхаживать. Он порылся в кладовке и среди общих припасов коммуны нашел продукты для ужина на скорую руку. Хоть мы и были избалованы лучшей итальянской пастой, но набросились и на ту, что приготовил Феликс. Вскоре появился еще один обитатель квартиры – студент по имени Энди. Голодный и усталый, он без долгих разговоров съел две порции и снова исчез.

Около полуночи Кора захотела лечь. Бэла уже давно спал крепким сном на замызганной овечьей шкурке, видимо, служившей собачьей подстилкой. Феликс предложил нам свободные комнаты. В одной из них была большая кровать, в другой – только матрас на полу. Ни минуты не медля, я перенесла сына в широкую кровать и улеглась рядом. Мне было глубоко безразлично, где и как лягут Кора и Феликс.

На следующее утро я проснулась довольно поздно. Еще в полусне, пошла искать сына. Бэла был на кухне вместе с Феликсом. Он сидел за столом и плюхал ложкой в мисочке, так что молоко и сладкие хлопья разлетались во все стороны. Под столом большая лохматая собака радостно слизывала неожиданно свалившееся угощение. Щедрым жестом Феликс протянул мне картонную упаковку какао, из которой сам только что пил. Я отмахнулась и присела к столу рядом с сыном.

– Твой пес? – спросила я и узнала, что собака при надлежит одному из друзей Феликса.

– Макс решил не возить его с собой в Ирландию, хотя там не строгие ветеринарные правила. Еще в квартире живет Цилли, она тоже в разъездах, поэтому в кухне сейчас относительный порядок.

Живя в Италии, я отвыкла завтракать. Утром мы просто пили кофе, Эмилия всегда варила для нас эспрессо, чуть только мы поднимались. Я обвела кухню нетерпеливым взглядом. Феликс все понял, вскочил и принялся шарить на полках, где в самом деле отыскал банку растворимого кофе.

Появилась Кора, молча взяла у меня из рук чашку и выпила мой кофе, потом припала к бутылке с минеральной водой. Когда водный баланс ее организма был восстановлен, она заговорила подозрительно любезным тоном:

– Мы с Феликсом вчера вечером решили, что ему стоит увидеть Тоскану. А у него как раз каникулы…

Ну, моего разрешения ей не требуется. Я кивнула, а что тут скажешь?…

– Но только я беспокоюсь за бабушку, – размышляла вслух Кора, – а моей тете почему-то понадобилось именно сейчас взять отпуск и улететь на Бали…

Я все еще не понимала, на что мне сдались ее бабушка и тетушка.

– Ведь с собакой кто-то должен гулять, – продолжала Кора.

Тут я заподозрила неладное, но промолчала.

– Майя же такая хорошая, – сказала она, обращаясь к Феликсу, – она присмотрит тут за всем пару дней. И для Бэлы хорошо пожить на родине.

Феликс запротестовал. Спасибо, хоть ему было неудобно навязывать мне их семейные проблемы.

– Да ладно тебе, это же всего на каких-то два-три дня, – повторила Кора и улыбнулась ему. – Потом я привезу тебя обратно в Дармштадт, чтобы вернуться уже вместе с Майей и Бэлой.

Они как-то разом согласились, что все же стоит навязать мне эту головную боль. В мое распоряжение поступает также машина Макса, я могу хоть каждый день ездить на ней за город с ребенком и собакой, после обеда навещать бабушку и иногда привозить ей что-нибудь к столу…

– У нее есть горничная? – поинтересовалась я.

– Вообще-то нет. Но старушка не возится в песке, как Бэла. У нее не много уборки, к тому же она никогда не приглашает гостей.

И так далее, и так далее, пока мне самой не показалось, что все не так уж плохо.

Не прошло и двух часов, как Феликс, наскоро побросав в сумку вещи, попрощавшись по телефону с бабушкой, показав мне, где лежит туалетная бумага и собачий корм, прыгнул в машину Коры, и дымок за ними растаял.

Кому бы понравилось, когда решение принимается против его собственной воли? Я чувствовала себя ссыльным поселенцем на острове Святой Елены. Негодяи! Бросили меня – вещи из чемодана разлетелись веером. И вообще, что это за дом, что это за город, что это за кровать – я злобно пнула свою новую постель. Ее я перестелила.

Немного успокоившись, я отправилась бродить по квартире, благо мое общество Бэле не требовалось. Сын был очень занят – он возился с единственным оставшимся в квартире постоянным жильцом. Собак Бэла не боялся, любую незнакомую псину мог беззастенчиво схватить за хвост: он вырос, играя с Пипо, терьером Эмилии. Мальчишка быстро сдружился с безымянным псом, оставленным своим другом и хозяином. Похоже, нас постигла примерно такая же участь.

В квартире у каждого была своя комната. Феликс жил в самой большой и в самой абсурдной: из стен торчали срезанные водопроводные трубы, через огромные окна была видна не только наша улица, но и угол соседней. Я догадалась, что прежде здесь наверняка располагалась парикмахерская. В поисках славы самодеятельного дизайнера нынешний хозяин наполовину завалил пыльные окна-витрины различными странными предметами, такими как, например, пустая птичья клетка или дамский корсет позапрошлого века. Никогда не понимала подобных художеств.

У Макса, студента-электротехника, был творческий беспорядок и верстак посреди комнаты.

«Но все же у него не так грязно, как у меня, хотя там, судя по всему, живет женщина», – подумала я.

Так, здесь у нас что? Я распахнула дверь в следующую комнату – а здесь у нас, уткнувшись в подушку, голый парень спит поперек кровати. Энди поднял голову.

– Я… я хотела спросить, где у вас стиральная машина, – нашлась я.

Сначала его лицо не выражало ничего определенного, однако ни грамма смущения или обеспокоенности моим внезапным вторжением я не заметила. Он посмотрел на часы и обрадовался, что я его разбудила. Ему нужно было спешить на работу: в каникулы, да и не только, он водил такси. Энди подтянул к себе простыню, сел и философски заметил:

– Не всем же везет, как Феликсу, который раз в месяц возит пылесосом по ковру своей бабушки, а то и вовсе поручает это подружке, и пожинает две сотни.

Я угрюмо похвасталась, что на ближайшие дни это поручено мне.

– Так ты его новая пассия? – догадался Энди.

– Выходит, что так…

Чтобы снова не сесть в лужу, я спросила, когда бывает дома еще одна их соседка, о которой вчера говорил Феликс.

– А! Катрин, наша принцесса в ослиной шкуре. Она сбежала от мужа-адвоката и прячется у нас в коммуне. Хотя что-то незаметно, чтобы муж ее преследовал.

Осмотр квартиры я продолжала, уже когда Энди стянул резинкой свои длинные волосы – похоже, предмет его особой гордости – в тугой хвост и укатил на велосипеде.

Чем выше поднималось солнце, тем явственнее я понимала, насколько бесцеремонно меня подставили Кора и Феликс. К тому же оттенок их утренней спешки сказался и на моем настроении. Не опаздываю ли я, собственно, к бабушке? А это обещанная машина? Выглядит как ржавая банка. Я садилась в нее с некоторым сомнением. Пес радостно залез на место рядом с водителем. Бэла на заднем сиденье испытал даже большую радость, обнаружив пустые пивные банки, грязные тряпки и набор отверток. Не стоит и говорить, что Кора не потрудилась вынуть из «феррари» детское креслице.

Мне доверили ключи от дома, но я долго не могла его найти. Пришлось не раз переспрашивать дорогу, пока «ведьмина изба» бабушки Шваб отыскалась. Мое негодование достигло предела, но я обещала себе не срывать зло на старушке. Она была из тех пожилых дам старой закалки, при которых извольте всегда выражаться пристойно.

– Как вы себя чувствуете? Воспаление легких не подтвердилось? – спросила я, с трудом удерживая за руку готового на подвиги Бэлу.

Фрау Шваб удивленно посмотрела на меня:

– Спасибо, хорошо. Только у меня был небольшой бронхит, а последнее воспаление легких я пережила в шестнадцать.

Едва я успела извиниться за вчерашнюю выходку сына, как вновь раздался стеклянный звон. Но на этот раз виноват был не Бэла, а пес, который начисто смел все, что стояло на столике у кровати, радостно виляющим хвостом. Только мы это пережили, Бэлу начало рвать, потому что он объелся печеньем. И, глядя на фрау Шваб, я сомневалась в утверждении Коры, что всякая бабушка мечтает стать прабабушкой.

– Могу ли я еще чем-то вам помочь? – спрашивала я до невозможности сладким голосом, собирая битую посуду и непотребно пахнущие бумажные полотенца в мусорное ведро.

Пытаясь улыбаться, пожилая дама заверила меня, что у нее большой запас консервов и она вполне сможет разогреть на обед спаржевый суп. Кроме того, завтра ей все равно нужно выйти на воздух, это полезно для здоровья, тогда она сама купит фрукты.

Мой визит подходил к концу, когда бабушка задала-таки вопрос, которого я от нее давно ждала:

– Простите мне мою забывчивость, последнее время ничего в голове не держится. Вы не напомните, чем занимается сейчас в Италии Кора? Она учится?

Хотя я была очень зла на Кору, но решительно бросилась спасать доброе имя подруги, как в старые добрые дни, когда ее родители пытались что-нибудь у меня выспросить, и вот теперь перед бабушкой:

– Она лепит и рисует как одержимая. Наверное, Феликсу придется подолгу ей позировать, потому что во Флоренции у нас нет ни одного знакомого молодого человека. Я уверена, Кора добьется успеха, вы еще будете ею гордиться, когда она прославится!

– Я и так ими горжусь, – сказала фрау Шваб и, слов но стараясь саму себя утешить, добавила: – Ничего, через пару дней они вернутся. Вы знали Феликса раньше? Он такой хороший! Вы не поверите, как он для меня старается. Все его друзья-студенты разъезжаются на каникулы, в Мексику или еще куда, а он терпеливо заботится о такой скучной старой перечнице, как я. Ему давно пора сменить обстановку. Я рада, что он поехал с Корой. Только… – Она вдруг осеклась.

На обратном пути я решила зайти за продуктами. Тут-то и выяснилось, что у меня почти нет денег. Мы с Корой всегда вместе, и кошелек у нас был общий, и сейчас он, естественно, несся в сторону Флоренции в сумочке Коры. Кого мне следовало теперь трясти? Может, старушку, которая благодаря моему нашествию только что лишилась мейсеновского блюда, вазы для фруктов и солнечных очков? Или Энди, который вкалывает таксистом и только мечтает о более легких и приятных приработках? Остается пока незнакомая мне соседка.

Для начала я решила слегка пошарить на кухне маленькой коммуны. Но кроме дешевых полуфабрикатов, которые не возбуждали аппетита, ничего не обнаружила. Даже собака была в лучшем положении.

В итоге я сварила для сына макароны и подала их без тертого пармезана. Сама рубала прямо из жестяной банки сельдь с экзотическими фруктами в соусе карри – никогда не видела более нелепого сочетания продуктов. Бэла вопреки обыкновению запросился спать довольно рано. Уложив его, я сидела на кухне, одинокая и всеми покинутая в своей вынужденной ссылке. Утешением мне служил только крохотный нож для масла, который я незаметно сунула себе в карман на кухне фрау Шваб. Пусть она думает, что я выбросила его вместе с осколками. Но, рассмотрев ножик повнимательнее, я поняла, что это не мечта антиквара, а дешевка из какого-то отеля, где бабуля его, наверное, в свое время прихватила. Радость улетучилась, злость разыгралась с прежней силой. Я подумала, что верну ножичек на место при следующем визите. Пусть владеет!

Не улучшали ситуацию безуспешные попытки дозвониться домой во Флоренцию. В конце концов я набрала номер мобильного Коры – с пятого раза она соизволила ответить. Смирив свою гордость, я пожаловалась, что она оставила меня без единого пфеннига.

– Правда? Извини, я не подумала. Не бери в голову, у Феликса должна быть где-нибудь заначка.

Трубку взял Феликс, и я узнала, что нужно искать в коробочке с дискетами. Потратить можно все, что найду. Потом я вновь услышала голос Коры:

– Мы тут сделали небольшой крюк и заехали в Мюнхен, на одну отличную выставку. Ну, не скучай! Чао, Майя!

Между дискетами я нашла радующие глаз триста марок, фотографию какой-то Симоны, потом какой-то Сиси и водительские права Феликса, которые вообще-то должны были бы лежать в его кармане. Судя по дате рождения, он был немного старше нас с Корой, но выглядел тем не менее как невинный ребенок. Что Кора в нем нашла?

В квартире Феликса приятнее всего было сидеть на кухне. В шкафчике я обнаружила только дешевое красное вино, которое, конечно, не шло ни в какое сравнение с «кьянти классико» или «просэкко». Когда же наконец придет Энди?

Кто-то открывал входную дверь, я нетерпеливо выглянула в прихожую. Вошедшая женщина казалась усталой, она выглядела лет на десять старше меня. Вздохнув, она направилась в сторону кухни. Собака вскочила и радостно понеслась ей навстречу.

Моя новая соседка вовсе не прятала свою божественную красоту под ослиной шкурой, как принцесса в сказке Перро, да и особой красоты в ней не было: она скорее напоминала щуплого мужчину.

Принцесса Ослиная Шкура села к столу, я налила ей вина. В темном коридоре я не рассмотрела ее, теперь в уютном свете лампы, висевшей почти у наших лиц, я не могла отвести взгляд от ее маленьких усиков, выглядевших так трогательно, как будто она ела шоколадное мороженое и забыла потом утереться.

Она поняла, о чем я думаю, и сразу после того, как представилась, поведала свою историю:

– Мне было тринадцать лет, когда у меня впервые начались месячные. Я огорчалась, что это занудство будет повторяться каждый месяц долгие годы. Мама утешала меня: это еще ничего, вот у мужчин зато растет борода. Конечно, никто тогда и представить себе не мог, что мне тоже скоро придется ежедневно брить ноги и руки. Но с усами я решила ничего не делать, это своего рода мой фирменный знак.

Видя, как непринужденно Катрин рассуждает о такой неприятной для многих женщин проблеме, я расслабилась.

– Большинство знакомых забавляет мой вид, они вовсе не находят его неэстетичным. Когда я была еще юна и неопытна, наш семейный врач определял этот феномен как гипертрихоз, а родные придумывали для меня различные прозвища. В общем, приятные и милые, хотя и происходившие из мира животных. Мои тетки называли меня обезьянкой, дядя звал кошечкой…

– А мой брат прозвал меня слонихой, – пробурчала я вполголоса.

– Добрый мальчик, явно польстить хотел, – сказала Катрин с легким недоумением. – Я бы посчиталась с таким братцем.

– Уже. Он лежит на кладбище Бергфридхоф в Гейдельберге, – тихо сказала я.

Она с минуту изучала меня, переваривая сказанное.

– У тебя весьма своеобразный юмор. – И продолжила: – В двадцать два года я купила себе электробритву и стала бороться с шерстью на всех четырех конечностях. Летом – каждое утро, зимой реже: под длинной одеждой все равно не видно.

Что это за шутка природы, от какого косматого предка ей досталась такая растительность, она ке понимала. Может, гены, отвечающие за волосяной покров, странным образом суммировались, когда смешалась среднеевропейская и южная кровь ее родителей… Тут последовал подробный рассказ о семье Катрин.

Ближе к ночи явился Энди. К нам у него был только один вопрос:

– С собакой кто-нибудь гулял?

Мы переглянулись. Без слова упрека Энди вывел пса. Получалось, что за собакой и без моих забот хорошо ухаживали. Чего ради я торчала в Дармштадте?

На следующее утро мне наконец удалось поймать Эмилию дома, в далекой Флоренции. Я часто совсем забывала, что Эмилия в доме Коры на работе – нас связывали истинно дружеские чувства, – и обращалась к ней как к старшей подруге.

– Как наш милый мальчик? – первым делом спросила она. – Ты забыла его медвежонка! Как же он там засыпает без своего Балу? А про меня он вспоминает?

– Да все у него отлично, – нетерпеливо оборвала расспросы я. – Как Кора и Феликс? Вернутся завтра?

– Нет, что ты! Завтра мы собираемся ехать на море или за город. Здесь невыносимая жара!

– Как на море? А я? – Мой вопрос поразил своей наивностью даже меня саму.

– Ну, Майя, нельзя же получить все сразу! И потом, ты же сама вызвалась помочь несчастной больней старушке, – урезонила меня Эмилия. – Хотя от тебя меньше всего можно было бы ожидать такого самопожертвования. Я обязательно передам твой привет Коре и Феликсу. Их сейчас нет, осмотр окрестностей, знаешь ли…

Тут у меня вырвалось такое крепкое словцо, что Эмилия моментально бросила трубку, давая мне понять, что хорошие девочки, опекающие чужих бабушек, так себя не ведут.

Мне захотелось вскочить в колымагу Макса и пуститься вдогонку за подлыми предателями, а потом затолкать Феликса в ту же машину, чтобы он убирался восвояси.

В голове пульсировала мысль: «Кора, почему ты разрушаешь нашу дружбу? Чем я заслужила твою немилость? Я бы не увела твоего Феликса…»

Или я не должна обращать внимания на то, что она норовит залезть в постель к своему кровному родственнику?!

Около полудня Энди смог-таки отклеиться от кровати и появиться на кухне. Плотный завтрак, видимо, не входил в число его основных привычек. Он съел яблоко и выпил какао прямо из упаковки. Я уже догадалась, что таков здешний обычай. Еще немного, и я тоже начну пить какао через край.

Энди взглянул в мою сторону – мой мрачный вид и насупленные брови его почему-то рассмешили.

– Посмотри, на кого ты похожа! Ты в зеркало еще не смотрелась? Сегодня слишком хороший денек, чтобы сидеть в четырех стенах, да еще с таким лицом! Хочешь, я схожу за своим такси и отвезу тебя к открытому бассейну?

– Отвези меня на море! – капризничала я. – Впрочем, у меня же есть машина, если это можно так назвать, я и сама могу куда-нибудь съездить.

– Только, пожалуйста, будь осторожнее: тормоза уже раз выходили из строя. Если тебе интересно мое мнение, я ни за что бы не сел в эту рухлядь.

Насколько я успела узнать Энди, ему можно верить. Когда он ушел, я спустилась в подвал и обнаружила там старый велосипед.

Я посадила Бэлу на багажник и велела ему крепко-крепко держаться. Он послушно схватился за меня ручонками. Сынишка удивленно притих: слишком много новых впечатлений. Он еще никогда не ездил на велосипеде, а тут – мы едем в путешествие на огромном громыхающем чудище.

И в самом деле, лучшего дня для прогулок нельзя было и желать. Многие молодые матери, как и я, бодро крутили педали, малыши тряслись за их спинами в своих детских креслицах. Я ловила на себе неодобрительные взгляды. Одна из женщин не сдержалась и крикнула:

– Нельзя так возить ребенка!

– Без вас знаю! – огрызнулась я.

Вскоре на одном особенно крутом повороте я и сама поняла: кроме того, что шокирую общественность, я действительно подвергаю нас опасности. Тогда я припарковалась на велосипедной стоянке у первого же встретившегося на пути универмага. На стоянке были и другие велосипеды, на двух из них я увидела прямо-таки образцовые детские сиденья.

Решительным шагом я вошла в универмаг. К сожалению, в нем вообще не продавались инструменты. Пришлось искать другой магазин, где я обратилась к консультанту по молоткам и пилам.

– Вы не могли бы мне помочь? Я потеряла ключ и теперь не могу отцепить свой велосипед от столбика, – на голубом глазу взывала я к сочувствию. – Мне нужны какие-нибудь клещи.

– Вам нужны не клещи, а кусачки, – сказал продавец и показал мне несколько.

Оказалось, что перерезать чужие цепи личными кусачками – удовольствие, которое я не могу себе позволить.

– А нельзя ли одолжить их ненадолго?

– Извините, – ответил продавец, – но инструментов напрокат мы не даем.

Ничего не добившись, мы вышли на воздух и в утешение съели по порции мороженого.

На улице появлялось все больше женщин на велосипедах. Они проезжали мимо нас с Бэлой, детские сиденьица их двухколесных машин были пусты. Похоже, наступил тот час, когда матери отправляются в детские сады за малышами. Я вскочила на велосипед и пустилась в погоню. Удобный случай не заставил себя ждать: у ворот детского сада, принадлежавшего евангелистской общине, стоял оснащенный по всей форме велосипед, привязанный только верой его хозяйки в могущество библейских заповедей. В мгновение ока свершился неравноценный обмен, и я укатила вместе с сыном, который принялся верещать от восторга, чуть только оказался в шикарном лиловом креслице.

Вся в поту вернулась я после трудового дня. Должно быть, Кора и Феликс как раз лежали у полосы прибоя в шезлонгах и потягивали кампари. Мне вспомнилось прошлое лето. Мы провели его беззаботно и радостно. Так хорошо было лежать вдвоем у моря, болтать ни о чем и смотреть, как Бэла с Эмилией возятся у самой воды, собирают ракушки.

Мои летние грезы прервал телефонный звонок. Снимая трубку, я всерьез ожидала услышать голос раскаявшейся Коры, готовой тотчас броситься вызволять меня из дармштадтского плена.

Вместо Коры была бабушка.

– Как ваши дела, Майя? – заботливо начала она. – Надеюсь, вас и мальчика жара не замучила.

– Нет, в Италии обычно жарче, – уныло отозвалась я.

– Знаете ли, я позабыла кое-что важное. Я хотела попросить о небольшом одолжении. Один мой знакомый живет в доме престарелых тут неподалеку. Вообще-то я не собиралась к нему ездить до возвращения Феликса, но Хуго настаивает… Если вас не затруднит, вы не могли бы найти время отвезти меня?

– Времени у меня хоть отбавляй, но та машина, на которой я сейчас езжу, на ходу разваливается. Садиться в нее опасно и безответственно. Не хотелось бы оставить сына сиротой.

Фрау Шваб потеряла ко мне всякий интерес и распрощалась, чтобы вызвать такси.

Вечером я поймала себя на том, что жду возвращения Ослиной Шкуры. И чем позже становилось, тем сильнее мне хотелось снова поговорить с ней. Конечно, она меня заинтересовала. В моих глазах эту женщину окружали страшные тайны, и у нее, несомненно, было загадочное прошлое.

Любопытство сжигало меня, и, когда Бэла заснул, я прокралась в комнату Катрин.

Сама не знаю – из осторожности или для пущей таинственности, я не зажгла огня, и в скользящем свете фар полуночных машин комната ожила. Деревянные, глиняные, каменные и еще бог знает какие кошки шевелились, лоснились и блестели глазами из зарослей орхидей. Цветы орхидей, тигровые, белые, в нежных фиолетовых крапинках, казались ядовитыми. И больше ничего, что могло бы открыть тайны Катрин. А может, и нет у нее никаких тайн? И я опять обманываю себя, надеясь, что не зря нас столкнула жизнь, что Катрин необыкновенная, и вот-вот за поворотом ждет нас ослепительное, перехватывающее дух…

Я включила свет – плоская, безликая комната. Кошки оказались пошлыми ярмарочными статуэтками, орхидеи – наглыми и до тошноты ухоженными. Понятно, Катрин не богата: ни малейшего намека на роскошь. Одежды мало, косметика дешевая, книг четыре, и те библиотечные. А в ящике стола аккуратно лежали только серые пособия для уроков иностранного языка. Ну конечно, она еще и учительница.

Вечером соседка подтвердила это с некоторым даже самодовольством:

– Мне во что бы то ни стало нужно было уехать от мужа. А Макс как раз рассорился со своей подружкой, которая тоже тут жила, и та съехала. С Максом мы давно знакомы, он вспомнил обо мне. С одной стороны, эта возможность подвернулась весьма кстати, но с другой – мне приходится ездить на работу во Франкфурт. Я преподаю итальянский в Народном университете и немецкий как иностранный. – Ей тоже хотелось узнать обо мне больше: – А чем ты зарабатываешь на кусок хлеба?

Мне пришлось рассказать, что я потеряла место экскурсовода во Флоренции и уже давно сижу без работы. О событиях, ставших тому причиной, я предпочла не распространяться.

Катрин, вздохнув, заметила:

– Сегодня каждый, у кого есть работа, должен благодарить Бога. – Она помолчала, испытующе глядя на меня, затем предложила: – Ты не хотела бы время от времени заменять меня на летних курсах итальянского?

Так, фрау Шваб хочет сделать меня личным шофером, Катрин желает, чтобы я вместо нее преподавала итальянский всяким балбесам. Ни то, ни другое не казалось мне заманчивым.

– Трудно решиться? Я права? – спросила моя соседка. – Хотя, по сути дела, бояться нечего. Слушатели летних курсов – сплошь милые люди, в основном дамы. Они так увлечены итальянским, что ты можешь спокойно втирать им любую ерунду. Им ведь не нужно знать итальянский, как родной, речь идет о паре разговорных оборотов, необходимых почтительному туристу. Один из слушателей, чудный пенсионер, признавался, что в ресторанах будет заказывать блюда senza aglio,[6] чтобы после не пахнуть чесноком. Остальные в том же роде, учатся правильно произносить названия сортов итальянского мороженого, пусть даже все официанты знают немецкий.

Во время своих экскурсий я тоже замечала эту страсть туристов учить разные выражения.

– Думаю, у меня бы получилось. Хотя… Может, и не стоит начинать готовиться к занятиям, все равно вскоре приедет Кора, может, послезавтра в эту самую минуту мы будем мчаться по трассе в милую сердцу Италию. Кроме того, куда девать Бэлу? Если ты предлагаешь мне подменить тебя, вряд ли ты задумала в то же время посидеть с моим беспокойным младенцем.

Она кивнула:

– Честно говоря, не собиралась. А во Флоренции ты с кем оставляла сына, когда работала? Он уже ходит в детский сад?

– Не ходит. Хотя по возрасту его бы, конечно, приняли. Но у меня нет необходимости, Эмилия очень его любит, ее не надо даже просить за ним присмотреть.

– Эмилия – это кто?

– Наша домработница, – сказала я и смутилась. Выходило, я дала понять, что живу в достатке, даже в роскоши, и Эмилии бы точно не понравилось, как я ее назвала.

– Наша домработница! – передразнила меня Катрин.

Я стала оправдываться:

– Лично у меня за душой ни гроша, все принадлежит Коре, она унаследовала от мужа целое состояние.

– Такая молодая, а уже вдова! – удивилась Катрин. – А у тебя как? Ты замужем за отцом Бэлы?

– Вообще-то да. Но мы разошлись. Его зовут Йонас. Он живет в Шварцвальде. Он… У него ферма.

3

Тем временем прошла уже целая неделя, как я томилась в Дармштадте. Завезли и бросили, иначе не скажешь.

Бабушка давно поправилась, собачку и без меня покормили бы и погулять вывели. Кора хорошо спряталась в своем любовном гнездышке под вывеской «Итальянские каникулы Феликса». Мобильный не отвечал, она его либо выключила, либо вовсе выкинула.

Те три сотни, что я взяла у Феликса, давно кончились. И я была вынуждена прибегнуть к старым трюкам – воровать в магазинах. Пришлось отставить на время принципы добропорядочной матери, которая не должна подавать сыночку плохой пример. А ведь когда-то мне стоило больших усилий сделать эти принципы действительно своими… Да и сноровка была уже не та, что в юности. Я не обладала сегодня ни той ловкостью, ни той наглостью. Воровство теперь не давалось легко, как детская забава.

Оставалась последняя надежда – я позвонила мужу. Я никогда не требовала с него никаких алиментов, хотя он сам предлагал разделить расходы на ребенка. Каждый год Йонас брал на несколько недель своего ненаглядного отпрыска, потом возвращал его обратно в Италию. Знаю, будь его воля, он бы вовсе не расстался с сыном.

Как я и думала, Йонас был готов броситься к нам:

– В воскресенье я вас заберу! Где вы?

Мне не хотелось рассекречивать явку, но куда же он пришлет чек?

– Давай встретимся во Фрайбурге, – предложила я. – Ты бы взял Бэлу на три-четыре дня, он тоже соскучился… Мы с Корой заедем потом за ним по пути. А еще ты бы меня очень выручил, дав мне немного денег.

Йонас не возражал.

Вечером я посвятила Катрин в свои планы. Мы сидели в ее комнате на вытертом ковре, а Бэла кувыркался на футоне.[7]

– Хорошо, что вы поддерживаете отношения. А я своего мужа не могу больше видеть. Хотя надо бы съездить к нему, – сказала Катрин и тут же пожалела, что все нужные вещи остались в ее прежнем доме. Свою кошачью коллекцию и орхидеи она обязана была спасти, иначе они бы угодили прямехонько в мусорный ящик.

– Fiore,[8] – пролопотал Бэла и сунул мне в руку пригоршню мятых белых цветов.

Катрин сильно расстроилась:

– Мой фаленопсис! Он так редко цветет! Теперь жди только через девять месяцев, если вообще распустится вновь.

Катрин немного смягчилась, услышав, как искренне я извиняюсь за Бэлу, с которым последнее время сладу нет:

– Может, это я виновата, не занимаюсь им как нужно. Завтра же отдам его отцу. Тогда я бы съездила с тобой во Франкфурт.

Катрин обрадовалась:

– Мы с тобой в одной лодке, только у меня нет ребенка и нет причин встречаться с мужем, к счастью.

Что такого он ей сделал?

Катастрофически нечего надеть. Собираясь на три дня, я взяла с собой не много.

В шкафу студентки, в чьей комнате я жила, вещи были сплошь дешевые и нестираные. Гардероб Катрин тоже не отличался разнообразием, ее просить я не решалась.

Джинсы, свои и Бэлы, я бросила крутиться в стиральную машину. Очень надеюсь, что до завтра они высохнут. Тихо ругаясь, я стояла в одном белье у раковины и стирала две свои блузки, рядом Бэла плескался в ванне. Я должна предстать перед мужем при полном параде, сыну тоже ни к чему выглядеть как беспризорник.

Вечером стало прохладно, я накинула чей-то банный халат – Макса или Феликса, все равно разрешения спрашивать не у кого – и вышла покурить на балкон.

У Энди не было строгого графика, он мог появиться дома в любое время дня, и он появился.

– Миленький халатик! Ничего, что обычно его ношу я? Что с тобой такое? – заметил он мое отчаяние.

Я слегка поплакалась на судьбу.

– Всего-то! Ходить не в чем! – сказал Энди. – Сейчас мы сядем в машину – мое такси стоит прямо у дверей – и проедем по богатым районам. Там по понедельникам Красный Крест собирает старое тряпье, и уже сейчас мешки лежат около домов, прямо на тротуаре. Заодно проветришься!

Перспектива ходить в платье чьей-то почившей бабушки мне не нравилась. Я недоверчиво покосилась на Энди. Он сказал, что не раз уже проделывал такое. То, что нам не пригодится, можно подкинуть потом на место, и пусть все идет своим чередом.

– Не бойся, нам ничем не грозит кража кучи пыльных тряпок. Конечно, ты права, большинство из них – ветошь, но будет весело. Поверь мне!

Давненько я не впутывалась в авантюры. Если мне что-то было нужно, Кора щедро распахивала кошелек. Сейчас я понимала, что завишу от ее денег, как наркоман от дозы.

– О'кей! – сказала я и потушила сигарету.

Мимоходом я постучала в дверь Катрин и поручила ей охранять сон Бэлы.

И правда, мы отлично развлеклись, охотясь на мешки с пожертвованиями в самом богатом квартале города. Мы подъезжали исключительно к самым роскошным виллам, при этом особняки в духе Гауди имели у нас лучшие шансы. Азарт Энди заразил меня. Понизив голос, как заговорщики, поминутно хихикая, мы быстро закидывали мешки в машину, пока не набили ими салон до самой крыши.

Посреди кухни мы распотрошили первый мешок. Интересно, что выкидывают богачи? Им спокойнее спится с сознанием, что их старые носки донашивают благодарные оборванцы?

Сперва мы наткнулись на мужские пиджаки, добротные и, видимо, дорогие, но безнадежно старомодные. Энди примерил парочку: посмешить однокурсников годятся, жаль – велики. Под пиджаками на дне мешка обнаружилось около десятка бюстгальтеров. Вытертые, желтые или серые от старости – такие у меня уже есть. Мы снова сложили все в мешок и вытрясли следующую партию.

– Фу! – сказала я. – Ну и запах! А постирать не догадались? В этом я копаться не стану.

Энди тоже брезгливо скривился и запихал тряпье обратно.

Лишь восьмой мешок порадовал: заботливые руки сложили в него чистые глаженые вещи. Я вытянула шелковую ночную рубашку, украшенную тонкой, нежной вышивкой. На талии сборка, теперь такие не в моде, хотя качество отличное – выглядит как приданое невесты из королевского дома. Еще обнаружились элегантные платья, слегка побитый молью кашемировый свитер, расшитое бисером вечернее платье, зимнее пальто из тонкого английского сукна, почти новое, и несколько мужских вещей, видимо, с плеча высокого худого пожилого мужчины. Нашей радости не было предела: дурачась, мы перемерили почти все, что нашлось в мешке. Потом мы сделали серьезные лица и торжественно предстали перед Катрин: я в длинном вечернем платье, Энди в смокинге.

– О! Цирк приехал! – вяло удивилась она.

Содержимое последнего мешка происходило, очевидно, из хозяйства барона Траппа:[9] австрийские национальные костюмы для папы, мамы и ребенка. Я выбрала самое красивое женское платье, для Бэлы – кожаные штанишки.

С прочим барахлом Энди поехал обратно.

Я уже третий сон видела, как вдруг нежный поцелуй разбудил меня.

– Ты надела свою шелковую ночнушку? – прошептал Энди.

– Иди отсюда! – потребовал проснувшийся вместе со мной Бэла.

Утром благородный Энди вызвался отвезти нас на вокзал, хотя лучшего случая расквитаться с нами за вчерашний отказ ему бы не представилось.

Бэла залез в машину.

– Alia stazione! Per favore![10] – велел он.

– Ничего себе! Откуда у нас такие светские замашки? – удивилась я. – Вроде бы на такси почти не ездим.

– В одиннадцать двадцать две будете в Мангейме, там у вас десять минут на пересадку до Фрайбурга. Сама справишься?

– Конечно. Только купи мне билет, я отдам тебе деньги сегодня же, вечером я уже вернусь.

Едва мы сели в поезд, сын стал капризничать. Шорты царапались, Бэла ныл:

– Не хочу pantaloni! Сними! Subito![11]

Я и сама уже жалела, что на мне крестьянский наряд, а не сырые джинсы. Когда мы в таком виде ступим на перрон, Йонас подумает, что я наконец решилась провести остаток дней своих в его деревне. Или того хуже, что я издеваюсь.

Йонас встретил сына с распростертыми объятиями в прямом смысле слова. Бэла бросился ему навстречу и закричал:

– Babbo, babbo! Хочу кататься на trattore!

Все просто: обещанием этого аттракциона я заманивала Бэлу в деревню. Я хотела сразу же распрощаться, но пришлось ради приличия посидеть с ними в вокзальном кафе. Йонас выглядел отлично, как выглядел бы всякий, кто много трудится на открытом воздухе: пышущий здоровьем, мускулистый, загорелый.

Муж посмотрел на меня с одобрением:

– Тебе очень идет это платье!

«Все же есть в его взгляде что-то собачье…» – пришла мне в голову давно не новая мысль.

– Никогда тебя такой не видел! Не заедешь к нам на денек?

«Съездить на один день» означало в равной степени и «на одну ночь». Я сказала, что спешу, а на самом деле боялась снова попасть в плен его загорелых рук. Смогу ли выбраться потом?

Стараясь быть вежливой, я задала дежурные вопросы о здоровье его родственников, передала привет. Мне пора было идти, Йонас достал белый конверт:

– Тысячи марок тебе хватит?

От неожиданности я сглотнула: такая сумма – большая щедрость с его стороны. Но если бы он знал, с какой скоростью я спущу его деньги на шмотки, он не был бы так великодушен. Что тут поделаешь, я привыкла покупать одежду в бутиках и теперь не хотела нарушать традиции. На обратном пути мной овладели горькие думы о том, что мало-помалу наступает время зарабатывать собственные деньги, и не какие-то там жалкие гроши. Я хотела доказать Коре, что смогу прекрасно обойтись без ее подачек. От мрачных мыслей о ее вероломстве меня не смог избавить даже поход по магазинам.

Была почти ночь, когда я переступила порог коммуны. Ни Энди, ни Катрин не оказалось дома, только пес был мне рад до поросячьего визга. Я вдруг остро почувствовала, что рядом нет сына: едва отправив его, я уже начала скучать. На моей кровати, расстеленная, как в отеле на средиземноморском курорте, лежала шелковая ночная рубашка.

«Похоже, Энди не оставил затею попытать со мной счастья. – Я улыбнулась своим мыслям. – Но если он думает, что я отвезла Бэлу к отцу ради того, чтобы в моей большой кровати стало еще просторнее, то он ошибается. Хотя… Посмотрим, куда это нас заведет…» – Я и сама еще не решила, подвинусь ли, если он опять подкрадется к моей постели. Но оставила дверь приоткрытой.

Напрасно я прождала в полусне почти всю ночь, Энди так и не нарисовался. Может, он работал допоздна, отчего зверски устал, или же хотел, чтобы я томилась ожиданием, не знаю. В конце концов сон победил. Чуть только меня сморило – я была разбужена легкими прикосновениями к моим ногам. Сладко потянувшись, подставляя больше тела под нечаянные ласки, через несколько секунд я внезапно поняла, что пришла ко мне собака. Но сил прогнать ее у меня уже не было. К чести пса должна признать, что он не воспользовался моей беспомощностью.

Чтобы застать Катрин, я вскочила в несусветную рань. Она как раз завтракала. Я напомнила, что мы собирались ехать вместе. Катрин ничего против не имела.

Во Франкфурте мы немного пошатались по центру, прошлись по магазинам, затем расстались: она поспешила на работу, в свой Народный университет, а я продолжила культпоход. Из музея Гете вышла без сил и решила устроить привал в ближайшем кафе. Хотя оно и было переполнено, одно место для меня все же нашлось, и я оказалась посреди шумной компании молодых людей. На меня никто не обращал внимания, я лениво прислушивалась к разговорам. Они обсуждали преподавателей, курсовые работы, расписание экзаменов – то, что из года в год волнует поколения студентов. Меня неприятно кольнула мысль, что я тоже могла бы быть как они, мои ровесники, но ни разу в жизни не пыталась поступить в университет и не стремилась ни к какой профессии. Даже свои экскурсии я не воспринимала всерьез.

Студенты всегда так заняты: многие из тех, кто сидел рядом, говорили, что приходится еще и подрабатывать. Они водили такси, давали уроки, проводили телефонные опросы или таскали подносы в кафе и ресторанах. Я чувствовала себя пришельцем из параллельного мира.

За соседним столиком экзальтированная девушка говорила, что ее побочная работа удачно сочетается со специализацией, но обширные знания, полученные на романском факультете, немного не то, что нужно, чтобы переводить рецепты для итальянского производителя полуфабрикатов.

– Откуда мне знать, что значит по-немецки эта их Bagno maria? – пожимала плечами студентка, при этом она не прекращала размахивать руками так, как, наверное, по ее мнению, жестикулируют настоящие итальянки.

– Водяная баня, – буркнула я, ни к кому не обращаясь.

Сидевшие за соседним столиком как по команде замолчали и посмотрели на меня.

– А может, ты знаешь еще и разницу между cotto и bollito? – Она схватила карандаш и развернулась ко мне всем телом.

– И то и другое означает «вареный», только bollito, скорее, тушенный в небольшом количестве жидкости, – сказала я с тихим превосходством знатока.

После таких авторитетных разъяснений меня признали за свою, разговор возобновился, и я теперь могла болтать с ними на равных. Никто не спрашивал ни мое имя, ни откуда я родом: студенческое братство позволяет даже к незнакомому человеку без предисловий обращаться на ты. Из-за моих познаний в итальянском я сошла за студентку лингвистического факультета, да я и не отпиралась. Девушка с рецептами пожаловалась на поверхностность университетских знаний, все поддержали ее.

– Да-да, – говорили они, – глубоко дают только основную специальность, а вместе с тем не остается времени для доброго, истинного и прекрасного.

Один за другим молодые люди стали расходиться. Кафе опустело. За столиком остались только я и одна вечная студентка, этнограф, которой, как и мне, торопиться было некуда. Я допивала пятую чашку кофе, этнограф поделилась радостью:

– Знаешь, я еду в экспедицию! В Пакистан, на полгода! Неделя на сборы, я все успею. Только не знаю, успею ли сдать квартиру…

– А что же ты раньше не побеспокоилась?

– Ой, так неудачно вышло, я уже договорилась с одним парнем, что он займет квартиру, пока меня не будет. А вчера я узнаю, что у него, видите ли, изменились планы, его больше не интересует мое предложение. А мне что теперь делать? Полгода платить за пустую квартиру?

– У меня есть одна знакомая, учительница, – сказала я, – которая живет в Дармштадте, а работает во Франкфурте. Она бы, наверное, захотела…

– Переехать! – догадалась этнограф. – Было бы чудесно! Только предупреди, что через, если быть точной, семь месяцев она должна без разговоров съехать. Да и домовладелец ничего не должен знать о нашей сделке. Семьсот марок в месяц, квартира хорошая – две комнаты, ванная, кухня очень большая, в красивом старом доме. Хочешь взглянуть, тут совсем рядом!

«Совсем рядом» находилось в двух остановках метро. Квартира в самом деле была отличной, просторной и уютной. Только обои жуткие. Но ничего, их почти не было видно: стены задрапированы темно-красными покрывалами, вышитыми, наверное, руками каких-нибудь бушменских женщин. Вообще профессия хозяйки сильно сказалась на убранстве дома: повсюду лежали, стояли и висели бесценные для их обладательницы свидетельства культурной жизни малоразвитых народов. Подобную этническую чушь можно накупить на любом блошином рынке, и незачем по полгода торчать в разных пакистанах.

Мне хотелось немедленно порадовать Катрин новостями, и я понеслась домой. Пока тряслась в поезде, в голову пришла очередная блестящая идея. Поскольку Кора не объявлялась и одному Богу было известно, насколько еще может затянуться ее медовый месяц, я решила отплатить ей той же монетой: «Попрошу Катрин позволить мне пожить с ней во Франкфурте, пускай эта стерва Кора меня поищет!»

Строить дальнейшие планы мести мне помешал сосед по купе. Он заметно тяготился дорогой и, чтобы развеять скуку, заговорил со мной:

– Вы не знаете, здесь можно заказать пива?

Я пожала плечами.

Мужчина был в летах: на лице возрастные пятна. Акцент выдавал в нем австрийца, и одет он был необычно: темно-серый костюм грубого сукна с зеленым кантом, красный галстук к нежно-зеленой рубашке. Мы разговорились, и через несколько минут я знала о нем почти все: он владел магазинчиком сувениров в Инсбруке, торговля шла хорошо, сейчас он возвращался с туристической ярмарки.

Он был замечательным собеседником, и я тоже рассказала немного о себе. Моя практика флорентийского экскурсовода привела его в восторг, как и то, что я «временно без работы».

– Мне очень нужна продавщица с итальянским! – Он принялся с умилением рассказывать, какие сувениры продает его лавка: коровьи колокольчики, марионетки в народных костюмах, подтяжки, арбалеты, армейские ножи, трости для прогулок, разнообразные шляпы…

«И на всем вышиты эдельвейсы, какая прелесть! – мрачно подумала я. – А может, и впрямь податься в Инсбрук? Там меня Кора никогда в жизни не найдет. А если найдет, у нее точно шок будет: я в народном костюме продаю конфеты "Моцарткугель"».

– Большую часть сувениров делают в Тироле, – тем временем продолжал австриец, – но не все, вот такие галстуки, например, я заказываю на Тайване. – Он гордо предъявил мне свой узкий галстук, расшитый сурками. – К нам приезжает очень много туристов: японцы целыми толпами, американцы, с каждым годом прибывает итальянцев. Вы им обязательно понравитесь! А будете в праздничном дирндле[12] – влюбятся все до одного!

Все же я не стала отказываться от его визитки – кто знает, вдруг пригодится. На прощание седой кавалер галантно приложился к ручке.

Катрин не проявила и пятой доли той радости, на которую я рассчитывала. Но без ее денег мне нечего было и мечтать снять квартиру во Франкфурте.

– Если в доме нет центрального отопления, можешь дальше не рассказывать. А окна куда выходят? Если на улицу, то не слишком ли там шумно? Около большой магистрали я жить не стану. Далеко ли от моей работы? Через полгода съезжать – тогда обои менять бессмысленно…

– Ну, обои, допустим, не такие уж страшные. Зато в квартире есть все необходимое: мебель, посуда. Идеально для заносчивой дамочки, у которой за душой только футон и коллекция кошек, – убеждала я Катрин. – И добавь сюда полгода на то, чтобы спокойно подыскать достойное тебя жилье.

– Хм-хм, – пробурчала она, – все же надо сперва взглянуть.

Она позвонила студентке-этнографу, чтобы договориться о визите.

Фортуна медленно и со скрипом, но все же поворачивалась ко мне лицом. Я осторожно предложила:

– Хочешь, я помогу тебе перевезти вещи. А потом я бы с удовольствием провела пару дней во Франкфурте.

Она благодарно кивнула. А я уже прикидывала, когда лучше привезти туда же Бэлу.

Потом Катрин обнаружила в переезде свой резон.

– Тут есть и неоспоримое преимущество, – задумчиво сказала она, – я буду жить довольно далеко от моего прежнего дома, нет опасности наткнуться в супермаркете на мужа. И то, что на двери и в телефонной книге стоит не мое имя, тоже замечательно!

– Как же так случилось, что вы женаты, – недоумевала я, – если ты боишься его до смерти? Я вот, например, забеременела…

– Я тоже однажды была беременна, но он не захотел ребенка. Гад! Сколько я из-за него пережила. Мой брак был розовым кустом, на котором оказались одни только колючки. Ради того, чтобы избавиться от дурацкой фамилии, вообще-то не стоило лезть в пекло.

– Так что же у тебя была за фамилия?

– Бузони. В Италии это гордое имя напоминает о великом композиторе, а для немцев Катерина-Барбара Бузони звучит как «грудастая Барби», надо мной не смеялся только ленивый.[13] В двадцать лет у меня была невозможная любовь с одним парнем, мы чуть не поженились. Теперь до слез жаль, что я ему отказала. Но его звали Ральф Лекерман, а мне надоело, что меня все дразнят. И я думала, что если стану фрау Лекерман, то моим страданиям конца не будет.[14] Потом подвернулся случай, и не долго думая я стала Катрин Шнайдер.

Сидя в одиночестве в своей неубранной комнатенке, я опять размышляла о судьбе Катрин. Я хорошо ее понимала. Особенно мне понравилось, как она разделалась со своим итало-немецким происхождением, отреклась от семьи. А может быть, какие-то иные причины подтолкнули ее к этому шагу, не одна только фамилия. Принцессу Ослиную Шкуру в сказке изгоняет злая мачеха. А у Катрин наблюдалась очевидная мания преследования, развившаяся вследствие семейной жизни. Но кое-что в ее истории не вписывалось в шпионские страсти: если бы муж хотел с ней объясниться, он мог в любой будний день подкараулить беглую супругу у Народного университета.

На следующий день я навестила бабушку Коры.

– Доброе утро, фрау Шваб! – Как Красная Шапочка, я достала из корзины для покупок бутылку вина. – Я, собственно, зашла попрощаться.

– Спасибо, Майя, что вы опять меня навестили!

Я не поняла – она серьезно или как? Бабушка продолжала:

– Полагаю, Феликс и Кора приехали, раз вы собираетесь в дорогу. – Она вопросительно смотрела на меня и ждала подтверждения. На лице пожилой дамы было явное удивление, что внуки не появились сами. То, что я без Бэлы, она вовсе не заметила.

– Нет, просто мне пора возвращаться, отпуск кончается. Я же работаю! И если не вернусь вовремя, то потеряю место. Еще мне нужно забрать сына, он сейчас у отца, в Шварцвальде. Сколько еще Кора и Феликс пробудут в Италии, к сожалению, не могу вам сказать.

Шарлотте Шваб не понравились мои слова.

– Феликс же хотел всего на несколько дней… А вам он что сказал?

Первый раз за всю жизнь моя ложь не выгораживала Кору:

– Кора и Феликс мне признались, что им хорошо вместе, что они счастливы. Так что скоро не ждите.

Молнии сверкнули в бабушкиных глазах, замутненных, может быть, катарактой, но отнюдь не старческим слабоумием.

– Непостижимо! Они же родня! – Но старушка быстро взяла себя в руки и вновь встала за честь семьи. – Вы, Майя, наверное, не так поняли, – снисходительно улыбнулась она, – Феликс, должно быть, счастлив в Италии, он любит искусство Возрождения.

Ее лицемерие так возмутило меня, что я стянула на прощание маленькую гранатовую брошь.

4

Я плохая мать, да, я плохая мать. Подкинула своего кукушонка в Шварцвальд и даже ни разу с тех пор не позвонила. Признаться, мне было трудно заставить себя: я боялась нарваться на свекровь, от которой просто так не отделаешься и которая вечно разговаривает со мной с горьким упреком в голосе.

Мать Йонаса никогда не понимала меня и не могла смириться с тем, что я не жила с ними на ферме, не кормила кур, не готовила на всю семью, не была сыну покорной, верной женой. Надо отдать ей должное, она никогда не попрекала меня тем, что я, беременная, приперлась к алтарю, даже не будучи католичкой. Но для крестьянской семьи невестка, не работающая от зари до зари наравне со всеми, – настоящая катастрофа.

Однако время шло, дольше тянуть было нельзя. Я собралась с духом – трубку взял муж. Он сразу же передал ее сыну, Бэла хотел рассказать все лично:

– Майя, я умею на компьютере, и я умею писать!

– Рисовать? – поправила я.

– Нет! Писать! Меня научила Герлинда!

Поговорив с сыном, я потребовала папу к ответу:

– Что там у вас за Герлинда?

– Знакомая.

– Подружка твоя, что ли? – выпытывала я.

– Может быть, и так, – уклончиво ответил Йонас.

Я не знала, что сказать… Почему какая-то Герлинда учит моего сына писать?!

– Она – учительница младших классов в здешней школе. В каникулы…

– Она тренируется на Бэле, чтобы не потерять квалификацию! А я, знаешь ли, наивно полагала, что оставила сына дышать воздухом и набираться сил! – свирепо кричала я.

– Ну, не так уж много они и учатся, – сказал Йонас, – Бэла пишет пока только заглавную «Б». Когда ты за ним приедешь?

– Не знаю, – отрезала я. – Он вам сильно мешает?

– Вовсе нет, мы ему рады. Бабушка больше всех, он – чудо. Можешь оставить его на сколько захочешь.

Естественно, они рады, а как же иначе: хоть у моей свекрови полно других внуков, но у меня же самый очаровательный ребенок на свете.

Итак, у Йонаса подружка. Когда-нибудь это должно было случиться… Но все равно было неприятно, и учительница мне не подходила: такая точно захочет, чтобы он женился. И муж попросит развод. Тогда опека над Бэлой – вопрос, о котором мы никогда не спорили, будет решаться в суде. А мать ребенка, живущая без мужа, без постоянного дохода, да еще и за границей, что весьма непатриотично, вряд ли покажется судье – и ведь как назло попадется самый упертый – достойной доверия. То ли дело отец – образец трудолюбия, обеими ногами на родной земле, женат на даме с педагогическим образованием, в его семье благополучие мальчика не подлежит сомнению.

Конечно, я ревновала. Нет, сама я не собиралась жить с Йонасом, но он должен постоянно меня добиваться и склонять к сельской жизни! А эта Герлинда загребала длинными руками и мужа, и сына. А ребенку можно что угодно внушить, дети быстро привыкают к новому окружению, свежие впечатления мигом вытесняют прежние. Каждый год, вернувшись от отца, он переставал говорить о нем на следующий же день.

Соперничество Эмилии я еще могла стерпеть, в конце концов, она выступала в роли бабушки, но к фокусам профессиональной воспитательницы я не была готова. Теперь нужно подгонять Катрин, чтобы мы поскорее оказались во Франкфурте и я смогла бы забрать Бэлу. Мы будем спать на кровати студентки-этнографа, а Катрин пусть дальше спит на своем футоне, ей не привыкать.

Прежде чем навсегда покинуть Дармштадт, я хотела вернуть велосипед туда, где одолжила. Я примчалась к детскому саду, но ворота были заперты, в палисаднике ни души: начались каникулы. Ничего себе, а у работающих матерей что, тоже каникулы? Это дискриминация, сад должен работать! Не припомню, больше ли уважения к матерям в Италии… Разочарованная, я закатила велосипед обратно в подвал.

У Катрин была своя забота: в такой спешке она не могла найти кого-то, кто бы занял ее комнату в коммуне. Когда-то ее так радушно тут приняли, и теперь мысль, что она всех подводит, не на шутку мучила ее.

К счастью, моя совесть о себе не напоминала.

– Знаешь, мы можем просто ничего не говорить. Уедем, когда Энди будет на работе. Ты же не обязана докладывать, куда и зачем едешь.

– Но, Майя, это же свинство! Я и так должна парням за квартиру, но что делать, сейчас я на мели. А ты не могла бы мне немного одолжить?

Я ставила в духовку замороженную пиццу. Тут, как всегда неожиданно, пришел Энди. Он посмотрел на меня, как провинившийся ребенок:

– Надеюсь, я не обидел тебя своим поступком?

О чем это он? Я совершенно не оскорбилась тем, что он дал мне денег и проводил на вокзал.

– Я слегка выпил, иначе я бы не стал лезть к тебе в кровать.

– О'кей, – сказала я, – сегодня выпей побольше, может, тогда получится.

Он развернулся резко, как по команде «кругом», и рысью понесся за бутылкой.

Удовлетворенная, я пыталась заснуть, прижавшись к его узкой спине, а Энди вдруг потянуло общаться. Потом, в знак особого доверия, он позволил мне причесать и заплести в косу его длинные волосы. Этот материнский жест с моей стороны так его растрогал, что он размяк и начал плакаться:

– Мне скоро тридцать, а я все еще в институте. Из-за работы я не могу как следует учиться, а то бы уже давно имел диплом.

Я зевнула: этот желторотый юнец явно не тот, кто сделает меня богатой вдовой. И без особых угрызений совести я умолчала о моих планах улизнуть поутру вместе с нашей соседкой.

Мы садились в машину. Катрин как-то нерешительно замялась, потом сказала:

– Ночью Феликс оставил сообщение на автоответчике: он едет в Дармштадт.

– С Корой?

– Не сказал. Что будешь делать? Поедешь или останешься и подождешь его?

Было о чем задуматься. Конечно, я могла ей помочь и успеть вернуться к приезду Феликса. В то же время кто мне Катрин, чтобы так для нее стараться? Я взвесила «за» и «против»: все же меня воротило от этой компании – и от слабаков вроде Энди, и от волевых женщин, таких как Кора.

– Катрин, – решительно сказала я, – Кора обошлась со мной непростительно. Мы договаривались, что ее не будет три дня, между тем прошло две недели, а я до сих пор не знаю, что она намерена делать дальше. Да и знать не хочу! Теперь моя очередь исчезнуть. По-моему, лучшего способа проучить ее просто не найти. Все равно я решила остаться на некоторое время у тебя, прежде чем вернусь во Флоренцию.

Катрин ничего не ответила, и у меня появились сомнения, что она рада моему обществу.

Только когда мы устраивались в нашем новом доме во франкфуртском Вест-Энде, я узнала мнение Катрин:

– Ладно, оставайся. И хорошо, что Бэла у отца, так ты сможешь помочь мне и словом, и делом.

Если бы знала, зачем ей моя помощь, семь раз бы подумала!

Первым делом надо было разобраться с одеждой. Наша этнографиня взяла в экспедицию только самое необходимое и даже не подумала освободить шкафы. Не церемонясь, я сгребла ее барахло в пластиковый мешок – в нем приехали пожертвования от Красного Креста, которые теперь чинно висели в платяном шкафу.

В своей комнате Катрин таким же манером обошлась с этническим декором хозяйки: плетенок, статуэток и сушеных тыквочек заметно поубавилось, вместо них на подоконниках красовались орхидеи, по книжным полкам расселись каменные кошки.

Когда квартира стала больше походить на жилье в нашем понимании, я вышла купить что-нибудь на ужин.

После тяжелого дня мы сидели на кухне, наконец-то наслаждались уютом и покоем, жевали крендели с маслом, пили кофе.

– Задним умом все крепки, – сказала Катрин и облизала сливки с усов. – Когда я сбежала от мужа, то взяла только теплую одежду, в Дармштадте пришлось покупать на лето какие-то дешевенькие тряпочки, надо было экономить. А в квартире мужа остались действительно хорошие вещи. Причем не только платья – книги, компакт-диски, картины. Да! Там такие картины, что даже этот сарай, – она обвела взглядом стены, – превратили бы в дворец. Как бы я хотела съездить на Нойхаусштрассе, чтобы, так сказать, обчистить собственную квартиру.

– Если у тебя остались от нее ключи, то какие проблемы?

В самом деле, какие проблемы?

Началось все хорошо. Утром, ровно в десять, сделав контрольный звонок в квартиру мужа, Катрин припарковала машину в нескольких метрах от своего прежнего дома. Как разведчик, я первая скользнула в подъезд. Дом словно вымер: не слышно ни голосов, ни звуков. Конечно, все жильцы разъехались, сейчас время отпусков. Я отперла квартиру и махнула Катрин, которая торчала у подъезда.

Мы воровато шмыгнули внутрь и оказались в светлой просторной прихожей.

Катрин сразу прошла в спальню к шкафу-купе – таких огромных шкафов я в жизни не видела. Слева женская половина, справа мужские вещи. На стороне мужа висели пять одинаковых мужских костюмов из тонкого серого сукна. Вешалок было всего семь, каждая помечена своим днем недели. Сегодняшний костюм отсутствовал. Логично.

– Это его собственное изобретение. Он постоянно носит как бы один и тот же костюм, чтобы не прослыть слишком богатым, – объяснила Катрин, – и чтобы его клиентам-уголовникам не пришло в голову пошарить у нас.

Она хватала охапками свои вещи и бросала их на кровать. Куда-то убежала, вернулась с чемоданом и попросила меня все уложить. Быстро, но аккуратно я сворачивала наряды Катрин, все они были дорогих или же очень дорогих марок. От таких я бы тоже не отказалась. А вот эта блузочка будет на мне просто отлично смотреться. И эта мне пойдет…

Катрин оставила меня в спальне одну, чем я не преминула воспользоваться: проковыряла пилкой для ногтей пару дырочек в рукаве номера семь – темно-синего, как небо летней ночью, воскресного костюма. Хозяин, к тебе моль прилетала!

Катрин набила большую сумку украшениями, фотоальбомами, разными склянками, которые выгребла из ящиков туалетного столика. Она постояла в раздумьях перед музыкальным центром:

– Нет, слишком тяжелый. Пусть пока тут постоит, картины важнее, – и полезла снимать со стен картины.

Их было четыре. Я оторопела: на что они ей? Какие-то пошлые натюрморты! Я их сначала вообще не заметила. А Катрин, не смущаясь бездарностью художника, накручивала на полотна банные полотенца. Завернув картины, она впала в панику.

– Уходим! Скорее! – кричала она, хотя налет не занял и получаса. – Нельзя, чтобы нас видели. Держи! – Она осторожно вложила мне в руки картины. – А я возьму сумки.

Мы проехали уже половину пути к нашему дому, когда дар речи вернулся к Катрин:

– Я такая трусиха! Как глупо. Он придет из своей конторы и сегодня же сменит замки. Нужно было брать все, сколько могли увезти.

Я в упор посмотрела на нее. Она верно поняла мой немой вопрос:

– Нет! Второй раз я не смогу… У меня нервы на пределе. – Катрин тряслась всем телом.

Я воздержалась от комментариев.

* * *

Сидя в кухне, я рассматривала фотоальбом Катрин. Вот маленькая девочка в белом платьице идет к первому причастию, вот первый день школы, вот опять девочка в белом платье, только уже совсем большая, идет под венец. Над одним из снимков я покатилась со смеху: отца и дочь подловили, когда они, как два официанта с одним подносом, приплясывая, переходили улицу в одинаковых черных костюмах и с одинаковыми усами. Потом я взялась разглядывать фотографии господина Шнайдера, нелюбимого мужа Катрин. С первого взгляда я бы, конечно, не влюбилась: он не относился к юным жгучим брюнетам, каких предпочитали мы с Корой, – но выглядел отлично. Красивое тренированное тело, стальные глаза хорошо, наверное, смотрятся с его серыми костюмами. Даже на снимке видно, что сильная личность и обаятельный. Только какого рода его обаяние, понять я не могла.

– Катрин! – покричала я ей. – Что за человек твой муж? Чем он тебе не угодил?

Она встала у меня за спиной и, вздыхая, посмотрела на фотографии.

– Когда мы только познакомились, он мне безумно нравился. Думаю, я не первая, кто в него влюбился.

– И?…

– Как ни смешно звучит, я думала, что Эрик должен быть хорошим человеком, раз защищает бедных и несправедливо обвиненных. Но его мафиози совсем не бедствуют, он тоже голодным не останется с такими клиентами.

Ну вот, еще одна защитница моральных устоев сыскалась… Может, мне вступиться за ее Эрика? Вполне честный бизнес у человека… Пока я думала, рассказ продолжался:

– Он начинал как скромный рядовой адвокат, но через несколько лет стал специализироваться на делах о проституции и уже не вылезал из борделей. У него туда бессрочный абонемент.

Катрин разрыдалась. Я принесла ей бумажные платочки и сунула в руки колу. Немного поплакав, она потихоньку успокоилась и, чтобы отвлечься, взяла в руки пылесос. Мне тоже захотелось принести немного пользы хозяйству, я распаковала картины и примерялась, куда бы их повесить. Странно, почему Катрин хотела непременно забрать эти кухонные шедевры? Может, ее что-то с ними связывает, например, семейные предания…

На стоящие вещи глаз у меня был наметан: с Корой мы постоянно ходили по музеям, выставкам и аукционам. Сейчас передо мной лежали четыре плохие копии натюрмортов с розами в стиле бидермейер[15] в недорогих рамах, все одинакового формата, примерно пятьдесят на пятьдесят. Я взяла в руки одну – мне показалось, что крючки могут отвалиться в любой момент. Можно ли как-то их укрепить? Я перевернула картину. Но неожиданное обстоятельство заставило меня позабыть о крючках. Бумага, тщательно прикрепленная гвоздиками к раме, в одном месте отогнулась, и виднелись обои в цветочек. Странно, натюрморты не пишут маслом на обоях… Я принесла из кухни нож: какие у Катрин там еще секреты?

Когда же я отковыряла холст с букетом от рамы, на свет Божий появилась другая картина. Я благоговейно замерла: небольшое полотно в духе импрессионистов, изысканное и тонкое, сюжет – жанровая сценка в гареме. Ого! Вполне может быть, что это рука… даже самого Матисса!

Ко мне вдруг подскочила Катрин:

– Что ты делаешь? Зачем портишь мои розочки?

Но поздно, я почуяла добычу, и Катрин с неохотой объяснилась:

– Эрик получил картины как оплату услуг от одного скупщика краденого, которого спас от тюрьмы. Полотна ворованные, точно. Муж принес их и сказал: «Вот гарантия нашей безбедной старости». Мы прикрыли их натюрмортами, чтобы они подождали своего часа. Эрик говорил, что на стене они даже в большей безопасности, чем в любом сейфе: на такую мазню ни одна живая душа не позарится – эти чудные розочки из универмага.

С трепетом мы любовались картиной. Краски были удивительно свежи, годы словно не коснулись их. И растения, протянувшие свои ветви к главной героине полотна, прекрасной одалиске, и фрукты, и цветы, и орнаменты, извивавшиеся по краям, светились непостижимой чувственностью Востока.

– А что другие? – Любопытство жгло меня, как угли.

Катрин улыбнулась:

– У тебя верная рука, ты сразу взяла лучшую. Остальные, допустим, не так сильно, но тоже порадуют.

Она была права, другие картины не могли сравниться с Матиссом. Хотя если бы я начала не с него, то пришла бы в такой же телячий восторг от любой из трех. Под пошлыми бюргерскими розочками прятались карандашный набросок Фейербаха, гравюра Генриха Фогелера и пейзаж кисти не известного мне австрийского художника. Картины отличались по формату, но их безжалостно уравняли в квадратных рамах дешевых натюрмортов.

– По-моему, это оригиналы, – сказала я, и Катрин кивнула в ответ, хотя ее подтверждение мне не требовалось. – Они, конечно, стоят целое состояние, но на торги их не выставишь. Как Эрик представлял себе возможность выручить за них деньги?

– Скажи мне, почему пропадают ценности из всех музеев мира? Потому что у вещей, которые невозможно продать, есть свой рынок сбыта. И потом, мы же не «Мону Лизу» прячем. Но вообще-то я бы с радостью оставила картины себе и без зазрения совести держала их в доме. – Катрин уселась по-турецки на своем футоне.

Между тем было около полудня; спасаясь от солнца, мы опустили жалюзи, в комнате царил живописный полумрак. Если бы я умела рисовать, как Матисс или по крайней мере как Кора, я бы написала этюд с моей удивительной соседки: справа, на окне, орхидеи создавали бежево-зеленое пятно, слева темно-красное – бушменские покрывала. Катрин со своими усиками сидела посередине, задумчивая, как маленький сфинкс.

Наконец ее мысли обрели звук и форму:

– И речи не может быть о том, чтобы оставить картины себе. Предметы искусства в определенном смысле принадлежат всем. Картины должны вернуться в музей. – Катрин испытующе посмотрела мне в лицо.

Я попыталась умерить ее благородство:

– Чтобы потом они пылились в запасниках? Ты же знаешь, музеям не хватает места для экспозиций, и все лучшее они прячут. – Поскольку взгляд Катрин продолжал сверлить меня, я предложила компромисс между моралью и жаждой наживы: – Ты могла бы отдать картины страховой компании в обмен на вознаграждение, как будто ты нашла их.

Уверена, Катрин и без меня задумала нечто подобное, потому что она ответила сразу:

– Как жена незаконного владельца, я не получу хороших денег. Тут нужен независимый посредник. Ты ведь тоже не откажешься подзаработать?

Мне понадобился тайм-аут – покурить и подумать. Мои прежние проступки, бывало, шли вразрез с законом, но не до такой же степени!

– А что скажет Эрик, когда не обнаружит картин на прежнем месте?

– Хороший вопрос, – рассеянно сказала Катрин. – Дай, что ли, сигарету. – Она отломила фильтр.

Сквозь табачный дым она открыла мне глаза на положение дел в мире: преступления, связанные с предметами искусства, стоят на втором месте после наркобизнеса, оттеснив даже торговлю оружием. Одна только их подделка приносит баснословные барыши: от сорока до пятидесяти процентов всех продающихся картин кисти уже почивших художников – фальшивые. А обмануть покупателя ничего не стоит. Многим из тех, кто в состоянии выложить кругленькую сумму за картину, не так уж важно ее происхождение, они не утруждаются проверкой. И тогда размякшие отпускники гордо отслюнявливают пару тысяч за нумерованную литографию Пикассо, тогда как в любом копировальном салоне такой постер обошелся бы им в сумму на два нуля короче. И это еще цветочки…

– Ну хорошо, тут ты дока, – согласилась я, – но тогда было весьма неосмотрительно забирать платья, украшения, фотографии. Ты бы еще мужу записку на кухонном столе оставила. А Эрик должен подумать, что его ограбили по наводке. Нам нужно снова туда поехать и представить все так, как будто к нему вломились профессионалы.

Мои слова произвели сильное впечатление на Катрин:

– Ты сама рассуждаешь, как профи! Нет, я боюсь еще раз соваться в квартиру мужа. Опять все сначала – я не выдержу!

Я уточнила время: меньше двух часов назад мы вышли с вещами. Вполне может быть, что ее муж пока не приходил и еще ничего не знает о нашем визите. Я вновь набрала номер Эрика и услышала его приятный баритон на автоответчике.

Катрин взглянула мне в лицо и увидела нечто такое, отчего решила со мной не спорить. Она вскочила и опять уложила все вещи, не оставляя себе ничего: ни кораллового колье бабушки, ни фотографии родителей – и без единого слова сожаления о платьях или драгоценностях отнесла сумки в машину.

– Любая мелочь может загубить все дело. Я смотрела один фильм, там юный взломщик не удержался и припрятал для своей невесты самое красивое кольцо, вместо того чтобы ограничиться стандартным золотым кулоном. На том и погорел. Настоящие мастера своего дела не должны себе такого позволять, – ободряла я свою ученицу.

И на этот раз многоквартирный дом на Нойхаусштрассе выглядел нежилым. Без нас заходил почтальон: из ящиков торчали пухлые газеты. Теперь играть в разведчиков было некогда: мы сразу прошли в квартиру, развесили одежду в шкафу, вернули альбомы на полку, украшения – в комод. Потом я отослала Катрин, уже готовую впасть в истерику, к машине и стала стирать следы нашего пребывания. Отпечатки ее пальцев на мебели Эрика еще вписывались в рамки уголовного права; мои, хоть и не фигурировали в полицейских картотеках, все же были менее уместны. Как бы поступил на моем месте настоящий профи? Пустил преследователей по ложному следу! Что бы такое подкинуть… Я задумчиво рылась в сумке. Есть! Расческа, которой я чесала гриву Энди, хранила следы нашей невинной забавы. Я разбросала несколько волосков по комнате так, как если бы они упали с головы человека, укравшего картины. Даже самый примитивный анализ ДНК покажет, что волосы принадлежат мужчине. В том, что никто и никогда не заподозрит безобидного таксиста из Дармштадта, я не сомневалась.

Когда я спускалась, на лестнице мне встретился мужчина, который мельком взглянул на меня и любезно улыбнулся. Я не узнала его сразу: в жизни он выглядел не так замечательно, как на фото. Он и в самом деле смотрелся подтянутым и сильным, поднимаясь наверх легкой походкой тренированного человека, но маленькая голова на длинной шее, которая по-страусиному раскачивалась при каждом шаге, портила впечатление. Когда до меня дошло, что на меня только что посмотрели стальные глаза Эрика, сердце замерло.

– Ничего, он меня не знает. Может, я приходила к кому-нибудь с верхнего этажа, – успокаивала я себя.

Внизу, в машине, Катрин нервно терла платочком зеркало заднего вида.

– Он тебя видел? – шепотом завопила я.

– Кто? – вытаращила глаза начинающая домушница и, когда я рассказала о встрече на лестнице, испытала неподдельный шок. – Нет, меня он не мог заметить, он всегда ставит машину в подземный гараж и заходит в дом с другой стороны.

– У кого, кроме тебя, есть ключи от дома? – спросила я. Мне вдруг пришло в голову, что грабителю нужно было бы преодолеть две двери: с улицы и в квартиру, – а то, что замки открыты ключами, а не отмычками, выяснится сразу.

– Уборщица… – просипела она.

Когда дотошными расспросами мне удалось заставить ее думать, Катрин вспомнила, что их домработница трудится к тому же в одной из ближайших школ: моет физкультурный зал.

Без промедления мы взяли курс на школу.

– Меня она знает, – зашептала Катрин, – так что идти тебе. Там работает несколько уборщиц, я однажды заходила в школу, нужно было отдать распоряжения Эмине.

Не крадучись, как воровка, а как раз наоборот, деловито и уверенно я вошла через боковую дверь в школьное здание. В первой же комнате рабочие мирно беседовали за бутылочкой пива, тут же я увидела веселую стайку уборщиц. Уже легче. По царственным повадкам я определила завхоза.

– Вы что-то потеряли? – заметил он меня.

– Мой сын забыл в последний день занятий свою спортивную форму, – нагло заявила я.

– Поглядите вон там, – завхоз показал пальцем в сторону кладовки, – там мы держим забытые вещи. Да, уборщицы недавно что-то приносили из спортзала. А вы не слишком ли балуете своего мальца? Сам забыл – сам забирай!

Завхоз остался стоять в коридоре, а я прошла в кладовку и остановилась в растерянности: даже пожелай я отыскать среди всех этих коробок, ведер, веников, средств для чистки какой-нибудь мешок со сменкой, у меня бы не вышло. Зато в углу на стене я заметила вешалку, на которой отдыхали несколько одинаковых фартуков, серый рабочий халат и зеленая куртка-ветровка. Отлично! Я поблагодарила и сделала вид, что ухожу, а сама шмыгнула обратно и спряталась в туалете для девочек. Я ждала… Чего? Точно не знаю, удобного момента… Наконец увидела сквозь полуоткрытую дверь, как завхоз пошел в учительскую, откуда послышался его недовольный голос. Похоже, одна из уборщиц сейчас услышит много приятного в свой адрес. Я снова бросилась в кладовку, стала быстро обыскивать одежду на вешалке в поисках ключей и – выбежала с добычей.

Уносясь прочь, в машине я сравнила связку с ключами Катрин:

– Есть! Получилось! Это надо отметить! Тормозни у какого-нибудь кафе, выпьем по глотку шампанского.

Но Катрин энергично замотала головой:

– Нет-нет! Купи, пожалуйста, свое шампанское и выпьем дома. – Она остановилась перед супермаркетом. – Только быстрее, – жалобно попросила она.

Наша усатая мышка боится и хочет поскорее в норку! – Теперь, когда мы лишили Эрика его сокровищ, у тебя действительно есть причина его бояться. – Несмотря на пережитое, у меня хватало сил над ней глумиться. – Но объясни мне одну вещь: если муж не знает твоего адреса, разве он не может найти тебя на работе?

– Он не знает, где я работаю. Когда мы жили вместе, я по полдня сидела в окошечке Alitalia в аэропорту. После нашей ссоры я ушла среди ночи к одной подруге, она же потом устроила меня в Народный университет.

– Ты с ней общаешься? – спросила я.

– Нет, слишком опасно, Эрик ее знает, а он умеет выведывать секреты. Ширли лучше вовсе не знать, где я.

«Эта Ширли все равно знает слишком много», – подумала я, но, чтобы не пугать Катрин, промолчала.

Я сидела на полу со стаканом шампанского в руке и уже в который раз любовалась сценой в гареме. Неужели в самом деле Матисс?!

– Катрин, скажи, все ли картины были украдены из одного места?

– Нет, – ответила она, – одалиска украшала виллу на французской Ривьере. Кстати, Эрик узнавал, сколько стоит экспертиза. Оценщики-профессионалы берут очень дорого, но фальшивый сертификат обойдется еще дороже.

Я поняла, что она имеет в виду. Эрику вполне могли подсунуть мастерски сделанную копию. В свою очередь, он мог перепродать ее так же выгодно, как оригинал, имея на руках паспорт подлинника.

– А другие три?

– Музейные. Эти точно подлинники, но сами по себе они не такие дорогие. Думаю, за границей их можно сбыть.

– Больших денег все равно не выручить, раз они и так-то немногого стоят, – выдала я свое экспертное заключение. – И вот еще что, мы опять сглупили! Эх, вовремя ума не хватило… Обидно! Нам надо было прихватить натюрморты и вернуть их на прежнее место, но уже без начинки, естественно. Тогда кража могла бы остаться незамеченной на месяцы или годы.

Но теперь уже поздно. Чего нам ждать от Эрика? В полицию он, конечно, не заявит, иначе ему тоже придется объясняться. Значит, с волосами Энди я перемудрила. С другой стороны, я вспомнила, как Кора рассказывала мне однажды о мафиозных школах в Москве, в которых начинающие громилы изучают новейшие научные методы ведения следствия, чтобы победить спецслужбы их же оружием.

Не исключено, что Эрик обратится за помощью в уголовную среду, у него же есть связи. А эти ребята искать умеют и не станут долго разбираться, кто больше виноват, кто меньше, – всех в расход. Есть ли хоть какая-то надежда, что он не заподозрит свою беглую супругу?

– Катрин, – сказала я серьезно, – давай спрячем картины под натюрмортами, мы рискуем, оставляя их без одежек.

Чувствуя опасность, моя соседка все-таки была способна выдать светлую мысль:

– Повесим их под покрывала. – Кивком она показала на красные полотнища.

Открепить покрывала от стен и задрапировать картины оказалось не таким уж простым делом, но за полчаса мы управились.

– Теперь мы богаты, – грустно констатировала я, – у нас есть собственный тайный музей, но нет денег на то, чтобы поужинать.

– Не вешай нос! Будет день – будет и доллар! Утром я иду на работу, там обязательно загляну к шефу и попрошу аванс. Занятий сейчас нет, но я провожу языковые собеседования и распределяю иностранных студентов. Составь мне компанию, если хочешь, – пригласила Катрин в заключение.

Я обрадовалась, что завтра мне не придется сидеть одной.

5

На следующее утро, когда Катрин, по своему обыкновению, битый час торчала в ванной, меня черт дернул позвонить в Дармштадт. Вчера мы были немного заняты, но теперь мое любопытство разыгралось с новой силой: приехала ли Кора вместе с Феликсом? Кто бы сейчас ни подошел к телефону – брошу трубку.

После трех гудков ответил усталый мужской голос:

– Да?

Я растерянно молчала. Кто это – Энди или Феликс? Положить трубку?… Но прежде чем выполнить задуманное, все же узнала голос Феликса, потому что он взмолился:

– Майя, это ты? Скажи хоть что-нибудь, ради Бога! Я беспокоюсь!

Его искренность заставила меня вмиг позабыть мой обет молчания. И я обозначила-таки себя. Нарочито плаксиво – пусть сочувствует, пусть его грызет совесть – я заверила его, что дела наши из рук вон плохи.

– Где Кора?

– Я один. Вернулся поездом, потому что Кора… – Он слегка замялся, но тут его как прорвало: – Короче, в прошлые выходные мы ездили в Тоскану. Там кузина встретила одного старого знакомого по имени Дино, и с этого момента я перестал для нее существовать. Они говорили на итальянском, я понял только «шел бы ты…». Майя, извини меня за то, что так надолго исчез и бросил на тебя бабушку. Мне страшно неудобно перед тобой, но я был как привороженный…

«Узнаю старушку Кору», – злобно подумала я и спросила, хотя прекрасно знала ответ:

– Надеюсь, она тоже беспокоится за меня?

Феликс на секунду задумался:

– С какой стати? И потом, она не в курсе, что тебя нет в Дармштадте. Она пыталась пару раз за последние дни дозвониться вам из Кастеллины, но никто не подходил.

Ладно, может, так и было. Ни Энди, ни Катрин, ни даже я не сидели безвылазно дома. Но тогда что ей помешало оставить сообщение на автоответчике?

Впрочем, упреки, вертевшиеся у меня на языке, так и остались невысказанными: парню пришлось в последние дни не легче, чем мне. Мы были нужны, пока развлекали Кору, но она повернулась к нам спиной, стоило только ей заинтересоваться новой игрушкой.

– А почему л не могла до вас дозвониться? – жалостливо спросила я.

– Кора потеряла на море свой телефон, – объяснил Феликс, – может, его стащили… Ты скажешь наконец, куда вы смылись, ты и Ослиная Шкура? Из последних событий я знаю только, что ты отвезла Бэлу к отцу, мне Энди сказал.

Я совсем не собиралась отвечать на его вопрос и прекратила разговор, кажется, не очень вежливо.

Я не стала готовить завтрак, хотя мы с Катрин и договаривались, а повалилась на кровать и заплакала. Грустные мысли не отпускали меня: Коре не жилось ни в Дармштадте, ни во Флоренции, она болталась вместе с Дино где-то в Кьянти. Странно, почему? Невозможно, чтобы она воспринимала этого итальянского бамбино всерьез. Сколько таких уже было! Влюбиться в него она не могла, или я не знаю Кору… И все же общество Дино она предпочла моему.

– Э-эй, Майя! – Из ванной появилась мытая, бритая и причесанная Катрин. – Ты что, уснула? – Она помахала перед моим носом мокрым полотенцем. – А я, извините, надеялась, что меня встретит запах кофе… Ну, не дуйся! Пойду сама поставлю чайник. Я вовсе не хотела тебя обидеть. Пожалуйста, привози своего сына хоть сегодня, если ты так по нему тоскуешь.

Я громко высморкалась. Конечно, я скучала по сыну, но знала, что за него могу не волноваться. Куда огорчительнее сознавать, что ни один человек в этом мире не скучает по мне, а Кора меньше всех.

Вода кипела ключом, я поднялась, чтобы залить кофе. И когда Катрин появилась в дверях с пакетом свежих круассанов, я уже успокоилась, насколько смогла, и даже накрыла на стол.

Утренние лучи врывались к нам сквозь высокие окна и зажигали огоньками зеркальные блестки на восточных покрывалах. И вот когда солнечные блики сверкали повсюду, этот чужой дом показался нам необычайно красивым. Как было его не полюбить! Здание утопало в зелени – вокруг росли большие каштаны, так что из всех окон видна была одна только листва, менявшая оттенки от светло– до темно-зеленого в зависимости от времени суток. Удивительно, даже среди большого города себя вольготно чувствовали птицы: голуби, воробьи… Ну, эти, допустим, не чудо. А еще по веткам скакали дрозды, пара синиц, сорока заглядывала… В кронах старых каштанов птичье житье не хуже, чем в лесу. Мы тоже могли бы безбедно существовать среди этих ветвей даже на самые скромные доходы. А Кору пора выкинуть из головы, Катрин куда приятнее!

– Мне через полчаса выходить, долг зовет! – прервала соседка мои наблюдения натуралиста. – Ты решила? Идешь со мной?

Мы сидели в подземке и гадали, поймают нас контролеры или нет. У Катрин на сегодня было назначено два часа консультаций для иностранцев, которые хотели бы изучать и улучшать немецкий в стенах Народного университета. Когда мы появились у ее кабинета, под дверью уже нетерпеливо топтался молодой турок. Он и без учителей хорошо изъяснялся на гессенском диалекте, но не мог определиться, что ему делать с грамматикой – может, записаться на нулевой уровень? Следом подтянулась веселая африканка с дрэдами длиной до крепкой вертлявой попки. Девушка постоянно смеялась, когда же она не смеялась, то бегло говорила по-французски, но из немецкого словарного запаса выдавала только «Genau!»[16] и «Prost!».[17] Потом явилась венгерка средних лет с треугольным лисьим лицом. Она грамотно, но, как нам показалось, на несколько устаревшем языке сказала, что хочет освежить свои знания. После собеседования каждый записывал свое имя и адрес в журнал, а Катрин решала, куда направить кандидата учиться с сентября: на начальную, среднюю или продвинутую ступень.

Так как соискателей места на курсах Народного университета было не много, Катрин могла более детально проводить тесты и больше времени уделять вопросам будущих студентов, с которыми она была необычайно терпелива и любезна. Я начала подозревать, что Катрин взяла меня с собой, чтобы продемонстрировать свой авторитет и компетентность. После пятой консультации мне наскучил этот однообразный спектакль. Я стала болтать ногой. Еще и потому, что на нее без конца пикировала назойливая муха. Противно пахло дезинфекционными средствами: наверное, администрация не первый десяток лет пытается избавиться от студенческого духа. Из-за жары дверь в коридор была распахнута настежь, и я могла созерцать лакированные ряды вешалок в гардеробе и пол, на котором не было разводов тосканского мрамора. Зато он мог похвалиться художественно размазанной на каждом квадратном метре и утоптанной до черных пятен жевательной резинкой. Я подошла к окну и посмотрела вниз, во двор, на ржавые металлические дуги – стоянку для велосипедов и устрашающего вида мусорный контейнер. Катрин рассказывала мне, что в этом бетонном дворце семидесятых годов вплоть до недавнего времени было реальное училище, которое закрыли из-за хронического недобора учащихся.

У ворот университета в позе терпеливого ожидания, прислонившись к решетке, стоял незнакомец. Вдруг его взгляд встретился с моим – по спине побежали мурашки. Сказать Катрин? Нет, пусть спокойно занимается со своими учениками. Сколько она с ними провозится? На худой конец еще минут двадцать…

Худой конец пришел в образе толстого бюргера лет пятидесяти, который вел за локоть маленькую красивую азиатку. Девушка была одета как примерная школьница и выглядела совсем как ребенок: еще тоньше и меньше, чем моя изящная Катрин. Тайка не отрываясь смотрела в пол, словно видела там что-то важное. Когда же она единственный раз подняла взгляд, на меня смотрели глаза рано повзрослевшей девочки.

– Моя жена немного знает английский, – сказал мужчина, – не так ли, рыбонька?

Рыбонька кивнула.

Катрин поинтересовалась, как обстоит дело с чтением и письмом: для малограмотных предусмотрен отдельный курс.

– Ну, вы скажете тоже! – запротестовал супруг и погладил девушку по голове, как собачку. Ее передернуло. Слегка, едва заметно.

Холодно и корректно разговаривала Катрин с хозяином пойманной рыбки. Она сделала несколько попыток заговорить на английском с ней, своей будущей ученицей. Но та была настолько смущена происходящим, что ни разу даже не улыбнулась в ответ, не говоря о том, чтобы выжать из себя хоть слово. В заключение толстяк гордо достал пухлый бумажник и предложил немедленно и досрочно внести сумму за обучение – двести марок. При этом он смотрел таким неприятно-покровительственным взглядом на учительницу, будто хотел купить и ее тоже. Катрин покачала головой и послала его в кассу.

Когда колоритная пара удалилась, Катрин тяжело вздохнула:

– Я слышала от здешних преподавателей, что такие типы нередко появляются. Купят полуребенка у бедной семьи и думают, что всех облагодетельствовали. Даже представить себе страшно, как они сексом занимаются.

– У ворот стоит подозрительный субъект. Посмотри-ка вниз!

Катрин вскочила, выглянула на секунду в окно и, тяжело дыша, снова опустилась в свое шаткое кресло:

– Это сутенер из Гросс-Герау, который однажды приходил к Эрику по делу, уголовному.

– Ну и?… – протянула я мрачно.

– Такой бы не стал просто так тут околачиваться. Он ждет меня! – поразила ее догадка. – Он мог меня заметить? Что нам теперь делать? – не на шутку испугалась Катрин.

Я попадала и не в такие переделки. Спокойно, сейчас что-нибудь придумаем.

Человек, отрекомендованный Катрин как сутенер из Гросс-Герау, расположился перед единственным выходом из университета. В любом случае придется идти мимо него, и нужно сделать так, чтобы он нас не заметил или же не узнал. Я велела Катрин укрыться в проверенном секретном месте – женском туалете – и прошла по зданию в поисках спасения.

На втором этаже, за дверями одного из классов, я услышала звериный вой и веселые детские голоса. На двери класса – плакат, на нем яркие корявые буквы:

АРЕНА ДЛЯ ВСЕХ!

ПРИГЛАШАЕМ ДИКИХ ЗВЕРЕЙ, АКРОБАТОВ, КЛОУНОВ И ТАНЦОВЩИЦ!

Я просунула свой любопытный нос в щелочку: посреди комнаты с маленького трамплина на старые матрасы скакали дети, ровесники моего Бэлы: клоуны в белилах, тигрята с полосатыми щечками, пушистые мишки и балерины. Молодой воспитатель, дрессировщик, командовал – звери пролезали сквозь большую автопокрышку. Он заметил меня и выкрикнул:

– Мы почти закончили, через пять минут приходите за ребенком!

Я временно отступила в соседнюю комнату и, когда детей разобрали и класс опустел, учинила обыск. Все необходимое для хорошего цирка лежало в расписном сундуке: грим, клоунские носы, кудлатые парики, мячи, ленты и все такое прочее… Схватив реквизит для своего представления, я понеслась обратно к Катрин и с ходу приставила ей кошачью мордочку к носу. Густые брови Катрин сошлись на переносице, она замахала на меня руками:

– Что еще за детский сад? Стара я уже играть в Тома и Джерри!

Но возражать мне было бесполезно. И вскоре она предстала в полной боевой выкладке Кота в сапогах: на голове острые плюшевые ушки, розовый носик, усы-антенны. Довершал картину зеленый плащик, жаль, не по размеру короткий. Замаскированная Катрин храбро выпрямилась и спросила:

– А ты?

– Я же твоя мать! – И потащила ее за руку к выходу Не прошло и нескольких минут с тех пор, как разошлись раскрашенные дети, а из дверей показалась еще одна мамаша с дочкой-акселераткой. Наблюдатель у ворот скользнул по нам скучающим взглядом и опять уставился на дверь.

Спасены! Я ликовала.

Тут Катрин опомнилась:

– От страха я забыла вытрясти из шефа денег. У тебя есть хоть сколько-нибудь?

Свой пустой кошелек я с собой даже не носила.

– Зря ты отказалась от двух сотен того жирдяя! – сказала я.

Ее утихшая вроде бы паника вновь усилилась до параноидального бреда:

– Надо оставлять машину подальше от дома! Эрик бегает каждое утро, что ему стоит начать прочесывать улицу за улицей. Самое верное – отогнать машину в другой город.

– Не сходи с ума! Он что, станет бегать по всему Франкфурту в поисках твоей машины? Самой не смешно?

Но она не смеялась.

– Все равно от машины лучше избавиться. У Эрика везде сообщники, они найдут ее на любой стоянке. Я ее продам! И кроме того, у нас опять зазвенит в кармане!

Не слишком ли мы сгущаем краски? Ей нужно успокоиться.

Мы шли мимо небольшого парка. Я усадила Катрин на скамейку:

– Отдохни-ка тут в теньке. Заодно приведешь себя в человеческий вид, я – за колой.

В парке было людно: в солнечную погоду горожане обожают топтать газоны. Повсюду на лужайке расселись молодые матери. Некоторые отпускали малышей возиться на траве, а сами доставали фрукты и бутылочки с чаем из багажных сеток на детских колясках. Ничего не стоило стянуть сумочку – только подождать, когда очередная мамаша бросится догонять своего младенца. Но грех обкрадывать себе подобных. Велосипед с лиловым сиденьем – вынужденное исключение.

С игроками в бадминтон, метателями бумерангов и пластиковых тарелок меня ничто не роднило. Но к сожалению, охота на их рюкзаки принесла не много: в кошельках молодняка одна только мелочь. Будь родители побогаче, их отпрыски торчали бы, ясное дело, не в парке, а в теннисном клубе…

Через пять минут я уже вернулась к Катрин с двумя красными баночками в руках, а когда она удивленно вскинула брови, достала из кармана шорт двадцатку:

– Наш ужин! А чтобы ты была спокойна, я отгоню завтра машину в Дармштадт и поставлю у Энди.

Катрин уловила скрытый мотив раньше, чем я его осознала:

– Не обязательно же ехать до самого Дармштадта. Так и скажи, что Феликсу пора платить за итальянские ночи.

Катрин хотела оставить машину в Грисвальде и настырно требовала моего согласия. Зачем ей понадобилось мое одобрение, не знаю, но пришлось немножко повосхищаться ее идеей, иначе она бы не отстала.

– А после пойдем, посмотришь на мою итальянскую группу. – Похоже, Катрин боялась идти на работу без сопровождения.

По пути домой мы купили вино и оливки, сыр и хлеб, чтобы расслабиться, запершись от всего мира, у телевизора с каким-нибудь глупым фильмом в вечерней программе.

Нам помешали: неожиданно зазвонил телефон – мы обе разом вздрогнули. Никто же не знает, что мы здесь! Должно быть, звонят этнографине. Я подняла трубку. Оттуда меня окатило таким потоком площадной брани, что я сначала оторопела и могла только молча слушать. Насладившись, я без слов передала трубку Катрин. Та недоверчиво прислушалась – лишь на секунду – и бросила трубку, как холодную гадину.

* * *

На следующий день, прежде чем подойти к воротам Народного университета, Катрин отправила меня вперед. Но ни сутенера, ни других подозрительных личностей возле здания не наблюдалось, и мы беспрепятственно прошли. Сразу к директору.

– Сейчас он завопит: «Buona sera, Caterina!»[18] He пугайся, он всегда так, чуть только меня увидит: несколько лет назад он сам посещал такие же курсы, – предупредила меня Катрин.

Мы вошли в кабинет.

– Привет, Бернд! – сказала Катрин.

Бернд не обманул ожиданий и ответил итальянским приветствием.

Меня она представила как свою коллегу. Директор протянул руку и пробубнил:

– Копенфельд. – В глазах интерес. – Где вы преподавали?

– Во Флоренции, – очень быстро ответила Катрин, не дав мне даже рта раскрыть. – Майя изучала историю искусства и итальянский. Сейчас, на каникулах, она приехала на две недели и могла бы иногда меня заменять, если вы не возражаете…

– Нет проблем, если вам так нужно. – И Бернд Копенфельд обратился ко мне: – Как приятно, что такая молодая девушка – дипломированный историк! Законченное образование – такая редкость сегодня. И как вам повезло, что вы живете во Флоренции – настоящей жемчужине среди всех городов Европы!

Две-три умные фразы о городе из тех, что вызубрила для своих экскурсантов, я все-таки вспомнила, чем подтвердила только что присвоенную мне квалификацию и сразила его окончательно.

– И вот еще что, Бернд, – сказала Катрин, – ты, наверное, знаешь, что я разошлась с мужем. Если он сюда позвонит, не давай ему, пожалуйста, моих координат: он так вспыльчив. И уж тем более если он подошлет кого-то.

– Моника! – крикнул директор в сторону приемной, откуда показалась секретарша в модных дымчатых очках. – Если кто-нибудь будет спрашивать о Катрин, то пожалуйста…

– Извините, я не знала! – охнула Моника. – Вчера утром один господин, имя не расслышала, спрашивал о расписании фрау Шнайдер. Сказал, что старый знакомый и хочет встретить ее после занятий. Звучало вполне убедительно. Еще он записал адрес Катрин в Дармштадте. Я сделала что-то не так?

Начинался урок, мы пошли в класс. Курс итальянского для путешествий слушали в основном дамы между сорока и пятьюдесятью, пара гимназистов и супруга-пенсионеры. Они уже знали основы итальянского произношения и несколько стандартных фраз вроде «come sta?».[19] Вдохновленная той давней лекцией Катрин о премудростях преподавания, я чувствовала в себе силы при необходимости тоже слегка поучительствовать. Любознательные домохозяйки, грезящие о соблазнах Италии, одна за другой читали отрывки из учебника. Это было весьма забавно, я растроганно привалилась к батарее и решала, пойти мне покурить или не пойти. В поисках ответа я посмотрела на улицу – наш вчерашний враг стоял на прежнем месте.

Меня прошиб пот. Но нельзя, нельзя, чтобы Катрин заметила, что я нервничаю и отчего. Она и так не в форме: рассеянна и не может сосредоточиться, ученикам отвечает невпопад… Как же мы выйдем сегодня? Нельзя ведь ежедневно появляться как мать с котеночком.

В классе еще отдавалось эхом разноголосое arrividerci,[20] а я уже ткнула пальцем в окно: что дальше?

Катрин не стала, по своему обыкновению, вздыхать – удивительное дело, – а предложила:

– Сейчас Бернд тоже заканчивает, у него машина в гараже, в подвале. Попрошу его нас подвезти. И заодно поговорю о деньгах.

Директор заверил: у него самого только двадцать марок в кармане, и он не даст ей аванс, но охотно подвезет. Втроем мы спустились на лифте в гараж, где не было ни души (хорошо!), и выехали в направлении Музея художественных ремесел. Я вспомнила, что давно собиралась туда сходить, сейчас он вполне годился, чтобы запутать между экспонатами следы. Пока ехали, нам пришлось выслушать историю болезни фрау Копенфельд. Ну ладно, ведь чем-то мы должны расплатиться за его любезность.

Все бы ничего, но к нашему приезду музей закрылся. Странно, я все время прихожу к закрытым дверям музеев и галерей, судьба, наверное… Культурная программа сузилась до зеленого кафе у стен музея.

В таком месте я бы осталась жить: здесь продавали мороженое на любой вкус. Я невольно подумала, что мы с Корой каждое лето съедали, должно быть, целую тонну мороженого: каникулы мы всегда проводили вместе, и наши проказы и приключения неизменно завершались порцией сладкого счастья. «Кассата» таяла в вазочках, а мы болтали, и с каждым взрывом смеха на нас и вокруг нас прибавлялось жирных липких клякс. Теперь я бы рассказала Коре, что тот сутенер так и топчется у ворот, ноги у бедняги, наверное, затекли… Эта мысль меня рассмешила, и, забыв, что сижу в самом центре деловой жизни Франкфурта, я фыркнула и заржала, как тинейджер, и с ловкостью моего четырехлетнего сына заляпала мороженым учебники Катрин.

У Катрин вырвался недовольный возглас:

– Тебя не поймешь: то плачешь без причины, то смеешься как безумная. Только и жди, что ты выкинешь в следующую секунду. Между прочим, это симптомы мани акально-депрессивного психоза, обратись к психиатру!

Если тебя родила женщина, которая вскоре в приступе депрессии наложила на себя руки, то ты не можешь быть психически здоровым человеком, и намеки такого рода даром не проходят. Видно, Катрин поставила мне верный диагноз – от ее слов слезы брызнули у меня из глаз. Не понимая, в чем дело, растерянная Катрин кинулась меня утешать.

– Позвони своей подруге, – гнусаво попросила я в носовой платок, – только от нее Эрик мог узнать, где ты работаешь.

Постепенно и мои нервные клетки таяли. У нас действительно проблемы? Что задумал Эрик – вернуть картины или убрать Катрин?

– Мне надо уехать, – причитала Катрин, и я понимала почему. – Я дорожу своим местом, но, кажется, лучше пока скрыться.

Тут я начала догадываться, что должна буду греть ее кресло, пока она не увезет картины и не превратит их в звонкую монету.

Катрин позвонила из дома своей подруге, и мы почувствовали, что запахло жареным. Сразу же, в день похищения картин, Эрик разыскал Ширли и угрозами вынудил ее признаться. А Ширли никогда не была героиней подполья, в итоге она проболталась о Народном университете.

– Но ведь это – публичное место, я подумала, что там он не накинется на тебя с кулаками.

– Глупая курица! – возмущалась я. – Она должна была тебя предупредить! Например, записку в секретариате оставить.

– Не все ж такие умные, как ты! – хмыкнула Катрин. Она приняла решение: – Я попытаюсь продать картины или для начала одну из них. Остальные нужно получше спрятать. Как думаешь, Кора не могла бы помочь?

Наглые измышления Катрин повергли меня в шок: идти на поклон к Коре я совсем не собиралась! Мое контрпредложение на первый взгляд казалось странным, но все гениальные планы опираются на удивительные идеи. Где-то в моем чемодане тихо ждала своего часа визитка австрийского коммерсанта из поезда, который предлагал мне работу. Недолгие поиски увенчались успехом, и я позвонила в Инсбрук.

Мой давешний попутчик сперва не мог понять, кто я и чего от него хочу, но когда же наконец мне удалось ему это втолковать, он возрадовался:

– О! Красавице всегда мы рады!

Понял ли он, что вместо себя я пришлю подругу, не знаю… Надеюсь, что да…

Город Инсбрук вызвал рьяный энтузиазм Катрин, она сразу стала собираться. Мы положили австрийский ландшафт, конечно, замаскированный под натюрморт с розами, в чемодан Катрин и подсчитали оставшиеся деньги. Один раз заправиться хватит, на второй вряд ли. В душе я надеялась поехать с ней, потом забрать сына…

– Нет, ты должна остаться, – уверенно заявила Катрин, – и заменять меня сколько понадобится, пока я не вернусь с тугой мошной.

Смотрите-ка, еще одна ловкая девушка хочет повесить на меня свои проблемы и навечно бросить в чужом городе! Хотя… остальные картины будут со мной, и Катрин не потеряет интерес к нашей сделке.

Эта мысль успокоила меня.

– Завтра я поеду на электричке в Грисхайм, возьму твою машину, провожу тебя до Дармштадта. Там одолжим у Феликса денег, и езжай, Бога ради, дальше. А я вернусь.

Катрин согласилась. Чемодан был уложен, паспорт действителен, а таможенного контроля в наши дни можно не бояться. Жаль только, что Бэла останется у отца дольше, чем мне бы того хотелось. Очень жаль.

6

– Надень мой австрийский наряд, – сказала я Катрин на следующее утро, – если понравится, можешь оставить себе. Я хочу, чтобы ты чувствовала себя в Инсбруке задорной тирольской девчонкой!

Иронии она совершенно не уловила. Катрин казалось, что в народном костюме она в безопасности, неузнаваема, как под шапкой-невидимкой.

Дармштадт недалеко от Франкфурта, и мы добрались быстро. В квартире скучал в одиночестве наш безымянный лохматый друг, который бросился к нам с поцелуями, едва мы вошли. Мы по-хозяйски расхаживали по дому и галдели, и тут я опять наткнулась на спящего Энди. Черт, я и забыла о нем, даже не подумала, что он может отдыхать после ночной смены. Наша беготня и лай собаки некстати разбудили его. Энди посмотрел на меня сонными глазами, снова закрыл их и пробормотал:

– Валите туда, откуда пришли!

– Где Феликс? – поинтересовалась я.

– Да мне дела нет, где его носит! – Энди отвернулся к стенке.

В полной растерянности я стояла у его кровати. Вдруг он снова повернулся и резко сел:

– Что я тебе сделал, что ты обращаешься со мной как с последним дерьмом? Исчезаешь без единого слова, не позвонила, ни строчки не написала! Как ты переживала из-за выходок Коры, а сама ничуть не лучше ее! Отвезти тебя на вокзал, одолжить денег – большего я не достоин, мавр может уходить? Сгинь с глаз моих! – Он театральным жестом хлопнул себя по лбу ладонью.

Краска бросилась мне в лицо.

На крик прибежала Катрин и стала вяло мямлить, пытаясь оправдаться:

– Муж меня снова преследует, мы должны были уехать раньше, чем он появился бы тут…

– Кто это мы? – фыркнул Энди. – Ты – может быть, только Майе все это зачем? Нам с тобой, подружка, еще нужно разобраться с квартплатой. Подожди, вот придет Макс, он не пацифист, как я, он тебя линчует! Ты думаешь, мы такие богачи, что можем и твою часть приплачивать? Мне теперь водить такси до второго пришествия, потому что я остался крайним…

Белый и пушистый Энди обычно не выдает такие вдохновенные тирады, и когда он замолчал, чтобы перевести дух, мне удалось вставить слово:

– Ты все сказал? Прощаться не было времени, мы рвали когти!

– Рвали когти, но ни безделушки, ни свои жуткие орхидеи не забыли? Не смеши… Что хотите говорите, и ребенку ясно, вы заранее все спланировали! – Он и в самом деле надулся, как ребенок. – За идиота меня принимаете? Почему же вы стоите тут, у моей кровати, если этот пресловутый муж дышит в затылок? Постойте, дайте угадаю… у вас, наверное, кончились деньги?…

Разговор был мучительным, Катрин занервничала, ведь она не могла сейчас же торжественно и плавно, как в кино, осыпать Энди, сидящего в подушках, квартплатой на месяц вперед.

– Пора, – грустно сказала Катрин, – мне сегодня далеко ехать.

Похоже, она отказалась от мысли одалживаться в этом доме.

– И платье Майи на тебе как на корове седло! – прокричал ей в спину Энди.

Мы остались один на один: я и разъяренный зверь – мой экс-любовник. Я понимала, что, если сейчас залезу к нему под одеяло, он мне простит все и сразу, но у меня тоже есть гордость.

– Не могу тебе всего рассказать, а то как наш сообщник ты можешь попасть в беду, – начала я неуверенно, – и новый адрес я не скажу. Ради твоего же блага! У нас нет другого выхода, нужно прятаться, мы рискуем жизнью.

– Не вешай мне лапшу на уши. – Энди слегка успокоился, даже заинтересовался: – Кто вам угрожает? Кстати, тут один тип спрашивал про Ослиную Шкуру…

Само собой, я ни словом не обмолвилась о краже картин, а, вытаращив глаза, поведала ему, что у мужа Катрин связи в преступном мире и он пустил по ее следам киллера.

– Киллера? Рассказывай своей глухой бабушке! Во-первых, я знаю, чем занимается ее муж. Адвокат никогда не станет подставлять шею таким образом, иначе потеряет лицензию. Во-вторых, по-прежнему не понимаю, при чем тут ты? – снова вскричал Энди. – И в-третьих, я бы тебя ни за что не предал!

– Даже под пытками? – крикнула я в ответ, и наши взгляды враждебно схлестнулись.

Повисла напряженная пауза.

– На вашем месте я бы пошел в полицию.

Только я открыла рот, собираясь намекнуть, что у беглянки есть особые причины не доверять властям, как из прихожей снова покатились звонкие волны собачьей радости: кто-то пришел. С облегчением я покинула берлогу Энди, чтобы посмотреть, кто же.

В коридоре стоял Феликс. Может, у нас и оставались старые счеты, но у каждого на совести было то, что не позволяло напасть первым. Поэтому мы обнялись, как друзья.

– В опасности они, тоже мне, удивила! Я и в такси ерунды наслушаюсь! – бубнил мне вслед Энди, сидя на матрасе.

– Будешь кофе? – Обычная суетливая предупредительность Феликса.

На кухне он церемонно усадил меня и бросился греть воду. Сам глотнул какао. Здесь ничего не меняется. Впрочем, Феликсу нужно было спешить: он обещал свозить бабушку в дом престарелых.

– Такие дела творятся, ты не поверишь! – восторженно начал Феликс. – Недавно бабушка раскололась: на самом деле моя мать – дочь любовника, а не мужа! И тот самый «дядюшка Хуго», оказывается, мой родной дед! Можешь себе представить? Поздравь меня!

– Есть с чем?

– Конечно! Мой свежеиспеченный дед выполнил обещание, данное им еще в качестве дядюшки, и подарил мне машину!

– Ну, если так, то…

Разоблачение альковных тайн меня нисколько не удивило: давным-давно Кора посвятила меня в подробности отношений в благочестивом семействе Шваб. Меня больше удивлял восторг Феликса, но мне было скучно и лень думать о его новом родстве, а то бы я сама догадалась, чему он так рад.

– Получается, – увлеченно рассуждал Феликс, – что Кора мне только наполовину кузина. Раньше моя мать и ее отец считались родными братом и сестрой, тогда как на самом деле они – сводные. Значит, у Коры и у меня всего-то… общая бабушка – ты ее знаешь, – но разные дедушки.

Я пожала плечами:

– А что ты, собственно, суетишься? Двоюродных братьев и сестер веками женили, и никто этим не смущался. Ты далеко не первый, кто домогается собственной кузины.

Чужие родственные связи – дело темное и постороннему человеку совершенно неинтересное. Ты скажи лучше, почему твоя золотая кузина так бесцеремонно меня подвела?… Но Феликс был слишком увлечен высчитыванием степени родства в процентах.

– Ты полагаешь, открывшееся сегодня обстоятельство извиняет то, что ты с ней уже спал? – Моя ухмылка заставила Феликса густо покраснеть.

– Я с ней не спал!

Как прикажете это понимать? Может быть, вся афера и затянулась так надолго оттого, что Коре вдруг, по необъяснимым причинам, стало неудобно тащить в кровать двоюродного брата? Или же Феликс сам стыдился своих желаний, хотя втайне до дрожи хотел эту рыжую бестию? А может, она его просто дразнила? Кора любит мужчин, особенно – мучить их: сначала увлечь, потом холодно осадить, демонстративно флиртовать с другими, заставляя страдальца сходить с ума от ревности… Очень похоже на правду, я-то знаю Кору.

Мне стало немного стыдно, что лезу не в свое дело, и я постаралась сменить тему:

– Так где же вы были все это время?

– Два дня во Флоренции, на море, потом в деревне Эмилия и Марио сначала ездили с нами, но решили остаться на несколько дней в горах, – начал рассказывать Феликс, и я узнала все то, что занимало мои мысли последние недели.

Кора была невозможна, ее настроение менялось, как погода. То само очарование: милая, внимательная, очень любезная, над ее чудесными шутками можно было смеяться часами, с ней так хорошо смеяться вместе… То вдруг набегали тучи, словно она тяготилась собственным хорошим настроением: убийственная надменность, холодность, черствость до жестокости. В такие минуты, что бы он ни говорил, Кора цеплялась к каждому слову, поднимала на смех унижала, давала понять, что он слишком глуп и примитивен для нее. Однажды она всерьез его задела, он сдался и, не говоря ни слова, бросился собирать чемодан, чтобы этот кошмар наконец прекратился. Тогда Кора прибежала следом в его комнату, извиняясь, заключила в объятия, осыпала его всего поцелуями, еще чуть-чуть – и дошло бы до секса…

– Значит, у тебя была своя комната? – Теперь я поймала его на слове.

Феликс кивнул. Да, жили они раздельно, но каждый вечер Кора заглядывала «пожелать спокойной ночи» в ночной рубашке, точнее, в том, что она называла ночной рубашкой. Она залезала на его кровать, валялась и курила, пока сизый дым не начинал заволакивать всю комнату. При этом Кора преподавала Феликсу итальянский. В первый вечер она научила его нескольким повседневным фразам, на следующий день речевые обороты приобрели некий двусмысленный оттенок, потом ему и вовсе пришлось повторять какие-то непристойности. Если он хорошо усваивал урок, то получал в награду поцелуй. Но чаще было как раз наоборот, потому что Феликс оказался чрезвычайно неспособным учеником, видимо, не без причины он выбрал факультет машиностроения, а не итальянского языка…

– И что тогда? – не терпелось мне.

Но продолжения не последовало. Больше ничего о педагогических талантах садистки Коры я не услышала.

Феликс поднялся, взял ключи и бумажник.

– Если хочешь, можешь поехать со мной, договорим по дороге. Кстати, ты должна обязательно познакомиться с моим дедом. Больше всего на свете он любит общество молодых интересных женщин. А потом сходим в парк или посидим в кафе, составишь мне компанию. Бабушка может целую вечность просидеть у постели Хуго, держа его за руку. Ждать ее – просто скулы сводит.

Судя по всему, Шарлотта Шваб не пришла в восторг от моего появления, однако ничего не сказала. Она молча села впереди, рядом с Феликсом. А я осталась в полном забвении на заднем сиденье и даже не участвовала в разговоре. Впрочем, мне самой не хотелось бы встревать в объяснения фрау Шваб с внуком. Бабушка тоже, как и некоторые из присутствующих, желала знать, пребывает ли Кора в добром здравии. Потом она еще немного поохала:

– Что же она не приехала за Майей…

Нет вопросов, я вру лучше. Но и Феликсу надо отдать должное – он проявил чудеса дипломатии: не обманув и не испугав старушку, обрисовал ей положение дел. Хотя с этой старой дамой нужно всегда быть начеку: ее на мякине не проведешь.

– Кора, моя девочка! – выдержав театральную паузу, патетически взвыла бабушка. – Так люблю ее, и за нее я всегда больше всего беспокоилась.

– За Кору вы можете не волноваться, фрау Шваб, – не сдержалась я, – наша Кора нигде не пропадет!

Бабушка опять задумалась, видимо, подыскивая слова, достойные ее внучки.

– Я скажу словами Гете, – начала она и продекламировала:

Счастлива – плачет, заботой полна,
В страхе дрожа, страдает без сна,
Радость – до неба, чуть горе – в могилу!
Но счастлива та лишь душа, что любила.

Феликс только усмехнулся. А я молчала и очень старалась не подавать виду, насколько глубоко меня тронули эти слова. До самого дома престарелых мы больше не проронили ни слова. Опираясь на руку Феликса, старушка вылезла из машины.

– А букет-то мой где? – опомнилась она.

Где и был, на кухонном столе…

Старец Хуго давно поджидал нас. Лицо его просветлело, лишь стоило ему увидеть свою любимую. Потом дошла очередь и до нас: мы поздоровались.

– Как новая машина? Бегает? – обратился он к Феликсу. – Какая красивая у тебя подружка! Да, в твои годы я тоже знал толк в хорошеньких женщинах! – Он с улыбкой погладил руку фрау Шваб.

Ни Феликс, ни я не стали прояснять характер наших отношений, а отправились на поиски тенистого местечка в саду, окружавшем дом престарелых. Дверь еще не закрылась за нашими спинами, а уж два дрожащих от старости голоса запели дуэтом. Прислушиваясь, я застыла.

– Знакомься: мои бабка с дедом! – дурашливо повел рукой Феликс. – Стоит им сойтись, тут же начинаются слезливые стишки и замшелые песенки. Я и полслова не знаю из их репертуара. А когда сижу рядом и слушаю их с открытым ртом, как полный идиот, то бабушка, не прерывая песни, вот так вскидывает брови и качает головой. Видно, ее шокирует необразованность нынешней молодежи. – Феликс так точно изобразил надменную физиономию бабушки, что я не смогла удержаться от смеха.

Мы сидели среди кустов буддлеи[21] и, наблюдая за бабочками, что вились над фиолетовыми соцветиями, изливали друг другу душу за те недели, когда нам приходилось молча сносить удары судьбы.

– Вообще-то Кора потащила меня в Тоскану, чтобы показать одну усадьбу, – рассказывал Феликс, – дом, который она чуть не купила. Она непременно хотела, чтобы я оценил, как здорово было бы провести там лето. По пути мы заехали пообедать в небольшой ресторан, где Кора вдруг встретила старого знакомого, Дино, он случайно оказался за соседним столиком…

Феликс нервно покосился на меня: я затягивалась уже, наверное, десятой сигаретой. «Работает он, что ли, за этим соседним столиком?» – пронеслось у меня в голове. Случайность их встречи все-таки внушала сомнения. Я пожала плечами:

– Но тосканский замок давным-давно куплен какой-то американкой, и как Кора думала туда войти? Ведь к посторонним людям не звонят в дверь со словами: «Пустите меня! Если бы не вы, дом был бы моим!»

– До такого, конечно, не дошло, – сказал Феликс. – Дино знал код замка на главных воротах. Мы поехали к дому ночью, спрятали машину в лесочке и пешком пошли к усадьбе. Темнотища там в саду! А в доме горел свет, но Дино заверил, что хозяйка спит крепким сном: просто у нее привычка не гасить свет на ночь. И хорошо, можно было заглянуть внутрь… Потом Коре захотелось искупаться в бассейне. Она просто заставила меня туда лезть! А вот Дино ей упрашивать не пришлось… – Феликс умолк, по его лицу пробежала сумрачная тень.

Зная Кору, я могла себе представить, что хороших воспоминаний та ночь по себе не оставила. Должно быть, мысли Феликса становились все грустнее, потому что лицо – все мрачнее.

Я ткнула его локтем в бок и ободряюще кивнула. Давай дальше!

– Один раз я оглянулся и увидел, что эти двое ласкаются, как две озабоченные макаки. С той минуты меня для них больше не существовало. Два дня спустя я уехал, но все равно… на сорок восемь часов позже, чем должен был.

Он замолчал. Пауза затягивалась. Я попыталась воскресить непринужденную беседу:

– И все же, несмотря на личные неприятности, разве Тоскана не рай земной?

– Ну да, – протянул Феликс, – но, я бы сказал, для сытых пенсионеров… Думаю, в Америке лучше.

– Ты был в Америке?

– Ни разу! Но обязательно поеду, когда накоплю денег. Там живут одна из моих теток и двоюродные братья, с которыми я даже не знаком. Хочу к ним съездить. А потом в Канаду…

Совсем как наши старички в палате, мы мирно сидели рядышком, будто старые приятели, а может, товарищи по несчастью, разве что за руки не держались. Вдруг Феликс посмотрел мне прямо в глаза и спросил:

– А ты? Чем тут занималась? Энди соблазнила?

После всей этой его тоски с обманутыми надеждами мое приключение показалось мне донельзя забавным – я захихикала, как школьница:

– Честно говоря, да.

Время посещения незаметно истекло. Фрау Шваб пустили к Хуго всего на час, потому что, как ни любил он ее визиты, они все же утомляли старичка. К тому же после ее ухода он всякий раз терял покой и сон.

Из палаты по-прежнему доносилось тихое пение. Я прихватила Феликса за шлевку на поясе брюк, чтобы он так не летел.

Хуго пел:

Я просто бедный сапожник,
Хожу от двора к двору.
Доброй ночи, душа моя!

И Шарлотта подхватывала:

Утром рано дорога позовет меня,
И лишь образ твой милый
Я в сердце с собой заберу…

Со слезами умиления на глазах и все еще держа Феликса за штаны, я вошла в комнату Хуго. Конечно, их мюзикл был смешон и нелеп, но на лицах сияло чувство, которое я никогда до сих пор не испытывала ни к одному мужчине и часто вообще сомневалась, что такое возможно…

Привычной дорогой Феликс вез бабушку домой. Она сидела тихо и молчала, только дышала чуть более резко и шумно, чем обычно, сосредоточенно складывая на коленях платочек в желтых крапинках и вновь разворачивая…

– Как ты, ба, все путем? – задорно подмигнул ей внук.

– Каждый раз думаю, что этот визит может стать последним, – задумчиво сказала бабушка. – Вы, дети, устали меня ждать?

Заходить в дом нам не пришлось. Хотя мы и предлагали фрау Шваб свое общество, она поблагодарила и простилась с нами у порога. После волнений этого дня ей, наверное, хотелось остаться одной, прилечь.

– Поедем к нам? – пригласил Феликс.

– Нет. – Я вспомнила, что завтра у меня урок итальянского, нужно подготовиться. Да и ядовитой желчи Энди с меня на сегодня хватит.

– Ну, раз в гости ты не хочешь, а у меня новая машина, которую нужно обкатать… – загадочно начал Феликс. – Хочешь, домчу тебя хоть на край света?

От радости я сразу не сообразила, что поездка на край света неизбежно окончится у дверей нашего с Катрин тайного убежища, о котором никто не должен знать. При мысли об этом я нервно заерзала в кресле. Что делать? Пришлось наложить на беднягу Феликса обет молчания:

– Обещай, что никому не скажешь, где я живу! Прежде всего Коре. Пусть мучается!

– А телефон?

– Ни в коем случае!

Итак, в Вест-Энд мы прибыли вместе, вдвоем поднялись в квартиру. С детским любопытством Феликс осмотрелся:

– А где Ослиная Шкура? – Он заметил ее фирменных кошек.

– Временно отбыла в неизвестном направлении. – Я постаралась, чтобы ответ был содержательным. Тут меня осенило, что стоит воспользоваться ситуацией и вытрясти из Феликса немного денег.

– Я заказала бы нам пиццу, но сейчас не при деньгах Мы вообще последнее время питаемся чаем с сухарями. – Как бы рассеянно что-то ища, я распахнула дверь пустого холодильника. – Катрин как раз поехала к родственникам в Италию, чтобы попросить денег.

– Так ведь ей зарплату платят! – удивился Феликс.

– Тем не менее она совершенно завязла в долгах, – отстаивала я нашу бедность.

– Извини, а ты на что теперь живешь? – Феликс с его чуткостью не мог не задать этот вопрос.

Я пожала плечами:

– Раньше, с Корой, я, естественно, забот не знала. А как ты думаешь, почему же я отправила Бэлу к отцу? Мне не на что его кормить! – В этот момент, и сама поверив, что докатилась до края, я всхлипнула.

Феликс пробыл не долго. Он спустился к банкомату, вернулся и протянул мне тысячу марок. Потом простился словами из песни:

– Доброй ночи, душа моя! – и уехал.

Я смотрела вслед его красивой машине: «Вот ты и познакомилась с лучшим человеком на планете! Определенно, Феликс слишком хорош для Коры, да и для всех нас… И для своей Америки тоже. Теперь ему долго копить придется. Если подумать, зачем ему вообще туда?…»

Номер телефона я все-таки продиктовала – за тысячу марок ладно уж.

Над учебниками итальянского я засиделась до ночи. Мой червь сомнения снова завозился: работа Катрин с задней парты казалась детской забавой, но, глядя в книги, я больше так не думала. Она, наверное, часами готовится, чтобы провести урок. Допустим, двенадцать студентов – не много, но они же не идиоты, и все равно не получится выдать икс за игрек. Я хорошо говорю на итальянском, этого не отнять, но ни одного правила не знаю. Учить грамматику слишком скучно, все мои познания исключительно от Эмилии. В свою очередь, наша Эмилия – не учитель. Кажется, она за всю свою жизнь только в школу и ходила, хотя ее природный ум, хорошая память и жизненный опыт заменили ей университеты. Мы с ней много общались, и ни разу у меня не было случая заметить сколько-нибудь существенные пробелы в ее образовании. Впрочем, повода обсудить особенности употребления сослагательного наклонения в итальянском языке тоже не нашлось.

Полночи я зубрила, писала для себя шпаргалки, один за другим злобно давила окурки в пепельнице и ругалась сквозь зубы: со школы я учебников в руки не брала, и вот дожила на старости лет!

Наутро я стояла перед двенадцатью парами глаз абсолютно чужих мне людей и гордо излагала, что фрау Шнайдер понадобилось срочно ехать к больной бабушке, лежащей на смертном одре. Странное чувство не покидало меня: где-то я уже это слышала… Не дойдя и до середины заготовленной речи, я расшифровала дежа вю: Катрин слизнула отговорку у Коры! Плагиаторша!

Начала-то я браво, но в ходе урока мало-помалу растеряла весь свой менторский тон и превратилась в большой комок нервов. Составленный накануне конспект стал вдруг совершенно бесполезен: от волнения я не могла найти в нем ни одной нужной фразы, ни одной пометки. Я отпихнула его на край стола. Все кончилось работой с произношением – единственное, на что я еще была способна. Мы повторяли один и тот же текст, пока он не навяз в зубах. Мне кажется, я до сих пор слышу, как ученики хором орут: «Cameriere, il conto per favore!»[22] – и при одном воспоминании об этом меня прошибает холодный пот.

Слава Богу, урок все же кончился. Покорить сердца учеников мне не удалось: они непременно хотели знать, буду ли я заменять их учительницу в следующий раз.

– Надеюсь, не понадобится. Но кто знает, может, бабушка скончается не так быстро, как вам того хочется! – вырвалось у меня, и я, спохватившись, попыталась смягчить фразу: – Ведь иногда бывает, что переход в мир иной затягивается…

Супруги-пенсионеры дружно закивали в печальной задумчивости. Мы втроем обсудили бренность человеческого существования, и я узнала из разговора, что раньше они оба работали учителями. Кошмар какой!

У ворот на меня равнодушно взглянул горе-сутенер. Проходя мимо, я краем глаза попыталась рассмотреть его: ни «Ролекса» на запястье, ни толстенной золотой цепи на шее, ни даже темных очков в кармане рубашки – куда больше похож на страхового агента. Покинув двор Народного университета, я приостановилась и оглянулась в нерешительности. Что, если Катрин ошибается? Она – нервная женщина, не исключено, что у нее галлюцинации на фоне истерики. Нет ничего проще, сейчас проверим. Я укрылась в тени и холодке за огромным мусорным контейнером и теперь сама могла следить за нашим преследователем. Могла, но, как оказалось, только до фильтра второй сигареты. Эх, не стать мне частным детективом, терпения не хватит. Переминаясь с ноги на ногу, я сверлила глазами циферблат: постою десять минут, и ни секундой больше. Может, парень ночевать тут останется, или он – дилер, не уйдет, пока не подсадит на наркотики всех окрестных детей. Десять минут истекли, но я колебалась, все еще не решаясь покинуть пост, ведь ровным счетом ничего не выяснилось.

Тут из дверей показался мальчик лет четырнадцати, одна нога в гипсе.

– Папа, привет!

Мальчик отворил дверь и, неловко переставляя костыли, выбрался на улицу, на солнце. «Сутенер» сразу же пошел ему навстречу, принял из рук сына костыли, прижал его к себе, обняв за талию, и вдвоем они заковыляли мимо меня к автопарковке. Они прошли так близко, что я слышала, как мальчик восторженно рассказывал о занятии в Интернет-классе.

Катрин – паникерша! Пусть только объявится, я ей устрою! Но я чувствовала такое облегчение, что не могла ни на кого сердиться. Конечно, Катрин сегодня вечером позвонит, она обещала. А у меня хорошие новости: отбой тревоги и тысяча марок в кармане.

Первым позвонил двоюродный полубрат, нет-нет, полудвоюродный брат Коры, если вообще можно так выразиться. Феликсу ничего не было нужно, просто хотелось поболтать.

– Как там Энди? Успокоился? – хихикнула я.

– Не знаю, я его не застал. Но беспорядок, что он оставил на кухне, не больше обычного.

– Ничего в ярости не разнес?

– Вроде бы нет.

– От Коры есть что-нибудь новенькое? – спросила я, особенно не надеясь.

– Ничего.

Едва я положила трубку – опять звонок. И, не дав мне рта раскрыть, Катрин затрещала прямо в ухо:

– Согласись, ты представить себе не могла, что твой дирндль – музейная редкость? Земля Аусзеер, позапрошлый век! Ко мне прямо на улице подошла одна дама, владелица магазина народной одежды. Она отвалила кучу денег за твое платье и еще подарила мне отличные кожаные брюки: так ей хотелось, чтобы оно красовалось в ее витрине. Я уж не стала говорить, что это сокровище из мешка со вторсырьем…

Почти не слушая, я ждала, когда фонтан иссякнет, чтобы вставить слово:

– Тебе вовсе не нужно было уезжать, Катрин. Я взяла у Феликса тысячу, а твой «сутенер» – безобидный отец семейства, который каждый раз забирает своего сына после компьютерных курсов. Кстати, ты виделась с тем коммерсантом, моим попутчиком?

Поток красноречия Катрин приостановился, она даже удивленно охнула, стоило мне сказать «тысяча марок», но сразу же вновь вернулась к своей поездке:

– Твой торговец сувенирами был очень мил, пригласил даже переночевать у него, но я пошла в гостиницу. На деньги, вырученные за платье, могу теперь ночевать хоть в люксе…

– А как дела с картиной? – спросила я и услышала в ответ привычный вздох.

– В первом антикварном салоне ее неприлично долго изучали и с лупой, и без, расспрашивали, откуда она у меня. Говорю: семейная реликвия, сама понимаешь. Потом владелец потащил меня к себе в кабинет и запустил CD-ROM, a на коробочке надпись: «Stolen Works of Art».[23]

Расслабься, картина в списках не значится. Потом хозяина позвали в другую комнату, к телефону, что ли… Я бросилась к компьютеру и проверила Матисса. Представь, моя прекрасная одалиска действительно подлинник, к тому же объявленный в розыск. Как нам повезло, что я взяла не ее, а пейзаж!

Отрадно, что Катрин не загремела в кутузку, но получается, что самую ценную из четырех картин продать почти нереально.

– Ты сказала, что это было у первого антиквара, значит, он ландшафт не купил?

– Так я же не продала! Смешно, право слово, сколько он предложил. Тогда я побежала дальше. Второй антиквар попался весьма колоритный: золотое пенсне с овальными стеклами, причесан на косой пробор, сам в гольфах, на жакете пуговки с якорями, – я думала, такие только в кино бывают. Этот заплатил наличными, не задав ни одного вопроса. Наверное, был рад отделаться от грязных денег. Десять тысяч марок – неплохо?

Сумма производила впечатление. Впрочем, тот перекупщик не очень-то и разорился: полагаю, на самом деле картина втрое дороже.

– Ты возвращаешься?

– Честно говоря, не хочется. Я бы задержалась на пару дней. Здесь так чудесно! И когда еще поработаешь в сувенирной лавке! – Катрин совсем там размякла под альпийским солнышком.

Знаю я эту «пару дней»! Особенно не выбирая выражений, я напомнила, что во Франкфурте ее ждет работа и нечего там прохлаждаться, то есть бока греть!

– Пожалуйста-пожалуйста, замени меня еще пару раз! Ну зачем, в самом деле, мне торопиться? Деньги у тебя есть, ты продержишься. А Инсбрук – просто рай! Тут красотища! Горы! В каждом окне, во всех садах флоксы!

Я вздохнула не хуже Катрин, прислонилась к косяку и закатила глаза. Она все пела:

– Все гуляют, полным-полно туристов, немцев, итальянцев. При известной ловкости им можно всучить тирольский наряд за любую цену. Вот скажи, чем отличается императорская тужурка от тужурки со стойкой? А что такое каринтийская свадебная блуза или небеленая рубаха, ты знаешь?

Я швырнула трубку. Ничего себе, еще хватает наглости передо мной выпендриваться! Тьфу, не спросила, как мне ей позвонить! А я-то хороша! Второй раз на те же грабли: вместо прежней подлой подружки завела себе еще одну предательницу. Она хоть из вежливости спросила бы, как у меня урок прошел! Лучше всего было бы сейчас поехать за Бэлой, а потом прокутить мою тысячу на море.

Не люблю сидеть в одиночестве. Но во Франкфурте у меня ни друзей, ни знакомых. Поэтому я несказанно обрадовалась приглашению Бернда Копенфельда, директора Народного университета, когда он позвал меня вместе с двумя другими учительницами и Моникой, секретаршей, к себе на дачу на барбекю. Вообще-то он жил в южной части города, в районе Оберрад, однако ему принадлежал еще и садовый участок на берегу Майна.

Среди пасторальных кустиков, грядок с салатом и клубникой стоял маленький домик. Наша компания, сидя на террасе в кружевной тени яблонь, учтиво восхищалась садом и садовником. Цветы благоухали, дети Копенфельдов играли с ручным хорьком, осы кружились над пирогом со сливой, который супруга директора испекла собственноручно. Давненько не выпадали мне минуты такого блаженного покоя. Какое счастье, мое участие в светских беседах не требовалось: фрау Копенфельд и Моника, опять разодетая, как дива с обложки модного журнала, добавляли в полуденный воздух жужжания, обсуждая рецепты доктора Биолека и победу диеты над всякими хворями.

После кофе мы прошлись по бережку до знаменитой усадьбы Гербермюле, в стенах которой в девятнадцатом веке Марианне фон. Виллемер, отдыхавшей на лоне природы, нанес визит уже пожилой Гете. Пробил звездный час Копенфельда-германиста: он рассказал нам о названной даме, исключительной в своем очаровании, и процитировал стихотворение из «Западно-восточного дивана». Стихотворение-де сочинила Марианна, а великий поэт включил его в сборник и потом всю оставшуюся жизнь помалкивал, кто же истинный автор. Ничего не скажешь, материалом Бернд владел.

Когда учительницам налили десертного вина, они стали бубнить что-то мало мне понятное, ибо сугубо профессиональное. При слове «куриккулум»[24] я почувствовала себя аферисткой, а когда речь зашла о структурной дидактике преподавания языков, глубоко задумалась о смысле жизни.

Спасли меня дети. Им явно хотелось рассказать гостям о своем питомце, но взрослые не обращали никакого внимания на их возню. У меня одной не было более важных занятий, поэтому вскоре дети потащили меня за обе руки к клетке.

Хорек звался Фредом и отличался редкостным умом.

– Ты знаешь другого зверя, который сам укрывается на ночь одеяльцем? – спросил меня мальчик, очень гордый своим зверьком.

Его тут же перебила сестра:

– Фред пролезет в самую узкую щелку! Может в ящик комода, даже если тот выдвинут всего на палец. Будь осторожнее, а то Фред спрячет свой кусочек отбивной тебе в трусы! – И дети засмеялись громко и дружно.

Мне разрешили погладить чудо-зверька, который, стоило только протянуть руку, тотчас вцепился мне в палец. Я завопила как резаная. На крик сбежались все присутствующие и оказали мне первую помощь. Сидя с забинтованным пальцем, я поймала себя на том, что уже сыта по горло семейным досугом. А угли для барбекю только-только разгорались…

– У тебя есть дети? – Девочка хотела утешить меня после той неприятности.

– Да. – И мне захотелось бегом побежать к Бэле.

Теперь я тоже учительница и запросто могу оттеснить потенциальную подружку Йонаса. Но смогла бы я так жить, как чудное семейство Копенфельдов? Домик под сенью Дерев, двое малышей, домашний любимец… Чего же я на самом деле хочу – свободы или привязанности? К чему я стремлюсь – к приключениям или в тихую гавань?

Определенно в свободе есть свои прелести. Я решила вечерком пройтись по центру, хотя ноги с самого утра жали кожаные сандалии этнографини. День только начинал клониться к закату, на город спускались летние сумерки, теплые и светлые.

В уличном кафе я заказала маленькую порцию мороженого – ассорти без сливок: после пирога фрау Копенфельд есть мне не хотелось. На площади, где я сидела, было людно, как, впрочем, на каждой площади в центре любого города погожим вечером, где сотни туристов и горожан засиживаются до темноты за кружкой пива. В таких местах полно карманников: я покрутила головой с видом эксперта по вопросам воровства. И всегда находятся дамы, которым невдомек, что не стоит вешать сумочку на спинку плетеного кресла, сидя на самом ходу. Чего же они тогда так вопят, когда, желая расплатиться, вдруг не находят свою сумочку на прежнем месте? Удивительная беспечность… Ни одна женщина и ни одна сумка из тех, что были рядом со мной, не ускользнули от моего пытливого взгляда: не меньше двух сумочек я могла бы хоть сейчас прихватить у своих соседок и спокойно удалиться.

Бог мой! Эрик! В трех метрах от меня сидел благоверный моей Катрин! Сердце подпрыгнуло и бешено забилось в горле. Только без резких движений – я достала темные очки и водрузила их на нос.

Эрик был не один. Сначала я глазам своим не поверила, но нет, так и есть: рядом с господином Шнайдером сидели маленькая тайка и ее тошнотворный муж. Те, что приходили на консультацию к Катрин. По левую руку Эрика царственно высилась огромная, плохо выкрашенная блондинка. Не хватало только «сутенера из Гросс-Герау». В этой живописной группе он бы хорошо смотрелся, прямо-таки жаль, что он оказался фиктивным.

Мог ли Эрик узнать меня? Всего лишь на секунду столкнулись мы на лестнице. Но после того, как обнаружилась пропажа, что ему стоило связать мою скромную персону с этим происшествием. Интересно, он сразу заметил, что вместо натюрмортов на стенах четыре пустых крючка? А может быть, он зашел всего лишь за какой-нибудь забытой в прихожей папкой и только вечером узнал о краже? Как бы ни хотелось поверить в такую версию событий – не очень-то верилось, я просто уговаривала себя. Самое умное – быстрее расплатиться и раствориться в сумерках. Я махнула официантке – Эрик посмотрел на меня.

По дороге к станции метро я нервно огладывалась. Потом долго путала следы: несколько раз пересаживалась, выходила из вагона и вскакивала обратно за секунду до отправления. Хоть путь и был долог, наконец я благополучно добралась домой, но страх все же не отпускал меня.

7

И без того тревожный сон гнали прочь несвойственные мне угрызения совести: упреки Энди не прошли бесследно. Будь на моем месте Кора, она рассмеялась бы в лицо всякому, кто вздумал бы читать ей мораль.

Ведь хорошо знаю, как это неприятно – всякий раз, когда меня подводят мои безголовые подруги, мне больно. И что же, выходит, на меня тоже нельзя положиться: сына бросила, лишь почувствую чье-то доброе отношение, сразу начинаю клянчить деньги, нимало не заботясь о том, как и когда буду отдавать долги. Ладно еще муж, но Энди! А Феликс?! На моих щедрых благодетелей деньги с неба не падают, а я, бессовестная лентяйка, с легким сердцем сорю деньгами, заработанными чужими потом и кровью. Чувствуя себя последней тварью, испорченной и неблагодарной, которая еще и наживается на хороших, добрых людях, я заплакала. Мне захотелось исправиться, но перед моим мысленным взором встала покойная матушка, которая погрозила пальцем, как укоряющий ангел, и я словно вновь услышала ее назидательный тон; «Благими намерениями вымощена дорога в ад!»

От матери с ее частыми приступами депрессии я, наверное, и унаследовала пренебрежение к людям и постоянное ожидание худшего. А безответственность – от отца, променявшего белый свет на бутылку. Да, с такими задатками нечего и думать о том, чтобы стать другим человеком.

Тут я услышала странные звуки: как будто кто-то крадучись шел по лестнице. Мою легкую дрему как ветром сдуло, и я лежала в темноте, напряженно прислушиваясь. Спустя какое-то время, которое тянулось как вечность, мне показалось, что я слышу, как хлопнула дверца автомашины. От страха я больше не могла растравлять в себе чувство вины – другие картины понеслись в моем воображении: маленькая тайка узнала меня сегодня в кафе и доложила Эрику, что я сидела тогда у Катрин. А тот мигом сообразил, что видел меня раньше, и именно в тот день, когда исчезли картины.

А если «Одалиска» – подлинник, объявленный в розыск, то Эрик пойдет не в полицию, а в совершенно противоположную сторону. И будьте уверены, такой всех чертей поднимет, чтобы получить картины обратно. И от того не легче, что главная подозреваемая – Катрин, а не я. Мы засветились вместе – теперь обе проходим по делу. Надеюсь, здесь, в Вест-Энде, нас еще не выследили. А если даже так – без боя я не сдамся!

Впрочем, я в любой момент могу смыться, как Катрин… Но картины! Картины в опасности! Их нужно спрятать так, чтобы Эрик в жизни не нашел. Камеры хранения? Нет, не годится. В каждом втором детективе герои пытаются что-нибудь спрятать на вокзале, и в следующем же кадре ключи от железных ящиков вытаскивают из их геройских карманов.

Перевезти картины в Италию? Под видом натюрмортов? Нет, тогда придется кланяться Коре, я ведь без машины, и вообще… Но кого мне еще просить на этом свете, если не Кору! С тех пор как мы познакомились в школе, в Гейдельберге, когда она перешла в мой класс, у меня нет более близкого человека. Кора положила конец моему одиночеству, сверстники не отвергали меня больше. Мы начали всюду появляться вместе и в один миг стали очень популярны. И не только в нашем классе. С красивой, уверенной в себе новенькой все хотели дружить. Как же я была горда тогда, что Кора – моя подруга!

Кроме Коры, только мужа я могла бы назвать верным, надежным другом. Но с какой стороны ни посмотри, его не втянешь ни в какие махинации. Бесполезно даже просить: он ни за что не согласится… и потом, у него в доме мой сын! А если эти бандиты нагрянут в Шварцвальд?!

Дармштадтская коммуна провалилась: Эрик знает адрес, туда картины не поставить… Куда же мне с ними? Вот были бы у меня родственники, но их нет… А может, родители Коры?! Они всегда любили меня как родную. Каждый раз зовут в гости, а Бэлу считают чуть ли не внуком. Но боюсь, что разочаровала их. Хоть я и жила все это время вместе с их дочерью, но давно не звонила, не давала о себе знать. Кора никогда не стремилась поддерживать отношения с отцом и матерью и жестоко высмеивала меня за попытки общаться с ее «стариками». Мне было неудобно теперь просить их о помощи, но я все же позвонила, едва солнце поднялось над горизонтом.

Сделав вид, что звоню из Италии, и маловразумительно ответив на вопросы о Коре, я перешла к делу:

– У меня немного необычная просьба… Я могла бы прислать вам на хранение три картины?

– Их нарисовала Кора? – с надеждой спросил отец художницы.

– Нет, это наследство моей бабушки, просто мазня, ничего интересного. Будьте добры, поставьте их в сухое место. Я заеду за ними, как только окажусь в Германии. И обязательно с сыном. Вы удивитесь тому, как он вырос!

– Присылай хоть сотню картин! В кладовке места хватит.

Не откладывая, я вызвала курьера. Завернула картины в старые газеты, потом запеленала в наволочки с ирландскими узорами – чего только не найдешь в доме этнографа! И через два часа вручила их посыльному в красивой ржаво-коричневой униформе, что подкатил к моему дому в микроавтобусе такого же ржавого цвета. Заполняя протянутые мне формуляры, я ловко выдумала художественную галерею из Бремена и изящно вписала ее в графе «Отправитель».

Разделавшись с одной проблемой и чувствуя редкостный прилив вдохновения, я позвонила мужу. Йонас был в поле вместе с нашим сыном, а свекровь почему-то изменила себе и говорила со мной необычайно приветливо, вместо того чтобы, как обычно, приставать с упреками. Чудеса!

От восторженной бабушки я узнала, что Бэла в полном порядке, наел толстые румяные щеки, каждый день с аппетитом уплетает к обеду целый ломоть хлеба с куском колбасы, кровяной или ливерной. В общем, ест, что подают, без капризов и больше не просит спагетти. Во дворе народились котята, живут в сенном сарае – ребенку лучшего развлечения и не надо.

– Одним словом, он здесь просто счастлив, ты за него не волнуйся. А знаешь, может, тебе стоит подумать, не было бы лучше для ребенка, если…

При этих словах мать Йонаса услышала на моем конце провода судорожное всхлипывание, и добрая душа не дала ей завершить злую фразу:

– Ну ладно, я просто так сказала. Ты извини, у меня варенье на плите… – Она распрощалась.

Чтобы занять голову чем-то полезным, я углубилась в учебник итальянского. Скоро мой урок, не хотелось бы провалиться так же, как в первый раз. Может, пойти записаться на какие-нибудь другие курсы итальянского для туристов? Такие, чтобы начинались с утра пораньше, тогда к обеду я смогу появляться перед своей группой со свежими, как весенняя травка, познаниями о предмете. Отличное решение, но не пригодится, ведь Катрин вернется…

Так, посмотрим… Не должна ли я рассказывать немного и о стране в дополнение к языку? Я многое помню из своих экскурсий, но по-итальянски мне не рассказать тот же текст без запинки. И почему, собственно говоря, Флоренция? Довольно странно будет выглядеть, если я ограничусь только одним городом. Пусть будет вся Италия – и я щедро размазала на пол-листа три строчки. «L'Italia е una penisola che ha la forma di uno stivale…»[25] – так я хотела начать.

Откуда мне было знать, что лекцию читать не придется.

Твердым шагом я направлялась к Народному университету. Здравствуй, дорогой мусорный контейнер! Один поворот, и я вижу двор. Небольшое крыльцо – моя маленькая Голгофа, но, может, все не так плохо. Смотри, как ободряюще распахнута дверь…

У меня за спиной раздался щелчок, быстрый топот тяжелых ног, словно кто-то выскочил из машины. Мне бы оглянуться быстрее, но меня схватили сзади, грубо запихнули в рот тряпку, я вдруг согнулась до самого асфальта: кто-то большой заломил мне руки. Не понимая, что происходит, я вырывалась, просто повинуясь инстинкту, но все бесполезно – меня засунули в машину, и та рванула с места. Все, что я видела, лежа на полу, – коврик, край кожаного сиденья, от которого шел приятный новый запах. Но лежать вверх ногами с мерзкой тряпкой во рту очень страшно и неудобно – я попыталась поднять голову, насколько мне позволял некто, насевший сверху, туго стягивавший мне руки. В человеке за рулем я узнала Эрика, а рядом со мной пыхтел от усилий, кто бы вы думали, – муж пленной тайки!

Только не это! Дурной сон прошлой ночи оказался в руку. Ледяной ужас сковал меня: я уже не извивалась и не дрыгала ногами. Лежа на полу, я только тихо недовольно мычала.

Машина остановилась. Знакомое место – дом Эрика. Толстяк вытащил меня за шиворот и погнал перед собой к подъезду. Помогите же мне! Никто из прохожих даже бровью не повел. Эй, тут у вас что, каждый день связанных женщин по улицам таскают?! Подлые трусы!

В гостиной меня вдобавок стреножили, правда, потом хозяин предложил лучшее место: гостью кинули на софу и позволили принять более-менее вертикальное положение. От кляпа меня освободили, для того чтобы устроить допрос: имя, адрес, род занятий.

Я представилась:

– Бьянка Мартини.

Выдавать себя за чистокровную итальянку было не лучшим решением, и мне все равно никто не поверил, но, схватившись за первое, что пришло в голову, я залопотала, изображая акцент:

– Катрин Шнайдер? Кто есть Катрин Шнайдер? – И посмотрела безумным взглядом.

Между тем содержимое моей сумки оказалось на обеденном столе. Эрик выудил из кучи разного дамского барахла учебник – на титульном листе стояло имя Катрин и дармштадтский адрес.

– Значит, говоришь, не знаешь такую? Похоже, это совершенно не мешает ей одалживать тебе книги и посылать вместо себя на урок?

Я надулась и молчала: а почему, собственно, он тыкает? Но тут крепкая затрещина свалила меня на софу и одновременно вытрясла остатки моего мужества.

– Да! Да! Знаю я эту вашу фрау Шнайдер! Я заменяю ее по просьбе директора!

Счастливо и глумливо улыбаясь, гордый тем, что из-под его тяжелой руки полетели мои признания, толстяк открыл большой некрасивый рот:

– Эта Бьянка, или как там ей угодно зваться, сидела у Катрин в кабинете, когда я ходил туда. Они так переглядывались – не скажешь, что едва знакомы. – Он повернулся ко мне и стал уговаривать: – Подумай сама, будет лучше для всех, если ты скажешь, где жена господина Шнайдера.

– Ее нет во Франкфурте – вот и все, что я знаю! Иначе зачем мне работать вместо нее?

Эрик, не в одном из своих знаменитых костюмов, хотя был будний день, а в спортивных штанах и простой футболке, сидел у стола нога на ногу и нетерпеливо стучал моим карандашом по учебнику Катрин:

– Давай не тяни, мы не можем целую вечность ждать ответа! Где она сейчас? Как только Катрин будет у нас в руках, мы отпустим тебя на все четыре стороны. Только не в полицию! Ведь ты умная девочка и не пойдешь к легавым. – Он красноречиво посмотрел на меня, потом перевел взгляд на своего подручного и чуть кивнул ему.

Толстяк поднес к моему носу золотую зажигалку. Сигарету почему-то не предложил. Щелчок – у самого моего лица взметнулось пламя.

– Не хочешь по-хорошему? Можно по-плохому…

Этот жирный кусок мяса вызывал такое отвращение, что и смотреть на него было тяжко, к тому же от него дурно пахло. Пытаясь не вдыхать, я тупо уперлась взглядом в узор на его подтяжках. Сейчас я узнаю, каково было ведьмам на костре…

Бесстрастный взгляд Эрика носил некий оттенок задумчивости, пока он молча наблюдал за происходящим. И тут случилось то, чего я давно опасалась.

– Вспомнил! Я вспомнил, где тебя видел! Ведь это была ты, на лестнице?! Значит, картины – твоя работа? Нет сомнения, вы с Катрин сговорились! Она не только меня провела, но и тебя, дурочка!

Итак, речь зашла о картинах. Как долго я могу прикидываться, что знать о них не знаю?… По всей видимости, Эрик принимает меня за простушку, которую можно вокруг пальца обвести. Я произвожу такое впечатление, или он настолько не разбирается в людях? А ведь не скажешь, что он глуп… Вовсе нет. Даже напротив, весьма умен. Умен и жесток, ему нравится заставлять других страдать, жадный, но на себя денег не жалеет: хорошо выглядит. Эти человеческие качества я уже имела случай наблюдать на примере Коры, но каким бы ни было сходство характеров, симпатичнее Эрик от этого не делался.

– Стащили ключи у моей уборщицы, – тем временем продолжал он, – как дети, честное слово! Не радуйтесь, вам ни на секунду не удалось сбить меня со следа. – Однако его тон был не слишком убедительным.

Я молчала, как партизан, и подручный-истязатель поднес зажигалку к моей левой лодыжке – и тут же запихнул обрывком тряпки мой крик обратно мне в глотку. Он не сразу вынул кляп, а лишь когда до него дошло, что я согласна выложить все как на духу. Хотя головой я закивала уже с того момента, как иссяк первый стон.

– Катрин хотела взять ваши натюрморты на память, спросите ее сами! Да что вы так переживаете, они же совсем дешевые!

Эрик покачал головой:

– Не тебе судить. И вообще картины даже не мои, они принадлежат одному из клиентов, который требует их обратно. – Тяжелая дума отпечаталась на его лице, брови сошлись на переносице. – У меня есть сильное подозрение, что Катрин никуда не уезжала, а банально свалилась с гриппом, – рассуждал вслух Эрик. – Если ты не дашь нам ее адрес, то мы пойдем на поиски сами, а тебя оставим здесь, но не как сейчас с удобствами, на софе, а связанную в тугой сверток. Представь себе – час за часом… Очень скоро тебе перестанет нравиться твое положение.

Мой палач разул и поднял мои связанные ноги на кофейный столик. Газетку не забыл подстелить, гад! И опять под моими ногами запылал огонь инквизиции. Эрик подбежал к софе и воткнул мне в рот кляп. Надо мной застыло его звериное лицо.

Как они и думали, вечность не понадобилась: я крепилась весьма недолго, потом выложила им наш адрес в Вест-Энде и заверила, что Катрин и картины там.

– Ладно, проверим. – Мучители отступили.

Тут бы я вздохнула с облегчением, если бы не увидела в руках толстяка моток клейкой ленты – такой на почте заклеивают посылки и пакеты, а на его лице – недвусмысленное намерение сделать из меня пакет, как и было обещано.

Уходя, он сильно и зло пнул меня в бок и оставил лежать, как дохлую гусеницу, не способную ни на одно движение. Эрик взял мои ключи, оба вышли.

«Убьют. Точно убьют. – Всего одна мысль вертелась в голове. – Они вернутся несолоно хлебавши, опять станут пытать. И я скажу, где Катрин и где картины. Тогда за мою жизнь ломаного гроша не дашь».

Спасибо, что не залепили глаза и нос. Но рот заклеили. И путы наложены так, что нет никакой возможности доползти до ближайшего угла, чтобы перетереть ленту о косяк. Профессионалы чертовы! Упаковку – со мной внутри! – вдобавок крепко привязали к батарее. Все, что я могла видеть, лежа в мучительно неудобной позе, и что было интереснее потолка, – часы высоко на стене. Стрелки казались неподвижными, как и я. Сколько эти твари могут отсутствовать?

Тут о себе напомнил один из естественных человеческих рефлексов, и я злорадно намочила ковер, на котором лежала. Отличный, кстати, ковер: китайский, с синим мягким ворсом, дорогой, точно. Подо мной образовалась быстро остывающая лужица. Пусть даже этот конфуз только сильнее разозлит Эрика, но я и не пыталась сдержаться.

Черт, как больно! Ноги горели от ожогов. Не нужно было видеть их, да я бы и не смогла при всем желании, чтобы понять, что раны серьезные.

Часа через два я стала ожидать их возвращения в любую минуту. Они там вверх дном все перевернули, наверняка добрались и до бушменских платков… А гвоздики нужно было из стены вытащить! Все пропало, Эрик смекнет, он – парень неглупый, что мы прятали картины в квартире.

Почему они не возвращаются? Уже четыре часа, как ушли. Может, они устроили там засаду на Катрин? Стрелок на часах не различить… Темнеет быстро. Телефон подал признаки жизни, и после третьего звонка включился автоответчик. Слышала я уже все это…

Пытаясь ослабить ленту, я стала двигать челюстью, пока не добилась своего – судорога свела и скулы, и горло, а от судорог начались рвотные позывы. Черт, не хватало только захлебнуться собственной рвотой. Лучше уж пулю в лоб! В самом деле, как они расправятся со мной? Куда денут труп? Мой труп!

Наконец наступил момент, когда я сдалась. Наплевать, пусть убивают. Как больно, как холодно… Не могу больше… И я безвольно закрыла глаза.

Тут мне пригрезилось, что лежу я не в сгущающихся сумерках чужой квартиры, а на ослепительно белой снежной равнине. Ноги отморожены, я отстала от своих. А они уходят все дальше к горизонту, к Северному полюсу. Вот я больше не вижу их, лишь метель кругом. Мне уже не подняться. Осталось только свернуться клубочком и, проваливаясь все глубже в снег, мягко, как на нартах, покрытых заиндевелой оленьей шкурой, скользнуть, даже не заметив этого, за границу сна, в мир, где больше нет ни тепла, ни холода, ни боли, ни слез, ни страданий…

Но боль мне не снилась, а, наоборот, не давала уснуть – резко вырвала меня из забытья: руки затекли. Еще и палец почему-то дергает… А, это же хорек вцепился! Я и забыла совсем.

Устроиться так, чтобы не давить телом на руки, было почти невозможно, но я постаралась перекатиться на бок. Чтобы отвлечься, я вспоминала о самых хороших моментах своей недолгой бестолковой жизни. Подумала о лете во Флоренции, когда я еще работала. Только теперь понимаю, что была тогда по-настоящему счастлива. Люблю этот чудесный город. Я всегда рассказывала о нем как о своем собственном, а немецкие туристы смотрели на меня с уважением, чуть ли не с преклонением. И вот я уже сижу на обычном месте экскурсовода, в руке микрофон. За спиной слышу свой собственный голос, искаженный динамиками. Автобус едет давно знакомым мне маршрутом – при этом воспоминании я почувствовала печаль и нежность, как если бы думала о далеком родном доме. Чего бы я ни отдала сейчас, чтобы вернуться в то лето!

Нужно все вспомнить. Все здания, памятники, все музеи, каждую мелочь, каждый экспонат. Вот мы входим по мраморным полам в галерею Академии, я представляю туристам Давида Микеланджело как старого друга:

– Обратите внимание, господа, скульптура Давида, высота четыре метра тридцать четыре сантиметра…

В палаццо Питти мои туристы благоговейно всматриваются в написанный Рафаэлем нежный лик Мадонны с младенцем и со святым Иоанном. Я вполне разделяю их восторг: каждый раз я и сама готова удивленно ахать перед картиной, сколько бы ни приводила сюда группы. Но нельзя ронять авторитет, поэтому я просто молча стою рядом и улыбаюсь, как Мадонна.

Вдруг воображение переносит меня в дом Гете. Яркие краски, звуки – все как наяву, но впечатление отличается от реальности: медленно и плавно, словно аквалангист на дне, я двигаюсь через сад в сторону кухни. И вот уже перед моим мысленным взором заблестели медными боками причудливо выгнутые формы для выпечки: это ведь в них пекли знаменитый франкфуртский венок! Думая о пироге, я почувствовала голод, не знаю уж, наяву или во сне, и побыстрее отвернулась от медных кастрюлек.

Большущий насос для воды и каменный слив. Такие сегодня напугали бы любую домохозяйку, но в те времена, наверное, ими гордились как новейшей бытовой техникой. Рассказывают, что матушка великого Гете, добродетельная фрау Айя, каждый день приходила на кухню, чтобы лично присматривать за поварихой и кухонной девкой. Интересно, правда ли, что франкфуртский зеленый соус, который якобы любил сам Иоганн Вольфганг, ели в восемнадцатом веке или он был изобретен кухарками земли Гессен значительно позднее, чтобы стать в местных ресторанах аттракционом для туристов? Тут мне привиделась тарелка аномального размера, полная, ей под стать, огромной картошкой, она пролетела мимо меня, как в космосе, если бы я захотела, то смогла бы с ногами запрыгнуть прямо в зеленый соус…

Я стала вспоминать дальше. Почему-то на ум пришли корейцы, которые были тогда в доме-музее одновременно со мной. Я услышала их занятную мелодичную речь: корейцы перебегали от бюста Гете к плавильной печи великого исследователя, от буфета к секретеру, показывали пальцем каждый в свою сторону и наперебой обсуждали все, что видели. Потом все предметы поскакали передо мной хороводом, разбежались по этажам, заскрипели лестницы, зазвенел китайский сервиз. Все завертелось: картины, рукописи, часы, узор на ковре, нет, это, кажется, роспись на тарелках…

Шкатулочка для рукоделия. Наверное, принадлежала матушке Гете. Очень мило. Нужно было ее стырить… Вообще в доме поэта много такого, что отлично бы вписалось в собрание вещиц, которые однажды мне приглянулись, так что я решила больше не расставаться с ними. И вот я иду мимо длинных полок – рядов моих славных трофеев. Вот зеленая фарфоровая конфетница. Где я ее прихватила, не помню… В музее? Кажется, она стояла возле Давида… А почему я Давида не взяла, ведь он мне всегда нравился? И я тяну его за ногу, пытаясь сдвинуть с пьедестала. Тяжелый какой! Попрошу его, может, он сам пойдет? Но я обозналась: это вовсе не Давид, а великий Гете в костюме и в позе скульптуры Микеланджело смотрит на меня сверху вниз и укоризненно качает головой в вышине грозового неба…

Усилием воли я вернулась в музей. Собственно, музей находится рядом с домом поэта, во флигеле. Там я опять встретила моих веселых корейцев, на сей раз они хихикали у картины Вильгельма Тишбейна «Сила мужчины». На картине изображены два нагих всадника, уезжающих от зрителя. Их добыча – лев и орел – на седлах позади охотников. Мне почудилось, что я, привязанная точно так же, болтаюсь вверх ногами, острые камни проносятся у самых глаз: меня куда-то тащат по дороге. Но ко мне тянутся руки, некоторые держат фотоаппараты, и корейцы, весело лопоча и улыбаясь во всю ширину любопытных лиц, хватают меня за развевающиеся в такт лошадиному галопу волосы. Эй, разве не для вас табличка «Руками не трогать!»?…

Я опять очнулась. Мне стало противно до отчаяния: как я могла так глупо вляпаться? Но что тут поделаешь: вся моя хитрость, нестандартные ходы, психологические тактики против грубого насилия не помогут.

Неужели я больше не увижу сына?! Поистине рука Божия вела меня в тот день, когда я отвезла его к отцу. Я умру, Йонас женится на Герлинде, и Бэла забудет меня. Что ж, для него так даже лучше… Я заплакала. Как там говорят: капля камень точит? А слезы – скотч? Может, от слез лента чуть-чуть отойдет, чтобы хотя бы подобие крика… Безнадежно.

Что там, после смерти? Меня ждет встреча с умершими родственниками: родителями, братом?… Э-э, лучше не надо. Ничего хорошего они мне не скажут. И у покойного супруга Коры Хеннинга остались ко мне вопросы… Итак, карающая длань Господа занесена надо мной не в шутку – я принялась истово молиться, обещая в обмен на спасение трудиться остаток дней своих сиделкой в доме престарелых.

И Бог действительно смилостивился надо мной, что, впрочем, не ввергло меня в священный трепет, потому что к этому моменту я опять утратила веру: после шести часов лежания связанной – неудивительно.

Заскрежетал замок: дверь открывали. С трудом разлепив опухшие веки, я вглядывалась в темноту прихожей, ожидая появления двух живодеров. Брызнувший свет ослепил меня: я не узнавала вошедших мужчин – да я просто глазам своим не верила!

Феликс и Энди торопливо подняли меня, обнимая, как ребенка, стали осторожно снимать с лица и волос скотч, но все равно было так больно, словно его отдирали вместе с кожей. От боли, от жалости к себе, но прежде всего от перенесенного напряжения я рыдала, не сдерживая слез, на ближайшем дружеском плече, кажется, Феликса, пока молодые люди освобождали мои ноги и руки, одновременно пытаясь выяснить, что, собственно, со мной стряслось. Но у меня не было ни сил, ни желания отвечать на вопросы. Потом, продолжая обнимать, укачивать, гладить меня по голове, они влили мне в рот глоток минеральной воды, все время повторяя:

– Все. Все хорошо. Все кончилось.

Наконец я смогла сама подняться. То, что Катрин так и не забрала свои вещи, пришлось теперь весьма кстати: в большом шкафу нашлось все необходимое, чтобы переодеться.

Стоя под душем, я старалась не думать ни о чем, только следила, как медленно возвращаются ко мне силы, отдаляются унижение и боль, – мало-помалу собирала остатки душевного равновесия…

Выйдя из ванной, я села в кухне – подальше от того места, где меня мучили – и, попивая из бутылки минералку, доверила свои ноги заботе нежданных спасителей, которые теперь врачевали мои ожоги. А я только мешала им, поминутно останавливая и сжимая их руки, как заблудившееся дитя, вдруг нашедшее родителей.

– Они тебя еще и укусили! – сказал Феликс. – Извращенцы! Отвезти тебя к врачу, а то можешь сначала тут полежать, отдохнуть… Нужно еще решить, куда тебя теперь…

– Домой! В кровать! – почти крикнула я.

Энди и Феликс переглянулись.

– Тебя не удивляет, что мы здесь появились? – нежно поправил мои волосы Энди. Тот самый Энди, что недавно был так груб со мной и велел убираться с глаз долой.

Оказывается, Катрин позвонила во Франкфурт, надеясь застать меня дома. Когда трубку сняли, она стала тараторить по привычке:

– Алло! Майя! Это я – Катрин! – недоумевая, почему я не реагирую.

Тут она услышала хорошо ей знакомый голос мужа, который тихо сказал кому-то в сторону:

– Вот и она, наконец-то.

Катрин, естественно, не стала с ним беседовать, а перезвонила в Дармштадт и, срываясь на истеричный визг, как могла объяснила Феликсу, что, пока она в Альпах, в нашу квартиру проник Эрик и пленил меня.

– Он опасен, непредсказуем и с кем-то из своих подручных. Майя в беде! Они могут с ней сделать все, что угодно!

– Я позвоню в полицию, – обещал Феликс, наивно полагая, что на том все и кончится.

Но Катрин стала заклинать всеми святыми не впутывать полицию, чтобы не злить Эрика, который может что-нибудь выкинуть, если почует опасность. Она умоляла Феликса выехать, вместе с Энди и Максом для большей убедительности, как можно скорее во Франкфурт. Катрин крайне удивилась, что ей не пришлось диктовать адрес квартиры, где предположительно я захвачена Эриком. Если меня там не окажется, то группа быстрого реагирования должна наведаться на Нойхаусштрассе. В качестве доброго напутствия она посоветовала Феликсу, этому средоточию всех добродетелей, включая человеколюбие, не забыть бейсбольную биту.

Троица понеслась во Франкфурт на служебном такси Энди. У нашего подъезда Макс, как самый боевой, начал звонить во все квартиры подряд, утверждая, что нужно препроводить домой в постель пьяного в стельку друга. Другом, что на ногах не держался, стал Энди, которого, когда кто-то все же открыл входную дверь, Феликс и Макс потащили вверх по лестнице, сквернословя, словно подгулявшие.

Потом они некоторое время возились, пытаясь открыть замок ключами, которые все равно бы не подошли. Расчет был верен: толстяк потерял терпение и решил узнать, кто там скребется. Стоило только распахнуть дверь – он встретился с немаленьким кулаком Макса.

– А Макс у нас парнишка крепкий, вольной борьбой занимается. К тому же только что из отпуска вернулся, так сказать, с новыми силами… – Это я узнала от Феликса.

Толстяка не понадобилось бить долго, буквально с третьего удара Макс уложил его. На шум вышел Эрик:

– Молодые люди! Что тут творится?

– А мы к вам с тем же вопросом, – сказал Феликс. – Как вы сюда попали и что вы тут делаете?

– Я жду свою жену! – нашелся Эрик. – Сейчас Катрин придет и подтвердит мои слова. Она пригласила меня обсудить детали предстоящего развода. Ваши подозрения совершенно беспочвенны, она сама дала мне ключи.

– И ваш приятель должен принять участие в беседе?

– Это мой друг, господин Гилтер. Видите ли, Катрин склонна к истерикам, а в присутствии третьего лица она не позволит себе лишнего.

Однако квартира совсем не походила на офис для деловых встреч, а больше напоминала поле после битвы и мародеров: шкафы открыты, их содержимое разбросано по полу, футон распорот во всю длину, под книжными полками валяются фарфоровые кошечки, а от иных только осколки. Бедные, ни в чем не повинные орхидеи изрублены, словно по ним прошелся нож-мачете.

– А платки? Помнишь, там на стенах красные вышитые платки?… – спросила я Феликса.

– Сорвали, бросили как попало.

Учитывая масштаб разрушений и поскольку меня нигде не было, отряд спасателей не стал обсуждать возможность мирного решения конфликта, а вывел Эрика из игры точным хуком. Пока парни его связывали, Эрик возмущался, требовал адвоката и грозился подать на них в суд за нанесение побоев и ограбление: у него забрали мобильный телефон и ключи. Какая дерзость! Особенно непростительно, что его лишили ключей от моей квартиры…

Мне требовались усилия, чтобы следить за повествованием:

– А где теперь эти бандиты?

– Там же, у тебя дома. С ними Макс с бейсбольной битой наперевес. Но что будем делать дальше? После таких разборок отпускать их прямо-таки обидно… Может, сдадим в полицию?

Я кивнула, но только Энди потянулся к телефону, опять его остановила:

– Подожди! Все же не самая лучшая идея, на мой взгляд. Эрик со своим бугаем кое-что искали в нашей квартире. А это «кое-что» в действительности не принадлежит ни Катрин, ни ее благоверному… Мы поставим Катрин под удар, если заявим в полицию.

– Но не могут же Эрик и тот, второй, до старости лежать у тебя на кухне! – возразил Феликс. – А если их отпустить, террор начнется опять: такие захотят рассчитаться и с тобой, и с нами.

– Нам нужно получить их письменное признание, – сказала я. – Но прежде всего их ждет мой собственный счет к оплате.

8

В Вест-Энде нам открыл Макс, о котором я уже была довольно наслышана, но встречаться лично нам не приходилось.

– Ну вы даете! – весело сказал он и обнял меня.

Ничего себе, с таким точно не пропадешь! Интересно, Макс два метра ростом или ниже? Удивительным мне показалось даже не то, что у такого крепкого парня добродушное, по-детски безмятежное лицо, а то, что сейчас, судя по выражению этого лица, происходящее не производило на Макса никакого особенного впечатления. Ни бейсбольная бита, которую он временно отложил, ни связанные пленники где-то за спиной, ни разгром в квартире не мешали ему с любопытством изучать меня, словно его пригласили на пикник, чтобы познакомить с новой девушкой, появившейся в теплой компании лучших друзей. Кстати, где там пленники? Их не видно, не слышно. Как мне держать себя с ними? Что сказать?

– Принести тебе пива? – спросил Макс и двинулся в сторону кухни.

Появиться из-за его спины было куда проще. Войду гордо и бесстрастно, неумолимая, как богиня мщения, с зажигалкой наготове.

Эрик и его холуй были связаны буксировочным тросом, да еще обмотаны, как мумии, до боли знакомым скотчем. Так им! Однако под головой каждого лежала подушка. Работа Феликса, больше некому – самаритянин недоделанный!

Я позвала Макса.

– Освободи им рты! – велела я, и он сорвал ленту с их лиц.

– Ну, как мы себя чувствуем? – В свой вопрос я вложила всю злость, сколько ее во мне нашлось. – Не холодно на кафеле? Может, вас подогреть? – И выразительно щелкнула зажигалкой.

– Это тебе дорого обойдется! – пригрозил Эрик. – Кто играет с огнем, неизбежно обожжется!

– Вернее будет сказать: кто напачкал, тот и убирает! – Я распорядилась снять путы с адвоката. – Пойдем, что покажу…

Говоря про уборку, я вовсе не шутила. Под моим строгим присмотром Эрик протер тряпочкой все шкафы и аккуратно сложил вещи, мои и Катрин, что валялись, брошенные, на полу. Особенно я настаивала, чтобы наше нижнее белье было тщательно сложено ровными стопочками. Как заправский надсмотрщик над невольниками, я понукала Эрика, ненавязчиво указывая на недостатки уборки зажатой в руке зажигалкой. Некоторые из этих недостатков вовсе не были на совести сегодняшних взломщиков: уже несколько дней я собиралась, но руки не доходили стереть пыль, достать из-под дивана фантики, ну и так, по мелочи… А раз Эрик все равно убирается, так пусть уж заодно… Ведь он не возражает. Да и кому придет в голову возражать, если Макс молчаливо, но красноречиво высится у входа в комнату, прислонившись к косяку? Эрик вернул на место бордовые полотнища, уже ставшие мне родными, собрал осколки кошечек, подмел и вынес остатки орхидей. Под конец я заставила его зашить матрас Катрин. Это нехитрое дело далось Эрику с большим трудом, и вышло плохо – грубо и криво. Ладно, человек ведь старался…

Исполняя трудовую повинность, Эрик не проронил ни слова. Только потом, когда выносил мусор, мимоходом пнул своего беспомощного подельщика.

– За что? – заныл толстяк.

– Зачем мы так упорно тренируемся, не скажешь? Отрастил себе брюхо! Если б ты не был таким рыхлым куском сала, тебя бы не уложили прямо у двери! И почему я связался с тобой, недотепой!

– Уймитесь! – скомандовала я. – Что еще за тон? Не к лицу адвокату. Лучше помогите, как специалист, составить добровольное признание. Чем быстрее мы заключим соглашение, тем скорее вы избавитесь от нашего общества.

– Это вам ничего не даст! – простонал Эрик. – Впрочем, как будет угодно, пожалуйста… – И посмотрел на меня таким затравленным, отчаянным взглядом, что мне стало стыдно за собственную жестокость и злорадство.

Не пререкаясь ни с нами, ни между собой, налетчики подписали следующее признание: они, нижеподписавшиеся господа Шнайдер и Гилтер, напали на меня, увезли против моей воли, пытали, вломились в чужую квартиру, учинили обыск, повлекший материальный и моральный ущерб. Отчего и почему описанные события произошли на перекрестке наших судеб, в протоколе не говорилось.

– Сдается мне, – прошептал мне в самое ухо Феликс, – такие бумаги подписывают в присутствии нотариуса. Очень жаль, что эту парочку нам не отвести за рога к нотариусу…

Мы высадили господина адвоката и его подручного в городе и покинули Франкфурт.

Вскрикнув, я проснулась. Надо мной склонился Феликс.

– Тихо-тихо. Все хорошо, – сказал он и дал снотворное.

Я лежала в нашей старой доброй коммуне, в той самой постели, с которой и начались мои приключения.

Феликс протянул мне стакан воды и сел рядом, укачивая меня, как маленькую:

– Ничего, просто у тебя шок еще не прошел. Ну, ложись.

И я провалилась в липкий сон без сновидений.

Когда же проснулась, яркий солнечный свет наполнял комнату. Как долго я спала! Было уже около полудня. На кухне встретила милую сердцу картину: держа в одной руке пакет какао и телефонную трубку в другой, у окна стоял Феликс и говорил:

– Да как тебе сказать… Конечно, плакала. Ревела белугой! Постой-ка, вот она сама… – Он передал мне трубку.

– Катрин! Если б ты знала! – выдохнула я.

– Майя, это я – Кора! – ответила трубка. – Тебя и на день нельзя оставить, вечно ты влезешь в какую-нибудь историю!

От неожиданности я вздрогнула и чуть не дала отбой. Я была рада, что Кора позвонила, но обида на ее долгое молчание сидела во мне глубоко и успела дать корни. К тому же потом выяснилось, что вовсе не Кора побеспокоилась о нас, а Феликс набрал ее номер.

– Кора! Наконец-то! – заикалась я от восторга. Не стоило так быстро выдавать свою радость.

– Ты ведь и сама могла объявиться, – сказала Кора. – Ладно, прощаю: иногда полезно побыть в одиночестве. Ну, как ты там? Что-то ты последнее время много ревешь. Или мне кажется?

Тут мои глаза снова стали влажными… Но она ведь не увидит. Подняв взгляд к потолку, чтобы спрятать слезы, я стала осторожно рассказывать о вчерашнем происшествии.

– Думала, что все – пробил последний час, – закончила я.

– Да, в таких ситуациях мало приятного, поэтому я всем советую их избегать. Но хуже всего в этой истории то, что тебя спасали трое мужчин. Как низко ты пала!

– Я до последнего ждала, что ты придешь мне на выручку! Но ты почему-то не соизволила! – рассвирепела я.

Кора помолчала, потом ответила с обезоруживающей сердечностью – она иногда может, если хочет:

– Твоя правда, извини. Ты – молодец, что увезла Бэлу подальше от этой истории. Я выезжаю прямо сейчас. Завтра в это же время буду у вас. Пока! Скоро увидимся! Обещай, что больше никакого геройства. Ciao, a domani![26]

Обескураженная, я села.

– Кора приезжает, – тихо сказала я.

Феликс ответил странным взглядом: радостным и растерянным.

Следом позвонила Катрин.

– Ну? Эрик нашел картины? А ты в порядке?

– Спасибо за заботу! – Я вложила в ответ весь свой сарказм. – Теперь нормально, но все равно с тобой не сравнить! Пока ты там развлекаешься, я таскаю твои каштаны из огня, да так, что ожоги остаются.

– И где же картины?

– В надежном месте. Вот еще что, ты не скажешь, как звали ту маленькую тайскую девушку, помнишь, тогда…

– Зачем тебе? – удивилась Катрин. – Будешь в университете – зайди в секретариат, посмотри мои списки.

– У нее, должно быть, фамилия ее немецкого рабовладельца…

– А, точно! Его звали Свен Гилтер. Такое сразу не забудешь!

В честь победы мы решили устроить маленький праздник. Но едва налили и чокнулись, Феликс вдруг сообразил, что ему надо снова мчаться во Франкфурт.

– Ой, – сказал он, – мне же нужно в аэропорт, в восемнадцать десять прилетает моя дорогая матушка!

Он посмотрел на наши разочарованные лица – его отзывчивое сердце, наверное, рвалось на части.

– Едем все вместе! Отпразднуем по дороге!

Отлично! Мы закинули в машину фужеры, еще две бутылки шампанского и нашего лохматого друга: Макс, видите ли, не желал бросать «бедную собачку» в доме одну. Мы предложили ему остаться на берегу и составить компанию песику.

– Нет! Вы обязаны меня отсюда забрать, если вам еще дороги Катрин и Кора! Вдруг они явятся? А за то, что обижали нашу Майю, я ведь могу этих куриц на месте прибить! – бубнил Макс.

Все полезли в машину, Феликс оценил нашу компанию:

– А куда же я посажу маму с чемоданами? У нее обычно много вещей. Придется потесниться!

Мы нисколько не задержали Феликса нашими сборами и успели даже заехать к врачу. Тот освидетельствовал мои ожоги на лодыжке и ступнях, укус, многочисленные ссадины и синяки различной локализации.

– Надеюсь, вы уже заявили на нападавших, – испуганно сказал молодой доктор, выписывая какую-то целебную мазь.

Дорогой все костерили Катрин.

– Кто бы мог подумать, что она такая двуличная особа! – не унимался Макс. – Мы считали ее солидной учительницей, которая своевременно платит за комнату, отлично моет кухню и зря не путается под ногами – просто образцовое поведение приличной женщины! И на тебе! Сваливает, никого не предупредив, задолжала за два месяца, оставляет ничего не подозревающую девочку, – он погладил меня по голове, – на съедение своим ученикам и удирает за границу! Пусть только явится – я лично ей объясню, кто она такая есть!

Сквозь смех я пыталась защитить подругу от разгневанного правдоискателя:

– Макс! Ну ладно тебе, она ведь не могла знать, что эта задница, ее муж, привяжется ко мне так же, как и к ней!

Энди пристально посмотрел на меня:

– Ты скажешь нам наконец, что эти типы у вас искали? Эта бредовая история наводит меня, например, на мысли о наркотиках…

– Да я сама толком не знаю, – мне опять пришлось вилять, – но не наркотики, могу поклясться! Катрин не принимает ничего такого! Дело в том… Как бы вам сказать… Словом, большая часть ее родни живет на острове Сицилия… – Я выразительно обвела глазами моих притихших попутчиков.

Нужный эффект был достигнут: парни посмотрели на меня с уважением, молча покачали головами и торжественно поклялись ничего никому не рассказывать. Смотрите-ка, их серые клеточки все-таки работают!

– Муж моей сестры служит в полиции, в отделе по борьбе с наркотиками, – наш разговор навел Энди на тему, – иногда ездит со мной в такси, чтобы не светиться лишний раз на служебной машине. Недавно он патрулировал и задержал одного парня… Знаете, сегодня определить наркомана так же просто, как пьяного за рулем. Есть совсем несложный тест, и за несколько минут можно установить, употребляет ли человек… Так вот, тот парень попался со ста граммами героина. А при обыске у него в квартире нашли пятьдесят тысяч наличными! Что же было в футоне у Ослиной Шкуры? Пара тысяч марок или кило коки? А если так, то с ее стороны совсем нехорошо не платить за комнату. При таком раскладе могла бы за нас всех платить, мы же идеальное прикрытие ее темных делишек! Кстати, мне на улицах постоянно предлагают какую-нибудь дрянь, особенно ночью! Представляете? И все потому, что я ношу длинные волосы!

– А ты не будь таким правильным! Если дают – бери и неси нам! – пробасил Макс.

Когда мы подкатили к аэропорту, Феликс сразу понесся в зону прилета.

Макс и Энди остались сидеть в машине, не выключая зажигание. У них была ответственная задача: сорваться с места, если вдруг появится смотритель парковки, и, сделав кружочек-другой, вернуться за нами.

Вслед за Феликсом и я вылетела пулей из машины, хотя вовсе не собиралась бежать приветствовать его маму. Но после выпитого шампанского мне срочно понадобилось выйти, и я деловито потрусила через весь зал к двери с известной пиктограммой.

У женского туалета стоял подозрительный тип. Но ведь всякий свободный человек имеет право носить на лице трехдневную щетину и темные очки… А все-таки что он делает у двери в туалет? Похоже, у меня развивается мания преследования. Нервы ни к черту…

Однако шестое чувство не подвело, либо стоит обратиться к специалистам, проверить, не подвержена ли я галлюцинациям, потому что впору усомниться в подобном совпадении: когда я мыла руки, задумчиво глядя в раковину, совсем рядом тихо пропищал голосок:

– Хеллоу, мисс!

Я вздрогнула и подняла голову – на меня смотрели детские глаза девушки-тайки. Но как она переменилась! Недавняя скромная школьница стояла передо мной в обтягивающей мини-юбке, точнее, в ультра-мини, и в яркой, распахнутой на груди курточке из пестрой ткани, окрашенной в немыслимые ядовитые оттенки. А груди-то у нее и нет, на чем только корсаж держится, непонятно… Но ни броский макияж, ни взбитые копной завитые волосы не изменили ее потерянный взгляд и не скрыли испуг на лице.

Но ее ли я тогда видела? Что такой девушке делать в Народном университете? Сидеть за партой, покачивая ногой в туфле на шпильке? Или, поигрывая золотым ожерельем, скучающим взглядом следить за стрелками пузатых золотых часов на тоненькой ручке? Так небритый субъект, наверное, с ней! Телохранитель, если не надсмотрщик…

– Ты что тут делаешь? – И, неожиданно для себя самой обратившись на ты, я осеклась: не обидела ли ее?

Вряд ли. Девушка явно меня не понимала. Я повторила свой вопрос по-английски. Вместо ответа она затравленно съежилась и заплакала.

– Can I help you?[27] – Мне стало жаль ее.

Она поискала что-то в сумочке, должно быть, носовой платок. Я покосилась на ящик с бумажными полотенцами: он, кажется, пуст… Вдруг она схватила меня за руку, торопливо пожала, благодаря за мое участие, и выбежала прочь. Как она ходит-то на таких высоченных каблуках? В моей ладони остался небольшой предмет – пачка бумажных спичек. Не понимая смысла странного подарка тайки, я машинально засунула его подальше. Сдерживая бешено бьющееся сердце, я немного помедлила, прежде чем выйти, пусть уж эта игрушечная дама и ее сопровождающий уйдут от туалета. Чем дальше, тем лучше.

Энди скучал в машине в гордом одиночестве. Остальных он выгнал на улицу: Макса, который теперь флегматично курил у машины, и пса, что самозабвенно чесался у ног хозяина. Я рухнула на переднее сиденье рядом с Энди: меня ноги не держали.

– Что с тобой опять? Ты как стена белая! – беспокойно взглянул на меня он. – А вот и наш пай-мальчик с мамой и кучей чемоданов! Придется потесниться, – сказал Энди. Мы вылезли из машины. – Ничего, пора привыкать, ведь у нас дома тоже скоро станет очень тесно: сегодня вернется Цилли, завтра приедет Кора, следом Катрин… Интересно посмотреть, как мы все поместимся в одной квартире.

Феликс сел за руль, продолжая ранее начатый разговор, и мы тоже послушали немного о здоровье и делах почтенной фрау Шваб. За этим следовал подробный рассказ матери Феликса о ее путешествии, о разных занятных людях из туристической группы, о непривычной кухне острова Бали и о вызванном ею несварении. С первого взгляда эта элегантная моложавая дама, которую собственный сын величал не иначе, как Региной, производила впечатление натуры деятельной и неуемной. И точно, она была из тех людей, чья энергия иногда доставляет неудобства окружающим: те две недели, что Регина провела на острове, она постоянно принуждала странствующих пенсионеров заниматься гимнастикой. Но к ее чести нужно добавить, что однажды она храбро бросилась наперекор стихии и вытащила из воды утопающего – пожилого голландца.

При упоминании об этом подвиге Регине пришло в голову справиться о здоровье своего вновь обретенного отца.

– У Хуго дела не очень, – ответил Феликс, – но бабушка постоянно его ободряет. Они поют и декламируют, в общем, как обычно…

Мать и сын переглянулись, улыбаясь общему воспоминанию. А мне стало вдруг тоскливо, как всегда, если в моем присутствии другие люди проявляют родственные чувства, любовь, взаимопонимание. Может, я просто завистлива?… Мне бы порадоваться за Феликса, у которого такая любящая мать, ведь что у него еще есть в жизни – ни братьев, ни сестер, с отцом почти не общается…

Феликс и Энди потащили чемоданы вслед за Региной наверх, в ее квартиру. А те, кому не досталось чемоданов, скучали в машине. Пес извозил меня слюной – неловким движением я выдернула платок из кармана, и на пол выпал пестрый клочок картона – пачка бумажных спичек. Макс поднял ее:

– Давно ли ты проводишь время в «Парилке у Рези»?

Взяв из его руки картонную пачку, я увидела на ней рекламу какой-то сауны во Франкфурте. Странно.

– Это мне сунула в ладонь одна тайская девушка в аэропорту…

– Что? Либо она слепая, либо я! По-моему, ты выглядишь стопроцентной женщиной, но, может, я ошибаюсь?…

Мне вовсе не хотелось откровенничать, почему среди бела дня меня приглашают в сауну тайские проститутки, и я переменила тему:

– Макс, давно хочу тебе сказать: на твоей машине ездить нельзя. Тормоза ни к черту! Нам с сыном даже пришлось пересесть на велосипед.

– Точно, – подтвердил Энди, который, вернувшись, сразу же развалился на переднем сиденье. – Я недавно на ней ехал – чуть со страху не помер!

Макс недовольно заворчал, не хуже собственного пса, когда тот в дурном настроении:

– До отъезда мне было некогда заняться машиной. А ты, Энди, если пытался на ней ездить, мог бы заодно попытаться починить тормоза!

Энди открыл рот, чтобы высказаться в ответ, но в мои планы их ссора не входила. Тему опять пришлось сменить:

– Не знаете, чем занимается мать Феликса?

– Она физиотерапевт. Тренер лечебной физкультуры или что-то в этом роде, – ответил Макс. – Вечно мечется вокруг своего сыночка, как наседка. Но с другой стороны, что ей еще делать? Мужа-то нет…

Через полчаса нашего сидения у подъезда появился Феликс. На нем была новая рубашка, раскрашенная в технике батик в цвета тропического океана: голубой, синий, изумрудно-зеленый, лазурный. Красиво.

– Люди, представьте себе, – хохотнул он, садясь за руль, – там все цветы сдохли, кроме кактусов. Я ведь их ни разу не полил!

При этом вид у него был крайне обескураженный, отчего мы дружно заржали. Знала бы мама, что ее дорогой сыночек все время, пока она путешествовала, болтался в Италии, а как раз накануне ее приезда разбирался с бандитами: то кого-то связывал, то развязывал, – задала бы ему еще не такую трепку.

* * *

Когда мы вернулись домой, в коммуну, Феликс и Энди занялись ужином, Макс пошел гулять с собачкой – все вернулось на круги своя.

Предоставив парням полную свободу творчества, я удалилась в комнату Катрин и плюхнулась на живот на невесть откуда появившийся матрас. В одиночестве я сильнее почувствовала ожоги, которые нестерпимо болели, и безотчетный страх. Может, спрятаться от наступающей ночи в кровать к одному из моих спасителей? Тут я вспомнила Эмилию и как она вечно пытается наставить меня на путь истинный.

– Не подавай сразу все, а то нечего будет предложить, когда попросят добавки, – говорила она, имея в виду, что не стоит быть легкодоступной.

Напрасный труд…

Меня отвлек Феликс: он звал ужинать. За ужином мне представили пресловутую Цилли. Эх, конец прекрасным дням, когда я была единственной женщиной в обществе трех чудных мальчиков. Хотя Цилли – мне не конкурентка. И с ней тут не церемонились.

– Цилли, ты не могла бы пойти завтра к своему другу? – без обиняков спросил Феликс. – Мы ждем еще гостей. Но если тебе неудобно, скажи, я пойду ночевать к матери.

– Нет проблем, – ответила покладистая Цилли. – Лишний повод побыть с ним вместе.

Ночью меня снова мучили кошмары – я убежала от них к Энди. Повезло, что никто из обитателей не видел, как я крадусь по коридору. Его нежность успокоила, но все же мои мысли были не в этой кровати.

Как мне вести себя с Корой? Только не разреветься, а то она, чего доброго, не захочет больше меня видеть. Может, сделать вид, что ничего не случилось? Почему, собственно, она едет сюда? По мне соскучилась или по своему Феликсу?

А если она скажет:

– Хватаем вещи, забираем Бэлу и мчимся в Италию…

Должна ли я покорно следовать за ней, или пусть сначала хорошо попросит? А вдруг ей не нужна больше моя дружба – куда мне тогда идти, кто оплатит мои долги? И я заплакала в подушку, точнее, в густую гриву Энди. А ему, конечно же, до меня и дела нет! Спит как сурок!

Но, вдыхая его запах, запах слегка вспотевшего тела, и вслушиваясь в ровное, спокойное дыхание, я потихоньку засыпала. Все же хорошо, что я не одна. Приятно, когда рядом есть кто-то и можно забыть о проблемах, хотя бы до утра. Новые отношения с хорошим парнем, таким, как Энди, – разве это не выход из ситуации?

9

«Вот и листья падают, а ведь еще и осень не наступила», – думала я, стоя у окна.

На моих глазах маленький, самый нетерпеливый лист, еще вчера, наверное, бывший зеленым, а сегодня тронутый желтизной, весь покрытый яркими пятнами, вырвался из лопочущих рядов своих собратьев, нырнул с ветки, но тут же, подхваченный потоком, взвился и полетел прямо к небу.

В такие дни, когда солнечный свет, уже не яркий, не летний, пронизывает начинающие редеть кроны и первые опавшие листья танцуют на сухом асфальте, в воздухе разлито странное молчаливое ожидание: природа готовится к важной перемене. И мне стало тревожно, я вдруг почувствовала, как тянется время, словно и меня ждало большое событие… Ах да! Кора приезжает!

Не одна я считала часы до ее приезда: ради такого случая Феликс сделал новую прическу. Не скажу, что мне понравился его радикально выбритый затылок, но, в конце концов, каждый вправе измениться. Хочет опять покорить свою ветреную кузину. Ну-ну.

Кора прибыла в двенадцать. Мы не ждали ее так рано: не в ее характере торопиться, но на этот раз она действительно спешила и теперь выглядела уставшей. Опережая наши упреки, она сделала вид, что никаких черных кошек между нами в помине не было, прямо от порога набросившись с поцелуями на Феликса, на меня. Потом кинулась обнимать Макса, изрядно озадачив его своей феерической нежностью. Заодно досталось и заспанному Энди.

Двоюродному брату она сказала:

– Ты что, хотел податься к скинхедам, но на полдороге раздумал?

Феликс опешил от подобной похвалы, а Кора, не заметив этого, щебетала:

– Сделай мне, пожалуйста, тосты! Еще я бы с удовольствием поела крабовый салат. И чаю со льдом, если можно…

Заморив червячка, Кора покинула нас, рухнув в мою постель.

– Ладно, мы все равно ждали ее только к вечеру, – утешал то ли меня, то ли себя Феликс. – Пусть поспит, я пока слетаю к бабушке, я обещал ей.

И мне осталось только общество Макса. Я вышла на балкон, где он дымил самокруткой.

– Между прочим, в нашей коммуне все снова стали одиночками, – задумчиво сказал Макс, поднося мне огонь. – Первым был я: моя подруга ушла два месяца назад. Дольше всех держался Феликс, но и он недавно разругался со своей Сюзи, кажется, из-за итальянских каникул…

– «Кто раз предал, тому уж веры нет», – процитировала я Шекспира.

Макс кивнул.

Существует ли хоть один человек, который не предавал ни разу в жизни? В тон моим мыслям Макс сказал:

– Верность – исключительно собачье качество!

– Как бы не так! Знаешь, сколько раз я выгоняла твоего пса из своей постели? Он пойдет за каждым, кто его почешет за ухом.

Мы хотели пообедать вместе, но никак не могли собраться: Кора все спала, Феликс позвонил и сказал, что деду стало хуже, он повезет бабушку к нему и чтобы мы молились, Энди вызвали на работу.

Компания развалилась, и Макс засел за какой-то реферат, что висел на нем с прошлого семестра. Я скучала в одиночестве на кухне.

Наконец появилась Кора, хлебнула кофе и без церемоний велела:

– Выкладывай. Давай поживее, мне тоже есть что рассказать!

Я начала с нашего побега с Катрин и рассказала бы и о ее муже, адвокате-садисте, и о моей работе на курсах итальянского, и о нападении, и…

Но Кора нетерпеливо отмахнулась:

– Знаю-знаю, мне Феликс вкратце описал ситуацию. Но он не мог внятно сказать, почему те два бандита к тебе прицепились. Что вы там прятали? Только не говори, что кокаин!

Час пробил. Наконец я смогу без утайки рассказать, в чем дело. Вот кто меня поймет – Кора! В ней я не сомневалась.

– Мы украли у мужа Катрин четыре ценные картины, которые в свое время висели в музеях. В принципе мы только хотели справедливости: должна ведь Катрин получить свою часть общего имущества? А добровольно Эрик не поделится. Но парни ничего не знают, да и к чему, пусть дальше верят в Санта-Клауса и сицилийскую мафию.

– Что за картины? – оживилась Кора.

– Великолепная вещь Матисса, гравюра Генриха Фогелера и карандашный рисунок Фейербаха. Еще пейзаж одного австрийца, не помню, как фамилия, девятнадцатый век. Но не важно, ту картину Катрин уже вывезла из страны и продала.

Счастливо улыбаясь, Кора выдохнула табачный дым, целясь в солнечные лучи над мойкой.

– Порядочек! – сказала она. – Так где застряла твоя маленькая Катринхен и где теперь картины?

– Та – в Инсбруке, эти – у твоих родителей, – беспечно заявила я.

Коре показалось, что она ослышалась.

– Что? Как тебе только наглости хватило втянуть моих стариков в эту аферу! – Она выпрямилась во весь свой рост и глянула на меня с таким гневом, что я опять чуть не зарыдала, но мужественно сдержалась.

– Но больше никто не знает, только ты и я, что картины в Гейдельберге. Твоим я сказала, что картины – произведения моего отца.

– Майя, – угрожающе понизила голос Кора. – Исправь это незамедлительно! Представь, если тебя опять уволокут, станут пытать – ты и пяти минут не выдержишь. И что потом? Мои родители такого не заслужили.

– Ты права, – пристыженно сказала я, – настолько далеко я не заглядывала. Мы заберем картины. Только куда?

– Во Флоренцию! – ни секунды не колебалась Кора. – Мне как раз Матисса не хватает для полного счастья. Над оттоманкой повешу.

Я решила, что разговор закончен, мы это пережили. Напрасно.

– Но я не поеду к родителям. Они ведь сразу начнут мне на совесть давить. Так что разбирайся без меня, пожалуйста. Ты кашу заварила! Все, что я могу для тебя сделать, – оставить машину, а сама полечу самолетом. По дорогам я уже наездилась! А ты отправишься сначала за картинами, потом заберешь у Йонаса нашего мальчика.

Какое облегчение: она все-таки ждет меня обратно во Флоренцию!

Когда речь идет о ее семье, Кора шуток не понимает, хотя сама иногда так издевается над родителями, что смотреть тошно. Да ладно, главное, что она успокоилась. К тому же ей не терпелось похвастаться чем-то, что затмит мои приключения, – по лицу видно.

– Ну рассказывай! – подтолкнула я. – Ты собиралась поведать о медовом месяце в Тоскане.

– Этот детский сад я бы так не назвала. Но речь не о том. Я планирую убийство.

Я рот открыла от удивления. Ничего себе! Такого еще не было! Раньше мы ничего не планировали, если кто и умирал в нашем ближайшем окружении, то в результате стечения обстоятельств, которым мы спонтанно помогали.

– Может, ты хочешь, чтобы я отправила на тот свет твоего кузена?

Кора надула губы:

– У тебя извращенная фантазия. Я ничего не имею против, пусть Феликс спокойно доживет до таких же преклонных лет, что и Мафусаил.

– Тогда кто удостоится чести наскочить на мою финку?

– Майя, это не веселая шутка, а суровая реальность. Нам придется убить американку, хозяйку тосканской усадьбы.

Ах вот в чем дело! Оказывается, мы не оставили мечту о поместье…

– Кора! Женщин мы не убиваем! Я даже не знаю эту даму, мне она зла не сделала. Зато я знаю двух мужчин, ради которых я бы постаралась.

Моя подруга нервно затянулась:

– Я бы рада обойтись без убийства. Дай мне добрый совет, как завладеть домом, никого не убив?

Я задумчиво гасила окурок в блюдце Коры, но думала не о том, как решить ее проблему, а о том, что скажут некурящие обитатели насквозь прокуренной нами квартиры. В который раз мы испытываем терпение и проверяем предел радушия наших хозяев.

– Ты вроде хотела поведать о своих победах, а не о незрелых прожектах… – напомнила я, чтобы увести Кору от кровожадных мыслей.

– Так я уже начала, – пожала плечами Кора. – Одно тянет за собой другое.

И я услышала довольно безвкусную историю.

Когда Кора, вновь обретя Дино на просторах Тосканы, дала волю однажды угасшему чувству, ее несчастный кузен до того расстроился, что в считанные часы уехал.

Это я прекрасно знала, но не подавала виду и не прерывала Кору. Она, одержимая сейчас, как и тогда, своими воздушными замками, использовала Дино как идеальное средство, чтобы разузнать все об американке и делах в ее владениях.

– Ты всех девушек, которых хочешь соблазнить, водишь купаться в том бассейне? – однажды спросила она своего итальянца, чтобы завести разговор, и, сама не ожидая, попала в точку.

Не без гордости Дино подтвердил:

– И не думай, что ты одна у меня такая! Хотя, безусловно, ты – украшение коллекции!

Как-то утром Кора прочла в газете, что в деле покойного хозяина виллы открылись новые факты. А поскольку следствие почти не продвигалось, полиция обращалась к гражданам за помощью. В заметке сообщалось, что вскрытие показало наличие метадона в крови англичанина, что удивило Кору: она вспомнила, как Дино говорил, что невозможно представить себе il barone, сидящего на опиатах.

Собираясь на встречу со своим итальянским жиголо, Кора прихватила газету и за ужином на свой страх и риск подсунула заметку Дино. По тому, как того передернуло, она сделала вывод, что совесть парня нечиста. Чтобы выведать его душевные тайны, Кора прибегла к любимому средству – «гипнозу», как она это называет. Собственно, ей не нужно воздействовать на подкорку, чтобы подчинить очередного любовника своей воле, когда она того хочет. Однажды я имела счастье наблюдать такие штучки в исполнении Коры. У Дино не было шансов перед ее томным взглядом, и он раскололся.

Два года назад он встречался с одной девушкой – немкой, которая на каникулах жила неподалеку вместе с родителями. Дино пару раз подбил ее на ночные купания в чужом саду. Они ничем не рисковали: в зените лета англичанин спасался от жары на родине, где неделями пропадал со своим другом. На следующее лето немецкая пассия Дино приехала снова, без родителей, зато с подругой. Ее нельзя было узнать, так она подурнела и похудела. Дино не мог понять причину перемены, пока один из его приятелей, у которого больше опыта в таких делах, не обмолвился, что обе девушки скорее всего наркоманки. Тогда Дино решил с ними не путаться и быстро нашел замену своей немке.

Как-то вечером, подъехав к усадьбе с очередным «завоеванием», он заметил в подлеске машину. На ней были немецкие номера. Чтобы не разочаровывать свою спутницу, он тихо открыл ворота и вошел в сад, крадучись, как индеец на чужой охотничьей тропе. Увидев в бассейне двух голых девушек, он уже облегченно вздохнул, но, как оказалось, напрасно. Дино попытался выпроводить девиц, но наркоманки уходить не желали, смеялись ему в лицо и говорили, что если Дино лазает сюда, то почему им нельзя? А если он донесет на них, то они расскажут, что он сам вот уже много лет постоянно плещется в бассейне англичанина. Дино совсем не хотелось связываться с двумя сумасшедшими, но он чувствовал некоторую ответственность за усадьбу. Ведь в случае каких-нибудь неприятностей к ответу привлекут его родного деда Умберто. И Дино не оставалось ничего другого, как злорадно заявить, что скоро вернется хозяин и лафа кончится.

После этого происшествия молодой человек долго не совался к бассейну. Когда же приехал хозяин, Дино волей-неволей пришлось тащиться в усадьбу из-за мелкого ремонта, а через несколько дней il barone был мертв.

А поскольку местные газеты постоянно ворошили эту историю, Дино и сам мучился вопросом, не могут ли быть замешаны в смерти англичанина те две немки.

Кора выдержала театральную паузу.

– Дальше! – не терпелось мне.

– Ты должна помочь мне разобраться! Вдвоем мы сила!

Хотя ее слова прозвучали для моих ушей сладчайшей музыкой, я старалась не подавать виду.

– Приказывай, о повелительница! – кривлялась я.

Но она даже не улыбнулась. Ее лицо осталось серьезным.

– Майя, у меня есть адрес этой наркоманки, выпросила у Дино. Разве не перст судьбы, что она живет во Франкфурте? Завтра мы навестим эту малявку и поднажмем на нее. Если она убила англичанина, то что ей стоит угробить и американку? Если ее хорошенько пугнуть… Придется блефовать, но игра стоит свеч!

У меня челюсть отвисла. Кажется, Кора явилась, чтобы впрячь меня в очередное скользкое дельце. Видно, мне, наивной крестьянской девушке, на роду написано выручать из беды ловких дамочек вроде Катрин и Коры. Я рассердилась. У меня был повод отказаться, но прозвучал он невообразимо смешно:

– Завтра я не могу никого шантажировать, я пойду на урок вместо Катрин!

Кора захихикала:

– Госпожа учительница, это гнилая отмазка! Больше двух часов тебе не понадобится, чтобы поиграть в профессора. Конечно, должна отдать должное твоему мужеству: одна, у доски, перед целым классом! Я бы так не смогла. Но я не согласна, что ты должна выламываться, потому что у Катрин каникулы в Инсбруке. Не нужно надевать сапоги, в которых уже кто-то месил грязь!

Кора была права по всем пунктам, пожалуй, только мое мужество не так велико, как она думает. Я предложила компромисс:

– Ты съездишь со мной в Народный университет, а после поедем вместе к твоей джанки. Как бишь ее…

– Она зовется Полли Вакер, живет где-то в северной части города, посмотрим по карте.

После волнений этих дней я с трудом могла сосредоточиться на каком-либо деле. Вдобавок передо мной высилась гора немытых овощей: я вызвалась сделать рататуй на всю ораву. Слова Коры окончательно выбили меня из седла: так прикрывать мне дальше Катрин, чтобы она не потеряла место? Или не стоит она моих страданий?

Но я отлично помнила, как из-за собственной беспечности потеряла место экскурсовода, о чем потом очень жалела. Может быть, Копенфельд так и так меня уволит, ведь последний урок выпал без объяснения причины. Не имеет права! У меня есть заключение врача из травмпункта!

Однако подруга смотрела на меня взглядом терпеливого ожидания, и я продолжила рассказ о своих приключениях, продемонстрировав в подтверждение своих слов ожоги. Но на фоне планов убийства мои травмоопасные разборки оценены не были. Все же два момента мне удались: Кора оживилась, когда я рассказала о пойманном и связанном денди и его толстом прихвостне. Еще ей очень понравилось, что я превратила Эрика в домашнюю прислугу.

Однако когда мне вздумалось зачитать протокол, то я не смогла его нигде найти. Я и у себя все перерыла, и нарушила уединение Макса с книгами, и в итоге устроила бардак в столах Энди и Феликса, но все зря. После ухода Эрика этот важный документ оставался на кухонном столе. Но кто-то ведь должен был его забрать!

Это дело не давало мне покоя. И когда все, кроме изгнанной Цилли, собрались за вечерним столом, с аппетитом поедая мое перекипевшее рагу с белым хлебом, я спросила о местонахождении письменного свидетельства недавних злодеяний. Никто из парней его не забирал.

– Я был уверен, что ты сама взяла. Разве ты не сунула листок в сумку? – удивился Феликс.

Макс сердито мотал головой, словно хотел вытрясти оттуда какую-то мучительную мысль. Он знал ответ.

– Эрик поднимался в квартиру снова, – сказал он и виновато обвел глазами наши вмиг посерьезневшие лица, – хотел забрать свой телефон. Так он и стащил протокол за нашими спинами! Он нас провел!

– Черт! – воскликнули мы хором.

Одна Кора рассеянно молчала. Но это было затишье перед бурей.

– Придурки! Никчемные тупицы! Идиоты! – орала она, и это еще самые мягкие из ее выражений.

Когда все ужасно расстроились, Кора сочла, что добилась нужного эффекта, и невинно поинтересовалась:

– Феликс! Как там твой дед?

Феликс недоверчиво покосился на нее, прожевал, проглотил и ответил, что дни почтенного Хуго сочтены.

– Жаль бабушку! – Кора изогнула брови: поглядите на меня, я – само сочувствие. – Могу я чем-нибудь ей помочь?

– Она просит только, как обычно, возить ее в дом престарелых. В будни ее вожу я, а в выходные – мама. Больше мы не можем для нее ничего сделать. Бабушка непременно хочет оказаться рядом в тот самый момент, когда Хуго закроет глаза навеки. И я от всего сердца желаю обоим быть вместе, когда час пробьет.

Мы уставились каждый в свой чай и не проронили больше ни слова.

Конечно, Кора затащила меня к Полли Вакер до начала моего урока, «всего на минутку».

Изрядно поплутав и дважды заблудившись, мы нашли искомый адрес. На табличке у подъезда среди прочих жильцов значилась и нужная нам персона. Кора позвонила по домофону, и нам пришлось дожидаться, когда прозвучал недружелюбный заспанный голос:

– Кто?

– Это я – Хильдегард из Бингена! – крикнула в ответ Кора, как коварный серый волк у двери бабушки.

– Не знаю такую, – протрещало сквозь прорези громкоговорителя.

– И все же ты вспомнишь меня, когда увидишь!

Дверь открылась, мы поднялись на десятый этаж. На пороге квартиры стояла Полли.

– Привет, – нерешительно сказала она, – но не знаю…

– Я – Бьянка Мартини! – нагло перебила я. – Мы познакомились в Тоскане три года назад.

Сомнение на ее лице не исчезло, тем не менее она отступила, позволяя нам войти в до блеска убранную квартиру. На наше счастье, она жила одна. Похоже, мы как раз оторвали девушку от размазывания краски по картинке из набора «Раскрась сам».

Прыщавая Полли не показалась мне наркоманкой, а скорее – невротичкой, помешанной на порядке. Первым делом она приказала нам разуться.

– Что вам нужно? Не думаю, что вы просто заглянули на чашечку кофе, – сказала хозяйка, которая, между прочим, никакого кофе не предложила. – Свидетели Иеговы?

– Нет, – жестко бросила Кора. – Все несколько сложнее, я бы тебе объяснила, но нет времени на болтовню, мы торопимся. Откуда у тебя метадон? Насколько я знаю, его кому попало не продают, не витамины.

Полли побелела как полотно:

– Кто вы вообще такие? С чего вы взяли… Почему вы меня об этом спрашиваете?!

Видя, как ловко Кора нагнала на нее страху, я подлила масла в огонь:

– Не важно, откуда мы знаем. Но англичанин-то на твоей совести…

– Это был несчастный случай! Я не хотела! – испуганно воскликнула Полли, окончательно сбитая с толку. – Мы не виноваты! Там и метадона было всего чуть-чуть! Он не мог… Вы что, из полиции?

Кора молча покачала головой, подождала, пока обвиняемая успокоится.

– Мы не собираемся тебя сдавать, – сказала она тоном доброго пастыря. – Тебе незачем нас бояться. Но лучше рассказать нам все, иначе у тебя будут проблемы.

Запинаясь, Полли нехотя открыла душу.

Ее подруга захотела слезть с иглы и записалась на метадоновую программу. Каждый день медработник приносил ей дозу. Когда она ненадолго собралась в Италию, то выпросила у своего куратора необходимое количество вперед. А поскольку она показала себя дисциплинированной пациенткой, крайне заинтересованной в излечении, ей пошли навстречу.

Однажды ночью, как и много раз прежде, они отправились к бассейну, однако их ожидал неприятный сюрприз: вернулся хозяин. Джип стоял в гараже, но света в доме не было. Наверное, он уже спал. Однако предаваться любимому ночному развлечению стало опасно: англичанин мог в любой момент проснуться и вытолкать их взашей, да еще заявить в полицию.

Подружка Полли придумала способ, как не лишиться заплывов при луне даже при хозяине. В багажнике их машины болталась сумка, в которой лежал аптечный пузырек с метадоном. Не раздумывая, она плеснула немного в графин с ананасовым соком, что стоял во встроенном баре у бассейна.

– Завтра сможем спокойно резвиться, il barone будет спать, как бревно!

Следующей ночью, увидев, что бассейн не закрыт, девушки удивились, но решили, что тому причиной обычная небрежность. Они подходили все ближе. Какой-то предмет плавал в воде. И вдруг они с ужасом поняли, что это – тело англичанина. Они заметались в панике, потом, стараясь прикрыть дело рук своих, повернули рычаг – пластиковые пластины легли на воду от края до края – и бросились вон из сада.

История Полли казалась невероятной, но вполне правдоподобной. Мы с интересом ее выслушали.

– В предумышленном убийстве вас скорее всего не обвинят, но года на два можете рассчитывать. У нашего молчания есть своя цена. Сейчас на вилле живет одна американка. То, что сработало с бароном, при известной доле удачи сгодится и для нее! Итак, the same procedure![28] Если все пройдет удачно, получишь от нас еще и премию.

Кажется, Полли не поняла, к чему клонит Кора. И мне пришлось ей разжевывать, как бестолковому ребенку, чего же мы от нее хотим.

– Вы смеетесь, что ли? – обиженно сказала Полли. – Я не убийца! И речи быть не может!

Хотя мы и уговаривали ее, как ленивую клячу, и угрожали, склонить ее на нашу сторону не удалось: теперь ее в Тоскану калачом не заманишь. А суда она не боится: один знающий человек сказал, что малая доза метадона не могла привести к смерти, формально англичанина погубило трагическое стечение обстоятельств: из-за сильной физической нагрузки у него остановилось сердце. А американка? Вдруг она вовсе не плавает, только сидит с коктейлем на краю бассейна, свесив ножки в воду?

– Если номер не пройдет, то мы от тебя отстанем, – обещала Кора. – Ты ведь ничем не рискуешь, только одна маленькая попытка…

Упорство Полли, с которым она нам противостояла, невольно вызывало уважение. Адрес той своей подруги она тоже отказалась дать. И чем сильнее наседала Кора с неприятными намеками и угрозами, тем яростнее отбивалась Полли, намекая, что и мы не без греха.

– Ты с самого порога обманула меня, – сказала она Коре, – не знаю я никого из Бингена! Вы – две наглые бандитки, у меня не может быть никаких дел с вами! Если вы тотчас не уберетесь, я сама позвоню в полицию!

– Ха-ха-ха, – по слогам произнесла Кора.

Так они препирались, а я смотрела на часы: еще немного, и я опоздаю.

– Кора, закругляйся! – шепнула я.

И моя подруга, большое ей спасибо, сразу же прекратила спор.

– Еще увидимся! – сказала она хозяйке.

Впрочем, думаю, она отступала не ради меня, а потому что и сама не знала, как быть с этой упрямицей дальше, ей потребовался тайм-аут.

И мы понеслись в университет.

У двери Бернда Копенфельда я волновалась сильнее, чем перед визитом к Полли Вакер. Терпеть не могу, когда меня отчитывают и учат жизни.

Я вошла в кабинет, Кора следом.

Бернд поднял голову:

– Еще одна новая! Раз и навсегда зарекаюсь иметь дело с ненадежными сотрудниками и сам поищу замену для Катрин Шнайдер! Желаю вам всяческих успехов в дальнейшем, но сейчас избавьте меня от вашего общества!

Но я приближалась со страдальческим лицом, держа в вытянутой руке справку от врача, пока листок не оказался у самого носа шефа.

Как всегда, Кора быстро сориентировалась и пришла мне на помощь.

– Я вовсе не собираюсь никого заменять! – примирительным тоном заверила она Копенфельда. – Просто я хочу уберечь свою подругу от опасности.

– Какой опасности? Где? Тут, в университете? – Бернд недоверчиво взял мою справку. – Объясните, в чем дело…

– На меня напали скинхеды, здесь, у самых ворот. Увезли, избили, мучили, – сказала я. – Конечно, я написала заявление!

– Странно, – сказал Копенфельд. – У нас самый безопасный район города. Но мне никто ничего не передал, из полиции не приходили, ни о чем не спрашивали… Ты могла по крайней мере позвонить!

И все же он мне поверил! Потому что не выставил за дверь, а, наоборот, позволил просмотреть списки новых учеников Катрин. Список слушателей курса «Немецкий для иностранцев» как нарочно куда-то запропастился, но продолжительные поиски увенчались успехом: девушку-тайку звали Сенг Ароон Гилтер.

На ватных ногах я потащилась в класс. В присутствии Коры преподавание шло особенно плохо. Насмотревшись на мои мучения, Кора попросила слова и с ходу изобрела очаровательную лекцию об итальянской кухне.

Моих недовольных учеников как подменили: за две минуты они были совершенно покорены. Все как один открыли рты, словно ожидая, что Кора накормит их с ложечки диковинными блюдами Италии, неотрывно следили за ее рукой, когда она писала на доске: l'antipasto, gli spaghetti и il brodo,[29] – в общем, влюбились в нее с первого взгляда.

Но мне ее помощь была неприятна. Может, просто я из тех, на кого никак не угодишь?

10

Когда мы выходили из университета, мнимый сутенер стоял на прежнем месте у ворот. В этот раз, увидев меня, он глупо улыбнулся. И из-за этого тюфяка Катрин наложила в штаны?! Какое счастье, что Кора не знает о нашем фиаско! Хватит и одной пропажи протокола, о которой она вдруг заговорила:

– Без оплошностей вы обойтись не могли! Как можно быть такими дилетантами! Почему вы фотографии не сделали? Раздолбанная квартира, связанная Майя – первоклассные кадры. Но может, еще не поздно поправить дело. На всякий случай проверим, не завалился ли злосчастный листок куда-нибудь под кухонный стол. Далеко отсюда ваша квартира? Надеюсь, у тебя ключи с собой…

Чтобы попасть к моему прежнему дому, нужно было сделать большой крюк. Я показывала дорогу.

– Поезжай медленнее, – попросила я перед поворотом на нашу улицу, – нужно посмотреть, не следит ли Эрик за домом, подкарауливая Катрин.

Мы покатили черепашьим шагом. Предчувствия меня не обманули: перед нашим подъездом в машине скучал подозрительный тип, читавший газету в солнцезащитных очках. В нем я узнала старого знакомца – человека, болтавшегося у женского туалета в аэропорту.

– Ну прямо как в кино! Хоть сейчас на экран: поднятый воротник, кепка с козырьком и трехдневная щетина. Хорошо бы проверить, не в гамашах ли он сидит! – оценила Кора. – Сделаем так: ты оставайся в машине, благо номера на ней итальянские, а я поднимусь в квартиру. Меня здесь никто не знает. Предупреди меня, если он вздумает подняться. Вот тебе телефон.

Мы поставили машину прямо под запрещающим знаком: отсюда было хорошо видно мафиози.

– Второй этаж, вторая дверь налево, – напутствовала я Кору.

Не прошло и пяти минут, как Кора исчезла в подъезде, – зазвонил мобильный, помешав мне выковыривать пальцем камешки из рифленых подошв ботинок.

– Он по-прежнему смирно сидит в авто? Вашего протокола нигде нет. И что тут Эрик убирал, непонятно… Ни малейших следов уборки, бардак первостатейный! Похоже, здесь еще раз кто-то рылся. Хорошо, что телефон не срезали.

– Ну как, фотографии делаешь?

– Нет, ничего примечательного. Я выхожу, тут делать нечего – если признание и оставалось, то его уже прихватили. Посмотрю для очистки совести в спальне.

– Кора! – зашипела я. – Уходи! Он вылез из машины. Идет к дому. Сматывайся!

Некоторое время она молчала, потом сказала:

– Я вижу его из окна. Не успею. Он сейчас будет тут. Посмотри, в бардачке должен лежать фонарь Марио. Есть?

Не рассуждая и не обуваясь, я бросилась к ней. Мне удалось подхватить дверь подъезда в последний момент, и она не защелкнулась. Затаив дыхание, я кралась следом за бандитом. А он уже стоял в дверях, вцепившись в локоть Коры:

– Кто это тут лазает? Ищете краденые картины?

Кора даже не потрудилась ответить: она спокойно смотрела на меня, подбиравшуюся сзади к громиле. Со всей силы я шарахнула его по затылку огромным жестяным фонарем.

Кора покатилась со смеху:

– Класс! Моя школа! Ты молодец, не теряешь хватку.

Она веселилась около незваного гостя, что лежал на полу, истекая кровью. А мне вдруг стало гадко: я не задумываясь хлопнула по наущению Коры очередного мужика. И куда теперь девать тело? Но тут тело застонало, и вопрос временно остался открытым.

– Держи другую ногу, – сказала Кора, – затащим его внутрь, нехорошо, если он будет лежать прямо перед твоей дверью.

Так и сделали. Кора защелкнула замок и обыскала мужчину. Ключи от машины, другие, видимо, от жилья, и связку отмычек она забрала. Я осмотрелась: очередной обыск был посерьезнее первого – со стен сорвали не только бордовые покрывала, но даже обои, которые теперь свисали клоками. Хаос мы оставили в первозданном виде, чтобы и Катрин было чем заняться.

На лобовом стекле «феррари», под левым дворником, белела квитанция, появившаяся в наше отсутствие. А из-за поворота торжественно выворачивал транспортировщик дорожной полиции.

– Сейчас кто-то лишится машины, – задумчиво сказала я. – Уж не мы ли…

– Если догонят! – Кора порвала в клочья и перекинула через левое плечо штрафное предписание. – Итак, старушка, я рада, что ты по-прежнему в строю. Вместе мы непобедимы. Это нужно отметить!

И уже через десять минут мы сидели на высоких табуретах в итальянском кафе, болтая ногами, как две школьницы, и кокетничали с барменом. Кора заказала порцию мороженого чудовищных размеров – «сливочную бомбу», хотя с первого взгляда стало ясно, что такую нам не съесть.

– Где-то теперь наш Бэла, – облизывая ложечку, сказала Кора. – Он всегда так славно пачкает мороженым твою блузку! Не могу тебя похвалить за то, что ты подкинула его мужу и успокоилась. Ни себе, ни людям – я очень по нему скучаю. Кстати, думаю, что запишу его в самую лучшую школу, тут я денег не пожалею.

Я мешала трубочкой свой коктейль, боясь, что расплачусь. Но вдруг мне расхотелось плакать. Дать ей в лоб, что ли? Какое право она имеет называть меня плохой матерью? Легко давать советы, когда своих детей нет!

– Представь себе на минуту, – мрачно ответила я, – если бы Бэла был со мной, я не поехала бы к Полли, уроков бы не давала, молчу уже, что не смогла бы никого лупить фонарем по башке.

– Сдаюсь! Сегодня у нас не детская программа. В следующий раз, когда приедем с Бэлой в Германию, пойдем прямиком в зоопарк. Погоди, не плачь! Сейчас я уйду в туалет, тогда начнешь. Ты можешь заплатить за нас?

Не говоря ни слова, я открыла перед Корой свой пустой кошелек.

– А! Ну да. – Кора сунула мне в руку свой и исчезла.

Надо бы ей объяснить, что она слишком долго отсутствовала, оставив меня без денег и поддержки. И намекнуть, что, кроме нее, некому заплатить мои долги.

Потом я подумала о сыне и зоопарке. Незадолго до отъезда из Италии мы втроем ходили в зоопарк. Очень любезный юноша, Бенито – карточка с именем приколота к форменному комбинезону, – провел с нами целый час, так ему понравился Бэла. Да и две мамаши у мальчонки очень даже ничего… Показывал, где живут самые интересные животные – animali: трое молодых жирафов, которых недавно выпустили в вольер и они застенчиво жались в углу, у кормушки, или забавные львята, возившиеся возле матери-львицы, как всякие дети.

На обратном пути Кора спросила:

– Кто из зверей тебе больше всех понравился?

– Бенито! – завопил Бэла.

Да, мой сын – маленькое чудо! Кажется, Кора завидует мне, хотя сама не желает заводить детей, несмотря на то что возможностей у нее предостаточно. Должно быть, проблема глубже, чем я думаю: у меня есть то, что она не сможет себе купить ни за какие деньги.

Кому ж захочется запираться в четырех стенах, когда на улице такая погода! Вернувшись в Дармштадт, мы не пошли домой, а задержались ненадолго в платановых аллеях парка на Матильденхёе, наслаждаясь последним теплом уходящего лета. Первые паутинки отправились в путешествие, они летели по ветру, как волосы умерших век назад старух колдуний. Пахло осенью, прелой листвой.

Вдруг перед нами на тротуар упал мертвый голубь. Ниоткуда, прямо с неба.

– Странно, – сказала Кора немного испуганно, – никогда такого не видела, а ведь, казалось бы, столько птиц в городе. Кто их хоронит, когда они умирают? Почему они не лежат повсюду, воняя?

– Дворники, – бросила я.

Однако, боясь быть осмеянной, промолчала о том, что сочла мертвую птицу плохим знаком. Кора никогда не понимала моих суеверий и не желала видеть в крылатых созданиях посланцев потусторонних сил. Все же дурное предзнаменование осуществилось, зря я не попыталась остановить Кору.

– Если бы я только знала, где взять метадон, – я бы показала этой американской захватчице! – Она спихнула носком лакированной туфли сизый символ мира в сточную канаву.

Похоже, она больше ни о чем думать не могла, только о замке в Тоскане.

– Я достану тебе метадон, у меня есть связи… – А на самом деле я просто хотела набить себе цену.

– Правда? У кого? – удивилась Кора. – Тогда мы можем послать подальше эту тупую Полли!

– На метадон нужны деньги. К тому же я наделала долгов. Ты удрала с Феликсом, не оставив мне ни марки. Я должна Энди, Йонасу, Феликсу, Катрин!

Кора резко села на каменную ограду, отделявшую дорожку от зелени парка, и подписала один за другим десять банковских чеков.

– Мне очень неудобно, что я ставлю тебя в такое положение, что тебе приходится напоминать мне о деньгах. Честно! – сказала она и протянула мне чеки. – Только не позволяй Эрику стащить у тебя и эти бумажки!

В коммуне Феликс первым делом усадил нас пить чай. В благодарность Кора небрежно взъерошила его стриженые волосы, а потом ушла с мобильным в комнату, чтобы не откладывая заказать билет во Флоренцию на завтра.

Положив ноги на соседний табурет, я поведала Феликсу, как мы повергли в прах очередного злодея. Но Феликс вовсе не стал хлопать себя по ляжкам и вопить «Браво, девочки!», а посмотрел на меня с жалостью, как на тронутую.

– Лучше бы вам держаться подальше от этих парней. Теперь не двое, а трое станут стараться вложить вам ума. Не доросли вы еще до таких разборок! – покачал головой Феликс. – Когда появится Катрин, предупреди ее! Пусть не суется в квартиру и не ходит одна на работу. А может, вы увезете ее с собой в Италию?

Он был прав. Нужно сматываться, и по возможности быстро. Кора улетала завтра, да и мне пора. Раз она сама говорит, что я бросила сына, – значит, так тому и быть…

С энергичным упорством, которым с самого утра заразила меня Кора, я позвонила ее родителям: Гейдельберг станет первой остановкой на моем пути. В родном доме Коры никто не отвечал. Хорошо, что Йонаса не надо заблаговременно предупреждать о приезде: куда денется из дому крестьянская семья в самый разгар сбора урожая?

Мы налили всего только по второй чашке вечернего чая, как раздался звонок телефона. Я сняла трубку, поскольку сидела ближе всех и, честно сказать, ждала, что мне в ухо зачастит торопыжка Катрин.

– Феликс! Это тебя. Бабушка.

Он взял трубку и, слушая, бледнел на глазах, потом подскочил как ужаленный:

– Еду!

Дед был совсем плох, он звал Шарлотту.

– Я могу поехать с тобой? Жаль бабушку! – Голос Коры дрожал от сострадания.

Убедительно.

Вошел Энди, волоча собаку как на буксире, я сидела одна, с журналом в руках. Мой бойфренд последнее время выглядел совсем измученным, тем не менее он поцеловал меня в темечко и сказал:

– Пойду-ка прилягу, денек выдался тяжелый! Ласковой кошечке в своей кровати я бы обрадовался больше, чем старому псу.

И я пошла с ним.

Знаю, что меня особенно привлекает в моем недавнем любовнике, – то, как он пахнет. Удивительно, взрослый мужчина с невинным детским запахом. Этот запах трогает меня, пробуждает самые нежные чувства.

Прежде чем дать Энди уснуть, я спросила:

– Помнишь, ты говорил, что тебе постоянно предлагают наркотики на улицах?

– Тебе тоже предложат, если будешь стоять в нужное время в нужном месте с парой банкнот в кармане. А зачем тебе?

Мотивы для подобной просьбы я уже выдумала. Пока раздевалась. Точнее, я слегка отредактировала историю Полли. Значит, слушай, Энди: одна школьная подруга Коры, несмотря на длительный стаж наркоманки, родила вполне здорового ребенка и резко захотела слезть с героина. Теперь она принимает метадон, который каждый день приносит куратор. Но так ведь никуда не уедешь, а Кора пригласила Полли во Флоренцию: ей будет полезна смена обстановки, мы надеемся, что поездка ее подбодрит и придаст сил бороться.

Выставив нас добрыми самаритянками, я убрала прядь волос со лба Энди, словно хотела этим жестом стереть его ненужные сомнения.

– Допустим, – согласился он. – Но предупреждаю… Впрочем, ты без меня знаешь, что с метадоном надо быть аккуратнее, он может быть смертельно опасен. Ей двадцать миллиграммов на день хватит? Как, говоришь, ее зовут – Полли? Один мой товарищ по работе встречался с некой Полли Вакер, я ее пару раз видел – та еще дрянь! Но она не может быть вашей подругой! Слышал, у Коры деньжата водятся?

Я вскочила и бросилась заполнять один из тех чеков, что дала Кора. Сумма оказалась слишком большой.

– Если что останется, – великодушно отмахнулась я, – потрать на машину Макса, пусть опять бегает, как молодая! Скажи-ка, а Кора не пыталась тебя соблазнить?

– Придет же такое в голову! – пробурчал Энди и вскоре заснул.

Можно ли назвать любовью связывающее нас чувство? Себя не обманешь: просто и мне, и ему не хватает тепла, участия, утешения. И объединяет нас не что иное, как страх перед жизнью. Жизнь для нас – скользкая шаткая лестница, ведущая вверх, в темноту, неизвестно куда. Мы упорно карабкаемся, сознавая каждый момент, что любой порыв ветра или чья-то злая воля готовы опрокинуть ее. И скорее всего это случится.

Позже я выскользнула из комнаты Энди: время детское, я думала подождать остальных. Вскоре вернулись Кора и Феликс. Как следует спрашивать о состоянии умирающих? Я нерешительно вглядывалась в лица брата и сестры, пытаясь угадать, с чем они приехали.

– Он пока жив, – сказала Кора, – но без сознания.

– Вообще-то я с ним попрощался позавчера, он уже знал, что осталось недолго…

– И что он тебе сказал? – с любопытством подняла голову Кора.

И мне хотелось узнать. Феликс смущенно опустил глаза:

– «Парень, – сказал мне Хуго, – если у тебя есть любимая девушка, то женитесь скорее и рожайте детей. Цепочка не должна прерваться».

Кора разразилась громким хохотом. Феликс оскорбленно вскинул голову, но посмотрел не на кузину. Его горячий прямой взгляд пронзил меня как молния. От растерянности я стала суетливо убирать со стола, переставлять чашки. Феликс вышел, Кора вытерла глаза платочком.

– Трогательная история, – сказала я. – Твоя бабушка и ее любимый мужчина задали мне задачку: начинаю думать, что можно всю жизнь любить одного-единственного человека. Или это только пустая мечта, которую лучше выбросить из головы раз и навсегда?

Вопреки ожиданию Кора не захохотала, но все же на ее лице отразился вопрос: «Не слишком ли торжественно ты заговорила?…»

– Майя, ты – сентиментальная фантазерка и такой останешься, – сказала она, помолчав секунду. – У тебя на лбу написано, что ты готова броситься в объятия очередного сопляка. Хотя прекрасно знаешь, что затянувши еся отношения – головная боль, да и только! Никто тебя не осудит, если ты станешь отлавливать время от времени бодрого итальянского самца, чтобы гормоны не застаивались. Только знаешь, Энди, да, кстати, и Феликс – такие же писуны, что и твой Йонас! Мужиков выбирать ты не умеешь, научный факт!

Срываюсь я редко, но это уж слишком! Сколько она будет поучать меня? С какой, собственно, стати? Вечно лезет в мою жизнь, лучше меня знает, как воспитывать моего сына! Треснуть бы ее сковородкой…

– Почему ты плохо говоришь об Энди, ведь ты его не знаешь? А на Феликса можешь губы не раскатывать! Что ты поучаешь всех, как Эмилия? Тебе тоже шестьдесят? Нашлась самая умная! Наша Эмилия должна благодарить Бога, что Марио староват для тебя, а то бы ей пришлось с ним проститься! Ты считаешь, что все мужчины на свете должны соответствовать твоим пожеланиям? Собственно, ради чего? Чтобы ты безжалостно откусила им голову после акта спаривания, как самка богомола?

Хлопнув дверью, я вышла. Странно, плакать мне не хотелось. Больше не рассуждая, я упала в кровать, крепко заснула и проспала без сновидений до самого утра.

Следующие дни я провела с Энди. Он взял выходной работе и предложил мне съездить куда-нибудь. И хо-шо – два дня не попадаться на глаза ни надутой Коре, Феликсу в его печали.

И мы поехали вдвоем в забытый Богом городок на ту Некара, примечательный главным образом тем, что нем родился и вырос Энди. Остановились мы в старой гостинице, маленькой и уютной, дышащей средневековой романтикой. Благодаря чекам Коры мы могли позволить себе немного роскоши.

Энди не верил своему счастью – смотрел на меня как чудо. И подарил мне родной город. Он таскал меня за руку по главным достопримечательностям своего детства, пытаясь с их помощью оживить то время, пожалуй, не только для меня. Показал школу, родительский дом. Мы были в лесу, где он, десятилетний, играл с друзьями в разбойников, полежали на поляне, где когда-то стоял их разбойничий лагерь.

* * *

Вернувшись, я увидела Катрин, которая сидела на кухне и точила пилочкой коготки.

– Вот и я! – радостно завопила она. – Как твои раны?

Я совсем о них забыла, но от ее слов раны вмиг заныли. Отлепив грязненький пластырь, я показала ей поджившую кожицу, и Катрин вздохнула с облегчением. Видно, она думала, что я до конца дней своих останусь инвалидом.

– Где картины? – спросила она. Нахалка! Теперь подайте ей картины!

– Может, сначала расскажешь, как твои дела? – увильнула я.

Улыбаясь, как дитя, безмятежно и задорно, Катрин начала хвастаться:

– Представь себе, мне сделали предложение! Если бы я захотела, могла бы выйти за одного из владельцев сувенирной лавки и поселиться в Инсбруке!

Большего бреда представить себе было нельзя. Я собрала весь свой сарказм:

– И ты упустила такой шанс? Жаль, я не знала, что не нужно больше греть твой учительский стул!

Катрин милостиво улыбнулась:

– Спасибо! Очень любезно с твоей стороны! Не стану я выходить замуж, хватит с меня одного неудачного брака! С другой стороны, кто бы не растаял, когда жених расстилает перед тобой подвенечное платье: спереди пуговицы из литого серебра, сзади – классическая шнуровка из белой атласной ленты! Просто мечта, скажу тебе!

Тут я взвилась как фурия. Умею же я выбирать подруг! Мало мне надменной всезнайки Коры, еще и безумная Катрин на мою голову!

– А я скажу, что тебе в этом платье нужно не под венец, а прямиком в Голливуд! – завопила я. – Знаешь фильм «Бородатая невеста»? У тебя есть все шансы сняться в продолжении! Ты сама-то понимаешь, что говоришь? Это все – сумасбродная чушь! Я прошла для тебя сквозь огонь! Как ты собираешься расплатиться со мной? Без меня плакали бы твои картины!

Лицо Катрин вытянулось.

– Позволь тебе напомнить, – процедила она сквозь зубы, – ты обязана мне своим спасением. Это я послала парней тебе на помощь. Я и не ждала, глупо было бы ждать, что ты просто так, по дружбе, что-то станешь для меня делать. Ну, выкладывай, что ты хочешь за свои услуги?

Холодно и серьезно я сказала:

– Многого я не прошу: завышенные требования – не мой стиль. С меня будет достаточно Матисса. Ты ведь знаешь, продать его все равно нельзя.

Катрин сглотнула. Катрин скушала.

Хуго хоронили на кладбище Вальдфридхоф, где нашли последний приют и его жена, и многочисленные колена семейства Шваб.

– Таких стариков обычно не провожают друзья, все Уже умерли, – прошептал мне Феликс, оглядев собравшихся.

Сверстников Хуго представляла только Шарлотта Шваб, и, помимо Коры, Феликса и меня, за гробом шли обе дочери покойного – старшая, о которой я даже не слышала, и Регана. Парни из коммуны не сочли нужным проводить деда лучшего друга в последний путь, а родители Коры уехали. От Регины мы узнали, что они в Америке.

Отпевание было заказано в маленькой кладбищенской часовне. Пожилой священник старался принести утешение скорбящим, но общие, стандартные фразы говорили скорее о том, что покойного он не знал и не потрудился заранее переговорить с кем-то из родных.

Кора и Феликс поддерживали бабушку под руки. Черное старомодное пальто с капюшоном очень шло фрау Шваб, она постоянно качала головой, словно не веря в происходящее, и не сводила глаз с гроба на катафалке, покрытого ковром белых роз. В конце мессы случилась накладка: хорал, который должны были петь все присутствующие, знали только Шарлотта и я. Остальные безбожно перевирали мотив, и печально-торжественное пение превратилось в нестройный кошачий хор.

Пожилая дама не заплакала ни разу, чего не могу сказать о себе.

Могилу засыпали землей, потом венками, и траурная процессия потянулась к воротам. Но Шарлотта еще долго оставалась недвижно сидеть на кладбищенской скамье, сложив на коленях руки.

Чтобы подтвердить свою причастность к семейству Шваб, я поперлась к поминальному столу, хотя ощущала себя не вполне в своей тарелке. Я всю жизнь мечтала, особенно в школе, чтобы меня удочерил отец Коры или чтобы на мне женился ее брат. Я невольно поглядывала на Феликса, юношу из клана Швабов. Размечталась! Вряд ли он… А Кора уж точно будет возражать против хеппи-энда в моем понимании…

Меню составляла Регина. Увидев чашку эспрессо к началу трапезы, я стала тихо протестовать – и была поднята на смех. А, ерунда! Я часто попадаю впросак: нам принесли не большую чашку кофе, а маленькую мисочку грибного супа. Поев супчика, я взялась ковырять вилкой закуску: после того как Кора представила мне крошечные мясные фрикадельки, выглядывавшие из листьев салата, как устрицы, я не доверяла больше ни одному овощу. Куда увереннее я чувствовала себя, угощаясь помидорами, фаршированными острым сметанным соусом. Подали запеченного лосося – мне оставалось только обезьянничать, краем глаза подсматривая за остальными: какую вилку и какой рукой следует брать и как ей орудовать, чтобы так же ловко, как, например, Регина выбирать рыбьи косточки.

Лишь в большой груше, начиненной ванильным мороженым, я была как дома. Съев мороженое и закусив листочками мяты, я самодовольно утерлась, но, когда официанты стали собирать десертные тарелки, неожиданно заметила, что нежно-зеленое мятное украшение отсутствует только на моей.

* * *

Вернувшись домой, мы с Корой стали собираться всерьез. Из-за смерти Хуго Кора опять перенесла дату вылета. Завтра утром я отвезу ее в аэропорт, а потом поеду дальше, обратно во Флоренцию, на ее машине. Энди заваривал жасминовый чай. – А где Катрин? – спросил он. Я пожала плечами. Постепенно до меня дошло, что по всем расчетам ей давно пора быть дома. Переборов себя, я набрала номер Копенфельда, втайне надеясь, что уже не застану его на работе. Но он поднял трубку сразу.

– Нет, – злобно ответил Бернд, – ни Катрин, ни ее замена сегодня не появлялись. Урок проводил я. А еще собирался сказать вам, что сыт вами по горло! Не делайте из меня идиота! На глаза мне больше не показывайтесь!

– Вдруг с ней что-нибудь случилось?

Бернд фыркнул:

– Мне какое дело?! Иди в полицию! Все, что я должен сделать на своем месте, – впредь не связываться с необязательными дамочками.

А что делать мне на моем месте?

Энди пробежал по всем комнатам и собрал на кухне чрезвычайный штаб: Кору, Феликса, Макса, собаку. Я вкратце доложила обстановку: Катрин до сих пор нет, и это подозрительно, вполне может быть, что ее достали длинные руки Эрика.

Кора успокаивала меня, впрочем, чисто из эгоистических побуждений:

– Не хватит ли возиться с этой Катрин? Лично я не буду опять переносить вылет. Вообще-то я собиралась завтра уже сидеть над тарелкой пасты, и ничто меня не остановит!

Неожиданно Феликс поддержал Кору:

– Ты же знаешь, Катрин не позволит себе такой глупости – одна пойти на работу. Не сомневаюсь, она сейчас войдет в дверь и посмеется вместе с нами.

Итак, вечер того дня, дня похорон Хуго, закончился для нас оголтелым пьянством: нужно же было заглушить чем-то страх смерти, о котором нельзя не думать, стоя у разверстой могилы, да и беспокойство за Катрин давало себя знать. Тосты быстро кончились, и мы стали поднимать бокалы за Адама и Еву, за Хуго и Шарлотту, собаку и кошку, Кору и меня… Чем больше я пила, тем более никчемными сопляками казались мне Феликс и Энди. А они все время говорили о том, как им жаль расставаться с нами. И у меня вдруг возникло желание ретироваться отсюда как можно скорее, чтобы не пасть жертвой собственной сентиментальности и не броситься в объятия любого из двоих. В итоге я привалилась к нашему единственному оплоту, Максу. Тоже нехорошо – пес вскочил и устроил скандал, как примитивный ревнивец. Сквозь пьяный туман я видела, что Энди поднялся и вышел. А я тут при чем? Устал, наверное, спать пошел.

Только потом я узнала, что Энди отправился не в кровать, а в ночь – за метадоном. Ах, эти глупые мужчины! Ведь к черту на рога полезет, чтобы вернуть мое расположение!

11

Кора не уступила мне право сесть за руль. Она сама гнала машину в аэропорт, на заднем сиденье болталась красная лакированная сумочка: только сумочку брала с собой на борт Кора. Особая честь везти остальной багаж королевы выпала, конечно же, мне. Легкой, как перелетная птица, желала впорхнуть во Флоренцию Кора, пока я окольными путями, на волах, с ребенком в телеге, без мужика и обреза, буду покорять дикие просторы.

Вылет откладывали во второй раз. Мы нервно околачивались в зале ожидания. Тут мимо нас прошлепали че кто иные, как Свен Гилтер со своей тайской супругой. Он, пыхтя, перекатывался впереди, она потешно трусила следом в туфлях на огромной платформе.

– Кора! – прошептала я. – Видишь того толстяка? Именно этой сволочи я обязана своими ожогами. Впрочем, не думаю, что он тут из-за меня…

– Нужно выяснить! – Моя подруга почуяла след, в ее глазах заиграл хорошо мне знакомый огонек. – Пошли за ними!

Держась во вражеском кильватере, мы оказались в зоне прилета, где Гилтер пристроился к прочим встречающим у выхода, над которым светился номер рейса из Бангкока. Жена Гилтера заметила меня и, приложив палец к губам, глазами показала на дверь ближайшего туалета. Она прошептала что-то на ухо толстяку, который состроил недовольную мину, и поковыляла в сторону уборной. Предупредив Кору, я поспешила за тайкой.

Только дверь туалета захлопнулась за мной – маленькие дрожащие пальчики вцепились в мой рукав.

– Very danger, miss![30]

– Ты знаешь, где Катрин? Do you know where Katrin is?[31]

– Other miss my house,[32] – шептала она, безбожно коверкая английский.

Я протянула ей ручку и листок, кажется, квитанцию с парковки, и она принялась медленно выводить круглыми детскими буквами адрес. Потом она молитвенно сложила ручки, прося не выдавать ее, и мы, как настоящие подпольщики, разошлись по одному.

Первые пассажиры рейса из Бангкока показались в широком проходе. Сенг Ароон помахала трем девушкам и приветливо заговорила с ними, должно быть, на родном языке. Гилтер покидал вещички прибывших в тележку, и они все вместе удалились в соответствии с указателем в подземный гараж.

– Катрин в опасности! Если тайка не обманывает – а ведь это может быть ловушкой, – Катрин захвачена и заперта в доме Гилтера, – сказала я Коре. – Вот, у меня тут адрес. Мы обязаны что-то предпринять!

Кора уточнила время: до вылета четыре часа.

– Едем! – решила она. – Машин сейчас не много, у нас есть шанс.

И мы тоже помчались в гараж. Казалось, лифт опускается непозволительно долго. Если б знать, мы бы не ставили машину на самом нижнем уровне! Вечность прошла, пока мы расплатились с автоматом и он нас выпустил.

– Погнали! – азартно сказала Кора. – Куда ехать-то? Название улицы ничего нам не говорило, однако решение появилось само собой: прямо перед нами, вывернув с левой эстакады, из гаража появился «мерседес», за рулем сидел Гилтер, сквозь заднее окошко виднелись три тайские головки на шейках-тростинках. Кора присвистнула:

– Похоже, мы направляемся к Главному вокзалу. Очень может быть, что трех леди сейчас куда-нибудь отгрузят на поезде.

Но она ошиблась, вскоре Гилтер поднял решетку дистанционным пультом, и «мерседес» въехал в подвал частного здания. Ни одного свободного места у обочины Коре не досталось, и мы тыкались до самой вокзальной площади, чтобы через двадцать минут пешком вернуться к месту событий. Нерешительно походив вокруг здания, мы остановились под светящейся над главной дверью вывеской «Парилка у Рези. Сауна и массаж».

– Может, просто позвоним? – Кора шаловливо потянулась пальцем к звонку.

– А может, не надо?

Хотя мы стояли у заведения, чья реклама красовалась на тех достославных спичках, но не лучше ли, не теряя времени, поискать Катрин дома у Гилтера?

Мы мялись у порога «Парилки», не зная, как поступить. Из соседнего дома вышла пожилая женщина. Кора вежливо справилась о часах работы сауны.

– Что вы, деточки! Какая сауна! Тут самый настоящий бордель! – покачала головой старушка, удивляясь нашей наивности. – Держитесь подальше от этого места. Я, если бы могла, сегодня же отсюда переехала! Каждые две недели они привозят новеньких из Польши, Таиланда, Африки… Срам какой! Иногда, особенно рано утром, слышно, как бедняжки плачут. Я раз позвонила в полицию – на следующий же день у меня на лестничной площадке сожгли детскую коляску!

И словно опасаясь, что сболтнула лишнее, старушка засеменила прочь.

По сути дела, ничего нового мы не услышали. Мы и раньше знали об этом социальном явлении, связанном с попранием прав, эксплуатацией человека человеком, – современной работорговле. Почти каждый день в прессе обсуждают эту жареную тему: девушки приезжают в Германию с туристической визой на несколько месяцев, намереваясь немного подзаработать. Здесь у них отбирают паспорта и заставляют выходить на панель.

Наверное, Сенг Ароон отвечала за поставки из Таиланда, должна была инструктировать новеньких и развеивать их небезосновательные страхи. И Гилтер женился на ней, чтобы она на законных основаниях осталась в Германии, а не из-за глубокой взаимной симпатии.

– Если вся банда собралась в борделе, то мы можем без риска пошарить дома у Свена, – сказала я.

В самом деле, бессмысленное стояние на тротуаре наскучило – мы пошли за машиной. По-прежнему не зная, куда ехать, мы обратились к постовому, дежурившему у Главного вокзала. Тот был рад поболтать, любезно и подробно объяснив нам, как проехать в район Гинхайм.

Свен Гилтер жил у самой городской черты, в благопристойном, богатом районе: ухоженные частные домишки, добропорядочные бегонии на окнах, стриженые лужайки, на лужайках не какие-нибудь плебейские садовые гномы, а исключительно фигурки журавлей чугунного литья.

Проехав мимо дома Гилтера, мы остановились метров на сто дальше по улице. В поисках предметов, пригодных для самообороны, перевернули вверх дном содержимое багажника. Среди полезных вещей обнаружились: проверенный в бою фонарь, гаечный ключ и трофейная связка отмычек, та, которую Кора захватила в битве с мафиози.

Дверь дома не поддалась с первого раза, и, чтобы не привлекать внимания, взламывая парадную дверь среди бела дня, мы вошли через гараж. Гараж – это хорошо, но сможем ли мы попасть в дом? Дверь из гаража вела в хозяйственный подвал. Стиральная машина, сушилка, морозилка – все как у людей.

Кора открыла морозильную камеру и, принюхиваясь, заскрипела, как старая ведьма:

– Чую-чую человечинку! Клянусь святым Каннибалом!

– Кора! Перестань! – взмолилась я.

Мне стало жутко, хотя в морозилке не лежало ничего криминального, только мирные мороженые овощи, крабовые палочки, какие-то азиатские полуфабрикаты в ярких упаковках и прочие покрытые инеем припасы. Но и без дурацких шуток Коры меня поташнивало от страха: каждую минуту я боялась споткнуться о мертвое тело Катрин и хорошо понимала, что и я, и мой гаечный ключ вполне можем оказаться в одном мешке, на дне Майна. Надо было слушать Феликса, когда он советовал мне не лезть больше ни в какие авантюры!

В отличие от меня Кора не терялась. У нее-то всегда холодная голова, а может, просто дурная? Разве страх – не естественный инстинкт, который нельзя недооценивать?… Некогда философствовать! Я вслепую лезла за Корой: не ровен час наша альфа-волчица выгонит меня, слабачку, из стаи…

Кора не колеблясь шла вверх по лестнице в дом. Я втайне надеялась, что дверь на первый этаж заперта на три замка. Но Коре достаточно было повернуть ручку – и мы в прихожей. Дом казался нежилым: холодно и тихо. Вопрос – надолго ли?

– У твоего истязателя изысканный вкус, – прошептала Кора, с ехидной улыбочкой оглядывая холл.

Бра, книжный стеллаж, на нем вместо книг коллекция порновидео, несколько оловянных кубков, деревянная нубийская статуэтка. В углу шкаф с оружием – закрыт на ключ.

Несколько дверей вели из прихожей в остальные помещения дома. Где-то зазвонил телефон – я вздрогнула. Вдруг медленно и бесшумно отворилась одна из дверей – мои ноги подкосились от ужаса. Съежившись, я опустилась в ближайшее кресло… Из кухни вышла сиамская кошка и стала тереться о ноги Коры.

– Эй! Давай не будем чесать кошечек за ухом! – прошептала я. – Пошли наверх, покончим с этим!

На втором этаже самым примечательным помещением была ванная комната, выложенная черной и ядовито розовой плиткой – узор совершенно дикий. В маленьком кабинете и в большой гостиной, посередине которой перед огромным телевизором стояла лишь прожженная на подлокотниках софа, ничего подозрительного не обнаружилось. На стене плакат «Amazing Thailand».[33] Везде образцовый порядок, и ни следа Катрин.

Мы стояли в спальне возле круглой водяной кровати.

– Давай вызовем Феликса и Энди! У тебя телефон с собой? – дрожа от страха, попросила я.

– Запомни раз и навсегда, – сердито выпалила Кора, – будешь постоянно возиться со всякими маменькиными сынками, они сядут в конце концов тебе на шею и вытянут все соки, чтобы самим казаться сильнее! Они вскоре делаются важными, как индюки, а ты – собственной тенью! Мужчины – вампиры, сколько тебе повторять? Не бегай за ними!

С этими словами она стукнула по водяному матрасу – тот утвердительно булькнул. Я промолчала: не время и не место спорить о мужских недостатках. Однако в тот момент я бы обрадовалась самому слабому из мужчин, окажись он рядом.

– Пошли отсюда. – Я канючила все сильнее. – Мы попросту теряем время и сильно рискуем…

– Помолчи! – прикрикнула на меня подруга. – Ты ничего не слышишь?

И в самом деле я услышала еле слышное шуршание: кошка забавлялась, отдирая край обоев, отошедший по шву у зеркала на стене.

Так же как нелепые натюрморты прятали бесценные сокровища галерей, обои с розочками, очень похожими на наши, скрывали от любопытных глаз фальшивую стену из фанеры. Нам бы ни за что не заметить потайной двери, замаскированной зеркалом, если бы не кошка.

Дрожащей рукой я потянула дверь на себя: в узкой маленькой кладовке без единого окна лежали две связанные женщины. Одна из них – наша Катрин.

Она явно дышала, но сколько мы ни хлопали ее по Щекам и как громко ни звали – не отзывалась и не открывала глаз. Сквозь открытую дверь потянулся легкий сквознячок – лицо Катрин слегка порозовело, но сознание не возвращалось. Сейчас я бы обрадовалась любому проявлению жизни: хоть ее назойливой болтовне, хоть вечным удрученным вздохам.

Кора наклонилась над второй пленницей. Той девушке, чернокожей, незнакомой нам, повезло куда меньше.

– А с этой все, – деловито сообщила Кора. – Кончено.

Тут ее как прорвало, даже железные нервы Коры не выдержали – рыдания сотрясали ее плечи, слезы ручьями бежали по лицу.

– Кора! Не надо, не плачь! – Я обняла подругу, гладила ее по голове, но утешить не могла.

А я-то думала, что Кора утратила все человеческие чувства, стала жестокой и алчной повелительницей низших существ. Нет, она – прежняя чувствительная девочка, которую я знала все эти годы, которую так любила.

Вдруг мне послышалось, что к дому подкатила машина. Подбежав к окну, я посмотрела вниз: из «мерседеса» выходили Сенг Ароон и Свен. Те три новенькие, похоже, остались в «Парилке».

– Кора! Они идут сюда! – понизив голос, позвала я подругу, хотя не могла себе представить, что же нам теперь делать: прятаться, бежать, драться с ними, звонить в полицию…

Но Гилтер только открыл перед женой дверь и, переваливаясь, пошлепал по каменным ступеням обратно к машине. Если он сейчас поедет в гараж, то не сможет не заметить, что ворота открыты. Едва дыша, мы выглядывали из-за занавесок. Недовольно качая головой и бормоча проклятия, Свен вылез во второй раз из «мерседеса» и опять устремился к дому. Пыхтя, взбежал по лестнице, щелкнул замком – запер дверь снаружи на ключ – и укатил.

Внизу зажегся свет, мы услышали, как девушка разговаривает с кошкой на непонятном языке.

– Ну-ка, разберись с миссис Гилтер. – Кора кивнула головой в сторону прихожей.

– Зачем? Она на нашей стороне. Подожди меня. Побудь с Катрин.

Сенг Ароон нам не страшна – я спускалась, не стараясь двигаться бесшумно и незаметно. Но едва завидев мои ноги в джинсах, тайка повалилась на колени, умоляющим жестом сложив руки на груди, онемев от страха… И лишь когда поняла, кто перед ней, перестала дрожать.

Без своих знаменитых каблуков она выглядела очень маленькой, из широких штанин смешно торчали крошечные ступни. И трех минут не прошло с тех пор, как она переступила порог, но уже сбросила свой карнавальный наряд и стояла передо мной в застиранной футболке и мягких брюках. Трогательная и босая.

Я протянула ей руку, притянула к себе, обняла: сегодня что, моя очередь всех утешать?

– Не бойся, мы тебя не обидим!

– White miss and black miss in prison![34] – Тайка подняла палец, указывая на спальню.

Я сделала два шага вверх по лестнице и позвала Кору. Когда та выбежала: рослая посторонняя женщина, рыжие волосы торчат во все стороны, глаза горят – вид, конечно, дикий, – Сенг Ароон опять трусливо сжалась. Чтобы как-то объяснить происходящее, я потрясла перед носом хозяйки отмычками:

– Garage entrance.[35] – Потом демонстративно обняла Кору: – Good friend![36]

Узнав о смерти чернокожей пленницы, Сенг Ароон вновь затряслась всем телом.

– They killed Mango![37] – Она заплакала. – Mango!

Не сходя с места, тайка поклялась, что поддержит нас, что бы мы ни затевали. Вместе мы вытащили Катрин из темницы.

– You have car?[38] – Сенг Ароон взяла себя в руки и оказалась весьма прагматичной особой.

– Да, – ответила я, – мы на машине.

Тайка побежала в подвал отворять ворота, чтобы Кора могла въехать. В гараже, вдали от любопытных глаз соседей, мы положили в салон бесчувственную Катрин. Только я нацелилась сесть в машину – Сенг Ароон вцепилась в меня своими кукольными ручками и взмолилась:

– Please take me with you![39]

He зная, что сказать, я взглянула на Кору. Та невозмутимо ответила:

– Ну, если тебе не надо собирать вещи… Okay, no problem![40]

И широким жестом пригласила тайку на переднее сиденье, ясное дело, не спросив моего согласия.

Итак, мы покидали нехорошее место вчетвером. Мы, разумеется, первым делом собирались в больницу. Но чтобы добраться до травмпункта и, впарив врачу какую-нибудь дежурную ложь, поручить его заботам Катрин, нужно было узнать дорогу. Катрин очнулась раньше, чем нам удалось выяснить, в какой больнице работает отделение неотложной помощи.

– Мне что-то вкололи, и я отключилась. Куда мы едем? – с трудом выговорила Катрин.

– Теперь уже в Дармштадт, – сказала Кора. – Мой самолет взлетел пять минут назад.

Мальчиков дома не было, на кухне расположились четыре девочки.

Я заваривала чай, Катрин, едва ворочая языком, рассказывала, как ее скрутили возле Народного университета, точно так же, как меня, и увезли к Гилтеру.

Сенг Ароон взяла меня и Кору за руки – если бы у нее вдруг выросла третья рука, думаю, она с удовольствием пожала бы и ладонь Катрин. Восторженно заглядывая нам в глаза, тайка произнесла:

– You are my sisters![41]

Все засмеялись, Кора попыталась вдолбить в ее тайскую голову наши имена, впрочем, без особого успеха.

– Seng Aroon means «rising sun», – смущалась тайка. – My nickname is Pu![42]

Мало-помалу она освоилась и в ответ на наши расспросы поведала о детстве, проведенном на северо-востоке Таиланда: рано овдовев, ее мать работала от зари до зари на paddyfields, чтобы прокормить восьмерых детей.

– Это рисовые поля, – шепнула Кора, которая, как всегда, лучше всех все знала.

Как самую младшую из сестер, Пу продали. Такое часто бывает в тайских семьях. Катрин пустила слезу.

– Как нам теперь быть? – спросила я. – Куда мы денем нашу тайскую сестренку? К тому же она без документов и не сможет так вот запросто смыться за границу.

Кора пожала плечами, а Катрин сказала:

– Мне нужно срочно лечь, я разбита. О девочке потом поговорим.

А девочка молча встала к мойке, словно так и надо, помыла чашки и стопку грязных тарелок. Я вытирала посуду и убирала на полку. В знак признательности Пу научила меня тайской пословице:

– Женщины – задние ноги слона.

– Какого слона?

– Мужчины – передние ноги, они определяют направление. Но настоящая сила – в задних, они держат, но могут раздавить.

Кора прислушалась к разговору.

– Наш человек! – ободряюще подмигнула она Пу. – Сами не заметили, как стали бандой четырех!

Речь зашла о погибшей девушке. Пу сказала, что Манго скандалила и не желала трудиться в «Парилке». Когда Пу и Свен уезжали в аэропорт, африканка была еще жива.

Теперь, когда Пу стала одной из нас, независимых женщин в грубом мужском мире, Кора спросила полушутя, полусерьезно, что, по мнению нашей сестрицы, следует предпринять в дальнейшем.

– Please kill Seven![43] – наивно попросила Пу.

– Как? – Кора всплеснула руками, изобразив недоумение. – Одним махом семерых побивахом? Вроде бы мы не храбрые портняжки…

– Она произносит Seven вместо Sven, – сказала Катрин, которая, поспав, конечно, не воскресла, как феникс, но выглядела значительно лучше. – Азиаты не могут произносить две согласные подряд.

Пу кивнула, серьезно нахмурив бровки, словно поддерживала все сказанное Катрин в целом и каждое слово в отдельности, и потребовала:

– And mister Eric: same-same![44]

– Что все это значит? – Я одна не поняла причину общего оживления.

– Мисс Майя делать peng-peng мистеру Свену и samesame мистеру Эрику! – перевела мне Кора.

Пусть сама займется!

* * *

С кухни слышались голоса, доносился смех, а я потихоньку ушла в комнату: соберу-ка вещички, чтобы в любую минуту подхватить чемодан и уехать.

Когда искала свою ночную рубашку, нашла под подушкой исписанный аккуратным почерком листок – записку от Энди. Боится, что я опять исчезну, не сказав ему ни слова. Вообще-то не задумывалась, но, наверное, я бы так и поступила: проводила бы Кору, покидала в багажник пожитки и умчалась на предельной скорости, чтобы поскорее увидеть своего сыночка.

Между тем Энди насквозь меня видел, поскольку в записке просил дождаться его: в пять он заканчивает работу, и если я вопреки его просьбе уеду, не дав себя обнять на прощание, то на моей кровати, под одеялом, – прощальный подарок. Заинтригованная, я рванула перину – флакон с метадоном! То, что доктор прописал!

Кора обрадовалась, увидев в моих руках сувенир Энди:

– Отлично! Ты молодчина! Скоро старушка-американка поужинает в последний раз!

– Please kill seven! – передразнила я Пу.

Кора весело фыркнула:

– На семерых не хватит!

Однако в том, что семерку возглавят Свен и Эрик, мы были едины.

Уверенные в собственной непобедимости, мы присоединились ко второй половине нашей банды. Очевидно, преступные намерения недвусмысленно читались у нас на лицах, потому что Пу сразу же спросила:

– You have gun?[45]

Катрин, до сих пор не проявлявшая жажды крови, неожиданно полезла в те же сани.

– Честно говоря, same-same было бы решением всех моих проблем, – размышляла она. – Если Эрика однажды закопают, я получу квартиру, деньги по страховке, деньги с его банковского счета, и мне достанутся… – Она осеклась.

Очевидно, хотела сказать «картины».

О плескавшемся в аптечном пузырьке средстве решения всех проблем и его влиянии на изнуряемый спортом организм Кора рассказывала, между прочим, словами Полли Вакер, но с таким ученым видом, словно сама, лично, открыла всей мировой науке этот побочный эффект метадона.

– Давайте перейдем на английский! – остановила ее Катрин. – Наша тайская сестра должна знать, что происходит, это ее тоже касается! В конце концов, ведь это она вас попросила!

Раскосые глаза Пу увеличились в размере, стоило ей увидеть пузырек.

– Very poison?[46] – с надеждой спросила она.

– Но все не так просто, – вздохнула я.

Посвятить Пу в детали оказалось тоже делом нелегким. Занятие для интеллектуалов – перевести на примитивнейший английский то, что мы должны будем напоить Свена и Эрика содержимым бутылочки, а потом как-то заставить их карабкаться на Эверест или же улепетывать от чего-то со всех ног. Трудно, но, может быть, сработает.

– No, no, мисс Майя! – вскричала тайка, чуть ли не подпрыгивая от радости. – Из-за того, что Свен растолстел, Эрик прописал ему активный образ жизни: каждое утро они вместе отправляются на пробежку!

– Точно! – вспомнила Катрин. – Эрик давно бегает трусцой. Перед завтраком он едет в парк Саксенхаузен и носится там вдоль Майна. Когда мы жили вместе, он пытался вытащить меня, но поднять мою ленивую задницу с кровати ни свет ни заря ему так ни разу и не удалось. Сейчас он, наверное, рад, что нашел дурака. Кстати, я примерно знаю, где он бегает. И еще, он всегда берет с собой бутылку минералки – мы должны, просто обязаны плеснуть в нее метадон!

Все посмотрели на Катрин и призадумались.

– Катрин, – я старалась не быть грубой, – у тебя иногда бывают озарения, но не секрет, что ты – трусливый заячий хвост! Неужели ты сунешься в квартиру Эрика? И к тому же ночью, когда он храпит в спальне?

– Он не храпит! – надулась Катрин.

– Не важно! – оборвала нас Кора и потерла пальцем наморщенный лоб. – Боюсь, что у наших будущих жертв сейчас на уме не утренние пробежки, а кое-что другое! Как только Гилтер заметит, что птичка упорхнула, да еще и жена сбежала, он смекнет, что где-то по белу свету ходят свидетели убийства, ведь мы видели мертвую Манго. Да они напустят на нас половину бандитов Франкфурта и окрестностей!

Мы молча переглянулись: так что ж мы сидим! Пусть на кухне дармштадтской коммуны тепло и уютно, но Эрик знает ее адрес! И это – ее главный недостаток.

12

Иногда заметно, что и у Коры сердце не камень.

В Дармштадте ловить больше нечего – было решено переехать во Франкфурт, в какую-нибудь приличную гостиницу. Подыскать временный приют – апартаменты на четверых с гаражом или же два двухместных номера-люкс, как получится – Кора поручила мне.

– Можешь не стесняться в средствах. А у меня есть одно неотложное дело, скоро вернусь, – бросила она на ходу и убежала.

Отсутствовала Кора около часа – вернулась в новом элегантном плаще, нагруженная подарками: букет орхидей для Катрин, для меня – первоклассные ременные сандалии. Видимо, увидев на мне поношенные шлепки этнографини, Кора испытала культурный шок белого человека и захотела приобщить меня к цивилизации. Пу получила целый походный набор: нижнее белье, пижаму, футболку, платьице – готова спорить, что из детского отдела, – еще дорожную сумку и набор туалетных принадлежностей.

Королевские апартаменты нас ждали, я собрала чемоданы – мой и по-прежнему бессильной Катрин, потом написала прощальное письмецо Энди. И Кора черкнула записку для Феликса, из которой нельзя было понять ничего, только то, что мы живы-здоровы, но вот едем ли в Италию или еще куда-то и где нас искать – это уж извините!

«Катрин нашлась, она с нами, не беспокойтесь. Всем привет. Целую». Кора поставила точку, и мы потащили вещи в машину.

Больше всех суетилась я: в любой момент мог появиться Энди и встать над душой немым укором.

Катрин до слез тронул букет венериных башмачков:

– Откуда ты знаешь, что я люблю орхидеи?

– Как художница, я всегда подмечаю детали, – проникновенно ответила Кора, уверенной рукой держа руль и следя за дорогой. – Еще тогда, впервые попав в Дармштадт, я обратила внимание на твои орхидеи.

Прямо как жених на смотринах! Я почувствовала укол ревности, но меня отвлекли проблемы поважнее: мы подъезжали к городу.

– Как мы объясним в гостинице, что Пу без документов?

Мои опасения оказались совершенно излишними. Формальности регистрации – не преграда для Коры, ее наглость границ не знает. Она положила на стойку администратора только один паспорт, свой, вписала в анкету флорентийский адрес, спесиво надула губы, заявив, что все просьбы и пожелания свиты – она кивнула на нас, столпившихся с чемоданами позади нее – идут на ее счет. Дама-администратор лебезила перед гостьей просто неприлично, а молодой портье, которому Кора, не сходя с места, а лишь повернувшись сильным грациозным телом, бросила ключи от машины, смотрел на нашу светскую львицу как на восьмое чудо света. В общем, Кора наконец-то наслаждалась достойным ее сервисом: по-хозяйски делала распоряжения насчет багажа, царственно раздавала чаевые… И весь персонал в нее влюбился.

Пу, как вышколенная прислуга, сразу же взялась распаковывать чемоданы. Развесила все по шкафам, разложила по полочкам, рассовала по тумбочкам, открыла окна. Потом села в углу, сложив руки на коленях.

Немного удивленная молчаливой тщательностью Пу, я задумчиво слонялась из угла в угол. Вдруг Кора утащила меня в ванную:

– Прежде чем твои мозги выключатся окончательно, нужно договорить о делах… Эти бандиты вряд ли найдут нас в гостинице, но мы ведь не можем прятаться здесь вечно.

– Само собой, – кивнула я.

Она продолжала:

– Пока мы в надежном форте, стоит наметить план битвы и напасть первыми! Когда все будет кончено, Катрин может опять переселяться в Вест-Энд и спокойно учительствовать в своем университете. Но куда же денется Пу? Надо подумать, может, поживет с Катрин? В любом случае им нельзя пропадать, если хотят вступить в права наследования как добропорядочные вдовы.

– Ясное дело.

Но Кора еще не закончила:

– И если ты не собираешься дальше возиться с твоими новыми подружками, то я предлагаю вернуться во Флоренцию и найти нашей энергии более достойное применение. Иногда неплохо побыть Робин Гудом, но все же это не должно войти в привычку…

Заседание штаба в ванной кончилось тем, что мы решили завтра оставить малышей нежиться в перинках и вдвоем подкараулить господ Гилтера и Шнайдера в утренних сумерках у беговой дорожки и, при известном везении, напасть из засады.

Покончив с делами, мы заказали легкий ужин в номер и развалились на необъятных кроватях. По телевизору шел какой-то фильм с катастрофами: к Земле летел булыжник, население нервничало.

Вставать ни свет ни заря без привычки – сущее мучение. Но если Кора что задумала, то уже не отступит. В пять она меня безжалостно разбудила:

– Рога трубят! Вставай, Майя, кофе для бравого охотника – только после гона!

Стеная, я выползла из-под одеяла, завистливо глядя на мирно спящих заказчиц убийства. Они-то сегодня рук не запачкают.

Благодаря объяснениям Катрин и карте города мы быстро нашли Уферштрассе, и я узнала место: буквально за поворотом дачка Копенфельдов, где меня покусал злобный хорек.

Кора решительно кралась к стоянке, я тащилась следом.

В этот ранний час на набережной не было ни души, лишь однажды мимо нас проехал небритый велосипедист, чем-то очень недовольный, должно быть, слишком ранним часом, за ним, тяжело дыша, трусила ухоженная овчарка. Холодный липкий туман тянулся с Майна, и я мерзла, хотя и выпросила у Коры ее новый плащ. Пролетела чайка, тревожно прокричала над нами простуженным голосом, призывая одуматься.

– Ты приросла там? Эй, не спать! – тормошила меня Кора. – Из нас, конечно, получился бы чудный скульптурный ансамбль, но мы пришли вовсе не парк собой украшать! Давай поищем, где спрятаться.

За кустами нашлось отличное укромное местечко, но на сырую землю, от которой тянуло могильным холодом, не присядешь, и я переминалась с ноги на ногу и уже жалела, что ввязалась в эту авантюру. Кора взглянула на меня:

– Не делай такое лицо, словно тебя пучит! Ранняя пташка склюет букашку!

К счастью, оба спортсмена, которых мы поджидали, разделяли мнение Коры. В начале седьмого к паркингу подкатила машина. Эрик вылез из машины в тех же спортивных брюках, которые были на нем в день моего похищения. Наверное, похищать людей – тоже способ поддерживать тонус. Гилтер как заядлый бегун появился в ультрамодном костюме сияющего синего цвета. Однако помятое выражение лица резко контрастировало с бодрым настроем костюма: катастрофически не выспавшийся, Свен морщился, вздыхал и поеживался. Глядя на него, мы давились смехом в кустах, а Эрик сказал:

– Ну и вид у тебя! Так бы и дал тебе в рыло!

Да-с, Кора высказалась куда мягче!

Эрик взглянул на часы, и спортсмены потрусили прочь. Мы засекли время и тоже побежали. К машине.

С «Ауди А8» господина Шнайдера меня связывали не самые приятные воспоминания. В салоне, на том месте, где в прошлый раз я, на полу под задним сиденьем, лежал темно-красный нейлоновый рюкзак. Кора потянула на себя дверь – та открылась. Видимо, Эрик не считал нужным запирать машину: демонстративно распахнутый бардачок был совершенно пуст.

Мы открыли рюкзак: бутылка газировки, початая плитка шоколада, пара увядших яблок, потрепанная карта альпийских дорог, измазанный тюбик солнцезащитного крема, рулон туалетной бумаги, презервативы, моток толстой веревки и небольшая сумочка-аптечка.

– Отлично, Эрик облегчил нам задачу: не надо взламывать багажник! – Кора с усилием отвернула запаянную крышечку бутылки.

Она выплеснула немного воды на гравий и опрокинула в бутылку все содержимое заветного пузырька. С поля боя мы отступали так поспешно, что я зацепилась новым плащом Коры за какой-то колючий куст на повороте.

* * *

Ни Катрин, ни Пу даже не думали просыпаться. Как по команде, мы молча разделись и залезли в кровать: завтрак заказан на десять, можно соснуть еще пару часиков.

В десять в номер постучали, и я оказалась первой, кто проснулся, поэтому сама и открыла официанту. Завтрак на четыре персоны торжественно въехал на сервировочной тележке. И сердце возрадовалось: все, чего можно только желать с утра, включая газету.

Одна за другой обитательницы люкса просыпались, садились в кроватях, зевали, потягивались: выспавшаяся Катрин выглядела как новенькая, и Пу, трогательная девочка в пижамке, на которой резвились Винни-Пух и все-все-все.

С трудом дождавшись, когда обе потенциальные вдовы будут в состоянии слушать, мы, перебивая друг друга, выложили наши собственные утренние новости. Пу не понимала, поминутно дергала меня за рукав, повторяя единственный вопрос:

– Seven dead?[47]

– Зависит от того, кто из двоих выпьет всю бутылку, – дразнила ее Кора.

– Давай съездим и проверим! – почти прокричала я Коре: что-то она слишком увлеклась, хихикая с Пу.

– Можно я сначала позавтракаю? – недовольно повернулась она ко мне. – Вообще-то я сейчас не в том настроении, чтобы ехать к Свену.

Пробило двенадцать, но еще не все из нас оделись, а точнее, лишь немногие закончили утренний туалет: одна за другой, никуда не спеша, дамы удалялись в ванную и торчали там сколько хотелось. Ведь мы заслужили немного отдыха, могли теперь расслабиться и поплескаться вволю.

– После кого это в ванне осталась щетина? – брезгливо сморщилась Кора, однако ее тут же осенило: – Кстати, в отеле есть бассейн! Пошли поплаваем! Хотя… мне почему-то кажется, что ни у кого, кроме меня, нет с собой купальника. Схожу куплю.

– Я с тобой! – вскочила я.

– Ты соришь деньгами, как нефтяной магнат, – не без зависти вздохнула Катрин.

– Скоро и ты так сможешь! – оборвала ее вздохи Кора. – Но по работе и награда. Вот поле деятельности для тебя, ты же учительница: подтяни по немецкому нашу малышку, вместо того чтобы пялиться весь день в телек. Когда вернусь, доложите об успехах.

Девушки помахали нам вслед, как космонавтам, но с кровати не встали.

Вернувшись, мы застали Катрин в боевом настроении.

– Я позвонила Эрику, чтобы проверить, есть ли кто-нибудь в квартире, – похвасталась она. – Никто не снимает трубку. А у Пу есть секретный телефонный номер «Парилки»! Может, ты, Кора, позвонишь, твой голос никто знать не может, попроси к телефону Свена или Эрика. Вдруг удастся что-то выяснить.

– Как ты себе это представляешь? Мне так и спросить: «Скажите, не окочурились ли, случайно, ваши хозяева?» – возразила Кора. – Впрочем, ладно, представлюсь секретаршей из коллегии адвокатов, например…

В «Парилке» Коре ответили, что адвоката Шнайдера и генерального директора Гилтера нет на месте. Медовый голосок спросил, не нужно ли чего передать… Кора отказалась и выключила мобильный.

– Ну вот, теперь мы знаем столько же, сколько и раньше! – подытожила она.

Днем мы скучали в номере. Кора не давала нам включать телевизор, как она сказала, из педагогических соображений, а по-моему, просто из вредности. Спор кончился тем, что она подошла к музыкальному центру:

– Слушайте радио, это обогащает! – и стала искать на радиоволнах какую-нибудь педагогически выдержанную классическую музыку.

Вдруг Кора натолкнулась на местные новости. На секунду она задумалась, перейти ли на другую станцию…

– Оставь! – крикнула Катрин. – Слушайте!

Сегодня около семи часов утра водитель «Ауди А8» по пока не установленной причине, не доезжая развилки на Дармштадт, не справился с управлением, сорвался с дороги и врезался в ограждение. Смерть наступила до прибытия «Скорой помощи». Предположительно погибший – известный адвокат из Франкфурта…

Пораженные, мы молчали.

Пу поняла только то, что сейчас по радио прозвучало нечто важное, с немым вопросом в глазах притихла и ждала.

– Это мог быть твой муж? – спросила Кора.

– Вполне, – кивнула Катрин. – Он адвокат, марка машины совпадает, и, возможно, он как раз собирался ко мне, в Дармштадт. – Совершенно неожиданно Катрин начала всхлипывать.

– Кто еще желает поплакать? – презрительно скривилась Кора. – Ты же сама хотела его смерти?!

Пу потянула за рукав рыдающую Катрин:

– Seven same-same?[48]

Больших трудов стоило объяснить ей, что из новостей не ясно, сидел ли Свен в машине, скорее всего нет.

– В нем было много хорошего, – скорбно завывала Катрин, – на Рождество Эрик всегда жертвовал деньги на программы ЮНИСЕФ.[49] Ему так шел смокинг!

– И этот прекрасный человек себя не помня несся в Дармштадт, чтобы отпевали потом нас! – напомнила я Катрин.

Кора звенела посудой в мини-баре.

– Плаксы, оставьте свои сопли! Предлагаю хлопнуть по рюмашке. Надеюсь, вместе с Эриком канули все наши проблемы! – Она заметила разочарование Пу. – О'кей! Никто не должен скитаться и голодать. Наша сестрица тоже скоро сможет отплясывать, как веселая вдова.

Опрокинув стопку шнапса, Катрин перестала убиваться.

– Как думаете, мне стоит позвонить в полицию и спросить, не мой ли муж погиб утром на шоссе в Дармштадт?

Кора кивнула:

– Конечно, и не тяни, должно быть убедительно: ты слышала новости, ты очень беспокоишься… Полицейским и поплачешься в бронежилетку!

Все гадали, попросят ли Катрин опознать тело. Впрочем, ничто не мешает ей сразу сказать, что они с мужем давно не живут вместе, тогда никто ничего не заподозрит, если горе вдовы будет не слишком натуральным…

В управлении полиции, занимавшемся утренним дорожным происшествием, Катрин сказали, что погибший – ее муж, с вероятностью 99,9 %. И хотя в машине нашли документы на имя Эрика Шнайдера, они не могут избавить ее от печальной обязанности… Опознание назначили на следующее утро.

– Нам лучше опять поесть в номере, – сказала Кора. – Не стоит вчетвером показываться на публике. Итак, кто чем думает подкрепиться? – Она зачитала меню для обслуживания в номерах.

– Мне, пожалуйста, лосося с картошкой под соусом рукола, – заказала я.

Тут Пу, которая подшивала подол нового плаща Коры, порадовала нас двумя немецкими словами:

– Я ем same-same like miss Maja![50]

Катрин сотворила чудо! Мы захлопали в ладоши. Странно, что, прожив во Франкфурте четыре года, Пу так и не научилась говорить по-немецки.

– Она очень способная! – похвалила ученицу Катрин. – Мы глаголы долбили не больше часа, смотрите-ка, – все запомнила! Пу мне сказала, что Свен с ней почти не разговаривал. Свой кошмарный английский она вынесла из какого-то тайского борделя, где начинала трудовой путь. В Германии она жила как наложница и домработница в одном лице. Когда муж уходил, он запирал ее. Однажды Пу улизнула, тогда Гилтер поймал ее и посадил на неделю в подвал… Общаться она не могла ни с кем, кроме новеньких проституток. Однажды она не выдержала и сказала вновь прибывшим девушкам, что им лучше, схватив свои документы, уматывать из «Парилки» куда глаза глядят! Те тайки никуда не побежали, а только заложили бедняжку Пу. Свен тогда ее сильно избил.

– Какая сволочь! – Глаза Коры сузились от ярости. – Мы ею живьем изжарим! Если кто и заслужил, то точно он!

– Жаль, мы не могли узнать тебя поближе, когда ты приходила в Народный университет, – посетовала я.

Оказалось, что Свен повел Пу на курсы не для того, чтобы она выучила язык, а чтобы следить за Катрин но просьбе Эрика.

– Полагаю, со смертью Эрика мы избавлены и от всяких поползновений его подручных, – сказала Кора. – Не думаю, что они по собственной инициативе, без приказа, станут требовать картины. И зачем? Они ведь ничего не смыслят в искусстве.

На следующий день очередь вставать с петухами выпала Катрин. Вызвав такси, она поехала в институт судмедэкспертизы, чтобы ей там по заведенному порядку выкатили тело мужа.

Вернувшись, она сказала, что слезы полились сами собой и рыдала она вполне убедительно, особенно для бывшей жены. Ей задавали вопросы – даже врать не пришлось: жили врозь, Эрик каждое утро бегал трусцой, поэтому на нем спортивный костюм. В конце снятия показаний комиссар заметил, что с секретаршей они уже говорили и все ответы сходятся. Вот и славно.

Кроме прочего, спрашивали, будет ли вдова требовать вскрытия, потому что степень внешних повреждений не является несовместимой с жизнью. Тест на алкоголь отрицательный, и, чтобы ничего не упустить, эксперты тщательно изучили «ауди»: машина новая, нет даже намека, что авария могла случиться из-за технических неполадок.

Против вскрытия Катрин не возражала, но сказала, что особой пользы в нем не видит. Закружилась ли у мужа голова, случился сердечный приступ, или же он просто заснул за рулем – теперь это ничего не изменит.

Юридически разбор дорожного происшествия не должен занять много времени: других участников аварии нет, жалобу подавать некому. Одна лишь неудача постигла Катрин: договора страхования жизни в пользу жены Эрик не заключал.

– Мне показалось, что при упоминании имени Гилтера комиссар как-то сразу оживился. Думаю, Свен полиции небезызвестен.

– Тогда ему сегодня же должны прислать повестку или же прийти за ним, – предположила Кора.

* * *

– В полиции мне отдали ключи от квартиры Эрика, – сказала Катрин. – Нам больше не нужно платить за этот дорогущий номер. Квартира стоит пустая! Там хватит места для всех.

– У тебя бананы в ушах? – возмутилась Кора. – Свен жив! В любом случае, даже если знает о смерти шефа, он ищет Пу. И чурбан бы догадался, что ее побег и твое исчезновение связаны. Бандиты могут выследить нас, вломиться на Нойхаусштрассе и переловить, как кур! Так что я бы не торопилась съезжать из отеля.

– Выходит, не остается ничего другого, как отправить Свена вслед за Эриком, – грустно сказала Катрин, которая не могла дождаться встречи со своим платяным шкафом.

13

Третье утро в отеле не омрачили никакие ранние затеи, ничто не потревожило наш долгий сладкий сон. За завтраком Катрин учила с Пу новые слова на наглядных пособиях:

– Кофе, чай, булочка, яичница, бекон…

Кора разделила со мной утреннюю газету. На моей половинке было короткое сообщение о смерти Эрика, речь шла о превышении скорости. Кора обнаружила заметку поинтереснее:

Страшную находку сделал вчера утром велосипедист, совершавший моцион по набережной Дойчхернуфер, возле усадьбы Гербермюле. Его овчарка обнаружила в свежей яме, оставленной в связи с ведущимися строительными работами, под небольшим слоем грунта, обезглавленный труп молодой женщины, личность которой до сих пор не установлена. Обстоятельства происшествия выясняются, ведется следствие.

«Пока мы можем заявить, что неизвестная женщина погибла насильственной смертью», – сказали нашему корреспонденту в прокуратуре Франкфурта.

Полиция обращается к гражданам за содействием и просит откликнуться тех, кто располагает сведениями о пропавшей темнокожей женщине в возрасте между двадцатью и тридцатью годами, среднего роста, без особых примет…

– Они отрезали ей голову! – в ужасе вскрикнула Катрин.

Ведь еще немного, и лежать ей в той же яме. Как ни тяжело ей было, Катрин доступно пересказала Пу содержание статьи. Пу грустно и серьезно молчала.

– Ты все поняла? – спросила Катрин.

– Севен – свинья.

Да, она все поняла. Слово «свинья» запомнится ей лучше всех прочих немецких слов.

– И почему только Пу за него вышла?! – недоумевала я.

Пу ответила, что быть женой пусть даже такого отвратного мужика, как Гилтер, все же лучше, чем ложиться под каждого отвратного мужика. А жизнь, которую она вела в Германии, при всех минусах, гораздо лучше той, что была у нее дома. Свен обещал ее матери переводить в Удонтхани тридцать марок каждый месяц – чем не причина отправить дочку с посторонним мужчиной в чужую страну?

– Поверить не могу! – удивилась Кора. – Он ведь такой урод! К тому же фантазии ни грамма: надо было додуматься подкинуть труп туда, где они с Эриком бегали каждый день!

Потом мы поспорили, стоит ли нам отреагировать на заметку в газете и как это сделать.

– Напишем анонимку в полицию, – предложила я и взяла из папки, предназначенной для корреспонденции постояльцев, лист бумаги с гордым гербом отеля.

– Не забудь фамилию поставить рядом с адресом гостиницы! – Кора посмотрела на меня как на круглую идиотку, порылась в своей необъятной плетеной сумке и вырвала из блокнота для рисования белый, ни о чем не говорящий листок.

Левой рукой Кора написала печатными буквами:

УБИТАЯ С БЕРЕГА МАЙНА РАБОТАЛА ПОД ИМЕНЕМ МАНГО В «ПАРИЛКЕ У РЕЗИ». ЕЕ УБИЛ СВЕН ГИЛТЕР.

Видя, как мы мечемся с бумагой и ручкой, Пу тоже захотелось написать письмо: нужно предупредить девочек в «Парилке»!

– А им точно передадут? Разве почту в борделе не проверяют? – беспокоилась Катрин.

– Пошлем кого-нибудь из наших парней! – Кора обрадовалась своей выдумке. – Нужно ведь этим школярам как-то зарабатывать! Я позвоню в коммуну.

Ах, как хорошо, что идти в «Парилку» придется не мне! Совершенно успокоенная, я заглянула через плечо Пу: кривые круглые буковки плясали на строчках. Закончив писать, тайка ловко свернула листок конвертом и надписала: «Нисахон».

Покатываясь со смеху, из соседней комнаты вышла Кора и метнула свой телефон на кровать:

– Представь себе, твой отважный Энди только что заявил, что он часто развозит похотливых гуляк по подобным заведениям и терпеть всего этого не может. А мой братец не смог придумать отговорку получше, чем панический страх подцепить СПИД. Коротко и ясно. Только Макс – настоящий мужчина! Он сначала поворчал, куда ж без этого, проституция, мол, унижает достоинство женщины. Но наше желание – для него закон. Скоро он приедет, мы договорились встретиться у Старой оперы, я отдам ему записку Пу. – Кора заметила мой скептический взгляд и продолжала, не дав мне рта открыть: – Энди и Феликс – два слюнтяя! Я всегда это знала. Честно признаться, что поджилки трясутся, они не могут, а только хулят наши лучшие идеи. Майя, золотко, сходи к администратору, раздобудь конверт без надписей и почтовую марку.

Я могла бы не беспокоиться, потому что мысль, пришедшая мне в голову по возвращении, сделала совершенно напрасным поход в холл. И, не говоря ни слова, я разорвала анонимное письмо в новом белом конверте.

– Что ты делаешь?! – в один голос завопили остальные.

– Если полиция получит письмо Коры, то Гилтер для нас потерян: его сразу же потащат на допрос, потом либо арестуют, либо приставят слежку. А он и из тюрьмы до нас доберется и позаботится, чтобы Пу успокоилась раз и навсегда. А став вдовой, наша сестрица свободна от всех обязательств и получит в наследство как минимум чудный домик, который один стоит таких денег, что она сможет открыть у себя на родине ресторан или магазин.

Конечно, моя вдохновенная тирада произвела впечатление. Кора почуяла, что я покушаюсь на ее авторитет предводительницы команчей:

– Ну, если наш Вениту так хитер, как говорит, не мешайте ему точить на врага ядовитые стрелы. А может, ты пойдешь сегодня ночью во вражеский лагерь, чтобы метнуть томагавк прямо Свену в тыкву?

Не смешно. Ты меня не купишь! Никуда я не пойду одна ночью.

Но Кора быстро воспряла духом: ведь это она договорилась с Максом и сама понесет ему записку. Но меня-то, естественно, потащит за собой, ей ведь всегда нужны свидетели, восхищенные почитатели ее находчивости и ловкости, оруженосцы, а если дело пойдет плохо, то – товарищи по несчастью…

В общем, предчувствие меня не обмануло, но все же я ошибалась.

– Катрин, пойдешь со мной? – Кора смотрела мимо меня и надевала плащ.

– Не знаю, – протянула та. – Я даже слово «бордель» слышать не могу, ведь именно подобные заведения сгубили мой брак. И я не думаю, что ты поступаешь хорошо, посылая туда приличных молодых людей.

– Да? Но слабогрудым церковным певчим, что ни разу бордель изнутри не видел, я бы Макса не назвала… Майя, ты идешь?

Гостиница, которую я выбрала, стояла в самом центре Франкфурта. Где же еще стоять лучшей в городе гостинице? Куда ни пойди – пять минут, и ты на месте, будь то торговый центр или любой из музеев.

На площади перед оперным театром было людно и шумно. Мой взгляд неприкаянно блуждал в поисках знакомого лица, как вдруг кто-то довольно грубо схватил меня за локоть: Макс появился не один, вся труппа в сборе. О нет! Не хочу слушать нытье Энди о том, как я опять сбежала. Не надо…

Впятером мы зашли в кафе, чтобы спокойно обсудить положение дел. Как ни в чем не бывало, Кора заговорила о бабушке: да «как она себя чувствует», да «обязательно передай ей привет»…

Но это все лишь затем, чтобы неожиданно напасть на Макса:

– Мы так не договаривались! Зачем ты всех притащил?

– Мы не поверили ни слову из того, что ты наболтала по телефону, – ответил за него Феликс.

И Энди встрял в разговор, он вообще последнее время что-то стал красноречив:

– Сначала история с похищением Майи, потом нам подали под соусом страшной тайны сицилийское происхождение Катрин, дальше – больше: под дурацким предлогом вы требуете метадон…

Феликс подытожил:

– Откуда нам знать, чего вы там наглотались, прежде чем звонить? Может быть, вас кто-то заставляет, чтобы заманить нас в ловушку!

А Макс пригрозил:

– Не расскажете сейчас же все как на духу – тотчас встанем и уйдем.

Мы с Корой переглянулись: однако как они спелись!

Кора набрала воздух для выразительного вранья, но я ее опередила:

– Никто не собирался вас дурачить! Просто мы были вынуждены помалкивать о некоторых фактах…

Отличное начало. Что дальше? Все смотрели мне в рот, как будто молчание будет нарушено именно сейчас Нужно было выкручиваться, и я продолжала, надеясь, что фокус удастся и моей неуверенности не заметят:

– Если вам так спокойнее, можете идти в «Парилку» втроем. Только, пожалуйста, не думайте, что мы посылаем вас на побоище в салуне, нет, мы просим вас проследить, чтобы письмо не попало в чужие руки. Для вас это – просто маленькая деловая поездка, для нас же – возможность помочь одной порабощенной беженке и предупредить остальных, кого это касается.

– Твои слова должны нас растрогать? – спросил Макс. – Посмотрите, какие благодетельницы угнетенных выискались! Девушки, сдается мне, что либо вы нас ни в грош не ставите, либо вообще втайне считаете, что мужчины не обладают способностью мыслить, если позволяете себе рассказывать нам какие-то на ходу придуманные страшилки! Могу поспорить, речь идет о мести. Согласен, те два типа, с которыми мы ради вас схватились, злы и опасны. Но если вы задумали стереть их с лица земли, то не надо использовать в качестве ластика нас! – Макс засмеялся.

Потому что сострил, наверное…

Феликс тоже заулыбался, только Энди сидел мрачный.

– Куда вы опять свалили? – завел он любимую песню и посмотрел на меня исподлобья. – Раз уж вы не доверяете нам и скрываете истинные мотивы, то не могли бы вы, случайно, разгребать свое дерьмо без нашего участия?

Кора бросилась мне на выручку с поистине голливудским говорящим взглядом и полупризнанием:

– Мы временно живем в одном сельском пансионе. На нашем попечении Катрин и еще одна девушка. Им нужна защита, их преследуют бандиты. Эрик Шнайдер из той же шайки! Точнее, был… Как мы случайно узнали, он погиб в автокатастрофе. Между прочим, по пути к вам, в Дармштадт! Не думайте, Катрин сотрудничает с полицией, и подозревать нас в легкомысленных или незаконных поступках просто грешно! Вы нас в самом деле обяжете, если согласитесь помочь и передадите письмецо одной тайской девушке в «Парилке». Постарайтесь, чтобы сутенеры не заметили!

И весьма натуральным импульсивным движением Кора схватила Феликса за колено, а я в это время делала для Энди глаза раненой лани.

– Дети мои! – Макс не выдержал первым. – Я устал тут прохлаждаться. Больше разговоров. Энди, давай съездим по-быстрому! А ты, Феликс, останься с девушками, не выпускай их из поля зрения, пока мы не вернемся.

Бормоча себе под нос загадочное тайское имя Нисахон, Энди поплелся в неизвестность вслед за Максом.

Два часа тянулись долго. Даже Кора начала волноваться, а Феликс протер взглядом дыру в циферблате своих часов.

Без единой царапины, слегка озадаченные, вернулись с поля боя герои. Им пришлось дожидаться, пока Ниса-хон освободится: у нее как раз был клиент. Потом нашим посланцам удалось передать ей письмо без посторонних глаз.

– Нельзя быть до конца уверенным, не смотрит ли кто в замочную скважину и не стоит ли где скрытая камера, – деловито рассказывал Макс, – поэтому мы постарались передать записку не слишком явно, чтобы соглядатай, если таковой был, мог принять ее за банкноту. Кстати, хотелось бы знать, кто возместит расходы?

Изящным росчерком Кора подписала чек и протянула Энди:

– А на сдачу купи, пожалуйста, еще пузырек метадона. Тот осуждающе посмотрел на нас и покачал головой.

На прощание нам пришлось пообещать звонить в коммуну каждый день и перед отъездом еще раз заглянуть в Дармштадт.

– Вот они – молодые львы! – сказала Кора, когда мы повернули в сторону гостиницы. – Заметила, как блестели их глаза после «Парилки»! Наверняка их обслужили по первому классу, а до того, смотри-ка, рот открывали!

– Спасибо скажи, что они согласились сходить туда! Как бы я ни любила Макса, я бы не пошла на панель по его просьбе! – взывала я к разуму подруги.

– Сравнение неуместно. Но послушай, а Катрин-то хороша! Помнишь, как она отреагировала? Я и не подозревала в ней таких мещанских замашек!

– Да, ханжа наша Катрин…

Мы шли мимо торгового центра. Как кстати: делать покупки – лучший способ развеяться. В книжном отделе Кора купила тайский словарь, сборник кроссвордов и детскую книжку для Бэлы.

Но нет для нас большей радости, чем пройтись по кондитерским отделам и по магазинчикам деликатесов. В центре города всегда много частных лавочек, предлагающих дичь, вина, шоколад высшего сорта. Здесь, на нарядных улицах, лучшие бакалеи, нереальные гастрономии. Уж мы отвели душу!

Побросав покупки в номере на персидский ковер, мы с Корой пошли в бассейн, предоставив Пу накрывать на стол. Впрочем, стола в номере не было – на самой огромной кровати Пу сервировала роскошный пикник. По сине-зеленому шелку безбрежного покрывала горделиво плыла флотилия бумажных тарелок, щедростью самой природы нагруженная радующими глаз и волнующими все пять чувств дарами. Неужели это в самом деле наши сегодняшние покупки: пармский окорок, старая гауда, печеночный паштет из дичи под соусом камберланд, румяный хлеб, оливки – в пакетах они выглядели не так аппетитно. Ароматы яств, перемешиваясь в воздухе, пьянили, шампанское салютовало в бокалах крошечными искорками брызг.

Четыре голодные женщины накинулись на еду. Мы пировали, как древние римляне. Сравнение напрашивалось не только потому, что мы возлежали за трапезой, – вилок и ножей не было, пришлось есть руками.

Катрин пила быстро и много. Лучшего развлечения она не придумала, чем мучить свою ученицу, в иных обстоятельствах очень толковую, сложными скороговорками с немыслимыми для тайского языка сочетаниями букв.

– Хитрая какая! – возмутилась Кора. – Попробуй-ка сама повторить: погода размокропогодилась…

Катрин с треском провалилась, и мы впервые услышали смех-колокольчик нашей Пу, она смеялась заливисто, по-детски искренне и злорадно.

Я вспомнила одну английскую скороговорку – tongue-twister, – меня научил ей некий Дон, автостопер из Новой Зеландии:

– She sells sea shells by the sea shore. The sea shells that she sells are sea shells for sure.[51]

* * *

Малышня, то есть Катрин и Пу, побесилась всласть и заснула. Я собрала бутылки в корзину для бумаг (и для бумажных тарелок), стряхнула крошки с кровати и начала раздеваться.

– Что ты делаешь? – будто бы удивилась Кора.

– Как это что?…

– Не время спать! Ты же собиралась сегодня ночью…

– Кто собирался? – переспросила я, свирепея.

– Не притворяйся глупее, чем ты есть! Мы едем к Гилтеру.

Вот еще! У меня тысяча причин, почему нам лучше остаться:

– Тебе нельзя за руль, ты пила.

Обычно именно это соображение возвращало Кору на грешную землю: однажды у нее уже отбирали права, повторять ей не хотелось.

– Тогда ты поведешь! – приказала она, хотя более трезвой я не была.

– А как мы обойдемся без метадона? – Отговорка «два».

Аргумент был неопровержим – Кора вскипела:

– Нельзя терять времени, я хочу покончить с этим делом! Три мушкетера из Дармштадта наложили в штаны, от них толку никакого. С Полли, этой жабой, нам сильно не повезло. Так что хочешь не хочешь, придется самим засучить рукава. Сейчас мы возьмем такси, поедем на Главный вокзал и купим метадон!

– Вот только вчера читала в газете: там разогнали всех дилеров!

– Да? Ну, попытаем счастья прямо на улице. После полуночи каждый второй прохожий – наркоторговец.

– С чего ты взяла? – недоумевала я, но, видя, что сегодня вечером Кору мне не переспорить, застегнула уже расстегнутую блузку и недовольно потащилась за подругой.

Напрасно я надеялась, что на нарядных, светлых, как днем, центральных улицах Кора не найдет того, что ищет. С азартом гончей она высматривала нужного человека. На одном из перекрестков мы заметили седого худощавого мужчину, облаченного с ног до головы в черную кожу, который, держась в начальственной позе, разговаривал с юношей с панели. Товар при себе сутенер не держал, а повел нас вдоль по улице, чтобы оставить в каком-то темном внутреннем дворе у аварийной двери с тусклой лампочкой, где мы должны были подождать его «буквально пять минут».

– Кора! – шептала я. – Пойдем отсюда, пока не поздно! Сдается мне, через пять минут у тебя не станет кошелька в сумочке, зато будет нож в боку!

Паниковала я напрасно: сделка свершилась в мгновение ока. Как в приличной бакалейной лавке, нас спросили, не желаем ли мы еще чего-нибудь, не возьмем ли мы два пузырька, а не один? Нет, спасибо… Схватив деньги, торговец испарился прежде, чем до меня дошло, что Кора заплатила вдвое против того, сколько отдал Энди.

– Эй, а сдачу?! – завопила она дилеру, но того уже и след простыл. Тогда Кора напустилась на меня: – Майя! Что ж ты молчала? От тебя я ждала большей сообразительности!

Так или иначе, нужную отраву, пусть и с переплатой, мы купили. Только дом Гилтера от этого ближе не придвинулся, а машины у нас по-прежнему не было. Втайне я надеялась, что усталость возьмет свое и Кора отложит свой план на завтра. Как бы не так: она шла вперед, бодра и решительна. Неужели человек в черной коже положил ей на язык пару леденцов с амфетамином? Как же я не заметила…

– Не украдешь ли ты два велосипеда? Нехорошо, если мы подкатим на такси к месту преступления.

– Ночью в центре города? – возразила я. – Тут можно часами кружить и непривязанных великов не найти. Но допустим, они у нас есть. Дальше что?

– Как в тот раз: зайдем через гараж, – она позвенела отмычками в кармане, – проберемся на кухню и придумаем, как подсластить завтрак. Например, нальем в воду в кофеварке.

Фантазия Коры разыгралась не ко времени.

– Ты же знаешь, что метадон сам по себе не убьет, его нужно пить и бегать кругами.

– Ха! Хотелось бы посмотреть, как Гилтер припустит свинячьим галопом! Он ведь хочет заполучить обратно свою жену? Она послужит приманкой. Если мы будем ему угрожать и станем шантажировать, он послушается – это язык, который он понимает. Я буду отдавать команды по сотовому телефону. Заставлю сначала покружить по городу, потом выехать куда-нибудь на безлюдную окраину. Там он выйдет из машины. Мы покажем ему Пу, сделаем вид, что хотим отдать ее, а когда он подойдет – бросимся наутек. Ему, конечно же, придется пыхтеть следом!

– Кора! Ты – заполошная курица! Опомнись, мы-то как побежим? Лично я не в форме. А сколько ты протянешь? Кроме шуток, Свен просто выхватит пистолет и откроет огонь по нашим спинам, вместо того чтобы так суетиться…

Но Кора была в плену собственной идеи:

– Вечно ты топчешь мои начинания! Ты – неисправимая пессимистка! Как знаешь, а я еду прямо сейчас и, вот увидишь, прекрасно справлюсь без тебя и с алкоголем в крови!

Как это без меня?! Когда она так говорит, я всегда поддаюсь. И все же мне удалось настоять, чтобы мы поехали на Главный вокзал выпить кофе – разогнать хмель.

На вокзале всюду расхаживали патрульные полицейские и железнодорожные контролеры с овчарками. Тот, кто хотел бы провернуть здесь сделку с наркотиками, должен быть необычайно ловок.

И мы вернулись за машиной. В гараже отеля я заметила, что больше не клюю носом: азарт Коры заразил меня, и усталость сменилась возбуждением странного свойства – то ли страх, то ли жажда приключений… В конце концов, какая разница?

– Что ты крутишься? – недовольно отвлеклась от дороги Кора. – Да знаю я, что моя машина слишком приметная. Не волнуйся, не стану я парковаться прямо перед дверью! Лучше следи, который поворот наш…

Держа курс на Гинхаймскую телебашню, мы пробирались на север. Остановили «феррари» в спящем мирным сном переулке и вышли.

Кора проверила заветный пузырек, я вооружилась гаечным ключом и старым верным другом – жестяным фонарем. Сделав пару шагов прочь, Кора вдруг резко развернулась, побежала обратно к машине и, бормоча:

– Вечно я обо всем должна сама помнить! – стала рыться в багажнике. – Где-то тут валялись старые перчатки…

Настороженно прислушиваясь, мы стояли в соседском палисаднике – у Свена ни огонька, ни звука.

– Если машина в гараже, то хозяин, должно быть, дома, – шептала Кора. – Но никогда не знаешь…

– Подожди еще минутку! – взмолилась я.

Пять минут, пока я вслушивалась, но слышала только стук собственного сердца, Кора терпела. Потом ткнула меня в бок, и мы полетели по кустам к гаражу, как две летучие мыши.

Возня с замком затруднялась тем, что мы без конца вырывали друг у друга отмычки и передавали перчатки: каждой казалось, что она сумеет лучше и что другой лучше для начала научиться держать фонарь.

– Что ж такое? Ведь в прошлый раз было довольно просто, – недоумевала я. – Почему не выходит? Сейчас весь квартал перебудим скрежетом!

Вдруг раздался щелчок – замок открылся, но дверь все равно не поддалась, наверное, изнутри задвинута щеколда. В растерянности мы топтались перед воротами, как тот баран, и если бы кто-то застукал нас в эту минуту, то, наверное, хохотал бы до колик, до такой степени дурацкими были у нас лица.

– Давай посмотрим с другой стороны, может, где-нибудь открыто окно…

Вряд ли тот, кто запирается изнутри на все засовы, оставит окно открытым. Но шанс все же был, и мы побежали вверх по каменной лестнице, что вела в темноту сада за домом.

И опять застыли, прислушиваясь и принюхиваясь, как две гиены, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. Постепенно стали видны светлые оконные рамы, одна из которых, на кухне, и в самом деле была откинута. Но снять ее с крючка и отворить больше никак не получалось.

В поисках других вариантов мы обнюхали каждый угол. Среди нестриженой, травы притаилось вентиляционное окошко подвала, закрытое ржавой железной решеткой. Тяжелая! Вдвоем мы оттащили ее в сторону.

Кора спрыгнула в углубление у окна.

– Дай фонарь! – нетерпеливо прошипела она. – Колдовство какое-то! И это окно не поддается! Придется разбить стекло.

Сказано – сделано: раздался оглушительный звон, или же мне от страха так показалось, – я пригнулась ниже и присела, стараясь сровняться с газоном. В соседнем доме залаяла собака, и если Гилтер спал, то в ту минуту должен был проснуться.

Мы замерли. Некоторое время ничто не менялось. Потом на втором этаже зажегся свет, скрипнула дверь и… раздался шум сливного бачка. Вновь скрипнула дверь, все погасло и стихло.

– Уф! Сходил на горшок и опять баиньки, – шепотом прокомментировала Кора. – Я лезу внутрь. Ты сиди тут!..

– Ах ты черт! – вскрикнула вдруг Кора из темноты.

– Что случилось? Ты порезалась? – Воображение рисовало мне кровавые пятна среди осколков и отпечатки ног, ведущие от окна…

Но Кора успокоила мою минутную панику:

– Пу будет чем заняться: я порвала новую блузку! Ты не поверишь, в дом из подвала попасть нельзя, та дверь тоже закрыта. Ты предупредила этого борова, что ли?

И сама ты дура, и вопросы у тебя дурацкие!

Вдруг я услышала звуки еще одного нашествия: по улице неслась машина. Взвизгнули тормоза, хлопнула дверца, чьи-то ноги побежали вверх по парадной лестнице… Так мог вести себя только друг дома или же себя не помнящий мститель. А если это – Свен? Тогда кто же был наверху, в туалете?

14

Падающие звезды я вижу редко. Наверное, оттого, что больше не жду, как в детстве, запрокинув голову и вглядываясь в звездное небо. Взрослые люди вообще мало внимания обращают на звезды.

И в этот неподходящий момент, когда я все сильнее сжималась в клубок, спиной к стене, в чужом сыром и темном саду, в тревоге за подругу, мне стоило лишь раз поднять глаза – в небе чиркнула звезда. А я как раз сидела настороже и ждала… чего угодно, но уж не космических феноменов точно, поэтому под рукой не оказалось готового, мало-мальски оформленного желания. Я смогла лишь пробормотать имя сына как символ, объединяющий все мои надежды на спокойное счастливое будущее.

Однако сейчас я требовалась настоящему целиком и полностью – с внешней стороны дома доносились тревожные звуки: кто-то возился с замком.

Я нагнулась к окошку подвала:

– Кора! Вылезай! Похоже, у нас конкуренты: в дом ломятся!

Но моя отважная подруга вовсе не испугалась, а стала требовать, чтобы я слезла в подвал. Раздался страшный треск: дверь вскрывали ломом! Соседская собака зашлась лаем, Кора пулей вылетела из подвала – я помогла ей и, дрожа от страха, уже не смогла выпустить ее руки из своей.

– Не стоит сейчас соваться на улицу: можем угодить прямо в лапы взломщиков, – хладнокровно рассуждала Кора. – Спрячемся в саду!

Но не успели мы добежать до ближайших кустов – на верхнем этаже вспыхнул свет и озарил газон. Мы бросились прочь со света в тень, прижались к стене дома и затаили дыхание. Над нашими головами творилось что-то невообразимое: шум, грохот, ругань. Голоса яростно спорили, слов было не разобрать, мне лишь показалось, что я слышу имя Манго.

Вдруг по моим ногам проползло нечто теплое и мохнатое – я истошно завопила и брыкнула ногой в пустоту. А потом сообразила, что это всего-навсего кошка.

Некто на втором этаже не выдержал: думаю, от моего крика у него сдали нервы, потому что – я еще рот не совсем закрыла – один за другим хлопнули два выстрела. Тут же шаги загромыхали вниз по лестнице, мотор и соседская собака взвыли хором – и опять все стихло. Мы продолжали стоять как вкопанные.

– Кора! Бежим! Соседи вызовут полицию!

Она оглянулась на окна ближних домов – нигде не включали свет, никто не выбегал на улицу и не высовывался из окон. Казалось, ни одну живую душу не волнует, стреляют по соседству или нет. А может, шум и в самом деле был не так силен, как мне показалось?

Мы выбрались из сада, и я нацелилась улепетывать вдоль по улице, но Кора заметила, что сломанная дверь распахнута настежь.

– Ты меня хоть вяжи – я буду не я, если пропущу такой случай! – воскликнула Кора. – Подожди, гляну одним глазком…

Ну уж нет, ни за что не останусь одна светиться перед домом! В прихожей горел свет, и яркий прямоугольник дверного проема выделялся в ночи, освещая крыльцо и мостовую. Я вбежала следом за подругой.

Мы осмотрели комнаты первого этажа – никого. Вверх по лестнице! Навстречу сбегали ручейки: из спальни стекала вода, мы двигались против течения до самой постели. Прямо напротив входа на краю водяного матраса без движения лежал Свен. Между его бровей красовалась дыра от пули. Я растерялась так, словно собственноручно ту пулю всадила.

Кора победоносно улыбнулась:

– Видишь, иногда проблемы разрешаются сами собой, стоит лишь немного подождать!

Она забыла добавить «чего лично я не умею», в ее характере нет ни грамма терпения.

– Давай не будем стоять открыв рот! – торопила я. – Не хватало, чтобы патруль застукал нас над свежим трупом!

– При нас нет никакого оружия, – отмахнулась Кора, оглядывая комнату, потом кивнула влево: – Погоди-ка, убийца нашел время порыться в сейфе.

Я сделала шаг к приоткрытому сейфу: в замке торчал ключ, брелок на цепочке все еще раскачивался. Похоже, отсюда что-то вытащили в спешке: бумаги, папки в беспорядке, множество фотографий нагой натуры на полу. Наших предшественников они почему-то не заинтересовали.

– Перчатки, – подскочила ко мне Кора, видя, что я собираюсь запустить внутрь руку.

Среди бумажного хлама нашлось именно то, что нужно, – паспорта Катрин и Пу.

– Забираем! – распорядилась Кора. – И бежим!

Я открыла дверь «феррари», но не успела занести ногу – на сиденье запрыгнула кошка. Мы и не заметили, что она увязалась за нами. Она, как ранее ее хозяйка, не хотела оставаться в этом нехорошем месте.

Небо начинало светлеть, когда мы вернулись в отель. Никто не мог нас видеть: мы заехали сразу в гараж, оттуда – на лифте наверх.

– Им можно позавидовать! – кивнула Кора на наших посапывающих подружек. – Знать не знают, какого страху мы по их милости натерпелись… Ты не знаешь, что за адрес оставила Катрин в полиции?

– Не знаю, утром спросим. А сейчас давай завалимся в кровать на пару часиков – это будет самое верное!

И у Коры не было других планов, как лечь спать. Ей лишь зачем-то понадобилось чистить зубы перед рассветом, она удалилась в ванную. Я слышала, как Кора поперхнулась, полоща рот, и сильно закашлялась.

– Так тебе! – злорадно подумала я. – Бог шельму метит…

Наконец мы улеглись, кошка свернулась в ногах Пу как ни в чем не бывало. Самое время расслабиться, но сон ко мне не шел. Допустим, и Эрик, и Свен не лучшие люди среди наших современников, но разве это может служить оправданием убийства? Мало-помалу буря эмоций улеглась. Поразмыслив, я пришла к выводу, что нам не о чем беспокоиться, по сути дела, мы ухитрились не замараться: смерть Свена не на нашей совести, а Эрику мы помогли отправиться к праотцам лишь косвенно. Плохо, что в доме все-таки остались наши отпечатки: во время прошлого визита мы не надевали перчаток. А теперь еще вода… Полиция может увидеть следы сырых туфель где-нибудь в прихожей… Например, на ковре… И, утомленная собственными мыслями, я заснула.

Спала я недолго, но крепко. И во сне спасалась от чудовищной разъяренной кошки. Ужас вытряхнул меня из сна – я опять увидела кошку. Кошка сидела и умиротворенно урчала на коленях Пу, которая почесывала ее за ухом. Должно быть, тайка уже давно ждала моего пробуждения, потому что вместо «доброе утро» я услышала нетерпеливое:

– Seven dead?[52]

Я кивнула – Пу просияла. Еще в полусне, я пошарила под кроватью, вытащила сумку и вручила девушке паспорт:

– Mrs. Seng Aroon Hilter! This is for you![53]

От нашей болтовни проснулась Кора и села, растерянно хлопая глазами, словно не понимая, где находится.

Чтоб официант не беспокоил нас стуком, Пу подкараулила его в коридоре и сама закатила тележку с завтраком Потом разбудила Катрин и начала сервировать завтрак. А когда и Кора, и я завершили утренний туалет, широкая кровать снова превратилась в стол. Все девочки-пансионерки залезли с ногами на кровать и приступили к еде. Кора взяла в руки свой «полароид» и сделала чудные фото: голодные девушки, вцепившиеся зубами в круассаны. Мы вместе, подняв за здравие чашки с кофе, кошечка, уплетающая хлеб со сливками.

– Расскажите, куда это вы вчера пропали? – спросила Катрин. – И как так получилось, что вы привезли кошку без кошачьего туалета?

Кора, не вдаваясь в детали, рассказала о наших похождениях, потом обратилась по-английски к Пу:

– Dear sister,[54] твой паспорт и твоя кошечка – только начало возвращения всего, что по праву принадлежит тебе, скоро ты получишь и деньги, и дом. Но прежде придется вытерпеть полицейское разбирательство: они наткнутся на тело этого мерзкого эксплуататора и возьмут тебя в оборот.

Пу самодовольно кивнула:

– I kill Seven![55]

– Она ничего не поняла, – всплеснула руками Кора.

Но именно Кора ничего не поняла: загадка заключалась в том письме к Нисахон. Пу объяснила, что ее письмо стало смертным приговором Свена. Оказывается, в бордельном бизнесе Франкфурта ведется настоящая война между группировками сутенеров. Как это обычно в криминальной среде: передел угодий, переманивание чужих проституток – особенно экзотических, на них самый большой спрос, – и борьба за влияние на наркоторговлю. Однажды конкуренты «Парилки» так отделали жемчужину заведения – мулатку Полин, что она надолго попала в больницу. В ответ Свен выкрал Манго, гвинейку, настоящую принцессу экватора. Он вовсе не собирался убивать девушку, просто хотел заставить работать на себя, поэтому запугивал, накачивал наркотиками и держал в темной кладовке. Видимо, один из уколов стал последним…

А та самая Нисахон получает деньги от содержателя другого притона за сведения о состоянии дел в «Парилке». Пу написала ей о смерти Манго, ни секунды не сомневаясь, что та сразу же настучит бывшим хозяевам африканской красавицы. И можно считать, что дело сделано: Свен – покойник.

– Ну раз так, – сказала Кора, – наша сестрица заслужила Большой крест за заслуги на золотой ленте. Но до поры до времени ей следует вести себя скромнее, мы пока не можем пригласить ее на наш итальянский праздник жизни. Хотя паспорт теперь в руках Пу, ей лучше не пересекать границу. Если она сейчас исчезнет, то первым номером попадет под подозрение, ибо такой внезапный отъезд сильно смахивает на побег. Пу должна сама пойти в комиссариат с хорошо продуманной версией событий. Итак, какое у нее алиби?

Мы дружно замолчали и уставились в потолок.

Кора серьезно посмотрела на тайку:

– Если ты хоть слово о нас скажешь, о том, что три дня прожила вместе с нами в отеле, – пеняй на себя! Не втягивай ни Майю, ни меня в свои дела!

– Катрин! К тебе это тоже относится! – прибавила я.

– Само собой! – возмутилась моим подозрением Катрин. – Неужели ты всерьез полагаешь, что я окажусь настолько неблагодарной?

– Кстати, какой из своих адресов ты оставила полиции?

– Адрес коммуны. Я ведь действительно обитала там дольше всего. Нужно предупредить парней, чтобы знали, как ответить, в случае чего…

Вместе мы разработали план дальнейших действий: как только в прессе появятся сообщения о смерти Све-на, Катрин волочет Пу за руку в полицию. Там им предстоит изобразить, что Пу, познакомившись в Народном университете с Катрин, с первого взгляда прониклась доверием к своей будущей учительнице. И когда вдруг обнаружила труп красавицы Манго, то в панике бросилась прочь из дома к единственному человеку, которого знала вне стен борделя. Ребята в Дармштадте должны подтвердить, что Пу провела несколько дней у Катрин.

– Полагаю, из гостиницы можно съезжать, – сказала Катрин. – Пу поживет у меня, в недавно унаследованной квартире, раз уж мы такие подруги. Обратно в Вест-Энд я не хочу. Но самое главное – я забыла позвонить Бернду!

– Если ты о том Бернде, у которого ты когда-то работала, – сказала я, – то можешь забыть! Коперфельд выставил нас на улицу по полной программе. И еще, не надейся, что я поеду убирать последствия разгрома в квартире этнографини!

– Эй! – недовольно оборвала нас Кора. – Вместо того чтобы ссориться из-за уборки, не лучше ли отпраздновать победу? Через два часа мы с Майей сойдем со сцены, и тогда – хоть перевешайтесь тут все!

* * *

Шампанское пенилось в бокалах, близкое прощание сделало споры мелкими и ненужными. Катрин растрогалась и произнесла благодарственную речь.

Начала она с того, что бесконечно признательна нам за все, что мы для нее сделали. Хотя мы не знаем, каково дожить до такого – желать смерти собственному мужу…

– Отчего ж… – сложила губки бантиком Кора.

Катрин пропустила это замечание мимо ушей и продолжила: она так обманулась в Эрике – была ослеплена его сдержанным обаянием, уверенностью, энергией, которую он буквально излучал. А Эрик испытывал только нездоровое влечение к ее усикам, но не любил и не понимал ее как женщину и человека! Пафос Катрин выжал слезы из Пу, но вряд ли та поняла хоть слово.

– И вдруг ты не можешь больше видеть, как он ест, спит, ходит. Тебя тошнит от его грязного белья и его волос, застрявших в твоей расческе, и противна его однообразная тупая болтовня… – поддержала Кора.

Ободренная тем, что среди слушателей нашлась родственная душа, Катрин подошла к кульминации – к тому моменту, когда она решила покинуть супружеский кров. Волна отвращения накатила на Катрин: она уходила вне себя от разочарования, а он лежал, широко открыв рот, запрокинув голову, и хрюкал во сне. И ненависть, охватившая ее, была так сильна, что Катрин пошла на кухню и схватила самый большой нож…

– И что? – осведомилась я просто из вежливости.

– Ничего. Хлопнула дверью. Подумать и сделать – разные вещи. Но вы решились на то, на что я сама не способна! Я этого не забуду!

– Надеюсь, – пробурчала я и подумала о картине Матисса.

Распив бутылочку, мы впали в эйфорию больших сборов. Катрин побежала бриться, Пу выстирала наши бюстгальтеры шампунем и теперь сушила феном. Кора висела на телефоне, в третий раз бронируя авиабилет во Флоренцию, я складывала вещи.

Наконец телефон освободился; собрав волю в кулак, я позвонила в Шварцвальд. К счастью, подошел сам Йонас. Он говорил со мной ласково, даже кротко, и я заподозрила недоброе.

– Приезжай, конечно! В любое время! Кстати, мне нужно кое-что с тобой обсудить…

– Что именно? – насторожилась я.

– Наш сын – чудный мальчик, и ты знаешь, что я никогда не сомневался в тебе как матери. Но я беспокоюсь, нормально ли для его возраста, если… видишь ли…

– Что нормально?

– Герлинда часто делает покупки во Фрайбурге, пару раз она брала Бэлу с собой. Понимаешь, она шьет и часто ездит в один универмаг, где в отделе тканей можно очень дешево купить остатки. Вчера мы нашли у Бэлы в коробке среди игрушек несколько мотков шелка для вышивания.

Некое неопределенное мычание было ему ответом: я пыталась скрыть невольный смех.

– Майя, ты, наверное, лишилась дара речи, – продолжал Йонас, – и сейчас обвинишь меня в том, что у Бэлы дурные привычки… Мы тотчас отвезли его в магазин, вернули, что он стащил, и извинились. Бэла горько плакал.

– Кто мы? – из всего рассказа меня зацепило только это.

– Герлинда тоже ездила.

Мы помолчали. Потом я сказала:

– Йонас, я забираю Бэлу. Я очень скучаю.

Удивительное дело: мы собрались менее чем за два часа. Кора пошла платить по счету, я с ней. Катрин, Пу и кошка ждали в гараже у машины. Лифт поднял «феррари» к дневному свету, и портье погрузил чемоданы и сумки в багажник. Кора раздала всем деньги и нажала на газ.

Первая остановка – автостоянка у Народного университета, два чемодана Катрин и сумка Пу перекочевали в машину фрау Шнайдер. Здесь наши пути расходились.

– Кстати, Катрин, как тебе живется без паспорта? Тут кое-что завалялось в сейфе Гилтера. – Я протянула ей корочки. – Теперь ты сможешь навестить нас в Италии. Не заставляй себя ждать!

Катрин растроганно хлопала мокрыми ресницами.

– Пожалуйста, не пропадайте! – сказала Кора. – Звоните. Майю можно застать в Дармштадте до завтрашнего утра. Мой самолет взлетает через два часа – на этот раз я в него сяду! Наконец-то поем по-человечески! Как приеду – закажу королевский ужин. Немецкую жратву мой организм не приемлет. Чем дольше ее ем, тем хуже себя чувствую. А кофе? Что за кофе здесь подают, ужас просто!

Объятия разомкнуты, слезы утерты. Я отвезла Кору в аэропорт.

– Не делай глупостей! – в один голос пожелали мы друг другу.

Кора сунула в мой кармашек еще одну туго скрученную пачку банкнот и убежала на регистрацию.

Ну вот я и одна. Медленно и чрезвычайно осторожно я вырулила на автобан: Эрик свалился в кювет, не доезжая Дармштадта… Что, если в наказание я попаду колесом в ту же ямку? Но меня стали обгонять даже груженые фуры. Пусть я погибну, но зачем подвергаться перед смертью такому унижению: черепашьим шагом тащиться под пыльной кормой какого-нибудь наемного фургона? Я поддала газу и полетела в Дармштадт.

Ехала я туда не ради собственного удовольствия: мне поручили разогнать тучи в отношениях со скаутами из коммуны и любым способом убедить их наврать полиции, чтобы прикрыть наши задницы.

Пришлось звонить в дверь, ведь ключи я давно вернула. Кто откроет? Если Энди, броситься ему на шею? Но шарканье в прихожей не шло к его шерстяным носочкам. А, Цилли… Я и забыла, что ты существуешь…

Она тоже не пришла в восторг, увидев меня.

– Это ты? – разочарованно протянула Цилли, словно ожидала увидеть за дверью кого-то еще.

– Парни где?

– Никого нет. Знаешь, твои парни – настоящие дети! Лишь тинейджеры могут городить такую чушь: они долго собирались и наконец поехали во Франкфурт, в какую-то сауну. Будто бы здесь нет ни одной! Подождешь их?

Что мне оставалось, как не сидеть и ждать, пить ромашковый чай с Цилли. От такого развлечения на меня навалилась чугунная усталость, и, свернувшись калачиком на софе, я заснула.

Открыв глаза, я опять, как и сегодня утром, встретила ожидающий взгляд: рядом на стуле сидел Феликс и ждал, когда я проснусь. Но ни в его позе, ни в лице не было нетерпеливого напряжения Пу, наоборот – теплая улыбка, нежный взгляд. И мне вдруг показалось, что сейчас раннее-раннее утро.

– Уже вернулся? – потянулась я.

– Больше двух часов у бабушки пылесосить нечего…

В дверь просунулась нечесаная голова Цилли:

– Как сауна? Не угорел?

Феликс улыбнулся и заговорщицки посмотрел на меня:

– Нет. Я вовсе не ездил во Франкфурт. Терпеть не могу парилки!

Я так обрадовалась его словам, что сама себе удивилась.

Все-таки Цилли нас оставила, видя, как неохотно мы отвечаем на ее вопросы, только переглядываемся. Я стала готовить Феликса: может быть, очень даже может быть, что франкфуртской полиции захочется задать несколько вопросов. Чтобы никто не спутал даты, я написала на листочке, когда Катрин, а ниже – Пу, обязательно должны были жить в Дармштадте.

– И ты заставишь меня врать под присягой? – смеялся Феликс.

– Нет, конечно! – Я торжественно прижала ладошку к груди. – Никто не станет вас подводить под присягу.

– Как хоть выглядит эта твоя Пу?

И в самом деле, они ведь никогда ее не видели…

– Постой, у меня есть фотография! – Я достала из сумки те фотографии, что сделала Кора, и протянула ему снимок Пу.

Но Феликс попросил показать ему все. А поскольку в то утро у нас был далеко не самый измученный вид и комната на карточках нисколько не напоминала сельский сарай, в котором мы якобы отсиживались, Феликс надулся и заупрямился.

Мне пришлось пустить в ход все свои чары и аргументы:

– Скорее всего вам вовсе не придется говорить с полицией, я лишь прошу на всякий случай, чтобы вы спасли нас еще раз…

– Ладно, раз ты просишь. Но с Максом и Энди договаривайся сама: я не могу через их головы пообещать, что они будут счастливы обманывать власти ради твоих прекрасных глаз.

Итак, пришлось до поздней ночи ждать возвращения обоих любителей поддать пару. Они смутились, неожиданно увидев меня. Особенно трогательно, но недолго краснел Энди. Они оказались необычайно сговорчивы: конечно, высокая температура размягчает.

– Нет проблем! – прогрохотал Макс, только что каблуками не щелкнув.

А Энди принялся, по обыкновению, ныть:

– Хочешь затянуть нас еще глубже в трясину?

Да. Я бы затянула тебя в пучину порока… Но Энди не проявил ко мне никакого интереса и в свою постель не приглашал.

Встать пораньше и шагнуть подальше, как собиралась, у меня не вышло – было около одиннадцати, когда Феликс разбудил меня.

– Звонит Катрин. – Он принес мне трубку.

– Да? – Я выпроводила Феликса жестом.

– Ты еще не читала? – по привычке тарахтела Катрин. – Утренняя газета!

– Читай! Только помедленнее.

Разборки в квартале «красных фонарей»

Распахнутая настежь дверь одного из частных домов в районе Гинхайм привлекла внимание ранних прохожих. Учитывая, что на звук дверного звонка в доме никто не отвечал, в прихожей было крайне сыро, а с верхнего этажа продолжала стекать вода, бдительные соседи, движимые беспокойством, вызвали патруль.

Комиссар Мюльбауер обнаружил в спальне дома труп владельца, погибшего от выстрела в голову. Вторая пуля повредила водяной матрас. По сообщению полиции, преступление совершено там же, где обнаружен труп. Убитый – один из содержателей широко известного в узких кругах борделя, расположенного возле Главного вокзала. Полиция не отрицает, что недавняя находка на берегу Майна обезглавленного трупа чернокожей женщины может быть связана с убийством в Гинхайме. Также разыскивается жена убитого, уроженка Таиланда. Полиция предполагает, что она похищена конкурирующими притонодержателями и находится в опасности. Расследование ведется по всем возможным направлениям. Полиция обращается к гражданам за содействием. «Горячая линия» чрезвычайного отдела «Гилтер»…

Катрин смолкла, ожидая моего вердикта.

– Ну допустим, бдительные соседи – слишком гордое звание для людей, которые спят, как колоды, когда рядом стреляют… Что же, ваш выход, девушки! Только пусть Пу хорошенько выучит роль. Не забывай – тебе могут повесить «жучок» на телефон. Кроме того, подумай, откуда у вас вдруг взялась сиамская кошка. На тот случай, если очередной «бдительный сосед» заметил, что кошка пропала значительно позже Пу.

– Точно! – спохватилась Катрин. – О кошке я не подумала. Ее зовут Лао-Лао, кстати… Если комиссар решит подшить ее к делу, то пусть она будет моей кошкой, что ли… Скажи ребятам, что и Лао-Лао жила в Дармштадте!

– Еще чего! Не морочь голову, придумай что-нибудь другое! А то мне придется убить не меньше часа, внушая им эту чушь. А я, знаешь ли, хотела ехать!

Катрин снова помолчала, потом я услышала глубокий скорбный вздох – тяжело ей далась собственная щедрость:

– Ты забрала мои картины? Оставь их себе! Пусть они будут моим прощальным подарком!

– В самом деле? Спасибо, что подумала обо мне! Я с радостью взяла бы Матисса, а остальные пришлю тебе. Чао, Катрин! Привет Пу! Непременно еще созвонимся!

Через час я уже летела по шоссе, нажимая на газ, мечтая поскорее оказаться во Флоренции. Но мой путь лежал через Гейдельберг и Шварцвальд.

Родители Коры обрадовались моему внезапному появлению, жалея, что не видят ни своей дочери, ни моего сына.

– Кора тоже очень расстраивалась, что не сможет с вами встретиться! – бубнила я, слезая с чердака с картинами под мышкой. С тем и откланялась.

Около трех я добралась до Фрайбурга и с трудом нашла поворот на узкую проселочную дорогу, что ведет через маленькую деревеньку, как там ее… не важно, к ферме, где загостился мой Бэла. В глаза не упрекнут, но все равно подумают, что я слишком долго не приезжала, бросила сына, звонила редко, а теперь еще явилась без подарка. Куда там, не до подарков было…

«Феррари» рыпнулся последний раз и уткнулся в навозную кучу. Со всех сторон мчались встречающие: Бэла, Йонас и свекровь в своем вечном, уму непостижимом фартуке.

Мой мальчик выглядел веселым и здоровым, вылитый Йонас в миниатюре, просто счастье, что он не молчун, как отец! Захлебываясь словами, Бэла торопился поведать мне все сразу и первым делом потянул смотреть котят. Похоже, сын нисколько не страдал оттого, что я откладывала приезд неделю за неделей.

Мне хотелось сразу же ехать дальше, но отказаться от ужина и не сесть с ними за стол было бы слишком невежливо даже для меня. А где ужин, там и ночлег: мне предложили расположиться в комнате для гостей.

На ужин подали свиные ножки с картофельным пюре и маринованной фасолью – блюдо, при виде которого я с тоской вспомнила об итальянской кухне. Тем и утешилась. Однако Бэла, который еще совсем недавно терпеть ничего не мог, кроме итальянской пасты, уплетал ножки за обе щеки.

– Да! Очень вкусно! – ответил он, когда бабушка, напрашиваясь на похвалу, опросила всех присутствующих, пришлась ли по вкусу ее стряпня.

Я тоже кивнула, изображая, что сосредоточенно жую, а сама подумала: «Вот предатель! Хорошо, что Эмилия тебя не слышит!»

Вскоре Бэла начал клевать носом, и бабушка пошла его укладывать. Мы с Йонасом остались на кухне. Естественно, он сразу же заговорил о разводе:

– Не хочу с тобой ссориться, но и тянуть не хочу. Давай разойдемся по-хорошему…

– Зачем нам разводиться? Что, кто-то здесь собрался вновь жениться? Ты подумай, ведь придется изрядно потратиться: два адвоката – удовольствие дорогое.

– Но ведь ты ушла от меня! Сколько ты уже живешь в Италии?! Кроме того, я понял, что наш брак – не более чем ошибка молодости. А ведь уходят лучшие годы, сейчас мы еще сможем создать новые, счастливые семьи! Мне чрезвычайно тяжело говорить о разводе: развод противоречит моей вере, но здесь, в провинции, люди смотрят на такие вещи иначе… Тут все знают, что я женат! Как ни глупо это звучит, ты даже из Италии всех девушек от меня отваживаешь…

– Герлинда?

Йонас кивнул:

– Она чудесная, с Бэлой они лучшие друзья! Я вас познакомлю! Она живет неподалеку, давай сходим к ней!

Думаю, еще не поздно.

Я уставилась на Йонаса. От ревности перехватило дыхание, и я даже открыла рот, чтобы возмутиться его бестактным предложением, но любопытство взяло верх. Я согласилась.

Сравнения с его сельской учительницей я боялась совершенно напрасно. Подружка мужа не блистала ни умом, ни эрудицией. Скучная, некрасивая, к тому же старше его года на четыре. Я боялась невольно выдать свое пренебрежение, поэтому старалась держаться непринужденно, демонстрируя свободные и современные взгляды, как будто меня нисколько не трогает то, что она встречается с моим мужем. Я сама завела разговор о воровстве Бэлы и с озабоченной миной попросила у Герлинды профессионального совета:

– И как же сам Бэла объяснил свой поступок?

– Сказал, что нашел те мотки, – улыбнулась Герлинда – само понимание. – Конечно, не стоит раздувать скандал из-за проступка маленького ребенка, но важно дать ему понять, где мое и где чужое, что хорошо, что плохо!

Я бы ей объяснила, где тут мое… Но в конце концов, она не так уж и не права.

Через полчаса я вполне составила себе впечатление, можно ехать докладывать Коре. Итак, вот на что меня променяли… Да, она ж такая рукодельная! Только все вышитые думочки лежат на диване строго напротив телевизора, сохраняя устойчивый рельеф боков Герлинды.

– Я не встану на пути твоего счастья, – сказала я на следующее утро, прощаясь с Йонасом. – Мое непременное условие: опека над сыном останется мне, ты имеешь право его видеть, когда захочешь. Ну а каникулы – по-прежнему у тебя!

Мой будущий бывший муж благодарно кивнул, а я воспользовалась ситуацией:

– Сделаешь мне одно одолжение? У меня в багажнике две картины, они принадлежат моей подруге. Не мог бы ты отослать их во Франкфурт? Я напишу тебе адрес. Спасибо, очень мило…

На радостях Йонас обещал лично доставить картины Катрин. Он не на шутку разволновался, когда Бэла залез в машину: у меня не было детского сиденья, Кора его демонтировала.

– Я вас так не отпущу! – вскричал заботливый папаша, побежал и вынул из собственного автомобиля новехонькое креслице для ребенка.

И вот, описав изящный пируэт на «феррари» вокруг кучи навоза, мы вырвались со двора. Еще не доехав до поворота на главное шоссе, Бэла начал канючить:

– Когда мы приедем?

На подъезде к Лугано Бэла проснулся и начал проситься в туалет, к тому же он проголодался. Мои дела шли не лучше. После обеда сама мысль ехать дальше показалась дикой: я засыпала на ходу, сказывались ночные приключения. И, добравшись до ближайшего приличного отеля, мы с сыном дружно завалились в кровать.

Телефон гудел мне в ухо, а где-то в далекой Флоренции трещал, разрываясь, аппарат Коры. Я ждала очень терпеливо, но никто так и не подошел. Тогда я набрала номер Катрин, и та вместо «здрасте» сразу же спросила, куда мне перезвонить, что и сделала. Оказалось, Катрин обнаружила в секретере Эрика кучу денег и первым делом купила мобильный телефон.

– Раз ты сказала, что за мной могут следить, я решила обзавестись мобилой! В полиции все прошло отлично, Пу не дрогнула. Сейчас ее нет, она ушла с Эминой наводить порядок в квартире этнографини… Что ты ворчишь? Какая тебе разница? Завтра я встречаюсь с секретаршей Эрика, пусть поможет мне уладить бюрократические формальности, а потом я ее уволю.

Чертова кукла! Как же ей понравилось спихивать работу на других и помыкать людьми!.. А ну их всех вовсе!

* * *

Светило солнышко, до цели оставался последний рывок, Бэла стучал костяшками из конструктора «Лего» и распевал:

– Камень на камень, камень на камень, дружно и скоро домик поставим…

Он повторял и повторял, хотел, чтобы я запомнила слова и подпевала. И пусть этой дурацкой песенке Бэлу научила Герлинда, теперь ее буду петь я: мой сын опять со мной!

15

Едва мы подъехали к флорентийскому дому, как ажурные ворота распахнулись, мне даже не пришлось вылезать из машины. Я была рада такому сервису и рада видеть Марио. Это он нажал кнопку на панели в прихожей, чтобы ворота открылись, и теперь шел нам навстречу. Первым делом садовник поприветствовал Бэлу: подкинул его в воздух, покачал на руках. Потом протянул мне сухую жесткую ладонь.

– Где Эмилия и Кора? – спросила я, заметив его тревожный взгляд.

Надо сказать, что Марио – совершенно безнадежный заика. Со временем мы научились спокойно пережидать, пока он борется с собственным языком и пытается выжать из себя хоть одно понятное слово. Однако если он, вместо того чтобы еще раз спокойно постараться, начинает вдруг нервничать, то последняя призрачная надежда улетучивается как дым.

Похоже, это было важно – то, что он хотел мне сказать, но ничего, кроме какого-то «Au-Au-Au», не выходило. Что же случилось?

Сейчас! Черт, да где же доска: я рылась среди игрушек Бэлы. Отыскав доску и розовый мелок, всучила их Марио.

– AUTOAMBULANZA,[56] – написал Марио крупными ровными буквами.

Я в ужасе ждала продолжения.

– OSPEDALE,[57] – появилась еще одна строчка.

Господи! Эмилия! Она ведь жаловалась на сердце… Доброе сердце нашей Эмилии… Как мы могли отмахиваться! Неужели запоздалое счастье Эмилии и Марио должно вдруг оборваться? Это несправедливо! Вот и статистика говорит, что мужчины должны первыми отложить ложку, не женщины. Кстати, о ложках: такую кухарку трудно будет заменить…

– Marto cardiaco?[58] – спросила я испуганно придушенным голосом.

В ответ Марио радостно оскалился и отрицательно замотал головой, но язык все равно не слушался.

Тут вошла Эмилия с корзиной на руке – значит, инфаркт не у нее. И я услышала историю, украшенную мелодраматическим акцентом.

Вчера Кора приехала бледная и, хотя ее знобило, потащила всех в ресторан, сказала, что хочет закатить ужин, но сама лишь слегка поковыряла телятину.

– А о чем можно первым делом подумать, если молодой, пышущей здоровьем женщине ни с того ни с сего делается дурно? – вопросила Эмилия и многозначительно воззрилась на меня.

Да, наша Эмилия – мастерица сказки сказывать.

Кора рано пошла спать, но утром ей не стало лучше, а к вечеру совсем скрутило: болел живот, и поднялась температура. Вызвали врача – тот велел срочно везти в больницу, где сегодня утром ей благополучно удалили аппендикс.

– Сходи к ней завтра, – закончила рассказ Эмилия. – Извини, мне было некогда готовить для вас. Надеюсь, вы поели по дороге.

Итак, в первый вечер в Италии нам пришлось ограничиться черствым белым хлебом и жирной ливерной колбасой – гостинцем моей свекрови. Обидно, но поутру я уже и не вспомнила об этом маленьком разочаровании, сидя вместе с Эмилией за утренним кофе в саду на теплом солнышке уходящего лета.

– Ничего лишнего там не натворили? – спросила Эмилия и пытливо посмотрела на меня. – Вы подозрительно долго не давали о себе знать, а это обычно не предвещает ничего хорошего.

– Конечно, мы впутывались во все возможные неприятности, но все на благо человечества. Как думаешь, когда в больнице часы для посещений?

– Лучше прийти попозже, сегодня я застала ее полусонной.

Странная, непривычная картина: белая-белая, как ее накрахмаленная рубашка, в отдельной палате на высокой кровати лежала Кора, мертвая принцесса. Рыжие волосы кольцами разметались по подушке, в вене на левой руке – капельница.

– И на день оставить тебя нельзя! Что это тебе болеть вздумалось! – Я пыталась держаться бодро.

– Все бы отдала за spaghetti alle vongole![59] – жалобно сказала подруга. – Но мне показана только жидкая овсянка. Как там Йонас?

– Развода просит.

Кора недовольно сморщила нос:

– Хочет испортить мне удовольствие сделать тебя его вдовой. Хотя… боюсь, что мне больше ни одного плана не довести до конца, есть у меня подозрение, что самой пора в ящик.

– Чушь! Сегодня не умирают от аппендицита! – возмутилась я.

Конечно, вид у нее бледный и настроение плохое, но не стоит драматизировать.

– Ты выполнишь мою последнюю просьбу? – угасала Кора.

– Любую! – улыбнулась я.

Она схватила меня за руку и зашептала:

– You are my sister![60] На тебя я всегда могу положиться!

– Во веки веков, аминь!

Очень скоро я поняла, что поторопилась дать обет.

– У тебя остался метадон? – заглянула мне в глаза Кора, я растерялась и сразу кивнула. – Майя! Я не успокоюсь! Поезжай в Кастеллину и смешай американке коктейль покрепче!

Наверное, мое лицо исказил такой ужас, что Кора не удержалась от смеха:

– Вижу, я спровоцировала у тебя приступ зубной боли. Перестань, сейчас не до шуток!

А никто и не думал шутить. Пусть не надеется, я не дам ей подбить себя на убийство! Я стала энергично отбиваться от ее поручения:

– Пожалуйста, без меня! Если ты не в силах оставить свой бред, то берись за дело собственными руками. А капли не испортятся, подождут, пока ты поправишься.

Так мы спорили почти два часа. Наш экспрессивный диалог состоял из выразительных реплик, которые сводились с моей стороны к упрямому «нет», а с ее – к повелительному «и все же». Ни одна из нас не желала сдаваться, и вот мы уже орали друг на друга, как две школьницы, – вошла больничная сестра и выгнала меня вон.

По пути домой я все думала: и почему Кору заклинило на том итальянском поместье?! Она даже пообещала мне в награду треть своего состояния. А если я дерзну отказаться – угрожала войной на всех фронтах. Врожденные криминальные наклонности или последствия наркоза? Хочет послать меня на дело именно тогда, когда у самой пуленепробиваемое алиби! Так Кора меня еще в жизни не подставляла, раньше мы и заваривали кашу, и расхлебывали вместе. Может, она решила от меня избавиться? Как бы там ни было – желание навещать ее каждый день пропало. Пошлю к ней завтра Марио с цветами и Эмилию со свежей рубашкой. А сама – ни ногой!

Но жизнь, как водится, внесла коррективы в мои планы. Наутро Эмилия попросила отпустить Бэлу с ней в гости к ее кузине, в деревню, на два дня. Там, видите ли, как раз гастроли цирка-шапито. Думаю, Эмилия попросила не только ради ребенка: помимо прочего, Бэла служил отличным прикрытием для их, ее и Марио, собственной детской жажды развлечений.

На этот день я запланировала несколько неотложных дел, и все они были из тех, что всякий стремится вновь и вновь отложить. Не мучая себя попусту чувством вины, я пила кофе в саду и курила, наблюдая, как день понемногу разгорается, долетающий с улицы шум становится слышнее и как во мне усиливается решимость свершать великие дела. Я редко оставалась одна и была рада неожиданной возможности получить сад и весь дом в свое полное, безраздельное владение. Даже кухню – царство Эмилии. Приготовлю что-нибудь вкусненькое только для себя! Заранее облизываясь, я направилась в кладовку изучать припасы. А масла-то и нет! Большая, оплетенная лозой бутыль, где обычно переливается зелено-золотистый запас оливкового масла, совершенно пуста! Никто не совершенен, даже Эмилия.

* * *

– Кто играет с огнем – обожжется, – зачем-то пробормотала я вслух памятную фразу Эрика.

Но эти слова относятся больше к Коре, чем ко мне, вверну их при случае. В отличие от нее меня не манит опасность, именно поэтому мы с Бэлой добрались домой без приключений, целыми и невредимыми. Так думала я и, погруженная в раздумья, не замечала, что гоню машину. Впрочем, ничто не предвещало беды.

Тут надо сказать, что если бы Эмилия не оставила меня тогда с пустой бутылью, то я, наверное, всю оставшуюся жизнь смирно просидела бы дома у камина.

Вино и масло лучше покупать у фермеров, да и прогулка не помешает. Интересно, найду ли я сегодня ту проселочную дорогу, что ведет во дворец мечты Коры? Поеду туда! Просто посмотрю на дом издали и уже отделаюсь наконец от навязчивых мыслей, притом даже не моих…

Должно быть, я свернула неверно, потому что не узнавала место, хотя серпантин, по которому я взбиралась, как и в тот раз, вел вверх, выше и выше, но дорога становилась все уже, непролазнее, машина скакала по валунам.

А раскаленный воздух итальянского полдня сгущался, дрожал над дорогой. В такое время не встретишь ни одной живой души, у которой можно спросить совета, только лесные духи резвятся, сбивая с пути прохожих.

– Ну и ладно, на что мне в самом деле сдался Корин замок, – уговаривала я себя, – куплю масло в первом попавшемся дворе, как-нибудь отсюда выберусь и пообедаю в Кастеллине…

Но колесила я уже довольно долго, захотелось остановиться и отдохнуть. Выйдя из машины, я прошлась по опушке прозрачного леса, безмятежно собирая на ходу душистый горошек. Как хорошо, что сегодня некуда спешить – я рвала цветочки и пела во весь голос:

– Тому Господь являет милость, кого он шлет в широкий мир…

Финальным аккордом к последней строфе «На волю Божию отдамся…» стал страшный визг тормозов и грохот на дороге. Я побежала к своей машине: покореженная дверь «феррари» свисала и, скрипя, раскачивалась. Огромный сияющий джип, пролетев чуть дальше по дороге, приткнулся к обочине.

Ничего себе! Но я тут ни при чем, «феррари» стоит на изгибе дороги, по всем правилам… Кажется, я дверь не захлопнула как следует, когда вышла… Но этот горе-водила даже на широком участке в поворот не вписался!

Тем временем горе-водила вылез из помятого джипа и оказался стройной высокой женщиной в темных очках, ярко-розовой рубашке и белоснежных брюках.

Двенадцать ноль-ноль. Стороны сближались.

Волосы незнакомки были неестественно светлого цвета, вытравлены краской; высоким ростом она не отличалась, просто из-за каблуков, на которых она теперь медленно и неловко ковыляла навстречу, мне так показалось.

Женщина подошла ближе – ровесница нашей Эмилии, хотя, пожалуй, на том сходство и заканчивается.

Когда расстояние между нами позволило вести переговоры, я, попридержав оскорбления, вежливо спросила, не ранена ли она. В ответ незнакомка покачала головой, растерянно глядя на дверь «феррари», которая грустно болталась на последней ниточке. Не давая противнице опомниться, я перешла в наступление:

– La mia macchina è danneggiata, ed è colpa Sua![61]

На ломаном итальянском она спросила, способна ли моя машина двинуться с места. Держалась дама любезно и виновато, похоже, не намереваясь оспаривать свою вину. Раза три она извинилась за свою неловкость. В ее дыхании чувствовался алкоголь.

– Может, перейдем на английский? – предложила я. Она обрадовалась и сделалась куда разговорчивее.

Ее имя Памела Ланчит, она живет тут, за поворотом. Памела предложила мне пересесть в джип и заехать к ней домой:

– Выпьем кофе, вы отдохнете. А я пошлю садовника осмотреть вашу машину. Если понадобится, он сам отгонит ее в мастерскую, потом заберет и отвезет вас куда нужно… Откуда вы? И как вы оказались в этой глуши?

– Из Флоренции. Поехала за оливковым маслом и заблудилась. Собственно, машина не моя, а моей подруги, и она будет очень недовольна, уверяю вас!

Она опять взялась извиняться и обещать, что все исправит. Потом мы еще немного поболтали.

– Так вы с подругой немки? А я американка! Называйте меня Пам, мы, американцы, не любим церемоний!

При последних словах я встрепенулась: может ли быть, что судьба ведет меня в самое логово льва?

– Не стоит ничего оставлять в машине, здесь дикие места, – предупредила Пам. – Мало ли кто тут ходит…

Я открыла багажник. И откуда тут взялась эта куча хлама? Совершенно забыла, что надо разобраться. Пустые банки из-под колы, детали от конструктора «Лего» и засохшее печенье запросто можно оставить ворам на поживу – я собрала все ценное в большой пластиковый пакет: запеленатого Матисса, льняную куртку Коры, фонарь, гаечные ключи… Ах да! Пузырек с метадоном я приткнула в наволочку, к картине. Потом залезла в джип, чтобы через пять минут в самом деле приехать туда, куда меня настойчиво посылала Кора.

Пам предложила на выбор мороженое, эспрессо или – взгляд полный понимания – баварское пиво. Позвала служанку.

– Darling, скажите ей сами, что вы хотите, – попросила Памела. – Никогда мне не выучить этот птичий язык!

И с садовником мне предстояло поговорить о машине лично: ей совсем не под силу рассуждать на итальянском об аварии и поломках.

Любой гость предпочел бы пить кофе на террасе, наслаждаясь видами полей и гор, но Пам почему-то повела меня в гостиную. С тех пор как мы вломились сюда с Дино, в доме многое изменилось. Новая хозяйка переделала все на свой вкус. А вкус у нее есть, должна признаться, хоть я и недолюбливаю американцев.

В гостиной висело несколько картин, пейзажей в манере импрессионизма. Подали кофе, я перестала рассматривать холсты. Но Памела заметила мое внимание, оно ей явно польстило.

– Вы любите живопись? Это еще не вся коллекция. Представьте, некоторые мои посетители их вовсе не замечают. Чтобы обратить внимание на картины, нужно был истинным ценителем! А почему, собственно, вы живете в Италии?

Она взяла чашку.

Я наврала что-то про извечные метания моей немецкой души и переадресовала ей тот же вопрос.

– Honey,[62] – сказала она, нервно суча иссохшими пальцами, – какая мысль сразу напрашивается: Cherechez l'homme![63] Если женщина в возрасте элегантности делает себе подтяжку лица, хотя в общем-то не собиралась, становится набожной, начинает жертвовать деньги направо и налево или же, наоборот, предается пороку. Вдруг бросается то в марксизм, то в буддизм, чтобы в конце концов решиться переехать на другую сторону земного шара, – все это неспроста, всегда за этим стоит мужчина и страсть. Потом, конечно, она раскается в своих радикальных поступках, как я, например…

Ничего себе! В пятьдесят с лишним гоняться за мужчинами! Хотя почему бы и нет? Боясь показаться бестактной, я не задавала вопросов. Но и не понадобилось: помолчав, Пам продолжила свою лав-стори:

– Замужем я была трижды. Вы, наверное, скажете, что пора остановиться? Да я бы рада… Вот сижу теперь одна в этой глуши, помираю от скуки.

– А почему бы вам не вернуться в Америку? – спросила я, с участием, естественно.

– Хороший вопрос, сама себе его постоянно задаю. Мы так и не поженились, я и мой italiano… наверное, к счастью. А то пришлось бы потом разводиться в четвертый раз, с той лишь разницей, что на сей раз мне не досталось бы ни цента. К тому же я узнала, что этот неблагодарный жиголо связался с двадцатилетней вертихвосткой!

Она метнула на меня яростный, ненавидящий взгляд, будто все молодые женщины – потенциальные гетеры. С самым невинным видом я захлопала глазами: чего это она, а?

Пам опомнилась, устыдившись собственного поведения.

Садовник все не возвращался. Памела время от времени бросала взгляд на часы – чем дальше, тем чаще. В один из моментов я тоже не удержалась, чтобы не оглянуться на них. Бог ты мой! Барокко, не меньше! Такие напольные часы я видела в каком-то антикварном салоне, но стоили они слишком дорого даже для Коры.

Подали оливки и соленый миндаль, хозяйка предложила выпить – налила себе виски, мне – кампари. В соседней комнате зазвонил телефон, и Пам вышла. Легче легкого налить ей метадон в бокал.

– Звонил. Умберто. «Феррари» в деревне, той, что внизу. Стоит в мастерской, но забрать машину можно только завтра. Если хотите, он отвезет вас обратно, во Флоренцию.

Я покачала головой:

– Мне бы не хотелось доставлять вашим людям столько хлопот. Кроме того, завтра придется возвращаться за машиной. Я бы переночевала в Кастеллине. Вы знаете там какую-нибудь приличную гостиницу?

От выпитого Пам стала необычайно щедра:

– Оставайтесь у меня. Нет ничего проще! В доме полно места. У меня несколько комнат для гостей, а вот гостей почти не бывает. Честно сказать, мне опротивело ужинать в одиночестве. А в ресторан одна не очень-то сходишь: всюду осуждающие взгляды местных зануд. Вы доставите мне удовольствие.

А дамочка, однако, кривляка! Что она еще придумала, в Италии можно ходить одной в ресторан, все же не в Иране!

Домработница, молодая итальянка, шла впереди, показывая дорогу в одну из комнат для гостей: стройная девушка с тонкой талией, подчеркнутой лентами от передника, ноги, пожалуй, крупноваты. Светло-каштановые кудри собраны на затылке. Странно, видев несколько раз, я толком ее не заметила. Теперь же, когда она улыбнулась мне, придерживая дверь, я вдруг обратила внимание, что она очень красива, но не классической жгучей итальянской красотой, а полна неброского, светящегося очарования.

На кровати меня уже поджидала красная пижама в китайском стиле и дорожный косметический набор с эмблемой американской авиакомпании. Девушка сказала, что миссис Ланчит просит прощения, но ей захотелось прилечь.

– Не нужно ли вам еще чего-нибудь? – Она медлила в дверях, изучая меня добродушным взглядом.

– Как вас зовут? – спросила я.

– Лючия. – Девушка поправила локон, выбившийся из прически.

– Я заметила в саду отличный бассейн… Памела любит плавать? А вам позволяет?

Лючия распахнула большие серые глаза:

– Я никогда не просила: боюсь воды. Памела поначалу плавала, но потом ей кто-то рассказал, что там утонул прежний хозяин, и она стала обходить бассейн стороной. Впрочем, я думаю, просто нашлась удобная причина не лезть в воду – уж слишком она любит бездельничать в шезлонге, нацепив солнечные очки.

– Сушит свою змеиную шкурку! А я-то считала американцев фанатами фитнеса!

Вот и отлично! Скажу Коре, что угостила Пам метадоном, но нужного эффекта не последовало: она просто недвижима.

– Вам нравится здесь работать?

– Конечно! – заверила меня Лючия, как-то странно посмотрев в коридор. – Хлопот не много, вечером она позволяет мне уезжать домой, хотя не отпускала, пока не привыкла к здешним местам. К счастью, иностранцы едят очень мало…

– Вы служили у иностранцев?

– Да. А эта ест меньше всех. Чем только жива, непонятно!

Мы засмеялись, перемигиваясь, как заговорщицы, потешаясь над чудными привычками янки.

– Хорошо, что вы можете пораньше возвращаться домой. Такой красивой девушке наверняка есть к кому торопиться!

– Да, жизнь – не только уборка и готовка… – Мечтательная улыбка приоткрыла ее коралловый рот. – Дино приезжает за мной каждый день. А по выходным я обычно свободна!

Тут выражение лица девушки стало совсем неприличным, и я сделала вид, что валюсь с ног, чтобы прекратить разговор. Озадаченная, Лючия задергивала плотные гардины. Похоже, она думала: «Не слишком ли я разоткровенничалась с гостьей?»

Понимаю Дино. На его месте я бы тоже не прошла мимо такой девушки. Но этот ходок должен жениться на ней быстрее, иначе она найдет кого-нибудь еще. Такая будет счастлива, лишь став женой и матерью. А Дино не нужны ни дети, ни заботы… Впрочем, это не мои проблемы.

В самом деле, я ненадолго уснула. Мне приснился покойный англичанин. Он восстал из мертвых и требовал назад свои владения. Сон был неприятный, я обрадовалась, что проснулась. Точно ли проснулась? Я оглядывалась вокруг, удивляясь, что лежу в затемненной спальне на тосканской вилле, словно попала внутрь сновидения.

Все правильно. От этого дома не отделаться даже во сне.

Спать больше не хотелось, и я стала слоняться по комнатам и коридорам, но, не встретив никого, кто бы мог составить мне компанию, вернулась к себе, залезла обратно в кровать. Рядом, на книжном стеллаже, стояло несколько художественных альбомов. Специально для скучающих гостей. Я притянула к себе один. Книга оказалась академическим исследованием жизни и творчества американской художницы Мэри Кассат, написанным Памелой Ланчит. Напрасно я недооценивала Пам.

И комнату для гостей украшали картины, выдававшие пристрастие хозяйки к импрессионизму. Но рядом с Матиссом все они – просто куски гофрокартона! Пакет с моей картиной лежал возле кровати, на мраморном полу с зелеными прожилками. Не вставая с кровати, я вынула из пакета свое сокровище, сняла наволочку.

Матисс теперь мой! Одалиска юна, цветы нежны – магия и мудрость Востока, воплощенные в изяществе европейского стиля.

Вдруг солнечные лучи брызнули на постель: с террасы вошла Пам. Беззвучно и быстро, как блуждающий дух. Я инстинктивно дернулась, пытаясь спрятать полотно, но поздно – Памела спикировала на картину, как коршун.

Сказать, что она ей понравилась, – ничего не сказать. Пам впала в экстаз, в какой способны впадать только одержимые коллекционеры.

– Божественно! Просто невероятно! Откуда у вас это чудо?

– Наследство.

– О! Синьора происходит из древнего и богатого рода?! – съязвила Пам.

Отчаянным умственным усилием – поскольку была застигнута врасплох – я выдумала богатых пращуров и растраченное состояние: трагическое фиаско на бирже. Но увлекательная история моего семейства не заинтересовала Пам вовсе.

– Как вы, безусловно, знаете, эта вещь написана в начале двадцатых годов. Ваш дедушка вложил в нее не много, а теперь у вас есть возможность заключить выгодную сделку. Сколько вы хотите за картину?

Нужно подумать, но времени на размышление не было. Самым умным выходом мне показалось воздержаться пока от любых сделок. Продажа картины повлечет за собой экспертизу, и выяснится, что полотно краденое… И расследование пойдет за расследованием, как цепная реакция. А это совсем ни к чему.

– Не продается, – уверенно отказала я.

Глаза Памелы метнули молнии, она напомнила мне Кору, снедаемую алчностью.

– Я богата. Мы можем договориться.

– Не выйдет! – уперлась я и вновь натянула на картину пеструю ткань.

Пам посмотрела на меня, как удав на кролика. Я почувствовала, что краснею.

– Картина – подлинник, чтоб мне лопнуть! – сказала Пам. – Краденая?

– Нет! – врать, так врать до конца.

Памела не поверила:

– Нет смысла скрывать! Если она принадлежит какому-нибудь музею, это можно определить за минуту. В любом случае я бы не продала вновь такое сокровище, однажды завладев им. Я возьму «Одалиску» с собой в Америку, повешу в спальне. Придется менять обои… Но дело того стоит! Как было бы хорошо видеть ее каждое утро, едва открыв глаза, – я была бы тогда весь день довольна и счастлива!

Возможность продать картину абсолютно без риска казалась очень заманчивой, но сдаться без боя – ниже моего достоинства. Если ей сейчас отказать, она предложит действительно хорошие деньги!

– Счастье и радость за деньги не купить! Нельзя же получить все, чего хочешь.

Мои слова только насмешили Памелу:

– Смотрите-ка, яйца учат курицу! Ваша философия, дорогуша, справедлива, если речь идет о людях, о чувствах… Но у всякого предмета есть своя цена, значит, его можно купить, вопрос лишь – за сколько.

Вот как рассуждают миллионеры. Я обещала подумать. В самом деле, подумать не помешает.

С этого момента Памела стала бегать вокруг меня, как самая радушная и гостеприимная хозяйка на свете, предупреждая мои малейшие желания, досаждая своей заботой. Спросила, не хочу ли я посмотреть усадьбу. Не говорить же ей, что я все тут знаю не хуже ее.

Пока мы ходили, Пам продолжала говорить о своей любовной драме:

– Мы познакомились на вернисаже в Сиене. Все картины, что висят в доме, написаны им. Я скупила все его творения лишь потому, что он сам мне очень понравился. Потом я поняла, что он всего лишь эпигон. Жаль, я слишком легко дала себя обмануть. И виллу я купила, чтобы быть к нему ближе: мечтала об идиллии вдвоем, среди садов. Но он почти не приезжает, сижу тут одна. Все знакомые, друзья остались в Штатах, я чувствую себя здесь чужой.

Напрасно Пам взывала к моему сочувствию: и история глупая, и, если бы она не позволила себе в нее вляпаться, у нас с Корой было бы куда меньше проблем. О продаже картины мы больше не говорили, но, думаю, у нее, как и у меня, она все равно из головы не шла.

Лючия подала ужин довольно рано. Я наивно ожидала утонченную тосканскую кухню, но откуда ей взяться – хозяйка предпочитала немилосердную диету: грейпфруты, салат с сельдереем, куриные грудки и один крекер. Ноль калорий, не разгуляешься. Только в напитках Пам себя не ограничивала.

После ужина, а точнее, после вечернего приема пищи я разыграла небольшое недомогание и укрылась в своей комнате, чтобы не столкнуться с Дино, когда тот приедет за подружкой.

К моему удивлению, подружка Дино оказалась весьма прозорливой – тяжело ему с ней придется! – и вскоре возникла передо мной с подносом в руках. Разгадав мои тайные желания, Лючия принесла поджаренный с чесноком хлеб, пеккорино, зелень, нарезанные овощи. Я так жадно накинулась на еду, что благодарила ее, кивая и мыча, уже с набитым ртом.

Таким образом, я прекрасно провела время до того, как услышала шуршание шин по гравию, и после того, как Дино и Лючия укатили в сумерки. Еще немного поленившись, лежа на кровати, я покинула убежище и присоединилась к Пам, которая сидела в шезлонге на террасе со стаканом в руке. Если бы я выпила столько, сколько Памела, я бы давно отключилась, а она даже не опьянела всерьез. Вот что значит тренировка!

На Пам было серо-зеленое трикотажное платье без рукавов, с воротником-стойкой. На груди восхитительное колье с изумрудами и бриллиантами.

«Она любит украшения», – мелькнула мысль. Я подумала о гранатовой броши фрау Шваб, я могла бы ее здесь сбыть очень выгодно! Нет, тогда бы я выглядела точно как торговка крадеными вещами, хорошо, что той броши со мной нет.

Американка перешла к делу;

– Вы подумали? Не стесняйтесь, назовите цен