/ / Language: Русский / Genre:thriller, det_police / Series: Лекарство от скуки

Водопад

Иэн Рэнкин

В Эдинбурге пропала дочь известного банкира, студентка Филиппа Бальфур. Расследование поручено команде Джона Ребуса. У поли­цейских есть две зацепки. Первая: в лесу неподалеку от дома Бальфуров найдена деревянная куколка в гробу. Вторая: последнее вре­мя Филиппа не вылезала из интернета, втянувшись в ролевую игру, которой руководил некий Сфинкс. Джон Ребус, сыщик старой закал­ки, готов к любым трудностям, но только не к блужданиям по закоул­кам сети. На его счастье, ему подвернулась толковая помощница  -  детектив-инспектор Шивон Кларк.

Иэн Рэнкин

Водопад

Аллану и Юэну, с которых все началось…

Дело не в акценте, который я не просто утратил,

а отряс как прах от своих ног, когда переехал в Англию;

дело скорее в исконно шотландских чертах характера -

ершистости, напористости, неуживчивости, мрачности

и в моем неискоренимом, хоть и честно

мною искореняемом, деизме. Таким образом, я был

и всегда буду отвратительным экспонатом,

сбежавшим из музея неестественной истории…

Филип Керр, «Музей неестественной истории».

Подавление сексуальности и склонность к истерии -

вот что такое Эдинбург.

Филип Керр, «Музей неестественной истории».

1

– Вы думаете, я ее убил?…

Он сидел на самом краю дивана, наклонившись вперед и свесив голову на грудь. Длинные прямые волосы упали ему на лицо, а колени так и ходили ходуном.

– Ты принял какое-то лекарство, Дэвид? – спросил Ребус.

Молодой человек поднял голову. Глаза у него были красными, под ними залегли темные тени. Лицо худое, угловатое, подбородок зарос неопрятной щетиной. Звали его Дэвид Костелло. Не Дэйв, не Дэви, а именно Дэвид – он дал это понять совершенно ясно. Похоже, парень придавал большое значение ярлыкам, этикеткам и вообще правильной классификации. Его самого пресса классифицировала с возмутительной небрежностью. Он был и «бойфрендом», и «безутешным бойфрендом», и «бойфрендом пропавшей студентки», и «Дэвидом Костелло, двадцати двух лет», и просто «студентом того же университета», который «жил вместе с мисс Бальфур» или – по другой версии – «часто бывал» в «квартире, где проживала загадочно исчезнувшая девушка».

Квартира тоже была не просто квартирой. В зависимости от вкуса репортера она оказывалась то «уютной квартирой в Нью-Тауне, фешенебельном районе Эдинбурга», то «скромным студенческим гнездышком стоимостью в четверть миллиона фунтов, купленным Джоном и Жаклин Бальфур для своей единственной дочери». Джон и Жаклин, в свою очередь, были либо «убитыми горем родителями», либо «повергнутыми в шок банкиром и его супругой». Их двадцатилетнюю дочь Филиппу Бальфур, студентку искусствоведческого факультета Эдинбургского университета, пресса называла «очаровательной», «энергичной», «жизнелюбивой» и «беспечной».

Филиппа пропала без вести.

Детектив-инспектор Джон Ребус, до сих пор стоявший перед большим мраморным камином, отошел к его краю. Дэвид Костелло, не поворачивая головы, следил за ним.

– Врач дал мне какие-то таблетки, – сказал он.

– И ты их принял? – уточнил Ребус.

Молодой человек качнул головой, не сводя глаз с инспектора.

– На твоем месте я, наверное, поступил бы так же, – сказал Ребус, засовывая руки глубоко в карманы. – Таблетки могут только отключить на несколько часов, но ничего не изменят.

Прошло два дня с тех пор, как Филиппа Бальфур, которую родители и друзья звали просто Флип, пропала. Два дня – срок небольшой, но исчезновение ее было очень странным. В тот день друзья позвонили Флип домой около семи вечера, чтобы уточнить, сможет ли она встретиться с ними через час в студенческом квартале Саут-Сайд в одном из небольших, ультрамодных баров, которые в годы недавнего экономического роста во множестве появились в окрестностях университета. Основой их процветания служили скудное освещение и непомерные цены на ароматизированную водку. Ребус знал это, так как несколько раз проходил мимо этого бара по дороге на службу и обратно. Практически рядом с баром находился старомодный паб с водочными коктейлями всего по полтора фунта за порцию, зато там не было таких красивых стульев в стиле «техно-модерн», да и персонал, способный квалифицированно разнять пьяную драку, почти не ориентировался в коктейль-меню.

Примерно между семью и семью пятнадцатью Флип вышла из дому. В это время Тина, Трист, Камилла и Альби пили уже по второму коктейлю. Ребус заглянул в досье, чтобы освежить память: Трист – это Тристрам, а Альби – Альберт. Трист был с Тиной, а Альби с Камиллой. По идее, Флип должна была появиться в баре с Дэвидом, но, как она сказала друзьям по телефону, ждать его не стоило. «Мы опять поцапались», – объяснила Филиппа, причем, по свидетельству тех же друзей, по ее голосу нельзя было сказать, чтобы она была очень сильно расстроена.

Выходя из квартиры, Филиппа включила сигнализацию. Для Ребуса это было внове – ему еще не приходилось сталкиваться с сигнализацией в студенческих квартирах. Затем она тщательно заперла не только автоматический накладной, но и врезной замки и, спустившись со своего второго этажа вниз, вышла из подъезда и растворилась в теплых вечерних сумерках. От Принсес-стрит ее отделял довольно крутой холм. Еще один холм ей нужно было преодолеть, чтобы попасть в Старый город – в студенческий квартал Саут-Сайд. Вряд ли Филиппа отправилась туда пешком, однако среди звонков с ее домашнего и мобильного телефонов не было ни одного номера, который соответствовал бы номеру городской службы вызова такси. Следовательно, если она и взяла машину, то, скорее всего, остановила ее прямо на улице.

Если, конечно, успела остановить.

– Так вот, сэр, я этого не делал, – сказал Дэвид Костелло.

– Чего именно? – не понял Ребус.

– Не убивал ее.

– Никто и не говорит, что ты убил…

– Не говорит?… – Молодой человек снова поднял голову и посмотрел Ребусу в глаза.

– Нет, – уверил его Ребус. В конце концов, успокаивать подозреваемых было частью его работы.

– Но ордер на обыск… – начал Костелло.

– В таких делах это обычная процедура, – объяснил Ребус. И еще: в случае исчезновения при подозрительных обстоятельствах полиция обязана проверить все места, где мог находиться пропавший. Все по инструкции: бумажка к бумажке, документ к документу. Первым делом обыскивается квартира дружка. Мы поступаем так потому, мог бы добавить Ребус, что в девяти случаях из десяти виновен кто-то из окружения жертвы. Не посторонний, который вдруг выскакивает из темноты, чтобы убить, нет!… Убивает супруг или супруга, любовник или любовница, сын или дочь. Убивает родной дядя, ближайший друг, словом, тот, кому жертва полностью доверяет. Причина… Ты изменил, тебе изменили, ты что-то узнал или чем-то владел, тебя приревновали, ты кого-то обидел и так далее. Наконец, кому-то могли срочно понадобиться деньги, а у тебя они, на беду, имелись…

Если Филиппа Бальфур погибла, ее тело будет найдено, скорее всего, в ближайшие дни. Если же она жива и по каким-то причинам не хочет, чтобы ее нашли, задача будет намного сложнее. «Убитый горем банкир» уже выступил по телевидению, умоляя дочь подать о себе весточку. В настоящий момент полицейская оперативная группа находилась в загородной усадьбе Бальфуров на тот случай, если позвонит похититель с требованием выкупа. Еще одна группа, в надежде отыскать возможный след, прочесывала квартиру Дэвида Костелло на Кенонгет. И третья группа была здесь – в квартире самой Филиппы. Она сторожила Дэвида Костелло, чтобы его не взяла в оборот вездесущая пресса. Так объяснили ситуацию молодому человеку, и отчасти это было правдой.

Квартиру Флип обыскали накануне. У Костелло оказался полный комплект ключей, и он даже знал, как вырубать сигнализацию. Трист позвонил ему домой в десять часов того злополучного вечера. Он интересовался, куда подевалась Флип. Сам он знал только то, что она отправилась к «Шапиро», но в баре так и не появилась.

«Разве она не с тобой?» – спросил Трист.

«Теперь она ко мне и на пушечный выстрел не подойдет», – пожаловался Костелло.

«Да, я слышал – вы опять полаялись. Из-за чего на этот раз?…» – Язык у Триста заплетался, но в голосе слышалось легкое злорадство. Костелло ничего не ответил. Положив трубку, он стал звонить Филиппе на мобильник, но ответа не получил и оставил на автоответчике сообщение с просьбой перезвонить ему как можно скорее. Полиция несколько раз прослушала эту запись, уделяя особое внимание малейшим изменениям в интонации и пытаясь выявить фальшь в каждом сказанном слове, в каждой фразе. В полночь Трист позвонил Костелло еще раз. Оказывается, вся четверка приехала к Филиппе домой, но в квартире царило безмолвие. Общие знакомые, которых они обзвонили, тоже не знали, где может быть девушка. Трист и компания настояли, чтобы Костелло приехал и отпер им дверь, но и внутри Филиппы не оказалось.

Как выяснилось впоследствии, молодые люди уже тогда решили, что их подруга пропала (в полиции таких называли «БВП» или «без вести пропавший»), однако ее родителям, жившим в Восточном Лотиане, они позвонили только утром. Миссис Бальфур, не тратя времени даром, практически сразу перезвонила по номеру 999 [1], но ответ дежурного на коммутаторе ее не удовлетворил. Сочтя его обычной полицейской отговоркой, она позвонила мужу в Лондон. Джон Бальфур был главой солидного частного банка, и если начальник полиции графства Лотиан и Пограничного края не входил в число его клиентов, то кто-то из вышестоящих полицейских шишек, несомненно, входил. В течение часа по приказу из Большого Дома, то есть из штаб-квартиры Управления полиции на Феттс-авеню, была создана группа по расследованию дела об исчезновении Филиппы Бальфур.

Двух сотрудников отдела уголовного розыска впустил в нью-таунскую квартиру девушки все тот же Дэвид Костелло. Детективы не нашли там никаких следов борьбы и вообще ничего, что указывало бы на теперешнее местонахождение Филиппы, ее возможную судьбу или душевное состояние. Квартира выглядела на редкость аккуратно: циклеванные полы, свежеокрашенные стены. (Дизайнера, руководившего ремонтом, нашли и допросили.) Просторная гостиная освещалась французскими окнами. К ней примыкали две спальни, одна из которых была превращена в комнату для занятий. Дизайнерская кухонька уступала размерами ванной. В спальне нашлось довольно много вещей, принадлежащих Дэвиду Костелло. Кто-то сложил его шмотки на стул и прижал сверху полудюжиной книг и компакт-дисков. Шаткое архитектурное сооружение венчала розовая мочалка.

Отвечая на заданный ему вопрос, Дэвид Костелло признал, что это, скорее всего, дело рук Филиппы. «Мы поссорились, – сказал он. – Вероятно, таким способом она пыталась выпустить пар». Молодой человек также пояснил, что они ссорились и раньше, но еще никогда, насколько он помнит, Флип не сваливала в кучу принадлежащие ему вещи.

Джон Бальфур прилетел в Шотландию на частном самолете, предоставленном в его распоряжение кем-то из клиентов, и прибыл в квартиру дочери в Нью-Тауне едва ли не раньше полиции.

«Ну, что?!» – было первое, что он сказал.

На вопрос ответил Костелло.

«Мне очень жаль, сэр», – сказал он.

Обсуждая этот эпизод в частных беседах, сотрудники отдела уголовного розыска сумели извлечь из него довольно много. Молодой человек ссорится со своей девушкой и в пылу гнева убивает; опомнившись, он видит, что она мертва, и в панике прячет труп, но когда он сталкивается лицом к лицу с отцом возлюбленной, врожденное воспитание одерживает верх, и юноша произносит свое полупризнание.

Мне очень жаль, сэр…

Толковать эти слова можно было по-всякому. Мне жаль, что мы поссорились; мне жаль, что пришлось вас побеспокоить; жаль, что все так вышло; жаль, что я не позаботился о ней, и, наконец, – я не хотел ее убивать.

Родители Дэвида Костелло тоже приехали в Эдинбург (они жили в пригороде Дублина) и сняли два отдельных номера в одном из лучших отелей. Об отце Дэвида Томасе Костелло газеты написали, что он «обладает независимым состоянием». Тереза Костелло была известным дизайнером по интерьеру.

Два отдельных номера… В участке Сент-Леонард это обстоятельство вызвало недоумение. Зачем им понадобилось два номера? С другой стороны, почему бы и нет?… У себя в Ирландии они втроем (Дэвид был единственным ребенком) жили в доме, в котором одних спален было восемь.

Еще более оживленно обсуждался вопрос: какое отношение участок Сент-Леонард может иметь к делу, которое по всем признакам относится к компетенции полиции Нью-Тауна? Ближайший к квартире Филиппы полицейский участок располагался на Гэйфилд-сквер; тамошние полицейские и должны были расследовать исчезновение девушки, однако к делу подключили детективов из Сент-Леонарда, Лейта и Торфихена.

Кто-то жмет на все кнопки – таково было всеобщее мнение. Бросай все дела, дочка большой шишки удрала из дома!

И в глубине души Ребус не мог с этим не согласиться.

– Хочешь чаю? Или, может, кофе? – спросил он Дэвида.

Тот покачал головой.

– Не возражаешь, если я…

Молодой человек с недоумением уставился на него. Потом до него дошло.

– Валяйте, – кивнул он. – Кухня… – Он поднял руку, собираясь показать, где находится кухня.

– Спасибо, я знаю, – быстро сказал Ребус и, выйдя в коридор, плотно закрыл за собой дверь. Несколько мгновений он неподвижно стоял в коридоре, радуясь тому, что вырвался из душной гостиной. В висках стучало, глаза ломило. Из комнаты для занятий донесся негромкий шорох, и Ребус заглянул туда.

– Я собираюсь вскипятить чайник. Ты как?…

– Хорошая идея, – ответила детектив-констебль Шивон Кларк, не отрываясь от компьютера.

– Тебе что-нибудь?…

– Чаю, пожалуйста.

– Нет, я имел в виду…

– Пока ничего интересного. Письма к друзьям, наброски курсовых работ, не меньше тысячи электронных посланий. Если бы знать ее пароль…

– Костелло говорит – он не знает пароля. Филиппа не соблаговолила ему сообщить.

Шивон откашлялась.

– Что сие означает? – осведомился Ребус.

– Это означает, что у меня пересохло в горле, – сказала Шивон. – Мне, пожалуйста, с молоком. Сахару не нужно. Заранее признательна.

Оставив ее наедине с компьютером, Ребус прошел на кухню, наполнил чайник водой и принялся шарить в буфете в поисках чашек и пакетиков с заваркой.

– Когда мне можно поехать домой?

Ребус обернулся через плечо и посмотрел на стоящего в коридоре Костелло.

– Мне кажется, тебе пока лучше остаться здесь, – сказал он. – Репортеры… они от тебя не отстанут, будут названивать день и ночь и лезть со своими вопросами.

– Я сниму трубку с аппарата.

– И все равно это будет слишком похоже на домашний арест.

Молодой человек пожал плечами и пробурчал что-то, чего Ребус не расслышал.

– Что-что? – переспросил он.

– Я не могу оставаться здесь, – повторил Костелло.

– Почему?

– Не знаю. – Он снова пожал плечами и обеими руками откинул назад упавшие на глаза волосы. – Без Флип мне здесь как-то… не по себе. Я все время вспоминаю, что, когда мы в последний раз были вместе, мы поссорились…

– Из-за чего?

Костелло невесело рассмеялся.

Честно говоря, я уже не помню… Из-за какой-то мелочи, должно быть.

– Это произошло в тот день, когда она пропала?

– Да, вскоре после обеда. Мы поругались, и я ушел…

– Значит, вы часто ссорились? – Ребус постарался, чтобы вопрос прозвучал как можно небрежнее.

Костелло стоял неподвижно, глядя в пространство и медленно качая головой. Ребус отвернулся и, взяв два пакетика «Дарджилинга», бросил в чашки. Начал ли Костелло колоться? Слышит ли Шивон их разговор?… Как членам следственной группы, работавшей над делом Филиппы, сегодня им выпало сторожить Костелло, но Ребус и Шивон привезли его сюда не только для того, чтобы спрятать от пронырливых журналистов. Конечно, парень был бы палочкой-выручалочкой, если бы возникла необходимость расшифровать то или иное имя в электронной корреспонденции Филиппы, однако Ребус хотел, чтобы Костелло снова оказался здесь еще по одной причине. Квартира Флип могла быть местом преступления. Дэвид Костелло мог что-то скрывать. По поводу этого последнего предположения существовали, впрочем, различные мнения. В Сент-Леонарде ставки принимались один к одному, в Торфихене – два к одному, а в Гэйфилде Костелло и вовсе ходил в фаворитах.

– Твои родители сказали, что ты можешь жить с ними в отеле, – сказал Ребус, снова поворачиваясь, чтобы взглянуть на молодого человека. – Они сняли два номера; один из них, вероятно, для тебя…

Но Костелло не клюнул. Он смотрел на детектива еще несколько секунд, потом заглянул в комнату для занятий.

– Ну как, вы нашли то, что искали? – спросил он.

– Это может занять довольно много времени, Дэвид, – мягко ответила Шивон. – В таких делах лучше не спешить.

– Все равно ничего полезного там нет, – сказал молодой человек. Не дождавшись ответа, он чуть выпрямился и наклонил голову набок. – Вы, вероятно, специалист по компьютерам?…

– Я делаю то, что должно быть сделано. – Голос Шивон прозвучал так тихо, словно она не хотела, чтобы ее слышали за пределами комнаты.

Казалось, Костелло хотел сказать что-то еще, но передумал. Некоторое время он молча переминался с ноги на ногу, потом повернулся и побрел обратно в гостиную. Ребус взял чашку с чаем и поставил на стол рядом с Шивон.

– Обслуживание – высший класс! – заметила она, разглядывая плавающий в чашке пакетик с заваркой.

– Я не знал, насколько крепкий ты любишь, – объяснил Ребус. – Ну, как твое мнение?

Шивон немного подумала.

– Мне кажется, мальчонка говорит искренне.

– А мне кажется – ты запала на его смазливую мордашку.

Шивон фыркнула, выудила из чашки размокший пакет и бросила в корзину для мусора.

– Может быть, – сказала она. – Ну а ты как думаешь?

– На завтра назначена пресс-конференция, – напомнил Ребус. – Как по-твоему, сумеем мы убедить нашего мистера Костелло сделать публичное заявление?

В вечернюю смену Костелло сторожили двое детективов с Гэйфилд-сквер. Когда они приехали, Ребус отправился прямо домой. Обычно он предпочитал душ, но сегодня решил принять ванну – почему-то ему вдруг захотелось как следует отмокнуть. Он выдавил немного жидкого мыла прямо в струю горячей воды, припомнив, как делали это его родители в далеком детстве. Чертовски приятно, извалявшись в грязи во время футбольного матча, прийти домой и погрузиться в горячую ванну, благоухающую жидким мылом. Дело, конечно, было не в том, что семья не могла позволить себе специальную пену. «Любая пена для ванны – это то же жидкое мыло по завышенной цене», – говаривала его мать.

В ванной Филиппы Бальфур стояло не меньше десятка флаконов с разнообразными бальзамами, расслабляющими гелями, лосьонами и ароматическими маслами. Ребус произвел инвентаризацию собственных запасов: бритвенный станок, крем для бритья, тюбик зубной пасты, одна зубная щетка и кусок мыла. В аптечке за зеркалом обнаружилась упаковка пластырей, флакончик парацетамола и пачка презервативов. Ребус заглянул внутрь – в коробочке остался только один презерватив, к тому же срок его годности истек еще прошлым летом.

Закрыв дверцу аптечки, Ребус оказался лицом к лицу с собственным отражением. Серая кожа, седые пряди в волосах. Двойной подбородок не желал исчезать, как он ни выпячивал челюсть. Ребус попытался улыбнуться и увидел зубы, которые давно требовали лечения. Последние два осмотра он проигнорировал; дантист даже грозился вычеркнуть Ребуса из своего списка.

– Дождись своей очереди, приятель, – пробормотал Ребус и, отвернувшись от зеркала, начал раздеваться.

Торжественные проводы на пенсию старшего суперинтенданта Уотсона, известного среди подчиненных как Фермер Уотсон, начались в шесть часов. Строго говоря, его провожали уже трижды или четырежды, однако на сей раз все было окончательно. Полицейский клуб на Лит-уок был украшен флажками, воздушными шарами и огромным плакатом с надписью «На свободу с чистой совестью!». Кто-то рассыпал по танцплощадке солому и поставил на нее надувную хрюшку и надувную овцу, создав таким образом имитацию фермерского дворика.

Когда Ребус приехал в клуб, у стойки бара происходило самое настоящее столпотворение, благо высокое начальство уже отбыло. В дверях Ребус столкнулся с тремя важными персонами из Большого Дома и машинально посмотрел на часы: шесть сорок. Они уделили уходящему на пенсию старшему суперинтенданту целых сорок минут своего бесценного времени.

Официальная часть проводов прошла днем в Сент-Леонарде. Ребус на ней не присутствовал, так как в это время они с Шивон возились с Костелло, однако речь, которую произнес заместитель начальника полиции Колин Карсвелл, ему передали. Несколько слов сказали и бывшие коллеги Уотсона, работавшие с ним в других местах. Многие сами давно были на пенсии и специально приехали в участок, чтобы должным образом почтить заслуженного ветерана. Разумеется, все они задержались, чтобы дождаться неофициальной части. Теперь у большинства из них был такой вид, словно они пили не останавливаясь с тех самых пор, как закончилось торжественное собрание в Сент-Леонарде – галстуки на боку или вовсе сняты, глаза мутные, лица красные и лоснятся от пьяной испарины. Один из гостей громко пел, едва не заглушая музыку, доносившуюся из установленных под потолком колонок.

– Что будешь пить, Джон? – спросил Фермер Уотсон, который, заметив у стойки Ребуса, оставил свой столик и подошел к нему.

– Пожалуй, маленькую порцию виски было бы в самый раз, сэр.

– Полбутылки виски сюда, когда освободишься! – рявкнул Уотсон бармену, едва успевавшему разливать пиво, и прищурился, с трудом сфокусировав взгляд на Ребусе. – Видел этих кретинов из Большого Дома? – спросил он.

– Столкнулся с ними при входе.

– Эти сволочи полчаса распивали тут один апельсиновый сок, потом быстренько пожали мне руку и свалили домой. – Уотсон старательно выговаривал каждое слово, но, как часто бывает в подобных случаях, результат получился обратный – его язык отчаянно заплетался. – Никогда раньше не понимал выражения «говно в шоколаде», но теперь понял – это про них.

Ребус улыбнулся и попросил бармена подать порцию «Ардбега» [2].

– Двойную, черт побери! – добавил Уотсон.

– Вы сегодня уже пили, сэр? – осторожно осведомился Ребус.

Уотсон надул щеки.

– Конечно. Несколько старых друзей специально приехали издалека, чтобы проводить меня на заслуженный отдых… – Он кивнул в направлении оставленного им столика, за которым Ребус увидел внушительную компанию закаленных пьянчуг, привольно расположившихся в непосредственной близости от столов с закусками из буфета. Многих он знал по Управлению полиции Лотиана и Пограничного края: Макари, Олдер, Дэвидсон, Фрейзер… Билл Прайд беседовал о чем-то с Бобби Хоганом. Грант Худ разговаривал с Клаверхаусом и Ормистоном – двумя важными криминалистами – и при этом изо всех сил старался показать, что он к ним не примазывается. Джордж Сильверс по прозвищу «Хей-хо» только что обнаружил, что констебль Филлида Хейс и сержант Эллен Уайли никак не реагируют на его попытки завязать знакомство. Джейн Барбур из Большого Дома обменивалась последними сплетнями с Шивон Кларк, которая когда-то была приписана к ее группе по расследованию изнасилований.

– Если бы преступники знали о сегодняшнем мероприятии, – сказал Ребус, – в городе началось бы черт знает что. Хотел бы я знать, в лавочке кто-нибудь остался? Хоть один человек?!

Фермер Уотсон оглушительно расхохотался.

– Не беспокойся, в Сент-Леонарде есть кому держать оборону. Необходимый минимум, так сказать…

Ребус вздохнул.

– Много же привалило народу! Интересно, на мои проводы столько соберется?

Уотсон снова хохотнул.

– Даже больше, не сомневайся. – Он наклонился к Ребусу и добавил доверительным тоном: – Во-первых, придет все высшее начальство, чтобы убедиться, что это не сон и ты действительно уходишь в отставку!…

Теперь уже Ребус улыбнулся и, слегка приподняв бокал, кивнул шефу. Некоторое время оба смаковали напитки, потом Уотсон причмокнул губами и спросил:

– Когда подумываешь?

Ребус пожал плечами.

– Я еще тридцатник не разменял.

– Но ведь недолго осталось.

– Не знаю, я как-то об этом не думаю, – сказал Ребус – и солгал. Еще как думал. «Тридцатник» означал тридцать лет службы и максимальную пенсию. Для многих перспектива освободиться в пятьдесят с небольшим и купить собственный коттедж на побережье составляла весь смысл жизни.

– Помню один случай… – проговорил Фермер Уотсон. – Я не часто о нем рассказываю. В первую неделю моей службы в полиции я работал в дежурке в ночную смену. И вот однажды отворяется дверь, и появляется мальчишка лет десяти… Идет прямо к моему столу и говорит: «Я расшиб свою младшую сестру». – Взгляд Фермера был устремлен куда-то в пространство над плечом Ребуса. – Я помню его как сейчас. Помню, как он выглядел, помню, как был одет, помню эти его слова: «Я расшиб свою младшую сестру». Я сразу даже не понял, что он имеет в виду. Потом мы узнали, что он столкнул ее с лестницы и она разбилась насмерть. – Уотсон сделал еще один глоток виски. – Надо же было такому случиться в первую неделю моей службы. – А знаешь, что сказал мне мой сержант?… «Это еще цветочки». – Уотсон слабо улыбнулся. – До сих пор не знаю, прав он был или нет. – Он внезапно всплеснул руками и заулыбался во весь рот. – Вот и она!… Наконец-то! А я было подумал, что меня надули!…

Уотсон сгреб в свои медвежьи объятия старшего инспектора Джилл Темплер, запечатлев на ее щеке смачный поцелуй.

– Ты, случайно, не с подиума сбежала?… – спросил он, а затем в комическом отчаянии хлопнул себя по лбу. – Ба, это же намек на твою принадлежность к слабому полу! Ты подашь на меня рапорт?

– В этот раз, так и быть, прощу, – сказала Джилл. – Но только за хороший коктейль.

– Сейчас моя очередь, – вмешался Ребус. – Что тебе заказать?

– Большую водку с тоником.

Бобби Хоган громовым голосом призывал Уотсона, чтобы тот помог разрешить какой-то спор.

– Ну вот, меня требуют, – сказал Фермер Уотсон и, извинившись, нетвердой походкой двинулся на зов.

– Его коронный номер? – предположила Джилл.

Ребус пожал плечами. Фермер Уотсон был знаменит, в частности, тем, что мог перечислить все книги Библии меньше чем за минуту, но Ребус сомневался, что сегодня ему удастся перекрыть этот рекорд.

– Большую водку с тоником, пожалуйста, – сказал Ребус бармену и приподнял свой стакан с остатками виски. – И еще пару вот таких… Один для Фермера, – пояснил он, перехватив взгляд Джилл.

– Ну разумеется… – Она улыбнулась, но глаза ее оставались серьезными.

– А когда состоится твоя вечеринка? – спросил Ребус.

– Это в честь чего же? – удивилась Джилл.

– Ну как же, первая в Шотландии женщина-старший суперинтендант… Это стоит обмыть, не так ли?

– Когда мне сообщили, я выпила бокал грушевого сидра. – Джилл внимательно следила за тем, как бармен осторожно льет «Ангостуру» [3] в ее бокал. – Как продвигается дело Бальфур?

Ребус в упор посмотрел на нее.

– Кто это спрашивает: Джилл Темплер или мой новый начальник?

– Джон…

Удивительно, подумал Ребус, как одно-единственное слово может передать так много. Он не был уверен, что уловил все нюансы, но главное понял.

Джон, не надо об этом…

Джон, я знаю, что когда-то мы были близки, но это было давно и давно закончилось…

Ребус вздохнул. Чтобы получить это место, Джилл Темплер работала не жалея себя. Дело осложнялось тем, что каждое ее решение, каждый поступок рассматривались пристально и пристрастно: слишком многим, – включая тех, кого Джилл считала своими друзьями, – хотелось, чтобы она оступилась, не справилась.

Ребус заплатил за напитки и слил две порции виски в один стакан.

– Кто-то должен спасти Уотсона от него самого, – прокомментировал он свои действия, кивнув в сторону Фермера, который как раз добрался до книг Нового Завета.

– А ты и рад принести себя в жертву, – заметила Джилл.

Фермер Уотсон закончил перечислять книги Священного Писания, и зрители разразились восторженными воплями и аплодисментами. Кто-то крикнул, что поставлен новый рекорд, но Ребус-то знал, что нет. Общий восторг был просто эквивалентом памятного подарка типа золотых наручных часов. Виски оставляло во рту легкий привкус морских водорослей и торфа и острое ощущение, что теперь каждый раз, пригубливая «Ардбег», он будет вспоминать о маленьком мальчике, который входит в двери полицейского участка и говорит…

Внезапно Ребус заметил Шивон Кларк, которая протискивалась к бару сквозь толпу коллег.

– Поздравляю, – сказала она.

Джилл и Шивон обменялись рукопожатиями.

– Спасибо, Шивон, – ответила Джилл. – Быть может, когда-нибудь и мне представится случай поздравить тебя с повышением.

– Почему бы нет? – согласилась Шивон. – Плох тот констебль, который не мечтает стать старшим суперинтендантом. – И она энергичным движением подняла над головой сжатый кулачок, показывая, как решительно она намерена пробиваться наверх.

– Хочешь выпить, Шивон? – спросил Ребус.

Джилл и Шивон переглянулись.

– Это, наверное, единственное, на что еще годятся наши мужички, – заметила Шивон и подмигнула. Когда Ребус уходил, обе женщины еще смеялись.

В девять часов начались песни под караоке. Ребус вышел в туалет и почувствовал, как холодит спину влажная от пота рубашка. Галстук он давно снял и сунул в карман пиджака, а пиджак повесил на стул возле бара. Состав гостей понемногу обновлялся. Кто-то уходил, чтобы немного проветриться перед дежурством, кого-то вызвали по пейджеру или по мобильнику, кто-то, наоборот, только что приехал, отработав смену и переодевшись. Девушка-сержант из диспетчерской в Сент-Леонарде появилась в короткой юбке, и Ребус впервые увидел ее ноги. Приехала также шумная четверка старых друзей Уотсона, работавших с ним еще в Западном Лотиане. Они привезли пачку фотографий двадцатипятилетней давности. Среди нормальных снимков оказалось несколько смонтированных: голова молодого Фермера Уотсона была приделана к накачанным телам культуристов, застывших в позах, которые так и хотелось назвать провокационными.

Вымыв руки, Ребус ополоснул холодной водой лицо и шею. По закону подлости в туалете оказалась только электросушилка, поэтому вытираться пришлось собственным носовым платком. Именно в этот момент в туалет вошел Бобби Хоган.

– Я вижу, ты тоже сачкуешь, – сказал он, направляясь к писсуарам.

– Ты когда-нибудь слышал, чтобы я пел, Бобби?

– Думаю, мы с тобой могли бы исполнить дуэтом «Моя бадейка прохудилась».

– Тем более что мы, наверное, единственные, кто еще помнит слова.

Хоган усмехнулся.

– Был и у нас когда-то порох в пороховницах.

– Был, да сплыл, – сказал Ребус, обращаясь больше к самому себе. Хоган не расслышал и вопросительно посмотрел на него, но Ребус только покачал головой.

– Значит, старина Уотсон уходит, – проговорил Хоган. – Интересно, кто следующий?…

– Не я, – сказал Ребус.

– Не ты?

Ребус снова принялся вытирать платком шею.

– Я не могу выйти в отставку, Бобби. Меня это доконает.

Хоган фыркнул.

– Наверное, и меня, но… Но работа тоже меня доканывает.

Несколько мгновений двое мужчин пристально разглядывали друг друга, потом Хоган подмигнул и рывком распахнул дверь. Оба вышли из прохладного туалета в духоту и шум большого зала. Хоган тут же бросился с распростертыми объятиями к какому-то старому знакомому, а один из друзей Уотсона сунул в руку Ребусу стакан.

– «Ардбег», правильно?

Ребус кивнул, слизнул с пальцев несколько выплеснувшихся из стакана капель, потом снова представил себе мальчишку, пришедшего поделиться с молодым полицейским сногсшибательной новостью, и залпом осушил стакан до дна.

Вынув из кармана связку ключей, Ребус отпер подъезд многоквартирного дома. Ключи были новенькие и блестящие – этот комплект изготовили только сегодня утром. Направляясь к лестнице, он задел плечом за стену, а поднимаясь на второй этаж, излишне крепко держался за перила. Второй и третий ключи связки подходили к замкам квартиры Филиппы Бальфур.

В квартире никого не оставалось, сигнализация была отключена. Ребус зажег свет и сразу же запутался в половичке, который, словно живой, обернулся вокруг его лодыжек. Несколько секунд он стоял, держась за дверной косяк и пытаясь освободиться, потом огляделся по сторонам.

В комнатах все оставалось по-прежнему. Все, за исключением компьютера, который отвезли в участок. Шивон была уверена, что представитель провайдера поможет ей обойти пароли Филиппы Бальфур и добраться до ее почты.

Заглянув в спальню, Ребус увидел, что кто-то убрал со стула барахло Дэвида Костелло. По всей вероятности, это кошмарное преступление совершил сам Костелло. Впрочем, вряд ли он сделал это без разрешения – без санкции самого высокого начальства никто не мог вынести из квартиры и булавки. Сначала эксперты-криминалисты должны были проверить одежду, взять образцы и так далее. В участке уже поговаривали о закручивании гаек. Ясно, что такое дело всех поставит на уши.

В кухне Ребус налил себе большой стакан воды и сел с ним в гостиной – почти на то самое место, где несколько часов назад сидел Дэвид Костелло. Он сделал большой глоток, и струйка воды потекла по его подбородку. Вставленные в рамки абстрактные рисунки плавали по стенам, ускользая от его взгляда. Наклонившись, чтобы поставить стакан на пол, Ребус не удержал равновесие и оказался на четвереньках. Он нашел этому единственное возможное объяснение: какой-то мерзавец нахимичил с виски… Сосредоточившись, Ребус с трудом сел на полу. Пропавшие без вести, думал он, прикрыв глаза. Порой они находятся сами… Порой они не хотят, чтобы их нашли, но как их много! Через участок проходила масса документов, связанных с розысками БВП – описаний, примет, фотографий. Любопытно, что в большинстве случаев лица на снимках оказывались немного не в фокусе, словно камера запечатлела самое начало превращения людей в бестелесных духов… Ребус моргнул и, открыв глаза, устремил взгляд на потолок, украшенный затейливой лепниной. Да, квартира действительно роскошная, как и все в Нью-Тауне, но Ребус предпочитал свой район. Во-первых, там было больше пабов, во-вторых, он не был таким чопорным…

«Ардбег» – должно быть, в нем все дело. Попалась бракованная партия со слишком высоким содержанием алкоголя. Пожалуй, в будущем он постарается не употреблять виски этой марки, особенно если оно будет ассоциироваться у него с… А интересно, что стало с тем парнишкой? Случайно или намеренно он убил сестру? Сейчас, наверное, он сам стал отцом, а может, даже дедом. Вспоминает ли он о своей мертвой сестренке? Является ли она ему по ночам? Помнит ли он молодого, растерянного полицейского за столом дежурного?… В задумчивости Ребус провел рукой по полу, на котором сидел. Гладкое, полированное натуральное дерево. Ребус нащупал щель между паркетинами и запустил в нее ногти, но ничего не обнаружил. При этом он каким-то образом опрокинул стакан, и тот покатился по полу, производя на удивление много шума. Ребус беспомощно проводил его взглядом. Стакан докатился до двери и остановился, наткнувшись на чьи-то ноги.

– Что здесь, черт побери, происходит?

Ребус встал. На пороге комнаты, засунув руки в карманы черного полупальто, стоял мужчина лет сорока пяти. Он развернул плечи, заполнив собой весь дверной проем.

– Кто вы такой? – глухо спросил Ребус.

Мужчина вынул руку из кармана и поднес к уху.

В руке у него был мобильный телефон.

– Я звоню в полицию, – заявил он.

– Я сам… из полиции. – Ребус сунул руку за пазуху и достал служебное удостоверение. – Инспектор Ребус.

Мужчина внимательно рассмотрел удостоверение и вернул Ребусу.

– Мое имя Джон Бальфур, – сказал он несколько менее угрожающим тоном. Ребус кивнул – он уже догадался, что перед ним отец Филиппы.

– Прошу простить, если я… – Ребус не договорил. Убирая документы обратно, он покачнулся, и Бальфур это заметил.

– Вы пили, – констатировал он.

– Да, – согласился Ребус. – Сегодня мы провожали на пенсию одного коллегу. Но в настоящий момент я не на работе, если вы это имели в виду…

– В таком случае можно спросить, что вы делаете в квартире моей дочери?

– Можно. – Ребус кивнул и огляделся. – Мне, видите ли, хотелось… Ну, вы понимаете… – Он не сумел найти слов.

– Не лучше ли вам уйти?

Ребус слегка наклонил голову.

– Разумеется.

Бальфур отступил от двери, чтобы Ребус мог пройти, не касаясь его. В коридоре Ребус остановился и обернулся, чтобы еще раз извиниться, но увидел, что отец Филиппы стоит у окна гостиной и, держась руками за ставни, глядит в ночную темноту.

Чувствуя себя почти протрезвевшим, Ребус не спеша спустился вниз и вышел на улицу, плотно закрыв за собой дверь парадного. Ни назад, ни вверх – на окно второго этажа – он не смотрел. Улицы были пустынны, мокрая после недавнего дождя мостовая отражала свет фонарей, ночную тишину нарушал только звук его собственных шагов. Ребус начал медленно подниматься по холму: Куин-стрит, Джордж-стрит, Принсес-стрит и, наконец, Северный мост. Люди возвращались домой из пабов, ловили такси, разыскивали потерявшихся друзей. У Трон-Керк Ребус повернул налево и двинулся по Кенонгет. У обочины он заметил припаркованную полицейскую машину, в которой сидели двое: один дремал, второй бодрствовал. Ребус знал, что это детективы из Гэйфилдского участка. Должно быть, вытянули короткую соломинку, а может, чем-то рассердили начальника, прикинул он. Ничем иным нельзя было объяснить тот факт, что эти парни тянули лямку в ночную смену. Для бодрствовавшего полицейского Ребус был лишь еще одним ночным прохожим, поэтому он продолжал читать газету, держа ее перед собой так, чтобы на нее падал свет от ближайшего уличного фонаря. Когда Ребус изо всех сил забарабанил по крыше патрульной машины, констебль от неожиданности вздрогнул и отшвырнул газетный лист в сторону; тот упал на его напарника, который судорожно вцепился руками в залепившую ему нос и рот бумагу.

Когда стекло с пассажирской стороны опустилось, Ребус наклонился и облокотился на дверцу.

– Боевая тревога, джентльмены!

– Черт, я чуть не обделался, – сказал детектив на пассажирском сиденье, пытаясь собрать разлетевшиеся по полу листы газеты. Его звали Пэт Конноли, и первые несколько лет своей службы в уголовном розыске он потратил на борьбу с прозвищем Пэдди [4]. Его напарником был Томми Дэниелc, которого, похоже, ничуть не раздражало закрепившееся за ним прозвище По Барабану. Томми – там-там – по барабану: таков был ход мысли гэйфилдских острословов. К тому же это прозвище как нельзя лучше выражало суть его характера. Узнав в столь бесцеремонно разбудившем его человеке инспектора Ребуса, Томми лишь выразительно закатил глаза.

– Могли бы и кофейку нам принести, – пожаловался Конноли.

– Мог бы, – дружелюбно согласился Ребус. – Или словарь… – Он покосился на разгаданный меньше чем на одну четверть криптокроссворд на последней странице газеты. Зато вокруг кроссворда, что называется, живого места не было: все свободное пространство было исписано всевозможными вариантами и неразгаданными анаграммами.

– Все спокойно?

– Туристы достали, – сказал Конноли. – Как пройти туда, как проехать сюда…

Ребус улыбнулся и посмотрел вдоль улицы. Они действительно находились в самом центре туристского Эдинбурга. Сразу за светофором возвышался отель, через дорогу напротив – лавочка с шотландским трикотажем. Сувениры, песочное печенье, виски в розлив, изготовление и продажа юбочек-килтов… В зазубренной тени соседних зданий притаился похожий на древнего горбуна дом Джона Нокса [5]. Когда-то Старый город, протянувшийся узкой полосой от Эдинбургского замка до Холируда, представлял собой собственно Эдинбург. Впоследствии перенаселение и растущая антисанитария привели к постройке Нового города, или Нью-Тауна, вычурная георгианская элегантность которого воспринималась как плевок в сторону Старого города и тех его жителей, которые не могли позволить себе переехать в новый район. Любопытно, вдруг подумал Ребус, что Филиппа Бальфур предпочла поселиться именно в Нью-Тауне, тогда как Дэвид Костелло жил в центре Старого города.

– Он дома? – спросил Ребус.

– Если бы не был, разве бы мы здесь сидели? – вопросом на вопрос ответил Конноли, глядя на напарника, который наливал из термоса в кружку томатный суп. – Кстати, вы, возможно, именно тот человек, который нам нужен…

Ребус посмотрел на Конноли.

– Вот как?

– Мы тут поспорили, «День зарплаты» – это первый или второй альбом «Деакон блю»?

Ребус улыбнулся.

– Я вижу, дежурство действительно было спокойным, – сказал он и, немного подумав, добавил: – Второй.

– Ага! – воскликнул Конноли, поворачиваясь к Томми. – Ты должен мне десять фунтов!

– А можно и мне кое-что спросить? – Ребус попытался присесть на корточки, но услышал, как в коленях что-то громко хрустнуло.

– Валяйте, спрашивайте. – Конноли улыбнулся.

– Как вы поступаете, если кому-то из вас нужно отлить?

Конноли заулыбался еще шире.

– Если По Барабану спит, я беру его термос.

Томми Дэниелc едва не подавился своим супом.

Ребус выпрямился, чувствуя, как кровь стучит в ушах, предупреждая о приближении десятибалльного похмелья.

– Вы пойдете туда? – спросил Конноли, и Ребус посмотрел на дом рядом.

– Да вот подумываю.

– Нам придется упомянуть об этом в рапорте.

Ребус кивнул:

– Я знаю.

– Вы только что с проводов Фермера, правда?

Ребус снова повернулся к машине.

– К чему ты клонишь?

– Вы пили, не правда ли? Может, не стоит появляться там… в таком виде, сэр?

Возможно, ты прав… Пэдди. – Ребус покачал головой и шагнул к двери.

– Ты помнишь, о чем спрашивал меня в прошлый раз? – Ребус взял у Костелло чашку черного кофе, потом достал из упаковки две таблетки парацетамола и отправил в рот, запив двумя глотками крепкого, горячего напитка. Было уже за полночь, но Костелло еще не ложился. Черная майка, черные джинсы, босые ноги. Судя по всему, он успел сгонять в какую-то лавочку: на полу валялся пластиковый пакет, рядом стояла бутылка виски «Белл». Маленькая бутылка. Она была только почата. А парень-то, видать, непьющий, подумал Ребус. Только непьющий мог таким образом снимать стресс – глотнуть немного спиртного, за которым еще предварительно пришлось сбегать. Причем он не стал тратиться на большую бутылку, зная, что пары стаканов ему за глаза хватит.

Гостиная была очень маленькая. В квартиру Ребус поднялся по винтовой лестнице со стершимися каменными ступенями. Крохотные окошки. Дом строился в те далекие времена, когда отопление считалось роскошью. Меньше окна – меньше холода.

От кухни гостиную отделяли только ступенька и некое подобие перегородки. Широкий дверной проем был пустым. Вдоль кухонной стены висели на крюках разнокалиберные сковороды и кастрюли – Костелло явно любил готовить. Гостиная была завалена книгами и компакт-дисками; последним Ребус уделил особое внимание. Джон Мартин, Ник Дрейк, Джони Митчелл… Спокойная, но рассудочная музыка. Книги, судя по названиям, имели непосредственное отношение к курсу английской литературы, которую Костелло изучал в университете.

Дэвид Костелло сидел на сложенном в виде кресла футоновом матрасе; Ребус выбрал один из двух деревянных стульев с высокой спинкой. Стулья были похожи на те, что он видел на Козвейсайд: там такие стулья выставляли перед лавчонками, гордо именовавшими себя «антикварными», но торговавшими школьными партами эпохи шестидесятых и зелеными картотечными шкафами, задешево купленными на распродаже старой офисной мебели.

Костелло нервно провел рукой по волосам, но ничего не сказал.

– Ты спросил, не думаю ли я, что это сделал ты, – ответил Ребус на собственный вопрос.

– Сделал – что?

– Убил Филиппу Бальфур. «Вы думаете, что я ее убил?» – вот как ты сказал.

Костелло кивнул.

– Это ведь само собой напрашивалось, правда?…

Особенно после того, как я признался, что мы поссорились. Вот я и подумал, что меня могли заподозрить…

– Вынужден тебя огорчить, Дэвид, – тебя не просто заподозрили. На данный момент ты единственный подозреваемый.

– Вы действительно думаете, что с Флип что-то случилось?

– А тебе как кажется?

Несколько секунд они сидели молча, потом Костелло неожиданно спросил:

– Что вы, собственно, здесь делаете?

– Как я уже говорил, я зашел к тебе по пути домой. Тебе нравится Старый город?

– Да.

– Но он совсем не похож на Нью-Таун. Ты никогда не думал о том, чтобы переехать поближе к Флип?

– На что вы намекаете?

Ребус пожал плечами.

– Ни на что. Просто любопытно, как это вас характеризует. Раз вам нравятся разные части города, значит, вы разные люди…

Костелло сухо рассмеялся.

– Вы, шотландцы, любите все схематизировать.

– Как это?

– Ну, Старый город против Нью-Тауна, католики против протестантов, западное побережье против восточного… Действительность может быть несколько сложнее.

– Я имел в виду, что противоположности притягиваются, Дэвид.

Последовала еще одна продолжительная пауза, во время которой Ребус внимательно разглядывал комнату.

– Они все у тебя перевернули?

– Кто?

– Эксперты. Те, кто проводил обыск.

– Могло быть и хуже.

Ребус отпил еще кофе и немного подержал во рту, делая вид, будто наслаждается вкусом.

– Впрочем, ты бы не стал прятать тело здесь, не так ли? Подобные глупости совершают только извращенцы.

Костелло удивленно вскинул на Ребуса глаза.

– Извини, я… все это чисто теоретически, я не хочу сказать ничего такого. Впрочем, эксперты-криминалисты не ищут трупы. Они имеют дело с такими вещами, каких ни ты, ни я даже не заметим. Капелька крови, ниточка, волосок… – Ребус задумчиво качнул головой. – Судьи обожают подобного рода улики. Обычная полицейская работа, какой она была раньше, больше никому не нужна. – Он отставил в сторону чашку из блестящего черного фарфора и достал пачку сигарет. – Ты не против?…

Казалось, Костелло слегка заколебался.

– Нет, конечно нет… Пожалуй, я тоже покурю, если угостите…

– Пожалуйста. – Ребус достал сигарету, прикурил, а пачку и зажигалку бросил Костелло. – Можешь забить косяк, – добавил он. – Если, конечно, ты этим увлекаешься…

– Не увлекаюсь.

– Должно быть, студенты нынче стали другими.

Костелло затянулся и выдохнул дым, разглядывая сигарету с некоторым удивлением, словно это было нечто чужеродное.

– Должно быть, – согласился он.

Ребус сдержанно улыбнулся. Двое взрослых мужчин курят и беседуют на серьезные темы. Малыши давно лежат в кроватках, и все такое… Внешний мир спит, никто не подслушивает – наступает время откровенного разговора.

Поднявшись, он подошел к книжным полкам.

– Как ты познакомился с Флип? – спросил он и, взяв с полки первую попавшуюся книгу, принялся рассеянно перелистывать.

– Мы встретились на одной вечеринке и сразу законтачили. На следующий день, после завтрака, мы поехали гулять на Уорристонское кладбище. Именно тогда я впервые почувствовал, что люблю ее… То есть я понял, что все серьезнее, чем просто трахнулись-разбежались…

– Ты интересуешься кино? – Ребус заметил, что одна полка полностью заставлена книгами о кинематографе.

Костелло посмотрел в его сторону.

– Мне хотелось бы когда-нибудь написать сценарий.

– Здорово. – Ребус взял другую книгу. Это оказалась подборка стихотворений об Альфреде Хичкоке.

– Значит, ты не пошел к своим в гостиницу? – спросил он после небольшой паузы.

– Нет.

– Но ты с ними виделся?

– Виделся. – Костелло затянулся так глубоко, словно дышал не дымом, а чистейшим горным воздухом. Только сейчас он заметил, что ему некуда стряхнуть пепел, и огляделся по сторонам. На глаза ему попалась пара подсвечников; один он взял себе, второй придвинул Ребусу. Отвернувшись от полок с книгами, Ребус шагнул вперед и задел ногой какой-то валявшийся на полу предмет. Это оказался оловянный солдатик, маленький, не больше дюйма длиной. Ребус поднял игрушку. Мушкет у солдатика был сломан, голова свернута набок. Вряд ли это произошло оттого, что он зацепил игрушку ногой.

Прежде чем снова сесть на стул, Ребус поставил фигурку на полку.

– Значит, твои родители отказались от второго номера? – спросил он.

– Они давно спят в разных комнатах, инспектор. – Костелло, сосредоточенно стряхивавший пепел в чашечку подсвечника, поднял голову. – Это ведь не преступление, не так ли?

– Вряд ли я могу об этом судить, Дэвид. Моя жена ушла от меня уже не помню сколько лет назад.

– Я думаю – вы помните.

– Ребус снова улыбнулся.

– Виноват, ваша честь.

Костелло откинулся на спинку своего импровизированного кресла и подавил зевок.

– Мне, пожалуй, пора, – сказал Ребус.

– По крайней мере допейте кофе, инспектор.

Ребус давно допил кофе, но все равно кивнул. Он и не собирался никуда уходить – по крайней мере до тех пор, пока его не вытолкают в шею.

– Может, она еще вернется, – сказал он. – Люди иногда совершают довольно странные поступки. Нашла блажь сбежать от цивилизации!

– Флип не из тех, кто бегает от цивилизации.

– Но могла же она внезапно куда-то поехать.

Костелло покачал головой.

– Флип знала, что ребята ждут ее в баре. Вряд ли она могла об этом забыть.

– А что, если она кем-то увлеклась? Внезапный порыв, неконтролируемый импульс… Как в той рекламе, помнишь?…

– Кем-то увлеклась? Флип?!

– Ведь это возможно, правда?

Костелло помрачнел.

– Н-не знаю. Честно говоря, я тоже об этом думал… О том, что она могла кого-то встретить.

– Но ты решил, что это маловероятно?

– Да.

– Почему?

– Потому что Флип обязательно бы об этом сказала. Она… такая. Не важно, о чем идет речь: о новом платье за тысячу фунтов или о полете на «Конкорде», который устроили ей родители. Флип просто не могла держать такие вещи при себе.

– Она любила внимание?

– А кто его не любит?… – Он усмехнулся. – Мы все время от времени этим грешим.

– Но могла она сделать что-то специально, чтобы заставить всех ее искать?

– Имитировать собственное исчезновение? – Костелло покачал головой, потом подавил еще один зевок. – Пожалуй, мне все-таки следует немного поспать.

– На сколько назначена пресс-конференция?

– Точно не помню, по-моему, сразу после обеда. Им надо успеть попасть в главные выпуски новостей.

Ребус кивнул:

– Ты, главное, не нервничай. Просто будь самим собой.

Костелло затушил окурок.

– А кем еще я могу быть? – Он слегка привстал, чтобы вернуть Ребусу сигареты и зажигалку.

Оставь себе. Вдруг захочется еще покурить. – Ребус поднялся. Несмотря на парацетамол, в голове словно работал паровой молот. «Флип не из тех, кто бегает…» – Костелло употребил настоящее время – случайно или с расчетом?

Костелло тоже встал со своего матрасика и улыбнулся, хотя и не очень весело.

– Вы так и не ответили на мой вопрос, – сказал он.

– Я еще не готов, мистер Костелло.

– Не готовы? – Молодой человек засунул руки в карманы джинсов. – Вы будете на пресс-конференции?

– Может быть.

– Понятно. Будете сидеть и ждать какой-нибудь случайной оговорки? Как ваши приятели-эксперты, которые все здесь у меня перерыли? – Костелло прищурился. – Быть может, на данный момент я действительно единственный подозреваемый, но я не дурак, инспектор.

– Тогда ты должен радоваться тому, что мы с тобой по одну сторону баррикады. Или ты считаешь иначе?

– Зачем вы вообще пришли ко мне так поздно? Ведь вы не на работе!

Ребус шагнул к молодому человеку.

– Знаешь, раньше считалось, что в зрачках жертв отпечатывается изображение убийцы. Последнее воспоминание, последнее, что человек видел в жизни… Некоторые преступники верили в это и… выкалывали своим жертвам глаза.

– Но теперь люди не настолько наивны, правда? Ведь на самом деле вы не рассчитываете, что узнаете о человеке все, просто посмотрев ему в глаза?… – Костелло тоже подался вперед. – Смотрите как следует, инспектор, потому что выставка закрывается.

Ребус ответил таким же прямым взглядом. Костелло первым не выдержал напряжения; он моргнул, потом отвел глаза. Глядя в сторону, он велел Ребусу убираться, но когда тот направился к двери, молодой человек снова его окликнул. Обернувшись, Ребус увидел, что Костелло тщательно вытирает сигаретную пачку носовым платком. Проделав то же самое с зажигалкой, он швырнул оба предмета вслед инспектору. Сигареты и зажигалка упали на пол возле его ног.

– Я думаю, они нужнее вам, чем мне.

Ребус наклонился и поднял свои вещи.

– Зачем тебе понадобилось их вытирать?

– Осторожность никогда не повредит. – Костелло нехорошо рассмеялся. – Ведь улики порой можно найти в самых неожиданных местах, не так ли?

Ребус выпрямился, но промолчал. Когда он выходил из двери, Костелло пожелал ему спокойной ночи. Ребус ответил тем же, но не раньше, чем спустился на пару лестничных пролетов. Он все думал о том, почему парень вытер сигаретную пачку и зажигалку. Ребус проработал в полиции много лет, но еще ни разу не видел, чтобы подозреваемые проделывали что-то подобное. Значит, Костелло боялся, что его могут подставить.

Или же хотел изобразить, будто боится. Ребус понял, что молодой человек совсем не простак. Он явно из тех, кто способен просчитывать на два шага вперед.

2

Стоял один из тех прохладных, неопределенно пасмурных дней, какие в Шотландии могут относиться как минимум к трем из четырех времен года. Небо было голубовато-серым, как кровельный шифер. Дул ветер, который отец Ребуса назвал бы «пробойным». Как-то раз (собственно говоря, не один, а много, много раз) мистер Ребус-старший рассказал сыну историю о том, как морозным зимним утром он зашел в бакалейную лавку в Лохгелли. Хозяин лавки стоял возле электрического камина. Отец Ребуса показал на застекленный прилавок и спросил: «Никак завезли эрширскую грудинку?» На что хозяин, стоявший к нему спиной, ответил: «Нет, я просто грею руки». Отец клялся, что этот рассказ – чистая правда, и Ребус, которому тогда было лет семь или восемь, ему вполне верил, но сейчас он думал, что его папаша где-то услышал этот избитый анекдот – услышал и немного изменил, придав ему более или менее правдоподобный вид.

– Не часто приходится видеть, как вы улыбаетесь, – сказала Ребусу знакомая бариста, подавая ему двойной латте. Это были ее слова: «бариста», «латте». Когда Ребус впервые заговорил с девушкой о ее работе, ему послышалось, что она назвала себя «барристер», и он озадаченно спросил, что заставило ее подрабатывать в подобном месте. Она торговала кофе, чаем и легкими закусками в переоборудованном из старой полицейской будки ларьке на углу Медоуз, и Ребус часто останавливался там по пути на работу. Каждый раз Ребус заказывал кофе с молоком, и каждый раз она его поправляла. «Латте». «Двойной латте», – уточнял Ребус. В этом не было особой нужды, так как девушка давно выучила, что нужно ее постоянному клиенту, но Ребусу нравилось произносить эти слова.

– Надеюсь, улыбаться не запрещено законом, – сказал он, в то время как она клала молочную пенку ему в чашку.

– Вам лучше знать, сэр.

– А вашему боссу и подавно. – Ребус расплатился, опустил сдачу в коробку из-под маргарина, предназначенную для чаевых, и поехал дальше, держа курс на участок Сент-Леонард. Он был уверен – буфетчица не знает, что он полицейский. Она просто ответила шуткой на шутку. Когда же он, продолжая словесную игру, подцепил ее босса, владельца нескольких местных ларьков, когда-то работавшего адвокатом, буфетчица явно не поняла юмора.

Подъехав к участку, Ребус некоторое время сидел в машине, попивая кофе и наслаждаясь сигаретой. У задних дверей участка стояло несколько полицейских фургонов, которые должны были везти задержанных в суд. Несколько дней назад Ребус сам давал свидетельские показания в суде, и теперь ему захотелось узнать, чем закончилось то дело. Когда дверь участка открылась, он ожидал увидеть полицейский конвой, но это была Шивон Кларк. Заметив его машину, она улыбнулась и покачала головой: подобную сцену Шивон наблюдала чуть не каждый день.

Когда она приблизилась, Ребус опустил стекло.

– Приговоренный к смерти плотно позавтракал, – сказала Шивон.

– И тебе также доброго утречка.

– Тебя хочет видеть босс.

– У него хорошие ищейки.

Шивон ничего не сказала, она только улыбалась каким-то своим мыслям, пока Ребус выбирался из машины. Они уже пересекали служебную стоянку, когда Шивон сказала:

– Не «у него», а «у нее». Ты что, забыл?…

Ребус встал как вкопанный.

– Совершенно забыл, – признался он.

– Похмелье дает себя знать… – Шивон притворно вздохнула. – Подумай хорошенько, Джон, может быть, ты еще что-нибудь забыл?

Она заботливо придержала для него дверь, но Ребусу почему-то представился охотник, открывающий дверцу ловушки.

Войдя в кабинет, некогда принадлежавший Фермеру Уотсону, Ребус сразу огляделся в поисках перемен. Исчезли семейные фото Уотсона и кофеварка, на картотечном шкафу лежало несколько поздравительных открыток, но в остальном знакомая комната выглядела как всегда, включая гору документов в лотке для входящих бумаг и одинокий кактус на подоконнике. Джилл Темплер, похоже, чувствовала себя не очень уютно в старом кресле Уотсона, которое за многие годы успело принять форму его могучей фигуры и плохо подходило для человека более деликатного сложения.

– Присаживайся, Джон, – сказала Джилл и – когда Ребус уже опускался на стул для посетителей – добавила: – Кстати, расскажи, что там у тебя произошло вчера?…

Локти на столе, кончики пальцев плотно прижаты друг к другу – именно так частенько сидел Фермер Уотсон, когда пытался скрыть нетерпение или недовольство. Наверное, Джилл, сама того не сознавая, переняла у него эту манеру, а может – считала ее начальственной привилегией, перешедшей к ней вместе с креслом.

– Вчера?

– Ты зачем-то оказался в квартире Филиппы Бальфур; ее отец застал тебя там. – Джилл подняла голову. – Он сказал, что ты пил.

– Мы все пили, разве нет?

– Да, но некоторые пили слишком много. – Она снова уперлась взглядом в какие-то листки на столе. – Мистер Бальфур интересовался, что тебе понадобилось в квартире его дочери. Честно говоря, мне бы тоже хотелось это узнать.

– Я просто возвращался домой…

– …С Лит-уок в Марчмонт через Нью-Таун? Похоже, кто-то направил тебя самым длинным путем.

Ребус вдруг заметил, что все еще держит в руках одноразовую чашку с остатками кофе. Чтобы выиграть время, он не спеша наклонился и поставил ее на пол.

– У меня такая привычка, – сказал он. – Иногда я люблю вернуться на место происшествия, когда там уже никого нет.

– Зачем?

– На случай, если в суматохе кто-то что-то пропустил, не заметил.

Джилл, казалось, обдумывает его слова.

– Почему-то мне кажется, что это еще не все, – сказала она наконец.

Ребус пожал плечами и посмотрел в окно. Джилл Темплер снова уставилась на совершенно чистый лист бумаги.

– Потом ты решил навестить бойфренда мисс Бальфур, – сказала она. – Ты уверен, что это было разумно?

– Ну, к нему я действительно зашел по пути. Сначала я остановился поболтать с Конноли и Дэниелсом, потом увидел, что у мистера Костелло горит свет, и решил зайти, чтобы удостовериться, все ли у него в порядке.

– Заботливый полицейский, это надо же!… – Джилл немного помолчала. – Должно быть, Костелло никогда не сталкивался с подобным вниманием со стороны властей, коль скоро счел нужным рассказать о твоем визите своему адвокату.

– Я не знаю, почему он это сделал. – Ребус немного поерзал на жестком стуле, притворившись, будто тянется к стаканчику с кофе.

– Его адвокат квалифицирует твои действия как «причинение беспокойства». Возможно, из-за этого нам придется снять наружное наблюдение. – Джилл бросила на Ребуса острый взгляд.

– Послушай, Джилл, – начал Ребус, – мы с тобой знаем друг друга уже чертову уйму лет, и тебе прекрасно известно, как я работаю. Не сомневаюсь, что старший суперинтендант Уотсон дал тебе соответствующие наставления.

– Это дело прошлое, Джон.

– Ты о чем?

– Сколько ты выпил вчера?

– Возможно, чуть больше, чем следовало, но я тут ни при чем.

Брови Джилл поползли вверх, и Ребус поспешил объясниться:

– Я совершенно уверен, что дурак бармен влил мне в стакан какую-то дрянь.

– Я хочу, чтобы ты показался врачу, Джон.

– Господь Всемогущий!…

– …И поговорил с ним по поводу твоего пьянства, твоего питания и вообще здоровья… Я хочу, чтобы ты прошел курс лечения и… в общем, сделал все, что врач сочтет нужным.

– Люцерна и морковный сок?

– Ты должен показаться врачу. – Это прозвучало почти как приказ. Ребус в ответ только фыркнул и, залпом допив кофе, показал Джилл пустой стакан.

Молоко пониженной жирности.

Она почти улыбнулась.

– Полагаю, это хорошее начало.

– Но послушай, Джилл… – Он поднялся и бросил стакан в корзину для мусора, в которой еще не было ни единой бумажки. – То, что я иногда выпью… это ведь не мешает моей работе.

– Вчера помешало.

Ребус покачал головой, но лицо Джилл Темплер стало жестким. Глубоко вздохнув, она сказала:

– Вчера, перед тем как ты ушел из клуба… Ты ведь помнишь, как ты уходил, не так ли?

– Конечно. – Ребус уже поднялся и теперь решил, что садиться снова не имеет смысла. Так он и стоял перед столом Джилл, опустив руки по швам.

– А ты помнишь, что ты мне сказал? – Очевидно, лицо Ребуса выразило все, что она хотела узнать, поэтому Джилл продолжила почти без паузы: – Ты хотел, чтобы я поехала с тобой – к тебе!…

– Ну, извини… – Ребус честно старался припомнить этот момент, но тщетно. Если на то пошло, он вообще не помнил, как и когда он ушел из полицейского клуба.

– Вот видишь, Джон!… Тебе обязательно надо показаться врачу. Пожалуй, я сама договорюсь с ним о приеме.

Ребус повернулся, отворил дверь. Он был уже почти в коридоре, когда Джилл снова окликнула его.

– Я пошутила, – сказала она и улыбнулась. – Ничего такого ты не говорил. Ну что, пожелаешь мне удачи на новом месте?

Ребус хотел усмехнуться в ответ, но не сумел. Джилл продолжала улыбаться, пока дверь за ним не захлопнулась. Когда Ребус ушел, улыбка исчезла с ее губ. Фермер Уотсон действительно ввел ее в курс дела, но он не сказал ничего такого, чего бы она не знала. «Быть может, он иногда и выпьет лишнего, но он хороший полицейский, Джилл. Просто он часто притворяется, будто может обойтись без нас – в этом все дело…» Что ж, возможно, еще вчера это было верно, но Джилл Темплер не исключала, что придет день и Джон Ребус поймет – они вполне могут обойтись без него.

Ребусу не нужно было особо напрягаться, чтобы различить среди коллег тех, кто побывал вчера на проводах Уотсона. Несомненно, ближайшие к участку аптеки еще с утра распродали весь запас аспирина, витамина С и патентованных средств от похмелья. Больше всего страданий причиняло обезвоживание организма – еще никогда Ребус не видел столько бутылочек с «Айрн-брю», «Лукозейдом» и кока-колой в бледных, трясущихся руках. Проклятые трезвенники – те, кто не был на вечеринке или ограничился легкими напитками – злорадствовали: они пронзительно свистели, нарочно громко хохотали и сильнее обычного хлопали дверьми и ящиками столов. Штаб группы по розыску Филиппы Бальфур разместился в Гэйфилдском участке, но поскольку в расследовании было задействовано достаточно большое количество сотрудников, места на всех не хватало. В итоге в рабочем зале отдела уголовного розыска в Сент-Леонарде пришлось освободить угол, куда втиснулось несколько дополнительных столов. Шивон Кларк была уже на месте и работала за компьютером. Рядом на полу стоял еще один системный блок, и Ребус догадался, что Шивон продолжает копаться в электронной почте Филиппы Бальфур. Шивон что-то набирала на клавиатуре и одновременно разговаривала с кем-то по телефону, прижимая трубку к уху плечом.

– Нет, так тоже ничего не выходит, – услышал Ребус ее слова.

Свой рабочий стол Ребус делил с тремя другими сотрудниками: прежде чем сесть, он стряхнул на пол крошки от чипсов и бросил в ближайшую мусорную корзину две пустые жестянки от «Фанты». Почти сразу раздался телефонный звонок, и Ребус взял трубку, но это оказался корреспондент местной вечерней газеты, пытавшийся разжиться материалом для статьи.

– Обратитесь в отдел по связям с прессой, – посоветовал Ребус журналисту.

– Хотя бы намекните, как идут дела…

Ребус задумался. Раньше пресс-секретарем была Джилл Темплер, а теперь… Он посмотрел на Шивон Кларк.

– Кстати, кто у нас теперь пресс-секретарь? – спросил он в трубку.

– Детектив Эллен Уайли, – ответил журналист.

Ребус буркнул «спасибо» и дал отбой. Должность пресс-секретаря могла бы стать для Шивон прекрасной возможностью выдвинуться – особенно если бы ей попалось какое-нибудь громкое дело, на котором можно было себя проявить. Эллен Уайли работала в участке в Торфихене и была неплохим полицейским. Прежде чем назначить ее на новое место, руководство должно было посоветоваться с Джилл Темплер. Не исключено, что сама Джилл и нашла себе замену. Она предпочла Эллен Уайли, и Ребус задумался, что бы это могло значить.

Встав из-за стола, он некоторое время изучал документы, пришпиленные к пробковой доске за его спиной. Факсы, расписания дежурных смен, списки контактных телефонов и адресов. Две фотографии пропавшей без вести Филиппы. Один из снимков был передан прессе, которая растиражировала его в десятках статей. Теперь эти статьи, вырезанные из газет, тоже красовались на информационной доске, и Ребус невольно подумал о том, что если в самое ближайшее время Филиппа Бальфур не будет найдена Живой и здоровой, статьи придется убрать, чтобы освободить место для более важных материалов. Впрочем, и сейчас их информационная ценность была невелика: статейки были сенсационно-крикливыми, неточными и в целом повторяли одно и то же: «безутешный бойфренд» и все такое. Кстати, о бойфренде… Ребус посмотрел на часы. До пресс-конференции оставалось пять часов.

После того как Джилл Темплер получила повышение, в Сент-Леонарде освободилась вакансия старшего инспектора. На нее претендовал инспектор Билл Прайд. Участие в расследовании дела Бальфур было ему на руку. Ребус, только что приехавший в Гэйфилд, мог только молча восхищаться: Прайд преобразился буквально за считанные часы. Новенький, с иголочки, костюм, накрахмаленная рубашка, дорогой галстук, ботинки сверкают, как зеркало… Если Ребуса не подводило зрение, Прайд побывал и у парикмахера; правда, причесывать ему было особенно нечего, но он по крайней мере попытался.

Билли Прайд руководил нарядами, то есть рассылал по городу детективов с разными заданиями. Опрашивались соседи (некоторые по два или даже по три раза), опрашивались друзья, знакомые, студенты и сотрудники университета. Проверялись аэропорты и порты, фотографии пропавшей передавались по факсу на вокзалы, в автобусные компании и полицейские отделения за пределами графства Лотиан и Пограничного края. Кто-то просеивал и отбирал сообщения об обнаруженных на территории Шотландии свежих трупах, кто-то работал с приемными отделениями больниц. Кроме того, нужно было проверить городские фирмы по найму такси и прокату автомобилей. Все это требовало значительных усилий и времени и составляло, так сказать, оболочку расследования. Одновременно собиралась конфиденциальная информация с ближайших родственниках и друзьях БВП. Ребус, однако, сомневался, что эта работа что-нибудь даст. Только не в этот раз.

Наконец Билл Прайд закончил инструктировать собравшихся вокруг него детективов, и они один за другим стали расходиться. Прайд заметил Ребуса и подмигнул, потом потер лоб и подошел.

– Будь осторожен, – предупредил Ребус. – Сам знаешь – безграничная власть развращает, и все такое…

– Извини, – сказал Прайд, понижая голос, – но от этой работы я действительно получаю удовольствие.

– Это потому, что у тебя получается, Билл. Жаль, что шишкам из Большого Дома понадобилось двадцать лет, чтобы это понять.

Прайд кивнул:

– Ходят слухи, будто не так давно ты отказался от должности старшего инспектора?

Ребус фыркнул.

– Слухи, Билл, – это одно сотрясение воздуха. Вспомни альбом «Флитвуд Мак».

Кругом царила суета: сотрудники приступали к выполнению полученного задания. Кто-то застегивал плащ, кто-то рылся в столе в поисках ключей, ручки или блокнота. Остальные, напротив, скидывали пиджаки, закатывали рукава и садились за компьютеры и телефоны. Из какого-то загашника исторглось несколько новых кресел – бледно-голубых вращающихся офисных кресел на роликах. Те, кому удалось завладеть этим сокровищем, бдительно охраняли его от посягательств коллег; даже когда служебный долг требовал достать какой-то документ из картотеки у дальней стены, обладатель новенького кресла катился туда, ловко отталкиваясь ногами от пола.

– Мы прекратили пасти нашего бойфренда, – сообщил Прайд. – Приказ новой начальницы.

– Я слышал.

– Его родители настояли, – добавил Прайд.

– Что ж, как говорится – бойфренд с воза… – проговорил Ребус и потянулся. – Ну что, есть у тебя для меня какая-нибудь работа?

Билл Прайд перелистал прикрепленные к планшетке бумаги со своими заметками.

– Тридцать семь телефонных звонков от граждан, – сообщил он. – Ты как?…

Ребус поднял вверх обе руки.

– Не надо на меня так смотреть, Билл. Ведь мы оба знаем: психопаты и одинокие домохозяйки, которым больше не с кем поговорить, – работа для новичков.

Прайд улыбнулся.

– Уже выполняется, – сказал он, кивнув в сторону двух констеблей, недавно переведенных из патрульных. Лица обоих выражали глубокое уныние и растерянность. Работа со звонками граждан была, наверное, самой неблагодарной, ибо каждое сколько-нибудь громкое дело сопровождалось шквалом ложных признаний, сообщений, сигналов. Многие жаждали оказаться в центре внимания – пусть даже в качестве подозреваемых в преступлении. Ребус знал в Эдинбурге нескольких таких типов.

– Кроу Шанд еще не звонил?

Прайд похлопал по планшетке ладонью.

– Как же не звонил! Уже три раза звонил, хотел признаться в убийстве.

– Привезите его сюда и заприте в «обезьяннике», – посоветовал Ребус. – Насколько мне известно, это единственный способ от него избавиться.

Свободной рукой Прайд нервно потрогал узел галстука, словно проверяя, все ли в порядке.

– Как насчет походить по соседям? – предложил он.

Ребус кивнул.

– Пусть будут соседи, – согласился он.

Прежде чем отправиться в путь, Ребус собрал и просмотрел отчеты о предыдущих опросах. Одна группа полицейских работала в доме на противоположной стороне улицы; Ребусу и еще трем детективам предстояло опросить жителей дома, в котором находилась квартира Филиппы. На две группы по два человека пришлось тридцать пять квартир; в трех никто не жил, следовательно, на каждую двойку приходилось по шестнадцать адресов. Если потратить на каждую квартиру, скажем, по пятнадцать минут, всего получается… около четырех часов.

Партнером Ребуса оказалась констебль Филлида Хейс. Именно она произвела для него эти несложные арифметические подсчеты, пока они поднимались по лестнице первого подъезда. Официально дом, где жила Филиппа, именовался «многоквартирным», но Ребус не был уверен, что это казенное слово подходит для описания здания в центре Нью-Тауна, района помпезных георгианских особняков, художественных галерей и старых универмагов. Он спросил совета у Филлиды.

– Можно назвать его малоквартирным, – предложила она и улыбнулась. Действительно, на каждую лестничную площадку в доме выходило всего по две двери с латунными или керамическими именными табличками. Лишь изредка им попадались приклеенные скотчем визитки или просто листки бумаги.

– Не думаю, что Кокбернская ассоциация [6] это одобрит, – заметила Хейс.

На одном листочке бумаги Ребус увидел сразу несколько фамилий. Видимо, студенты, подумал он. И – в отличие от Филиппы Бальфур – из обычных, не слишком состоятельных семей.

Площадки имели очень ухоженный вид: они были хорошо освещены, перед дверями лежали коврики, в углах стояли горшки с цветами. Стены подъездов были недавно покрашены, лестницы подметены.

Сначала все шло как по маслу. В двух квартирах никого не оказалось, и Ребус опустил в почтовые ящики официальные открытки с просьбой позвонить по указанному телефону. В остальных квартирах подъезда они провели не больше чем по пятнадцать минут: «Ничего особенного, просто несколько дополнительных вопросов. Возможно, вам вспомнилось что-то важное…» В ответ жильцы качали головами и говорили, что они до сих пор никак не придут в себя. Такая тихая, спокойная улочка…

Почти весь первый этаж дома занимала одна огромная квартира – намного более роскошная, чем те, где они уже побывали, с отдельным крыльцом, выложенным плитками черного и белого мрамора и украшенным дорическими колоннами. Жилец арендовал эту квартиру на долгосрочной основе и работал «в финансовом секторе». Чудесная подбиралась компания: графический дизайнер, консультант по обучению персонала, организатор-распорядитель… теперь еще и «финансовый сектор».

– Неужели, – посетовал Ребус, – в стране не осталось настоящих профессий?

– Это и есть настоящие профессии, – ответила Хейс.

Они вернулись на улицу и остановились на тротуаре. Ребус закурил и увидел, что Хейс с жадностью глядит на его сигарету.

– А ты? – спросил он.

Она покачала головой:

– Бросила. Уже три года держусь.

– Молодчина. – Ребус огляделся по сторонам. – Если бы в этих домах висели на окнах тюлевые занавесочки, сейчас бы они уже колыхались. Ты понимаешь, что я имею в виду?…

– Если бы здесь висели тюлевые занавесочки, – возразила Филлида, – то с улицы нельзя было бы заглянуть внутрь и увидеть, чего вам не хватает в жизни.

Ребус медленно выпустил дым через нос.

– Видишь ли, когда я был моложе, в Нью-Тауне было что-то… богемное. Одевались как попало, курили марихуану, устраивали вечеринки, бездельничали…

– Теперь этого почти не осталось, – согласилась Филлида Хейс. – А вы где живете?

– В Марчмонте. А ты?

– В Ливингстоне. Ничего лучшего я просто не могла себе позволить.

– Я купил свою квартиру очень давно, ухлопал на нее две годовые зарплаты…

Филлида Хейс посмотрела на Ребуса.

– Не надо, не извиняйтесь.

– Я только хотел сказать, что тогда цены на недвижимость не так кусались. – Ребус старался говорить небрежно, чтобы она не подумала, будто он оправдывается. А все из-за Джилл! Этой своей последней шуткой она его здорово зацепила. С другой стороны, из-за того, что он вломился к Костелло посреди ночи, ей пришлось снять наружное наблюдение. Может, ему действительно стоит что-нибудь попринимать, чтобы пить поменьше?…

Ребус щелчком отправил окурок на мостовую. Там, где они стояли, тротуар был выложен гладкими прямоугольными камнями – «шашками». Когда он впервые приехал в Эдинбург, то совершил непростительную ошибку, назвав их «брусчаткой», но какой-то местный житель тут же его поправил.

– Что ж, идем дальше, – сказал Ребус. – И если в следующей квартире нам предложат чаю, отказываться не будем.

Филлида Хейс кивнула. На вид ей было под сорок или немного за сорок. Темно-русые волосы доставали ей до плеч; округлое веснушчатое лицо, казалось, сохраняло детскую пухлость. Сегодня на ней был серый брючный костюм и изумрудно-зеленая блузка, заколотая у горла серебряной брошкой с кельтским орнаментом. Ребусу было очень легко представить, как на деревенской вечеринке она стремительно кружится в риле, сохраняя на лице ту же серьезную сосредоточенность, какая отличала ее в работе.

В цоколе, под большой квартирой, занимавшей первый этаж, помещалась «квартира садовника», в которую вело несколько наружных ступенек. Она называлась так потому, что ее жилец должен был ухаживать за садиком, располагавшимся позади дома. Да и каменные плиты перед фасадом были уставлены кадками с цветами. Из четырех цокольных окон два находились почти на уровне тротуара – там было что-то вроде полуподвала. Деревянные двери по обе стороны от квартирной, очевидно, вели в подвал. Несмотря на то, что их должны были проверить в прошлый приход, Ребус подергал ручки. Двери были заперты. Хейс сверилась со своими записями.

– До нас здесь побывали Грант Худ и Джордж Сильверс, – сообщила она.

– Но были ли двери тогда заперты? – спросил Ребус.

– Я им отпирала, – раздался рядом чей-то голос.

Ребус и Хейс повернулись и увидели пожилую женщину, стоящую в проеме квартирной двери.

– Дать вам ключи? – спросила она.

– Будьте так добры, мэм, – сказала Филлида Хейс.

Когда женщина повернулась, чтобы идти за ключами, Филлида подмигнула Ребусу и поднесла к губам сложенные пальцы, словно держала чашку с чаем. В ответ Ребус показал поднятые вверх большие пальцы.

Квартирка миссис Жардин представляла собой нечто среднее между музеем разноцветного ситца и выставкой разнокалиберного фарфора. Ажурная накидка на спинке дивана была произведением искусства, отнявшим у вязальщицы уйму времени. Проведя Ребуса и Хейс в комнату, пол которой был почти сплошь уставлен жестянками, тазами и кастрюлями, хозяйка извинилась за беспорядок. «Никак не соберусь починить крышу», – сказала она. Ребус предложил пить чай здесь – он боялся, что в гостиной непременно уронит или опрокинет какой-нибудь экспонат. Однако вскоре начался дождь и разговор пошел под барабанную дробь капели, а брызги, летевшие из ближайшего к Ребусу корыта, грозили промочить его ничуть не меньше, чем если бы он остался на улице.

– Я совсем не знала бедняжку, – сочувственно сказала миссис Жардин. – Быть может, если бы я выходила почаще, я бы ее увидела.

Филлида Хейс посмотрела в окно.

– Тем не менее вы содержите ваш садик в хорошем состоянии, – заметила она. Впрочем, сказать «в хорошем состоянии» значило ничего не сказать. Длинные полоски газонов и клумбы по обе стороны извилистой тропинки были безупречны.

– Это не я, это мой садовник, – сказала миссис Жардин.

Хейс снова заглянула в свои записи, потом чуть заметно качнула головой. Сильверс и Худ ни о каком садовнике не упоминали.

– Не могли бы вы сообщить нам его имя и адрес? – вежливо попросил Ребус. Его голос звучал совершенно естественно и даже небрежно, но миссис Жардин сразу насторожилась. Ребус улыбнулся как можно приветливее и предложил хозяйке ее собственную ячменную лепешку с маслом. – Просто на случай, если мне самому понадобится человек, который умеет ухаживать за садом, – солгал он.

Последнее, что они сделали, это проверили подвалы, которых оказалось два. В одном стоял древний обогревательный котел, в другом не было ничего, кроме плесени. Поблагодарив миссис Жардин за гостеприимство и пожелав ей всего хорошего, Ребус и Хейс вышли на улицу.

– Везет же некоторым!… – сказал Грант Худ. Он стоял на тротуаре, подняв воротник и ссутулившись, словно это могло защитить его от дождя. – Нас в гости не звали, только в одном месте подсказали, который час.

Напарником Гранта был Томми По Барабану, и Ребус кивнул ему в знак приветствия.

– А ты как здесь очутился? Работаешь в две смены?

Томми Дэниелc пожал плечами.

– Просто поменялся с одним… – Он зевнул.

Филлида Хейс постучала карандашом по блокноту.

– Ты, – сказала она Худу, – плохо выполнил свою работу.

– Как так?

– У миссис Жардин, оказывается, есть садовник, – пояснил Ребус.

– Вот еще! – возмутился Худ. – Не хватает еще разговаривать с садовниками, мусорщиками и прочими…

– С мусорщиками мы уже беседовали, – напомнила Хейс. – И в мусорных баках тоже копались.

Казалось, они вот-вот сцепятся не на шутку. Ребус собрался было выступить в роли миротворца, – как и Худ, он был из Сент-Леонарда, и по неписаным законам полицейского братства ему следовало поддержать коллегу, – но вместо этого закурил еще одну сигарету и отвернулся.

Щеки Худа побагровели. Они с Хейс имели одно звание, но Хейс служила в полиции дольше. Против опыта, как говорится, не попрешь, но Худ всегда отличался упрямством.

– Хватит вам, Филиппе Бальфур этим не поможешь, – внезапно заявил Томми По Барабану, положив конец далеко не дружеской пикировке.

– Хорошо сказано, сынок, – поддержал его Ребус. Действительно, участвуя в большом и сложном расследовании, порой забываешь о конечной цели. Превращаясь в крошечный винтик гигантской машины, начинаешь пыжиться и утверждаться за счет окружающих. В результате возникают конфликты из-за каких-то новых кресел, дурацкие, зато легко разрешимые, в отличие от самого дела, которое разбухает словно на дрожжах, заслоняя собой единственную правду – «стержень», как говорил наставник Ребуса Лоусон Геддес, – что кто-то нуждается в твоей помощи. Преступление должно быть раскрыто, преступник должен предстать перед судом – об этом иногда было полезно напоминать тем, кто переставал видеть лес за деревьями.

В итоге они расстались достаточно дружелюбно. Худ записал имя и адрес садовника и обещал поговорить с ним, после чего им ничего не оставалось, кроме как продолжить опрос. У миссис Жардин Ребус и Хейс провели почти полчаса. Это не только нарушило их расчеты, но еще раз подтвердило банальную истину: когда идет расследование, время начинает нестись вскачь, и потом ты никак не можешь припомнить, на что, собственно, истратил столько часов, объяснить, откуда взялись усталость и утомление. Смутное разочарование и неудовлетворенность от того, что что-то осталось недоделанным, незавершенным – вот все, что оставалось в душе после каждого рабочего дня, не отмеченного решительным прорывом.

В следующих двух квартирах никого не оказалось. Дверь третьей им открыл человек со странно знакомым лицом. Ребус был уверен, что когда-то его видел, но никак не мог припомнить где.

– Полиция. По поводу исчезновения Филиппы Бальфур, – деловито объяснила Хейс. – Мои коллеги, вероятно, уже разговаривали с вами. Мы зашли, чтобы уточнить – быть может, вы вспомнили что-то, что может представлять интерес…

– Да, я понимаю. – Блестящая черная дверь приоткрылась шире. Хозяин квартиры посмотрел на Ребуса и улыбнулся.

– Вы, вероятно, никак не можете вспомнить, где вы меня видели. – Улыбка стала шире. – А вот я вас помню. Новичков как-то всегда запоминаешь лучше…

Пропустив гостей в прихожую, хозяин представился – его звали Дональд Девлин, и Ребус сразу же его вспомнил. Это было на первом вскрытии, на котором он присутствовал в качестве сотрудника уголовной полиции. Вскрытие проводил профессор Девлин, который в те времена преподавал в университете судебную медицину и одновременно занимал должность главного городского патологоанатома. Ассистировал ему Сэнди Гейтс. Теперь Гейтс сам стал профессором судебной медицины, а на вскрытиях ему помогал доктор Керт. На стенах прихожей висело множество вставленных в рамку фотографий, на которых Девлин получал различные награды.

– …А вот имя ваше я, простите, запамятовал, – сказал Девлин, жестом приглашая обоих полицейских в большую, захламленную гостиную.

– Инспектор Ребус.

– Тогда вы, вероятно, были констеблем? – уточнил Девлин, и Ребус кивнул.

– Вы собираетесь переезжать, сэр? – спросила Филлида Хейс, разглядывая громоздящиеся вокруг коробки, пакеты и рулоны черной упаковочной бумаги. Ребус тоже огляделся. На стульях высились шатучие эвересты и монбланы документов, папок и газетных подшивок; выдвинутые из стола ящики перекосились, а их содержимое грозило выплеснуться на ковер.

Девлин усмехнулся. Он был невысоким, тучным мужчиной лет семидесяти с небольшим. Его серая вязаная кофта вытянулась и потеряла всякую форму – а заодно и половину пуговиц; черные брюки удерживались широкими подтяжками. Лицо знаменитого патологоанатома было одутловатым, испещренным звездочками лопнувших сосудов, а глаза за стеклами очков в тонкой металлической оправе напоминали крошечные голубые точки.

– Переезжаю? Вероятно, можно сказать и так, – проговорил Девлин, машинально приглаживая рукой несколько прядей волос, все еще остававшихся на его куполообразном черепе. – Выражаясь высоким штилем, если Жнец Жизней является ne plus ultra [7] перевозчиком, в таком случае я выступаю как его добровольный помощник.

Ребус припомнил, что Девлин всегда говорил подобным образом – «высоким штилем», как он выразился. Казалось, он просто не мог обойтись пятью словами там, где можно сказать двадцать, изобретая порой свои собственные словечки, которые впору было вставлять в словарь курьезов. Когда профессор Девлин делал вскрытие, записывать его комментарии было сущим мучением.

– Вы переезжаете в пансионат для престарелых? – догадалась Хейс.

Девлин снова усмехнулся.

– Увы, я еще не готов откинуть копыта. Впрочем, ждать осталось, по всей видимости, недолго, поэтому я и решил отделаться от всего ненужного, чтобы облегчить работу тем членам семьи, которые пожелают вступить во владение этим помещением, после того как я его освобожу.

– То есть вы хотите выбросить весь хлам и сберечь им силы и время?

Девлин посмотрел на Ребуса.

– Сказано кратко и по существу, – заметил он с одобрением.

Хейс наклонилась и извлекла из большой картонной коробки толстую книгу в кожаном переплете.

– Вы действительно намерены выбросить все эти вещи? – спросила она.

– Ни в коем случае! – воскликнул Девлин. – Например, фолиант, который вы в настоящий момент держите в руке, представляет собой раннее издание статей Дональдсона по анатомии. Я намерен подарить его Хирургическому колледжу.

– Вы видитесь с профессором Гейтсом? – спросил Ребус.

– О, мы с Сэнди иногда встречаемся, чтобы пропустить по несколько капель той или иной тинктуры. Мне кажется, он сам скоро уйдет в отставку, чтобы освободить дорогу молодым. Мы льстим Себя надеждой, что так обеспечивается цикличность жизни. Но это полная чушь, если только вы не приверженец буддизма. – Он улыбнулся собственной шутке.

– Ну, если человек буддист, это не означает, что он непременно родится снова, не так ли? – заметил Ребус, еще больше развеселив старика.

– Это ваш первый случай? – спросил Ребус немного погодя, глядя на вставленный в рамочку газетный отчет, висевший на стене справа от камина. Статья была посвящена судебному процессу над убийцей и датирована 1957 годом.

– Да, первый. Юная новобрачная насмерть забита собственным супругом. Эта парочка приехала в Эдинбург, чтобы провести здесь свой медовый месяц.

– Подходящее украшение для интерьера, – заметила Хейс.

– Моей жене эта история тоже казалась излишне мрачной, – признал Девлин. – По ее просьбе я даже убрал этот отчет в архив, но когда она умерла, извлек на свет Божий.

– Понятно, – сказала Хейс, опуская книгу обратно в коробку и еще раз оглядываясь по сторонам в поисках какого-нибудь сидячего места. – Полагаю, чем скорее мы закончим, тем скорее вы сможете вернуться к… к уборке.

– Всегда приятно наблюдать проявления здорового практицизма. – Казалось, старого профессора вполне устраивает, что гости стоят посреди протертого чуть не до основы персидского ковра и почти не шевелятся, боясь малейшим неосторожным движением спровоцировать какой-нибудь обвал, чреватый цепной реакцией.

– Скажите, сэр, – спросил наконец Ребус, – эти коробки разложены в определенном порядке или их можно составить на пол?

– Пожалуй, не стоит, – покачал головой Девлин. – Давайте лучше организуем наш тет-а-тет в столовой.

Ребус кивнул и первым двинулся следом за хозяином. При этом его взгляд упал на стоявшую на мраморной каминной полке открытку-приглашение Королевского хирургического колледжа. В приглашении шла речь о торжественном обеде в здании Эдинбургского хирургического общества. «Смокинг и все регалии», – сообщалось в конце. Регалии, подумал Ребус, это ордена, медали, маршальские звезды… У него тоже имелись медали, только они были сделаны из стекла и картона и хранились в коробке в нижнем отделении буфета. На Рождество, если ему не было лень, Ребус украшал ими елку.

В столовой сразу бросался в глаза длинный деревянный стол с шестью высокими жесткими стульями. В стене было пробито сервировочное окошко в кухню (в семье Ребуса его бы назвали «раздаточным»). В углу притулился сервант темного дерева, уставленный пыльными бокалами и столовым серебром. Три-четыре картины в рамках напоминали старые фотографии, сделанные в ателье: живописные группы венецианцев в гондолах, возможно, сценки из Шекспира. Высокое окно с подъемной рамой смотрело на расположенный позади дома сад. Теперь, когда Ребус видел его сверху, он обратил внимание, что садовник миссис Жардин то ли случайно, то ли намеренно придал участку форму вопросительного знака.

На столе лежала наполовину собранная головоломка – центр Эдинбурга, сфотографированный с высоты птичьего полета.

– Любая помощь будет принята с благодарностью! – провозгласил Девлин, взмахнув рукой над столом.

– Сложная работа, – сочувственно заметил Ребус.

– Не очень. Всего две тысячи фрагментов.

Хейс, которой наконец удалось представиться Девлину, никак не могла удобно усесться на жестком стуле.

– Давно вы вышли в отставку? – спросила она наконец.

– Двенадцать… нет, четырнадцать лет назад. Четырнадцать лет, моя дорогая!… – Девлин покачал головой, словно удивляясь способности времени мчаться все быстрее, по мере того как замедляется ритм усталого сердца.

Филлида Хейс заглянула в блокнот.

– В разговоре с нашими коллегами вы упомянули, что в день, когда пропала Филиппа Бальфур, вы были дома…

– Совершенно верно.

– Но вы ее не видели?

– Пока все правильно.

Ребус, который так и не решился сесть на стул, прислонился к подоконнику и, слегка откинувшись назад, сложил руки на груди.

– Вы были знакомы с мисс Бальфур? – спросил он.

– При встрече мы здоровались.

– Она жила рядом с вами почти целый год, – заметил Ребус.

– Эдинбург есть Эдинбург, инспектор. Я прожил в этой квартире почти тридцать лет, – перебрался сюда сразу после смерти жены. Вроде достаточно времени, чтобы познакомиться с соседями. Но они слишком часто переезжают. Пока ждешь случая, их и след простыл. – Он пожал плечами и добавил: – А потом уже ничего не ждешь.

– Это очень печально, – вставила Хейс.

– А там, где живете вы, разве по-другому?

– Давайте лучше вернемся к делу, ради которого мы вас побеспокоили, – перебил Ребус. Оторвавшись от подоконника, он подошел к столу и оперся на него руками, глядя на собранные в кучку фрагменты головоломки, которые профессор еще не поставил на место.

– Да, да, разумеется, – сказал Девлин.

– В тот день, когда исчезла Филиппа… Вы сказали, что провели весь вечер дома и не слышали ничего подозрительного?

Девлин поднял голову и посмотрел в потолок, словно обдумывая последнее слово.

– Ничего, – сказал он после небольшой паузы.

– И ничего не видели?

– Абсолютно.

Хейс его ответы явно раздражали, и она сильнее заерзала на стуле. Ребус уселся напротив и попытался поймать ее взгляд, но Хейс уже задала свой вопрос:

– У вас были какие-нибудь конфликты с мисс Бальфур?

– А из-за чего бы нам конфликтовать, скажите на милость?

– Теперь уже не из-за чего, сэр, – холодно ответила Хейс.

Девлин смерил ее неприязненным взглядом и повернулся к Ребусу.

– Я вижу, вас заинтересовал мой стол, инспектор, – сказал он.

Ребус с удивлением обнаружил, что машинально поглаживает кончиками пальцев чуть шероховатую столешницу.

– Начало девятнадцатого века, – продолжал Девлин. – Этот стол сделал своими руками один ученый- анатом. – Он бросил быстрый взгляд в сторону Хейс, потом снова посмотрел на Ребуса. – Видите ли, я кое- что вспомнил, но мне кажется – это вряд ли может иметь какое-то значение.

– Что же, сэр?

– Я видел человека, который стоял напротив нашего дома.

Ребус знал, что хочет сказать Хейс, и поспешил ее опередить:

– Когда это было?

– Дня за два до того, как пропала мисс Бальфур. И накануне ее исчезновения тоже. – Девлин слегка повел плечами. Судя по этому движению, он прекрасно понимал, какой эффект возымели на слушателей его слова. Хейс побагровела. Ей так и хотелось крикнуть: «Почему ты не сказал об этом сразу, старый хрыч?!»

Ребус взял себя в руки и спросил совершенно спокойно:

– Он стоял на противоположном тротуаре?

– Именно.

– Вы хорошо его рассмотрели? Можете его описать?

Девлин снова пожал плечами.

– Лет двадцати с небольшим, волосы темные, короткие… не слишком короткие, просто аккуратно подстрижены.

– Может быть, это кто-то из соседей? – предположил Ребус.

– Я не знаю, я просто говорю, что видел. Мне показалось, этот парень кого-то ждет, но я не уверен. Во всяком случае, он пару раз смотрел на часы.

– Это не мог быть бойфренд мисс Бальфур?

– Ее ухажер? О нет, Дэвида я знаю…

– Вы знаете Дэвида Костелло? – переспросил Ребус, продолжая рассматривать головоломку.

– Несколько раз разговаривал с ним, только и всего. Когда мы сталкивались в подъезде. Приятный молодой человек…

– Как он был одет? – спросила Хейс.

– Кто? Дэвид?

– Нет, человек, которого вы видели на улице. – Хейс сопроводила свои слова самым свирепым взглядом, но Девлина это, похоже, только позабавило.

– На нем были брюки и куртка, – сказал он и покосился на свою растянутую кофту. – Точнее сказать не могу, так как не слежу за современной модой.

Ребус знал, что профессор Девлин говорит правду. Четырнадцать лет назад он ходил в точно такой же растянутой и застиранной кофте, которую поддевал под бледно-зеленый хирургический халат. Кроме того, он носил галстук-«бабочку», которая постоянно съезжала то на одну, то на другую сторону. Просто поразительно, подумал Ребус, как врезалось в память то первое вскрытие: картины, запахи, звуки, которые должны были стать привычными. Скрежет металла по кости, негромкое потрескивание рассекаемой скальпелем кожи… Своеобразное чувство юмора, свойственное некоторым патологоанатомам, заставляло их превращать каждое вскрытие, на котором присутствовали детективы-новички, в настоящий спектакль со всеми спецэффектами, но Девлин никогда так не поступал. Он целиком сосредотачивался на трупе, словно в прозекторской больше никого не было, и исполнял свою работу с почти ритуальной точностью и пиететом.

– Как вам кажется, – спросил Ребус, – быть может, вы сумеете дать нам более подробное описание, если немного подумаете?

– Я в этом сомневаюсь, инспектор, но если это так важно, я, разумеется, попытаюсь.

– Расследование только началось, сэр. Вы же сами знаете, что на первом этапе мы не вправе пренебрегать ни одной мелочью.

Ребус говорил с Девлином как с коллегой-профессионалом, и это сработало.

– Мы можем попробовать составить фоторобот, – продолжал Ребус. – И если это окажется кто-то из соседей или человек, которого здесь хорошо знают, это очень облегчит нам жизнь.

– Гм-м, звучит разумно, – согласился Девлин.

Решив ковать железо, пока горячо, Ребус достал мобильный телефон и позвонил в Гэйфилдский участок. Договорившись о встрече с полицейским художником на завтрашнее утро, он спросил у Девлина, не нужно ли прислать за ним машину.

– Мне кажется, я в состоянии сам найти дорогу, – проворчал профессор. – Песок из меня пока не сыплется.

Однако, провожая двух детективов к выходу, он двигался как на ходулях, словно после двадцати минут сидения за столом его суставы перестали сгибаться.

– Еще раз большое спасибо, сэр, – сказал Ребус, пожимая Девлину руку на прощание.

В ответ профессор только кивнул, стараясь не смотреть на Хейс, которая не проявляла никакого желания выразить ему свою благодарность за своевременно сообщенные сведения. Уже за дверью, когда они поднимались к следующей площадке, она пробормотала несколько слов, которые Ребус не расслышал.

– Что-что?

– Я сказала – чертовы мужики!… – Она немного помолчала и добавила: – Я не имею в виду вас, сэр.

Ребус промолчал – ему хотелось, чтобы Хейс высказала то, что было у нее на душе.

– Как вы думаете, если бы к нему пришли двое полицейских-женщин, старый мухомор сказал бы хоть слово?! Да никогда в жизни! – выпалила она после небольшой паузы.

– Я думаю, – сказал Ребус, – все зависело бы от того, как с ним стали бы разговаривать.

Хейс с подозрением покосилась на Ребуса, но он не шутил.

– Часть нашей работы, – продолжал он, – состоит в том, чтобы притворяться, будто нам нравятся все, с кем мы беседуем, и что нам очень интересно и важно то, что эти люди могут сообщить.

– Он просто…

– …действовал тебе на нервы? Мне тоже. Что поделаешь, Девлин привык глядеть на людей немного свысока, и теперь его не изменишь. Но, как бы он тебя ни раздражал, этого нельзя показывать! Ты права: я тоже не уверен, что он расположен был с нами чем-то делиться. Старик привык сам решать, что существенно, а что нет. К счастью, потом он немного приоткрылся, чтобы поставить на место тебя… – Ребус улыбнулся. – Отличная работа, Хейс. Не часто мне удается сыграть роль «доброго полицейского».

– Он не просто действовал мне на нервы, он…

– Что же еще?

– Он вогнал меня в дрожь.

Ребус внимательно посмотрел на нее.

– Разве это не одно и то же?

Филлида Хейс покачала головой.

– То, что он выделял вас как старого приятеля, действительно меня раздражало, потому что я оказалась… за бортом. Но эта газетная заметка на видном месте…

– Та, которая в рамочке?

Она кивнула.

– Вот от этого у меня мурашки пошли по коже.

– Он патологоанатом, – объяснил Ребус. – У этих ребят шкура гораздо толще, чем у обычных полицейских.

Филлида Хейс ненадолго задумалась, потом чуть заметно улыбнулась, но Ребус увидел.

– Чему ты смеешься? – спросил он.

– Так, ничего особенного, – сказала она. – Просто, когда мы уходили, я заметила под столом фрагмент головоломки…

– …который он обронил и не заметил? – Ребус тоже улыбнулся. – Да ты просто талант, Филли, самородок!… Вот увидишь, лет через двадцать мы сделаем из тебя настоящего детектива.

С этими словами Ребус позвонил у очередной двери, и они продолжили работу.

Пресс-конференция, проходившая в Большом Доме, транслировалась по служебной связи в Гэйфилдский участок, где находился штаб расследования. В рабочем зале царило оживление: кто-то протирал носовым платком захватанный потными пальцами экран телемонитора, кто-то пытался опустить жалюзи, чтобы преградить путь лучам неожиданно выглянувшего из-за облаков солнца. Все стулья были заняты, детективы сидели по двое – по трое за каждым столом. Некоторые торопливо доедали обед, состоявший из бутербродов, бананов и кофе, чая или сока. Разговаривали вполголоса. В основном ругали оператора, работавшего с полицейской камерой в Большом Доме.

– Ей-богу, мой восьмилетний пацан и то управился бы лучше!…

– Должно быть, парень просто насмотрелся современного кино…

Действительно, камера в Большом Доме постоянно куда-то плыла и ныряла, показывая то лес ног, то спинки стульев.

– Представление еще не началось, – успокоил всех чей-то голос. И правда, камеры, принадлежащие городским телевизионным студиям и службам новостей, еще только устанавливались, а приглашенные гости – журналисты и обозреватели – рассаживались по рядам. Многие говорили что-то в мобильные телефоны, но что – разобрать было, разумеется, невозможно.

Ребус встал почти у самой двери. До экрана было немного далековато, но он и не подумал подойти ближе. Рядом прислонился к стене Билл Прайд. Он был совершенно измучен, но изо всех сил старался этого не показывать. Свою планшетку Прайд крепко прижал к груди, как ребенок прижимает любимого медвежонка; время от времени он откидывал голову и поглядывал на прикрепленные к ней листки, словно на них каким-то волшебным образом могли появиться новые инструкции и указания. Жалюзи наконец опустили; в пробивающихся сквозь щели тонких лучах солнца висела густая пыль, обычно невидимая. Внезапно Ребусу вспомнилось, как он в детстве ходил в кино и как, сидя в полутемном зале, с замиранием сердца ждал, когда заработает проектор и начнется захватывающее действо.

Суета на экране телемонитора почти прекратилась. Ребусу приходилось бывать в конференц-зале – унылом, казенном помещении, использовавшемся также для проведения учебных семинаров и расширенных служебных совещаний. У дальней стены, которую несколько оживляла кустарная драпировка с изображением герба полиции Лотиана и Пограничного края, стоял длинный стол.

Полицейская телекамера повернулась в сторону открывшейся двери, и в зал один за другим вошли несколько человек. При их появлении шум и разговоры окончательно стихли; Ребус даже различал тоненькое жужжание моторов видеокамер. Засверкали блицы. Первой шла Эллен Уайли, за ней – Джилл Темплер, Дэвид Костелло и Джон Бальфур.

– Виновен!… – выкрикнул кто-то сидевший недалеко от Ребуса, когда полицейская камера взяла крупным планом лицо Костелло.

Четверка на экране села за стол, заставленный разнокалиберными микрофонами, но полицейская камера продолжала показывать Дэвида Костелло, хотя чуть-чуть в другом ракурсе, позволявшем видеть его грудь и руки. Однако раздавшийся в динамиках голос принадлежал Эллен Уайли.

– Добрый день, леди и джентльмены, – проговорила она, нервно кашлянув. – В первую очередь я хотела бы поблагодарить вас за то, что вы откликнулись на наше приглашение и нашли возможность приехать сегодня сюда, в этот зал. Прежде чем мы начнем, я бы хотела сказать несколько слов относительно порядка и правил проведения пресс-конференции…

Шивон Кларк пристроилась слева от Ребуса, за одним столом с Грантом Худом. Худ сидел опустив голову – возможно, он сосредоточился на звуке голоса Уайли, и Ребус вспомнил, что несколько месяцев назад она и Худ вместе работали над делом Гривза. Шивон смотрела на экран, но ее взгляд то и дело принимался блуждать, а ногтями она пыталась соскрести этикетку с бутылки минеральной воды.

Да, подумал Ребус, она мечтала об этом назначении. Но ее обошли, и теперь ей было обидно и горько. Ему захотелось подбодрить Шивон улыбкой, пожатием плеч или понимающим кивком, но взгляд Шивон снова устремился на экран.

Эллен Уайли закончила свое вступительное слово. Настал черед Джилл Темплер, которая вкратце познакомила собравшихся с делом Филиппы Бальфур, особо остановившись на деталях, еще неизвестных прессе. Для Джилл это была далеко не первая пресс-конференция, и ее голос звучал уверенно и спокойно. Тут Ребус снова услышал нервное покашливание Эллен Уайли, и Джилл как будто запнулась.

Тем временем полицейская камера, совершенно игнорируя женщин-коллег, продолжала показывать Дэвида Костелло и – изредка – отца Филиппы. Они сидели рядом, и камера двигалась исключительно от одного к другому. На несколько секунд на экране монитора возникал Джон Бальфур, затем снова появлялось лицо Костелло. Автофокус работал исправно, лишь покуда оператору не приходило в голову взять более крупный или, наоборот, мелкий план. В этих случаях проходило несколько секунд, прежде чем изображение снова обретало резкость.

– Виновен! – повторил тот же голос.

– Хочешь поспорить? – крикнул еще кто-то.

– Давайте немного помолчим, а?! – рявкнул Билл Прайд. Сразу наступила тишина, и Ребус беззвучно зааплодировал Прайду, но тот снова уткнулся в свои бумажки, а потом перевел взгляд на экран, потому что заговорил Дэвид Костелло.

Костелло был небрит, причем Ребусу показалось, что на нем те же джинсы и черная майка, в которых молодой человек встретил его прошлым вечером. Прежде чем заговорить, он положил на стол перед собой лист бумаги с текстом, но за все время ни разу не заглянул в него. Его глаза перескакивали с одной камеры на другую, словно он не знал, куда следует смотреть, а голос звучал прерывисто и тихо.

– Мы до сих пор не знаем, что случилось с Флип, и мы очень хотим это узнать… мы, ее друзья, ее родные… – Он бросил быстрый взгляд в сторону Джона Бальфура. – Все, кто любит Филиппу, хотят узнать, где она и что с ней. Флип, если ты сейчас смотришь эту передачу, пожалуйста, свяжись с кем-нибудь из нас… Просто сообщи нам, что с тобой ничего не случилось. Мы очень беспокоимся за тебя. – В его глазах заблестели слезы. На мгновение Костелло замолчал и опустил голову, потом снова выпрямился и взял в руки свою шпаргалку, но в ней, очевидно, не было ничего такого, чего он не сказал. Тогда молодой человек повернулся к остальным, словно спрашивая у них совета.

Джон Бальфур сжал рукой плечо Дэвида. Потом заговорил сам. Голос его как-то странно резонировал, словно один из микрофонов внезапно испортился.

– Если кто-то похитил мою дочь, я обращаюсь к этому человеку: пусть свяжется со мной как можно скорее. Филиппа знает номер моего личного мобильного телефона. Мне можно звонить в любое время дня и ночи. Я хочу поговорить с вами, кем бы вы ни были и что бы ни толкнуло вас на этот шаг. Если кто-то знает местонахождение моей дочери, пусть позвонит по телефону, который появится на экране в конце трансляции. Мне необходимо знать, что моя дочь жива и здорова. Дорогие телезрители, прошу вас, постарайтесь запомнить это лицо… – Он взял в руки фотографию, и в зале снова засверкали вспышки. – Мою дочь зовут Филиппа Бальфур, ей всего двадцать. Если вы где-то ее видели или даже если вам просто кажется, что вы могли ее видеть, – пожалуйста, позвоните!… Спасибо.

Репортеры готовы были начать задавать вопросы, но Дэвид Костелло уже встал со своего места и направился к выходу. В динамиках снова прорезался голос Эллен Уайли:

– … сейчас это было бы неуместно. Я хотела поблагодарить всех за поддержку…

Но вопросы все-таки посыпались. Полицейская камера остановилась на Джоне Бальфуре. Он выглядел достаточно спокойно и собранно: его руки неподвижно лежали на столе, а глаза не моргали даже тогда, когда на стене возникала его тень от вспышек репортерских блицев.

– Нет, я действительно не могу…

– Мистер Костелло! – чуть не хором ревели журналисты. – Позвольте задать вам хотя бы один вопрос!…

– Детектив Уайли! – прорезался еще чей-то голос. – Что вы можете сказать о возможных причинах похищения?

– Причины нам пока неизвестны, – растерянно откликнулась Эллен.

– Но вы признаете, что это именно похищение?

– Я не… Нет, я вовсе не это хотела сказать!

Камера показала Джона Бальфура, который пытался ответить еще на чей-то вопрос. Ряды репортеров смешались; казалось, еще немного, и в зале начнется настоящая потасовка.

– А что вы хотели сказать, детектив Уайли?…

– Я просто… Я ничего не говорила о…

Ее слова заглушил властный голос Джилл Темплер. Репортеры знали ее по прошлым пресс-конференциям, а она хорошо знала репортеров.

– Стив! – прогремела она. – Ты прекрасно знаешь, что мы не имеем права строить предположения. Если ты готов написать заведомую неправду только для того, чтобы продать несколько лишних экземпляров газеты, что ж – вольному воля. Однако я считаю, что это было бы проявлением крайнего неуважения к родным и друзьям Филиппы Бальфур.

На все последующие вопросы отвечала исключительно Джилл, которой удалось довольно быстро восстановить спокойствие и порядок. Эллен Уайли на экране больше не появлялась, но Ребус хорошо представлял себе, как она сейчас выглядит. Фигурально выражаясь, она съежилась, усохла, отступила в тень Джилл. Шивон, напротив, оживилась и заерзала на стуле.

Потом слово взял Джон Бальфур, пожелавший ответить на два-три вопроса. Он сделал это спокойно и четко, после чего пресс-конференция закончилась.

– Крутой сукин сын! – С этими словами Прайд поднялся и ушел, чтобы отдать сотрудникам какие-то распоряжения. Пора было возвращаться к нормальной работе.

– Вы не в курсе, сэр, в каком из участков на бойфренда ставят больше всего? – спросил Грант Худ, подходя к Ребусу.

– В Торфихене, – ответил тот.

– Тогда я бегу туда. – Худ испытующе посмотрел на Ребуса, но, не дождавшись никаких комментариев, добавил: – Что же вы молчите, сэр? У парня ведь это на лице написано!

Ребус мысленно вернулся к своему разговору с Костелло. Он хорошо помнил, как после истории о выколотых глазах молодой человек неожиданно наклонился к нему. «Смотрите как следует, инспектор!…»

Худ, качая головой, отвернулся. Жалюзи снова подняли, но проглянувшее было солнце скрылось за серыми тучами, затянувшими небо. Ребус знал, что над видеозаписью пресс-конференции будут работать полицейские психологи. Они станут просматривать ее снова и снова, ища в поведении Костелло хотя бы малейший намек на неискренность, но Ребус очень сомневался, что им повезет. К Ребусу подошла Шивон.

– Любопытная пресс-конференция, не так ли?

– Эллен выступила не слишком удачно, – ответил Ребус.

– Я считаю, что ее просто бросили на съедение львам!… Такое громкое, серьезное дело… Для первого раза можно было подобрать что-нибудь попроще.

– Значит, тебе не понравилось? – лукаво осведомился Ребус.

– Никогда не любила отбивные с кровью. – Шивон повернулась, чтобы уйти, но вдруг остановилась. – А ты что скажешь?

– Скажу, что ты была права: пресс-конференция действительно любопытная. Исключительно любопытная!

Шивон улыбнулась.

– Ага, значит, ты тоже заметил?… Ребус кивнул:

– Костелло все время говорил «мы», тогда как отец Филиппы употреблял исключительно местоимение «я»…

– Как будто у Филиппы совсем нет матери!… – подхватила Шивон.

Ребус снова покачал головой.

– Это может ровным счетом ничего не значить, кроме, разумеется, того, что мистер Бальфур отличается чрезмерно завышенной самооценкой. – Он немного помолчал. – Но для банкира в этом нет ничего необычного. Как твои компьютерные дела?

Шивон улыбнулась. «Компьютерные дела» – эти слова выражали практически все, что Ребус знал о жестких дисках, материнских платах и всем прочем.

– Мне удалось узнать пароль.

– И что это нам дает?

– Теперь я могу проверить последнюю почту Флип… Как только доберусь до стола, конечно.

– А как насчет ранних сообщений?

– Их я уже просмотрела. Разумеется, за исключением тех, что были удалены. Их не восстановишь. – Шивон неожиданно задумалась. – По крайней мере, мне так кажется.

– Разве сообщения не сохраняются на каких-нибудь… перфокартах?

Она рассмеялась.

– Ты мыслишь категориями шпионских фильмов шестидесятых годов, когда компьютеры занимали несколько комнат.

– Виноват, исправлюсь.

– Ничего страшного. Для человека, который считает, что сервер – это официант, ты неплохо справляешься.

За разговором они вышли из рабочего зала в коридор. Ребус сказал:

– Я еду в Сент-Леонард. Тебя подбросить?

Шивон покачала головой.

– Я на машине.

– Ну что ж, увидимся там.

– Похоже, нас собираются на днях подключить к ХОЛМСу…

Что такое ХОЛМС, Ребус знал. Так называлась центральная компьютерная сеть Министерства внутренних дел, позволявшая значительно ускорить процесс сбора и сопоставления данных. Ее задействование означало, что поиски Филиппы Бальфур становились для полиции Эдинбурга одним из приоритетных направлений.

– Вот будет смешно, если выяснится, что Филиппа, никому ничего не сказав, просто поехала в Лондон прошвырнуться по магазинам, – вслух подумал Ребус.

– Для нас это было бы большим облегчением, – сказала Шивон. – Но я лично считаю, что дело обстоит гораздо серьезнее. А ты?

– Пожалуй, что так, – негромко сказал Ребус и отправился в буфет, чтобы купить себе в дорогу что-нибудь перекусить.

Снова оказавшись за своим рабочим столом, Ребус еще раз просмотрел дело, уделив особое внимание истории семьи Бальфур. Джон Бальфур был банкиром в третьем поколении. Первый банк, основанный прадедом Филиппы в 1900 году, размещался в Эдинбурге на Шарлотт-сквер; в 1940-х годах он перешел к ее деду, который удалился от дел только в восьмидесятых. Начиная с этого момента семейный бизнес возглавлял Джон Бальфур, чуть ли не первым шагом которого на посту руководителя банка было открытие отделения в Лондоне и перевода туда основных активов.

Филиппа училась в закрытой частной школе в Челси. На север страны ее родители перебрались только в конце восьмидесятых, когда умер отец Джона, и Филиппа стала ходить в частную школу в Эдинбурге. Семья поселилась в «Можжевельниках», роскошном сельском имении, площадью шестнадцать акров где-то между Гуллейном и Хаддингтоном.

Интересно, задумался Ребус, как себя чувствует в этом доме супруга Джона Жаклин? Одиннадцать спален, пять общих комнат… муж проводит в Лондоне как минимум четыре дня в неделю…

Эдинбургское отделение банка, по-прежнему располагавшееся на Шарлотт-сквер, возглавлял старый друг Джона Бальфура Раналд Марр. Они познакомились еще в Эдинбургском университете, а затем вместе учились в школе делового администрирования в Соединенных Штатах. Ребус прозвал Бальфура «мелким лавочником», но в действительности его маленький частный банк обслуживал узкий круг очень состоятельных клиентов, нуждавшихся в инвестиционных консультациях, в управлении крупными пакетами акций и в переплетенных в кожу чековых книжках – знаке причастности к элите.

Когда представители полиции разговаривали с самим Джоном Бальфуром, основной упор делался на похищение с целью выкупа. Не только домашний телефон, но и телефоны отделений банка в Лондоне и Эдинбурге были поставлены «на кнопку»; вся входящая корреспонденция перехватывалась и просматривалась, на случай если требование о выкупе поступит по почте (чем больше отпечатков пальцев, тем лучше), однако до сих пор оба этих канала не дали ничего, кроме нескольких звонков и писем от явных психов.

Еще одной, гораздо более мрачной версией, выдвинутой полицией, была месть. Бальфур, однако, утверждал, что у него нет и не может быть врагов. Короче говоря, он так и не разрешил следствию ознакомиться со списком клиентов своего банка. Эти люди доверяют мне, сказал он. Без такого доверия банк просто не может существовать. Тщетно полицейские убеждали Джона Бальфура, что от этого может зависеть жизнь его дочери; он остался непоколебим. В заключительных репликах разговора уже чувствовалась явная взаимная неприязнь.

Итог: банк Бальфура «стоил» не меньше ста тридцати миллионов фунтов; личное состояние его владельца составляло примерно пять процентов от этой суммы. Шесть с половиной миллионов фунтов несомненно представляли собой лакомый кусок, способный всерьез заинтересовать профессиональных похитителей. Но разве за столько времени профессионалы не вышли бы на связь?

Жаклин Бальфур, урожденная Жаклин Гилмартин, была дочерью дипломата и землевладельца, хозяина поместья в Пертшире площадью больше девятисот акров. Отец Жаклин давно умер, а мать до сих пор жила в небольшом коттедже на территории поместья. Землей в настоящее время распоряжался банк Бальфура, а сама усадьба Лэврок-Лодж использовалась для проведения конференций и других деловых мероприятий. Однажды в усадьбе даже снимался многосерийный телевизионный фильм, однако его название Ребусу ничего не говорило.

Жаклин Гилмартин, не отяготив себя университетским образованием, меняла занятия как перчатки. Главным образом, она работала в качестве личного секретаря того или иного бизнесмена. С Джоном Бальфуром Жаклин познакомилась в Эдинбургском банке в тот период своей жизни, когда она хозяйничала в Лэврок-Лодже. Через год они поженились, а еще два года спустя родилась Филиппа.

Почему-то Бальфуры ограничились одним ребенком. Правда, Джон Бальфур тоже единственный ребенок в семье, но у Жаклин были две сестры и брат, которые жили теперь за пределами Шотландии. Брат, пошедший по отцовским стопам, и вовсе находился в Вашингтоне, представляя британское Министерство иностранных дел… Тут Ребусу пришло в голову, что в недалеком будущем банкирская династия Бальфуров может прекратить свое существование, поскольку Филиппа, судя по всему, едва ли горела желанием взять управление банком в свои руки. Интересно, спросил себя Ребус, почему супруги Бальфур не попытались обзавестись наследником мужеского пола?

Впрочем, ничто из того, что он узнал, не имело непосредственного отношения к расследованию, и тем не менее Ребус почти наслаждался этой работой. В каждом расследовании ему больше всего нравилось выстраивать цепочки связей и заглядывать в чужие жизни, ища ответы на возникающие вопросы.

Затем он взялся за документы и заметки, касавшиеся Дэвида Костелло. Молодой человек родился в Дублине, там же учился в школе. В фешенебельный поселок Долки, расположенный к югу от города, семья переехала только в начале девяностых. Отец Дэвида Томас Костелло никогда не работал и жил на проценты от капитала, оставленного его отцом-застройщиком. Дед Дэвида владел несколькими отличными участками земли в центре Дублина, что позволяло ему и его семье ни в чем не нуждаться. Впоследствии он приобрел дюжину скаковых лошадей и стал посвящать скачкам все свободное время.

Тереза Костелло была, мягко говоря, не парой своему мужу. Дочь медсестры и учителя, она с натяжкой могла бы быть причислена к самой низшей прослойке среднего класса. В юности Тереза посещала художественную школу, но когда ее мать заболела раком, а отец запил, ей пришлось бросить занятия и пойти работать. Свою карьеру она начинала продавщицей в универмаге, потом занималась оформлением витрин и, наконец, стала дизайнером по интерьеру – сначала торговых залов в магазинах, потом квартир и особняков. Вот так Тереза и познакомилась с Томасом Костелло.

К тому моменту, когда они поженились, родители Терезы уже умерли. После свадьбы она могла бы бросить работу, но не сделала этого, продолжая с завидным упорством развивать свое крошечное предприятие из одного человека, пока оно не превратилось в известную фирму с оборотом в несколько миллионов фунтов стерлингов в год, на которой работали уже пятеро специалистов, не считая ее самой. Клиентура компании продолжала расти; к ней обращались даже из-за рубежа. Сейчас Терезе Костелло был пятьдесят один год, однако на покой она, судя по всему, не собиралась, тогда как ее муж, который был на год ее моложе, предпочитал вести светский, то есть праздный, образ жизни. Судя по вырезкам из ирландских газет, Томас Костелло часто бывал на ипподроме, принимал участие в приемах на открытом воздухе и тому подобных мероприятиях. На помещенных в газетах снимках он всегда был один, без Терезы, и Ребус сразу вспомнил о двух отдельных номерах в эдинбургском отеле… Впрочем, как справедливо заметил Костелло-младший, вряд ли это можно было считать преступлением.

В университет Дэвид поступил сравнительно поздно, совершив перед этим годовой кругосветный вояж. В настоящее время он учился на третьем курсе факультета английского языка и литературы, и Ребус вспомнил виденные в его комнате книги Мильтона, Водсворта, Гарди…

– Любуетесь видом, Джон?…

Ребус открыл глаза.

– Просто задумался, Джордж.

– А я думал, вы спите.

Ребус мрачно взглянул на него.

– И не собирался. Я просто… размышлял. Сильверс ушел, но вместо него перед столом Ребуса возникла Шивон Кларк.

– О чем ты размышлял, Джон?

– О том, мог ли Роберт Бернс убить одну из своих возлюбленных… – Взгляд Шивон ничего не выразил. – И вообще, способен ли на убийство человек, любящий поэзию?…

– Почему бы нет? – Шивон пожала плечами. – Разве не было ярых нацистов, которые любили на досуге послушать Моцарта?

– Веселенькая мысль!

– Всегда готова немного подбодрить скисшего начальника. Кстати, окажешь ответную услугу?

– Как я могу отказаться?

Шивон протянула ему листок бумаги.

– Что это может значить, как ты думаешь?

Ребус прочел:

Тема: Чертовстул.

Дата: 5/9

От: Sphynx@PaganOmerta.com

Кому: Flipsi-1223@HXRmail.com

Ну что, Флипси, ты уже прошла «Чертовстул»? Время истекает. Констриктор ждет тебя.

Сфинкс

– Не хочешь хотя бы намекнуть, в чем тут дело? – спросил он.

Шивон забрала у него бумагу.

– Это распечатка одного электронного послания. После своего исчезновения Филиппа получила несколько писем, но все они – за исключением этого – отправлены по адресу, содержащему другой ее ник.

– Другой ник?

– Нет-провайдеры… – Она посмотрела на Ребуса. - …Центры, обслуживающие пользователей интернета, обычно разрешают клиентам иметь несколько сетевых ников, то есть псевдонимов, но, как правило, не больше пяти или шести.

– Зачем?

– Чтобы можно было выступать в разных ипостасях. «Флипси-1223» – это, видимо, какой-то ее подпольный ник. А основной – «Флип-точка-Бальфур».

– И какой же напрашивается вывод?

Шивон энергично выдохнула воздух.

– Над этим я ломаю голову. Возможно, у Филиппы была какая-то тайная жизнь, о которой ни мы, ни ее друзья ничего не знаем. Во всяком случае, среди сохраненных посланий я не нашла ни одного, которое было бы адресовано Флипси. Приходится предположить, что она либо стирала их сразу после поступления, либо в Сети произошла какая-то ошибка и это послание попало к ней случайно.

– Вообще-то на совпадение не очень похоже. – Ребус почесал в затылке. – Флип, Флипси – это ведь ее прозвище, правда?

Шивон кивнула.

– Но как разобраться во всем остальном? Чертовстул, констриктор, омерта…

– В мафиозных кругах «омерта» – это «закон молчания», – блеснул эрудицией Ребус.

– Подпись отправителя или отправительницы – «Сфинкс», – сказала Шивон. – По-моему, отдает глупым подростковым юмором.

Ребус снова посмотрел на распечатку.

– Ума не приложу, – сказал он. – Что ты собираешься предпринять?

– Хочу выследить этого Сфинкса, но это будет не просто. Единственный способ, который приходит мне в голову, это написать ответ и посмотреть, что получится.

– То есть ты хочешь сообщить Сфинксу, что Филиппа пропала?

– В том-то и дело, что нет. – Шивон слегка понизила голос. – Я собиралась ответить ему от ее имени.

Ребус задумался.

– И ты считаешь – это сработает? Но что ты ему напишешь?…

– Я еще не решила… – Но по тому, как Шивон сложила руки на груди, Ребус догадался, что она все равно сделает как задумала.

– Знаешь что, поговори со старшим суперинтендантом Темплер, когда она вернется, – посоветовал он.

Шивон кивнула и повернулась, чтобы уйти, но Ребус ее остановил.

– Слушай, ты, кажется, училась в колледже… Тебе приходилось общаться с такими, как Филиппа Бальфур?

Шивон фыркнула:

– Скажешь тоже! Такие, как наша маленькая мисс Бальфур, живут совершенно в другом мире: ни тебе лекций, ни консультаций… Некоторых я вообще впервые увидела только на экзаменах, и знаешь что?…

– Что?

– Эти снобки всегда сдавали экзамены с первого раза!

Вечером того же дня Джилл Темплер устраивала праздничную вечеринку в баре «Палм корт» отеля «Балморал». В дальнем углу что-то бренчал на рояле облаченный в смокинг пианист. В серебряном ведерке со льдом охлаждалась бутылка шампанского; на столике стояли блюда с легкими закусками.

– Не забудьте оставить место для ужина, – предупредила Джилл. Зал в ресторане «Гадрианз» в том же отеле был заказан на половину девятого; сейчас же стрелки часов показывали половину седьмого, и в дверь только что вошел последний из приглашенных.

– Прошу простить за опоздание… – проговорила Шивон, скидывая легкий плащ. Тотчас за ее спиной возник официант, который принял плащ, пока напарник наливал ей шампанское.

– Ну, за твое здоровье, – сказала Шивон, садясь за стол и слегка приподнимая бокал. – И… поздравляю!

Джилл Темплер тоже подняла бокал и слегка улыбнулась.

– Мне кажется, более чем уместный тост, – сказала она под одобрительный ропот собравшихся.

Двух присутствующих женщин Шивон хорошо знала. Обе были помощницами судебного исполнителя; Шивон несколько раз приходилось сталкиваться с ними по работе. Гэрриет Броу было под пятьдесят; ее черные (возможно, крашеные) волосы носили следы перманента, а фигуру маскировали несколько слоев твидовой и хлопчатобумажной ткани. Диане Меткалф было немного за сорок. У нее были очень глубоко посаженные, словно провалившиеся от болезни или голода глаза, но вместо того, чтобы как-то маскировать этот недостаток, она, казалось, нарочно его подчеркивала, используя слишком темные тени для век. Пепельного цвета волосы Диана стригла очень коротко и предпочитала платья ярких расцветок, в которых казалась еще более изможденной, чем была на самом деле.

– Это Шивон Кларк, – говорила тем временем Джилл Темплер одной из сидевших за столиком женщин. – Она работает констеблем в моем участке. – Последние слова Джилл произнесла таким тоном, словно участок перешел к ней в безраздельную собственность, что, как подозревала Шивон, было не так уж далеко от истины. – Шивон, это Джин Берчилл. Она работает в музее.

– Вот как? В каком же?

– В Музее истории Шотландии, – пояснила Берчилл. – Вы когда-нибудь там бывали?

– Однажды я завтракала в Башне, – сообщила Шивон.

– Ну, это не совсем то… – промолвила Берчилл, и в ее голосе послышалось разочарование.

– Я хотела сказать, что… – Шивон ненадолго замолчала, подыскивая слова, чтобы поделикатнее выразить свою мысль. – Я завтракала там, когда Башня только что открылась. Парень, с которым я тогда была, оказался… В общем, наши отношения не сложились. Должно быть, поэтому мне не особенно хотелось туда возвращаться.

– Все понятно, – сказала Гэрриет Броу таким голосом, словно все несчастья и неудачи в жизни можно было списать на противоположный пол.

– По крайней мере сегодня здесь одни женщины, – добавила Джилл Темплер, – так что можно расслабиться.

– Если только после ужина мы не поедем в ночной клуб, – вставила Диана Меткалф, и ее глаза хищно блеснули.

Джилл перехватила взгляд Шивон.

– Ты послала сообщение? – спросила она.

Джин Берчилл неодобрительно нахмурилась.

– Пожалуйста, девочки, давайте не будем сегодня говорить о работе.

Обе помощницы судебного исполнителя шумно выразили свое согласие, но Шивон успела кивнуть, чтобы Джилл знала: письмо загадочному Сфинксу она отправила. Другое дело, удастся ли им провести его таким примитивным способом? Из-за этого сообщения Шивон и задержалась – прежде чем написать письмо Сфинксу, она решила просмотреть все электронные письма Филиппы Бальфур, чтобы составить себе хотя бы приблизительное представление о том, какой тон пропавшая девушка использовала в общении с друзьями, какие и как употребляла слова. Отвергнув не меньше десятка вариантов, она поняла: послание Сфинксу должно быть как можно более простым и коротким. Однако некоторые письма Филиппы к друзьям были довольно многословными и сумбурными; что, если и Сфинксу девушка слала подобные мейлы? И если да, то как он или она отреагирует на необычно краткое сообщение? «У меня проблемы. Нужно поговорить. Флипси». И контактный телефон (в качестве такового Шивон решила использовать номер собственного мобильника).

– Я смотрела по телевизору эту вашу пресс-конференцию, – сказала Диана Меткалф.

Джин Берчилл застонала.

– Мы же договорились – о работе ни слова!

Меткалф посмотрела на нее своими большими, темными, усталыми глазами.

– Это не имеет никакого отношения к работе, Джин. Пресс-конференцию показывали по телевизору, и теперь о ней говорят буквально все! – Она снова повернулась к Джилл. – Мне кажется, что этот юноша тут совершенно ни при чем. А ты как считаешь?

Джилл только пожала плечами.

– Вот видишь? – вставила Берчилл. – Джилл не хочет об этом говорить.

– Скорее всего, тут приложил руку папаша, – авторитетно заявила Гэрриет Броу. – Мой брат учился с ним в одной школе. Мерзкий тип. – Прозвучавшая в ее голосе безапелляционность могла бы многое сказать о полученном Гэрриет воспитании. Не исключено, подумала Шивон, что маленькая мисс Броу решила стать юристом еще в подготовительном классе. – Кстати, Джилл, почему на пресс-конференции не было матери девушки? – требовательно спросила Гэрриет.

– Мы ей предлагали, – ответила Джилл. – Но она сказала, что вряд ли сможет это вынести.

– Ну хуже, чем те двое, она не могла себя проявить, – заметила Броу, беря из ближайшей вазочки пригоршню орехов кешью.

Лицо Джилл неожиданно сделалось усталым, и Шивон решила, что пора переменить тему.

– Чем вы занимаетесь в вашем музее? – спросила она у Джин Берчилл.

– Я старший хранитель, – объяснила Джин. – Веду научную работу и специализируюсь на восемнадцатом и девятнадцатом столетиях.

– Ее главная специальность, – вмешалась Гэрриет, – смерть.

Берчилл улыбнулась.

– Верно, что я готовлю к экспозиции предметы, связанные с религиозными обрядами…

– А еще вернее то, – снова вмешалась Броу, – что наша Джин готовит к экспозиции старые гробы и изображения мертвых младенцев викторианской эпохи. Каждый раз, когда я оказываюсь в этом отделе музея, меня буквально начинает трясти! На каком, кстати, этаже он находится?…

– На четвертом, – тихо сказала Джин Берчилл. Она была, как уже решила про себя Шивон, очень хороша собой: невысокая, изящная, с густыми каштановыми волосами, подстриженными «под пажа». Когда она улыбалась, на округлом, нежном подбородке появлялась очень симпатичная ямочка, скулы были четко очерчены, на щеках – здоровый, розовый румянец, заметный даже в полутьме бара. Насколько Шивон успела заметить, косметикой Джин почти не пользовалась, да она в этом и не нуждалась. Ей очень шли приглушенные, пастельные тона, которые она явно предпочитала: на ней был брючный костюм «мышиного», как называют его женщины, цвета; под ним – серый джемпер из кашемира, а на шее – терракотовый шерстяной платок, сколотый у плеча макинтошевской брошью. Ей тоже было под пятьдесят. Шивон вдруг подумала, что она моложе любой из собравшихся здесь женщин как минимум лет на пятнадцать.

– Мы с Джин вместе учились в школе, – объяснила ей Джилл Темплер. – Потом мы как-то потеряли друг друга из виду и встретились снова только четыре или пять лет назад, да и то случайно.

Тут Берчилл улыбнулась – видимо, воспоминание о той случайной встрече ее позабавило.

– А вот я бы не хотела встретиться ни с одной из своих соучениц, – заявила Гэрриет Броу с полным ртом орехов. – Все они были жуткими занудами!

– Еще шампанского, леди? – осведомился официант, вынимая бутылку из ведерка со льдом.

– Давно пора, – отрезала Броу.

Между десертом и кофе Шивон понадобилось отлучиться. На обратном пути она столкнулась в коридоре с Джилл.

– Заболтали тебя мои подруги? – спросила Джилл с улыбкой.

– Нет, что ты! – воскликнула Шивон. – Прекрасный вечер! Джилл, дорогая, ты уверена, что я не должна…

Джилл коснулась ее рукава.

– Нет, Шивон, я же сказала, что я угощаю. Не каждый день у меня бывает повод для праздника. – Ее улыбка погасла. – Как тебе кажется, твое письмо сработает?

Шивон только пожала плечами, и Джилл кивнула в знак того, что все понимает.

– А что ты думаешь насчет пресс-конференции?

– Все как обычно. Запах падали привлекает гиен…

– Иногда, – задумчиво проговорила Джилл, – подобные телеобращения срабатывают. – После шампанского Джилл выпила три бокала вина, но пьяной она не выглядела – только голова ее слегка клонилась к плечу, да немного отяжелели веки.

– Можно мне кое-что сказать? – спросила Шивон.

– Мы не на службе, так что можешь говорить все что угодно.

– Тебе не следовало поручать эту работу Эллен Уайли.

Джилл посмотрела на нее в упор.

– Кому же следовало? Может, тебе?… Ты это хотела сказать?

– Вовсе нет. Но выпускать новичка на такую арену…

– Ты считаешь – у тебя получилось бы лучше?

– Я этого не говорила. Я…

– Тогда что же ты говорила?

– Я хотела сказать, что ты бросила ее тиграм на растерзание – вот что!

– Полегче на поворотах, Шивон! – В голосе Джилл звякнул металл. Несколько секунд она молчала, только ее ноздри слегка раздувались. Наконец она фыркнула и, быстро обернувшись, сказала: – Эллен Уайли надоедала мне несколько месяцев подряд. Ей очень хотелось работать в отделе по связям с прессой, и, как только я смогла, я предоставила ей эту возможность, чтобы посмотреть, действительно ли Эллен так хороша, какой себе кажется… – Джилл посмотрела Шивон прямо в глаза. Две женщины стояли так близко одна к другой, что Шивон чувствовала запах вина. – Но она не потянула.

– И как ты после этого себя чувствуешь?

Джилл подняла палец.

– Не перегибай палку, Шивон. У меня и без того хватает проблем. – Казалось, Джилл хочет добавить что-то еще, но она только погрозила пальцем и натянуто улыбнулась. – Давай поговорим об этом в другой раз, если не возражаешь, – сказала она и, обойдя Шивон, толкнула дверь туалета. – Кстати, – добавила она, обернувшись, – Эллен больше не работает в пресс-отделе. Я собиралась предложить это место тебе… – Дверь за ней затворилась.

– Не нужно мне твоих одолжений, – буркнула Шивон, обращаясь к закрытой двери. Ей казалось, что всего за несколько часов Джилл Темплер стала жестче и суровее, чем была, и унижение, через которое пришлось пройти Эллен Уайли, стало первым проявлением этой новой силы. Шивон очень хотелось работать в пресс-отделе, но ей было тошно вспоминать, какое злорадство овладело ею, когда она наблюдала за пресс-конференцией и поражением Эллен.

Когда Джилл Темплер вышла из туалета, Шивон сидела в одном из стоявших в коридоре кресел. Остановившись перед ней, Джилл посмотрела на нее.

– Призрак на балу… – проговорила она и отвернулась.

3

– Я был уверен, что мне придется работать с настоящим рисовальщиком, – проговорил Дональд Девлин, предварительно откашлявшись. На взгляд Ребуса, он был одет так же, как во время их вчерашней встречи. Отставной патологоанатом сидел в обшарпанном кресле рядом с компьютером и единственным в Гэйфилдском участке детективом, который знал (довольно приблизительно), как работать с «Фейсмейкером». «Фейсмейкер» представлял собой компьютерную базу данных с набором рисованных глаз, ушей, носов и губ, которые с помощью различных опций можно было вытягивать, сжимать и складывать вместе. Наблюдая за работой программы, Ребус понял, как бывшим коллегам Фермера Уотсона удалось приделать его голову к накачанным торсам атлетов.

– За последние годы кое-что изменилось, сэр, – ответил Ребус, отхлебывая кофе, который он взял в буфете участка. Кофе, разумеется, уступал тому, которое готовила его «бариста», но не шел ни в какое сравнение с бурдой из автомата в Сент-Леонарде. Прошедшую ночь Ребус провел скверно: он то и дело просыпался в холодном поту и ознобе и подолгу сидел, пытаясь согреться, в своем любимом кресле в гостиной. Дурные сны и холодный пот… Впрочем, что бы ни наговорили ему врачи, Ребус знал, что с сердцем у него все в порядке – он слышал, как оно стучит, честно выполняя свою работу.

Кофе едва помогал ему удерживаться от зевоты. Детектив за компьютером закончил черновой вариант фоторобота и теперь распечатывал его на принтере.

– Что-то здесь все-таки не так, – проговорил (уже не в первый раз) Девлин, рассматривая выползшие из принтера листы. Ребус тоже взглянул. Лицо на бумаге было совершенно заурядным, ничем не примечательным.

– Лицо, которое у вас получилось, может принадлежать и женщине, – добавил профессор, – а я совершенно уверен, что это был «он», а не «она».

– А так не лучше будет? – спросил детектив, щелкнув «мышкой», и лицо на экране обросло всклокоченной черной бородой.

– Ну, это вообще ерунда какая-то! – громко возмутился Девлин.

– Прошу прощения, мистер Девлин, это просто констебль Тиббет так шутит, – пояснил Ребус.

– Я делаю все, что могу, – сказал Тиббет.

– Мы высоко ценим ваши усилия, констебль. Будьте добры, уберите бороду.

Тиббет повиновался.

– Вы уверены, что это не мог быть Дэвид Костелло? – спросил Ребус.

– Я знаю Дэвида, – возразил Девлин. – Это был не он.

– Насколько хорошо вы его знаете? Девлин растерянно моргнул.

– Я же говорил вам – я разговаривал с ним несколько раз. Однажды мы столкнулись с ним в подъезде, и я спросил, что за книга у него в руках. Это оказался Мильтон, «Потерянный рай». Мы с ним даже немного поспорили…

– Вот как? Любопытно!

– Это было действительно любопытно, инспектор, можете мне поверить. У парнишки в голове – мозги, и неплохие, очень неплохие!

Ребус задумался.

– Как вам кажется, профессор, он способен на убийство?

– На убийство? Дэвид?!! – Девлин рассмеялся. – Мне кажется, подобный поступок для него недостаточно интеллектуален, если вы понимаете, что я хочу сказать. – Он немного помолчал, потом спросил: – Вы все еще его подозреваете?

– Вы сами знаете, как работает полиция, профессор. Мы подозреваем всех, покуда не будет доказано обратное.

– Мне почему-то казалось, что должно быть наоборот: человек считается невиновным, пока не будут найдены убедительные доказательства противного.

– Боюсь, сэр, вы перепутали нас с адвокатами. Так вы говорите, что почти не знали Филиппу?…

– Ну, мы, конечно, иногда сталкивались на лестнице, но, в отличие от Дэвида, она никогда не выказывала желания остановиться.

– Не снисходила?

– Пожалуй, я бы так не сказал, инспектор, хотя… Несомненно, она росла и воспитывалась в несколько, гм-м… разреженной атмосфере, если можно так выразиться. А вы как думаете? – Он задумчиво нахмурился, потом добавил: – Кстати, я держу свои деньги в банке, который принадлежит ее отцу.

– Означает ли это, что вы знакомы с Джоном Бальфуром?

Глаза старого профессора тускло блеснули.

– О нет, разумеется нет. Я не настолько крупный вкладчик, чтобы удостоиться подобной чести.

– Понятно. – Ребус кивнул. – Как продвигается ваша головоломка?

– Медленно, но в том-то и удовольствие, вы согласны?

– Никогда не увлекался подобными вещами.

– Зато я уверен, что вам нравятся головоломки, которые вам приходится решать по долгу службы. Вчера вечером я звонил Сэнди Гейтсу, он все мне о вас рассказал…

– Сдается мне, за вчерашний вечер «Бритиш телеком» здорово поднажилась.

Они обменялись улыбками и вернулись к работе над фотороботом. Примерно через час Девлин решил, что один из ранних вариантов был гораздо более удачным. К счастью, Тиббет сохранил их все.

– Да, вот этот, – подтвердил Девлин. – Разумеется, он далек от совершенства, но, я думаю, сойдет.

Он начал подниматься, но Ребус его остановил.

– Раз уж вы здесь, профессор… – Он сунул руку в ящик стола и достал оттуда толстый альбом с фотографиями. – Нам бы хотелось, чтобы вы взглянули на кое-какие снимки…

– Снимки?

– Фотографии соседей и друзей мисс Бальфур по университету.

Профессор кивнул, впрочем, без особой охоты.

– Метод исключения, инспектор?

– Что-то в этом роде, профессор. Или вы устали?

Дональд Девлин вздохнул.

– Как насчет чашечки некрепкого чая? Это поможет мне сосредоточиться…

– Чашечка некрепкого чая у нас, я думаю, найдется. – Ребус повернулся к Тиббету, который увлеченно орудовал «мышью». Наклонившись ближе, Ребус увидел еще один фоторобот. Человек на экране был копией профессора Девлина, только с козлиными рогами.

– Констебль Тиббет об этом позаботится, – добавил Ребус.

Прежде чем встать из-за компьютера, Тиббет закрыл последний рисунок, предварительно его сохранив.

К тому времени, когда Ребус вернулся в участок Сент-Леонард, поступили сведения еще об одном обыске, стыдливо поименованном «осмотром в рамках проведения дознания». Обыск в охраняемом гараже на Колтон-роуд, где Дэвид Костелло держал свой спортивный «эм-джи», проводила бригада экспертов-криминалистов из Хоуденхолла, однако ей не удалось обнаружить ничего существенного. С самого начала было ясно, что в салоне машины найдется немало отпечатков пальцев Филиппы Бальфур. Никаких вопросов не вызывало и присутствие ее вещей – помады и солнечных очков, лежавших в бардачке. В гараже вообще было пусто.

– Ни запертого на замок морозильника, ни потайной двери, ведущей в пыточную камеру в подвале? – спросил Ребус.

Томми По Барабану только головой покачал. В тот день он исполнял роль мальчика на побегушках, доставляя бумаги и документы из Гэйфилда в Сент-Леонард и обратно.

– Студент – и разъезжает на «эм-джи»!… – проговорил он и еще раз покачал головой.

– Да что машина! – заметил на это Ребус. – Один этот гараж стоит, наверное, в два раза больше, чем твоя квартира.

– Черт побери, сэр, вы правы! – Ребус и Томми обменялись невеселыми улыбками.

В участке кипела работа. Видеоотчет о вчерашней пресс-конференции (неудачное выступление Эллен Уайли пришлось вырезать) был показан в вечернем выпуске новостей. Теперь ожидалась реакция: шквал телефонных звонков.

– Инспектор Ребус?

Ребус повернулся на голос.

– Зайдите ко мне в кабинет.

Теперь это действительно был ее кабинет. Она очень быстро его обживала. Казалось, даже самый воздух здесь изменился, освеженный то ли появившимися на металлической картотеке цветами в горшках, то ли специальным дезодорантом из баллончика. Огромное продавленное кресло, принадлежавшее Фермеру Уотсону, уступило место более утилитарной модели. Фермер любил развалиться, откинуться назад или, наоборот, опереться локтями на стол. Джилл Темплер сидела совершенно прямо, словно каждую секунду готова была вскочить и мчаться куда-то по делу. Когда она протянула Ребусу лист бумаги, ему пришлось привстать, чтобы до него дотянуться.

– Поселок Фоллз, – сказала она. – Знаешь, где это?

Ребус покачал головой.

– Я тоже, – сообщила Джилл.

Ребус стал читать. В руках у него была распечатка телефонного сообщения. В местечке под названием Фоллз была найдена кукла.

– Кукла? – переспросил Ребус.

Джилл кивнула.

– Я хочу, чтобы ты на нее взглянул.

Ребус расхохотался.

– Шутишь? – Но, подняв голову, он увидел серьезное лицо Джилл. – Это что, наказание?

– За что?

– Этого я не знаю. Может быть, за то, что предстал пьяным перед Джоном Бальфуром.

– Я не настолько мелочна, Джон.

– Да? А я уж было подумал…

Джилл бросила на него острый взгляд:

– Продолжай!

– Эллен Уайли.

– Что – Эллен Уайли?

– Она этого не заслужила.

– Значит, ты тоже на ее стороне?

– Она этого не заслужила, и ты это знаешь.

Джилл Темплер приставила ладонь к уху.

– Что такое? Кажется, у меня в кабинете завелось эхо!…

– Я буду повторять это до тех пор, пока ты не услышишь.

Несколько мгновений Ребус и Джилл в упор разглядывали друг друга и молчали. Потом раздался телефонный звонок. Сначала Джилл не хотела отвечать, но телефон все звонил и звонил, и в конце концов она сняла трубку, продолжая сверлить Ребуса взглядом.

– Да?… – Она немного послушала. – Хорошо, сэр, я приеду. – Кладя трубку, Джилл наконец отвела взгляд и тяжело вздохнула.

– Я должна бежать, – сказала она Ребусу. – Меня вызывает заместитель начальника полиции. Съезди в этот Фоллз, ладно?

– Да я тебе и здесь не помешаю.

– Кукла лежала в гробу, Джон… – Ее голос неожиданно прозвучал глухо, словно она очень устала.

– Детишки балуются, – предположил Ребус.

– Может быть.

Ребус снова взглянул на распечатку.

– Здесь говорится, что Фоллз расположен в Восточном Лотиане. Пусть этим займутся ребята из Хаддингтона или еще из какого-нибудь местного отделения.

– Я хочу, чтобы это сделал ты.

– Ты серьезно, Джилл? Нет, ты, наверное, шутишь!… Как в тот раз, когда сказала, будто я предлагал тебе поехать со мной. Или когда велела показаться врачу!…

Джилл Темплер покачала головой.

– Фоллз не просто расположен в Восточном Лотиане. Этот поселок находится недалеко от того места, где живут Бальфуры. – Она сделала небольшую паузу, давая Ребусу время переварить услышанное. – Что касается врача, – добавила Джилл, – то к нему ты можешь обратиться в любой день…

Ребус выехал из Эдинбурга по магистрали А-1. Движение было сравнительно небольшим, яркое утреннее солнце еще не успело подняться слишком высоко над горизонтом. Восточный Лотиан представлялся Ребусу краем полей для гольфа, скалистых берегов, ровных пашен и ревниво оберегающих свою индивидуальность поселков, жители которых ездили на работу в город, а по вечерам возвращались обратно. Существовали в здешних краях и свои мрачные тайники – например, таборы на колесах, где скрывались от правосудия преступники из Глазго, но в целом это было спокойное местечко, куда приятно отправиться на выходные или завернуть по пути на юг, в Англию, чтобы полюбоваться из окна машины мирными сельскими пейзажами. Небольшие города и поселки – такие, как Хаддингтон, Гуллейн и Норт-Берик, – всегда казались Ребусу немного консервативными, замкнутыми, но процветающими анклавами, экономика которых поддерживалась сельскими жителями, с недоверием относившимися к супермаркетам столицы и делавшими необходимые покупки в местных лавках. Тем не менее влияние Эдинбурга год от года становилось все сильнее: цены на недвижимость вынуждали горожан селиться все дальше от городской черты, а зеленую зону разъедало строительство новых жилых кварталов и гигантских торговых центров. Полицейский участок, в котором работал Ребус, стоял прямо на въезде в город с юго-восточного направления, и все последние десять лет он наблюдал за тем, как неуклонно растет поток «маятниковых мигрантов», медленно катящийся мимо его окон в часы пик.

Отыскать Фоллз оказалось не просто. Доверяя больше инстинкту, чем картам, Ребус ухитрился пропустить нужный поворот и вместо Фоллза оказался в Дреме. Здесь он сделал небольшую остановку. Купив два пакета картофельных чипсов и жестянку «Айрн-брю», Ребус опустил стекло и устроил маленький пикник не выходя из машины. Он все еще считал, что попал в эту глушь исключительно потому, что кто-то захотел поставить его на место. А если конкретно, то не кто-то, а его новый начальник, старший суперинтендант Темплер. Богом забытая деревушка с названием Фоллз… ну что там может быть интересного?

Когда с едой было покончено, Ребус поймал себя на том, что насвистывает какой-то мотив. Ему смутно вспомнилось, что это песенка о жизни у водопада [8]. Вроде бы ее записала для него Шивон, одно время пытавшаяся заниматься его музыкальным образованием, застопорившимся еще в конце семидесятых.

Весь Дрем состоял из одной-единственной главной улицы, которая была довольно широкой, но тихой и совершенно безлюдной. Лишь изредка мимо проносился легковой автомобиль или грузовик, но на тротуарах не было ни одной живой души. Правда, продавщица попыталась вовлечь его в разговор, но Ребусу было совершенно нечего добавить к ее словам о погоде, а дорогу к Фоллзу он не хотел спрашивать из принципа. Меньше всего на свете ему хотелось, чтобы его приняли за очередного туриста.

В конце концов ему все-таки пришлось заглянуть в карту. Фоллз выглядел на ней как крошечная точка. Интересно, подумал Ребус, откуда взялось у захолустной деревушки столь громкое название? Впрочем, ему уже приходилось сталкиваться с подобными географическими казусами; в любом случае он бы не удивился, если бы узнал, что оно возникло в результате диалектного искажения совсем другого слова.

Примерно через десять минут неторопливой езды по извилистым проселочным дорогам, то спускавшимся в лощину, то взбиравшимся на холм, Ребус добрался до Фоллза. Он бы добрался быстрее, если бы верхушки холмов не загораживали обзор; кроме того, в одном месте ему попался тихоходный трактор, за которым он довольно долго полз на второй передаче.

Фоллз оказался не совсем таким, каким Ребус его представлял. Пролегавший через центр поселка участок дороги был заасфальтирован; по одну сторону от него стояли аккуратные особнячки с ухоженными садиками, по другую прямо вдоль тротуара тянулся ряд коттеджей. На одном из коттеджей висел обрезок широкой доски, на котором не лишенными кокетства буковками были выведены слова «Гончарная мастерская». И только в дальнем конце деревни (она, впрочем, больше походила на поселок) виднелись постройки, подозрительно напоминающие муниципальные микрорайоны тридцатых годов: серые одноквартирные дома с разоренными палисадниками, разломанными изгородями и брошенными посреди дороги трехколесными велосипедами. От дороги их отделяла полоса пожелтевшей травы, на которой двое мальчишек нехотя пинали футбольный мяч. Когда Ребус проезжал мимо, они посмотрели на него так, словно он был какой-то диковинкой.

Деревня закончилась так же внезапно, как и началась, и Ребус снова очутился на ухабистом проселке на краю наполовину вспаханного поля. Притормозив, он остановился у обочины. Далеко впереди маячило что-то вроде заправочной станции, то ли действующей, то ли давно заброшенной.

Пока Ребус размышлял, мимо проехал трактор, который он недавно обогнал. Замедлив ход, трактор свернул с дороги и, несколько раз дернувшись, остановился. Водитель открыл дверцу и, не обращая на Ребуса никакого внимания, спрыгнул на землю. В кабине гремело включенное на всю катушку радио.

Ребус тоже вышел из машины, с силой захлопнув за собой дверь, но тракторист даже не взглянул в его сторону. Тогда Ребус сделал несколько шагов и остановился, опершись руками на доходившую ему до пояса каменную стену.

– Доброе утро, – сказал он.

– Доброе утро. – Позвякивая инструментами, тракторист возился у задних колес своей машины.

– Я сотрудник полиции, – представился Ребус. – Вы не подскажете, где я могу найти Биверли Доддс?

– У нее дома, я полагаю.

– А где она живет?

– Видите вон тот коттеджик с вывеской «Гончарная мастерская»?…

– Да.

– Это ее…

Голос у тракториста был абсолютно бесстрастный. Он так и не посмотрел на Ребуса, полностью сосредоточившись на механизме прикрепленного к трактору навесного плуга. Это был мужчина плотного телосложения; его курчавые черные волосы и густая борода обрамляли изборожденное глубокими морщинами лицо, неожиданно напомнившее Ребусу странные физиономии-перевертыши из комиксов, завораживавшие его в детстве: смотришь прямо – одна физиономия, крутанешь на сто восемьдесят градусов – другая.

– Вы насчет этой чертовой куклы? – спросил тракторист.

– Да. А что?

– По-моему, ерунда полная. Не стоило вам сюда тащиться из-за такого пустяка.

– Значит, вы не думаете, что эта… находка может иметь отношение к исчезновению мисс Бальфур?

– Конечно нет. Это наверняка ребятишки из Прилужья… Играли во что-то, а может, просто баловались.

– Пожалуй, вы правы. Прилужье… это, вероятно, те крайние дома? – Ребус кивнул в направлении деревни. Мальчишек-футболистов скрывал поворот дороги, но ему казалось, что он все еще слышит далекие удары по мячу.

Тракторист кивнул.

– Как я уже говорил, пустая трата времени. Впрочем, время-то ваше, не чье-нибудь… Вот только оплачивается оно деньгами налогоплательщиков, в частности, моими.

– А ее родителей вы знаете?

– Чьих? Биверли?…

– Нет, я имел в виду Бальфуров.

Тракторист снова кивнул:

– Им принадлежит здешняя земля. По какой дороге ни поедете – везде их поля.

Ребус огляделся по сторонам. До него только сейчас дошло, что за исключением заправочной станции кругом не видно никаких построек.

– Я думал, у них только дом и сад.

На этот раз тракторист отрицательно качнул головой.

– Кстати, где находится их дом?

Впервые за все время тракторист поднял голову и встретился глазами с Ребусом. Очевидно удовлетворенный результатами осмотра, он вытер руки о вылинявшие джинсы.

– Дорога к усадьбе начинается у того конца поселка, – объяснил он. – Проедете около мили и уткнетесь в большие железные ворота – их издалека видно, так что не заблудитесь. Кстати, водопады тоже в том направлении, примерно на полпути между усадьбой и поселком.

– Водопады?

– Ну, водопад… Вы ведь хотите на него взглянуть, правда?

Ребус с сомнением поглядел на расстилавшееся перед ним поле. К горизонту ландшафт слегка повышался, но трудно было представить, чтобы где-то поблизости вода могла с чего-то падать.

– Пожалуй, я не стану расходовать свое время и ваши налоги на осмотр местных достопримечательностей, – сказал Ребус с улыбкой.

– Никакая это не достопримечательность, – сказал тракторист.

– Что же это? – удивился Ребус.

– Место кровавого преступления!… – В голосе тракториста прозвучали раздраженные нотки. – Вас что, ни о чем не предупредили?

Узкое ответвление от главной улицы за домами превращалось в проселок, поднимавшийся на холм. Проезжая в первый раз по деревне, любой бы, как и Ребус, решил, что этот проулок заканчивается тупиком или сворачивает на чью-то подъездную дорожку. Однако через пару сотен ярдов дорога стала чуть шире, и вскоре Ребус оказался на гребне холма, где, как объяснил ему тракторист, находился перелаз через каменную стену. Остановив «сааб», Ребус вышел из салона и, повинуясь инстинкту городского жителя, тщательно запер дверцу. Перелаз вывел его в поле, где паслось стадо коров. Коров Ребус заинтересовал еще меньше, чем давешнего тракториста, хотя он прошел так близко, что чувствовал их запах и слышал, как они фыркают и пережевывают сочные зеленые стебли. Стараясь не наступить в коровьи «лепешки», Ребус обогнул стадо и приблизился к полоске деревьев, росших вдоль берега ручья. Где-то там находился знаменитый водопад. Именно там Биверли Доддс нашла вчера утром крошечный гроб, в котором лежала кукла.

Но когда Ребус наконец отыскал водопад, давший название деревне, он едва удержался, чтобы не рассмеяться в голос. Вода сбегала каскадом с высоты… от силы четырех футов.

– Не очень-то ты похож на Ниагару, не правда ли?… – сказал Ребус, опускаясь на корточки у нижнего уступа каскада. Он не знал, где именно была найдена кукла, но на всякий случай внимательно оглядел все вокруг. Это был действительно живописный уголок; почти наверняка его любили посещать местные жители. В пользу этой догадки говорили пара пивных жестянок и несколько оберток от шоколадных батончиков, которые он обнаружил под ближайшими кустами.

Поднявшись на ноги, Ребус стал всматриваться в даль. Место было не только живописным, но и уединенным. Кто бы ни подкинул к водопаду таинственную куклу, он почти наверняка остался незамеченным, если, разумеется, деревянный гробик не приплыл откуда-то с верховьев ручья. Впрочем, извилистое русло просматривалось до самой вершины холма, а там, судя по всему, никто не жил. На карте Ребуса ручей даже не был обозначен; только холмы, по которым можно скитаться неделями, не видя ни одного человеческого лица. Интересно, в какой стороне находится дом Бальфуров, спросил себя Ребус, но тотчас покачал головой. Какая разница?! Ведь его послали сюда искать вовсе не кукол: его отправили сюда искать ветра в поле.

Он снова присел на корточки и зачерпнул воду ладонью. Вода оказалась очень чистой и холодной, и Ребус некоторое время смотрел, как хрустальные струйки текут у него между пальцами.

– Я бы не советовала ее пить, – раздался голос у него за спиной. Обернувшись, Ребус увидел вышедшую из-за деревьев женщину. Солнце било ей в спину, просвечивая сквозь длинное муслиновое платье и обрисовывая ее фигуру.

Приблизившись к нему еще на несколько шагов, женщина подняла руку, чтобы убрать с глаз длинные, вьющиеся светлые волосы.

– Все из-за фермеров, – пояснила она. – Химикаты, которые они используют, вымывает из почвы прямо в реки и ручьи. Тут вам и органические удобрения, и бог знает что еще… – Казалось, при мысли об этом она содрогнулась.

– Я и не собирался ее пить. – Ребус встал и вытер мокрую ладонь о рукав. – А вы, случайно, не мисс Доддс?

– Здесь все зовут меня Би. – Она протянула свою почти бесплотную руку.

«Прямо цыплячьи косточки», – подумал Ребус, осторожно пожимая тонкие, хрупкие пальцы.

– Инспектор Ребус, – представился он. – Как вы узнали, что я здесь?

– Я видела вашу машину, – ответила Биверли. – Я как раз сидела у окна, и когда вы проехали, я… догадалась. – Она слегка приподнялась на цыпочки, радуясь, что не ошиблась. Фигурой и манерами мисс Доддс напоминала девочку-подростка, но лицо у нее было совсем не детским: от уголков глаз расходились во все стороны лучики-морщинки, а кожа на скулах слегка обвисла. На вид ей было лет пятьдесят с небольшим, но в душе ее еще явно не угасла искорка юности.

– Вы шли пешком? – спросил Ребус.

– О да, – ответила она, поглядев на свои открытые сандалии. – Меня удивило, что вы направились сюда: я была уверена, что первым делом вы заглянете ко мне.

– Мне хотелось немного оглядеться, – сказал Ребус. – Где именно вы нашли эту куклу?

Биверли Доддс показала на водопад:

– Прямо под водопадом, на берегу. Она была совершенно сухая.

– Почему вы это сказали? Ну, что она была сухая?…

– Потому что я знала: вы наверняка будете гадать, не принесло ли ее водой.

Ребус не стал говорить, что именно об этом он размышлял несколько минут назад, но мисс Доддс, похоже, поняла, что попала в точку, так как снова привстала на цыпочки.

– Она лежала совсем на виду, – добавила она. – Я не думаю, что ее оставили здесь случайно. Если бы кто-то ее просто забыл, он бы за ней вернулся…

– Вы никогда не задумывались о карьере детектива, мисс Доддс?

Она скорчила недовольную гримаску.

– Пожалуйста, зовите меня Би, – сказала она. На его вопрос она так и не ответила, но Ребус видел, что Биверли Доддс польщена.

– Вы, конечно, не принесли куклу с собой?

Мисс Доддс так энергично замотала головой, что ее светлые локоны снова упали ей на лицо, и ей пришлось убрать их за уши.

– Нет, она у меня дома.

Ребус кивнул.

– Вы давно живете в этих краях, Би?

Она улыбнулась.

– Что, я еще не совсем освоила местный диалект?

– Пожалуй, вам действительно нужно потренироваться еще немного, – признал Ребус.

– Я родилась в Бристоле, потом много лет жила в Лондоне. После развода я бросилась куда глаза глядят и только здесь остановилась.

– И как давно это произошло?

– Лет пять или шесть тому назад. Местные жители все еще называют мой коттедж «домом Суонстонов».

– Вероятно, так звали людей, которые жили в нем до вас?

Биверли Доддс кивнула.

– Таков уж наш Фоллз, инспектор… Чему вы улыбаетесь?

– Название уж очень забавное.

Похоже, она поняла, что он имел в виду.

– Вот и я думаю: почему – Фоллз? – проговорила она. – Почему – Водопады?… Ведь здесь есть только один чахленький каскад – вот этот… Я расспрашивала местных жителей, но никто не смог объяснить мне толком. – Она немного помолчала. – Когда-то это был шахтерский поселок.

Ребус свел брови,

– Шахтерский поселок? Здесь?!

Тонкой как спичка рукой Биверли показала куда-то на север.

– Вон там, примерно в миле отсюда. Впрочем, уголь быстро выбрали. Это было еще в тридцатых…

– Именно тогда и построили Медоусайд?

Она снова кивнула.

– А теперь разработки не ведутся?

– Уже лет сорок. Я думаю, что теперь большинство жителей Прилужья – безработные. Когда-то там действительно был луг, но потом Прилужье разрослось, и от луга ничего не осталось. – Мисс Доддс поморщилась, потом заговорила о другом. – Как вам кажется, – спросила она, – вы сумеете здесь развернуть машину?

Ребус кивнул.

– В любом случае можете не торопиться, – добавила она и повернулась, чтобы идти обратно. – Я пойду вперед и приготовлю чай. Жду вас в моем доме «У Круга».

Она назвала свой коттедж «У Круга», объяснила Биверли Доддс, наливая воду в чайник, потому что у нее есть гончарный круг.

– Я начала заниматься этим после развода, для отвлечения, – продолжала она. – Но оказалось, что у меня получается очень даже неплохо. Некоторые мои старые друзья были просто поражены!… – По тому, как она произнесла последнюю фразу, Ребус догадался, что упомянутым «друзьям» в новой жизни мисс Доддс места не нашлось. – Поэтому Круг для меня еще и символ «возвращения на круги своя», – добавила она и, взяв в руки поднос, провела Ребуса в комнату, которую называла своим «ателье».

Это была небольшая комнатка с низким потолком, загроможденная пестрым барахлом. Ребус сразу заметил несколько обливных керамических посудин синего цвета, которые, судя по всему, были сделаны руками самой хозяйки. Он стал их рассматривать.

– Здесь в основном мои ранние работы, – сказала Биверли Доддс нарочито небрежным тоном. – Я сохранила их исключительно из сентиментальных соображений. – Она снова откинула назад волосы, и Ребус увидел, как от тонких запястий скользнуло к острым локтям несколько браслетов.

– На мой взгляд, сделано очень неплохо, – сказал он.

За разговором Биверли Доддс успела разлить чай. Сейчас она протянула Ребусу неуклюжую глиняную чашку, покрытую все той же синей глазурью. Под стать чашке было и блюдце – толстое и немного кривое. Ребус огляделся, но так и не увидел в комнате ни куклы, ни гроба.

– Они у меня в мастерской, – пояснила Биверли, как будто прочтя его мысли. – Если хотите, я могу принести.

– Будьте так любезны, – ответил он, и мисс Доддс тотчас встала и вышла.

Оставшись один, Ребус испытал острый приступ клаустрофобии. В чашке у него оказался вовсе не чай, а какой-то травяной настой, который ему захотелось вылить в одну из ваз, однако он сдержался и достал мобильный телефон, чтобы просмотреть поступившие сообщения, но крошечный экран был пуст, что означало отсутствие сигнала. Возможно, виноваты были толстые каменные стены коттеджа, или же Фоллз находился в «мертвой зоне». Ребус знал, что в Восточном Лотиане такие зоны не редкость. От нечего делать он стал рассматривать книги в единственном в комнате шкафу. Здесь были собраны главным образом альбомы по искусству и ремеслам, но среди них затесались два тома, посвященные викканским обрядам [9]. Взяв один из них в руки, Ребус принялся перелистывать страницы.

– Белая магия, – раздался голос за его спиной. – Вера в силу Природы.

Ребус поставил книгу на место и повернулся.

– Вот и он… – сказала мисс Доддс.

Крошечный деревянный гробик она держала на прямых руках, словно участвуя в какой-то религиозной процессии. Ребус машинально шагнул ей навстречу, и она протянула гробик ему. Осторожно, словно прикасаясь к святыне (он чувствовал, что от него ждут именно такого отношения), Ребус взял у нее из рук деревянный ящичек. «Похоже, у нее не все дома, – пронеслась у него в голове шальная мысль. – Она сама все это устроила!» Но тут его вниманием полностью завладела странная поделка около восьми дюймов длиной. Тщательно отмеренные дощечки из какого-то темного дерева, возможно – мореного дуба, были сколочены медными гвоздиками наподобие обойных; линии отпила были слегка зашкурены, но и только. Вряд ли гроб смастерил профессиональный столяр – это понял даже Ребус, который не мог отличить стамеску от долота.

Биверли Доддс сняла с гроба крышечку и впилась в лицо Ребуса испытующим взглядом, ожидая реакции.

– Крышка была прибита гвоздями, – объяснила она. – Мне пришлось выдернуть их, чтобы посмотреть, что там внутри.

А там лежала крошечная деревянная кукла с вытянутыми вдоль тельца ручками, с круглым личиком без рта и глаз. Она была целиком вырезана из деревянной чурочки, но не слишком искусно – на поверхности остались глубокие царапины от резца или ножа, выглядывавшие из-под лоскутков муслина, в который она была завернута. Ребус попытался вынуть куклу из гроба, но его пальцы не проходили в узкое пространство между игрушкой и стенками деревянной коробочки. Тогда он перевернул гробик, и кукла выпала ему на ладонь. Ребус украдкой окинул взглядом комнату, сравнивая муслиновый саван куклы с платками и драпировками, которыми изобиловало «ателье» Биверли, но ничего похожего не обнаружил.

– Ткань совершенно новая и чистая, – почему-то шепотом сообщила Биверли, и Ребус кивнул. Очевидно, гробик пролежал под открытым небом не слишком долго, так как дерево не успело ни загрязниться, ни набухнуть от влаги.

– Мне приходилось видеть много всякого, Би, но такого… – Ребус не договорил. – Скажите, рядом с ним ничего не было? Ничего необычного или странного?

Она медленно покачала головой.

– Я бываю у водопада почти каждую неделю. Это… – Биверли Доддс прикоснулась к гробу кончиками пальцев, – это была единственная необычная вещь, которую я увидела.

– Как насчет следов?… – Ребус осекся, подумав, что слишком многого от нее требует, но у Биверли уже был готов ответ.

– Никаких следов я не видела. Правда, я могла что-то пропустить, но вообще-то я смотрела очень внимательно, потому что знала – эта штука не могла свалиться с неба.

– Вы, случайно, не в курсе – у вас в поселке никто не увлекается работой по дереву? Может быть, местный столяр?…

Биверли Доддс улыбнулась.

– Ближайшая столярная мастерская находится в Хаддингтоне. Нет, так, навскидку я не могу назвать никого, кто бы занимался… Да и какому человеку, если только он в здравом уме, могло прийти в голову что-то подобное?

Ребус улыбнулся.

– Я вижу, вы обо всем подумали.

Она улыбнулась в ответ.

– Честно говоря, инспектор, я не могла думать ни о чем другом, кроме этого. Возможно, при других обстоятельствах я бы и внимания на это не обратила, но после того, что случилось с бедной Филиппой Бальфур…

– Строго говоря, мы вовсе не уверены, что с ней вообще что-то случилось. – Ребус чувствовал, что должен как-то поддержать официальную версию.

– Но ведь это должно быть связано с ее исчезновением, не так ли?

– Не исключено, что это чья-то глупая шутка, – проговорил Ребус, пристально глядя ей прямо в глаза. – Я по опыту знаю, что свой чудак есть в каждой деревне.

– Уж не хотите ли вы сказать, что я… – Она не договорила. Снаружи послышался шум мотора, и Биверли Доддс повернулась к окну. – О!… – воскликнула она, проворно вскакивая на ноги. – Это, наверное, журналисты.

Ребус тоже встал и поглядел в окно. На дороге перед коттеджем Би стоял красный «форд фокус», из которого только что выбрался какой-то молодой человек. Фотограф на пассажирском сиденье прилаживал к аппарату вынутый из чехла объектив. Первый молодой человек потянулся и повел плечами, как после долгого и утомительного путешествия.

– Они уже были здесь раньше, – объяснила Биверли Доддс. – Когда стало известно, что дочка Бальфуров пропала… И оставили мне телефон, чтобы я позвонила, если произойдет что-то из ряда вон выходящее. – Последние слова Ребус выслушивал уже в узком коридоре, ведшем к парадной двери.

– Боюсь, это был не самый разумный ваш поступок, мисс Доддс, – проговорил он, пытаясь сдержать гнев.

– По крайней мере они не называли меня деревенской чудачкой, – отрезала она, берясь за ручку двери.

«Ничего, еще назовут…» – хотелось сказать Ребусу, но он промолчал. Все равно исправить положение было уже невозможно.

Молодого человека – репортера эдинбургского отделения бульварной газетенки со штаб-квартирой в Глазго – звали Стив Холли.

На вид репортеру было лет двадцать с небольшим, и Ребус малость приободрился. Молокососу он еще мог навешать лапшу на уши. Если бы на месте Стива оказался кто-то из закаленных профессионалов, он не стал бы и пытаться. Холли был невысок и полноват; смазанные укладочным гелем волосы торчали надо лбом, как шипы колючей проволоки над фермерским забором.

Держа в одной руке ручку и блокнот, Стив Холли протянул другую Ребусу.

– По-моему, мы еще никогда не встречались, – сказал он, обмениваясь с детективом рукопожатием, но что-то в его голосе подсказало Ребусу, что его имя репортеру известно. – Это Тони, мой потрясный ассистент. – Фотограф пробормотал что-то неразборчивое, вскидывая на плечо сумку с фотопринадлежностями. – Пока мы ехали, мне пришла в голову одна идея. – Что вы скажете, Би, если мы щелкнем вас на фоне водопада – как будто вы поднимаете этот гробик с земли?

– Я – «за»!

– Это избавит нас от необходимости выбирать место и устанавливать свет. Правда, Тони все равно, где снимать, но в помещении он начинает творить…

– Вот как?… – Доддс окинула фотографа оценивающим взглядом, а Ребус подавил улыбку. Он знал, что Биверли и репортер воспринимают слово «творить» по-разному. Стив Холли, впрочем, тоже довольно быстро это понял.

– Если хотите, – быстро добавил он, – я пришлю к вам Тони отдельно, чтобы он сделал ваш портрет в интерьере. Как насчет того, чтобы снять вас в студии, за работой?…

– Я бы не назвала это «студией», – проговорила Биверли Доддс, задумчиво поглаживая себя кончиком пальца по шее. Несомненно, предложение репортера пришлось ей по вкусу. – Просто свободная спальня, где я работаю за гончарным станком и немного рисую. Я занавесила там стены белыми простынями, чтобы получить рассеянный свет…

– Кстати, о свете, – перебил Стив Холли, многозначительно глядя на солнце. – Давайте-ка отправимся прямо сейчас, а?

– Сейчас условия для съемки просто превосходные, – объяснил Биверли фотограф. – Но, боюсь, скоро начнет темнеть.

Биверли тоже поглядела наверх и кивнула, как кивает один профессионал другому, а Ребус был вынужден признать, что Стив Холли далеко не глуп.

– Вы не подождете нас здесь, инспектор? – спросил он у Ребуса. – Мы вернемся через пятнадцать минут, не больше.

– Боюсь, что мне уже пора возвращаться в Эдинбург. Простите, мистер Холли, не могли бы вы дать мне ваш номер телефона?

– Где-то у меня была визитка… – Репортер порылся в карманах, достал бумажник и вынул оттуда карточку. – Прошу…

– Спасибо, – сказал Ребус, пряча карточку в карман. – И еще: можно вас на два слова?…

Отведя Холли на несколько шагов в сторону, он оглянулся и увидел, что Биверли Доддс стоит рядом с фотографом и, показывая на свое платье, спрашивает, годится ли оно для съемки, или ей лучше переодеться. Очевидно, живя в деревне, Биверли истосковалась по общению с другими творческими натурами. Ребус повернулся к ней спиной, чтобы она ненароком не услышала его слов.

– Вы видели эту ее куклу? – спросил Холли, и Ребус равнодушно кивнул.

Репортер наморщил нос.

– Полагаете, мы здесь напрасно теряем время? – спросил он еще более дружелюбным тоном, вызывая собеседника на откровенность.

– Почти наверняка, – ответил Ребус, сильно в этом сомневаясь и понимая, что Холли тоже усомнится, стоит ему увидеть вырезанную из дерева странную фигурку. – Для меня поездка сюда – просто возможность вырваться из города, – добавил он, напуская на себя скучающий вид.

– А я вот терпеть не могу сельскую местность, – доверительно сообщил Стив Холли. – Каждый раз, когда я оказываюсь на природе, мне начинает не хватать запаха выхлопных газов, шума машин и прочего. Удивительно, что разбираться с этой ерундой послали инспектора, а не кого-нибудь рангом пониже…

– Мы очень серьезно относимся к каждой ниточке, которая может вывести нас на след.

– Я понимаю, но все равно – с этой работой мог бы справиться простой констебль или сержант.

– Как я только что сказал… – начал Ребус, но Холли уже повернулся, чтобы возобновить работу. Ребус поймал его за рукав. – Я хотел вас предупредить, Стив: если эта штука все-таки окажется уликой, нам придется потребовать, чтобы о ней не болтали. Холли небрежно кивнул в ответ.

– Пусть ваш босс поговорит с моим боссом, – сказал он, пытаясь сымитировать американский акцент, затем высвободил руку из пальцев Ребуса и ускользнул от него к Биверли и фотографу.

– Послушайте, Би, – услышал Ребус, – у вас замечательное платье, но, боюсь, на снимке оно не будет смотреться. Быть может, учитывая хорошую погоду, вы попробуете надеть что-нибудь покороче?…

Проезжая по проселку во второй раз, Ребус не стал задерживаться у перелаза. Он только сильнее надавил педаль газа, гадая, что может ждать его впереди. Примерно через полмили проселок перешел в широкую, засыпанную мелким красноватым щебнем подъездную дорожку, которая привела его к высоким узорчатым воротам из кованого железа. Остановившись возле них, Ребус вылез из машины. Ворота оказались заперты. Продолжавшаяся за ними подъездная дорожка исчезала среди высоких деревьев, так что от ворот рассмотреть сам дом было невозможно. Никакого знака Ребус не видел, но не сомневался, что перед ним «Можжевельники» – усадьба семьи Бальфур. Каменная ограда казалась неприступной, однако на некотором расстоянии от ворот она постепенно понижалась, так что через нее можно было перелезть. Пройдя вдоль ограды около сотни ярдов, Ребус выбрал местечко поудобнее и, перевалившись через стену, тяжело спрыгнул вниз.

Он оказался в самом настоящем лесу, в котором легко можно было заблудиться и проплутать несколько часов. Чтобы не рисковать, Ребус вернулся к подъездной дорожке и двинулся по ней, от души надеясь, что за первым поворотом его не ожидают второй и третий. Увы, его надеждам не суждено было сбыться. Подъездная дорожка прихотливо петляла, и он брел по ней, задаваясь вопросом, как в усадьбу доставляются самые обыкновенные вещи. Как поступает, например, почтальон, когда ему нужно доставить письмо или телеграмму?… Впрочем, вряд ли подобные мелочи могли заботить такого человека, как Джон Бальфур.

Только минут через пять Ребус преодолел последний поворот и увидел впереди потемневшие от времени стены особняка, растянутого в ширину двухэтажного здания в готическом стиле с башенками по торцам. Подходить ближе он не стал. Ребус не знал, дома ли кто-нибудь из хозяев, хотя особняк в любом случае должен был как-то охраняться. Кроме того, после исчезновения Филиппы здесь постоянно находились сотрудники полиции, дежурившие на телефоне, однако пока он никого не видел.

Перед особняком раскинулся ухоженный газон, окаймленный с обеих сторон цветочными клумбами. За дальним от Ребуса концом здания виднелась загородка, отдаленно напоминающая паддок для лошадей. Ни машин, ни гаражей он не заметил – очевидно, они располагались где-то за домом. В целом особняк производил довольно мрачное впечатление, и Ребусу казалось, что в подобном обиталище человеку трудно быть счастливым. Массивное серое здание как будто неодобрительно хмурилось, заранее осуждая бурное веселье и дурные манеры, идущие вразрез с этикетом. Ребусу подумалось, что живущая здесь мать Филиппы должна чувствовать себя экспонатом в каком-то закрытом частном музее.

Он разглядывал здание уже несколько минут, когда в одном из окон верхнего этажа мелькнуло и снова скрылось чье-то бледное лицо. Не успел Ребус подумать, что это, вероятно, блик на стекле, как входная дверь особняка распахнулась. Какая-то женщина сбежала по ступенькам широкой лестницы и устремилась к нему по подъездной дорожке. Ее лицо скрывали растрепавшиеся на ветру волосы. Вдруг женщина споткнулась и с размаху упала на колени. Ребус бросился вперед, чтобы помочь ей встать, но при его приближении она быстро вскочила. Не обращая внимания на ободранные колени и прилипшие к ним камешки, женщина подняла с дорожки радиотелефон, оброненный при падении.

– Не подходите! – выкрикнула она. Когда женщина отбросила с лица волосы, Ребус узнал Жаклин Бальфур. Казалось, хозяйка усадьбы уже пожалела о вырвавшихся у нее словах, так как умиротворяющим жестом подняла руки. – О, извините меня, я не хотела… Скажите скорее, сколько вы хотите?!

Только теперь Ребус понял, что эта убитая горем женщина считает его похитителем своей дочери.

– Миссис Бальфур, не волнуйтесь! – сказал он, в свою очередь поднимая руки. – Я из полиции.

Они уселись на нижней ступеньке крыльца. В конце концов Жаклин Бальфур успокоилась и перестала судорожно всхлипывать. В дом она Ребуса не пригласила – должно быть, ей не хотелось снова оказаться во власти этого мрачного строения. Жаклин все твердила: «Извините, извините…», а Ребус все повторял, что это он должен извиниться за внезапное вторжение.

– Я просто не подумал, – сказал он. – То есть не подумал, что дома кто-то есть.

Жаклин Бальфур была не одна. В какой-то момент в дверях показалась женщина-констебль, но хозяйка твердо сказала ей: «Уйдите, ладно?», и та исчезла. Ребус спросил, не уйти ли ему, но Жаклин покачала головой.

– Вы пришли, чтобы сообщить мне какие-то новости? – спросила она, возвращая Ребусу его носовой платок. Платок был мокрым от слез – слез, причиной которых был он.

– Оставьте себе, – сказал Ребус, и Жаклин сложила платок пополам и еще раз пополам, потом развернула, потом снова принялась складывать. Своих разбитых коленей она по-прежнему не замечала, хотя, садясь, зажала между ними юбку.

– Нет, никаких новостей у меня нет, – негромко сказал Ребус, но, увидев, как изменилось ее лицо, поспешно добавил: – Впрочем, кое-какая зацепка, кажется, появилась. В поселке…

– В поселке?…

– В Фоллзе…

– Какая зацепка?!

Ребус уже пожалел, что завел этот разговор.

– Честно говоря, я пока не имею права об этом говорить… – сказал он. Стандартная отговорка, к тому же Ребус знал, что здесь она вряд ли сработает: стоило миссис Бальфур сказать словечко мужу, и он все узнает непосредственно у начальника полиции. Но даже если Джон Бальфур этого не сделает или по каким-то причинам решит скрыть от жены известие о странной находке, пресса вряд ли будет настолько тактична, чтобы щадить чувства матери.

– Скажите, Филиппа не коллекционировала кукол? – спросил Ребус.

– Кукол?… – Жаклин Бальфур снова принялась вертеть в руках изящный радиотелефон.

– Одна женщина из деревни нашла у водопада куклу.

Миссис Бальфур покачала головой.

– Нет, моя дочь никогда не увлекалась куклами, – сказала она тихо, словно ей вдруг пришло в голову, что каждая нормальная девочка должна играть в куклы, и тот факт, что Филиппа этого не делала, достаточно красноречиво характеризует ее родителей.

– Возможно, это пустяк, не имеющий никакого отношения к делу, – добавил Ребус.

– Возможно, – промолвила Жаклин Бальфур несколько секунд спустя, заполняя возникшую паузу.

– А мистер Бальфур сейчас дома?

– Он вернется позже. Муж сейчас в Эдинбурге. – Она посмотрела на телефон. – Никто ведь не позвонит, правда?… Друзья и партнеры Джона… Их просили не звонить, чтобы не занимать линию. И родственников тоже… Линия должна быть свободна на случай, если они позвонят. Но они не позвонят. Я знаю, что они не позвонят.

– Вы думаете – Филиппу не похитили?

Жаклин Бальфур отрицательно качнула головой.

– Что же тогда с ней случилось?

Она подняла на него покрасневшие от слез глаза. Под глазами залегли черные тени – следствие недосыпания.

– Она мертва. – Эти слова Жаклин произнесла почти шепотом. – Вы тоже так думаете, правда?

– Ну, сейчас еще рано делать какие-то выводы. Я знаю случаи, когда пропавшие без вести возвращались спустя несколько недель или даже месяцев.

– Несколько недель или… м-месяцев?… О-о, это ужасно!… Я бы предпочла знать наверняка, пусть даже случилось самое худшее.

– Когда вы видели Филиппу в последний раз?

– Дней десять тому назад. Мы ездили в Эдинбург, чтобы пройтись по магазинам. Просто пройтись – мы не собирались покупать ничего особенного. Мы пообедали в ресторане…

– Она часто приезжала сюда?

– О нет. – Жаклин Бальфур покачала головой. – Он… отравил ее, она стала словно чужая.

– Кто – он?

– Дэвид Костелло. Он отравил ее воспоминания, заставил ее вспоминать то, чего на самом деле не было. Когда мы виделись в последний раз, Флип… много расспрашивала о своем детстве. Она утверждала, будто была несчастна, будто мы не уделяли ей достаточно внимания, будто мы ее не хотели… Какая чушь!

– И вы считаете, что эти идеи вложил ей в голову Дэвид Костелло?

Жаклин выпрямилась, набрала полную грудь воздуха и резко выдохнула.

– Я в этом уверена!

Ребус задумался.

– Но зачем это ему понадобилось? – спросил он наконец.

– Просто он такой человек, – коротко ответила Жаклин. Очевидно, она считала, что это все объясняет, так как никакого продолжения не последовало. Вдруг у нее в руке зазвонил телефон.

Жаклин отыскала нужную кнопку и нажала.

– Алло? – Ее напряженное лицо слегка расслабилось. – Да, дорогой, это я. Когда ты вернешься?…

Дожидаясь конца разговора, Ребус вспоминал пресс-конференцию и то, как Джон Бальфур все время говорил «я» вместо «мы», словно его жена ничего не чувствовала, не переживала… Словно она вообще не существовала.

– Это Джон, – пояснила миссис Бальфур, давая отбой.

Ребус кивнул.

– Ваш муж много времени проводит в Лондоне, – сказал он. – Вам не бывает без него одиноко?

Она удивленно посмотрела на него.

– У меня есть подруги.

– Я так и думал. Очевидно, вы время от времени ездите в Эдинбург?

– Да, я бываю там раза два в неделю.

– Вы часто встречаетесь с деловыми партнерами вашего мужа?

Она снова посмотрела на него, слегка приподняв брови.

– Вы, вероятно, имеете в виду Раналда? Пожалуй, да, часто. Он и его жена – наши самые близкие друзья. А почему вы спрашиваете?

Ребус состроил озадаченную мину и даже почесал в затылке.

– Сам не знаю. Так, для поддержания беседы.

– Больше не надо.

– Не надо поддерживать беседу?

– Мне это не нравится. У меня такое ощущение, будто все пытаются что-то из меня вытянуть… Совсем как на деловых приемах! Джон всегда предупреждал, чтобы я держала рот на замке и никому ничего не рассказывала. Никогда не знаешь, кто может охотиться за информацией о банке и его клиентах.

– Но я не ваш конкурент, миссис Бальфур.

Она опустила голову.

– Да, конечно. Извините меня, пожалуйста. Я просто…

– Не надо извиняться, миссис Бальфур, – сказал Ребус и встал. – Это ваш дом, и здесь правила игры устанавливаете вы… Согласны?

– Что ж, если вы так считаете… – Лицо ее чуть-чуть просветлело, но Ребус готов был поклясться, что даже в отсутствие супруга миссис Бальфур здесь все играли по его правилам.

В особняке Бальфуров, куда его в конце концов пригласили, Ребус увидел двух своих коллег, удобно расположившихся в гостиной. Женщина-констебль, которую он мельком видел на крыльце, представилась как Николь Кэмпбелл. Второй полицейский работал в отделе уголовного розыска на Феттс-авеню. Звали его Эрик Моз, и к нему прилипло прозвище Мозг. Эрик сидел за столом, на котором рядом с блокнотом и ручкой стояли обычный проводной телефон, магнитофон и мобильник, соединенный с портативным компьютером. Установив, что последний звонок исходил от мистера Бальфура, Эрик повесил наушники на шею и теперь пил из пластмассового стаканчика клубничный йогурт. Увидев вошедшего Ребуса, он кивнул в знак приветствия.

– А вы неплохо устроились, – заметил Ребус, окидывая взглядом роскошную обстановку гостиной.

– Жить можно, – согласилась Кэмпбелл. – Если только не обращать внимания на скуку.

– А компьютер зачем?

– Через него Мозг связывается со своими друзьями-нейронами.

Эрик погрозил ей пальцем.

– Этот ноутбук подключен к новейшей регистрирующей системе, которая позволяет фиксировать и отслеживать телефонные звонки, – пояснил он. Сосредоточившись на последних глотках йогурта, он не видел, как Кэмпбелл, повернувшись к Ребусу, произнесла одними губами: «Ней-ро-ны!»

– Это просто здорово! – сказал Ребус. – Главное – было бы что отслеживать и фиксировать.

Эрик кивнул:

– В том-то и дело. Пока звонили только родственники и друзья – выражали сочувствие и все такое. На удивление мало звонков от психов. Должно быть, дело в том, что этот номер не занесен в справочники.

– Имейте в виду, – предупредил Ребус, – человек, который нам нужен, тоже может оказаться психом.

– Да, психов у нас хватает, – сказала Кэмпбелл, закидывая ногу на ногу. Она сидела на одном из трех стоявших в гостиной диванов; перед ней на подушках были разложены номера журналов «Каледония» и «Скоттиш филд». На журнальном столике рядом с диваном лежала еще стопка журналов и газет. Поглядев на нее, Ребус почему-то подумал, что Кэмпбелл прочла их все по меньшей мере по разу.

– Что вы имеете в виду? – спросил он.

– Разве вы еще не были в поселке? – вопросом на вопрос ответила Кэмпбелл. – Сплошь альбиносы, лопающие абрикосы.

Ребус улыбнулся. Эрик озадаченно нахмурился.

– Я не видел ни одного, – сказал он.

Взгляд, который Кэмпбелл адресовала Ребусу, был достаточно красноречив.

«Это потому, – говорил он, – что в каком-то параллельном мире ты лопаешь абрикосы вместе с ними».

– Скажите мне вот что, – произнес Ребус. – На пресс-конференции мистер Бальфур предложил похитителям звонить на его персональный мобильник, номер которого знает только Филиппа…

– Ему не следовало этого делать, – сказал Эрик и покачал головой. – Его предупреждали, но он настоял на своем.

– Значит, проследить звонок по мобильной связи сложнее?

– Разумеется. Ведь это совсем другая система, да и звонящий не привязан к одному месту.

– Но это все-таки возможно или нет?

– До определенной степени. Сейчас полно блуждающих мобильников. Звонок проследить можно – можно установить номер, а потом окажется, что телефон украден на прошлой неделе.

Кэмпбелл подавила зевок.

– Видите? – спросила она у Ребуса. – Жуть на жути и жутью погоняет!

Возвращаясь обратно в город, Ребус не особенно торопился. Движение на шоссе стало интенсивнее, но, к счастью, основной поток машин двигался ему навстречу. Начинался час пик. Ребус сам знал людей, которые ежедневно ездили на работу в Эдинбург из Пограничного края, из Файфа и даже из Глазго. Все они утверждали, что во всем виноваты цены на жилье. Действительно, квартира с тремя спальнями в не самом худшем районе стоила около четверти миллиона фунтов. За те же деньги можно было купить большой особняк в Западном Лотиане или пол-улицы в Кауденбите. Тем не менее к Ребусу уже несколько раз являлись непрошеные гости, желавшие купить его квартиру; получал он и письма, адресованные «Уважаемому владельцу…». Такова была эдинбургская реальность – как бы высоко ни поднимались цены на недвижимость, спрос на нее оставался стабильным. В Марчмонте, где Ребус прожил уже двадцать с лишним лет, покупателями выступали либо домовладельцы, стремившиеся приобрести еще одну квартиру, чтобы сдавать по завышенным ценам, либо родители, подыскивавшие для своих детей жилье поближе к университету. Район менялся буквально на глазах: с каждым годом здесь становилось все меньше нормальных семей и стариков, зато все больше студентов и молодых супружеских пар без детей. Между собой эти две группы почти не смешивались. Пожилые люди, прожившие в Марчмонте всю свою жизнь, вынуждены были расставаться со своими подросшими детьми, потому что те не могли позволить себе купить квартиру рядом с родителями. Соседи Ребуса по подъезду давно переехали, на их место вселились другие люди, так что теперь он не знал даже своих соседей по площадке. Насколько ему было известно, в доме он остался единственным жильцом-собственником; все остальные квартиры сдавались. Еще больше Ребуса тревожил тот факт, что из всех жильцов он был чуть ли не самым старым. А письма с предложениями о продаже приходили и приходили, несмотря на то, что цены достигли поистине заоблачных высот.

Вот почему Ребус и задумался о переезде. Он, правда, еще не подыскал себе новое жилье. Возможно, имело смысл не покупать, а арендовать квартиру – это давало куда большую свободу выбора. Например, он мог прожить год в коттедже на побережье, год или два в мансарде над каким-нибудь уютным пабом… Нынешняя его квартира – Ребус знал это – была слишком велика для одного. В дополнительных спальнях уже много лет никто не ночевал, а сам он частенько коротал ночи в большом кресле в гостиной. Ему вполне хватило бы квартирки, состоящей из одной комнаты и кухни, – все остальное было ненужной роскошью.

По шоссе навстречу ему мчались «вольво», «БМВ», «ауди»… Их владельцы торопились домой, и Ребус задумался, готов ли он вот так мотаться туда-сюда, как они? Из Марчмонта он мог дойти до работы пешком за пятнадцать минут – это была его разминка. Нет, пожалуй, ему все-таки не хотелось бы каждый день ездить, к примеру, из того же Фоллза в Эдинбург и обратно. Сегодня днем единственная улица поселка была пуста, но Ребус не сомневался, что вечером в Фоллзе машины выстраиваются вдоль обоих тротуаров.

Доехав до Марчмонта, Ребус долго искал свободное место, чтобы поставить машину. Но все места были заняты, и это напомнило ему еще об одной причине для переезда. В конце концов Ребус оставил «сааб» в запрещенном для стоянки месте и зашел в ближайший магазин, чтобы купить вечернюю газету, пакет молока, булочки и грудинку. В участок Ребус уже позвонил и спросил, нужен ли он. Оказалось – не нужен.

Поднявшись к себе в квартиру, Ребус достал из холодильника банку с пивом и устроился в гостиной – в своем любимом кресле у окна. В кухне царил еще больший, чем обычно, беспорядок: Ребус задумал поменять проводку, и в кухню перекочевала часть вещей из прихожей. Когда в последний раз в квартире ремонтировалось электричество, он не знал – вероятнее всего, проводку никто не трогал с тех пор, как он сюда въехал. После замены проводки Ребус планировал пригласить маляров, чтобы немного освежить краску на стенах. Капитальный ремонт он делать не собирался – его предупредили, что тот, кто купит его квартиру, почти наверняка переделает все по-своему, а значит, особенно стараться не стоит. Проводка и покраска – на этом он остановится. В агентстве недвижимости ему сказали, что определить заранее, сколько он получит за квартиру, можно только приблизительно. В Эдинбурге жилье продавалось по принципу «кто больше даст», причем разница между минимальной и максимальной предложенной ценой могла составить от тридцати до сорока процентов. По самым скромным оценкам, его квартира на Арден-стрит стоила от ста двадцати пяти до ста сорока тысяч фунтов, благо задолженности по ипотеке у Ребуса не было: все деньги он внес в банк наличными.

«Имея такую сумму, – говорила ему Шивон, – ты можешь уйти на пенсию хоть сейчас». Что ж, может быть… Ребус, однако, не исключал, что ему придется делить эти деньги с бывшей женой, хотя чек на стоимость ее доли квартиры он выписал Роне сразу после развода. Какую-то сумму он мог положить в банк на имя их дочери Саманты. Кстати, продать квартиру он решил еще и из-за Сэмми. После несчастного случая она только недавно встала с инвалидного кресла и теперь передвигалась на костылях. Два лестничных пролета были для нее непреодолимым препятствием… хотя если говорить честно, то Саманта не часто навещала его и прежде. К Ребусу вообще мало кто приходил, да он и не был радушным хозяином. Кто-то однажды назвал его дом «норой» и, пожалуй, попал в точку: квартира служила Ребусу своего рода убежищем, и это ему и требовалось.

Студенты за стеной запустили что-то хрипло-пронзительное, отдаленно напоминающее плохую запись «Хоквинд» двадцатилетней давности. Это означало, что старую вещь исполняет какой-то новомодный оркестр. Поднявшись из кресла, Ребус просмотрел свою музыкальную коллекцию, нашел пленку, записанную для него Шивон, и вставил в магнитофон. «Буревестники», три песни из одного альбома. Ребус смутно помнил, как Шивон говорила ему, что хотя группа была из Новой Зеландии, партия одного из инструментов записывалась здесь, в Эдинбурге. Вторая композиция называлась «Водопад».

Ребус снова сел в кресло. Рядом стояла на полу бутылка «Талискера». Ребус любил это виски за чистый, резкий вкус. Возле бутылки стоял и стакан, поэтому Ребус наполнил его, кивнул своему отражению в зеркале, сделал хороший глоток и, откинувшись на спинку кресла, закрыл глаза. Гостиную он перекрашивать не собирался: с его точки зрения, она выглядела еще вполне прилично. Ребус сам ремонтировал ее не так уж давно, а помогал ему в этом Джек Мортон – его старинный приятель. Теперь Джек был мертв, а значит, в его гостиной стало одним призраком больше. Интересно, спросил себя Ребус, сумеет он избавиться от своих призраков, если переедет? Почему-то он в этом сомневался; больше того, в глубине души Ребус был уверен, что ему будет их здорово не хватать.

В песнях всегда поется о потерях и обретениях. Сменить обстановку, сменить круг общения… Мысли Ребуса бежали все дальше, и он уже не мог за ними угнаться. В целом он не думал, что будет очень жалеть, расставшись с Арден-стрит. Похоже, время перемен действительно настало.

4

Утром по дороге на работу Шивон не могла думать ни о чем, кроме своего послания Сфинксу. Он так и не перезвонил на ее мобильник, и Шивон решила отправить ему другое письмо. Ему или ей… Она знала, что предвзятость в суждениях может только повредить делу, но продолжала считать Сфинкса мужчиной. Слова «констриктор» и «чертовстул» были вполне в мужском духе, да и сама эта ублюдочная идея игры через компьютер… На ее послание («У меня проблемы. Нужно поговорить. Флипси») Сфинкс не клюнул. Поэтому Шивон решила, что надо отбросить притворство. Сегодня она напишет Сфинксу от своего имени, расскажет об исчезновении Филиппы и попросит еще раз связаться с ней по тому же номеру.

Ночью Шивон почти не спала. Она боялась пропустить звонок и поэтому просыпалась чуть не каждый час, чтобы взглянуть на экран мобильника. Но никто так и не позвонил. Уже светало, когда Шивон оделась и отправилась на прогулку, надеясь таким способом избавиться от нервного напряжения. Ее квартира располагалась неподалеку от Броутон-стрит – в районе, где быстрыми темпами шло «облагораживание». Правда, по уровню цен он еще не сравнялся с соседним Нью-Тауном, однако уже догонял старый центр. Чуть не половина улицы была заставлена контейнерами для сбора строительного мусора, и Шивон знала, что уже ко времени второго завтрака фургоны строительных фирм с трудом найдут место для парковки.

Прежде чем повернуть назад, Шивон остановилась позавтракать в открытом кафе. Она взяла тосты с жареной фасолью и чашку такого крепкого чая, что у нее сделался спазм в пищеводе. На обратном пути Шивон ненадолго остановилась на вершине Колтонского холма, чтобы понаблюдать за тем, как город готовится вступить в новый день. Далеко в заливе стоял на рейде контейнеровоз. Пентландские холмы на юге были укрыты низкими облаками, похожими на уютное пуховое одеяло. По пустынной Принсес-стрит проехал автобус и промчалось несколько такси. Этот еще не до конца проснувшийся, еще не суетливый город Шивон любила больше всего.

Потом взгляд Шивон упал на отель «Балморал», и мысли ее невольно обратились к вечеринке, которую устроила Джилл Темплер. Она хорошо помнила слова Джилл – «…у меня хватает проблем». Интересно, что она имела в виду – дело Филиппы Бальфур или свое новое назначение? Беда в том, что в нагрузку к начальственному креслу Джилл получила Джона Ребуса. Из проблемы Фермера Уотсона он превратился в проблему Джилл. В участке шептались, что Ребус уже успел отличиться: мистер Бальфур застал его пьяным в квартире своей дочери. Несколько раз Шивон предупреждали, что она сама становится похожа на своего наставника, не только перенимая его достоинства, но и усваивая недостатки, но Шивон только смеялась в ответ. Она знала, что это не так.

И даже совсем не так.

Спустившись с холма, Шивон вышла на Ватерлоо-плейс. Свернув направо, она через пять минут оказалась бы дома. Налево – за десять минут дошагала бы до участка. Шивон повернула налево и двинулась по мосту Норт-бридж.

В участке в этот ранний час царила тишина. В рабочем зале отдела уголовного розыска воздух был спертый: слишком много людей сидело здесь в тесноте по многу часов подряд. Шивон открыла окна, сварила чашку слабенького кофе и села за свой стол. В компьютере Флип новых писем не было. Шивон начала писать письмо, но не успела она натюкать и двух строк, как система известила ее о входящем послании. Оно было от Сфинкса и содержало всего два слова:

«Доброе утро».

Шивон щелкнула на значок «ответить» и быстро набрала на клавиатуре:

«Как ты узнал, что я здесь?»

Ответ последовал незамедлительно.

«Флипси никогда бы не задала такого вопроса. Кто ты?»

Шивон так торопилась, что даже не исправляла опечаток.

«Я сотрудник полиции Эдинбурга, расследую исчезновение Филиппы Бальфур».

Прошла целая минута, прежде чем пришел ответ.

«Чье-чье?»

«Флипси», – напечатала Шивон.

«Она не называла мне своего настоящего имени. Это одно из правил».

«Правил игры?» – уточнила Шивон.

«Да. Она тоже жила в Эдинбурге?»

«Она училась здесь в университете. Мне нужно с тобой поговорить. Позвони мне по номеру, который я дала».

Ответ пришел не сразу, и пауза показалась Шивон бесконечной. Наконец она увидела:

«Предпочитаю общаться через комп».

«О'кей, – напечатала Шивон. – Расскажи мне, что такое Чертовстул?»

«Чтобы узнать это, тебе придется принять участие в игре. Назови свое имя – мне нужно знать, как тебя называть».

«Меня зовут Шивон Кларк, я констебль полиции графства Лотиан и Пограничного края».

«У меня такое чувство, Шивон, что это твое настоящее имя. Ты нарушила одно из самых главных правил: никаких имен».

Шивон почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо.

«Это не игра, Сфинкс», – отстучала она.

«Это именно игра, Шивон».

«Хорошо. Пусть так».

Последовала еще одна, довольно продолжительная пауза. Шивон уже собиралась повторить свое послание, когда пришел ответ.

«Чертовстул – это один из уровней игры».

«Флипси играла в компьютерную игру?»

«Да. Следующий уровень – Констриктор».

«Что это за игра? Могла она из-за нее попасть в беду?»

«Пока нет».

Шивон тупо уставилась на экран.

«Что ты имеешь в виду?»

«Пока не скажу».

«Но мне нужна твоя помощь».

«Тогда тебе придется научиться терпению. Я могу отключиться прямо сейчас, и ты никогда меня не найдешь. Надеюсь, это понятно?»

«Да». – Шивон готова была треснуть по экрану кулаком.

«Пока».

«Пока», – напечатала Шивон.

И все. Больше никаких писем. Сфинкс либо отключился, либо замолчал и больше не ответит. Единственное, что оставалось, это ждать. Или не единственное?… Шивон быстро вошла в интернет и перебрала все поисковые системы, ища ссылки на Сфинкса и сайт PaganOmerta. Сфинксов она обнаружила несколько десятков, но была почти уверена, что ни один не имеет никакого отношения к человеку, с которым она только что разговаривала. Ссылок на PaganOmerta вообще не оказалось, зато на Pagan [10] нашелся, наверное, целый миллион. Сайт PaganOmerta.com оказался пустым – это был даже не сайт, а просто домашняя страничка.

Шивон снова подошла к кофеварке, чтобы приготовить еще кофе. Зал постепенно наполнялся – дневная смена занимала рабочие места. С ней кто-то поздоровался, но Шивон лишь рассеянно кивнула в ответ. У нее появилась еще одна идея. Вернувшись к столу, она вооружилась городским телефонным справочником и «Желтыми страницами», придвинула к себе блокнот и взяла в руку карандаш.

Шивон начала с компьютерных салонов и обзванивала их до тех пор, пока в одном месте ей не порекомендовали обратиться в магазин комиксов на Саут-бридж. Шивон привыкла считать, что все комиксы похожи на «Вино» и «Данди» [11], хотя когда-то она встречалась с парнем, чье увлечение «Космическая одиссея» послужило одной из причин их разрыва. Магазин на Саут-бридж стал для нее откровением. Здесь продавались тысячи комиксов, научно-фантастические романы, майки с изображением инопланетян и прочая красотища. Помощник продавца – худой, долговязый подросток за прилавком – горячо обсуждал с двумя школьниками некоего Джона Константайна. Шивон понятия не имела, кто такой этот Джон Константайн – герой комикса, художник или писатель. Наконец мальчишки заметили стоявшую за ними Шивон и стушевались. Их возбуждение улеглось, они перестали вопить и размахивать руками, снова превратившись в нескладных, угловатых двенадцатилеток. Возможно, они не привыкли видеть здесь взрослых женщин. Шивон полагала, что они вообще не привыкли общаться с женщинами.

– Я случайно слышала ваш разговор… – начала она.- Не могли бы вы мне помочь?…

Все трое молчали, вопросительно глядя на нее. Долговязый помощник продавца почесал прыщавую щеку и переступил с ноги на ногу.

– Вы играете в игры по интернету?

– Вы имеете в виду «Дримкаст»? – спросил подросток и, заметив недоумение на лице Шивон, пояснил: – Это популярная сонькина игрушка…

– Я имею в виду игру, в которой один человек – ведущий – присылает другим по электронной почте разные вопросы.

– А-а, это ролевые игры… – Один из школьников кивнул и сразу посмотрел на товарища, ища подтверждения своим словам.

– Ты играл когда-нибудь в такую игру? – спросила Шивон.

– Не-а, – признался мальчишка. Его товарищи тоже оказались не в курсе.

– Примерно на середине Лит-уок есть игровой магазин, – подсказал помощник продавца. – Правда, они там специализируются на «Эм-Эм», но, возможно, кто-нибудь сумеет вам помочь.

Он снова принялся ковырять свои прыщи, и Шивон захотелось дать ему по рукам.

– Что такое «Эм-Эм»? – спросила она.

– Фэнтези. Меч и Магия…

– А как называется этот магазин? – уточнила Шивон.

– «У Гэндальфа», – хором ответили мальчишки.

Магазин «У Гэндальфа», зажатый между салоном татуировок и лавочкой, торгующей горячими сосисками, выглядел снаружи весьма непрезентабельно; железная решетка, закрывающая запыленную витрину, была заперта на висячий замок. Но когда Шивон толкнула дверь, та отворилась, приведя в действие «музыкальную подвеску» из металлических трубок и колокольчиков. Под их мелодичный перезвон Шивон вступила в торговый зал.

Когда-то магазин «У Гэндальфа», несомненно, торговал чем-то другим, вероятнее всего – подержанными книгами, однако смена специализации не повлекла за собой никакой реконструкции или переоборудования. На полках пылились разнообразные настольные игры с фигурками, отдаленно напоминавшими некрашеных игрушечных солдатиков. Стены были увешаны плакатами с мультяшными изображениями Армагеддона. Уголки страниц в многочисленных «Правилах игры» были замусолены. В центре зала стоял раскладной стол и четыре стула; на столе была разложена какая-то игра. Ни прилавка, ни кассы в магазине не оказалось.

Пока Шивон оглядывалась, в дальней стене со скрипом отворилась небольшая дверца и из нее появился мужчина лет пятидесяти с седой бородкой и длинными волосами, собранными на затылке в «конский хвост». Черная майка с логотипом «Грейтфул Дэд» обтягивала выпирающий животик.

– Вы откуда? – хмуро осведомился он. – Не из департамента торговли?

– Отдел уголовного розыска. – Шивон показала свое удостоверение.

– Мы задолжали арендную плату всего за восемь недель, – проворчал мужчина, подходя к столу в центре зала. При этом он громко шаркал ногами, и Шивон увидела, что он обут в открытые кожаные сандалии. Как и их владелец, сандалии выглядели сильно потрепанными.

Остановившись у стола, мужчина опустил голову и несколько секунд задумчиво изучал расставленные на доске фишки.

– Вы тут ничего не трогали? – спросил он.

– Нет, – ответила Шивон.

– Уверены?

– Абсолютно.

Бородач неожиданно улыбнулся.

– Тогда Джорджу шмандец, простите за выражение. – Он посмотрел на часы. – Они будут здесь примерно через полчаса.

– Кто это – они?

– Игроки. Геймеры. Вчера они не успели закончить – я должен был закрыть лавочку на ночь. Джордж, бедняга, видать, ужасно волновался – так ему не терпелось прикончить Уилла.

Шивон тоже посмотрела на доску, но не увидела в расположении фишек ничего угрожающего. Бородач постучал кончиком пальца по разложенным рядом с доской карточкам.

– В них все дело, – сказал он несколько сварливым тоном.

– Боюсь, я не знаю этой игры, – сказала Шивон.

– И не должны знать!…

– Что это значит?

– Ничего. Абсолютно ничего, мэм.

Но Шивон прекрасно его поняла. Лавочка «У Гэндальфа» была не просто магазином – это был своего рода закрытый клуб, мужской клуб – такой же недоступный, как и прочие твердыни мужского шовинизма.

– Боюсь, вы не сможете мне помочь, – сказала Шивон и еще раз огляделась по сторонам, с трудом подавив желание почесаться. – Меня интересуют более современные игры.

– Что вы имеете в виду? – тотчас ощетинился бородач.

– Я имею в виду ролевые игры, в которые играют на компьютерах.

– Интерактивные?… – Он прищурился.

Шивон кивнула, и мужчина снова посмотрел на часы, потом прошаркал мимо нее к входной двери и задвинул засов. Шивон непроизвольно напряглась, готовясь отразить нападение, но мужчина не спеша прошаркал в обратном направлении и остановился у двери, из которой появился несколько минут назад.

– Идите за мной, – буркнул он через плечо, и Шивон, чувствуя себя почти как Алиса перед кроличьей норой, неохотно подчинилась.

Спустившись по короткой лесенке из пяти ступенек, она очутилась в полутемном, влажном помещении без окон. У стен громоздились друг на друга картонные ящики и коробки, как догадалась Шивон – с играми и прочими прибамбасами; в углу на тумбочке стоял чайник и несколько грязных стаканов, в раковине мерно капала из крана вода. Обстановка была самая убогая, но на столе в другом углу Шивон увидела суперсовременный, мощный компьютер с тонким, как у ноутбука, большим монитором.

– Как вас зовут? – спросила Шивон бородача.

– Гэндальф, – ответил он и ухмыльнулся.

– Я имела в виду ваше настоящее имя, – рассердилась Шивон.

– Я знаю. Но здесь, – он особо выделил голосом последнее слово, – это и есть мое настоящее имя.

Гэндальф подсел к компьютеру и, не переставая разговаривать, стал быстро двигать и щелкать «мышью». Как заметила Шивон, «мышь» была беспроводная.

– В Сети полно разных игр, – говорил Гэндальф. – По желанию можно присоединиться к группе геймеров, играющих либо против программы, либо против другой команды. Существуют различные объединения игроков… – Он показал на экран. – Вот, например, объединение «думеров». Вы знаете, что такое «Дум»?

– Компьютерная игра, – сказала Шивон.

Гэндальф кивнул:

– Точно. Но одно дело играть одному, и совсем другое – сражаться со своей командой против общего врага.

Шивон пробежала глазами список игроков команды.

– Насколько это конфиденциально? – спросила она.

– В каком смысле? – не понял Гэндальф.

– Знает ли игрок членов своей или противоположной команды по именам?

Гэндальф погладил бороду.

– Большинство имеет свой nom de guerre [12].

Шивон подумала о Филиппе и ее подпольном нике. Флипси…

– И у каждого может быть несколько псевдонимов, не так ли?

– О да!… – ответил Гэндальф. – Хоть дюжина! Человек, с которым ты сотни раз разговаривал по Сети, вдруг захочет назваться по-другому, и ты ни за что не догадаешься, что давно его знаешь.

– Значит, каждый может наврать про себя с три короба?

– Называйте как хотите. Сеть – это виртуальный мир; в нем нет ничего реального. Поэтому люди имеют право выдумать собственную виртуальную жизнь.

– Я сейчас расследую один случай… В деле фигурирует компьютерная игра.

– Какая именно?

– Названия я не знаю, но там есть уровни, которые называются «Чертовстул» и «Констриктор». В этой игре есть ведущий – «Сфинкс».

Гэндальф опять погладил бороду. Сев за компьютер, он нацепил на нос очки в тонкой металлической оправе; светящийся мягким светом экран отражался в стеклах, и Шивон не видела его глаз.

– В первый раз слышу, – проговорил он наконец.

– Но… Скажите по крайней мере, быть может, вам это что-то напоминает?

– Это напоминает мне ПРС – простой ролевой сценарий. Ведущий – Сфинкс – задает вопросы или раздает задания. Игроков в такой игре может быть от одного до нескольких десятков.

– Объединенных в команды?

Он пожал плечами.

– Трудно сказать. На каком сайте сидит этот ваш Сфинкс?

– Я не знаю.

Гэндальф пристально посмотрел на Шивон.

– Вы ничего не знаете, как я погляжу…

– Да, – признала Шивон.

Он вздохнул.

– Что это за случай, который вы расследуете?

– Исчезла молодая женщина. Она играла со Сфинксом.

– Вы уверены, что одно связано с другим?

– Нет.

Гэндальф положил ладони на свой выпирающий животик.

– Я поспрашиваю ребят, – сказал он. – Быть может, мы сумеем разыскать для вас этого Сфинкса.

– Если бы я только знала, в чем смысл игры!…

Он кивнул, и Шивон вспомнила, как спрашивала Сфинкса, что такое «Чертовстул». Как он ей ответил? Тебе придется самой сыграть в игру…

Шивон знала, что получить казенный ноутбук будет нелегко. Да и с подключением к Сети возникнут проблемы. Поэтому на обратном пути в участок она зашла в компьютерный салон.

– Самый дешевый ноутбук стоит у нас около девятисот фунтов, – сообщила ей женщина-продавец.

Шивон не удержалась и поморщилась.

– И сколько времени пройдет, прежде чем я смогу работать на нем в интернете?

Женщина пожала плечами.

– Зависит от вашего провайдера.

Шивон не оставалось ничего другого, кроме как поблагодарить и уйти. Она знала, что всегда может использовать компьютер Филиппы Бальфур, но ей этого не хотелось – по многим причинам. Потом ее осенило, и она взялась за мобильник.

– Грант? Это Шивон. Я хочу попросить тебя об одном одолжении…

Констебль Грант Худ купил портативный компьютер по той же причине, по какой он несколько ранее приобрел DVD-проигрыватель, CD-плеер и цифровой фотоаппарат. Это были вещи, а вещи нужны для того, чтобы производить впечатление на окружающих. Действительно, каждый раз, когда Худ появлялся в Сент-Леонарде с очередным приобретением, он, а точнее – его новая вещь на пять – десять минут становилась центром общего внимания. Шивон, впрочем, давно заметила, что он не жмот и всегда готов одолжить то или иное сложное устройство каждому, кто об этом попросит. Сам Худ своими дорогостоящими игрушками почти не пользовался, а если пользовался, то вскоре они ему надоедали. Шивон подозревала, что в некоторых случаях Худ не продвинулся дальше инструкции пользователя… Да и то сказать – документация к цифровому фотоаппарату весила едва ли не больше самой камеры.

Как Шивон и рассчитывала, Худ с радостью откликнулся на ее просьбу и, съездив домой, привез свой ноутбук. Она заранее объяснила – компьютер нужен ей для того, чтобы получать и отправлять электронные сообщения.

– Все готово, можешь работать, – сказал он, вручая ей сумку с компьютером.

– Мне нужно знать твой электронный адрес и пароль, – сказала Шивон.

– Но ведь в таком случае ты сможешь читать мою почту! – сообразил Худ.

– Скажи честно, сколько электронных писем ты получаешь в неделю? – спросила Шивон.

– Ну… я не считал, – сказал он. – Несколько.

– Не беспокойся, я их для тебя сохраню… и не буду в них заглядывать, – пообещала Шивон.

– Ладно. Только учти, с тебя причитается.

Шивон воззрилась на него.

– Причитается?

– Да. Мы еще это обсудим. – Худ ухмыльнулся. Шивон сложила руки на груди.

– Ну и чего ты хочешь?

– Пока не знаю, – сообщил он. – Мне нужно подумать…

Наконец Шивон вернулась к своему столу. Соединительный шнур, чтобы подключить к ноутбуку мобильник, у нее был, но прежде она проверила компьютер Филиппы. Никаких писем от Сфинкса на нем не оказалось. На то, чтобы войти в сеть с компьютера Гранта, Шивон потребовалось всего несколько минут. И она тут же послала Сфинксу письмо, сообщая электронный адрес Гранта.

«Пожалуй, я сыграю. Решай. Шивон».

Отправив мейл, она осталась на линии. Шивон прекрасно знала, что это обойдется ей в целое состояние, однако отогнала от себя эту мысль. Игра была единственной ниточкой к Сфинксу. Играть с ним Шивон не хотелось, но она была полна решимости узнать как можно больше о нем и о его игре.

В дальнем конце зала Шивон заметила Гранта и еще двух детективов, которые о чем-то шептались, время от времени поглядывая в ее сторону.

«Пусть», – решила она.

В участке на Гэйфилд-сквер ничего не происходило. Было много суеты, беготни и нахмуренных, озабоченных лиц, но за всем этим Ребус замечал своим цепким взглядом растущее чувство безнадежности и беспомощности. Незадолго до этого участок почтил своим присутствием заместитель начальника полиции. Он вызвал на ковер Билли Прайда и Джилл Темплер и, выслушав доклад о ходе расследования, недвусмысленно дал им понять, что от них требуется «как можно скорее закрыть дело». Ребус при этом, разумеется, не присутствовал, но в том, что заместитель начальника сформулировал свое пожелание именно так, он не сомневался: устраивая разгон своим подчиненным, Джилл и Прайд, независимо друг от друга, повторили именно эти слова.

– Инспектор Ребус?… – обратился к нему один из секретарей. – Босс просит вас на два слова.

Когда Ребус вошел в кабинет, Джилл велела ему поплотнее закрыть дверь. Против обыкновения, в комнате было грязно и пахло потом: в рабочем зале не хватало мест, и Джилл приходилось делить кабинет еще с двумя детективами, работавшими в ночную и вечернюю смены.

– Похоже, скоро нам придется сажать наших людей в тюремных камерах, – мрачно посетовала она, когда, собрав со стола пустые кружки, не нашла, куда их можно убрать. – На моей памяти такого еще не было!

– Не трудись, – сказал Ребус. – Я ненадолго.

– Это верно… – В конце концов Джилл поставила кружки на пол и тотчас опрокинула одну из них ногой. Не обращая внимания на растекшиеся по полу остатки кофе, она села. Ребус остался стоять, поскольку стульев в комнате все равно не было.

– Как дела в Фоллзе? – спросила Джилл.

– Нормально. Я пришел к выводу…

– К какому же? – Она метнула на него быстрый взгляд исподлобья.

– Что вся эта история с куклой будет прекрасно смотреться на первых полосах бульварных газет.

Джилл кивнула:

– Кажется, вчера вечером в одной газетке уже мелькнул какой-то материал…

– Женщина, которая якобы нашла куклу, разговаривала с журналистами при мне.

– Якобы?…

В ответ Ребус только плечами пожал.

– Ты считаешь, она могла это подстроить?

Ребус засунул руки в карманы.

– Кто знает?…

– Кто-то, вероятно, знает. Например, одна моя подруга, Джин Берчилл, утверждает, что может нам помочь. Я хочу, чтобы ты с ней поговорил.

– Кто она такая?

– Она работает хранителем в Музее истории Шотландии.

– И она знает, что это за кукла?

– Не исключено. – Джилл немного помолчала. – Джин говорит, что похожие куклы ей уже встречались.

Разговаривая с Джин Берчилл, Ребус признался, что никогда не был в новом музее.

– Только в старом, – сказал он. – Я водил туда дочь, когда она была маленькой.

Джин укоризненно покачала головой.

– Но ведь это совсем другое, инспектор. Наверху собраны прелюбопытнейшие экспонаты, которые способны поведать нам о том, кто мы такие; рассказать о нашей истории и культуре!…

– И никаких чучел животных?

Она улыбнулась.

– Насколько я знаю, нет.

Разговаривая таким образом, они преодолели огромный выбеленный вестибюль и теперь медленно шли по залам первого этажа. Добравшись до маленького служебного лифта, Джин Берчилл остановилась и внимательно оглядела Ребуса с ног до головы.

– Джилл мне о вас рассказывала, – проговорила она.

Дверцы лифта открылись, и Ребус вошел следом за ней в кабину.

– Надеюсь, только хорошее, – сказал он и добавил: – Как о покойнике, знаете?…

Ребус изо всех сил старался взять шутливый тон, но Джин только загадочно улыбнулась. Несмотря на возраст, она напоминала Ребусу школьницу, застенчивую и вместе с тем умненькую, примерную и одновременно по-детски любопытную.

– Нам нужно подняться на четвертый этаж, – сказала она.

Потом двери лифта вновь отворились, и они вышли в узкую галерею, в которой, казалось, витали тени и царили изображения смерти во всех видах.

– Этот отдел посвящен различным верованиям, – почти шепотом проговорила Джин. – Колдовство, осквернение могил, похоронные ритуалы…

Ребус огляделся. Перед ним стояла карета-катафалк викторианской эпохи, покрытая блестящим черным лаком. Казалось, она в любую минуту готова тронуться с места, чтобы доставить на кладбище очередной груз.

Рядом стоял большой металлический гроб, и Ребус не удержался, чтобы его не потрогать.

– Это так называемый «сейф», – сказала Джин и, заметив недоумение на лице Ребуса, пояснила: – В такой железный ящик с замком запирали гроб с усопшим примерно на полгода, чтобы уберечь его от похитителей трупов.

Ребус не очень хорошо знал историю, но о похитителях трупов он слышал не раз.

– Таких, как Бёрк и Хейр, которые выкапывали из могил свежие трупы и продавали их университету?… – решил он похвастаться своей эрудицией

Джин посмотрела на него как учительница на упрямого ученика.

– Бёрк и Хейр не грабили могилы, – строго сказала она. – Они убивали людей и продавали трупы исследователям-анатомам.

– Да, верно!… – спохватился Ребус.

Они прошли мимо траурных одеяний, мимо фотографий мертвых младенцев и остановились у самой дальней стеклянной витрины.

– Вот мы и пришли, – сказала Джин Берчилл. – Взгляните, инспектор… Наши гробы с Артурова Трона.

Ребус взглянул. В витрине лежало восемь небольших гробиков длиной примерно пять или шесть дюймов каждый. Сделаны они были очень искусно и – вплоть до забитых в крышку крошечных гвоздиков – представляли собой точную копию настоящих, больших гробов. В гробах лежали маленькие деревянные куклы, некоторые были в саванах. Ребус воззрился на бело-зеленую клетку.

– Веселенький нарядец, – пробормотал Ребус.

– Раньше они все были одеты, но ткань истлела, и ее не удалось сохранить. – Джин показала на лежавшую рядом с гробами фотографию. – В тысяча восемьсот тридцать шестом году дети, игравшие на одном из склонов Трона Артура, наткнулись на полуобвалившийся вход в какую-то пещеру. В пещере лежало семнадцать маленьких гробиков. До настоящего времени сохранилось только восемь…

– Ну и напугались же они, должно быть, – пробормотал Ребус, глядя на фотографию и пытаясь угадать, на каком из склонов холма находилась пещера.

– Анализ показал, что гробы и куклы были сделаны примерно в тридцатых годах девятнадцатого века.

Ребус кивнул. Все, что она рассказывала, было напечатано на прикрепленных к витрине табличках. Старые газеты, писавшие о странной находке, предполагали, что куклы использовались ведьмами, чтобы призывать смерть на головы неугодных. Согласно другой версии, куколок сделали и спрятали моряки, отправлявшиеся в дальнее плавание. Деревянные куклы должны были служить им своего рода талисманом.

– Моряки на Троне Артура, это надо же!… – подумал вслух Ребус. – Такое действительно не каждый день увидишь.

– Вы что-то имеете против моряков, инспектор?

– Просто скала находится слишком далеко от порта, только и всего.

Джин внимательно посмотрела на него, но ничего не смогла прочесть по его лицу. Ребус снова склонился над гробиками. Он готов был побиться об заклад, что между ними и гробиком, найденным мисс Доддс возле водопада, существует связь. Человек, который сделал этот последний гроб, несомненно знал о выставленных в музее экспонатах и решил скопировать один из них.

Выпрямившись, Ребус оглядел выставленные в том же зале мрачные предметы, напоминавшие о бренности всего сущего, и, не удержавшись, покачал головой.

– И вы все это собрали? – спросил он.

Джин кивнула.

– По крайней мере вашим подругам есть о чем поболтать с вами на вечеринках.

– Вы не поверите, инспектор, – спокойно ответила Джин, – но когда речь заходит о смерти… В конце концов, разве нас не интригует то, чего мы больше всего боимся?…

Внизу, в старом музее, они сели на скамью, которой резчик придал подобие скелета кита. В бассейне рядом плавали какие-то рыбы, и пришедшие на экскурсию дети тянулись к ним, но в последний момент отдергивали руки, хихикая и визжа, демонстрируя ту же смешанность чувств (теперь любопытства со страхом), о которой в связи с Джин подумал Ребус. У дальней стены зала стояли высокие часы, представлявшие собой нагромождение всяческих химер. Обнаженная фигурка женщины была вся опутана чем-то вроде колючей проволоки, Ребус был уверен, что там наверняка есть и другие сцены пыток – просто он их не видит.

– Наши «Часы Тысячелетия», – объяснила Джин Берчилл, перехватив его взгляд, и посмотрела на свои наручные часики. – Через десять минут они начнут бить.

– Интересная конструкция, – заметил Ребус. – Часы, полные страданий…

Она внимательно посмотрела на него.

– Не все это замечают. Во всяком случае, не сразу.

Ребус только пожал плечами.

– Она кивнула:

– Возможно, они устраивали своим жертвам ложные погребения. По нашим оценкам, Бёрк и Хейр продали врачам не меньше семнадцати тел. Это было ужасное преступление… Видите ли, согласно христианскому вероучению, мертвец, подвергшийся вскрытию, не может восстать в день Страшного суда.

– Да, без внутренностей не очень-то восстанешь, – согласился Ребус, но Джин пропустила его замечание мимо ушей.

– Бёрка и Хейра задержали и судили. Хейр дал показания против своего подельщика, поэтому на виселицу отправился один Бёрк. Попробуйте угадать, что стало с его телом после казни?…

Ответить на этот вопрос было легко.

– Оно попало в анатомический театр? – сказал Ребус.

Джин Берчилл снова кивнула.

– Его тело отвезли в Олд-Колледж, – туда же, куда несколько ранее попали все или почти все его жертвы, – и использовали на занятиях по анатомии. Это произошло в январе тысяча восемьсот двадцать девятого года.

– А гробы датируются началом тридцатых… – Ребус задумался. Кажется, кто-то когда-то хвастался ему, будто владеет какой-то вещицей, сделанной из кожи Бёрка.

– Ну а потом? – спросил он. – Что стало с телом Бёрка потом?

Джин Берчилл посмотрела на него.

– В музее Хирургического общества хранится записная книжка…

– Переплетенная в его кожу?

– Да. – Джин опустила голову. – Честно говоря, иногда мне становится его жаль. Бёрк был почти гениален. В Шотландию он приехал в поисках лучшей жизни. Бедность и стечение обстоятельств толкнули его на кривую дорожку. Однажды его дальний знакомый, который к тому же должен был Бёрку некую сумму, скоропостижно скончался прямо у него дома. Бёрк знал, что медицинский факультет Эдинбургского университета остро нуждается в трупах для анатомирования. Так все и началось…

– Скажите, в те времена люди жили дольше, чем сейчас?

– Вовсе нет. Скорее наоборот, но… Как я уже говорила, человек, чье тело подверглось вскрытию, не может войти в рай. Люди крепко верили в эту догму, поэтому тогдашним студентам и исследователям приходилось довольствоваться телами казненных преступников. Закон о вскрытии, принятый в тысяча восемьсот тридцать втором году, решил эту проблему, и нужда в ограблении могил отпала.

Ее голос звучал все тише и тише. Казалось, Джин настолько ушла в кровавую историю Эдинбурга, что на несколько минут совершенно забыла о том, что ее окружало. И Ребус ее понимал. Гробокопатели и кошельки из человеческой кожи, повешения и колдовство… На том же четвертом этаже, рядом с гробиками, он видел орудия чародейского ремесла: пожелтевшие от времени кости и высушенные сердца животных, ощетинившиеся булавками и гвоздями.

– Да, не самое приятное место… – проговорил Ребус. Он имел в виду Эдинбург, но Джин решила: Ребус говорит о музее.

– С самого детства, – сказала она, – я чувствую себя здесь спокойнее, чем в любом другом месте города. Возможно, мое занятие кажется вам жутковатым, инспектор, но ваша работа – вообще для твердокаменных.

– Не спорю, – согласился Ребус.

– Гробы с Трона Артура интересуют меня потому, что представляют собой загадку, тайну. Главными принципами существования каждого музея являются идентификация и классификация. Время создания и происхождение предмета могут оставаться спорными, зато мы почти всегда знаем, с чем мы имеем дело: гроб – это гроб, ключ – это ключ, римское погребение – римское погребение. Но…

– Но в случае с этими игрушечными гробами вы не знаете… Не знаете, что они такое и что означают.

Джин Берчилл улыбнулась.

– Совершенно верно. Поэтому они не могут не сидеть занозой в голове хранителя музея, который за них отвечает.

– Мне знакомо это чувство, – кивнул Ребус. – У меня тоже так бывает, когда приходится работать над делом. Покуда оно не раскрыто, я думаю о нем днем и ночью и не могу остановиться.

– Вы поворачиваете его то так, то эдак, анализируете, пока у вас не появляется новая версия…

– Или новый подозреваемый…

Они переглянулись.

– Возможно, между нами гораздо больше общего, чем мне казалось, – промолвила наконец Джин Берчилл.

– Возможно, – согласился Ребус.

Часы в дальнем конце зала начали бить, хотя Длинная стрелка еще не дошла до двенадцати. Экскурсоводы и смотрители приглашали посетителей взглянуть на это чудо. При виде оживающих механических фигурок дети широко открывали рты. Звякнул колокольчик, и мощно вступил орган; раскачивающийся из стороны в сторону маятник блестел как зеркало, гипнотизировал… Поглядев на него, Ребус заметил в нем свое отражение, за которым просматривался весь зал, с каждой его деталью.

– Эти часы стоят того, чтобы взглянуть на них поближе, – сказала Джин. Ребус кивнул в ответ, и, поднявшись, они присоединились к собравшейся перед часами толпе. Среди мельтешащих фигурок он разглядел две, орудовавшие двуручной пилой с кривыми зубьями и уловил в них сходство с Гитлером и Сталиным.

– Еще одна вещь, инспектор, – сказала Джин Берчилл. – Где-то существуют и другие куклы, и найдены они были в других местах…

– Что?! – Ребус с трудом оторвал взгляд от часов.

– Пожалуй, я лучше пришлю вам материалы, которые мне удалось собрать.

Остаток пятницы Ребус провел в ожидании конца рабочей смены. На стене в их рабочем уголке, дополняя бессмысленную мозаику из клочков бумаги со случайными, разрозненными сведениями, появились фотографии спортивной машины Дэвида Костелло. Его «эм-джи» оказался темно-синим кабриолетом с мягким откидным верхом. Парни из отдела судебных экспертиз не получили разрешения взять соскобы краски с кузова и резины с покрышек, но это не помешало им осмотреть машину со всей возможной тщательностью. Судя по всему, в последний раз автомобиль мыли довольно давно. Если бы он оказался чистым, тогда, возможно, у них бы появился повод спросить Костелло, почему он решил вымыть свою машину. Детективам, работавшим в университете, удалось собрать еще несколько фотографий друзей и знакомых Филиппы. Фотографии дали посмотреть профессору Девлину, причем в пачку подложили несколько снимков Костелло, однако старый патологоанатом сразу заметил подвох и довольно нелестно отозвался об «идиотских трюках», к которым прибегло следствие.

Между тем с вечера воскресенья, когда исчезла Филиппа Бальфур, прошло уже почти пять дней. По любым меркам это был достаточно большой срок, но чем дольше Ребус вглядывался в пеструю мозаику на стене, тем меньше видел. Снова и снова он возвращался в мыслях к «Часам Тысячелетия», на которые, напротив, чем дольше глядишь, тем больше подмечаешь. Когда он смотрел на них в музее, ему казалось, что его зрение само выхватывает из движущегося целого отдельные фигурки. Теперь Часы представлялись ему памятником утраченному или забытому. В каком-то смысле помещенные на стене фотографии, факсы, ксерокопии, рисунки и размноженные на ротапринте листовки тоже являлись памятником, но куда менее монументальным. Хотя бы потому, мрачно подумал Ребус, что рано или поздно, – смотря по тому, сколько продлится расследование, – коллаж на стене будет разобран, убран в картонные коробки и отправлен в какое-нибудь пыльное хранилище в подвале.

Все это Ребус уже проходил в другие времена, расследуя другие случаи (далеко не всегда удачно). Не принимай близко к сердцу, сохраняй холодную голову – вот что твердят на всех семинарах по повышению квалификации, но говорить-то легко. Фермер Уотсон до сих пор помнил десятилетнего мальчугана, убившего младшую сестру. У Ребуса тоже были свои, не менее мучительные воспоминания, которые нередко заставляли его торопиться после работы домой. Там он принимал душ, переодевался и садился в свое излюбленное кресло, а компанию ему составляли стакан доброго виски и любимый альбом «Роллингов».

Сегодня, однако, Ребус не ограничился одним стаканом. Слева и справа от него громоздились скрученные в рулоны ковры из прихожей и спален, матрасы, шкафы, деревянные комоды… ну прямо лавка старьевщика. Однако от двери к креслу и от кресла к стереосистеме были оставлены свободные проходы. И по большому счету Ребус ни в чем более не нуждался.

«Роллинги» отыграли, а виски в стакане еще не кончилось, поэтому он включил альбом «Желание» Боба Дилана. В этом альбоме Ребусу больше всего нравилась вещь, которая называлась «Ураган» – грустная повесть о несправедливости и ложном обвинении. Ребус хорошо знал, что в жизни это иногда случается – по злой воле или по недоразумению, но случается. Он сам несколько раз сталкивался с делами, в которых все улики недвусмысленно и прямо указывали на одного человека, но в последний момент на сцене возникал с чистосердечным признанием на устах истинный преступник. А в прошлом, – далеком прошлом, – полиция специально «подставила» одного или двух правонарушителей просто для того, чтобы убрать их с улиц и успокоить общественное мнение, жаждавшее приговора – именно приговора, а отнюдь не правосудия. Случалось и наоборот: личность преступника была достоверно известна, но доказать его вину не представлялось возможным. Пару раз на его памяти без вины виноватыми оказались полицейские.

Ребус выпил за них; потом, заметив свое отражение в зеркале, поднял тост и за себя тоже. Вскоре после этого он обнаружил, что у него закончилось виски, и, сняв трубку телефона, вызвал такси.

Когда диспетчер спросила его, куда он собирается ехать, Ребус ответил:

– В паб!

В баре «Оксфорд», разговорившись с одним из завсегдатаев, Ребус ненароком упомянул о своей поездке в Фоллз.

– Никогда раньше не слышал об этой дыре! – доверительно сообщил он. – И вдруг – нате вам!…

– А-а, Фоллз!… – проговорил его собеседник. – Я знаю это место. Кажется, Малыш Билли оттуда родом.

Малыш Билли был еще одним постоянным посетителем «Оксфорда», но оказалось, он еще не пришел. Билли появился в баре только минут двадцать спустя, одетый в белую поварскую униформу с эмблемой ближайшего ресторана. Вытирая пот со лба, Билли протиснулся к стойке.

– Что, Билли, на сегодня закончил? – спросил его кто-то.

– Какое, к черту, закончил? У меня перерыв, – отозвался Билли, бросая взгляд на часы. – Пинту лагера, Маргарет, – сказал он, обращаясь к барменше.

Пока Маргарет наливала пиво, Ребус тоже попросил повторить и добавил, что платит за обе порции.

– Твое здоровье, Джон, – сказал Билли, не привыкший к такой щедрости. – Как делишки?

– Я вчера побывал в Фоллзе. Говорят, ты там вырос?

– Ага, верно. Правда, я не был там уже чертову уйму лет, но…

– Значит, ты не знаешь Бальфуров?

Билли покачал головой:

– Нет. Они поселились там уже после меня. Когда Бальфуры купили усадьбу, я уже учился в колледже… Спасибо, Маргарет, лапонька… – Он взял пиво. – Твое здоровье, Джон, – повторил Билли.

Ребус расплатился и, приподняв свой стакан в дружеском салюте, повернулся к Билли. Тот уже успел ополовинить свой стакан, сделав два или три жадных глотка.

– Господи, что за благодать!…

– Тяжелая выдалась смена? – посочувствовал Ребус.

– Да нет, не очень. А ты, значит, расследуешь исчезновение девчонки Бальфур?

– Да. Вместе со всей полицией города.

– Ну и как тебе Фоллз?

– Его трудно назвать мегаполисом.

Билли улыбнулся и полез в карман за папиросной бумагой и табаком.

– Думаю, с тех пор как я там жил, он малость переменился.

– Ты рос в Прилужье?

– Как ты узнал? – Билли скрутил папиросу и с наслаждением закурил.

– Догадался. – Ребус пожал плечами.

– Да, я шахтерский сын. Мой дед сутками не вылезал из шахты. Отец начинал так же, но потом попал под сокращение.

– Я сам вырос в шахтерском поселке, – сказал Ребус.

– Тогда ты знаешь, что бывает, когда шахта закрывается. Пока этого не произошло, в Прилужье вполне можно было жить. – Очевидно вспомнив юность, Билли мечтательно уставился на зеркальный шар.

– Прилужье никуда не делось, – сказал Ребус.

– Да, но там все уже не то, того уже быть не может, – махнул рукой Билли. – Я помню, как наши матери выскабливали ступеньки так, что они становились белее белого, а отцы в это время стригли газоны или ходили из дома в дом, чтобы поболтать или позаимствовать какой-нибудь инструмент… – Он ненадолго прервался, чтобы попросить Маргарет снова наполнить их стаканы. – Теперь, я слышал, поселок заполонили проклятые яппи; все стало слишком дорого, местные могут купить дом разве что в Прилужье – все остальное им не по карману. Дети вырастают и уезжают – как я в свое время. Ты что-нибудь слышал о каменоломнях?

Ребус только покачал головой – он слушал, и говорить ему не хотелось.

– Года два или три назад пошли слухи, что неподалеку от поселка собираются копать карьер – добывать строительный камень. Для местных это были рабочие места – много рабочих мест. И вдруг появляется это долбаное обращение, которое никто из прилужских не подписывал и даже в глаза не видел, пропади оно. И что же ты думаешь?! Затея с карьером так и заглохла.

– Думаешь, это яппи подстроили?

– Они, конечно, чтоб им пусто было! Ведь у этих сукиных детей везде блат, везде связи… Может, и Бальфуры сюда руку приложили, не знаю. Фоллз… – Билли сокрушенно покачал головой. – Теперь он уже не тот, что раньше, Джон… – Он докурил свою самокрутку, раздавил в пепельнице и собрался уходить, но вдруг остановился. – Слушай, Джон, ты ведь любишь музыку?

– Смотря какую, – осторожно ответил Ребус.

– Как тебе Лу Рид? На днях он будет выступать в «Плейхаусе», а у меня два билета пропадают.

– Я подумаю, Билли. Может, еще по стаканчику?… – Ребус кивнул в сторону пустого стакана, который Билли держал в руке.

Повар снова посмотрел на часы.

– Ей-богу, не могу, Джон, пора бежать. Давай в следующий раз, а?

– В следующий раз так в следующий раз, – согласился Ребус.

– Да, и позвони мне насчет билетов, о'кей?…

Ребус кивнул, глядя, как Малыш Билли протискивается к выходу и исчезает за дверью. Лу Рид – это было имя из прошлого. Особенно любил Ребус его «Прогулку по Дикой Земле», где на басу играл парень, написавший «Прадедушку» – знаменитый хит, который прославил актера, исполнявшего роль капрала Джоунза в сериале «Армия отцов». Все это он откуда-то знал и сейчас подумал, что иногда избыток информации только мешает.

– Еще одну, Джон? – спросила Маргарет.

Но Ребус отрицательно покачал головой.

– Я слышу зов Дикой Земли, – слезая с табурета, сказал он и нетвердой походкой направился к двери.

5

В субботу Ребус пошел с Шивон на футбол. Истер-роуд купалась в солнечном свете, и фигурки игроков отбрасывали на газон длинные тени. Уже на десятой минуте матча Ребус впервые поймал себя на том, что следит не столько за игрой, сколько за причудливым движением теней по траве.

Стадион был почти полон, как случалось всегда, когда местные команды играли между собой или принимали гостей из Глазго. Сегодня в Эдинбург пожаловали «Глазго Рейнджере». У Шивон был сезонный билет на стадион; Ребус сидел рядом с ней благодаря любезности еще одного обладателя абонемента, который заболел и не смог прийти.

– Это твой друг? – спросил Ребус у Шивон.

– Да как сказать… – протянула она. – Пару раз встречалась с ним в пабе после игры.

– Хороший парень?

– Хороший женатый парень, – уточнила Шивон и рассмеялась. – Ну когда ты перестанешь пытаться выдать меня замуж, а?…

– Я просто так спросил, – сказал Ребус и ухмыльнулся. Он уже заметил, что матч снимают для телевидения. Телекамеры, как обычно, сосредоточились на самой игре, а зрители служили для главного действа лишь фоном. Ребус знал, что по телевизору трибуны обычно показывали только если в игре возникала остановка, которую требовалось заполнить. Сам он гораздо больше интересовался болельщиками. Глядя на них, Ребус спрашивал себя, какую жизнь они прожили, что могли бы рассказать. И он был не одинок – среди зрителей он заметил еще нескольких человек, которых ближайшие соседи занимали куда больше, чем то, что происходило на поле. Но Шивон, сжав кулаки так, что побелели костяшки, то размахивала бело-зеленым шарфом, то замирала, с напряженным вниманием следя за игрой, то подбадривала криками игроков, то горячо обсуждала очередное решение судьи с другими болельщиками.

Не лучше вел себя дородный мужчина, сидевший с другой стороны от Ребуса. Казалось, парня вот-вот хватит самый настоящий удар – во всяком случае, все признаки были налицо. Его щеки приобрели пунцовый оттенок, по лбу ручьями стекал пот, он постоянно что-то бормотал себе под нос, но временами его голос набирал силу, становясь все громче и громче, пока не следовал взрыв громогласных проклятий, перемежаемых нечленораздельным рыком. После каждой такой вспышки мужчина с виноватой улыбкой оглядывался по сторонам, но вскоре все начиналось сначала.

– Спокойнее! Спокойнее, сынок!… – пока что тихо говорил он, обращаясь к владевшему мячом игроку.

– Есть что-нибудь новенькое по нашему делу? – спросил Ребус у Шивон.

– Ради бога, Джон, у меня выходной! – отозвалась Шивон, не отрывая взгляда от поля.

– Я знаю. Я просто спросил…

– Ну, давай же, сынок! Вперед! Вот так его, давай!… – Взмокший сосед приподнялся, схватившись за спинку переднего кресла.

– После матча можно зайти в бар, – предложила Шивон.

– Попробуй только не зайти в бар! – отозвался Ребус.

– Ну же, парень, дай направо!… Жми, сынок, жми! – Голос полного соседа нарастал, словно шум приближающегося поезда. Ребус достал сигареты. День был ясный и солнечный, но отнюдь не теплый. С Северного моря дул резкий ветер, и парящим в небе над стадионом чайкам приходилось сражаться с мощными воздушными потоками.

– Вперед!!! – завопил толстяк. – Сноси! Сноси этого жирного ублюдка!!!

Потом он с виноватой улыбкой обернулся к Ребусу. Тот наконец закурил сигарету и предложил пачку толстяку, но тот отказался.

– Крик здорово снимает стресс, – сказал он. – Лучше всяких сигарет, право…

– Ваш стресс – да, снимает, – согласился Ребус. – Что касается моего стресса, то…

Дальнейшие его слова утонули в пронзительных воплях Шивон, которая вместе с десятками тысяч других болельщиков вскочила на ноги, чтобы выразить возмущение каким-то грубым нарушением правил, которое Ребус – как и судья в поле – не заметил.

В пабе, куда Шивон обычно ходила после матча, было не протолкнуться, но, несмотря на это, в дверь то и дело входили новые и новые группы болельщиков. Увидев это вавилонское столпотворение, Ребус сразу предложил отправиться в другое место.

– Всего пять минут пешком, – сказал он. – Уверяю тебя – там будет гораздо свободнее.

– Ладно, как хочешь, – сказала Шивон, но в ее голосе прозвучало разочарование. Послематчевая выпивка была временем критического разбора игры, а Ребус, насколько она знала, не отличался сколько-нибудь глубокими талантами в этой специфической области.

– Да, и спрячь куда-нибудь этот шарф, – попросил Ребус. – А то ненароком наткнемся на каких-нибудь оголтелых рейнджеристов.

– Ну, здесь-то их наверняка нет, – уверенно сказала Шивон, и Ребус подумал, что она права. Стадион был со всех сторон окружен многочисленными отрядами полиции, имевшими солидный опыт общения с футбольными фанатами. Местных болельщиков они направляли на Истер-роуд, а приезжих из Глазго оттесняли к железнодорожной и автобусной станциям.

Свернув на Лорн-стрит, Шивон и Ребус срезали угол и вышли на Лит-уок, по которой медленно возвращались домой усталые любители субботнего шопинга. Паб, который имел в виду Ребус, оказался безымянным заведеньицем с кривыми окнами. Пол был застлан тускло-красным ковром, на котором виднелись многочисленные ожоги от сигарет и почерневшие от грязи комочки жвачки, из телевизора доносились трескучие аплодисменты, сопровождавшие какое-то шоу, а в углу два постоянных посетителя соревновались в многоэтажной брани.

– Ты, Джон, знаешь, как угодить даме, – поморщилась Шивон.

– Кстати, что хочет дама: «Бакарди бризер»?

– Дама хочет пинту светлого, – с вызовом сказала Шивон.

Себе Ребус взял пинту «Эйти» и порцию виски. Когда они садились за столик, Шивон заметила, что он, похоже, знает все пабы в городе.

– Спасибо, – ответил Ребус без малейшей иронии и, отсалютовав Шивон стаканом, добавил: – Итак, какие у тебя новости? Нашла что-нибудь интересное в компьютере Филиппы Бальфур?

– Представь себе – да. Оказывается, она играла в какую-то сетевую игру. Игру возглавляет некто, скрывающийся под именем Сфинкс. Я вышла с ним на контакт…

– И что?

– Пока ничего. В настоящий момент я жду от него ответа. Я послала Сфинксу не меньше десятка электронных писем, но он пока молчит.

– Разве нельзя выследить его каким-то иным способом?

– Насколько я знаю – нет.

– А что это за игра?

– К сожалению, и о самой игре я почти ничего не знаю, – призналась Шивон, поднося к губам кружку с пивом. – Джилл начинает склоняться к мысли, что это тупик. Во всяком случае, она хочет, чтобы я занялась опросом студентов.

– Я думаю – это потому, что ты сама когда-то училась в колледже.

– Наверняка. Если у Джилл и есть какой-то серьезный недостаток, так это буквалистский подход.

– А она очень лестно о тебе отзывалась, – лукаво заметил Ребус и заработал легкий пинок ногой под столом. Потом Шивон снова глотнула пива, и выражение ее лица изменилось.

– Она предложила мне место пресс-секретаря.

– Я так и думал, что она сделает что-то в этом роде, – признался Ребус. – Ну и как ты, согласилась?… – Он увидел, что Шивон качает головой. – Нет? Почему? Из-за Эллен Уайли?…

– Не совсем.

– Тогда из-за чего?

Шивон пожала плечами.

– Мне кажется, я еще не готова.

– Ты готова, – с нажимом сказал Ребус.

– Но ведь это не настоящая полицейская работа, правда?

– Что бы это ни было, Шивон, это шаг наверх.

Опустив голову, Шивон рассматривала осевшую на стенках кружки пену.

– Я знаю, но…

– Кто сейчас занимает этот пост?

– Наверное, сама Джилл и занимает… – Шивон немного помолчала. – Ты считаешь – вместо Филиппы Бальфур мы найдем труп?

– Может быть, и нет…

Шивон подняла взгляд.

– Ты надеешься, что она еще жива?

– Нет, – уныло отвечал Ребус. – Уже не надеюсь.

В тот день Ребус побывал еще в нескольких барах. Сначала он обошел те, что были ближе к дому, потом остановил такси и велел везти себя на Янг-стрит. В машине он хотел закурить, но водитель попросил его этого не делать и показал на значок с перечеркнутой сигаретой.

Я образцовый детектив, утешал себя Ребус. От своей квартиры он старался держаться подальше. Ремонт проводки в полном соответствии с трудовым законодательством приостановился в пятницу вечером, ровно в семнадцать ноль-ноль. Половина паркетных досок так и осталась поднятой, повсюду торчали провода и валялись мотки кабеля; из-за снятой деревянной обшивки стен выглядывали кирпичи. Свои инструменты электрики тоже бросили в квартире. «Здесь с ними ничего не случится», – пошутили они, зная, что Ребус полицейский. Они, правда, говорили, что постараются зайти утром в субботу, но, естественно, так и не появились, оставив хозяина на выходные в разгромленной квартире. В конце концов ему надоело цепляться за провода и спотыкаться о вывороченные паркетины, и он сбежал. Позавтракал он в кафе, пообедал в пабе и теперь с вожделением подумывал о настоящем шотландском хаггисе на ужин. Для начала же Ребус решил посетить «Оксфорд».

Ребус спросил у Шивон, какие у нее планы на вечер.

– Принять горячую ванну и завалиться на диван с хорошей книгой, – ответила она, но Ребус знал, что это неправда. Грант Худ раззвонил по всему участку, что Шивон согласилась отблагодарить его встречей в интимной обстановке. Ей он, однако, ничего не сказал. Не хочет говорить – ее дело, решил Ребус. Зная правду, он даже не попытался соблазнить ее ужином в индийском ресторане или походом в кино, и только когда они прощались у паба на Лит-уок, Ребусу вдруг пришло в голову, что он ведет себя не по-джентльменски. Двое взрослых людей без определенных планов на вечер… Разве с его стороны не было естественно пригласить Шивон куда-нибудь? Что, если теперь она обидится?

«Жизнь слишком коротка», – сказал он себе, расплачиваясь с таксистом. Эти слова все еще звучали у него в голове, когда, войдя в паб, Ребус увидел знакомые лица. Усевшись на табурет возле стойки, Ребус попросил бармена Гарри принести телефонную книгу.

– Вот, пожалуйста, – вежливо отозвался бармен, протягивая Ребусу потрепанный том.

Ребус принялся листать страницы, но так и не нашел нужного номера. Потом он вспомнил, что у него есть ее визитная карточка. На счастье, визитка оказалась у него в кармане. Домашний номер был приписан внизу карандашом.

Ребус вышел из бара на улицу и достал мобильник. Обручального кольца у нее не было – это он знал твердо. Телефон звонил, звонил, звонил… Понятное дело, разочарованно подумал Ребус. Все-таки сегодня суббота, и она, наверное…

– Алло?…

– Мисс Берчилл? Это Джон Ребус. Извините, что побеспокоил вас в выходной, но…

– Ничего страшного, инспектор. Что-нибудь случилось?

– Нет, нет, абсолютно ничего. Просто я подумал, нельзя ли нам встретиться… В прошлый раз вы так таинственно намекнули насчет других кукол.

Она рассмеялась.

– Вы хотите встретиться сейчас?

Пожалуй, лучше завтра. Я знаю, что в воскресенье полагается отдыхать, но мы могли бы соединить развлечение и работу… – Ребус поморщился. Прежде чем звонить, нужно было как следует обдумать, что и как говорить.

– И как, по-вашему, это можно сделать? – Такое необычное предложение явно ее позабавило. Ребус слышал, что у Джин тихо играет музыка – что-то классическое.

– Я приглашаю вас на ланч. Годится?

– А где?

В самом деле – где? Он не помнил, когда в последний раз приглашал женщину в ресторан. Ему хотелось повести Джин в какое-нибудь приличное место, способное оставить у нее приятные воспоминания.

– Мне кажется, – сказала Джин Берчилл, – что по воскресеньям вы предпочитаете жареное.

Казалось, она догадалась о его замешательстве и поспешила на помощь.

– Неужели меня видно насквозь?

– Что вы, совсем нет. Вы производите впечатление настоящего шотландца, сделанного из плоти и крови. Я же предпочитаю более простую и здоровую пищу: свежую зелень, например…

Ребус рассмеялся.

– Сразу приходит в голову слово «несовместимость».

– Надеюсь, это не так. Где вы живете, инспектор?

– В Марчмонте.

– Тогда давайте сходим к Фенвику, – предложила она. – Это будет почти идеальный вариант.

– Отлично, – сказал Ребус. – Как насчет половины двенадцатого?

– Замечательно. Буду ждать с нетерпением… Спокойной ночи, инспектор.

– Надеюсь, завтра за столом вы не будете звать меня «инспектором»?…

Последовало длительное молчание, но Ребусу показалось – она улыбается.

– До завтра, Джон.

– Желаю приятно провести субботний… – Но она уже дала отбой, и Ребус вернулся в паб. Там он снова вооружился телефонным справочником.

Ресторан «У Фенвика» находился на Солсбери-плейс, в двадцати минутах ходьбы от его дома. Он, наверное, проезжал мимо сотни раз!… Всего в пятидесяти ярдах от этого ресторана случилось несчастье с Самантой, всего в пятидесяти ярдах от него убийца пытался пырнуть Ребуса ножом. Что ж, завтра ему придется приложить все силы, чтобы отогнать эти воспоминания.

– Повтори-ка, Гарри, – сказал он, пододвигая бармену пустой стакан.

– Дождитесь своей очереди, – огрызнулся тот, но Ребус не обиделся. Ему было все равно, абсолютно все равно.

К Фенвику Ребус приехал за десять минут до назначенного времени. Джин Берчилл появилась в зале через пять минут, следовательно, она тоже пришла раньше.

– Неплохое местечко, – сказал он ей.

– Вам действительно нравится? – Сегодня Джин Берчилл была в черном брючном костюме и серой шелковой блузке. На отвороте пиджака чуть выше левой груди сверкала рубиново-красная брошь.

– Вы живете где-то поблизости? – спросил он.

– Не совсем. Я живу в Портобелло.

– Но это же такая даль! Почему вы не сказали?…

– А зачем? Мне нравится этот ресторан.

– Значит, вы часто здесь бываете? – Ребус все еще пытался переварить тот факт, что она проделала такой длинный путь, чтобы встретиться с ним в ресторане.

– Когда получается. Бронируя здесь столик, я называю себя «доктор Берчилл»… Это едва ли не единственное преимущество, которое дает мне моя степень доктора философии.

Ребус огляделся. В зале был занят только один столик неподалеку от входа. Судя по всему, там происходила какая-то семейная вечеринка: шестеро взрослых, двое детей, на столе вино и лимонад – и никакого виски.

– Сегодня мне не пришлось ничего бронировать – днем здесь всегда свободно. Итак, что мы будем есть?

Ребус заказал себе жаркое. Джин взяла суп и утку. Еще они заказали кофе и вино.

– Это будет очень по-воскресному, правда? – спросила она.

И Ребус не мог с ней не согласиться. Джин сказала, что он может курить, если хочет, но Ребус воздержался. Правда, за семейным столом курили трое, и запах табачного дыма приятно щекотал ноздри, но необходимости схватиться за сигарету он пока не чувствовал.

Решив перейти на «ты», они для начала немного пообсуждали Джилл Темплер. Они не сплетничали, а просто пытались нащупать точки соприкосновения, да и вопросы, которые задавала Джин, были достаточно тактичными.

– Джилл иногда становится просто одержимой. Тебе не кажется, Джон?

– Нет. Просто она делает то, что должна делать.

– Насколько я поняла, некоторое время назад между вами был… роман.

Ребус удивленно вскинул брови.

– Это Джилл тебе сказала?

– Нет. – Джин обеими руками расправила лежащую на коленях салфетку. – Я догадалась по тону, каким она когда-то о тебе говорила…

– Говорила когда-то?…

– Это ведь было довольно давно, правда?

– В доисторические времена, – вынужден был признать Ребус. – Ну а как насчет тебя?

– Надеюсь, я не отношусь к доисторическим временам, Джон?

– Нет, конечно. Мне просто хотелось, чтобы ты что-то рассказала о себе.

– Я родилась в Элгине, мои родители были учителями. После школы я поступила в университет Глазго, специализировалась на археологии. Докторскую степень получила в Даремском университете, потом некоторое время работала в США и в Канаде, изучая культуру английских и шотландских переселенцев девятнадцатого века. В Ванкувере я получила должность хранителя в музее, а когда аналогичная вакансия появилась в Эдинбурге – вернулась сюда. В старом музее я проработала без малого двенадцать лет, а теперь вот тружусь в новом. – Она слегка пожала плечами. – Пожалуй, это все…

– А как ты познакомилась с Джилл?

– Мы вместе учились в школе и были лучшими подругами. Потом наши пути разошлись…

– А замужем ты была?

Джин ненадолго опустила взгляд.

– Да. В Канаде. Мой муж… умер.

– Извини.

– Не за что тут извиняться. Эрик умер от виски – допился до белой горячки, – но его родные так и не смогли в это поверить. Должно быть, поэтому я и вернулась в Шотландию

– Потому что он умер?

Она покачала головой.

– Остаться означало поддержать миф об Эрике, который создали его родители.

Ребус кивнул. Ему показалось – он понимает, что она имеет в виду.

– Ты говорил – у тебя есть дочь? – внезапно спросила она, и Ребус догадался, что Джин хочет сменить тему.

– Да, есть, ее зовут Саманта. Сейчас ей… двадцать с небольшим.

Джин рассмеялась.

– Ты не знаешь точно, сколько лет твоей дочери?

Ребус выдавил из себя улыбку.

– Дело не в этом. Я хотел сказать, что она инвалид, но тебе, наверное, это не интересно.

– О-о!… – Джин некоторое время молчала, потом посмотрела на него. – Но для тебя это важно, – сказала она. – Иначе ты не заговорил бы об этом сейчас.

– Пожалуй. Впрочем, дело понемногу идет на лад. Насколько я знаю, Сэмми уже ходит со специальными «ходунками», – эта такая прямоугольная рама на четырех ножках, – так что надежда есть.

– Это же замечательно! – воскликнула Джин.

Ребус кивнул. Ему не особенно хотелось рассказывать всю историю. Джин, очевидно, это поняла, так как вопросов больше не задавала.

– Как суп, нравится?

– Очень неплохой суп.

Минуту или две они молчали, потом Джин спросила о его работе. Это были обычные вопросы, которые задают малознакомому человеку. Обычно Ребус чувствовал себя неловко, когда ему приходилось рассказывать о службе в полиции. Ему казалось, что на самом деле большинству это не интересно, а если и интересно, то только в усеченном виде: без самоубийств и вскрытий, без вспышек ревности и депрессий, приводящих человека за решетку, без пьяных побоищ субботними вечерами, без киллеров и наркоманов. Ребус всегда боялся, как бы голос не выдал его увлеченности профессией. Правда, методы и результаты полицейской работы часто казались ему сомнительными, но сам процесс расследования его буквально завораживал. Ребус чувствовал, что такой человек, как Джин Берчилл, сможет заглянуть ему в душу достаточно глубоко и увидеть то, что он предпочел бы скрыть. Например, она могла догадаться, что его любовь к работе объясняется по большей части самой обыкновенной трусостью. Почему, спрашивается, ему так нравится сосредотачиваться на мельчайших подробностях чужих жизней, на чужих проблемах? Уж не потому ли, что таким образом он мог уйти от необходимости взглянуть в лицо собственным недостаткам и слабостям?

– Ну, закуришь ты наконец эту штуку?… – весело осведомилась Джин. Ребус опустил взгляд и обнаружил в руке сигарету, которую он, по-видимому, уже давно вертел в пальцах. Рассмеявшись, он спрятал сигарету обратно в пачку.

– Вообще-то я действительно не возражаю, – сказала ему Джин.

– Я сам не заметил, как ее достал, – объяснил Ребус и добавил, чтобы скрыть смущение: – Ты собиралась рассказать о других куклах.

– После того как поедим, – твердо сказала Джин.

Но после десерта она попросила счет, который они оплатили вместе. Через несколько минут Ребус и Джин уже выходили на улицу, начавшую понемногу согреваться под лучами полуденного солнца.

– Давай немного пройдемся, – предложила она и взяла его под руку.

– Куда пойдем? – спросил Ребус.

– Может, в Медоуз? – предложила Джин.

Ребус не возражал.

Солнечная погода выманила на улицу многих эдинбуржцев, и на окруженном деревьями игровом и прогулочном пространстве было многолюдно. Взвивались в воздух разноцветные «летающие тарелки», по тропинкам сновали велосипедисты и любители бега трусцой. Несколько подростков лежали на траве, сняв майки; рядом валялись жестянки с сидром. Пока Ребус оглядывался по сторонам, Джин рассказывала ему историю этого места.

– Насколько мне известно, здесь когда-то был ПРУД, – сказала она. – В Брантсфилде точно были каменоломни. А Марчмонтом назвалась ферма…

– Превратившаяся теперь в зоопарк, – вставил Ребус.

Джин бросила на него быстрый взгляд.

– Тебе нравится упражняться в цинизме? – спросила она.

– Что поделать, приходится, иначе он заржавеет, – отшутился Ребус.

Выйдя на Джобоун-уок, они решили перейти на другую сторону и пойти по Марчмонт-роуд.

– Так где именно ты живешь? – спросила она.

– На Арден-стрит, рядом с Уоррендер-парк-роуд.

– Значит, недалеко?…

Ребус улыбнулся и попытался поймать ее взгляд.

– Хочешь, чтобы я тебя пригласил?

– Честно говоря, не откажусь.

– Предупреждаю сразу – у меня дома настоящая свалка.

– Я была бы разочарована, если бы оказалось иначе. Да и круговороту воды в природе свалка не помеха.

Ребус еще пытался привести гостиную хотя бы в относительный порядок, когда в туалете зашумела вода. Несмотря на все его усилия, комната по-прежнему выглядела как мусорный контейнер после прямого попадания пятисотфунтовой авиабомбы. Прибираться здесь значило напрасно тратить время и силы, поэтому он решил больше не напрягаться и отправился в кухню, чтобы положить в чашки растворимый кофе. У молока, которое он обнаружил в холодильнике, срок годности истек еще в четверг, но Ребус был уверен, что пить его можно.

Когда он выпрямился, то увидел, что Джин стоит на пороге и смотрит на него.

– Слава богу, у меня есть уважительная причина для всего этого безобразия, – сказал Ребус.

– Несколько лет назад я тоже меняла проводку, – с сочувствием сказала Джин. – Я собиралась продавать квартиру, вот и решила… – Ребус резко вскинул голову, и она поняла, что попала в больное место.

– Я тоже подумываю о переезде, – признался он.

– У тебя есть какая-то особенная причина?

Призраки, хотелось сказать ему, но он только пожал плечами.

– Жизнь с чистого листа? – попробовала угадать Джин.

– Что-то вроде того… Тебе с сахаром? – Он протянул ей чашку.

Несколько мгновений Джин рассматривала светло-коричневую поверхность напитка.

– Обычно я пью кофе без молока… – произнесла она извиняющимся тоном.

– Господи, прости, пожалуйста! – Ребус попытался забрать у нее чашку, но она не отдала.

– Ничего, сойдет и так! – Она рассмеялась. – Какой же ты после этого детектив, Джон?! Ты же видел, как в ресторане я выпила две чашки кофе, и обе без молока!

– Я просто не обратил внимания, – признался Ребус.

– У тебя в гостиной найдется свободное местечко, чтобы присесть? Я считаю, что теперь, когда мы немного узнали друг друга, можно показать тебе остальных кукол.

В гостиной Ребус освободил место на обеденном столе. Джин поставила на пол сумочку и достала оттуда тонкую папку.

– Я знаю, что многим это может показаться полным бредом, – начала она, – но мне кажется, ты в состоянии судить непредвзято. Поэтому я и хотела узнать тебя получше… – Открыв папку, она протянула ему несколько газетных вырезок. Пока Ребус раскладывал их перед собой на столе, Джин рассказывала:

– Впервые я узнала об этом, когда два года назад на адрес музея пришло письмо… – Ребус показал на старый конверт с пришпиленной к нему вырезкой, и она кивнула. -…от некоей миссис Андерсон из Перта. Она где-то услышала историю о куклах с Трона Артура и решила сообщить нам, что что-то подобное нашли у отеля «Хантингтауэр».

Заметка из «Курьера» была озаглавлена «Таинственная находка возле отеля». В ней рассказывалось о найденной в куче опавшей листвы небольшой деревянной коробочке, по форме напоминавшей гроб. Рядом лежал клочок ткани. Коробку вытащила собака, которую хозяин вывел на прогулку. Решив, что имеет дело с чьей-то игрушкой, владелец собаки отнес коробочку в отель. Однако установить ее принадлежность так и не удалось. Произошло это в 1995 году.

– Эта миссис Андерсон, – объяснила Джин, – интересовалась историей Шотландии. Именно поэтому она сохранила вырезку.

– А кукла? – спросил Ребус.

Джин покачала головой.

– Возможно, ее утащил какой-нибудь зверек.

– Возможно, – согласился Ребус и стал читать еще одну заметку, датированную 1982 годом и опубликованную в одной из вечерних газет Глазго. «Странная находка: глупая шутка или святотатство?»

– Об этой находке я знаю со слов самой миссис Андерсон. Коробочку нашли на могильном камне – на кладбище рядом с церковью. На сей раз внутри была кукла или, вернее, бельевая прищепка, обмотанная ленточкой.

Ребус посмотрел на опубликованную в газете фотографию.

– Грубая работа, – пробормотал он. – Сделано из какого-то мягкого дерева.

Она кивнула.

– Я сразу подумала – неужели просто совпадение? С тех пор я внимательно следила, не появится ли где-нибудь похожее сообщение…

– И, я вижу, не зря, – сказал Ребус, взяв в руки еще две газетных вырезки.

– Я много ездила по стране, читала лекции о нашем музее, и каждый раз, встречаясь с людьми, спрашивала, не приходилось ли кому-нибудь слышать о чем-то подобном.

– И?…

– Мне повезло. Такие гробики находили еще дважды: в 1977 году в Нэрне и в 1972-м в Данфермлине.

Ребус кивнул и погрузился в чтение газетных вырезок. В Нэрне крошечный гроб был найден на берегу моря, в Данфермлине – в овраге. В одном из них лежала деревянная куколка, второй был пуст. Фигурку опять же мог кто-нибудь утащить – собака или ребенок.

– И что ты о них думаешь? – спросил Ребус.

– Постой, постой, тебе не кажется, что задать этот вопрос должна была я? – Ребус не ответил; склонившись над столом, он перебирал пожелтевшие газетные вырезки. – Есть ли какая-то связь с находкой в Фоллзе?

– Я не знаю. – Он поднял голову и посмотрел на нее. – Почему бы нам это не выяснить?…

Машин на шоссе хватало, и хотя после уик-энда большинство автомобилей ехало в город, это сильно задержало их в пути.

– Как ты думаешь, могут существовать и другие куклы кроме тех, о которых ты рассказала? – спросил Ребус.

– Это не исключено, – согласилась Джин, – но маловероятно. Краеведческие общества специализируются главным образом именно на таких диковинках, вроде наших гробиков, а память у их членов хорошая. Люди знают, что меня это интересует. – Она прислонилась головой к оконному стеклу. – Мне бы наверняка сообщили…

Когда они проехали рекламный щит, приглашавший их в Фоллз, Джин рассмеялась.

– Побратим Ангуасса? – проговорила она.

– Что?

– На щите было написано, что Фоллз является побратимом городка под названием Ангуасс. Вероятно, это во Франции.

– Почему ты так решила?

– Потому что рядом с названием был нарисован французский флаг.

– Тогда конечно…

– Кроме того, есть такое французское слово: «ангуасс». Оно означает «боль, страдание». Представляешь, город под названием Боль…

В Фоллзе по обеим сторонам единственной улицы стояли машины, из-за чего проезжая часть сделалась узкой, как бутылочное горлышко. Свободного места здесь не было, поэтому Ребус свернул на земляную дорожку между двумя живыми изгородями и остановился. Шагая к домику Биверли Доддс, они миновали двух местных жителей, мывших свои машины. Оба были среднего возраста, оба одеты в потертые джинсы и свободные пуловеры, однако даже эту одежду они носили словно служебную униформу. Ребус мог поклясться, что по рабочим дням они не снимают костюмов и галстуков. Потом он вспомнил рассказ Малыша Билли о том, как по выходным хозяйки домов в Прилужье чистили и скребли ступени крыльца, так что они становились «белее белого». Очевидно, воскресное мытье машин было современным эквивалентом этого процесса.

Один из мужчин сказал им «Привет», а другой – «Добрый день». Ребус вежливо кивнул в ответ и постучался в дверь коттеджа Биверли Доддс.

– По-моему, она совершает вечерний моцион, – сказал один мужчина.

– Скоро вернется, – добавил второй.

При этом оба продолжали рьяно надраивать свои машины, так что Ребусу даже показалось, будто между ними идет своего рода соревнование. Правда, ни тот, ни другой особенно не спешили, но работали с абсолютной отдачей.

– Хотите купить пару глиняных горшков? – спросил первый мужчина, переходя к радиаторной решетке своего «БМВ».

– Вообще-то говоря, я хотел взглянуть на куклу, – сказал Ребус, засовывая руки в карманы.

– Вряд ли вам это удастся. Она подписала что-то вроде эксклюзивного договора с одним из ваших конкурентов…

– Я из полиции, – объяснил Ребус.

Второй мужчина – владелец светло-коричневого «ровера» – фыркнул. Очевидно, ошибка соседа его позабавила.

– Тогда конечно, – сказал он. – Это другое дело.

– Странная находка, как вам кажется?… – проговорил Ребус в надежде, что мужчины разговорятся.

– Ну, странностей нам тут не занимать.

– Что вы имеете в виду?

Хозяин «БМВ» обмакнул губку в ведро.

– Пару месяцев назад у нас тут произошло несколько краж, а потом кто-то испачкал краской дверь церкви.

– Мальчишки балуются, – вставил владелец «ровера».

– Может быть, – согласился его сосед. – Только раньше ничего подобного в наших краях не случалось. Теперь вот пропала дочь Бальфуров…

– Кто-нибудь из вас знаком с ее родителями?

– В общем-то нет, хотя, конечно, приходится время от времени с ними сталкиваться.

– Пару месяцев назад они устраивали чаепитие на открытом воздухе и пригласили к себе всех местных жителей. Это было что-то вроде благотворительного приема, только я уже забыл, чему он был посвящен. Как бы там ни было, Джон и Жаклин произвели на меня очень приятное впечатление… – Произнося имена владельцев «Можжевельников», хозяин «БМВ» посмотрел на соседа, и Ребус подумал, что это еще один элемент Большой Игры, в которую превратили свои жизни оба автомобилиста.

– А дочь? – поинтересовался Ребус.

– Честно говоря, она всегда казалась мне несколько заносчивой, – быстро сказал владелец коричневого «ровера». Он как будто боялся, что не успеет принять участие в разговоре. – С такой не заговоришь запросто.

– Я разговаривал с ней пару раз, – заявил его соперник. – Мы с ней довольно долго трепались об университете…

Владелец «ровера» бросил на него мрачный взгляд, и Ребус подумал о назревающей дуэли. Метание мокрых губок с двадцати шагов.

– Что вы можете сказать о мисс Доддс? – спросил он. – Она хорошая соседка?

– Керамику делает чудовищную. – Таково было единодушное мнение обоих автовладельцев.

– Кукла, которую она нашла, должна сослужить ей неплохую службу, – заметил Ребус.

– Не сомневаюсь, – сказал хозяин «БМВ». – Если у нее есть хоть капелька здравого смысла, она сможет неплохо на этом заработать.

– Реклама для бизнеса – все равно что навоз для цветов, – добавил его сосед.

У Ребуса сложилось впечатление, что эти двое знают, о чем говорят.

– Малое предпринимательство приносит хорошую прибыль, – вслух подумал хозяин «БМВ». – Чай и домашняя выпечка… – Тут оба автовладельца перестали вылизывать свои машины и погрузились в задумчивость.

– Я так и подумала, что это ваша машина стоит на дорожке!… – громко сказала Биверли Доддс, неожиданно появляясь из-за живой изгороди.

Пока в кухне готовился чай, Джин спросила, можно ли ей посмотреть работы хозяйки. Кухня и мастерская помещались в глубине коттеджа. Джин на все лады расхваливала миски, кувшины и тарелки, но Ребус видел, что на самом деле они ей не нравятся. Заметив многочисленные браслеты на худых руках Биверли Доддс, Джин похвалила и их тоже.

– Я сама их сделала, – похвасталась та.

– Правда? – В голосе Джин прозвучало неподдельное восхищение.

Биверли вытянула руку, чтобы гостья могла как следует рассмотреть ее побрякушки.

– Это все местные камни, – объяснила она. – Я их отмыла и покрыла лаком. Я думаю, у них есть некоторые свойства самоцветов.

– Позитивная энергетика? – подхватила Джин с энтузиазмом. Ребус уже не знал, действительно ли она заинтересована или продолжает притворяться. – Скажите, а нельзя ли приобрести у вас один такой браслет?

– Разумеется, можно! – воскликнула Биверли Доддс. Ее волосы растрепались, щеки раскраснелись после прогулки. Сняв с запястья один из браслетов, она протянула его гостье. – Вам нравится? – спросила она. – Это один из моих любимых. И стоит всего десять фунтов.

При объявлении цены Джин чуть заметно вздрогнула, но тут же улыбнулась и протянула хозяйке десятифунтовую банкноту, которую та спрятала в карман.

– Мисс Берчилл работает в музее, – сообщил Ребус.

– Правда?

– Да, я хранитель одного из отделов. – Джин надела браслет на запястье.

– Какая замечательная у вас работа! – восхитилась Биверли Доддс. – Когда буду в городе, обязательно постараюсь выкроить время и зайти…

– Вы когда-нибудь слышали о маленьких гробиках, найденных на Троне Артура? – спросил Ребус.

– Да, конечно. – Биверли Доддс безмятежно кивнула. – Стив мне о них рассказывал.

Час от часу не легче! Она, несомненно, имела в виду репортера Стива Холли.

– Мисс Берчилл ими очень интересуется, – сказал Ребус. – И ей хотелось взглянуть на куклу, которую вы нашли.

– О, разумеется!… – Биверли Доддс выдвинула один из ящиков и достала оттуда маленький гробик. Бережно взяв его в руки, Джин положила гробик на кухонный стол и стала внимательно разглядывать.

– Сделан он довольно неплохо, – сказала она наконец. – Во всяком случае, на гробики с Трона Артура он похож больше остальных…

– Каких остальных? – насторожилась Биверли Доддс.

– Ты думаешь, это копия одного из тех гробов, что хранятся у тебя в музее? – спросил Ребус, не ответив на вопрос Биверли.

– Если это копия, то не совсем точная, – сказала Джин. – Гвозди современные, да и сама конструкция немного другая.

– Ты считаешь – его мог сделать кто-то, кто видел вашу экспозицию?

– Не исключено. Открытки с изображением наших гробиков продаются в музейном сувенирном киоске.

Ребус пристально посмотрел на Джин.

– Ты не помнишь, в последнее время кто-нибудь проявлял интерес к вашей выставке?

– Откуда мне знать? – Джин Берчилл пожала плечами. – Я же не дежурю в зале.

– Но, может быть, кто-то обращался к тебе за консультацией?

Она покачала головой.

– В прошлом году была одна аспирантка, но она защитила диссертацию и уехала к себе домой, в Канаду.

– Вы думаете, тут есть какая-то связь? – спросила Биверли Доддс, удивленно вытаращив глаза. – Связь между музеем и этим ужасным похищением?

– Мы по-прежнему не знаем, было ли это похищение, – напомнил Ребус.

– Ну, это все равно! Я…

– Послушайте, мисс Доддс… Би!… – Ребус строго посмотрел на нее. – Я прошу вас никому не рассказывать о нашем разговоре. Это очень важно.

Биверли Доддс кивнула в знак того, что все поняла, но Ребус не сомневался – не пройдет и пяти минут после их отъезда, как она уже будет названивать своему приятелю Холли. Ребус отодвинул от себя чашку с недопитым чаем.

Джин поняла намек.

– Пожалуй, нам пора, – сказала она, аккуратно поставив свою чашку в мойку. – Спасибо, мисс Доддс, мне все очень понравилось.

– Не за что, мисс Берчилл. Это я должна благодарить вас за то, что купили браслет. За сегодня это уже третья проданная вещь.

Когда Ребус и Джин шли к оставленной на боковой дорожке машине, по улице мимо них пронеслись два запыленных автомобиля. «Отдыхающие, – подумал Ребус. – Отдыхающие спешат взглянуть на знаменитый водопад. На обратном пути они, конечно же, заглянут к мисс Доддс, чтобы своими глазами увидеть таинственную куклу, и, возможно, купят пару кривобоких горшков, покрытых голубой глазурью…»

– Ну, что ты по поводу всего этого думаешь? – спросила Джин и, устроившись на пассажирском сиденье, подняла к глазам руку с браслетом, чтобы получше его рассмотреть.

– Пока ничего, – солгал Ребус. Он решил не разворачиваться, а проехать деревню насквозь. «Ровер» и «БМВ» обсыхали в лучах вечернего солнца. На крыльце коттеджа Биверли Доддс стояла молодая супружеская пара с двумя детьми; муж держал в руке видеокамеру. На травянистой лужайке перед Прилужьем трое мальчишек – в том числе, вероятно, те двое, которых Ребус видел в прошлый приезд – гоняли мяч. Проезжая мимо, Ребус притормозил и, опустив стекло, окликнул ребят. Мальчишки посмотрели на него, но и не подумали прерывать игру. Тогда Ребус вылез из машины, предупредив Джин, что сейчас вернется.

– Привет, – сказал он, приблизившись к игрокам.

– Вы кто? – подозрительно спросил худой парень с выпирающими ребрами и по-мальчишески тонкими руками, пальцы которых были сжаты в кулаки. Голова его была обрита наголо; когда же он, щурясь от солнца, посмотрел на Ребуса, вся его щуплая фигурка выражала недоверие и агрессию.

– Я из полиции, – сказал Ребус.

– Мы ничего не сделали!

– Примите мои поздравления.

Парень с силой ударил по мячу; тот врезался в ляжку второму мальчишке. Третий подросток хрипло засмеялся.

– Я слышал, в этих краях недавно произошла серия мелких краж. Вы, случайно, ничего об этом не знаете?

Парень оценивающе посмотрел на Ребуса.

– Так мы и сказали, накося выкуси!…

– Что тебе выкусить, сынок? Может, яйца?

Подросток криво ухмыльнулся.

– Ну так как? – снова спросил Ребус. – Знаешь хотя бы, кто испоганил церковь?

– Нет, – коротко ответил футболист.

– Нет?! – Ребус притворился удивленным. – Ну ладно, даю тебе последний шанс: как насчет игрушечного гробика, который нашли здесь у водопада?

– А что – насчет гробика?

– Ты его видел?

Подросток покачал головой.

– Скажи, пусть он от тебя отстанет, Чек! – посоветовал один из его друзей.

– Чек?… Ах, тебя зовут Чек… – Ребус сделал небольшую паузу, давая парню понять: сведения о его кличке подшиты в невидимое досье.

– Я никогда не видел этой штуки, – сказал Чек. – Не к ней же мне идти, правда?…

– Почему бы нет?

– Потому что она того!

– В каком смысле – того?

Чек начал терять терпение. Каким-то образом легавому удалось втянуть его в разговор.

– Просто – того, как все эти…

– Все эти бабы – трахнутые, – пришел ему на помощь товарищ. – Идем, Чек.

И, захватив мяч, трое ребят быстро зашагали прочь. Ребус проводил их взглядом, но Чек так и не обернулся.

Вернувшись к машине, Ребус увидел, что оконное стекло со стороны Джин открыто.

– Все в порядке, – сказал он. – Просто я, наверное, не умею допрашивать младенцев.

Она улыбнулась.

– Что там этот младенец говорил про баб?…

Ребус включил зажигание и повернулся к ней.

– Он имел в виду – трахнутые по голове.

Джин снова улыбнулась.

Вечером того же дня Ребус стоял на тротуаре напротив квартиры Филиппы Бальфур. Ключи все еще лежали у него в кармане, но заходить внутрь он не собирался. Только не после того, как его застал здесь отец Филиппы. Кто-то закрыл ставни в гостиной и спальне, и теперь в квартиру не проникало ни единого лучика света.

Со дня исчезновения Филиппы прошла ровно неделя, и руководство полиции распорядилось провести следственный эксперимент. Женщину-констебля, внешне напоминавшую пропавшую студентку, одели в одежду, похожую на ту, в которой Филиппа предположительно была в то роковое воскресенье. В гардеробе Филиппы отсутствовала недавно купленная футболка от Версаче, поэтому сотрудница полиции надела точно такую же. Предполагалось, что она выйдет из дома (у подъезда ее сфотографируют фоторепортеры), быстро дойдет до конца улицы и сядет в такси, специально туда подогнанное. Затем она вылезет из машины и двинется по направлению к центру города. На всем пути ее будут снимать полицейские фотографы, а патрульные с блокнотами и карандашами наготове – останавливать пешеходов и водителей и задавать заранее приготовленные вопросы. Конечной целью женщины-констебля был бар в Саут-Сайде, до которого так и не добралась Филиппа Бальфур.

Эксперимент готовились заснять две телевизионные группы – из Би-би-си и Шотландской телекомпании, для того чтобы показать фрагменты в программах новостей.

Это была лишь попытка продемонстрировать, что полиция что-то делает.

Только и всего.

Джилл Темплер, стоявшая на противоположной стороне улицы, перехватила взгляд Ребуса и слегка пожала плечами, словно соглашаясь с ним. Затем она снова вернулась к разговору с заместителем начальника полиции Карсвеллом. Похоже, заместителю начальника полиции было что сказать. Ребус не сомневался, что фраза «как можно скорее закрыть дело!» прозвучала по меньшей мере один раз. Он знал, что когда Джилл Темплер испытывала раздражение, она принималась играть ниткой жемчуга, которую иногда надевала. Сейчас жемчужное ожерелье было на ней, и Джилл быстро водила пальцем по внутренней его стороне. Глядя на нее, Ребус невольно вспомнил Биверли Доддс, ее унизанные самодельными браслетами руки и слова Чека: Она, блин, того… Книги по викканской магии в гостиной, которую она называла своим «ателье»… Из глубин его памяти вдруг выплыла песенка «Роллингов» «Паук и муха». Биверли Доддс представилась ему пауком, а ее «ателье» – паутиной… И этот фантастический образ почему-то застрял у него в сознании.

6

В понедельник Ребус взял с собой на работу газетные вырезки Джин, чтобы заняться ими вплотную. На столе его ожидали три сообщения от Стива Холли и записка, написанная почерком Джилл Темплер. В записке Джилл извещала Ребуса о том, что врач примет его сегодня в одиннадцать часов. Ребус тотчас отправился в кабинет начальницы, чтобы молить о снисхождении, но другая записка на ее двери сообщала, что сегодня Джилл работает в Гэйфилдском участке. Вернувшись на рабочее место, Ребус достал из стола сигареты и зажигалку и вышел на служебную автостоянку. Не успел он закурить, как подъехала Шивон Кларк.

– Как дела? – спросил он.

Она показала ему сумку с компьютером.

– Пожалуй, удачно, – сказала она. – Вчера вечером я получила письмо.

– Какое? – заинтересовался Ребус.

Шивон выразительно посмотрела на его сигарету.

– Как только кончишь травиться, поднимайся наверх, и я все тебе покажу.

И она вошла в участок через служебную дверь. Ребус посмотрел ей вслед, посмотрел на сигарету, в последний раз затянулся и швырнул окурок на асфальт.

К тому времени, когда он появился в рабочем зале, Шивон успела подсоединить и включить компьютер. Ребус направился было к ней, но тут кто-то из сотрудников крикнул ему, что на проводе Стив Холли. Чертыхнувшись, Ребус отрицательно покачал головой. Он и так знал, чего хочет от него проныра журналист. Несомненно, Биверли Доддс рассказала ему о том, что Ребус вторично приезжал в Фоллз.

Жестом попросив Шивон подождать секундочку, Ребус снял трубку свободного аппарата и набрал номер музея.

– Кабинет Джин Берчилл, пожалуйста, – попросил он. Через несколько секунд его соединили.

– Алло? – Ребус узнал голос.

– Джин? Это Джон Ребус.

– А я как раз собиралась тебе звонить…

– Только не говори, что тебя преследует этот баран!…

– Не совсем преследует, но…

– …Но репортер по имени Стив Холли хочет поговорить с тобой о куклах. Так?

– Ага, значит, тебе он тоже звонил?

– Еще как звонил!… К сожалению, я могу посоветовать только одно: ничего ему не говори. Лучше всего не отвечать на его звонки – предупреди там у себя на коммутаторе, чтобы тебя не соединяли. Ну а если он все-таки прорвется, отвечай, что тебе нечего сказать, как бы он ни настаивал.

– Понятно. Мисс Доддс донесла?

– Это моя вина. – Ребус вздохнул. – Я должен был это предвидеть.

– Не беспокойся, Джон. Я могу сама о себе позаботиться.

Они попрощались, и Ребус, положив трубку, вернулся к столу Шивон и прочел на экране компьютера следующее послание:

«Эта игра – не простая игра, это интеллектуальный тест. Тебе понадобятся сила и выносливость, не говоря уже о сообразительности и знаниях. Зато и награда, которая ожидает тебя в конце, способна превзойти все твои ожидания. Ты все еще хочешь участвовать?»

– Это пришло вчера вечером. Я сказала, что хочу. Единственный вопрос, который я ему задала, это сколько времени продлится игра. – Шивон погладила клавиатуру. – Сфинкс ответил – несколько недель или месяцев, в зависимости от моих успехов. Тогда я поинтересовалась, могу ли я начать с «Чертовстула». Он ответил, что «Чертовстул» – это четвертый уровень, и если я хочу играть, я должна пройти три предыдущих. – Она вздохнула. – Я согласилась. А ровно в полночь я получила вот это…

Шивон щелкнула «мышью», и на экране появилось другое письмо.

– Кстати, он использовал другой адрес, – сказала Шивон. – Один бог знает, сколько их у него!…

– Из-за этого его будет труднее выследить? – уточнил Ребус и прочел:

«Как я могу убедиться, что ты действительно та, за кого себя выдаешь?»

– Он имеет в виду адрес моей электронной почты, – объяснила Шивон. – Сначала я использовала адрес Филиппы, теперь – адрес Гранта.

– И что ты ему ответила?

– Ответила, что ему либо придется поверить мне на слово, либо согласиться на личную встречу.

– Полагаю, Сфинкс был доволен?

Шивон улыбнулась.

– Не очень. Однако он прислал мне вот что: «Блек, Тотт, Фин, Хайтон, Кинг, Оксфорд, Уоррен, Грин, Пим и семь сестер равно Виктория. А эта королева неплохо проводит время, хотя бюст ей мешает».

– Это твое задание на первый тур? – Ребус почувствовал, что его брови изумленно поползли вверх. – Белиберда какая-то!

Шивон кивнула.

– Я просила дать мне подсказку, но он только прислал мне то же самое еще раз.

– Вероятно, потому, что это и есть подсказка… Шивон поправила волосы.

– Я не спала почти до четырех утра, но… Тебе это ничего не говорит?

– Абсолютно, – честно признался Ребус. – Здесь нужен человек, который любит решать головоломки. Кстати, Грант обожает разгадывать криптокроссворды и шарады.

– Ты это серьезно? – Шивон посмотрела в дальний угол зала, где Грант Худ звонил кому-то по телефону.

– Пойди и спроси.

Когда Худ закончил разговаривать, Шивон уже стояла рядом с ним.

– Ну, как компьютер? – спросил он.

– Отлично. – Шивон протянула ему листок с распечаткой. – Я слышала, ты любишь всякие головоломки…

Грант Худ взял распечатку, но заглядывать в нее не торопился.

– Как тебе субботний вечер?

Шивон кивнула:

– Славно.

В самом деле, они неплохо провели время. Сначала выпили в баре, потом поужинали в небольшом, уютном ресторанчике в Нью-Тауне. Правда, за недостатком общих тем для разговора они обсуждали главным образом служебные дела, однако даже это не помешало ей расслабиться и припомнить кое-какие смешные случаи. Худ оказался джентльменом – после ужина он даже проводил ее до дома. Шивон, впрочем, не стала приглашать его на чашку кофе. Они попрощались у ее парадного, и Худ сказал, что надеется поймать такси на Броутон-стрит.

Сейчас он улыбнулся и кивнул. «Славно» его устроило.

Потом он взглянул на листок бумаги.

– «Блек, Тотт, Фин, Хайтон, Кинг, Оксфорд, Уоррен, Грин, Пим и семь сестер равно Виктория», – прочитал он вслух. – Что это за галиматья?

– Я надеялась, что ты мне скажешь.

Худ снова прочел послание – на этот раз про себя.

– Похоже на анаграмму, – сказал он. – Хотя маловероятно. Мне это напоминает спортивную команду, только я не знаю, в каком виде спорта команда состоит из девяти человек…

– И из семи сестер, – вставил Ребус.

– Да-а… Может, это синхронное плавание?

– Скорее уж гоночная восьмерка, – сказала Шивон.

– Но фамилий – если это фамилии – девять!

– В восьмерке, кроме гребцов, обязательно есть рулевой, который считается полноправным членом команды, – объяснил Ребус.

– А семь сестер машут им с берега, – съязвила Шивон. – И радуются их победе, то есть «виктории».

– Имеется в виду, наверное, королева Виктория, – сказал Худ. – У которой такой большой бюст, что он мешает ей, гм-м… приятно проводить время. Ну и задачка!… – Он потер лоб. – Не могла бы ты мне рассказать об этом деле побольше?

Шивон кивнула:

– Только давай заодно выпьем кофе.

Они ушли, а Ребус сел за свой стол и придвинул к себе первую из газетных вырезок, но ему немного мешал разговор коллег, сидевших неподалеку. Насколько он понял, речь шла еще об одной пресс-конференции. Общее мнение было таково, что коли старший суперинтендант Темплер хочет тебя повысить, значит, она имеет на тебя зуб.

Ребус прищурился и попытался сосредоточиться. И сразу же обнаружил абзац, не замеченный им при первом чтении. В статье 1995 года, где речь шла об отеле «Хантингтауэр» в Перте, рядом с которым собака нашла деревянный гробик и обрывок ткани. Почти в самом конце статьи цитировались слова неназванного служащего отеля: «Если мы не будем осторожны, пострадает репутация отеля». Интересно, задумался Ребус, что бы это значило?… Может, Джин знает?

Он уже взялся за телефон, но в последнюю секунду остановился. Ему не хотелось, чтобы она подумала, будто он… А что – он?… Ребусу очень понравилось, как они провели вчерашний день, и он надеялся, что Джин тоже получила удовольствие. Вечером он сам отвез ее в Портобелло, но от предложения зайти выпить кофе отказался.

– Ты и так потратила на меня достаточно большой кусок своего выходного, – сказал он, и Джин не возразила.

– Тогда в другой раз, – вот все, что она ответила.

Но, возвращаясь в Марчмонт, Ребус чувствовал, что сделал что-то не так. Он чуть было не позвонил Джин, но вместо этого включил телевизор и стал смотреть передачу о животных, о которых позабыл, как только передача закончилась. Зато он вспомнил о следственном эксперименте и поехал к квартире Филиппы, чтобы своими глазами увидеть работу коллег.

Его рука все еще лежала на неснятой телефонной трубке. Еще несколько секунд Ребус колебался, потом набрал номер отеля «Хантингтауэр» и попросил соединить его с кабинетом управляющего.

– Извините, сэр, управляющий на совещании. Что ему передать?

Ребус объяснил, кто он такой.

– Мне нужно поговорить с людьми, работавшими в вашем отеле в тысяча девятьсот девяносто пятом году, – сказал он.

– А вы бы не могли назвать их поименно?

Ребус улыбнулся ошибке секретарши.

– Мне годится любой человек, – объяснил он.

– Я работаю здесь с девяносто третьего.

– Тогда, возможно, вы помните маленький гробик, который нашли неподалеку от вашего отеля?

– Что-то такое припоминаю, но…

– У меня есть газетная вырезка, в которой рассказывается об этом событии. Один из сотрудников отеля сказал в интервью корреспонденту, что может пострадать репутация отеля. Вы не могли бы объяснить, почему?

– Я точно не знаю… Может, из-за той американской туристки?

– Какой туристки?

– Ну, которая пропала…

Несколько секунд Ребус молчал. Когда к нему снова вернулся дар речи, он попросил секретаршу повторить, что она только что сказала.

Ребус остановил свой выбор на филиале Национальной библиотеки на Козвейсайд, потому что тот находился меньше чем в пяти минутах ходьбы от Сент-Леонарда. Когда, предъявив служебное удостоверение, он объяснил, что ему нужно, его провели в зал и посадили за столик, где стоял аппарат для чтения микрофильмов – большой подсвеченный экран с двумя вращающимися катушками у основания. Пленка сматывалась с полной катушки и наматывалась на пустую. Ребусу уже приходилось пользоваться таким аппаратом – это было еще в те времена, когда газеты хранились в главном здании возле моста Георга IV.

Сотрудникам библиотеки Ребус сказал, что у него очень срочное дело, однако прошло как минимум двадцать минут, прежде чем ему принесли нужные материалы. «Курьер» был ежедневной газетой, выходившей в Данди. Когда-то родители Ребуса выписывали «Курьер» на дом. Вплоть до недавнего времени газета сохраняла верность традициям прошлого века и печаталась на больших складывающихся листах. Ее первую полосу целиком занимали рекламные объявления шириной в колонку. Ни тебе новостей, ни сенсационных фотографий. Легенды гласили, что когда погиб «Титаник», в «Курьере» появился заголовок: «Утонул житель Данди». И тем не менее газету нельзя было назвать провинциальной.

Вырезку о находке гробика Ребус захватил с собой. Он быстро нашел номер, в котором была напечатана заметка, а затем стал перематывать пленку назад, пока не обнаружил то, что искал. Четырьмя неделями раньше – на второй полосе, как и следовало ожидать, – «Курьер» опубликовал статью под заголовком «Полиция расследует таинственное исчезновение туристки». Туристку – замужнюю даму тридцати восьми лет от роду, звали Бетти Энн Джесперсон. В отеле она поселилась вместе с туристической группой из США, приехавшей осматривать «волшебные горы Шотландии» (такое название носил тур). Фотография Бетти Энн была, по-видимому, взята из ее паспорта: на снимке Ребус увидел полную, широколицую женщину с темными завитыми волосами и в очках в толстой оправе. Как заявил ее муж Гарри Джесперсон, пропавшая имела обыкновение вставать довольно рано, чтобы успеть совершить до завтрака пешую прогулку. В тот день, когда она исчезла, никто из служащих не видел, как Бетти Энн покинула отель. Полиция прочесала сельскую местность вокруг «Хантингтауэра»; фотографии женщины раздали патрульным, несшим службу в деловом центре Перта. Перемотав пленку на неделю вперед, Ребус отыскал всего один абзац, посвященный поискам пропавшей. История с американской туристкой готова была вот-вот кануть в небытие – как и она сама.

Секретарша в отеле сказала Ребусу, что в течение первого года после исчезновения Бетти Энн ее муж Гарри несколько раз приезжал в «Хантингтауэр». Год спустя он в последний раз остановился в отеле, прожил там месяц и больше не появлялся. С чужих слов секретарша знала, что мистер Джесперсон женился во второй раз и переехал из Нью-Джерси в Балтимор.

Переписав интересующие его сведения в блокнот, Ребус некоторое время сидел неподвижно, задумчиво постукивая кончиком карандаша по странице, пока сидевший ближе всех посетитель не откашлялся, дав ему понять, что он слишком шумит.

Вернувшись к столу библиотекарши, Ребус заказал пленки с копиями «Данфермлин пресс», «Глазго геральд» и «Инвернесс курьер». На микропленке оказался только «Геральд», поэтому он решил начать с него. Тысяча девятьсот восемьдесят второй, кукла на церковном погосте. Ребус вспомнил, что в начале восемьдесят второго Ван Моррисон выпустил свое «Прекрасное видение». Он даже начал напевать вполголоса «На пороге», но вовремя спохватился. В восемьдесят втором он был сержантом и расследовал дела в паре с другим детективом – Джеком Мортоном, а работали они в участке на Грейт-Лондон-роуд, который тогда еще не сгорел.

Прибыли катушки с «Геральдом». Ребус зарядил одну в аппарат и начал мотать, глядя, как на экране, сливаясь друг с другом, проносятся серой чередой дни и недели. Все офицеры, под началом которых Ребус служил на Грейт-Лондон-роуд, либо умерли, либо ушли на пенсию, но никакой связи он с ними не поддерживал. Теперь вот и Фермер Уотсон ушел в отставку, а скоро – хочет он того или нет – настанет его черед. Впрочем, Ребус знал, что добровольно не уйдет. Он будет сопротивляться, и им придется его вышвырнуть.

Кукла на церковном погосте была найдена в мае, и Ребус стал просматривать выпуски «Геральда» начиная с апреля. Проблема заключалась в том, что Глазго был значительно больше Перта, преступления в нем совершались значительно чаще, и Ребус опасался, что даже наткнувшись на нужную статью, он может ее не узнать. Кроме того, сообщение о пропавшем без вести могло и вовсе не попасть в новости. Ежегодно по всей стране пропадали тысячи людей, и далеко не все удостаивались газетной заметки. Например, бездомные бродяги или одинокие пожилые люди, у которых не было ни друзей, ни родственников, могли исчезнуть, и никто бы этого не заметил. В большом городе, как хорошо знал Ребус, мертвец мог сидеть в кресле у камина до тех пор, пока запах не начинал беспокоить соседей.

Просмотрев газетные сообщения за апрель, Ребус не обнаружил ни одного подозрительного случая исчезновений, зато его внимание привлекли сообщения о шести погибших, в том числе о двух женщинах. Одну из них зарезали после вечеринки. В статье, которую Ребус внимательно прочел, говорилось, что при проведении расследования полиции активно помогал некий молодой человек. Очевидно, решил Ребус, бойфренд. Дело казалось достаточно прозрачным; Ребус, во всяком случае, был уверен, что если начнет читать дальше, то обнаружит и репортаж из зала судебных заседаний.

Вторая женщина утонула. Ее тело обнаружили на северном берегу реки Уайткарт-Уотер (это название Ребус слышал впервые в жизни), протекавшей вдоль границы Россхол-парка. Пострадавшей было двадцать два года, звали ее Хейзл Гиббс. Муж бросил ее с двумя детишками на руках. По словам друзей, она была очень подавлена. За день до смерти Хейзл видели пьяной в баре, тогда как двое малышей сидели без присмотра.

Выйдя на улицу, Ребус достал мобильник и набрал номер Бобби Хогана, работавшего в Лейтском участке.

– Бобби, это Джон. Ты ведь хорошо знаешь Глазго, верно?

– Немного знаю, а что?

– Ты когда-нибудь слышал о реке Уайткарт-Уотер?

– Извини, никогда.

– А о Россхол-парке?

– Тоже в первый раз слышу.

– Может, у тебя остались в Глазго какие-то знакомые?

– Есть пара ребят, которым я могу позвонить.

– Будь другом, позвони им и спроси о том же, о чем я спрашивал тебя. – Ребус повторил названия реки и парка и дал отбой, но в библиотеку возвращаться не спешил. Закурив сигарету, он задумчиво посмотрел на новый паб, недавно открывшийся на углу. Ребус знал, что порция виски не в силах ему повредить, скорее наоборот… Потом он вспомнил, что на одиннадцать назначен к врачу. Это было очень некстати, и Ребус решил отложить посещение врача до следующего раза.

Хоган так и не перезвонил, и Ребус, бросив окурок, вернулся в библиотеку и стал просматривать выпуски «Геральда» за май восемьдесят второго. Когда его мобильник внезапно разразился громкой трелью, посетители и библиотекари воззрились на Ребуса полными ужаса глазами.

Вполголоса выругавшись, Ребус прижал телефон к уху и вскочил, чтобы снова выйти на улицу.

– Это я, Джон, – сказал Хоган.

– Ну, что там? – шепотом спросил Ребус, пробираясь к двери.

– Россхол-парк находится в районе Поллок, к юго-востоку от центра города. Река Уайткарт-Уотер протекает вдоль южной границы парка.

Ребус остановился как вкопанный, так и не дойдя до двери.

– Ты уверен? – переспросил он, от волнения совершенно позабыв, что в библиотеке полагается разговаривать только шепотом.

– Так мне сказали.

Развернувшись на каблуках, Ребус вернулся к своему столу. Вырезка из «Геральда» лежала под статьей из «Курьера»; он вытащил ее и впился в нее глазами, чтобы убедиться – память его не подвела.

– Спасибо, Бобби, – сказал он в телефон и дал отбой. Посетители в зале недовольно задвигали стульями и зашаркали ногами, но Ребус не обратил на них внимания. «Странная находка: глупая шутка или святотатство?» – гробик с куклой внутри был найден на кладбище при церкви. А сама церковь стояла на Поттерхилл-роуд. В Поллоке.

– Как я понимаю, объясниться ты не хочешь, – сказала Джилл Темплер.

– Напротив, я только этого и хочу, – сказал Ребус, прижимая ладонь к пылающему лбу. Он специально приехал в Гэйфилдский участок, чтобы попросить Джилл уделить ему несколько минут, и она пригласила его в уже знакомую, пропахшую потом комнатенку.

– Насколько я помню, как раз сейчас ты должен быть в кабинете врача…

– Я собирался пойти, но тут кое-что подвернулось. Ты не поверишь, Джилл, это что-то… потрясающее, иначе не скажешь!

Джилл покачала головой и ткнула кончиком карандаша в лежащую на столе бульварную газетенку.

– Ты, случайно, не знаешь, откуда у Стива Холли такие сведения?

Ребус развернул газету к себе и быстро пробежал глазами статью. У Стива Холли было мало времени, но он сумел состряпать материал, в котором упоминались и куклы с Трона Артура, и «местный эксперт из Музея истории Шотландии», и гробик из Фоллза, и «слухи о существовании других игрушечных гробов», и даже древние кельты.

– Что он имеет в виду под «другими» гробами? – спросила Джилл.

– Об этом-то я и собирался рассказать…

И Ребус выложил все. В пыльных, переплетенных в пересохший коленкор номерах «Данфермлин пресс» и «Инвернесс курьер» он обнаружил то, что ожидал и боялся найти. В июле 1977 года, всего за неделю до того, как на пляже в Нэрне объявился игрушечный гробик, в четырех милях дальше по побережью волны выбросили на песчаную отмель тело некоей Полы Джиринг. Гибель Джиринг полиция классифицировала как «несчастный случай». В октябре 1972 года, – за три недели до того, как в Данфермлине нашли игрушечный гроб, – пропала без вести Кэролайн Фармер, учащаяся четвертого класса местной классической гимназии. Незадолго до этого ее бросил приятель, с которым она долго встречалась, поэтому полиция сразу решила, что этот разрыв и побудил малолетку сбежать из дома. В интервью журналистам родные девочки говорили, что не успокоятся, пока не получат каких-либо известий о дочери. Ребус, однако, очень сомневался, что им удалось узнать что-либо о судьбе Кэролайн.

Джилл Темплер выслушала его рассказ молча. Когда он закончил, она ознакомилась с газетными вырезками и записями, которые Ребус сделал в библиотеке. Наконец Джилл посмотрела на него.

– Мне кажется, Джон, твоя версия… притянута за уши.

Ребус вскочил. Ему хотелось двигаться, но кабинет был слишком мал.

– Но, Джилл, согласись, что… В этом что-то есть!

– Убийца, который делает игрушечные гробы и оставляет неподалеку от места преступления? – Джилл с сомнением покачала головой. – Маловероятно. Я, во всяком случае, не могу себе этого представить. Сам посуди: у тебя есть два трупа, причем без каких-либо намеков на насильственную смерть – и два исчезновения. Что-то здесь не складывается.

– Три исчезновения, если считать Филиппу Бальфур.

– Гроб появился в Фоллзе меньше чем через неделю после того, как она пропала. Не вижу сходства, Джон.

– Ты считаешь, что я… фантазирую? Вижу то, чего нет?

– Не исключено.

– Но можно мне хотя бы поработать в этом на правлении?

– Джон, я…

– Мне нужно два человека, хватит даже одного. Дай нам несколько дней… Быть может, в конце концов нам удастся тебя убедить.

– Ты отлично знаешь, что людей не хватает.

– Не хватает для чего? Для проведения никому не нужных следственных экспериментов? Ты прекрасно знаешь, что мы просто тянем время в надежде, что Филиппа Бальфур найдется… Или найдется ее труп. Дай мне двух помощников, Джилл!

– Даю тебе одного человека и три дня. Потом… Если не будет результатов, уж не взыщи.

– Ясно. Кого ты мне дашь?

Джилл задумалась.

– А кого бы ты хотел?

– Дай мне Эллен Уайли.

Джилл удивленно посмотрела на него.

– Почему именно ее?

Ребус пожал плечами.

– Стать звездой экрана она теперь вряд ли сможет, но она хороший сыщик.

Джилл еще некоторое время разглядывала его в упор, потом кивнула.

– О'кей, – сказала она. – Действуй.

– Одна просьба: не могла бы ты сделать так, чтобы Стив Холли не висел у нас на плечах?

– Я постараюсь. – Джилл постучала ногтем по газете. – «Местный эксперт» – это, вероятно, Джин?

Ребус кивнул, и она вздохнула.

– Мне следовало сто раз подумать, прежде чем вас свести. – Джилл с силой потерла лоб, неосознанно копируя Фермера Уотсона. Он делал то же самое каждый раз, когда у него начинались, по его собственному выражению, «ребусные головные боли».

– Что именно мы ищем? – спросила Эллен Уайли. Она только что приехала в Сент-Леонард, куда ее вызвали из Торфихена телефонным звонком. Судя по выражению ее лица, она была не в восторге от перспективы работать в паре с Ребусом.

– Первое, что нам надлежит сделать, – объяснил Ребус, – это подстраховаться. То есть нужно проверить, не нашлись ли пропавшие.

– Поговорить с родными? – предложила Эллен, делая пометку в блокноте.

– Верно. Поговорить с родными. Что касается трупов, то тут, я полагаю, нам придется ознакомиться с результатами посмертного вскрытия и убедиться, что эксперты ничего не пропустили.

– Акты вскрытия за семьдесят седьмой и восемьдесят второй годы? Да их давным-давно списали в архив!

– Надеюсь, что нет. В любом случае патологоанатомы отличаются хорошей памятью – возможно, они что-то и вспомнят.

Эллен сделала еще одну пометку.

– И все-таки, что такое мы ищем? – снова спросила она. – Ты намерен доказать, что между этими женщинами и игрушечными гробами есть какая-то связь?

– Даже не знаю… – Но Ребус понимал, что она имеет в виду. Одно дело быть уверенным в чем-то, и совсем другое – доказать это. Особенно в суде.

– Мне нужно прояснить это для себя, иначе я не успокоюсь, – проговорил он после долгого молчания.

– И вся кутерьма началась с гробов, которые мальчишки нашли на Троне Артура больше ста пятидесяти лет назад?

Ребус кивнул, но его неподдельный энтузиазм не оказал никакого воздействия на критический настрой ума Эллен.

– Послушай, – сказал Ребус, – если меня действительно немного заносит, ты можешь сказать мне об этом прямо. Но только не сейчас. Для начала нам с тобой придется произвести кое-какие раскопки, о'кей?

Эллен Уайли пожала плечами и преувеличенно долго записывала что-то в блокноте. Наконец она подняла голову.

– Ты сам попросил, чтобы меня к тебе прикрепили, или это была ее идея?

– Я попросил.

– И старший суперинтендант Темплер согласилась?

Ребус снова кивнул.

– А что, тебя что-нибудь не устраивает?

– Даже не знаю… – Эллен Уайли задумалась. – Пожалуй, все в порядке.

– Вот и отлично, – сказал Ребус. – Тогда – за работу.

Ребусу понадобилось почти два часа, чтобы перепечатать все, что собралось у него к настоящему моменту. Им с Эллен нужна была «библия», отталкиваясь от которой они могли бы двигаться дальше. Он аккуратно записал номера газет, в которых печатались заинтересовавшие его статьи, заказал в библиотеке ксерокопии. Эллен Уайли тем временем обзванивала полицейские участки в Перте, Глазго, Данфермлине и Нэрне и просила коллег «оказать ей любезность». Ей нужны были материалы по соответствующим делам плюс имена производивших вскрытие патологоанатомов. Время от времени она начинала виновато хихикать, и тогда Ребус точно знал, что говорит ей абонент на другом конце линии. «Не слишком ли вы многого хотите, дорогая?…» Продолжая тыкать пальцами в клавиатуру, Ребус одним ухом прислушивался к тому, как работает Эллен. Она прекрасно чувствовала, когда надо прикинуться застенчивой и робкой, а когда – суровой и требовательной, и хотя от бесконечного повторения одного и того же Эллен успела здорово устать, голос ни разу не выдал ее истинных чувств.

– Большое спасибо, – сказала она в…дцатый раз, бросая трубку. Черкнув что-то в лежащем перед ней блокноте, Эллен посмотрела на часы и записала время. Аккуратности ей было не занимать.

– Обещания, опять одни обещания… – сказала она, протяжно вздохнув.

– Все лучше, чем ничего, – отозвался Ребус.

– Особенно если они выполняются. – Эллен снова взялась за телефон и начала набирать очередной номер.

Ребуса тем временем весьма заинтересовали промежутки времени между случаями, когда были найдены крошечные гробики. Семьдесят второй, семьдесят седьмой, восемьдесят второй, девяносто пятый… Пять, пять и тринадцать лет. И снова пять, если интуиция его не обманывала. В пятилетней периодичности просматривалась некая зловещая система, но все портил этот тринадцатилетний перерыв между восемьдесят вторым и девяносто пятым. Впрочем, объяснить его было достаточно просто. Например, предполагаемый преступник мог в это время сидеть в тюрьме. Кроме того, никто и ничто не обязывало его ограничивать сферу своей деятельности исключительно территорией Шотландии. Стоило бы, наверное, организовать более расширенный поиск, поинтересоваться, не встречались ли с подобным феноменом в других регионах. Если же он тринадцать лет отсидел за решеткой, имело смысл проверить судебные досье. Срок не малый. Вероятнее всего, он совершил убийство.

Был и еще один вариант. Преступник никуда не уезжал и не попадал в тюрьму, а продолжал творить свои черные дела у них под самым носом. Гробики же с куклами внутри не были найдены потому, что преступник по какой-то причине не удосужился их сделать или же их просто не обнаружили. Такая маленькая деревянная коробочка… Ее могла изгрызть собака; ребенок мог взять ее домой; наконец, кто-то мог просто сжечь этакую пакость. В последних двух случаях еще была надежда что-либо узнать, обратившись к общественности, но эта идея вряд ли была бы встречена Джилл Темплер с воодушевлением. Требовалось ее утешить.

– Снова ничего?… – спросил он, увидев, как Эллен Уайли кладет трубку на рычаг.

– Никто не отвечает, – ответила она. – Вероятно, до них уже дошел слух о спятившей детективше из полиции Эдинбурга…

Ребус смял испорченный лист бумаги и метнул его в направлении мусорной корзины.

– Да, что-то мы круто взялись, – сказал он. – Давай сделаем перерыв.

Эллен отправилась в лавочку за пирожками с джемом. Ребус решил, что просто немного пройдется, хотя и знал, что рядом с участком гулять особенно негде: с одной стороны к нему подступали муниципальные жилые кварталы, с другой стороны пролегала оживленная Холируд-роуд. В конце концов Ребус решил углубиться в лабиринт узких переулков между бульваром и Николсон-стрит. В магазинчике, торгующем всякой всячиной, он купил банку «Айрн-брю» и время от времени делал из нее несколько глотков. Говорили, что этот напиток неплохо снимает похмельный синдром, но Ребус пил его и на трезвую голову – особенно в тех случаях, когда им овладевало неодолимое желание посидеть где-нибудь в уютном, прокуренном баре со стаканчиком виски или кружечкой светлого, заглядывая одним глазом в телевизор, по которому транслируют скачки. Одним из таких мест был расположенный неподалеку «Саут-сайдер», но Ребус только грустно посмотрел на него издали и от греха подальше перешел на другую сторону улицы. Теперь он оказался в квартале, где на тротуарах играли дети в основном азиатского происхождения. Занятия в школах закончились, и детвора выплеснулась на улицы со всем своим нерастраченным запасом воображения и энергии. Наблюдая за ними, Ребус спросил себя, не упустил ли он из вида еще один аспект, а именно свое собственное воображение, которое было вполне способно сыграть с ним злую шутку. Что, если он видит закономерности и связи там, где нет ничего, кроме самых обычных совпадений?…

Остановившись на углу, Ребус достал мобильник и визитку с телефоном. Когда на его вызов ответили, он назвал себя и попросил соединить его с Джин Берчилл.

– Джин? – сказал он, когда она сняла трубку. – Это Ребус. Знаешь, с твоими гробиками мы, кажется, попали в десяточку. Что?… – Он немного послушал. – Нет, сейчас я не могу тебе рассказать. У меня важная встреча. Вот если бы ты была свободна сегодня вечером… – Он еще немного послушал. – А как насчет пропустить стаканчик на сон грядущий? – Ребус просиял. – В десять часов? Отлично. В Портобелло или в городе?… Да, раз у тебя тоже переговоры, имеет смысл встретиться в городе. А потом я отвезу тебя домой. Значит, в десять в музее? О'кей, до вечера.

Он убрал телефон и огляделся. Он стоял на Хилл-сквер – об этом извещал указатель на ближайшем столбе. Теперь Ребус точно знал, куда принесли его ноги: он был на задворках городского Хирургического общества. Неприметная дверь в стене рядом вела в Музей истории хирургии, основанный сэром Джулиусом Торном.

Ребус взглянул на часы, потом – на табличку с расписанием работы музея. До закрытия на обед оставалось всего десять минут. «Какого черта?…» – подумал Ребус и, толкнув дверь, вошел внутрь.

За дверью оказалась обычная лестничная клетка, как в многоквартирных домах. Поднявшись на один этаж, Ребус очутился на узкой лестничной площадке, куда выходили две двери. Они выглядели как двери частных квартир, поэтому Ребус поднялся еще выше. Музей разместился именно там, но стоило ему перешагнуть порог, как сработал звонок, извещавший сотрудников музея о появлении посетителя, и навстречу Ребусу вышла средних лет женщина в белом халате.

– Вы когда-нибудь бывали у нас, сэр?… – спросила она, и когда Ребус покачал головой, сказала: – Современная медицина этажом выше; экспозиция по истории зубоврачебной техники – налево.

Ребус поблагодарил, и женщина снова скрылась, оставив его одного. Ребус пошел налево. В музее никого не было – во всяком случае, он не увидел ни одного человека. В зале, посвященном истории зубоврачебной техники, он пробыл всего минуту, но этого хватило, чтобы убедиться – за прошедшие два столетия методы лечения кариеса не слишком изменились.

Основная экспозиция музея занимала два этажа и отличалась продуманностью и разнообразием. Ребус немного постоял перед макетом старинной аптеки, потом перешел к восковой фигуре знаменитого врача Джозефа Листера, склонившегося над списком собственных изобретений, важнейшими из которых были распыляемый раствор карболки и стерильный кетгут [13]. Чуть дальше в стеклянном демонстрационном ящике лежал кошелек, сделанный из кожи Бёрка. Почему-то он напомнил Ребусу переплетенную в кожу маленькую Библию, которую в детстве подарил ему на день рождения дядюшка. Рядом была выставлена посмертная маска Бёрка с глубоким следом от петли на шее, а чуть дальше – посмертная маска его подручного Джона Брогана, который помогал перевозить трупы. Лицо Бёрка было на редкость спокойно – волосы тщательно причесаны, черты расслаблены. Броган, напротив, выглядел так, словно пережил адские муки: нижняя губа отвисла, обнажая десны, а кожа набрякла и распухла.

Следующим в экспозиции был портрет анатома-исследователя Нокса, который покупал у преступников еще не остывшие тела жертв.

– Бедняга Нокс!… – раздался за его спиной чей-то голос, и Ребус обернулся. Перед ним стоял пожилой мужчина при полном параде: «бабочка», лаковые ботинки, широкий шелковый пояс. Ребусу понадобилось около секунды, чтобы его идентифицировать. Это был профессор Девлин – эксцентричный сосед Филиппы Бальфур.

Профессор подошел ближе к витрине. Взгляд его скользнул по экспонатам.

– В свое время бурно дискутировался вопрос, много ли ему было известно, – проговорил Дональд Девлин.

– Вы имеете в виду-знал ли он, что Бёрк и Хейр – убийцы?

Девлин кивнул:

– Лично я придерживаюсь мнения, что да, конечно знал. Просто не мог не знать. В те времена анатомам приходилось работать исключительно с холодными трупами. И не просто с холодными, а с очень холодными. Немудрено, ведь их свозили в Эдинбург со всей Британии, в том числе и по Юнион-каналу. Для пущей сохранности гробокопатели погружали мертвецов в емкости с виски. Говорят, дело было очень выгодным.

– А виски? Его потом выпивали? – поинтересовался Ребус.

Профессор Девлин усмехнулся.

– Скорее всего, да. За это говорят законы экономики, – сказал он. – Вот ирония судьбы: Бёрк и Хейр приехали в Шотландию как экономические мигранты. На строительство Юнион-канала. – Он ненадолго замолчал, засунув палец под пояс, а Ребус припомнил – что-то подобное рассказывала ему и Джин.

– Но бедняга Нокс!… Он обладал выдающимися способностями. Суду так и не удалось доказать, что он знал об убийствах, но против Нокса выступила Церковь, вот в чем штука. Ведь по всем христианским канонам тело человека – это храм. Большинство священников решительно осуждали любые анатомические исследования – для них вскрытие было кощунством. Они организовали настоящую травлю Нокса.

– Что с ним стало?

– С Ноксом? Согласно имеющимся сведениям, он скончался от апоплексического удара. Хейру, который дал показания против сообщника, пришлось покинуть Шотландию, но даже после этого он не мог чувствовать себя в безопасности. Однажды ему плеснули в лицо щелочью… Хейр ослеп и был вынужден До конца своих дней просить подаяния на улицах Лондона. Кажется, где-то в тех краях есть паб «Слепой попрошайка», но я не уверен, что он назван именно в честь нашего героя.

– Шестнадцать убийств… – задумчиво проговорил Ребус. – Шестнадцать убийств в одном районе, который даже меньше, чем наш Уэстпорт…

– Теперь такое трудно себе представить, не так ли?

– Теперь есть судебно-медицинская экспертиза, посмертные вскрытия и прочее.

Дональд Девлин вытащил палец из-за пояса и помахал им перед носом Ребуса.

– Вот именно!… – воскликнул он. – Но никакой судебной медицины просто не существовало бы, если бы не гробокопатели и не господа вроде Бёрка и Хейра.

– И вы специально пришли сюда, чтобы поклониться их памяти?

– Возможно, – сказал Девлин и посмотрел на часы. – В семь часов наверху состоится торжественный ужин, но я решил приехать пораньше, чтобы немного побродить по музею.

Ребус припомнил карточку-приглашение на каминной полке в доме профессора. «Смокинг и все регалии…»

– Прошу прощения, профессор… – Перед ними снова появилась уже знакомая Ребусу смотрительница. – В это время я обычно закрываю.

– Все в порядке, Мэгги, закрывайте, – откликнулся профессор и обратился к Ребусу: – Не хотите ли осмотреть остальные залы?

Ребус подумал об Эллен Уайли. Скорее всего, она уже сидит за своим столом и работает.

– Честно говоря, профессор, мне пора возвращаться…

– Бросьте, инспектор! – воскликнул Дональд Девлин. – Нельзя же побывать в музее Хирургического общества и не осмотреть наш Зал Ужасов.

Смотрительница провела их через пару дверей, которые она уже успела запереть, после чего они спустились в цоколь здания. В коридорах, увешанных портретами медицинских светил, царила торжественная тишина, и Девлин показал Ребусу двери научной библиотеки. В конце концов коридоры вывели их в вымощенный мрамором круглый холл. Здесь профессор остановился.

– Там состоится прием, – сообщил он и поднял палец, показывая куда-то наверх. – Профессора, доктора наук и прочие заслуженные люди, разодетые в пух и прах, будут пить виски и жевать резиновых цыплят в каком-то фантастическом соусе.

Ребус поднял голову и увидал над собой прозрачный стеклянный купол. Высоко поднятый первый этаж был огражден по всему кругу резными мраморными перилами, за которыми маячила какая-то дверь.

– И чему посвящен сегодняшний прием? – спросил он.

– Вот уж поистине это одному Богу известно! – вздохнул Девлин. – Каждый раз, когда мне присылают приглашение, я отправляю чек на энную сумму и ни о чем не спрашиваю.

– Билл Гейтс и Керт тоже приедут?

– Скорее всего – да. Сэнди Гейтс, знаете ли, большой любитель плотно покушать.

Ребус бросил взгляд на широкие входные двери. Обычно он видел их только снаружи, когда ехал или шел мимо по Николсон-стрит. Теперь он смотрел на них, так сказать, с изнанки, но и отсюда они выглядели достаточно внушительно. Насколько Ребус помнил, он никогда не видел их открытыми; так он и сказал своему добровольному экскурсоводу.

– Сегодня вечером они откроются, – пообещал профессор. – Гости войдут через них и поднимутся по этой лестнице. Идите за мной, инспектор…

Они преодолели еще несколько коридоров и поднялись по какой-то лесенке.

– Надеюсь, здесь не заперто, – пробормотал Девлин, когда они приблизились еще к одним широким двойным дверям. – Участники приемов любят пройтись после еды. Большинство из них отправляются сюда. – С этими словами он нажал на ручку двери.

Профессор оказался прав. Дверь отворилась, и они вошли в просторный выставочный зал.

– Это наш Зал Ужасов, – сказал Девлин, обводя помещение рукой.

– Я слышал о нем, – кивнул Ребус. – Но бывать не приходилось.

– Широкой публике вход сюда закрыт, – объяснил Девлин. – Я, правда, не могу сказать почему. Хирургический колледж мог бы неплохо зарабатывать, если бы пускал сюда туристов.

Официально зал именовался Кунсткамерой и, на взгляд Ребуса, на Зал Ужасов все-таки не тянул. Основными его экспонатами были старинные хирургические инструменты, кроме того, здесь были человеческие кости, разрозненные члены и внутренние органы, плавающие в мутных растворах.

По изящной винтовой лестнице они поднялись на узкую галерею, которая была сплошь заставлена банками с подобными экспонатами.

– Жаль мне того беднягу, которому приходится добавлять формалин в эти сосуды, – проговорил профессор, слегка запыхавшись после подъема.

Ребус наклонился к стоявшему поблизости высокому стеклянному цилиндру. Из-за стекла на него смотрело лицо младенца, но какой-то неправильной формы. Потом он понял, что голова младенца венчает сразу два крохотных тельца. Это были сиамские близнецы, сросшиеся таким образом, что половинки их лиц слились в одно. Ребус, навидавшийся всякого за время службы в полиции, застыл в мрачном изумлении. Но впереди его ждали не меньшие диковины: целый ряд эмбрионов-уродцев. А еще картины (главным образом – девятнадцатого века), на которых были изображены солдаты, с развороченными ядром или взрывом телами.

– А вот мой любимец, – сказал Девлин, показывая на портрет чуть заметно улыбавшегося молодого человека. Это было единственное, на чем здесь мог бы отдохнуть глаз.

Ребус прочел подпись под картиной: «Доктор Кеннетт Ловелл. Февраль 1829 года».

– Ловелл был одним из анатомов, которым поручили произвести посмертное вскрытие Уильяма Бёрка, – пояснил профессор. – Весьма вероятно, что он же был врачом, который констатировал смерть Бёрка после повешения. Месяц спустя Ловелл начал позировать для этого портрета.

– Доктор Ловелл производит впечатление человека весьма довольного своей жизнью и карьерой, – заметил Ребус.

Глаза профессора засверкали.

– Почему бы нет, позвольте вас спросить? Ведь он действительно многого достиг. Кроме всего прочего, он был прекрасным мастером-краснодеревщиком, как Уильям Броуди, о котором вы, вероятно, слышали.

– Джентльмен при свете дня и грабитель под покровом ночи, – вспомнил Ребус.

– Существует предположение, что именно он послужил прообразом стивенсоновских Джекилла и Хайда. Во всяком случае, когда Стивенсон был маленьким, в его спальне стоял гардероб работы Броуди.

Ребус продолжал внимательно изучать портрет Ловелла, его глубокие черные глаза, подбородок с ямочкой, густые темные локоны. Он был уверен, что художник польстил оригиналу, убрав кое-какие морщины и излишки плоти. Однако в любом случае Ловелл был весьма и весьма привлекательным мужчиной.

– Интересная связь вырисовывается с дочкой Бальфуров, – сказал, отдышавшись, профессор, и Ребус, невольно вздрогнув от удивления, повернулся к нему, но Девлин смотрел только на портрет.

– Что вы имеете в виду? – спросил Ребус.

– Ящички со склона Артурова Трона, – ответил тот. – Любопытно, что пресса снова о них вспомнила в связи с этим исчезновением… – Девлин посмотрел на Ребуса. – По одной из теорий, это символическое захоронение жертв Бёрка и Хейра…

– Да.

– А новый ящичек, похоже, олицетворяет символическое захоронение юной Филиппы.

Ребус снова перевел взгляд на портрет.

– Так вы говорите – мистер Ловелл работал с деревом?

– Вы видели стол в моей столовой? – вопросом на вопрос ответил Девлин. – Его сделал он, Ловелл.

– Поэтому вы его купили?

– Для меня этот стол – свидетель становления современной хирургии как науки, а история хирургии – это история Эдинбурга. – Девлин засопел, потом вздохнул. – Честно говоря, я очень скучаю по своей работе, инспектор.

– Я бы по вашей, наверное, не скучал.

Отвернувшись от портрета, они не спеша двинулись к выходу.

– В каком-то смысле я чувствовал себя избранным. Извлекать наружу то, что сокрыто в этой животной оболочке… Дух захватывает! – Словно в подтверждение своих слов, Дональд Девлин ударил себя кулаком в грудь.

Ребус от комментариев воздержался. Для него тело всегда было просто телом, и не более чем телом. К моменту смерти то неуловимое и чудесное, что заставляло его жить, исчезало – оставался просто труп. Он чуть не сказал это вслух, но сдержался, понимая, что не ему состязаться в красноречии со старым патологоанатомом.

В мраморном вестибюле Девлин снова повернулся к нему.

– Послушайте, инспектор, мне в голову пришла одна мысль… Что, если вам принять участие в сегодняшней вечеринке? Время еще есть, съездить домой и переодеться вы вполне успеете.

– Боюсь, эта идея мне не очень улыбается, – покачал головой Ребус. – Как вы сами сказали, заслуженные и маститые патологоанатомы соберутся здесь, чтобы говорить о работе, и только о работе.

Кроме того, мог бы добавить Ребус, у него не было смокинга, не говоря уже о регалиях.

– И все же я уверен, что скучать вам не придется, – не отступал Девлин. – Возможно, – учитывая предмет, о котором мы с вами только что беседовали, – вы даже сумеете извлечь пользу из наших цеховых разговоров.

– Это как? – удивился Ребус.

– На прием приглашен священник Римско-католической церкви. Он собирается прочесть доклад о дихотомии плотского и духовного в человеке.

– Вот, я уже ничего не понимаю! – шутливо пожаловался Ребус.

Профессор Девлин улыбнулся.

– Мне кажется, инспектор, вы просто притворяетесь. Впрочем, учитывая специфику вашей работы, умение притвориться невежественнее, чем вы есть на самом деле, не только простительно, но и желательно.

Ребус в ответ неопределенно пожал плечами, что можно было понимать и как «да», и как «нет».

– Этот священник, про которого вы упомянули, – сказал он, – случайно, не отец Конор Лири?

Глаза Девлина удивленно расширились.

– Вы знакомы? Тем более вы должны присоединиться к нашему скромному празднику.

Ребус задумался.

– Может быть, я и загляну на полчасика, чтобы промочить горло перед ужином, – сказал он наконец.

Когда Ребус вернулся в Сент-Леонард, Эллен Уайли была не на шутку сердита.

– Боюсь, – сказала она, – что у нас слишком разные понятия о перерыве.

– Я кое-кого встретил, – сказал Ребус вместо извинения.

Эллен ничего не добавила, но он знал, что она просто сдерживается. Ее лицо оставалось напряженным и хмурым, а в том, как она схватилась за телефонную трубку, читалась крайняя степень раздражения. Быть может, ей хотелось, чтобы Ребус извинился по-настоящему или похвалил ее успехи.

Некоторое время Ребус молчал. Когда Эллен в очередной раз едва не сбросила аппарат на пол, он сказал:

– Ты нервничаешь из-за той пресс-конференции?

– Что-о?! – Она швырнула трубку.

– Послушай, Эллен, я вовсе не хотел…

– Не смей обращаться со мной как с девчонкой, черт бы тебя побрал!

Ребус умиротворяющим жестом поднял обе руки.

– О'кей, о'кей, теперь буду обращаться только как с сержантом Уайли.

Она наградила его свирепым взглядом исподлобья, но уже в следующую секунду выражение ее лица смягчилось. Невероятным усилием воли Эллен выдавила из себя улыбку, потом устало потерла ладонями лицо.

– Ты тоже… извини.

– И ты извини, что я так задержался. Наверное, мне нужно было позвонить… – Ребус снова пожал плечами. – Зато теперь ты знаешь мой главный секрет.

– Какой?

– Чтобы заставить Джона Ребуса извиниться, необходимо разнести вдребезги по крайней мере один казенный телефонный аппарат.

Он все-таки заставил ее рассмеяться. Правда, смех ее был не слишком веселый, и в нем по-прежнему звучали истерические нотки, но он явно принес пользу обоим, избавив от ненужного напряжения.

Через несколько минут Ребус и Уайли снова погрузились в работу.

Увы, несмотря на все их усилия, результаты были мизерными. Ребус, впрочем, посоветовал Эллен не расстраиваться – он и так знал, что начало будет нелегким.

Уже просовывая руки в рукава куртки, она спросила, не хочет ли он зайти в бар пропустить по стаканчику.

– У меня назначена еще одна встреча, – ответил Ребус. – Давай в другой раз, лады?

– Конечно, – согласилась Эллен, но, судя по ее тону, она не очень на это надеялась.

Перед тем, как отправиться в Хирургическое общество, Ребус все-таки опрокинул стакан виски с капелькой содовой, чтобы немного смягчить вкус. Он пил один, в пабе, который Эллен Уайли наверняка не знала; столкнуться с ней после того, как он отверг ее предложение, ему не улыбалось. После пары стаканчиков он мог бы начать убеждать ее, что она ошибается, что одна проваленная пресс-конференция погоды не делает и уж тем более не подводит черту под ее карьерой. Джилл Темплер, бесспорно, обошлась с ней не лучшим образом, однако Джилл была достаточно умна, чтобы не дать этому случаю превратиться в повод для длительной междоусобной грызни. Эллен Уайли была хорошим полицейским и способным детективом, и Ребус был уверен, что скоро она получит еще один шанс. Если бы Джилл продолжала шпынять Эллен, то этим только настроила бы против себя большинство подчиненных.

– Повторить? – спросил бармен.

Ребус посмотрел на часы.

– Ну ладно, – согласился он. – Только быстренько.

Этот паб нравился ему все больше и больше. Маленький, уютный, уединенный, он не имел даже вывески и располагался на углу одной из спрятанных в глубине квартала улочек, так что набрести на него посторонний человек мог только случайно. В дальнем углу зала расположилась парочка завсегдатаев. Они сидели, неестественно выпрямившись и сверля взглядами противоположную стену. Изредка они обменивались короткими, отрывистыми фразами. Над стойкой был укреплен работающий телевизор. Звук был выключен, но бармен все равно поглядывал на экран. Крутили какой-то американский триллер с бесконечными метаниями внутри серых бетонных стен. На экране то и дело возникал крупный план женщины, пытавшейся показать, как она встревожена. Не вполне доверяя способности своих лицевых мышц выразить нужное чувство, она старательно заламывала руки.

Ребус расплатился и, получив новый стакан виски, вылил в него все, что оставалось от первой порции, а капли вытряхнул. Один из завсегдатаев в углу громко засопел, потом закашлялся. Его приятель что-то сказал; он кивнул в ответ и снова застыл неподвижно.

– Гм-м, о чем там речь? – спросил Ребус.

– В каком смысле? – удивился бармен.

– Этот фильм… – Ребус кивнул на экран телевизора. – В чем там дело?

– А, все как всегда, – отмахнулся бармен с таким видом, словно для него все дни были похожи один на другой в мельчайших деталях, включая программу телевидения.

– А как ваши дела, сэр? Как прошел день? – неожиданно спросил бармен. Слова прозвучали неуклюже – болтать с посетителями он явно не привык.

Ребус задумался над ответом. Существовала весьма высокая вероятность, что в городе действует маньяк, причем действует уже давно – с начала семидесятых; пропавшая девушка почти наверняка мертва, а в секретном зале Хирургического общества хранятся сиамские близнецы с одной головой на двоих.

– Дела так себе, – сказал он наконец, и бармен согласно кивнул, словно ожидал именно такого ответа.

Вскоре после этого Ребус покинул бар и через пару минут неспешной ходьбы оказался на Николсон-стрит перед парадной дверью Хирургического общества, которая, как и предсказывал профессор Девлин, была распахнута настежь. В нее широким потоком вливались приехавшие на банкет гости. Никакого официального приглашения у Ребуса, естественно, не было, однако ссылки на профессора Девлина и служебного удостоверения оказалось достаточно – его пропустили. В просторном мраморном вестибюле толпились люди в смокингах с бокалами в руках, но Ребус не стал задерживаться и поспешил наверх. В банкетном зале был накрыт для торжественного ужина длинный стол; вокруг суетились официанты, занятые последними приготовлениями. Прямо у входа стоял сервировочный столик, на котором теснились бутылки, бокалы и стаканы.

– Что вам угодно, сэр?

Ребус подумал о виски. Но он знал, что после трех-четырех стаканов уже не захочет останавливаться, а если все же остановится, то к десяти часам, когда он собирался встретиться с Джин, его будет мучить зверская головная боль.

– Апельсиновый сок, пожалуйста, – сказал он.

– Пресвятая Дева Мария! Что я слышу?! Теперь я, пожалуй, могу умереть спокойно!

Ребус повернулся на голос и улыбнулся.

– Это еще почему, святой отец? – спросил он.

– Потому что теперь я видел все, что стоит увидеть на нашей славной Земле! Налейте этому человеку виски, да не жадничайте, – обратился Конор Лири к бармену, который начал было наливать апельсиновый сок в бокал и теперь остановился, вопросительно глядя на Ребуса.

– Сок, пожалуйста, – повторил Ребус.

– Ага, от тебя пахнет виски! – воскликнул Конор Лири. – Теперь я знаю, что ты не отступник – просто по какой-то причине тебе нужно остаться трезвым… – Он задумчиво наморщил лоб. – Это, случайно, не имеет никакого отношения к прекрасному полу?

– Напрасно вы пошли в священники, святой отец.

Лири расхохотался.

– Хочешь сказать, что из меня вышел бы неплохой детектив? Что ж, возможно, ты прав. – Он посмотрел на бармена. – Тебе требуются особые указания, сын мой?

Указаний не требовалось. Бармен щедрой рукой наполнил стакан. Одобрительно кивнув, Лири взял стакан и поднес к губам.

– Ну, slainte! [14]

– Slainte!…

Ребус отпил сок.

Конор Лири выглядел, на его взгляд, весьма неплохо. Когда Ребус в последний раз разговаривал с ним, священник был так сильно болен, что лекарства в его холодильнике занимали едва ли не больше места, чем упаковки «Гиннесса».

– Давненько мы не виделись, – заметил Лири.

– Дела, святой отец… Вы же знаете, как бывает.

– Я знаю только одно: вам, молодым и крепким мужчинам, вечно не хватает времени, чтобы навестить немощных и старых. Только и думаете что об утехах плоти.

– Честно говоря, моей плоти давненько не перепадали утехи, достойные упоминания.

– А ее у тебя много. – И Лири хлопнул Ребуса по животу.

– Возможно, все дело действительно в этом, – признался Ребус. – Что касается вас, то…

– А-а, ты думал, я исчахну и умру? О нет, сын мой, я избрал для себя иной жребий. Хорошая еда, хорошая выпивка, и плевать на последствия.

Ребус поглядел на Лири. Из выреза его серого джемпера выглядывал белый воротничок священника; синие брюки были тщательно отутюжены, ботинки начищены. Он, правда, немного похудел, но его щеки и живот по-прежнему колыхались при каждом движении; седые волосы походили на серебряную скань, провалившиеся глаза поблескивали из-под прямой «римской» челки. Стакан с виски он держал привычной рукой, как рабочий держит бутылку.

– Боюсь, мы оба одеты неподобающим образом, – заметил Лири, разглядывая мужчин в смокингах и «бабочках».

– Вы по крайней мере в обмундировании, – пошутил Ребус.

– Чисто условно, сын мой, – сказал Лири. – Я больше не служу. – Он неожиданно подмигнул. – Это случается – любой священник может, так сказать, уйти в запас… Иной раз я по старой памяти надеваю свой воротничок, но тогда мне повсюду начинают мерещиться папские эмиссары с кинжалами, готовые срезать его у меня с шеи.

Ребус улыбнулся.

– Вы вроде как пенсионер Иностранного легиона?

– Точно. Или как закончивший карьеру борец сумо с отрезанной косичкой.

Ребус и Лири еще смеялись, когда к ним приблизился Дональд Девлин.

– Я рад, что вы изыскали возможность принять участие в нашем сегодняшнем сборище, – сказал он Ребусу и повернулся, чтобы обменяться рукопожатием с Лири. – И, сдается мне, святой отец, что именно вы стали той наживкой, на которую клюнул инспектор, – добавил Девлин, вкратце рассказав, как получилось, что он пригласил Ребуса. – Кстати, – добавил он, снова поворачиваясь к последнему, – предложение остается в силе: вы можете остаться на банкет и послушать выступление святого отца.

Ребус покачал головой, а Лири сказал:

– Насколько мне известно, такой закоренелый язычник, как Джон, меньше всего нуждается в моих наставлениях.

– Это, пожалуй, верно, – согласился Ребус. – Кроме того, мне кажется, я уже все их слышал.

Говоря это, он посмотрел Лири в глаза; священник ответил таким же прямым взглядом. В эти краткие мгновения оба вспомнили долгие посиделки на кухне у Лири, разговоры и споры далеко за полночь, становившиеся тем жарче, чем чаще они заглядывали в холодильник или в стенной бар. Они беседовали обо всем – о Кальвине и преступности, о вере и безверии. Часто бывало так, что Ребус из чистого упрямства выступал в роли «адвоката дьявола», даже когда бывал полностью согласен с Лири, что доставляло старому священнику массу удовольствия. Да, когда-то они разговаривали регулярно и подолгу… пока Ребус не начал уклоняться от встреч под разными надуманными предлогами. Почему?… Даже сейчас Ребус не смог бы дать на этот вопрос вразумительного и однозначного ответа. Возможно, дело было в том, что Лири стал все чаще сводить разговор к очевидному, а тратить время на очевидное Ребусу было жалко. Играя в эту игру, священник не сомневался, что сумеет обратить «язычника». «У тебя так много вопросов, – говорил он, бывало, Ребусу. – Почему ты не хочешь, чтобы кто-то тебе на них ответил?» – «Потому, – отвечал Ребус, – что я, наверное, предпочитаю вопросы ответам». В этих случаях священник в отчаянии воздевал руки, а затем совершал очередной поход к холодильнику.

Девлин тем временем принялся расспрашивать Лири о теме его лекции, и Ребус заметил, что профессор успел «заложить за галстук». Его лицо было заметно розовее, чем в их последнюю встречу несколько часов назад; кроме того, он стоял засунув руки в карманы брюк и слегка покачивался, а его довольная улыбка казалась несколько отстраненной. Ребус, наоборот, стремительно трезвел. Бармен как раз наливал ему еще порцию апельсинового сока, когда появились Гейтс и Керт. Оба патологоанатома были одеты практически одинаково и поэтому больше обычного напоминали комическую пару «Толстый и Тонкий».

– Черт меня возьми! – еще издали крикнул Гейтс. – Вся шайка-лейка в сборе!… – И он громко щелкнул пальцами, чтобы привлечь внимание бармена. – Одно виски мне и стакан содовой для этой неженки.

Керт фыркнул.

– Я вижу, сегодня я не в одиночестве. – И он кивнул на бокал с соком в руках Ребуса.

– Господи, что же это! – в комическом отчаянии воззвал к небесам Гейтс. – Джон, ради всего святого, скажи, что у тебя там водка!… И, кстати, как ты здесь оказался?

Доктор Гейтс вспотел и был красен, как свекла. Воротник белой сорочки явно пережимал ему шею. Керт, по обыкновению, был совершенно спокоен. За последнее время он набрал пару-тройку фунтов, сохранив при этом стройность, однако лицо его имело нездоровый серый оттенок. «Просто я редко бываю на солнце» – так Керт отвечал, когда его спрашивали, не болен ли он. Офицеры в Сент-Леонарде за глаза прозвали его Дракулой.

– Мне нужно было повидаться с вами обоими, – проговорил Ребус.

– Нет! – быстро сказал Гейтс. – Вот наш ответ.

– Но вы даже не знаете, что я собирался…

– Очень даже знаем. Об этом можно догадаться по твоей интонации. Ты собираешься просить об одолжении. О маленьком одолжении. Ты скажешь, что оно не потребует от нас никаких усилий, и окажешься не прав.

– Мне хотелось только знать ваше мнение относительно одного старого вскрытия.

– В последнее время у нас работы выше крыши. Мы буквально сбились с ног, – извиняющимся тоном сказал Керт.

– А кто проводил вскрытие? – строго спросил Гейтс.

– Понятия не имею – я еще не получил протоколы. В свое время трупы были найдены в Глазго и Нэрне. Кстати, если бы вы послали запрос, это могло бы ускорить дело…

– Видали? – вопросил Гейтс, оглядывая остальных. – Протяни Ребусу палец – так он норовит всю руку оттяпать.

– У нас обоих есть обязанности перед Университетом, Джон, – сказал Керт. – С каждым годом студентов и курсовых работ становится все больше, а квалифицированных преподавателей все меньше.

– Я это прекрасно понимаю, – начал Ребус, – но… Гейтс приподнял свой пояс и показал скрывавшийся под ним пейджер.

– Видишь? Даже сегодня нас каждую минуту могут вызвать, чтобы разобраться с очередным трупом.

– Похоже, тебе не уговорить их, сын мой! – рассмеялся Лири.

Ребус строго посмотрел на Гейтса.

– Я говорю серьезно, – сказал он.

– Мы тоже. Сегодня у нас первый выходной за… Словом, за очень долгое время, и тут появляешься ты и просишь нас об одном из своих знаменитых одолжений…

Ребус понял, что настаивать бесполезно. Сегодня Гейтс явно был не в настроении. Возможно, у него выдался тяжелый день, но разве у него одного?

Профессор Девлин слегка откашлялся.

– Я хотел бы сказать, э-э-э… Ну, в общем…

Лири хлопнул Ребуса по спине.

– Тебе везет, Джон. Доброволец, который готов сам принести себя на алтарь…

– Конечно, я давно на пенсии, – проговорил Дональд Девлин, – но мне кажется, что за эти годы теория и практика не очень изменились.

Ребус повернулся к нему.

– Вообще-то одно из вскрытий, о котором идет речь, было проведено в восемьдесят втором году…

– В восемьдесят втором Дональд еще вовсю орудовал скальпелем. Кромсал, так сказать, налево и направо, – сказал Гейтс, и Девлин слегка поклонился в знак того, что его коллега не ошибся.

Ребус колебался, не зная, как поступить. Ему нужен был не просто патологоанатом, а действующий патологоанатом, который пользовался бы авторитетом у полицейского начальства. Такой, как Гейтс или тот же Керт. В том, что его нынешние руководители помнят, кто такой Дональд Девлин, он очень сомневался.

– Ходатайство защиты удовлетворено, – сказал Керт, решив этот вопрос за него.

Шивон Кларк сидела в своей гостиной и смотрела телевизор. Незадолго до этого она попыталась приготовить себе полноценный ужин, но сдалась, не успев даже нарезать перец. Убрав разложенные на столе продукты, она достала из морозильной камеры пакет с готовыми тефтелями, которые можно было просто разогреть в микроволновке. Теперь пустая пластмассовая тарелка стояла на полу, а сама Шивон полулежала на диване, подобрав под себя ноги и положив голову на подлокотник. Ноутбук стоял на журнальном столике рядом, но мобильник она от него отключила. Почему-то ей казалось, что Сфинкс в ближайшее время не позвонит.

Под столиком валялись десятки исписанных листков бумаги. Несколько часов Шивон провела в интернете, но так и не сумела выяснить, кто такие эти Блек, Тотт, Фин, Хайтон и иже с ними. Почему вместе с семью сестрами они одерживают победу? Кто такой Оксфорд – граф, город или паб, который так любил Ребус? Если город, то, может быть, остальные – действительно гребцы из команды Оксфордского университета… и женаты на семи сестрах. Вот только на каких сестрах? Может, имеется в виду легенда или сказка? Сама Шивон помнила только гномов из «Белоснежки» да семерых козлят… Пробовала она и составлять из разделенных на слоги имен слова, но получалась у нее главным образом какая-то чушь. А тут еще королева со своим бюстом, который, видите ли, мешает ей хорошо проводить время… Почему, спрашивается, большой бюст ей мешает? Впрочем, кто сказал, что он большой?… Это Грант априори решил, что раз бюст – значит, обязательно большой, но для Шивон это была отнюдь не непреложная истина. Быть может, королеве мешал весело проводить время именно маленький размер груди?… При мысли об этом Шивон сделала движение к компьютеру, но потом вяло махнула рукой. Как искать в интернете царственную особу, которая не предавалась разврату из-за слишком маленьких сисек? И как она вообще попала в королевы, если не сумела отрастить царственного бюста?… Может, перечитать еще раз руководство по карточным играм, подумала Шивон, снова возвращаясь мыслями к семи братьям… то есть – тьфу! – к семи сестрам. В какой-то момент ей показалось, что семь сестер могут иметь отношение к карточным играм, но в кратком справочнике, который она взяла в Центральной библиотеке, ничего подходящего не нашлось.

Шивон как раз раздумывала, что бы еще предпринять, когда зазвонил ее домашний телефон. Не вставая с дивана, она сняла трубку.

– Алло?

– Привет, это Грант…

Свободной рукой Шивон дотянулась до пульта и убавила громкость телевизора.

– Привет. Что случилось?

– Ничего не случилось. Просто мне кажется, я решил эту твою головоломку. По крайней мере первую половину.

Шивон спустила ноги на пол и рывком села.

– Выкладывай, – сказала она.

– Я предпочел бы показать…

В трубке послышался какой-то подозрительный шум, и Шивон встала.

– Ты по мобильному звонишь?

– Да.

– Где ты?

– У твоего дома.

Шивон шагнула к окну и, отодвинув занавеску, выглянула наружу. Как и следовало ожидать, его «альфа» торчала прямо посреди улицы.

Шивон улыбнулась.

– Паркуйся и поднимайся. Мой звонок – второй сверху.

Шивон была уверена, что парковка займет у него достаточно времени, но не успела она отнести в мойку грязную посуду, как ее домофон зазвонил. Убедившись, что это именно Грант, она нажала кнопку, отпирая замок подъезда.

Когда Грант Худ преодолел последние ступеньки лестницы, он увидел на площадке Шивон, которая стояла у открытой двери, поджидая его.

– Извини, что так поздно, – сказал Грант, – но мне не терпелось поделиться с тобой своим открытием.

– Хочешь кофе? – спросила Шивон, пропуская его в квартиру и запирая дверь.

– Спасибо, с удовольствием. Два сахара, если тебя не затруднит…

Кофе они взяли с собой в гостиную.

– Неплохая квартирка, – сказал Грант, оглядываясь по сторонам.

– Ничего… – согласилась Шивон. – Мне нравится.

Грант опустился рядом с ней на диван и поставил кружку с кофе на журнальный столик. Потом он сунул руку в карман пиджака и достал оттуда атлас «Улицы Лондона».

– Вот! – с гордостью сказал Грант.

– При чем здесь Лондон? – удивилась Шивон.

– Сейчас узнаешь. Твоя головоломка не давала мне покоя, но зацепиться было совершенно не за что. Сначала я просматривал все сайты, посвященные спорту, но ни на одном я не нашел и четырех фамилий из нашего списка. Тогда я взялся за «семерых сестер» и… Смотри! – Он перевернул атлас обложкой вверх, и Шивон увидела схему лондонской подземки.

– «Семь сестер» – это станция подземки! – выпалил Грант.

– Дай-ка взглянуть!… – Шивон потянулась к путеводителю. – Действительно… А… а остальные?

– Смотри внимательнее! – Он наклонился к ней и провел пальцем по голубой линии. – Ну-ка, прочти названия станций!

– «Семь сестер»; «Финсбери-парк»; «Хайбери и Ислингтон»; «Кингс-кросс»; «Уоррен-стрит»; «Оксфорд-серкус»… – добросовестно прочла Шивон. – Нет, не понимаю. Хотя постой!… Оксфорд-серкус?… Это что же получается…

– Это получается семь сестер, Фин, Кинг, Уоррен и Оксфорд. «Хайбери и Ислингтон» превратились в Хайтона. Сфинкс использовал названия всех станций, кроме конечных, а все вместе получается линия «Виктория»! – Он так и подпрыгнул на диване, словно не мог усидеть на месте.

– Верно!… – Шивон улыбнулась. – Смотри не описайся от радости! – Она снова посмотрела на схему. – Остальные станции – это «Блекхорс-роуд», «Тоттенхэм-Хейл», «Грин-парк» и «Пимлико»… Блек, Тотт, Грин и Пим. То-то мне эти ребята казались такими странными. Особенно Тотт – то ли готт, то ли готтентот… Отличная работа, Грант! – сказала она совершенно искренне. В ответ Грант наклонился и попытался обнять ее за плечи, но Шивон ловко увернулась. Тогда он вскочил и заметался перед ней.

– Когда я впервые это заметил, то готов был до потолка прыгать! – сообщил Грант. – Линия Виктория!… Довольно остроумно и, я бы сказал, со вкусом. У этого Сфинкса башка варит!

– А вторая половина? – охладила его пыл Шивон, которая успела взять себя в руки. – Насчет королевы, которой мешает ее бюст? Может, ответ тоже следует искать в Лондоне?

Грант снова уселся на диван, подперев руками подбородок.

– Над этим еще нужно подумать, – признался он.

Шивон немного подвинулась, так как ей показалось, что Грант сидит чересчур близко. Взяв со стола свой блокнот, она прочла:

– «Эта королева неплохо проводит время, хотя бюст ей мешает». Что мог иметь в виду Сфинкс?

Грант Худ пожал плечами.

– Королева… королева… – пробормотал он. – Букингемский дворец, Королевский парк… Может быть и в Лондоне, не знаю.

– На линии Виктория? – предположила Шивон.

– Стоп! – сказал Грант и хлопнул себя ладонями по коленям. – Это может быть название. Например, название ресторана, паба…

– Театра, – подсказала Шивон.

– Вокзала, – подхватил Грант. – Кстати, вокзал Виктория тоже находится на линии Виктория, но Сфинкс почему-то его не включил. Быть может, потому, что тогда загадка была бы слишком легкой?

– Просто он избегал тавтологии. Станция «Виктория» и линия «Виктория»… Только я хоть убей не понимаю, как можно неплохо проводить время на вокзале!

– А в театре разве можно? – подмигнул Грант.

– И в театре, и на вокзале есть буфет, – решительно сказала Шивон.

– Тот, который на вокзале «Виктория», это не буфет, а тошниловка, – сказал Грант. – Наверное, худший буфет на Британских островах.

– Знаешь по собственному опыту?

– Рядом с вокзалом есть автобусная станция. В подростковом возрасте я как-то пересаживался там с автобуса на автобус… И мне не понравилось.

– Не понравился автобус?

– Я же сказал – буфет… – Он немного помолчал. – Значит, ты считаешь, что это слово является названием или частью названия какого-то паба или ресторана?

– Какое слово? «Королева» или «Виктория»?

– Одно, или другое, или оба вместе… – Грант встал и, склонившись над компьютером, вошел в интернет. – Ладно, допустим… А при чем тут ее бюст?

– Возможно, там поблизости стоит бюст… Это такая скульптура, – на всякий случай пояснила Шивон и провела ребром ладони по собственной груди. – Бюст королевы Виктории… А поскольку она сама – бюст, то это мешает ей приятно проводить время в ресторане.

– Ты забыла: она его «приятно проводит», а бюст ей мешает, – поправил Грант.

В таком духе они продолжали довольно долго, пока от усталости у Шивон не защипало в глазах. Поднявшись с дивана, она отправилась на кухню, чтобы сварить еще кофе.

– Два сахара!… – сказал Грант, когда она была уже в дверях.

– Я помню. – Шивон обернулась и посмотрела на него. Грант сидел склонившись над компьютером и что-то набирал на клавиатуре, покачивая ногой. Шивон помнила, как он попытался ее обнять, и жалела, что не предупредила, не дала понять, что… Впрочем, свой шанс она упустила.

Минут через десять Шивон вернулась в комнату и, протягивая Гранту кофе, спросила, удалось ли ему что-нибудь найти.

– Я прочесываю сайты для туристов, но пока ничего подходящего, – ответил он, взяв кружку и кивнув в знак благодарности.

Шивон посмотрела на экран.

– А почему ты ищешь в Лондоне? – вдруг спросила она.

– Почему бы нет? – отозвался Грант.

– Мне кажется, что логичнее было бы начать с Эдинбурга. Сфинкс неглуп и прекрасно понимает, что лондонская подземка одна, а вот пабов, название которых включает имя королевы, – несколько сотен. Подземку знают многие, а вот пабы «Виктория», бары «Виктория», рестораны «Виктория»…

– Если Сфинкс живет в Лондоне, то о нем он и будет задавать вопросы.

– Мы этого не знаем, верно?

– Нет, но…

– Кроме того, Филиппа Бальфур наверняка была не единственной участницей игры. Я уверен, что где-то в Сети есть или был сайт, на который мог зайти кто угодно… И не обязательно из Шотландии.

Шивон кивнула.

– Неужели Филиппа была достаточно умна, чтобы отгадать эту загадку?

– Естественно, была, раз добралась до более высоких уровней.

– Но, возможно, мы играем в новую игру и Сфинкс задает нам совсем другие загадки.

– Если мы когда-нибудь его встретим, я обязательно об этом спрошу, – пообещал Грант.

Следующие полчаса ушли у Гранта на то, чтобы просмотреть список лондонских ресторанов, пабов и баров.

– Ты не поверишь, сколько в этом долбаном Лондоне улиц и переулков, названных в честь Ее Величества, – сказал он, распрямляя спину и потягиваясь. – И на половине из них есть забегаловки, которые имеют наглость именовать себя «Виктория-кросс», «Виктория-стейкс», «Виктория-что-нибудь».

Грант выглядел усталым.

– А ведь мы только начали, – сказала Шивон и, запустив пальцы обеих рук в волосы, отвела их со лба назад. – Что-то тут не так.

– Что не так?

– Чтобы отгадать первую половину загадки, потребовалась смекалка. А тут – простое просматривание путеводителей. Не думает же этот Сфинкс, что мы специально поедем в Лондон и станем обходить все пивнушки, пока не наткнемся на бюст королевы?

– Не на таковских напал… – Грант невесело усмехнулся.

Взгляд Шивон упал на энциклопедию карточных игр, которая валялась в углу дивана. Она листала ее часа два, ища, как оказалось, совсем не то и совсем не там. И ведь едва успела в библиотеку. Примчалась за пять минут до закрытия. Бросила машину на Виктория-стрит и теперь все время боялась, как бы ей не влепили штраф за…

– Виктория-стрит!… – проговорила она вслух.