/ Language: Русский / Genre:foreign_prose / Series: Мастера израильской прозы

Дело Габриэля Тироша

Ицхак Шалев

В романе, выдержавшем 18 изданий на иврите, описана удивительная, своеобразная и в то же время столь характерная для школьных лет в любой стране мира атмосфера. Это школьные будни и праздники, беспокойное время влюбленностей, сплетен и интриг. И это несмотря на тревожное время, что так напоминает школьные годы в романах «До свидания, мальчики» Бориса Балтера или «Завтра была война…» Бориса Васильева…

Литагент «Книга-Сефер»dc0c740e-be95-11e0-9959-47117d41cf4b Дело Габриэля Тироша. Роман. СИВАН, КНИГА–СЭФЕР Москва, Тель-Авив 2007 965-339-041-4 © Ицхак Шалев, наследники, 2007 © Эфраим Баух, перевод, 2007 © «КНИГА–СЭФЕР», серия, оформление, 2007

Ицхак Шалев

Дело Габриэля Тироша

Благодарим наследников Ицхака Шалева и, особенно, его сына Меира Шалева, а также издательство «СИФРИАТ АПОАЛИМ», за предоставление права перевода и издания книги на русском языке.

Издание осуществляется при поддержке Совета по культуре и искусству Управления государственных лотерей Израиля «Мифаль ха-Пайс»

Глава первая

1

Вчера, в тот момент, когда я прошел мимо одной из парикмахерских на улице Бен-Иегуда, напал на меня великий страх. Специфический запах одеколона, которым пользовался Габриэль Тирош после бритья, привел меня в это состояние. Вот уже более двадцати лет моих ноздрей не касался этот запах, и, несмотря на это, я узнавал его и помнил силу его печальной памяти, словно бы у печали, ткущейся временем в моем сознании, и был этот запах.

Я вообще очень чувствителен к запахам, и завишу от воспоминаний, связанных с ними. Я могу вспоминать запахи точно так же, как другие вспоминают картины прошлого. Более того, могу представить запах до такой степени отчетливо, что кажется – источник его находится рядом со мной.

Но запах одеколона, едва не вызвавший тошноту, не был воображаемым. Он исходил от парикмахерской и был столь неожидан, что я не смог двигаться дальше и зашел в эту парикмахерскую, словно сам Габриэль Тирош сидел там, отдуваясь и подставляя щеки полотенцу, энергично летающему в руках цирюльника. Но, конечно же, этот мой порыв был глупостью.

В кресле сидел другой человек. Я поторопился выскочить оттуда, и крики парикмахера, обещающего обслужить в течение считанных минут преследовали меня, пока я едва не бежал по улице.

Честно говоря, я бы не был удивлен, если бы и вправду нашел там Габриэля, или, как называли его ученики, господина Тироша. Габриэль набил во мне и моих друзьях оскомину ко всему, что казалось необычной гранью любой вещи. Ореол чуда и тайны всегда окружал его, так что казался нам делом обычным, а не чем-то из рук вон выходящим. Я вовсе не удивлялся, видя его встающим из кресла после бритья и обращающимся ко мне своим авторитетным, чеканящим фразы, как приказы, голосом, который не перестает звучать во мне все эти годы после его исчезновения. Естественно, с необычной легкостью Габриэль исчез, и это давало повод думать, что он с той же легкостью может в один прекрасный день вернуться. Мы знали, что он участвовал в той известной атаке на село Шуафат, где была смертельно ранена Айя. Но о том, что произошло с Габриэлем, мы ничего не знаем, даже после того, как нам удалось с большим трудом собрать обрывочные сведения.

И все же напал на меня страх от самой идеи, что Габриэль может находиться где-то рядом. Я бы не хотел, чтобы он увидел меня в состоянии физического и духовного упадка, в котором я пребываю в последние годы. Мы были спаянной группой двадцать лет назад. Да и после его ухода мы продолжали идти его дорогой и быть теми, какими он хотел нас видеть. Когда наша группа распалась, мы рассеялись по разным подпольным организациям и продолжали выполнять свое дело, как учил нас Габриэль. Но после провозглашения государства случилось с нами то, что случилось со многими. Укоренились мы в семейном быту, отрастили животы, и, что хуже всего, стали циниками по отношению к тем вещам, к которым Габриэль относился с жесткой серьезностью. Сомневаюсь, смог бы он находиться ныне в нашем окружении и слушать наши речи. Не хотел бы я стоять под его пронзительно холодным взглядом после нашей обычной пустой болтовни, на которую мы тратим свободное время. Могу себе представить, как, выйдя из парикмахерской, он с явной насмешкой хлопает меня по брюху. Так же он бы поступил с Яиром. Мы с Яиром встречаемся, время от времени в одном из иерусалимских кафе, но ясно, что мы не можем ожидать что кто-то, похожий на Габриэля Тироша, присоединится к нашему застолью. В сорок лет мы окунулись в мир праздности, который Габриэлю был чужд и, более того, омерзителен.

2

Я быстро удалился от парикмахерской, но не мог так же убежать от воспоминаний, которые всколыхнул во мне запах одеколона. Невозможно сбежать от самого себя, как от постороннего предмета. Воспоминания – это, и есть твоя сущность. Я спустился к площади у кинотеатра «Сион» и некий внутренний толчок повлек меня в узкие улочки, ведущие от площади.

Ныне эта улица называется Хавацелет, но в те дни, когда Габриэль вел нас по ней к лавке, где можно было купить старую военную амуницию, это была улица Мостовщиков. Я шел по правой стороне улицы в поисках этой лавки. На ее месте я обнаружил редакцию газеты, и чувство времени, ушедшего вместе с исчезнувшей лавкой, охватило меня с необычайной остротой.

Я помнил выставленное в пыльной ее витрине устаревшее боевое оружие (мы его купили). На полках лежали квадратные солдатские ранцы, на которых были написаны по-английски имена бывших владельцев, поясные сумки из брезента, казалось, не обладавшие никаким объемом, но в них можно было поместить целый мир, поясные фляги да и сами пояса. От всего этого, и от самой сумрачной лавки, шел особый запах, и Габриэль пытался сформулировать для нас химический состав этого запаха: некую смесь запаха мужчины, казармы и нафталина. Он велел нам постирать все, купленное нами, но я предпочитал настоящие армейские запахи запаху мыла.

Намного позднее, когда я служил в Армии обороны Израиля, запах этот обнаружился на складе полкового обмундирования, и я с удовольствием принюхивался к полученной мною форме. Это воспринималось мною, как физически ощутимый привет из времен Габриэля Тироша, все более удаляющихся в забвение. Такие приветы я получал, каждый раз приходя на воинские сборы, и пришел к выводу, что запах часто используемого обмундирования одинаков, независимо от времени и места. К сорока годам здоровье мое резко ухудшилось, и я больше не уходил на полевые учения. Перевели меня в другую часть на конторскую работу за столом, куда запахи ранцев и одежды не доходили, разве только в виде номеров в реестре и карточек в картотеке. Запахи эти все более отдалялись, подобно воспоминаниям юности, и уже смутно виделись далеким садом, запахи которого ты мог вспоминать, но не обонять.

Ночами я прислушивался к холодным шагам приближающейся старости. Гуляла она по комнатам, перескакивая через кровати детей. Но приблизившись к моей кровати замирала в ожидании в изголовье, вовсе не замечая спящей со мной рядом жены, словно та ее вообще не интересовала.

Габриэлю сегодня должно быть пятьдесят шесть лет. И если он не гниет под какой-либо грудой камней у села Шуафат или в другом месте, волосы его должны быть абсолютно седыми (уже в двадцать лет виски его побелели), а тело – согбенным. Но, по идее, просто невозможно представить Габриэля согбенным. В свои двадцать восемь лет был он стройным и гибким, и я не могу отделить его голос от облика, худощавого и несгибаемого, и даже не в состоянии подумать, что он мог растолстеть и отрастить себе брюхо. Также не могу представить его голос переходящим в дискант, как это бывает у стариков. Все это казалось бы естественным у любого человека, но не совмещается для меня с биологией Габриэля. Иногда по ночам я вздыхаю, прислушиваясь к звукам шагов госпожи старости, но был бы весьма удивлен, если бы этот вздох вырвался из его рта. В тот миг, когда я представлю себе, что этот хриплый, несчастный голос принадлежит также и Габриэлю, я подавлю его в себе. Но образ его жив в моей памяти, жив памятью тех ночей в юности, одновременно зовущих и пугающих, в которые мы втягивались столько раз вместе.

3

Есть тип людей, мышление которых ведет их к ясной цели, но есть и другие, которые ведомы порывами их души. Первые отличаются зоркостью и активностью. Никогда не попадают на извилистые и, главное, бесцельные пути. Вторые же, к которым принадлежу и я, блуждают по запутанным тропам, ведущим в никуда, и сердца их исходят жалостью к самим себе от осознания бесполезности их скитаний. И несмотря на это милы мне эти скитания, звучащие в унисон заблуждениям и сумрачности моей души. Габриэль как-то сказал обо мне, что если я буду командовать воинским подразделением, то приведу его не на то место, которое надо оборонять или атаковать, а на место, откуда можно наблюдать закат солнца.

Но он вовсе не сказал это с насмешкой. Он и сам принадлежал к тем, кто желал бы наблюдать солнечный закат и забыть весь мир. Но он умел отключиться от этих грез в нужную минуту и вернуться к реальности. Я же этого не умел.

Лавку давних лет я не нашел, и следовало вернуться на улицу Бен-Иегуда, в банк, где надо было оформить ссуду, ради которой я и вышел в город. Жена моя, активная по характеру, заставила меня идти просить эту ссуду и даже вручила мне бланк с подписями двух гарантов (знала, что я сам не сумею добыть подпись ни у одного человека). Но я продолжал двигаться вверх, по улице Мостовщиков, затем оказался в узком переулке, выводящем на улицу Пророков, и вышел на Русское подворье. Присел на каменные ступени под старой сосной и долго вглядывался в горизонт на северо-востоке Хар Ацофим – Горы Наблюдателей. Не знаю, откуда черпал Габриэль ту смелость или, точнее, дерзость, граничащую с безумием, вести военные занятия на этой линии сплошных арабских сел и лагерей английских войск. И эта не было единственной и его безумной идеей. Не руководила ли этими кажущимися дерзкими поступками часто повторяемая им фраза – «Мне необходимо видеть Мертвое море, чтобы реально и успешно действовать»? Удивляло то, что все эти безумия сопровождала трезвость и точность действий, не раз спасавшая его от попадания в ловушку, засаду, за исключением того случая, после которого он исчез, словно бы растворился.

Взгляд мой скользил по острию шпиля Тур Малка – Царской башни, оттуда перешел на квадратную башню Августы-Виктории, Национальную библиотеку, взгляд охватывал все это волшебное древнее полукружие сосновых рощ, зданий из иерусалимского камня, это подобие лука, который начал пускать в меня стрелы ностальгии, и глаза мои наполнились слезами.

Всегда меня привлекал этот уголок Русского подворья, где каждый житель Иерусалима может окутать себя покоем без того, чтобы его нарушил чей-то посторонний глаз. Когда-то здесь толпилась уйма народа, сегодня же редко кто здесь появляется, и в сосновой роще над старым острогом человек может уединяться и размышлять сколько ему угодно. И я думал о том, что Аарон, и Дан, и Яир, и я не были бледными размытыми копиями Габриэля. И то, что за эти годы мы стали раздавшимися вверх и в стороны мужчинами, не имеет никакого значения. Где-то там, в глубине души, мы те же ученики, сидящие перед своим равом, учителем, любим и ненавидим то, что он учил нас любить и ненавидеть. Конечно, мы не были ясными копиями, и там, где размылись линии, характеры наши прорезали свои борозды, и они отдалили нас от оригинала и вообще перекрыли его. И все же, несмотря на все это, в нас можно было найти знаки образа Отца. Ведь и по сей день после любого решения я спрашиваю себя, что бы сказал об этом Габриэль. Так же и Яир, ставший командиром подразделения подпольщиков, влившихся в армию во время войны за Независимость, перед каждой операцией в душе советовался с Габриэлем.

И так, размышляя, я спустился по улице Мелисанда, ныне называемой Елени Амалка, и повернул налево, на улицу Сент-Поль – Святого Павла. По ней шли автобусы, везущие в Университет на Хар Ацофим, на которых мы ездили столь часто, но сейчас нет более пустынной и скучной улицы, более подходящей скуке и пустоте внутри меня. Разрушенные здания у ворот Мандельбаума кажутся мне зеркалами, отражающими разруху в моей душе, и расколотые крыши подобны расколотым моим надеждам. Под этими крышами была и квартира Габриэля.

Итак, шагаю я по улице Пророка Самуила, дохожу до сада Синедриона, в котором скрыты погребальные пещеры. Отсюда, как загипнотизированный, гляжу на Французскую рощу, над которой село Шуафат, где погибла Айя и завершилась, быть может, главная часть нашей жизни, связанная с Габриэлем Тирошем. Возвращаюсь домой с виноватым выражением лица, и жена ни о чем не спрашивает меня, понимая, что дело с оформлением ссуды опять завершилось какой-то непонятной для нее прогулкой вдоль границы.

Глава вторая

1

Хорошо помню день, когда мы познакомились с Габриэлем. Не был он тогда «Габриэлем», а был новым учителем истории господином Тирошем. Старичок учитель, который преподавал нам историю до конца шестого класса Иерусалимской национальной гимназии, умер в дни летних каникул, и в начале седьмого класса, после церемонии поминовения покойного, нам объявили, что в ближайшие дни к нам придет новый учитель. Несмотря на то, что мы были старше по возрасту, чем должны быть ученики седьмого класса, в нас все еще жило ребяческое любопытство к явлению, называемому – «новый учитель». Тем более, сказано было нам: учитель этот самый молодой среди преподавателей гимназии, большинство которых подошло к пенсионному возрасту, но продолжало работу, не желая уходить на пенсию.

Господин Тирош возник перед нами, и без всякого вступления и знакомства начал урок о Крестовых походах. Естественно, в первые минуты мы не вникали в его слова и тему, а лишь изучали его вид и стиль речи, которые далеки были от привычных. Осанка его был столь прямой, что, казалось, он подобен мечу, извлеченному из каких-то невидимых ножен. Загорелое лицо резко контрастировало с бледно-водянистым цветом кожи высоколобых учеников религиозных школ. «Где он так загорел?» – не давал нам покоя вопрос. На перемене мы пришли к выводу, что он только что вернулся из отпуска на море. Взгляд его был прямым, и зеленые глаза, ощутимо излучающие силу, полные жизни, просто гипнотизировали нас, отметая любую мягкотелость. Помнится, зеленый свет его глаз не давал покоя девушкам в классе, словно бы околдовав их, в то время как стиль его речи, которая была, по их мнению, жесткой и однозначной, как приговор суда, явно разочаровывал. Из первых впечатлений и слухов проистекало, что новый учитель речь свою не выплетает, а высекает слово за словом из груди, возвышающейся как скала, на которой высоко сидела голова. Полагали, что он двадцати или двадцати пяти лет. Оказалось, ему двадцать восемь, что разочаровало некоторых наших одноклассниц, которым такой возраст казался слишком старым для молодого привлекательного мужчины. Это не мешало им находить особое очарование в пробивающейся у него на висках седине. Было бы это в их силах, они, несомненно, оставили бы эти сединки, омолаживающие их владельца.

Я же находился под впечатлением особого запаха одеколона после бритья, который шел от господина Тироша с первого момента его появления в классе. Меня удивляло, что об этом не говорили на перемене в обсуждении первых впечатлений от нового учителя. Я уже отмечал, что отличаюсь редкой среди людей чувствительностью к запахам. С того момента я определял присутствие господина Тироша по обволакивающему его аромату. В течение некоторого времени возникло и закрепилось во мне некое ощущение на грани галлюцинации. Я воображал себя, идущего позади господина Тироша, облаченного как бы в мантию особого аромата и поддерживающего край этой мантии. Таким он мне представлялся всегда – со шлейфом смутного и приятного аромата, тянущимся за ним.

Довольно скоро мы поняли, что отныне будем заниматься всерьез, а не вести бесполезные «общие разговоры» как при прежнем учителе, о том или ином периоде истории, не касаясь фактов. Господин Тирош придерживался только фактов и событий, и не давал нам фантазировать, пряча собственное незнание за сюжетами, почерпнутыми из исторических романов. В отличие от предшественника, который удовлетворялся лишь учебником по истории (он сам этот учебник составил и распространял), господин Тирош отсылал нас к различным вспомогательным статьям, которые мы должны были самостоятельно прорабатывать. Не прошло и нескольких недель, как мы были по уши погружены в уроки, и тетради по истории, которые вообще не существовали при прежнем учителе, начали быстро заполняться записями. Сначала мы злились на эту тяжесть, возложенную на нас, но после нескольких месяцев неприязнь сменилась удовлетворением от проделанной работы. Господин Тирош давал нам темы для работ и посылал в библиотеку гимназии и в другие библиотеки, включая Национальную библиотеку на Хар Ацофим. Он сам посещал вместе с нами хранилища книг и объяснял, как пользоваться различными источниками. Благодаря этим работам мы начали знакомиться с такими дисциплинами, как политика, экономика, искусство и философия. И наша первоначальная растерянность сменилась уверенностью от понимания материала. В конце концов мы представили ему итоговые работы, понимая, что наши успехи достигнуты благодаря ему.

Но, кажется, я слишком забежал вперед. Уже после первого урока мы ясно поняли безошибочным ученическим инстинктом, что приятные дни ничегонеделания с прежним учителем безвозвратно канули в прошлое, и в будущем предстоит нам нелегкий труд. Также было ясно, что с этим «типом» шуточки и разные издевательские штучки, типичные в отношениях учеников и учителей, не пройдут, и в зеленых его глазах хоть и скрыта, но весьма ощутима нешуточная решительность. В его глазах не было ничего от знакомого нам еврейского взгляда тех, кто приехал в страну недавно. Значит, решили мы, он «сабра» – уроженец страны, ибо мы сами в большинстве родились здесь. В этом мы видели определенное его преимущество по сравнению с остальными учителями гимназии, которые все были приезжими, родились и жили достаточно времени в диаспоре. Смуглый цвет его кожи служил нам еще одним доказательством, что, наконец, мы удостоились учителя-сабры, одного из наших. Каково же было наше удивление, когда мы узнали у школьной секретарши, что господин Тирош – выходец из Германии, и живет у нас, в Эрец-Исраэль, всего лишь несколько лет.

2

И тем не менее, наша Национальная гимназия пригласила господина Тироша преподавать историю в старших классах, несмотря на его молодость и отсутствие опыта преподавания. Можно себе представить, что было бы, если бы старик директор гимназии узнал хотя бы один из тысячи планов, которые втайне лелеял реализовать господин Тирош вне учебных программ. Он бы тут же велел этому господину сгинуть с его глаз. Но он даже не догадывался об этом, как и мы – ученики седьмого и восьмого классов, за исключением небольшой группы, которую отобрал господин Тирош, чтобы раскрыть свои идеи.

Он стоит перед моими глазами – доктор Розенблюм, верный ветеран сионизма, уроженец Литвы, много лет руководивший гимназией, которая была садом, растившим иерусалимскую интеллигенцию.

Вот он, посверкивая пенсне, ведет беседу с учеником в кабинете, и уважительная эта беседа течет, подобно оливковому маслу, медленно, вальяжно. Ирония судьбы состоит в том, что, беседуя с молодым претендентом на преподавание истории, он вовсе не заметил, можно сказать, урагана, источаемого глазами господина Тироша. Он лишь с большим удовлетворением ознакомился с его дипломом об окончании Берлинского университета и был искренне удивлен уровнем его знания иврита. С одной стороны, доктор Розенблюм понимал, что претендент слишком молод, с другой же стороны, невозможно было не взять в расчет отличные оценки диплома и впечатляющий внешний вид, уверенность в себе, серьезность и ответственность. К тому же в сердце ветерана сионизма действовал еще один решающий довод: молодой претендент был беженцем из страны злодеев, которые пустили по ветру пепел, оставшийся от европейских евреев, и следовало его поддержать. Ирония же состоит в том, что хорошее мнение доктора Розенблюма о господине Тироше, по сути, не изменилось после того, как последний исчез. Таинственное исчезновение до конца учебного года огорчило и удивило старика, но из бесед с ним я понял, что он готов был принять обратно в школу, я бы даже сказал, своего любимца, в любой час.

«Раз он ушел, – говорил нам старик надломленным голосом, – значит, была в этом необходимость».

Случилось это в считанные дни после смерти ученицы гимназии Айи Фельдман. Старик был потрясен и подавлен этими трагическими событиями, идущими одно за другим, но все это не мешало ему продолжать свою каждодневную работу, которая была для него делом священным. Целью его жизни было сделать школу достойной своего имени – Национальная гимназия. По сути, он продолжал жить в историческом периоде национального пробуждения Европы, всецело, душой и телом, преданный сионистскому возрождению, и жаждал воплотить в реальности то, что несли в себе слова «национализм» и «возрождение», в стенах гимназии. Изучение Священного Писания и литературы совмещалось с собиранием денег в Еврейский Национальный Фонд – Керен Кайемет ле Исраэль. Имена идейных отцов сионизма – Ахад-Гаама, Усышкина, Вейцмана воспринимались, как имена пророков Исайи, Эзры, Нехемии, и ничто не отделяло старое движение «Любовь к Сиону» – Хибат Цион – от движения Билуйцев и Второй алии. Доктор Розенблюм стремился к тому, чтобы учителя преподавали ученикам возвышенное прошлое и возникающее на глазах настоящее, как единое целое, показывая, как воплощаются в реальности пророческие предсказания в поселениях Иудеи и на полях Изреельской долины. И опять я вижу иронию судьбы в том, что и господин Тирош стремился найти общее в исторических процессах разных времен, только цель его выходила далеко за рамки девиза освобождения путем приобретения «дунама здесь, дунама там», являвшегося светочем для доктора Розенблюма и учителей. Перед ними сидели ученики, на которых возложено было сионистским движением быть интеллигентами будущего еврейского государства, вести за собой поколение и строить отечество. Только во всех этих в высшей степени уважаемых делах ивритского образования, руководства поколением и строительства отечества, мы, ученики имели свое мнение, не всегда совпадающее с мнением наших учителей и воспитателей из старого поколения сионистов.

3

Мы были, как говорится, «дети из хороших семей», без иронии и насмешек, сопровождающих это понятие сегодня. Мы еще не знали, как можно сбиваться в ватагу для воровства или грабежа и последующей дележки трофеев. Мы еще не использовали для гулянок и пьянок большие квартиры родителей, уезжавших заграницу. Да и они в те годы не столь часто отдыхали за пределами страны. И не то, чтобы мы были наивны или бездейственны. Мы тоже, к примеру, таскали материалы с какой-нибудь плохо охраняемой стройки, но не для того, чтобы продать их в свою пользу, а чтобы завершить возведение барака нашего молодежного движения или развести костер и что-либо сварить или поджарить. Конечно же, были объятия, и поцелуи, и танцы под звуки патефона, но к заранее планируемой оргии мы даже и не приблизились. Попивали вино и курили английские сигареты, но питье и курение не были чем-то даже близко похожим на некий культ, без которого уже невозможно обойтись. Во всех наших действиях, преступающих закон, мы придерживались одного правила: делать это не для себя, а для коллектива, группы, движения, организации, народа. Были у нас в те дни цели, средства для достижения которых могли квалифицироваться как преступления, но никогда мы не путали средства эти и цели. Мы достаточно остро чувствовали разницу между веянием крыльев духовных идей и грубым прикосновением крыла эгоизма и корыстолюбия. Мы еще отчетливо слышали чистый и неиспорченный язык общественных и национальных идей, стараясь перевести их на язык действия. Потому мы отлично понимали Габриэля, который всегда направлял нас и вел к поступкам, и не понимали других учителей, которые предпочитали оставаться в теоретическом мире идей, абсолютно отвлеченном от мира вне занятий.

Говоря «другие учителя», естественно не могу не вспомнить господина Нойштадта, преподававшего ТАНАХ, поменявшего фамилию на – Карфаген.

Он красочно расписывал нам величие развалин Иерусалимского Храма и города Давида, но даже и не подумал показать нам эти места, хотя мы жили в том же Иерусалиме. К чести доктора Розенблюма надо сказать, что он требовал от учителя провести с нами экскурсию в этих местах, показать нам источник Гихон, Силоамский пруд, от которых веет древностью, подобной отсвету, идущему от вод источника Эйн-Рогел, но все его требования остались гласом вопиющего в пустыне. От всего этого Карфаген тут же сбегал в мир поздних пророков, в укрепление по имени «вечный мир» пророка Исайи и «социализм» пророка Амоса, даже и не думая покинуть его и выйти на какую-нибудь грунтовую дорогу или полевую тропу. Можно было полагать, что этот недостаток будет исправлен доктором Шлосером, преподававшим нам предмет «Знай свою страну». Но этому доктору было легче энергичным жестом руки показать по диагонали карты древнюю дорогу из Бейт-Хорона в Иерусалим, чем воочию провести нас по ней. Когда он устал от бесконечных движений руки, соорудил себе длинную указку, которой без особых трудностей мог дотянуться до любой точки на карте, не вставая со стула. Таким образом, при помощи этой указки была решена проблема экскурсий в Иудею, Издреельскую долину и Галилею. Но всех по скуке превзошел учитель литературы доктор Дгани. Он извлекал из портфеля записи двадцатилетней давности и патетически читал похвальные слова «Дифирамбам» Нафтали Герца Зайделя. Затем осваивались в знойной стране, добравшись до романа «Любовь к Сиону» Many. Тут мы знакомились с анютиными глазками, называемыми Иван-да-Марья, в переводе на иврит – Амнон и Тамар, и наконец-то дошли до «начала сионизма» и стихотворения Бялика «К птице». Мы стали просить его сдвинуться с Бялика – к стихам и рассказам, в которых ощущается дыхание сегодняшнего дня возрождающейся еврейской жизни в Эрец-Исраэль, но он заявил нам без обиняков, что для него ивритская литература закончилась на Бялике. Что же касается дальнейшего, то он просто не понимает эти ассирийские письмена современных ивритских поэтов. Нельзя сказать, что мы не путешествовали по стране и не читали стихи и рассказы, которые непосильны были нашему учителю, но все эти вещи, полные красоты и свежего веяния настоящего, постигались нами за пределами гимназии, в рамках нашего молодежного движения или по личной инициативе.

Были у нас и другие учителя, как господин Лифцин, преподававший математику, и господин Лиман, преподававший природоведение и химию. Они-то по-настоящему выкладывались, со всей серьезностью относясь к своему предмету. Но они как бы лишены были личностного начала, некого индивидуального очерка, который мог зажечь воображение в событиях надвигающегося времени. Словно сделаны были они из какого-то пресного материала, без малейшей искры.

Таково было положение, если можно сказать, в «пред-тирошский» период. Господин Тирош ворвался в это тихое болото преподавания, вдохнул в него жизнь, закружив наш седьмой класс в бурном вихре учебы, которой мы до этого просто не знали.

Глава третья

1

Два месяца прошло с начала его преподавания, и он уже совершил невозможное. Непонятно какими путями и способами убеждения ему удалось добыть в учительской бланк, на котором пишущей машинкой был отпечатан план учебной экскурсии в дни, предшествующие празднику Ханука. Цель похода, которая была сформулирована под заглавием «Учебная экскурсия», звучала так: ознакомление с крепостями крестоносцев в Галилее. Удивительно было не разрешение на экскурсию – директор гимназии доктор Розенблюм всегда был готов его дать – а то, что руководство гимназии согласилось на проведение этой трехдневной экскурсии, которая обычно намечалась на праздник Песах, как бы завершая учебный год, зимой. Когда мы спросили господина Тироша, как он сумел перенести этот поход на декабрь, он объяснил нам, что речь идет об «учебной экскурсии», а не о походе, завершающем учебный год. А это совершенно разные вещи. В общем-то мы так и не поняли разницы, ибо для нас это было оно и то же.

Да и вся учительская была удивлена, услышав эту новость. Вокруг большого стола, покрытого зеленым сукном, шло бесконечное обсуждение, столкновение различных мнений. Все это мы слышали сквозь вечно полуоткрытую дверь. Учитель ТАНАХа Карфаген был приглашен принять участие в экскурсии, давать объяснения местам и раскопкам библейского периода. В начале он с большой радостью дал согласие, но затем, заглянув в календарь, понял, что дни экскурсии совпадают со свадьбой его дочери, и с большим огорчением вынужден был отказаться, жалуясь на жестокость сил небесных, столь равнодушных к желанию его души. Участие доктора Шлосера в экскурсии не вызывало сомнения, и на одном из своих уроков он показал при помощи своей длинной указки предстоящий нам путь. Но за два дня до экскурсии доктор Шлосер, явился в гимназию с торчащими из ушей клочьями ваты. Жаловался на воспаление среднего уха и отсутствие лекарства от этого заболевания, кривясь от боли. В конце концов, к господину Тирошу в помощь и для поддержания порядка был назначен учитель физкультуры.

2

Эта экскурсия по горам Галилеи дала нам возможность узнать господина Тироша с тех сторон, которые невозможно увидеть со школьной скамьи. Но мы и представить себе не могли, что в этой экскурсии и он изучает нас и видит в нас то, что невозможно увидеть в классе.

Было нас тридцать пять парней и девушек, среди которых сразу же выделились Аарон и Дан, как истинные следопыты и знатоки полевой жизни. С ними третьей всегда была Айя. Они были членами иерусалимского движения «Следопыты Йоханана», командирами групп. С высоты своего статуса поглядывали на всех остальных с явным высокомерием, демонстрируя при любой возможности преимущества накопленного ими опыта существования в полевых условиях. Они умело сооружали подобие плиты для готовки, особым образом резали овощи для салата, жарили мясо на сковороде только для них, троих. Вместе пили кипящий кофе из отдельного чайника, уверенные, что вкус их кофе превосходит кофе, сваренный всеми остальными. Они строго придерживались режима экономии воды, но давали пить из своих всегда полных фляжек любому однокласснику, страдающему от жажды, жестом, демонстрирующим одновременно широту их души и плохо скрываемое, несколько насмешливое пренебрежение. Они считали себя «элитой» класса, и держали от всех остальных вежливую, но ясную дистанцию, давая об этом знать любому, желающему присоединиться к их группе. Помню, какую отчаянную зависть я испытывал к Аарону и Дану. Не только из-за преимущества их в знании полевой жизни (меня вообще не впечатляло их умение зажечь костер одной спичкой), а главным образом из-за Айи, входящей в их братство.

Подобно им, отчужденным от нас виделся мне Яир, которому дали кличку «Амок», то есть подверженный странным, я бы сказал, безумным порывам. Он был крепко сложен, всегда весел, но отсутствовало в нем душевное равновесие, которое позволяет человеку сохранять самоуважение, и он время от времени нырял в провалы и бездны, близкие к сумасшествию. В такие мгновения он опускался до самой низкой точки поведения, обескураживающего, ставящего в тупик товарищей, оказавшихся рядом с ним. Если это погружение во мрак души происходило на уроке, класс мгновенно превращался в дикий хаос. Он прыгал с парты на парту, издавая нечеловеческие вопли, цепко и ловко вскакивал на подоконники, громко испуская газы, как горилла, хватал девушек за волосы, швырял в ребят всем, что попадалось ему под руку. Приступ завершался так же неожиданно, как возникал, и в очередной раз он оказывался в учительской под строгим взглядом доктора Розенблюма, ежась и опустив голову, с тоскливо-беспомощным выражением глаз. Несмотря на все безумства, Яир пользовался уважением товарищей, быть может потому, что в нормальном состоянии, в котором, в общем-то, пребывал большую часть времени, он был душевно щедрым и мужественным, почти всегда избирался в классный совет, проявляя истинную самоотверженность в борьбе за права учеников.

«Русская душа», говорил о нем извиняющим тоном с нотками приязни доктор Розенблюм, быть может потому, что сравнивал его в своем воображении с некоторыми героями Достоевского, которые в пьянстве рушили все вокруг, а отрезвев, проявляли добросердечность и милосердие к окружающим.

Ну, и я там был, ничего не пил, этакое существо, не слишком интересующееся общественной деятельностью, и все же развитие и продолжение фабулы этого повествования требует особого внимания и к моей персоне. Отличался я от большинства одноклассников склонностью к замкнутости и одиночеству, отдаляясь от всех развлечений моего возраста. Эта отстраненность от массовых игр развила во мне воображение, тягу к фантазиям и мечтам, значение которых у окружающих меня одноклассников равнялось нулю. И если бы не способность к сочинениям и написанию статей в школьную стенгазету, никто бы вообще не считал необходимым обращаться ко мне.

С первых дней моих в гимназии я влюбился в Айю, но из-за моей застенчивости это не обнаруживалось ни в пятом, ни шестом классах. Потому и Айя догадалась об этом позднее.

3

Мы поднимались по крутому склону из долины Курейн к развалинам крепости Монфор, видя, как господин Тирош с удивляющей нас быстротой уже поднялся на вершину горы и расстояние между ним и нами все более увеличивается. Учитель физкультуры, следящий за тем, чтобы никто не отставал, не уставал нас подначивать:

«Ну, мои следопыты, вижу, учитель истории захватит Монфор раньше вас!»

Вначале мы принимали с улыбкой эти поддразнивания, но тут он не на шутку рассердил нас:

«Ну, звеньевые и остальные генералы, кто из вас догонит господина Тироша?»

Эту горькую пилюлю мы не могли так просто проглотить и начали почти бежать в гору, впереди всех – Яир.

«Нет, нет, дорогой друг, – крикнул Яиру преподаватель физкультуры, – соревнование должно быть честным. Только шагом».

И тут произошло событие, которое открыло нам еще одну сторону господина Тироша. Мы были юношами и девушками в общем-то натренированными в ходьбе, и все же не могли догнать учителя, несмотря на отчаянные усилия. Нечто сатанинское скрывалось в его ходьбе. Он не столько шагал, сколько, плыл удивительно широкими шагами в постоянном ритме, который вовсе не изменялся на подъеме. Отсутствие напряжения отличало эту ходьбу, и это сердило нас, у которых жилы вздулись от усилий, и дыхание хрипело, подобно мехам гармоники. Расстояние между учителем и нами не сократилось ни на йоту. Казалось, он и не замечал наши, я бы сказал, злые намерения его догнать, и не видел необходимости изменить ритм своего движения. Он исчез за последним изгибом дороги к крепости, возник опять и затем погрузился в глубь развалин, пока не обнаружился на высоте, под огромной каменной аркой, господствующей над всей округой. Там он ожидал нас, разглядывая карту, которую извлек из серого своего рюкзака.

Один за другим мы подходили к нему, обливаясь потом. Сначала Аарон, за ним Яир и Дан, выбиваясь из последних сил, а за ними – все остальные. Он глядел на нас, с высоты, без малейшего выражения победы, и именно потому мы не могли смотреть на него без стыда, понимая, что он даже не ощутил овладевшего нами чувства соревнования, которое мы проиграли. Но преподаватель физкультуры не принадлежал к людям, которые так просто отнесутся к делу соревнования и не провозгласят имя победителя, как это принято на спортивных площадках:

«Первое место – господин Тирош! Доказательство, что взрослые не отстают от молодых! Ура!» Он хлопнул в ладони, но тут же оборвал аплодисменты, увидев наши рассерженные взгляды.

Господин Тирош не обратил внимания на первое место, которого удостоился, и после нескольких минут отдыха попросил нас вернуться во времени на семьсот лет назад и ощутить себя крестоносцами.

«Посмотрите на ландшафт и на события с точки зрения крестоносцев. Мы находимся в начале тринадцатого столетия. Самой важной опорой для нас является Акко. Это порт, через который мы получаем вооружение и подкрепление в живой силе. Важно обеспечить этому порту безопасность, для чего все его окружение, подступы и дороги, должны находиться в наших руках. Один из таких проходов туда – долина Курейн, под нами. Вывод следует сам собой: нам необходимо построить здесь крепость, господствующую над округой, защищающую дорогу и являющуюся наблюдательным постом»

Вместе с ним мы рассматривали огромную гористую страну, русла и ущелья, ее рассекающие. Мы следили за его рукой, обводящей круг в пространстве, указывающей на исторические места и называющих их по имени. И внезапно возникло в нас чувство, что рука эта – рука властителя, этих просторов. Он словно бы управлял каждой складкой скал, каждым хребтом, по праву авторитета, исходящего от самого его характера. Он произносил названия, он выглядел повелителем, и хозяином, обладающим купчей на пространство, как на собственное недвижимое имущество, записанное движением его руки и бесстрашием взгляда. Я вглядывался в лица товарищей и видел, что та же мысль владела ими. Все вслушивались в его слова, но слово «вслушивание» не было достаточным, чтобы выразить наши чувства. Это было немое обожание молодежи нового вождя, подчинение которому большинством одноклассников принималось добровольно, по личному выбору. Меньшей же части из нас, ну, совсем малой, это воспринималось, как начало нового периода. Мы еще не знали, во что это выльется в будущем, но чувствовали, что проклюнулись первые ростки чего-то более серьезного, чем просто отношения между учениками и учителем.

Обойдя все развалины крепости, мы сели поесть. Напряжение от разницы в положении учеников и учителя, ушло и сменилось ощущением единства, сплочения пройденным вместе путем. Учитель физкультуры, который устал от всех этих, не называемых в присутствии господина Тироша, «теорий», обрадовался возможности дружеского разговора, не требующего подготовки.

«Кстати, откуда у вас такой опыт ходьбы?» – обратился он к коллеге.

«Я был членом немецкого молодежного движения, и мы исходили там всю округу вдоль и поперек».

Сказано это было вскользь и, естественно породило желание узнать больше о прошлом господина Тироша, задавать вопросы. Но мы чувствовали, что это не очень понравится нашему учителю, и оставили на будущее, пока у него самого не возникнет желание рассказать нам. А прошлое проглядывало даже в его особой спортивной обуви на толстой подошве, каких в стране в те дни не было, в походной котомке, более удобной и усовершенствованной по сравнению с нашими рюкзаками. Все это, в приложении к другим практичным вещам, которые были столь естественными в его руках и отсутствовали у нас, несли в себе намеки того немецкого мира, в котором он жил до появления в стране. Ребята не сводили глаз от его складывающейся посуды для еды, от перочинного ножа со множеством лезвий, от толстых шерстяных носков, оценивая всю их практичность в походах. Девушки же обратили внимание совсем на другие вещи, к примеру, на разный подбор цветов его одежды в классе и в поле, на то, как он следил за внешним своим видом. В продолжение экскурсии, когда мы медленно поднимались от развалин крепости к ближайшему селу, я ловил обрывки разговоров между ними. Главным образом, обсуждался вопрос о том, что он холост, и это не обычно в его возрасте, и предполагались причины этого. Поднимался широкий спектр женского воображения, в котором наивное любопытство и связанные с этим сплетни сливались воедино, начиная от варианта романтической истории его верности памяти любимой, которая ушла в мир иной, и, кончая жестоким и злонамеренным бегством от любимой сюда, в Израиль, чтобы здесь продолжать карьеру Дон-Жуана. Над этим предположением несколько девиц начало громко хохотать, в то время как Айя, за которой я все время следил со стороны, и рта не раскрыла, относясь ко всем этим разговорам, я бы сказал, с демонстративным равнодушием. Тогда я отнес это к наивной чистоте ее души, и был невероятно этому рад.

Глава четвертая

1

Сегодня я знаю, почему Габриэль придавал такое большое значение опыту крестоносцев в этих местах и вел нас в Джидин, в Каукаб-Аль-Ава, в Акко и другие места, чтобы показать нам развалины того периода. Тогда же мне это виделось немного странным. Касаясь этой темы, в прежних классах, учителя подчеркивали лишь катастрофу ашкеназских общин, страдавших от полчищ крестоносцев. Габриэль не задерживался на немецкой земле, называемой на древнееврейском языке – стране Ашкеназ. Он сразу же прибыл с воинством крестоносцев к восточным берегам Средиземного моря так же быстро, как и ходил по горам. Он словно хотел нам этим сообщить, что не в Европе, а на Востоке следует искать истинные результаты и выводы из трагедии крестоносцев, ее влияние на судьбу народа Израиля.

Только мы успели сбросить груз впечатлений и попытаться отдохнуть, как тут же нам представилась возможность ощутить разницу между обычным походом и учебной экскурсией. Каждому ученику было дано задание написать сочинение на тему, связанную с тем, что мы увидели и узнали. Начали мы лихорадочно искать дополнительный материал, рыться на книжных полках библиотек, и каждый старался обогнать остальных в поиске новых сведений. Мне досталась тема «Стратегическое положение крепостей-замков крестоносцев Монфор и Бельвуар». Другим же достались темы «Архитектонические особенности крепостей крестоносцев», «Как произошло решительное поражение крестоносцев у Хиттина», «Порт Акко сдается последним». На долю Айи выпало подвести общий итог темы «Причины поражения крестоносцев», и это помогло мне сыграть роль ее помощника в момент, когда она морщила лоб в поисках материала в библиотеке. Забыл сказать, что я считался среди учеников одним из лучших знатоков истории.

Господин Тирош назначал каждому время для консультаций. И мы приходили к нему в учительскую в послеобеденное время. Рассказывали о том, как продвигается наша работа, и жаловались на трудности, с которыми при этом сталкивались. Теперь-то я улыбаюсь, вспоминая факт, который тогда мне казался совершенно случайным. Я был включен в совет, в который входили кроме меня Аарон, Дан, Яир и Айя. Теперь-то я знаю, что соединил нас Габриэль с заранее намеченной целью. Через несколько недель мы поняли, что выбраны не только для того, чтобы советоваться и советовать по поводу учебного предмета истории, но и для другой цели, более важной. Но в момент, когда мы расселись вокруг большого стола учительской, покрытого зеленым сукном, мы ни о чем не подозревали и разглядывали исписанные им листы с наивностью малых детей. Позднее мы уже привыкли к этому качеству Габриэля растягивать некий процесс и события так, чтобы они разворачивались в естественной, насколько это возможно, форме, без столкновений и трений. Более всего он любил это гладкое, без сучка и задоринки, движение дел, совершающихся по хорошо продуманному плану. Называл он это «Эстетическим принципом свободного развития потока событий». Сегодня мы называем это слишком просто – планирование.

«Итак, – спрашивал он, – чем порадуете?» И мы один за другим рассказывали о том, как развивается та или иная тема. У меня, к примеру, были сомнения по поводу верности стратегического выбора места строителями Бельвуара и Монфора, и я спросил его, могу ли в своем сочинении выразить это сомнение. «Конечно же, конечно, – ответил он, – есть у тебя право, если ты хочешь видеть себя на каком-либо командном пункте крестоносцев выступающим против плана строительства и приводящим при этом решительные доводы».

Мы уже заметили, что господин Тирош старается развить в нас ощущение, что мы мыслим, как крестоносцы. Мы полагали, что это проистекает из его системы обучения, и только позднее поняли истинный смысл.

Вначале я не желал видеть себя одним из крестоносцев, принадлежать даже в воображении к тем, кто устраивал еврейские погромы в Майнце и резал евреев Иерусалима.

Но, увлекаясь учебой, я так проникся интересами носителей креста, что не единожды ловил себя на том, что восхищался их мужеством и мудростью, и огорчался их слабостью и поражением. Помню, как потряс меня рассказ господина Тироша о дерзком до удивления воинском походе Рино из Шатийона (Эйлата) на юг, в сторону Тростникового моря и Хиджаза. Воспламененным воображением я следил за караванами верблюдов, на горбах которых он перевозил части кораблей в Эйлат, чтобы там, заново их собрав, выйти в море. Я сопровождал флот крестоносцев на штурм Эйдава и Раважа, скакал веОрхом на приступ Медины, и все это безумие, растянувшееся на огромные пространства моря и суши, до того вошло мне в кровь, что я по-настоящему переживал их горький конец, когда они были разбиты и уничтожены в песках Хиджаза. Такое же наблюдалось у моих товарищей. И спустя много лет, когда Яир прокладывал путь на джипе подразделения разведки машинам и бронетранспортерам Девятого полка, который двигался по берегу Тростникового, ныне Красного, моря, в прорыве, сочетающем в себе дерзость с авантюризмом, рассказ Габриэля мерцал в его сознании, и бурлил в крови, днем и ночью.

2

Пришел черед Дана – задать вопрос, который открыл новую главу в наших отношениях с господином Тирошем. Тема Дана называлась «Внешняя политика крестоносцев», и в процессе изучения материала он был явно обескуражен возникшим в нем желанием сравнить тот период с нашим. «Стоит ли сравнивать, – спрашивал он, – отношения между арабами и крестоносцами с отношениями между арабами и нынешним еврейским анклавом?»

Бывают мгновения, подобные водоразделу, проходящему по высокому хребту настоящего, между морем прошлого и морем будущего. И мгновение это пришло в душу Габриэля. Я чувствовал внутреннюю бурю, которая сопровождала ясное и четкое отклонение линии водораздела от места, где сливаются и вливаются все ручьи лишь в море будущего. До этого мгновения он был учителем. С этого мгновения в будущем он будет для нас чем-то гораздо большим, чем учитель, но определить, кем он будет, я еще не мог. Казалось, он преследовал заданный Даном вопрос, как хищник преследует свою жертву, вглядывался в него сверкающими глазами, прежде чем наброситься на него.

«Спрашиваешь, стоит ли сравнивать?» – обратился он к Дану почти шепотом, в котором ощущалось ворчание хищника перед броском. Замолк на секунду, словно бы изучая то, на что собирался наброситься, и внезапно воскликнул стремительным, напористым голосом:

«Да ведь мы обязаны сравнивать! Мы должны извлечь уроки, если не хотим вернуться к ошибкам, которые привели их к поражению и уничтожению! Важно, чтобы мы сумели освоиться в этих местах, собрать по крупицам силу, способную действовать в нашу пользу, использовать любой конфликт между нашими врагами намного лучше, чем это делали крестоносцы».

Это вырвалось внезапно и спонтанно из уст Габриэля и потрясло нас, ибо обычно он всегда разговаривал с нами сдержанно. И все же это не было для нас совсем неожиданным. Даже в голосе его на уроках можно было различить едва скрываемое напряжение, которое впервые перед нами вырвалось в это мгновение. Дан выглядел смущенным, но тут же успокоился, услышав, как голос Габриэля быстро вернулся на низкие педагогические октавы.

«Следует выяснить, с какой целью вообще вы учите историю. Если кому-нибудь необходима оценка в аттестате, и он не жалеет ни дня, ни ночи, чтобы оценка эта была высокой, мне его жаль. Цель моя при обучении иная. Я хочу, чтобы мои ученики поняли, что происходит вокруг них, и действовали на основании правильного определения ситуации. Они не смогут этого сделать без знания прошлого, другими словами, без понимания закономерностей, приводящих к историческим событиям».

«Существует ли вообще такая закономерность?» – спросил я.

«Да, – отрезал Габриэль, – Хотя и бытует мнение, что история это хаос различных желаний и воль, которые то сталкиваются, то соединяются в случайную цепочку. Я же различаю закономерность в этом хаосе. Одинаковые ситуации приводят к одинаковым результатам, одинаковые условия порождают почти всегда те же события».

Последние его слова не очень были нам понятны, и он это ощутил.

«Вернемся к нашим крестоносцам. Главной их проблемой было неумение выстоять с помощью их качественного преимущества против окружения, у которого было явное количественное преимущество. Разве это вам ничего не напоминает?»

Мы улыбались, ибо тотчас поняли его намек.

«Потому и ясно, что причины их поражения при решении этой проблемы могут быть и причинами нашего поражения».

«Тут вы касаетесь моей проблемы», – сказала Айя.

«Да. И вообще нашего существования здесь. Сможем ли мы выстоять на этой полосе земли восточного Средиземноморья, или станем таким же мимолетным эпизодом, подобно крестоносцам? В этом вся проблема. Все остальное – суета сует».

Сидели мы и молчали какое-то время, чтобы заново привести в порядок наши мысли, которые разбежались во все стороны от шока поразивших всех нас слов учителя.

Помню, что я вовсе не легко сдался в плен угрозам будущего, начертанным перед нами господином Тирошем. Все еще виделись мне крепости крестоносцев как сказочные замки, которые не имели ничего общего с нашей реальностью. В глубине сердца я восставал против подхода, обращающего поэтический флёр истории в реальную политику. И я не видел в походах рыцарей-крестоносцев, закованных в латы вместе со своими конями, нечто похожее на будущую борьбу, которая предстоит мне и моим товарищам. Но в моем противостоянии я старался воздержаться от сентиментальности читателя, возмущенного тем, что страницы читаемого и, в общем-то, почитаемого им средневековья становятся политическим текстом, и старался подбирать доводы, которые в глазах Габриэля могли считаться в стиле – бей врага его же оружием.

«В ситуации, создавшейся между крестоносцами и арабским миром, отсутствует третий фактор, английский», – набравшись смелости, начал я, – а в наши дни именно этот фактор является решающим на весах истории нашего региона».

«Раньше или позже английский фактор уберется отсюда, – уверенно отвечал мне Габриэль, – уберется быстро в тот момент, когда его присутствие здесь станет невыгодным. В конце концов, англичане покинут этот район, и оставит нас и арабов решать спор».

«А если они не захотят уйти?»

«Мы должны будем их убедить, что им лучше всего убраться отсюда».

Тут и ребята начали понимать, о чем идет речь, переходя из области предположений в область действий.

«Вы хотите сказать, что нам надо силой изгнать их отсюда?» – без обиняков спросил Дан.

«Не вижу никакого иного пути. Проблему надо упростить изгнанием третьего фактора. Вы же знаете, решая уравнение с тремя неизвестными, надо перевести его в уравнение с двумя неизвестными».

«Мне кажется, – сказал я, – что вы решаете изгнать самый трудный и сильный фактор».

И тогда он произнес те слова, которые еще долго звучали в моих ушах, когда я увидел колонны британских войск, покидающих Иерусалим и оставляющих поле боя нам и арабам.

«Ты ошибаешься. Англичане уйдут отсюда с гораздо большей легкостью, чем ты или арабский феллах. Англичанин возвращается домой, а твой дом и дом феллаха здесь. И вырвать тебя и его отсюда можно только с корнем или срезав под корень, Вопрос – кто кого вырвет? Помни, что крестьянин-феллах на Ближнем Востоке может обернуться Салах-А-Дином».

Тут возбудился Яир со своим социалистическим пониманием братства пролетариев обоих народов.

«Разве это необходимость – вырывать друг друга с корнем? Разве мы не сможем жить рядом в мире?»

В этот момент господин Тирош посмотрел на часы.

«Эти вещи требуют долгого объяснения, но все же коротко отвечу. Любое столкновение, драка необходимы, чтобы возбудить искреннее желание мира. Настоящий мир дорог тому, который отчаялся достичь своей цели иным путем. Мы же и арабы еще не дошли до отчаяния».

Он замолк на минуту, затем добавил:

«Но я должен признать, что твой вопрос повис в воздухе из-за короткого, недостаточного ответа. Но времени у нас мало. И мы еще должны разобраться в деле Айи, Дана и Аарона».

Я увидел, что горячий блеск в ее глазах внезапно погас, и казалось мне, что они подобны раскаленным головешкам, которые залили водой.

«Можно ли назначить другое время для продолжения беседы?» – явно колеблясь, спросила она.

Аарон и Дан горячо поддержали ее просьбу, говоря, что урок, полученный нами сейчас, намного интересней всех остальных школьных уроков.

Яир же, припомнив субботние собрания в его клубе, ухватился за новую идею:

«Можно ли вас пригласить прочесть у нас лекцию на тему, которую мы сейчас обсуждали?»

«Нет. Все, что было здесь сказано, не предназначено для многих ушей, а лишь для самого узкого круга».

Он блеснул на нас зелеными своими глазами, и мы вдруг поняли, что мы, именно мы избраны в этот самый узкий круг. Гордость перехватила наше дыхание. Я же кроме гордости ощущал непонятный, но явный страх, который позднее становился агрессивным, когда я знал, что нельзя избежать определенного развития событий. Например, гибели героя романа, страницы которого вели его к смерти с железной неизбежностью, или ловли уличных собак, когда я видел ловца, появляющегося со своей петлей на палке и клеткой на нашей улице. Я чувствовал себя этим псом и даже жаждал быть преследуемым презренным ловцом.

Глава пятая

1

Мы встречались с ним, примерно, раз в неделю. Сначала в учительской, а затем на его квартире в квартале Бейт-Исраэль. Никогда он не просил нас держать в тайне эти встречи, но факт, даже в мысли каждого из нас не было кому-то об этом рассказывать. Слишком большое удовольствие мы получали от этих встреч, чтобы еще делиться с кем-то. Мы хранили для себя и только для себя сладость этой тайны, как ребенок хранит в каком-нибудь укромном уголке конфету, вкус которой подобен вкусу рая. Без того, чтобы мы это ощущали, над нашими встречами витала атмосфера, устанавливающаяся между заговорщиками, но заговор этот не был опасным. Все, что мы делали, было продолжением той первой беседы в учительской. Мы заходили далеко в обсуждении тем, к которым наши взрослеющие души льнули с юношеской горячностью, вбирая из них, как губка, все, что можно вобрать. Мозг взрослого, с которым мы соприкоснулись, выковывал юношеское мышление своей ясной и решительной логикой. Стиль разговора господина Тироша напоминал нам развитие математического процесса. Он и пользовался чаще всего понятиями из алгебры и геометрии, и нередко казался нам математиком, занимающимся исследованием истории. Мы не встречали такого стиля ни у других наших учителей, которые пользовались возвышенной патетикой, поставляемой им в избытке книгами на иврите, ни у вожатых молодежных движений. Эти вдохновенно вещали о вещах, которые им самим были недостаточно ясны.

Сегодня, когда я прохожу вдоль границы, вблизи ворот Мандельбаума, я стараюсь не смотреть в сторону разрушенного здания на нейтральной полосе, внутри которого находится квартира Габриэля, где происходили наши встречи. Остался от этой квартиры на втором этаже балкон, висящий наискось, сквозь который торчат железные прутья арматуры. С этого балкона мы наблюдали за мечетью, возвышающейся по другую сторону шоссе, ведущего на север. Мечеть все так же возвышается и шоссе все так же ведет на север, только другие люди и машины движутся по нему. И все же, в принципе, дух этого района не изменился. Как и в те дни, можно слышать пение кантора, смешивающееся с пением муэдзина, доносящимся из мечети. Как-то на наш вопрос, почему он выбрал для проживания этот заброшенный район, Габриэль ответил, что он ему нравится своей религиозной атмосферой, которую можно вдыхать вместе с кислородом, ну и немного верой. Люди в Бейт-Исраэль и в Вади-Джоз во что-то верят. Это не его, Габриэля, вера, но она ему симпатичней веры жителей Рехавии. Затем указал рукой на гору Наблюдателей, назвав и ее религиозной. Мне так хотелось его спросить в ту минуту: какова ваша вера? Но я побоялся вторгнуться в его душу таким, я бы сказал, слишком прямым вопросом.

Квартира его была тихой, изолированной от гомона улицы и шума соседей, она понравилась Габриэлю еще и тем, что соседняя квартира не была заселена. Хозяева уехали и оставили ключи жильцам с первого этажа, на котором проживало всего две семьи стариков, Шульманы и Розенблиты, дети которых выросли, покинули родительские гнезда и очень редко наведывались сюда. Над этим забытым стариковским жильем, и находилась почти конспиративная квартира Габриэля, и два этих как бы противоположных быта не мешали друг другу вести свою жизнь. Когда мы впервые там появились, нарушилось на какое-то время равновесие тишины и одиночества, обернувшись повышенным вниманием стариковских пар, которые дышали свежим воздухом во дворе. Но и это внимание постепенно ослабело после того, как они привыкли к нам, приходившим в одном и том же неизменном составе. Габриэлю не было трудно их успокоить, главным образом, объяснив присутствие Айи в мужской компании. Соседом он был непритязательным, и потому они вполне удовольствовались его объяснением.

Первое впечатление при входе в его квартиру произвел на нас набор неожиданных вещей, составляющий необычное зрелище, и букет запахов. Нет вообще квартиры, не обладающей своим особым запахом. Жилье Габриэля в квартале Бейт-Исраэль отличалось смешанным запахом одеколона и крепкого табака для курительной трубки, осязание которых сразу рисовало передо мной его облик. Так я впервые познакомился с ароматом табака «африкандер», которым было пропитано пространство квартиры, ибо Габриэль не выходил курить на балкон. Зрелище же составляло множество книг, восточная мебель, главным образом, огромное блюдо из меди на скамеечке, используемой вместо стола, еще несколько таких скамеечек и кожаные набивные подушки вместо стульев. Два ковра, один под скамеечками, другой на широкой низкой тахте, были также восточной работы. На большом рабочем столе в углу я увидел трубку, присутствие которой донесли до моих ноздрей запахи. В другом же углу комнаты стоял медный расписной сосуд для курения кальяна, то ли действующий, то ли лишь для украшения, то ли для обеих целей.

Каждый из нас нашел в этой квартире то, к чему был расположен. Если моя душа тянулась к предметам мимолетным и стилю, в котором душа хозяина выражает свой характер, товарищей моих привлекал большой полевой бинокль, висящий на стене. Айе не давал покоя портрет девушки в рамке на столе, рядом с портретом двух стариков. Легко было определить, что это родители Габриэля. Касательно портрета девушки, предполагались разные версии, и так как я накопил опыт по изучению меняющегося выражения лица Айи, то понял, что она про себя перебирает эти версии. Но в те дни я относил все это за счет обычного женского любопытства.

2

Габриэль обладал особым талантом вгрызаться, можно сказать, в горло проблемы, разбирая ее до мельчайшей детали. Юношеская романтика не раз умело вела нас в обход зачастую мрачной и угрожающей реальности, подавая нам решения в розовом свете. Габриэль же не давал нам покоя, силой поворачивая лицом к истинной реальности.

«Вы тревожитесь в отношении арабов, – сказал ему как-то Яир, – однако же, с 1929 года они ведут себя мирно и получают большую выгоду от развития еврейского анклава. Зачем же им выступать против нас, если они видят, что наше присутствие здесь приносит им пользу?»

«То, что произошло в 1929, вернется в будущем во много раз сильнее, ибо главная проблема не в том, кто от кого извлечет пользу, а в том, кто будет властвовать на этой земле. Даже самый невежественный из феллахов, в конце концов, поймет, что речь идет о власти над Палестиной, а не о добавочной прибыли, получаемой им от продажи яиц и овощей еврейскому анклаву, который увеличивается и усиливается на глазах».

«Но земля эта должна питать и поддерживать жизнь двух народов».

«Вопрос не в том, сколько народов она должна питать. Оставь эти расчеты экономистам. Но согласишься ли ты жить под властью парламента, в котором большинство будет принадлежать арабам? Конечно же, нет. Так и они не согласятся с властью парламента, в котором еврейское большинство. Вопрос в том, кто здесь будет решающей силой. Немало арабов считает, и, в общем-то, справедливо, что мы можем со временем дойти здесь до такой мощи, которая позволит нам владеть страной. Это мнение не смогут изменить никакие цифры нашей помощи им в борьбе с трахомой и в обучении нашим способам труда».

«Вы представляете все это так, что столкновение между нами неминуемо».

«Так оно и есть. Тот, кто пытается нарисовать перед вами будущее, как добрососедство с арабами, жизнь в мире и обоюдном экономическом процветании, в лучшем случае ошибается, в худшем – водит вас за нос. В течение десяти-двадцати ближайших лет будут заниматься одной единственной проблемой: кто будет властвовать в стране. И будут они заниматься этой проблемой не за круглым столом, а в открытом поле, вцепившись в него всеми силами своих ногтей».

Тут в моем воображении возник план, казавшийся мне более обширным, чем царапание и укусы соседствующего с нами народа.

«Почему бы нам не объединиться с арабами, чтобы выгнать англичан? Ведь этого желаем и мы, и они более чем проливать кровь друг друга в пользу третьей стороны?»

Габриэль улыбался, набивал свою трубку табаком, и, казалось, в душе не отвергал полностью моих слов, а я косился на Айю, пытаясь уловить на ее лице, произвел ли на нее впечатление мой вопрос. Но она не сводила глаз со спички, горящей в пальцах Габриэля над трубкой. Ароматный дым синими кольцами вился в воздухе, и снова она не прислушивалась к беседе, а странно улыбалась каким-то внутренним, то ли мыслям, то ли чувствам, следя за кольцами дыма. Я понял, что трубка захватила ее внимание, которое, казалось, предназначено мне, в то время как он отнесся с явным вниманием к моим словам, блеснув на меня зелеными своими глазами поверх дымовой завесы.

«Идея союза с арабами, и признаю, что в ней есть нечто притягательное, ибо «двое лучше, чем один», страдает одним небольшим недостатком».

Когда Габриэль употреблял выражение «небольшой недостаток», ясно было, что речь идет о недостатке большом и решающем. И тут уже ослабевшее мое внимание вспыхнуло с новой силой.

«Недостаток в том, – продолжал он, – что мы зависим от их желания вступить в такой союз. Но все говорит о том, что нет у них такого желания. Он не поймут этого, ибо такой союз полагает дележ трофеев между союзниками после ухода британцев. А это именно то, чего они не хотят. Видели ли вы когда-нибудь их демонстрации у мечети Наби Муса, то есть, по сути, пророка Моисея, которого они считают своим?

Выяснилось, что не видели.

«Как же так? Ведь вы достаточно взрослые, чтобы видеть не только карнавал в Пурим или походы в Ту Би-Шват…»

Мы сидели, опустив головы.

«Итак, те, кто слышал скандирования арабов у Наби Муса, знает каковы у них намерения. Имеющий уши, да услышит: «Палестина наша, а евреи наши псы» или «Суд Мухаммеда – меч!»

«Вы знаете арабский? – спросил явно изумленный Ааон.

«Так, немного».

«Ну, и как же нам защищаться от меча Мухаммеда?»

«Вот, – мгновенно и резко отреагировал Габриэль, – в твоем вопросе и заключена наша слабость. Ибо, главное, не ограничиваться оборонительной позицией. Необходима позиция атакующая, причем, в любой момент, когда это возможно. Судьба этой страны решится не в обороне, а в наступлении».

«Доктор Розенблюм испугался бы, услышав эти слова», – неожиданно словно бы пробудилась из какой-то бесчувственности Айя, – доктор Розенблюм полагает, что только Еврейский Национальный фонд освободит эту землю».

Она произнесла это медленно, и как-то беспомощно, как человек, который уже ни в чем не уверен.

«Потому я и не говорю этого доктору Розенблюму и таким, как он, а лишь в самом узком кругу», – сказал Габриэль.

Он сжал губы на слове «узкий» и оглядел всех нас пристальным, изучающим взглядом. Это был первый раз, когда он четко отделил себя от всех остальных учителей, и видно было, что это ему дается нелегко.

С почти болезненной пристрастностью следя за лицом Айи, я вдруг заметил, что бледность разлилась по ее щекам и лбу. Она вышла на балкон. Остальные продолжали беседу. Я оказался рядом с ней.

«Что случилось?»

«Не знаю… Все здесь слишком остро… этот резкий запах табака… И все эти разговоры… Я почувствовала себя плохо. Каково твое мнение о господине Тироше?»

«Человек интересный».

«Интересный и опасный. Разве не так?»

«Не знаю».

«А кто она, эта девушка, по-твоему?»

«Какая девушка?»

«На портрете, который стоит на его столе?»

«А, да. Не знаю».

На миг я ощутил себя человеком, от которого нет никакой пользы. Из комнаты доходили до нас голоса беседующих. Яир спрашивал Габриэля, имеет ли он что-либо против Еврейского Национального фонда. Нет – отвечал тот, пока можно за деньги приобретать землю. Но дни таких покупок по договорам и купчим сочтены. И голубая коробочка фонда для сбора денег – средство временное и ограниченное.

«Но разве богатые арабские землевладельцы не обогащаются еще больше? Зачем им-то отказываться от этого?»

«Опять ты не понимаешь, что польза играет роль до определенного предела. Араб уже не столь наивен, чтобы не понимать, что скрывается за передачей земли от одного населения другому. Точно так же, как и мы, он понимает, что это не чисто торговая сделка, и окончательная цель покупки – овладеть большей частью земель страны. Беспечным этим покупкам скоро придет конец. Страна эта не будет освобождена куплей-продажей. И тот, кто видит обретение этой страны посредством голубой коробочки, явно погружен в голубые мечты. Жаль только, что массы молодежи все еще витают в этих мечтах».

«Может быть, эта девушка его сестра?» – спрашивает меня Айя на балконе. – Кажется, они очень похожи друг на друга».

«Какая девушка?» – спрашиваю рассеянно, ибо прислушиваюсь к разговору в комнате.

«Что с тобой? Ну, эта, на портрете».

«Может быть».

Тут вдруг усиливается голос Габриэля, очевидно, реагирующего на какое-то замечание Яира, которое я пропустил мимо ушей.

«Я вовсе не насмехаюсь над лозунгом «дунам – здесь, дунам – там». Но эти дунамы еще не вся страна. Настоящий и окончательный захват этих земель произойдет без договоров и купли-продажи. Это я тебе гарантирую! После идиллии передачи купчей на землю придет настоящая драма!»

Глава шестая

1

Те, кто думал, что Айя увлечена мной, ошибались. Вообще в каждом классе можно найти парня, которому девушки открывают свои самые сокровенные тайны, при этом не испытывая к нему никаких нежных чувств. Он просто служит для них исповедником или советчиком, и сам факт, что они не стыдятся и не сдерживаются поведать ему сердечные секреты, говорит о том, что между ними и этим парнем нет и намека на взаимную любовь, которую они хранят для другого, а его избирают, чтобы излить душу. Они даже не догадываются, что творится в душе такого парня. Именно такова была ситуация между Айей и мной. Обречен я был выслушивать ее любовные тайны, в то время как сердце мое было полно любви к ней. Не знаю, почему для своих исповедей она выбрала именно меня. Есть люди, талант которых выслушивать других, приближает к ним окружающих, жаждущих этого внимания. Вероятно, я и обладал таким талантом.

С первых дней учебы седьмой класс был погружен в разрешение трудной дилеммы: кому принадлежит сердце Айи – Аарону или Дану? Стрелка весов, нагруженных всевозможными догадками, предположениями, сплетнями склонялась то сторону одного, то в сторону другого, но не один из них не произнес хотя бы слово, чтобы поставить в этом деле точку. Иногда казалось, что Айя и двое юношей получают особое удовольствие от смятения, предположений и сплетен, которые вертелись вокруг них. Оба продолжали провожать девушку домой после рабочих встреч в бараке молодежного движения, как два постоянных ее телохранителя. Оба сидели с ней на скамье в гимназическом саду во время перемен, спокойно беседуя, без малейшего признака вражды или соперничества. А ведь именно это пытались уловить беспрерывно следящие за ними одноклассники.

Это были отношения трех руководителей молодежных групп, планирующих совместные мероприятия. И царила между ними уравновешенная дружеская атмосфера, лишенная всякого эротического намека, атмосфера, которая злила соседей по партам, следящих за ними и ожидающих, очевидно, чего-то более интересного, чем негромкое обсуждение будущих маршрутов и умения ставить палатки. Непрекращающиеся попытки подружек вызвать ее на откровенность, Айя резко обрывала.

«Они просто не могут понять, что между парнями и девушками могут существовать чисто дружеские отношения», – говорила она мне, замечая в моем взгляде некоторое сомнение в существовании таких отношений, и возвращаясь к одному и тому же:

«Ну, вот, к примеру, ты и я…»

Где-то, в глубине души, возникала горькая улыбка, но не хватало решимости сказать ей, что она ошибается. Иногда она объясняла мне, для вящего убеждения, что между нею, Даном и Аароном не может быть ничего, кроме дружеских отношений.

«Представь себе, – говорила она, – что в детском саду мы сидим рядом, все втроем. И так мы привыкли друг к другу, что ничего не может быть между нами, кроме дружбы. Как между двумя братьями и сестрой».

Я не возражал против этих объяснений, но при себе оставлял гнетущие подозрения.

2

Сегодня я удивляюсь тем сомнениям, которые таились тогда во мне в отношении истинной дружбы, которая существовала между ними. Я не мог даже предположить, что в душе Айи могут развиться вместо любовных – истинно мужские качества. Теперь, через столько лет, когда отдаленное предстает гораздо ясней, чем близкое, видятся мне отношения этой троицы наивными и скромными, какими они и были на самом деле. И это пробуждает во мне волну милосердия. Это были, по сути, рыцарские мужские чувства, в то время как с ее стороны довлело женское чувство тревоги и мелких дневных забот, которым девушка не отдает еще отчета. Это были спартанские отношения молчаливой верности, характерные для боевого братства или каждодневной близости членов одной семьи. Естественным фоном всему этому служило место, где все трое росли, пригород Иерусалима – Эйн-Керем, который в те дни был абсолютно отделен от остальных частей города, погружен в безмолвие, замкнутость и отдаленность, рождающие в сердце жителя склонность к доброму соседству и настоящей дружбе. Дружба эта, являющаяся наследием первых жителей Эйн-Керема, и была наследована их сыновьями и дочерьми. Потому я не могу писать имя «Дан» без того, чтобы ручка не продолжала писать имя «Аарон» и уже готовилась присоединить к ним имя «Айя». Поколение Эйн-Керема, к которому принадлежала троица, отличалось особыми качествами, неизвестными соседним густо заселенным пригородам Иерусалима тех дней. Отцы этого поколения, которые оставили город, чтобы жить на скалистой земле, оставили за собой всю затхлость, безделье, беспомощность и бессилие Старого города Иерусалима. Они создали тяжким трудом своих рук уголок иной, новой жизни, вырастили многочисленные хвойные, лиственные и плодовые деревья, памятуя строку из Священного Писания – «каждый в своем винограднике и под своей смоковницей» – как путь, который забыли поколения жителей Иерусалима, собирающиеся вокруг разрушенных остатков Второго Храма, обучили детей своих держать кирку и мотыгу, разбивать скалы и возводить ограды, сажать и удобрять, выполнять работу по дому и по саду. И выросли там смуглые парни и девушки, ибо росли под открытым солнцем. Они были отменного здоровья – от труда и плодов, растущих возле дома. Они умели управляться с цементом и известью, строить и разрушать – владели ремеслом в отличие от их сверстников, проживающих в переулках Старого города. Родились они и росли в горах, и ходьба по горным тропам укрепляла их мышцы. Лучше других из их поколения они были знакомы с полевыми растениями и животными. Короче, это были парни и девушки, лучше всех подготовленные к походным условиям жизни и работе следопытов. Когда они вступили в различные молодежные движения, тотчас проявились их способности к активным действиям вне города. Когда же пришло время вступать в подполье, они высоко держали марку своего поселения.

Дан и его велосипед были неразлучны. Трудно было найти место, каким бы оно не было крутым или узким, чтобы Дан не одолел его на своем велосипеде. Между ним и велосипедом существовала гармония некого единства и цельности, которые можно найти лишь в воображении. Когда однажды он появился, после небольшой аварии, без велосипеда, подобен был судье из ТАНАХа богатырю Самсону после того, как его остригли, лишив сил. Обычным зрелищем было видеть его едущим на велосипеде с Аароном, сидящим сзади, обхватившим его руками, Айей, сидящей на раме, и псом Ягуаром, несущимся вприпрыжку рядом. Под сидением был прикреплен портфель с тремя отделениями, набитый до отказа какими-то приборами и инструментами для ремонта, кусками резины, тюбиками с клеем, болтами и кусачками. Только среди инструментов и машин он жил полной жизнью. И особенно тянулся к оружию, увлекая этим Аарона. Когда кто-либо, подобный мне, грезил в мечтах своих замками и голубыми озерами, они мечтали о пистолетах, ружьях и автоматах. Любимым занятием Дана было разбирать, к примеру, велосипед до самой малой детали и собирать заново, разбирать все, что попадалось под руку – замки, часы, сцепления. Не было такого механизма, простого или сложного, чтобы он не разобрал его своими пальцами, алчно ощупывающими каждую деталь. Не раз, желая доставить ему удовольствие, я приносил ему какой-нибудь старый прибор, в котором было больше, чем одна часть. И вовсе не удивительно, что не расстающиеся с оружием при жизни, они не расстались с ним при гибели. Один из них завершил свою жизнь, пытаясь обезвредить мину, другой погиб, прикрывая отступление своей роты. Но вернемся к Дану. Отлично помню хищный нос, горбящийся подо лбом, губы, стискиваемые в окончательном решении, словно бы они говорили себе: так оно и есть, и нет иного пути. Не знаю почему, но кажется мне, уменьшаются среди нашей молодежи лица с такими носами и губами, быть может, потому, что не стоят они перед судьбоносными решениями.

3

Естественно, что Аарона в классе и молодежном движении называли Аралэ. Но кличка эта была забыта после того, как Габриэль выразил свое мнение, что все эти имена, заканчивающиеся на «лэ», не подходят нам и не прибавляют нам уважение. Сказано это было мимоходом, но с того мига кличка Аралэ исчезла из употребления (во всяком случае, в нашем узком кругу) и вернулось в полном произношении и написании ивритское имя – Аарон. Габриэль не знал, что этим замечанием доставил радость отцу Аарона, который был одним из самых фанатичных преподавателей иврита, ненавидел кличку «Аралэ» и расцветал, слыша, как одноклассники сына, приходящие к нему в гости, называют его полным именем – Аарон. Не думаю, что вкусы Габриэля совпадали со вкусами господина Ярдени. Полагаю, что неприязнь Габриэля к приставке «лэ» проистекала не из желания чистоты языка, а из желания избавить взрослых от ребяческих сюсюканий и мягкотелости.

Господин Ярдени был выходцем из России, репатриировавшимся с третьей волной алии. Женился на девушке из уважаемой сефардской семьи. От нее Аарон взял оливковый цвет кожи, легкую походку, унаследованную от нее сыновьями, и далее, из поколения в поколение. Этот аристократизм соединился в нем с народной простотой хасидов, обретенной от отца, широкоплечего и щедрого сердцем. И смесь эта была удивительной в своем роде. Не встречал я другого юношу, так владеющего одновременно языками идиш и ладино, которые он выучил у своих дедов и бабок. С помощью деда-сефарда учил арабский, и некоторое знание русского получил, прислушиваясь к разговорам отца с его родителями. Знание всех этих языков не отнимало ничего от господствующего в доме иврита. Господин Ярдени разговаривал с женой на иврите. На этом языке они познакомились друг с другом и писали друг другу первые любовные письма.

Вооруженный знанием языков и открытый сердцем любому чуду и любому чужеземцу, выходил Аарон на улицы Иерусалима, влюбляясь в разные этнические группы, в их расцвеченный традициями образ жизни. Глаза его, жадные до новых впечатлений, как говорится, поставлены были на неутомимые ноги, которые не уставали добираться до конца любой улицы или переулка, пока не вышел он за пределы города и двинулся по проселочным дорогам, ведущим к арабским деревням, где мог отлично использовать свое знание арабского языка. Так получилось, что Аарон знал Иерусалим во всех его обликах более любого юноши, с которым я был знаком. Посещал он церкви и монастыри, вел разговоры с русским монахом и пастухом стада, жаждал новых мест, так, что ноги доводили его до Оалей-Кидар в Иудейской пустыне. В Дане, красная крыша дома которого возвышалась недалеко от сосен, за которыми краснела крыша дома Аарона, он нашел сердечного друга. Участвовал во всех его юношеских делах, во всем том, что порождает истинную дружбу. И тут нашлась в их квартале девушка, которая настаивала на равноправии. Юноши поначалу сопротивлялись, но со временем к ней привыкли, а после вступления в молодежное движение следопытов увидели в ней полноправную подругу. Прошло немного времени, и они начали видеть в ней клад, который надо охранять и не выпускать из-под покровительства.

Если натереть кожуру каштана медным порошком, получится цвет волос Айи.

Достаточно был одного ореола смутного необычного цвета, чтобы привлечь внимание окружающих. Но было в ней много, пленительного для зрения и сердца. Даже если добавить карий цвет ее глаз, подобных глазам лани, это недостаточно будет, чтобы объяснить вечно толпящихся вокруг нее парней и девичьего завистливого перешептывания, тянущегося за нею шлейфом. Истинная ее притягательность была скрыта в женском обаянии, секрет которого я мог лишь сейчас определить. Это была некое, я бы сказал, тонкое повиновение, добровольная сдача в плен мужской дисциплине, которая вставала перед ней в полную свою силу. Лишь теперь я понял, что умение женщины сдаться мужчине без того, чтобы унизить свою честь, это одно из самых очаровательных ее качеств. Этим невидимым и неощутимым повиновением удостаивает она лишь настоящих мужчин, а их-то раз-два, и обчелся. Сдающаяся в плен прекрасно ощущает своими чувствительно подрагивающими ноздрями качества приближающегося к ней мужчины. И свою полную покорность отдаст, как приз, тому, кто в силах ей приказывать, а не как приманку любому проворному ловкачу.

Глава седьмая

1

Дер лерер из ништ ду – «Учителя нет» – сказал на идиш столкнувшийся с нами на пути к Габриэлю господин Розенблит. Договорено было с Габриэлем, что в его отсутствие мы должны ждать в его квартире. Старичок сидел на скамейке в наступающих сумерках, и Аарон что-то ему ответил на идиш. Звуки языка идиш из уст Аарона прозвучали в наших ушах столь странно, что все мы улыбнулись.

«Глядите, как амиго мио говорит на идиш», – сказала Айя. Так она называла Аарона, по-испански – «мой друг».

Яир, который вначале пошучивал, вдруг посерьезнел:

«До чего мы дошли, что молодежь сефардского происхождения начинает говорить на идиш?»

«Что ты нашел плохого в языке идиш?» – спросил Аарон, вспомнив деда-ашкеназа. Трудно было заставить согласиться Аарона с любым мнением, оскорбляющим его близких.

«Я знаю?! Я знаю? – начал кипятиться Яир. – Еще немного, и я от тебя услышу о миллионах евреев, говорящих на этом языке, и о великой литературе, которая на нем создана. Все это известно и мне. И вопреки всему этому, идиш для меня – символ галута, точно так же, как долгополые пиджаки и черные чулки детишек района Бейт-Исраэль».

Аарон не был склонен продолжать спор, как и вообще не любил спорить. Мы расселись на скамеечках в комнате Габриэля. Айя же подошла к рабочему столу, разглядывая все, что было на нем. Яир, который не выпустил из себя накопившуюся энергию спора, повисшего в воздухе, удовлетворился обычным своим занятием, в тысячный раз, показывая нам свое умение. Ловкими движениями пальцев соорудил несколько палаток из листков бумаги, которые всегда носил в карманах. Затем расположил эти палатки буквой «п», этаким миниатюрным лагерем. Посреди лагеря воткнул в пустой коробок спичку, имея в виду знамя. После этого поджог одну из палаток, и когда огонь распространился и на другие палатки, Яир закричал: «Пожар в лагере!», и весь спектакль завершился кучкой пепла на полу и обугленной спичкой.

Обычно, после этого начинался спор, сгорел ли это лагерь молодежного движения «Следопыты Йоханана», как провозглашал Яир, чтобы поддеть Дана и Аарона, или движения «Лагеря восходящих», как тотчас исправляли его эти двое, задетых за живое.

На этот раз дело завершилось иначе. Когда Яир закричал «Пожар в лагере», и глаза его вспыхнули хищной радостью истинного поджигателя, мы услышали над собой (ведь сидели, склонившись, на полу) голос господина Тироша, который вошел в комнату неслышно и следил за спектаклем.

«И как же ты пробрался в лагерь? Не было там охраны?»

Он спросил это с абсолютной серьезностью, без намека на улыбку, и смущенный Яир беспомощно пробормотал:

«Не было там часовых. Это же игра…»

«Допустим, не было там часовых, хотя это просто недопустимо. Ну, а что с ограждением? Думал ли ты, как его преодолеть? Не вижу в лагере даже признака на ограждение».

«Это же лагерь движения «Лагеря восходящих», – с издевательской усмешкой сказал Дан, – без часовых и без ограждения».

Яир оплатил ему грозным взглядом, собираясь высказаться по поводу «Следопытов Йоханана», но Габриэль не дал даже на миг соскользнуть спору по крутому склону подковырок и острых словечек.

«Где была палатка командования лагеря?» – продолжил он следствие.

«Я не выделял особую палатку командованию».

«И ты не полагаешь, что следует это знать, прежде чем атаковать лагерь?»

Яир не ответил, надеясь, что Габриэль отстанет или начнет относиться ко всему этому, как игре, но надежды его не оправдались. Габриэль продолжал:

«Где оружейная?»

«Но это же лагерь следопытов, а не военный лагерь».

«Я забыл. Мы ведь все еще играем в следопытов и наблюдателей».

Он глядел на нас, как взрослые глядят на малышей, играющих куклами. И все мы почувствовали себя ужасно неловко.

«Ладно. Видели ли вы вообще когда-нибудь военный лагерь?»

Мы рассказали ему о воротах в военный лагерь Алленби по дороге в предместье Иерусалима – Тальпиот, и о звуках горна, доносящихся оттуда. Аарон рассказал о британцах, которые, обнажившись по пояс, делают гимнастику за проволочным ограждением или играют в футбол. Все это были обрывочные впечатления, из которых нельзя было составить цельную картину.

Не думаете ли вы, что в этой стране, полной военных лагерей, вы знаете о них слишком мало?»

Спустя некоторое время мы уже шагали за Габриэлем вверх по дороге, пересекающей предместье Шейх-Джарах. Северо-восточнее этого предместья, на ровной площадке у подножья холма, располагался военный лагерь британцев, который мы обычно видели издалека в окно автобуса, едущего на гору Наблюдателей – Хар Ацофим, или с поворота, идущей параллельно шоссе проселочной дороги. Одно мы знали, что солдаты лагеря соревнуются в футбол с местными еврейскими командами на большом огороженном стадионе у Бухарского квартала. Они появлялись в красно-зеленых майках и черных толстых носках с белой полоской у колен, и их «свечи», когда мяч улетал высоко в небо, пробуждали зависть и страх в сердцах юношей Иерусалима. Несколько таких ударов уже при входе на поле вызывали у нас беспокойство за судьбу наших игроков. Но ребят из команды «Хасмонеи-Макабби» не очень впечатляли эти прямые, как выстрелы, удары или вертикальные свечи, и они упорно и мужественно боролись, и нередко выигрывали. Был среди них защитник, настоящее чудо. Все атаки британцев разбивались об него, как об железный столб и медную стену. Он, этот защитник, быстроногий, низенького роста да еще центральный нападающий и левый полузащитник видятся мне сегодня личностями легендарными, ведущими древние войны между богами Британии и богами Израиля. Детский страх перед британцами я наследовал, вместе со сверстниками, переживая футбольные бои на «поле Маккавеев». Они двигались с такой гордостью и высокомерием, возвышались своим ростом, что мы среди них ощущали себя какими-то пресмыкающимися, видя такими же наших игроков.

Теперь же, при взгляде с крыши полуразрушенного здания на находящийся рядом лагерь, во мне проснулся тот же страх перед великанами. И, вероятно, господин Тирош поставил себе цель – вывести начисто из нас этот страх перед сильным инородцем-блондином, проживающим в военных палатках и вооруженным винтовкой с примкнутым к ней штыком. И попутно извел из нас страх перед представителем другого народа, уроженца этой страны, смуглого, усатого, с ножом в руках. Но все это происходило намного медленней, чем пишется на бумаге.

2

Началась новая глава в нашей жизни с Габриэлем, глава патрулирования и слежения, затем – военных занятий и, наконец, период засад и нападений. Но меня пугает быстрота приближения к финалу, и это сдерживание дается мне с большим трудом, ибо тянет меня, как магнитом к железной стене, к тем ужасным двум ночам, завершившим все наши дела.

Пока же мы сидим с Габриэлем на крыше полуразрушенного здания, стоящего на подъеме дороги из предместья Шейх-Джарах, и наблюдаем за палатками и бараками воинского лагеря. Место наблюдения, кажется мне, выбрано удачно. Арабский квартал заканчивается за нами. Нет ни людей, ни домов, мешающих нашим наблюдениям ни справа, ни слева, и крыша высока и удалена достаточно, чтобы дать хорошую перспективу. Мы видим забор из колючей проволоки. Ворота. Будку часового и его самого, с винтовкой в руке, спокойно беседующего с другим солдатом. Вглубь лагеря от забора идут прямые дорожки между палатками и бараками. По краям этих дорожек тянутся окрашенные известью камни. На отдельной площадке выстроились рядами воинские машины. То там, то тут выходят из бараков и входят в них люди. Часть из них одета в форму, – длинные брюки и свитера цвета хаки, другая – в долгополые плащ-палатки, скрывающие фигуры. За бараками, частью ими скрытая, чуть видна пустая площадка по краям которой – шеренга деревьев. Все это видно глазу и четко различается. Но есть еще нечто, скрытое, не видное глазу, и об этом нам рассказывает Габриэль. К примеру, назначение бараков, которые ничем не отличаются друг от друга. Барак начальника лагеря отмечен флагом на флагштоке и большой доской объявлений и приказов, на которую Габриэль обращает наше внимание. От этого барака и к нему движется редкая цепочка людей с различными знаками отличия, разъясняемыми нам Габриэлем. У барака, тарахтя, останавливается военный мотоцикл, и мотоциклист быстро вбегает в барак. К воротам подходит строем взвод во всеоружии и в плащ-палатках, часовой отдает им честь особым образом. Господин Тирош сопровождает эту сцену разъяснениями, не упуская ни одной вещи и ни одного движения этого взвода на границе лагеря, говорит кратко и по делу. К этому мы уже привыкли на уроках.

«Ну, и как ты атакуешь такой лагерь?» – внезапно обращается он к Яиру.

«Чего вдруг мне надо его атаковать?»

«Предположим, выяснится необходимость его атаковать. Что ты будешь делать?»

«И вправду…Не знаю. Думаю, что не смогу», – бормочет Яир явно заплетающимся голосом. – «Там слишком много людей и оружия».

Через несколько лет, в дни Второй мировой войны, я с Аароном оказались на военной службе в Египте. Какое-то время находились в районе огромных воинских складов у Тель-Кабира, видели квадратные километры, заставленные бронетранспортерами и орудиями, горы обойм и пулеметных лент, горизонт, скрытый за тысячами джипов. Помню, как Аарон, который, как и я, был членом подпольной организации «Борцы за свободу Израиля» – «Лоха-мей херут Исраэль», сокращенно ЛЕХи, смотрел на этот грандиозный ландшафт орудий уничтожения, бормотал про себя в полной депрессии. «И ты собираешься воевать с британцами, украв у них один джип и одну пулеметную ленту…». Он горько рассмеялся и махнул безнадежно рукой. Хлопнул я тогда его по плечу: «Помнишь, что сказал Габриэль, когда мы впервые наблюдали за военным лагерем британцев с крыши в Шейх-Джарахе?» Он повернулся ко мне, лицо его просветлело от слов, которые я ему напомнил. Это были слова Габриэля, обращенные к Яиру:

«Смотри, можно одолеть сто вооруженных людей одной единственной гранатой. Не пугайся массы людей и массы оружия. Тебе надо лишь напасть внезапно и в том месте, где они вообще не ожидают. Неожиданное нападение заставляет людей забыть, как снимают предохранитель у винтовки, а внутренний предохранитель заставляет их застыть в страхе. Понял? Необходимо всего лишь ввести их в шок, заставить онеметь».

Были в лексиконе Габриэля определенные слова, при произнесении которых мне, казалось, слышался звук металла. Когда он произносил слова «Шок, застыть, онеметь», это было подобно щелканью затвора.

Вечерело. Из лагеря донеслись звуки горна. В лагере началась суматоха. Из всех палаток и бараков вышли люди с котелками для еды и выстроились очередью у большого барака, являющегося столовой. У входа толпилось множество людей в плащ-палатках, и все говорили одновременно.

«Вот, – продолжил Габриэль свое обращение к Яиру, – представь себе, как несколько гранат летят в толпу, сколько котелков тогда взлетит в воздух».

«Вы их ненавидите, не правда ли?» – это была Айя, весьма редко обращающаяся к Габриэлю.

«Вовсе нет. У меня лишь одно желание, чтобы они убрались отсюда и предоставили нам самим разбираться в деле с нашими двоюродными братьями».

Он улыбнулся и жестом показал, что надо спускаться с крыши.

3

Мы начали выходить с Габриэлем за пределы города, принюхиваясь к свежеиспеченному хлебу в печах арабских пекарен. Псы в арабских селах встречали нас неистовым лаем, холодная свежая вода из колодцев в ту дождливую зиму утоляла жажду. Мы и раньше совершали школьные экскурсии вокруг Иерусалима, но нынешние походы отличались от тех, как разведка военного подразделения от детской экскурсии следопытов. Габриэль учил нас основам топографии и умению ориентироваться на местности, прокрадываться в одиночку и продвигаться по вражеской территории. При этом рассказывал об исторических местах, которые вставали на нашем пути. Именно он, а не господин Карфаген, впервые показал нам, что названия арабских сел вокруг нас происходят от библейских названий древних еврейских поселений. Он всегда носил с собой затрепанный ТАНАХ, читая нам строки оттуда, касающиеся мест или пейзажа, окружающих нас, причем, правильно произнося гортанные буквы «айн» и «хет», чему открыто радовался Аарон. Загадка того, как мог научиться правильному сефардскому произношению молодой наш учитель из Берлина, была еще достаточно легкой в сравнении с другими загадками, которые вились и окутывали его облик и его действия. Мы уже привыкли к этому и не старались даже их разгадывать. Только Яир не уставал удивляться, добавляя иногда к этому наивно выражаемому удивлению и небольшое расследование. Когда мы оказались на меловой горе, севернее Иерусалима, именуемой Тель-Аль-Пол, Габриэль рассказал нам о раскопках, произведенных здесь знаменитым американским библеистом Олбрайтом, который определил, что это, по сути, библейский холм царя Саула – Гиват Шауль, при этом, указывая вдаль на окружающие арабские села, называл их по именам.

«Когда вы репатриировались в страну?» – внезапно задал ему вопрос Яир, не относящийся, казалось бы, к теме.

«Три года назад».

«И всего за три года вы успели выучить иврит, и географию страны, и распорядок в английской армии, и имена арабских сел и…» – Яир сам удивился этому перечислению, и осекся.

«Часть вещей я знал еще там, за границей. И, кроме того, нет никакого чуда в том, что один из нас знает страну и ее врагов. Удивляться бы надо было незнанию всего этого».

Габриэль понизил голос и добавил:

«Страна эта наша. Вот, село Мухмас это наш Махмеш. Аната – наша Анатот, где, кстати, родился пророк Иеремия. А за ними, севернее, множество арабских сел, и все, по сути, наши. До Дамаска и реки Евфрат. Так что это совсем никакое ни чудо – знать свою страну».

Слова его были просты и понятны, так, что какое-то время мы не видели в них ничего удивительного. Но тут же впилось в нас хищными своими клыками отрезвление.

«Но ведь страна эта не пуста», – с неожиданной для самого меня дерзостью сказал я, – вы полагаете, что горстка евреев Иерусалима, Тель-Авива и Хайфы сможет забрать страну из рук ее хозяев, даже если у этой горстки есть историческое право на эту землю?»

«Речь идет не о горстке евреев, а обо всем великом еврейском народе!»

Фразу «великий еврейский народ» Габриэль произносил особым тоном и с особой силой, как тот, кто провозглашает, что в руках его мощное оружие. Остальные наши учителя употребляли это понятие, рисуя великие трагедии и страдания народа. Потому патетика Габриэля не виделась мне отражающей реальность. Я не осмелился сказать ему, что удивительно, как именно он, бежавший из страны, в которой еврейский народ подвергался периодической резне, так верит в силу евреев.

«Вы еще не знаете, на что способны евреи. Народ Израиля потряс основы режимов, которые были во много раз мощнее банд шейхов и эфенди, – царьков, которые властвуют сейчас на этих землях от Нила до Евфрата. Если мы соберем здесь еврейских революционеров со всех мест рассеяния, а их тысячи, перед их мощью никто не устоит. Даже британцы. Наш народ обладает невероятной силой, говорю я вам, и тут нет никаких преувеличений!»

«Но где он, этот народ, – не сдавался я, – почему он не едет сюда?»

«Вопрос к месту, – признался Габриэль, – но в будущем он вернется. Желая того или не желая. Большими потоками и малыми каплями. А до тех пор придется нам самим сделать часть работы для этого».

«И к этому вы готовите нас?»

Это сказал Дан, который, обычно, редко открывал рот, но уж если что-то произносил, это было неожиданно и весомо.

«Да!» – сказал Габриэль, – сжав губы, словно боясь к этому добавить какие-то ничего не значащие слова.

Воцарилось молчание. В единый миг прояснились некоторые недопонимания, сменившись еще большими неясностями. Такой оказалась, в конечном счете, цель нашей «совещательной группы» по изучению крестовых походов, почти тайком собирающейся в квартире Габриэля. Ведь именно этой цели посвящены были наблюдения за военным лагерем британцев и походы между арабскими селами, по границе между коленом Вениамина и коленом Иегуды. Теперь понятно было, зачем двигались мы между холмами и скалами, пробирались ползком по краю хребта, чтобы даже тени наши не возникали над его краем. Раньше мы знали лишь то, что выбраны в «узкий кружок». Цель его стала нам ясной лишь теперь. Вероятно, все же мы были слишком легковесны и молоды, чтобы почувствовать всю тяжесть ответственности и весомость обязанностей, которые возложил на нас наш учитель. И мы бормотали про себя: «Не слишком ли серьезно это дело для семиклассников?»

Первым пришел в себя и как бы встряхнулся Яир.

«Господин Тирош, – обратился он к Габриэлю низким голосом, – вы же знаете, что существует особая организация, отвечающая за воинскую подготовку молодежи. Никто не делает это в индивидуальном порядке и по своему усмотрению».

Габриэль не торопился с ответом, как бы взвешивая слова, дав Яиру возможность добавить:

«Я имею в виду «Хагану»».

Это слово, сказанное им почти шепотом, разбудило во мне воспоминания детства в ставший знаменитым год тысяча девятьсот двадцать девятый – Тарпат по древнееврейскому календарю. Поздней ночью кто-то постучал в дверь и позвал отца. Мне удалось выскользнуть вслед за ним на улицу, где собралось несколько беседующих мужчин. Меня не столько занимал их разговор, сколько поблескивающая рукоятка пистолета у одного из них за поясом. Эта черная твердая рукоятка притягивала мой взгляд, мысли, стремления души в те летние ночи, разрываемые выстрелами. В свете сообщений о резне в Хевроне и слухах о погроме в Цфате, эта рукоятка служила залогом, что такие страшные события не произойдут в нашем квартале. С тех пор образ «Хаганы» представлялся мне неизвестным мужчиной с пистолетом за поясом. И к желаниям детства добавилось одно главное стремление: вырасти и получить или достать пистолет. В нашем седьмом классе из уст в уста передавался слух о том, что скоро мы вступим в «Хагану», на вопросы об этом восьмиклассники предпочитали набрать в рот воды.

«Не думаю, что наши занятия могут в чем-то помешать делам «Хаганы», – сказал Габриэль, – нет ничего плохого в том, что вы обретете определенный опыт перед вступлением в ее ряды. Наоборот, это поможет вам войти в отборную ее часть».

Я почувствовал, что такая формулировка ослабляет цель, к которой ведет нас наш учитель, и потому спросил:

«Но вы имеете в виду более широкую цель, чем сделать нас лучшими бойцами «Хаганы», не так ли?»

«Цель моя одна: когда придет ваше время взять в руки оружие, вы должны быть к этому готовы».

Для меня это было недостаточно. Требовалось еще какое-то дополнительное объяснение:

«Вы бы хотели, чтобы мы были способны силой оружия добиться тех целей, которые мы обсуждали?»

«Душой и сердцем».

Он был по-настоящему взволнован, и в первый раз мы были свидетелями того, как металлические нотки в его голосе сменились иными звуками, подобными тем, которые извлекают из струн. Именно этим он в единый миг обаял наши сердца, изгнав из них последние крохи сомнений и возражений. Свет зеленых его глаз словно бы разлился, охватив нас всех и замкнув, подобно радужному вееру крыльев, которые складывает и которыми скрадывает павлин отдельные цвета. То, чего он не достиг, обращаясь к нашему уму, достиг сейчас этим эмоциональным обращением к нашим юношеским чувствам верности каждому слову, исходящему из его уст.

Глава восьмая

1

Нельзя сказать, что наши встречи были абсолютно неизвестны остальным ученикам гимназии. Не раз в наших походах за город мы натыкались на группы молодежи из движения «Следопыты» или «Лагеря восходящих», с которыми были знакомы и обменивались приветствиями. Ничего в этом не было плохого, за исключением того, что среди этих групп были ребята из нашей гимназии, знавшие господина Тироша. Это его весьма беспокоило.

Но он нашел удачный, я бы сказал, хитроумный выход из ситуации, вызвавший улыбки у каждого из нас. Это было в стиле искусных заговорщиков, которые умели водить всех за нос. После беседы господина Тироша с доктором Розенблюмом, нам было сообщено дирекцией школы о создании кружка по истории и археологии под руководством господина Тироша. Заинтересованных учеников просили обратиться в секретариат гимназии. Понятно, что мы туда бросились первыми и все пятеро тут же записались в кружок. Но проблема была в том, что записались и другие ученики. Габриэль разделил записавшихся на две группы. В одной были мы, в другой – остальные семь учеников. Походы с ними были как бы «жертвой» во имя нашей цели. Но их он тоже водил по своим любимым местам.

Тем временем произошли и другие события, которые необходимо отметить. В разгар той зимы Карфаген, который был нашим классным руководителем, заболел крупозным воспалением легких. И пока он страдал от болезни, доктор Розенблюм посчитал нужным назначить вместо него другого классного руководителя. К большой нашей радости избран был господин Тирош, и мы видели в этом мудрость «старика», который знал, в чьи руки можно передать наш седьмой класс, не считаясь с молодостью и стажем преподавателя. Мы отметили разочарование в лице господина Дгани. Выбор доктора Розенблюма также не понравился доктору Шлосеру. Но мы вовсе не собирались им соболезновать.

Наш новый классный руководитель назначал время от времени личные беседы с учениками класса, отвечая на их вопросы. По сей день не знаю, сделано ли это было из педагогических соображений или из желания облегчить ситуацию с нашими встречами и не дать развязать языки тем, которые знали об этих встречах на квартире Габриэля. Но он сделал все возможное, чтобы обеспечить особые нужды «узкого кружка», как мы сами называли себя языком Габриэля. Теперь в качестве руководителя кружка по истории и археологии и классного руководителя он встречался с нами, не вызывая никаких подозрений.

Еще одно облегчение мы ощутили после того, что произошло во дворе Розенблитов и Шульманов, соседей Габриэля по дому. Однажды, в очередной раз, собираясь подняться в квартиру Габриэля, мы увидели, как два этих старика размахивают топорами, пытаясь нарубить дрова. Несмотря на сильный холод в тот вечер, пот с них катился градом. Они тяжело и хрипло дышали, взмахивая топорами, не в силах разрубить полено. К тому же Шульман был простужен, и его душил кашель.

Яир, не говоря ни слова, с приветливой улыбкой, забрал топор у Шульмана, что означало: положитесь на меня. За ним Аарон взял топор из рук Розенблита. Немного надо было времени, чтобы во дворе стариков выросли аккуратно сложенные поленицы нарубленных дров. Старики от всего сердца благодарили Яира и Аарона, хотя для ребят было само собой понятно, что старикам необходимо помочь. По тому, как они хлопали ребят по плечам и пожимали им руки, было ясно, что существовавшая между нами и стариками отчужденность прошла, завеса между нами упала, и те подозрительные взгляды, которыми они нас встречали и сопровождали, больше не повторятся. Теперь они старались с нами заводить разговоры при любой возможности. Более того, Яир начал пробовать говорить на идиш. Это нас весьма веселило и вызывало много шуток.

2

Расскажу еще об одном изменении атмосферы в классе. С того времени, как Айя на всех переменах стала разговаривать со мной, укрепилось мнение среди одноклассников, что симпатии Айи направлены вовсе не на Дана или Аарона, а на меня. Кто-то пустил слух, что видел нас вдвоем гуляющими за городом, и это новое предположение стало набирать силу. На лицах некоторых сплетниц было написано особое удовлетворение, которое испытывают те, кто разгадал сложную загадку. В конце концов, все пришли к общему согласию о предмете любви Айи.

Я бы даже не коснулся этой темы, если бы внезапно и решительно не изменилось ко мне отношение одноклассниц. До этого они относились ко мне, как к бесчувственному камню, который даже не стоит того, чтобы его перевернули. Если на мне останавливался случайный взгляд девицы, он был мимолетным и сопровождался бормотанием привета, короче моргнувшего глаза. Но с момента, как возникли подозрения, что я стал избранником сердца самой красивой девушки в классе, моя ценность на женском рынке акций подскочила в десятки раз. Меня стали приглашать на вечеринки в узком кругу некоторые из одноклассниц. Я даже получил записку от незнакомки, которая писала, что будет рада встречаться со мной, и просила в знак согласия оставить ответную записку в определенном месте. Это меня ужасно удручало. Когда я понял, что ценность моя, которая повышается в глазах товарищей, не истинна, а связана с выдуманной ими уверенностью, что я покорил сердце гордой девушки, я загрустил. Понятно было, что повышенное внимание девиц к моей персоне, по сути, было направлено не на меня, такого, каков я, а с одной целью – оторвать меня от соперницы. Это было соревнование в ревности и зависти. Некоторым красавицам в классе важно было доказать, что их чары превосходят притягательность Айи, и они в силах переманить меня. Знали бы они истинное положение вещей, правильно бы оценили мою роль в отношениях с Айей, ценность моя в их глазах упала бы точно так же, как и взлетела.

Айя избрала меня собеседником из-за особой моей способности выслушивать и понимать то, что наболело в ее душе. Она была уверена с какой-то обезоруживающей наивностью, что отношение мое к ней отличается чистотой и уравновешенностью, лишенной всяких личных эмоций. Она откровенно делилась со мной всем, что тревожило и отягчало ее душу. Мы обменивались впечатлениями от прочитанных стихов и книг (политика и наука ее не интересовали), обсуждали одноклассников и учителей. А однажды, когда она рассказала мне странный сон, не скрыв от меня деталей, которые выставляли ее в явно невыгодном свете, я вдруг почувствовал невероятную душевную близость к ней, пробудившую во мне даже какую-то гордость и, не сдержавшись, спросил ее:

«Ты это рассказала Дану и Аарону?»

«Дану и Аарону? – она невероятно удивилась.

«Да. Ты что, им не рассказываешь такие вещи?»

«О, нет…Как это вообще пришло тебе в голову? Дан и Аарон не подходят для этого. Их интересует совсем другое».

«Что?»

«Ну, там, наблюдения, слежка, англичане, арабы, и все прочее».

«И вы никогда не говорили, к примеру, о стихах, книгах, дружбе и любви?»

«Почти что нет, – ответила она, чувствуя явно какую-то неловкость, – ты должен понять, Дан и Аарон – другие. Они родились быть солдатами, и кроме этого их ничего не интересует».

«Ты хочешь сказать, – произнес я даже с какой-то обидой, – что Дан и Аарон – настоящие мужчины. А такие мужчины не склонны к пустым разговорам, подобным нашим?»

«Совсем нет!» – возразила она мне с горечью. – Для меня это вовсе не определяет настоящего мужчину. Вот, к примеру, господин Тирош».

«Господин Тирош?»

По лицу ее было видно, что она жалеет, что приплела к разговору его имя, но отступать уже не было возможности, и она должна была объяснить эту оговорку.

«Да. Габриэль родился держать в руках оружие, но в то же время он способен понимать искусство и духовные потребности».

«Откуда тебе это известно?» – спросил я, вовсе не удивляясь тому, с какой свободой она определила качества человека, который в той же мере принадлежал и мне.

«Я разглядывала книги на его письменном столе. Там, около портрета».

«Какого портрета?»

Лицо ее стало гневным. Я не мог оторвать глаз от ее лица, настолько оно было прекрасно в гневе.

«Память твоя, вероятно, приспособлена только к учебе», – сказала она с открытой насмешкой.

«Погоди, ты имеешь в виду тот портрет красивой девушки на столе Габриэля?»

«Да, именно это я имею в виду. Пришло время, чтобы ты понял, что я имею в виду в связи с этим «портретом».

Странно мне сейчас, после стольких лет, как я не обратил тогда внимания на интерес Айи к этому портрету еще при первом нашем посещении квартиры Габриэля. Не думал, что этот портрет в будущем будет ставить нас в неловкие ситуации, пока Айя не попросила меня узнать у Габриэля, кто эта девушка на портрете, что казалось мне грубым вторжением в личную жизнь нашего учителя. Но, конечно же, я выполнил и эту ее просьбу, как выполнял все другие. Это было позже, о чем я расскажу в свой срок.

3

Так как мы все время стоим под знаком изменений, следует рассказать о таком изменении в жизни нашей компании, вернее, в жизни одного из нас.

Яир Рубин, который изводил учителей своими сумасшедшими выходками, неожиданно перестал бесчинствовать. Вероятно, это следовало приписать влиянию на него Габриэля или событию в семье, после того, как мучившая его шесть лет мачеха развелась с отцом. История детства Яира была одной из самых безотрадных историй, которые я слышал в моей жизни. Его отец, Абраша Рубин, репатриировался в Израиль с третьей волной алии и вместе с товарищами основал кибуц М. Женился. Родился сын Яир. Жена спустя некоторое время умерла. Первые дни своей жизни Яир находился в детском садике кибуца, а затем – в детском доме. Это было время относительно спокойной и счастливой жизни. Однако когда Яиру исполнилось шесть лет, отец оставил кибуц, ибо не мог там проявлять инициативу, и переехал в Иерусалим. Там стал работать простым штукатуром. И начались в жизни Яира горькие дни. Лишенный постоянного заработка, отец за гроши нашел кров в ветхом бараке в предместье Санхедрия, где тепло и солнечный свет одолевали сильные северные ветры. Дождь был постоянным гостем, свободно проникая через прохудившуюся крышу барака. Запах плесени, извести и красок не выветривался из маленькой комнатки, и в этом облаке липкой влажности – источнике всяческих заболеваний, обретался мальчик с момента возвращения из школы до прихода отца с работы. Мальчика подкармливали сердобольные соседки, сами из бедных семей. Его дразнили и задевали подростки квартала, видящие в нем чужака. Бедность и жалкую жизнь в глазах Яира символизировали тарелки супа, которым подкармливали его соседские домохозяйки до прихода отца, и примус, напускавший дым, на котором мальчик учился нагревать в кастрюле суп на ужин себе и отцу. Иногда пересаливал, вызывая ярость несчастного Рубина-отца, бессильного выбраться из каторжного ярма и нищеты.

«Теперь вы понимаете мое отвращение к языку идиш? – говорил Яир. – Ведь на нем говорили все соседки наши в Санхедрии. Идиш это знак бедности. Идиш это жалкий перловый суп и чадящий фитиль коптилки. Все серое и жалкое в жизни для меня выражалось в этом несчастном языке».

Жизнь Абраши Рубина, становилась все хуже и хуже, сердце ожесточенней, подобно твердеющей штукатурке. Отец стал воспитывать сына при помощи ремня, который висел на стене и предназначен был для затачивания бритвы. Всю злость от бесконечных неудач отец переносил на худое и маленькое тело сына, который казался ему средоточием дерзости и дикости. Тогда-то Яир научился громко рыдать и, главное, издавать первые свои дикие вопли.

И вдруг пришло освобождение. Началось массовое строительство в Иерусалиме, затем распространившееся и на его пригороды. Штукатурам улыбнулась удача. Абраша Рубин сумел во время завязать связи с разными строительными подрядчиками и отлично заработать. Он покинул барак и обрел приличное жилье. Более того, он оставил работу штукатура и стал компаньоном одного из подрядчиков. Казалось, жизнь улыбнулась Яиру. В конце концов, отец не был жестоким по натуре.

Но тут в жизни мальчика возникло нечто более страшное, чем ремень. На успехи его отца обратили внимание женщины. Одна из них сумела его окрутить с помощью расчетливого ухаживания, подчеркивая, что «маленькому сыну необходима материнская рука», и выйти за него замуж. Но материнская эта рука обернулась рукой ведьмы, единственным желанием которой было выгнать мальчика из дому. Но наткнулась на твердый отказ отца отдать сына в сельскохозяйственную школу-интернат или в другие учебные заведения, куда родители из неблагополучных семей отдавали своих детей. Яир остался дома, переходя из класса в класс начальной школы, а затем перейдя в Национальную гимназию. На фоне этих бесконечных, изматывающих душу скандалов между мачехой и отцом, в которых изрядная доля горечи, подобно дождю, падала на голову подростка в виде упреков и проклятий, стало понятно, что единственным выходом из положения может быть лишь развод, который и произошел после шести лет неудачного брака. И случилось это, когда мы учились в седьмом классе, после образования нашего «узкого кружка».

Глава девятая

1

Я помню этот исход субботы, одной из зимних необыкновенно светлых суббот. Небо Иерусалима осветилось множеством звезд, какие могут высыпать только в небе этого необычного города. Мы же, надев в дорогу свои серые балахоны, вышли с Габриэлем за пределы города, в открытое поле. Мы говорили родителям о том, что идем к друзьям, и могли не возвращаться домой до полуночи. Наша ночная деятельность усиливалась от недели к неделе, все более сокращая участие в мероприятиях молодежных движений. В конце концов, мы почти прекратили членство в них. Бурные споры, которые возникали у нас между представителями разных объединений о том, чье более важно, показались нам глупыми и ребяческими, и тихо скончались. Постепенно ушел от нас узкий патриотизм, выражающийся в верности «нашему» движению и уступил место иному патриотизму. Мы стали членами небольшого подполья, которое полностью погрузилось в военные занятия.

В ту ночь мы занялись тем, что на сухом, не лишенном иронии, языке господина Тироша называлось: «Приход в гости без приглашения хозяина дома». Выбирали какой-нибудь дом на обочине арабского села, соседствующего с Иерусалимом, проникали во двор, чтобы изучить все постройки и получить ответы на вопросы. Какова конфигурация дома и двора (необходимо было к ответу приложить чертеж)? Какие еще строения находятся во дворе? Каково хозяйство владельца дома? Что можно сказать на основании этих данных о семье хозяина? В предыдущих полевых занятиях мы научились бесшумно передвигаться на территории по скрытым, насколько это возможно, тропам, так что походы в далекие и незнакомые места уже не казались нам чем-то новым и неизведанным. Новым было то, что мы могли подвергнуться опасности нападения и погони, вторжением на частную территорию жильцов дома. Поэтому Габриэль приказал нам беззвучно двигаться вблизи дома, часто замирая и прислушиваясь. Чтобы укрепить наш дух, он прочел короткую лекцию о психологии «сидящих в доме» в отличие от психологии «приходящих извне». Обе стороны в равной степени боятся одна другой, не зная, что этот страх испытывает и противная сторона. «Приходящие извне» пугаются каждого звука, доносящегося изнутри, и не догадываются, что сидящие внутри бледнеют от каждого скрипа и звука шагов снаружи.

«Пока вы не поймете, что сидящие внутри боятся вас точно так же, как вы их, вы не добьетесь успеха своей засады или атаки. Невозможно не бояться, но ясное понимание, что и противник боится, добавляет смелости и облегчает действие».

В этот раз также он шагал во главе нашей небольшой шеренги, которая в ночи сжималась (каждый хотел быть ближе к впереди идущему). Мы спускались с холмов, западнее предместья Керем-Авраам, в небольшую долину вдоль ручья Сорек. Примерно, после часа ходьбы вдоль ручья, мы повернули направо вверх по другой долине, ведущей к арабскому селу Бейт-Икса. Около девяти часов возникли смутные очертания квадратных строений, внутри которых мерцали огоньки. Дома эти стояли на водоразделе, и Габриэль указал нам на самый отдаленный дом. Время от времени он указывал нам рукой направление дальнейшего нашего движения. В предыдущих случаях все шло, как надо, за исключением лая собак при приближении к дому. На этот раз все произошло по-другому.

Мы терпеливо ждали, пока в доме погаснут огни. Габриэль занял наблюдательную позицию, с которой можно было видеть входную дверь дома, и показал нам движением, войти во двор. Мы никогда не входили через обычные ворота или калитку, выбирая более легкое место проникновения. Но тут случилась заминка. Большой камень, на который пытался взобраться Дан, чтобы перепрыгнуть забор, выскользнул из-под его ног и ударил меня в лодыжку. Резкий крик боли пронзил тишину ночи. Мгновенно открылась дверь, и человек выскочил с криком по-арабски: «Кто там?»

К такому случаю мы были готовы. Приказ был – не вступать в контакт с жильцами дома, а постараться ускользнуть вслед за Габриэлем. Мы и скатились вслед за ним в долину. Но боль в ноге не давала мне возможности быстро передвигаться, и, отстав от товарищей, я услышал крики и шум погони, и меня объял страх.

«Габриэль!» – крикнул я изо всех сил.

От страха я вообще не понимал, что вокруг происходит. Габриэль немедленно вернулся ко мне, выхватил «маузер» и выстрелил в сторону преследующих нас. Впервые я увидел оружие в его руках. Бегущие за нами замерли в испуге, и так мы смогли уйти в сторону холмов.

2

На следующий день он появился на первом уроке без тени усталости, весь вычищенный и вылощенный. На перемене я обратился к нему.

«Я бы хотел, чтобы вы назначили мне время для личной беседы» – сказал я, опустив голову.

«Пожалуйста, – сказал он, – приходи сегодня же после обеда».

«Господин Тирош, – сконфуженно сказал я, войдя к нему в комнату, – извините меня, что использовал право встречи с вами для беседы, не связанной со школой».

«Оставь эти формальности»

«Мне бы хотелось, – сказал я с горечью, – поговорить о том, что произошло вчера».

Он не реагировал, ожидая продолжения.

«Господин Тирош, – повысил я голос, главным образом, чтобы поддержать самого себя, – вы уверены в том, что выбрали правильного человека, чтобы присоединить его к «узкому кружку»?

«Полагаю, что да».

«Учитель, – взгляд мой был умоляющим, – ведь мы оба знаем, что, в отличие от большинства моих товарищей по кружку, я не приспособлен к боевым занятиям в поле. Вчера я ощутил это с особенной силой. Почти привел всех нас к настоящей катастрофе».

«В принципе, это не твоя вина».

«Что значит, нет моей вины? Ведь с самого начала я вел себя как ребенок. Закричал от боли, а надо было сжать зубы и не издать ни звука. Вместо того чтобы преодолеть боль и бежать, я сдался ей и отстал от всех вас».

«И, несмотря на все это, ты не виноват, – сказал Габриэль с уверенностью, – напряженность наших полевых занятий слишком велика. В нормальном ритме приучаются к особым трудностям, чтобы боевое действие прошло гладко. Но существующие условия не дают нам необходимого времени. По сути, это плата за учение, которую мы должны заплатить жестокому учителю по имени – «опыт». Понял?»

Ответ не успокоил меня. Я чувствовал, что он старается не касаться того, что унизило меня в собственных глазах. Главным образом, это было то, что мои возможности выполнять возложенные на меня обязанности, были во много раз ниже возможностей моих товарищей.

«Но, может быть, у меня вообще нет способностей к военному делу, – продолжал я с горечью, – может, все ваши усилия сделать из меня бойца напрасны. То, что вам удалось сделать с другими, со мной не удастся, и я всем вам нанесу ущерб?»

«Ты слишком узко толкуешь понятие «военное дело», – продолжал он спокойным голосом, – в военном деле надо уметь не только ловко и быстро выхватывать оружие. Даже если ты не преуспеешь в бою, в чем я вовсе не уверен, у тебя найдется еще много дел в боях, которые ведутся не обязательно в поле. Есть и другие линии противостояния, и весьма важные, в других местах».

И эти слова не успокоили меня, на что он тут же прореагировал:

«Ну, вот, как ты полагаешь – я профессиональный военный?»

«Иногда вы так выглядите».

«Нет. И я не родился вкладывать патроны в обойму».

«Но у вас к этому талант, а у меня нет», – сказал я печально, – у меня получается лишь складывать вместо патронов – стихи».

«Не думай, что это легко. Стихи – великое дело, – он улыбнулся, – читал я в классной стенгазете твои стихи. Отличные».

В конце концов, я вышел от него успокоенный.

3

Прошло несколько дней, и выяснилось, что история эта не исчерпана. В один из вечеров, когда мы собрались у него на квартире, он детально разобрал операцию «Приход в гости без приглашения хозяина», которая оказалась столь неудачной. Но не было в его разборе никакого упрека или насмешки. Сегодня я знаю, что именно в этом была сила его воспитательного влияния на каждого из нас. Командуя нами, он не переставал быть учителем и воспитателем, ведя себя в высшей степени демократично. Никогда мы не слышали из его уст гневных воплей командиров, от которых вяли наши уши, в последующие годы подполья.

Никогда он не пользовался грубой унижающей бранью. Голос его был решительным, порой жестким, но всегда щадил наши барабанные перепонки. Авторитет он обретал не силой приказа, за которым выступала угроза наказания, а именно силой личности, которая никогда не забывает, что перед ней ученики в классе, а не солдаты в казарме.

«Первым делом, – сказал он, – в мире нет такого страхового общества, которое могло бы защитить от падения камня в момент похода или преодоления забора. Такое происходит неожиданно, и единственное, что можно сделать, это развить в себе умение владеть подошвами своих ног. Надо научиться ставить ногу, чувствуя предмет, на который ступаешь: твердо ли стоит или раскачивается. Такую чувствительность развивают длительным опытом, но даже после этого нельзя быть абсолютно защищенным от неудачи».

Дан, лицо которого покраснело при первых словах учителя, почувствовал себя более спокойным. «А теперь о тебе…» – обратился он ко мне, даже намеком не показывая, что был у нас разговор об этом. Сердце мое колотилось, и я прервал его. «Знаю, – сказал я с чувством стыда, – виноват я».

«Прошу тебя. Мы здесь не находимся в суде. Полагаю, что удар камня был тяжелым. Никто из нас не вскрикнет с такой силой зря. Все зависит от привычки и опыта. Неспроста учатся сжимать зубы и молча преодолевать боль. Но без этого воинское подразделение может сойти в преисподнюю».

Тут он извлек из кармана арабскую газету и перевел напечатанное там сообщение о том, что неизвестные ворвались во двор Абдаллы Лузиана в Бейт-Икса и стреляли в хозяина и его товарищей, преследовавших тех, кто стрелял. В селе и в полиции полагают, что это были люди из села Бейт-Ханина, у которых давний конфликт с хозяином дома. Полиция продолжает расследование…»

Мы хохотали от всего сердца. Но господин Тирош не дал нам слишком радоваться ошибкам, которым подвержены человеческие существа.

«Самый большой провал в этом деле, – сказал он со всей строгостью, – заключается в том, что мы были вынуждены применить оружие, в то время как мы должны были бесшумно исчезнуть. Хотя вмешательство револьвера было необходимо, но правило должно быть жестким: нельзя нам показывать во время наших действий, что у нас есть оружие. После нескольких таких неудач мы вообще не сможем в будущем проводить необходимые нам занятия».

«Мы и не знали, что у вас есть оружие», – сказала Айя. Выстрел маузера все еще звучал в ее ушах.

«Вы и сейчас об этом не знаете. Не так ли?»

Взгляды всех выразили согласие.

«Когда мы начнем упражнения с оружием?» – задал Дан простой, давно не дающий ему покоя, ставший впоследствии судьбоносным для него, вопрос.

«Гораздо раньше, чем ты думаешь».

Он вышел из комнаты, принес большую жестянку, извлек оттуда блестящий маузер. Впервые в жизни я увидел так близко пистолет с прикладом, и дрожь прошла по моему телу. Такое оружие я видел лишь в кино, когда приклад торчал из-за пояса полицейского.

4

«Настало время изучать оружие», – возвестил Габриэль, – установим стражу, чтобы она охраняла нас от всяческих неожиданностей. Дан и Яир, вы спуститесь вниз, и будете следить за каждым человеком, приближающимся к дому. И если это незваный гость, вы подаете сигнал об опасности свистом. Помните первые звуки песни «О, родина моя»? Итак, спускайтесь и старайтесь не выделяться на местности. Стойте в тени масличных деревьев, которые под нашими окнами».

Так начался новый этап наших военных занятий, этап, более всего пробудивший в нас гордость и уверенность, которые трудно выразить в словах. Нетерпеливыми пальцами мы брали оружие, которое сегодня считается не очень серьезным, но тогда выглядело в наших глазах мощным. До сих пор мы были не более чем подростки, изучающие полевую маскировку и чуточку вкусившие опасность. Теперь же мы стали мужчинами в миг, когда выхватывали пистолет из кобуры, висящей сбоку, или из-за пояса, вплотную к телу. Холодок стали, касающейся бедра, мы ощущали с особым удовольствием. Оттягивание затвора напрягало мышцы желанием без конца повторять это упражнение. Возведение спускового механизма, заполнение обоймы, разборка оружие – все это стало для нас подобием культа. Направляя ствол на цель, мы чувствовали нечто, подобное священнодействию. Секретность, объемлющая наши действия молчанием и охраной, ощущалась нами, как тайны любви, которая начала в нас пробуждаться.

Мы изучали разные виды оружия. Господин Тирош приносил нам то польский наган, то австрийский «штайер», по кличке «бык», то американский кольт, то тяжелый английский «вэбли». Но всех превосходил маузер с обоймой в двадцать патронов и прикладом, который нажатием кнопки превращал его в автомат. Медленно, но верно эти занятия сближали нас с этим оружием. Мы полюбили парабеллум, изящный и легко ложащийся в ладонь и в обхват пальцами. По душе пришелся нам и вэбли, который, несмотря тяжесть, никогда не подводил различными поломками, которым подвержены были более усовершенствованные, но и более чувствительные виды оружия. Господин Тирош не ограничился обучением, как разряжать, заряжать и направлять в цель оружие, а, расстелив на полу одеяло, заставлял разбирать его по частям. Среди этой груды пружин, замков и мелких винтиков пальцы Дана чувствовали себя в своей стихии, соединяя все это с видимым удовольствием. Даже Айя наловчилась после нескольких попыток разбирать и собирать механизм, предназначенный убивать. Только мне долго не удавалось соединять металлические части. Они не входили одна в другую. Пружины выскакивали из-под моих пальцев и отлетали в сторону. Но и я испытывал подъем духа, обхватывая парабеллум и видя, как его ствол становится продолжением ладони. Особенно трудно дался мне австро-венгерский «штайер». Но сильное желание изучить это дело и не упасть в глазах Айи заставляло мои мышцы преодолевать все трудности.

5

В одну из ночей мы стояли с ней в паре на страже у дома. Над нами пробивался свет сквозь щели жалюзи на окнах квартиры Габриэля, и звуки металла доносились слабо и смутно. Моросил дождик, заполняя мрак влагой. Мы прятали руки в карманы пальто и молчали.

«Куда это все приведет?» – неожиданно прошептала Айя.

«Что ты имеешь в виду?»

«Я имею в виду все эти наши встречи, походы, ночные стражи…»

В голосе ее ощущалась какая-то дрожь и беспомощность. Или это шло от дрожи ее тела в этом холоде. Хотелось мне ответить ей по-мужски, уверенно и однозначно, чтобы поддержать ее дух, но я тут же ощутил, что нет во мне этой уверенности. Про себя я тоже задумывался над тем, что ждет нас в будущем, абсолютно не представляя этого.

«Ты волнуешься о нашем будущем?» – спросил я ее, ибо и сам чувствовал эту тревогу.

«Нет, – сказала она, – это слово тут не подходит. Я лишь думаю о том, где мы будем через год, я, ты, господин Тирош… Что будет с нами, со всей этой несчастной группой. ты понял?»

«Почему это несчастной?» – спросил я, удивленный тем, что этот вопрос часто возникал и у меня в душе, но я не решался выражать его вслух.

«Смотри, каждый из нас несчастен по-своему, ну, и так вся группа».

«С чего ты это взяла?»

«Ты что, не улавливаешь? Погляди на Дана и Аарона. Уже давно они мучаются от бездействия их «Следопытов Йоханана». Или ты думаешь, что таких мужчин, как они, могут удовлетворять детские игры и костры в летних лагерях раз в год? Каждый из них способен снимать вражеские скальпы, и тут в нужное время возникает Габриэль и дает им возможность этим заняться. Вот и все».

«Так это же хорошо, что они нашли свое призвание?»

«Нет, оба живут иллюзией, что они смогут тут все расшатать. Придет время, и они избавятся от этой иллюзии… Но где это будет? В больнице? В тюрьме?»

«Не знаю», – сказал я, ловя себя на том, что поддался его аргументации.

«То же касается Яира, только тут прибавляется его мачеха. Он нашел себе дом в этой квартире (она подняла голову, указав движением на второй этаж), но плата за этот дом будет очень высокой. В мире есть вещи, страшнее, чем мачеха. Яир еще этого не знает».

«Ну, а что в отношении нас двоих?»

«А-а, о нас лучше не говорить. Скажи, ты счастлив в последнее время? Я – нет».

«Почему?»

«Оставь. Придет время, и я скажу об этом».

Остался еще один человек, о котором мы не сказали, и это умолчание повисло в воздухе, набрасывая тень на нас обоих.

«Ну, а что ты скажешь про Габриэля?»

«Габриэля?» – пробормотала она, как будто удивилась тому, что я открыто при ней произнес это имя.

«Да, как он тебе видится?»

«Скажу тебе только вот что. Когда я впервые увидела его большой и удобный рюкзак во время похода на Монфор, показалось мне, что человек этот погружен в тяжкую скорбь. И сегодня я уверена в том, что господин Тирош переводит скорбь в желание действия. Так мне это видится».

Мы смолкли, задумавшись, замерев под моросью. Какая-то влажная грусть туманными кольцами обволакивала дальний фонарь, мерцающий у мечети. «Может быть, ты и права», – сказал я, вспомнив, как несколько недель назад мы возвращались из деревни А-Тур в Иерусалим проселочной дорогой, ведущей к Масличной горе, а оттуда, через холм Офел с развалинами города царя Давида, до Сионских и Яффских ворот Старого города. Мы шли в начинающихся сумерках, под звон колоколов христианских церквей и голоса муэдзинов с верхушек мечетей, охватывающих нас со всех сторон. И вдруг я увидел себя и моих товарищей со стороны, словно бы я не принадлежу к ним, и необъяснимая печаль овладела мной. Вот, идет небольшая группа евреев, капля в море чужих народов, чужих храмов, и собирается захватить эту землю, вокруг которой бесконечные пространства врагов, и она не чувствует этого, не знает, словно бы летит на крыльях ветра. Не касаясь этой древней земли, полной памятников и могил, каждая из которых является предупреждением или мрачной повестью, шагает она, обратив взоры внутрь себя на какое-то пророчество чуда, витающее в воздухе, надеясь, что все эти кресты и полумесяцы рассеются сами по себе. Жалость охватила меня, подкатила комом к горлу и выжала несколько слезинок, которые никто не заметил. Я жалел себя и моих товарищей, жалел Габриэля, который мог бы спокойно сидеть в своей квартире, получая удовольствие от своей библиотеки, если бы не охватил и не всколыхнул мощной и величественной рукой ураган событий, призывающий к действию.

Глава десятая

1

Не знаю, есть ли в современном языке иврит много таких слов, которые совершили революцию, как слово «стрельбище». В любом случае, нет иного слова, которое так заставляло трепетать сердца парней и девушек до провозглашения государства. Вовсе нелегко было каждому из нас дойти до настоящей стрельбы. До этого мы долго тренировались целиться незаряженным оружием в положении стоя, с колена, лежа. Множество раз мы заряжали и опорожняли обойму. И даже после того, как мы были готовы к стрельбе боевыми патронами, не всегда для нас находилось время на стрельбище, находящемся за городом. Опыт молодежи из еврейских поселений давал им большую возможность, чем нам, а мы должны были долго дожидаться, пока для нас находилось время и место на стрельбище, с учетом дурного глаза и злонамеренного уха. В любом случае большой отрезок времени отделял от момента, когда нам возвещали, что мы готовы к стрельбе, до реальной стрельбы. Это время напрягало наши нервы и воображение, которое без конца вертелось вокруг предстоящих испытаний, опережая более осторожную реальность, которая предпочитала оставаться в тени и взвешивать свои шаги. Все это время мы говорили только о том, что считалось для нас невероятно важным: стрелять боевыми патронами, чтобы показать свое умение попадать в «яблочко» или, хотя бы, в ближайшие к нему круги. Эти цветные круги долго стояли перед нашими глазами после стрельбы. Кружась и пылая в воздухе, они уносились в дальние дали. Пишу эти строки и вспоминаю, что господин Тирош не считал столь важным точность наших попаданий в картонные мишени, на которых мы упражнялись позднее, в подпольных организациях и в армии. Господин Тирош направлял оружие в наших руках на картонные цели, вырезанные в форме человека. Он ставил эти черные фигуры из картона за ограждениями или грудами земли и камней, и мы должны были быстро в них стрелять, не имея времени на точное прицеливание. Эти силуэты в форме дерева или человеческой фигуры до пояса мы довольно часто волокли с собой в поле. В течение времени возникли живые чувства между нами и этими фигурами. Габриэль называл их «куклами», Яир – «черными господами». Айя называла любую черную фигуру «священником», что и закрепилось за ними.

Помню первое наше боевое крещение огнем. К стрельбищу мы ехали в автобусе на гору Наблюдателей, завернув в бумагу двух «священников», и сошли рядом с университетом. За белыми колоннами амфитеатра тянулась низкая ложбина, в конце которой мы исчезали в ущелье между меловых скал, в небольшой вырубке, где когда-то добывали камень для строительства. По правде говоря, я не был уверен, что здесь не может появиться посторонний на одном из окружающих холмов. Но Габриэль был настолько спокоен, что я не видел причины его предостеречь. Он словно был околдован пейзажем пустыни. Вид низких холмов, складки которых напоминали смятое одеяло, производил на него такое сильное впечатление, что он не мог от него освободиться даже логикой вещей, которые были ему обычно важны. Я не могу сказать, что это колдовство лишало его вовсе чувства осторожности. В любом случае он посылал кого-либо из нас занять наблюдательный пост и предупреждать об опасности. Но песчаный цвет пустыни окрашивал зеленый цвет его глаз мечтательным смягчающим флёром и приводил его обычное трезвое мышление в некий мир грёз, в котором не было места логике.

После того, как были расставлены черные «священники», отбрасывающие истинно человеческие тени, револьвер «вэбли» был вручен Айе, которая удостоилась сделать первые выстрелы. Один за другим она произвела несколько выстрелов в сторону фигур, отстоящих на двадцать шагов, и попала лишь в одну из них. Видно было, что ей стоило усилий нажимать на курок тяжеловесного «вэбли». Лицо ее покраснело от напряжения, а улыбка поддержки со стороны Дана и Аарона заставила ее еще сильнее покраснеть.

С вершины близлежащего холма Яир махал рукой, подавая знак, означающий «Ура!», что вызвало гнев Габриэля, ибо могло привлечь внимание. Затем Дан и Аарон произвели по два выстрела, и попали в обе фигуры. Перезарядили обойму «вэбли», и настала моя очередь. Я не попал ни в одну из фигур.

2

Все эти долгие годы я храню дома большую, сухую хвойную шишку как дорогую память о том вечере, когда мы возвращались после первого стрельбища. Мы пересекали университетскую сосновую рощу и услышали звук падающего предмета прямо над нашими головами. Что-то прокатилось по ветвям легкими ударами и упало к нашим ногам. Это была огромная сухая хвойная шишка, которой пришло время оставить жизнь на высотах и начать жизнь внизу. Взял я ее вначале из-за запаха (я очень люблю запах сосен и хвойных шишек), затем любил ее ощупывать и поглаживать. До того я был разочарован и удручен своей полной неудачей в стрельбе, что необходимо мне было сжимать пальцами какую-либо вещь, иначе они просто бы не освободились от внутреннего напряжения и внешне видимой дрожи. С тех пор с ней произошли различные превращения. В родительском доме она была радушно принята, и использовалась младшими моими братьями в играх. Затем она сопровождала меня по разным частным домам, в армейских палатках, пока не попала во власть моей молодой жены, которая вообще не признавала ее ценность, и не собиралась оставлять на библиотечной полке, между книг, как декоративное украшение, что я делал еще во время моей холостяцкой жизни. В конце концов, она привыкла к ней, как привыкла ко мне.

В тот вечер я нашел подругу по несчастью. «Оба мы упали лицом на землю, – подумал я про себя, приблизив ее к ноздрям, – ты – с высокой ветки, я – с высоты иллюзий», Все дни до стрельбища я воображал, что могу попасть в волосок. Не знал, что мне необходимы очки, и всей силой своего воображения не мог представить, что от нажатия курка ствол «вэбли» настолько уклонится. Товарищи не позволили себе даже на йоту усмехнуться моим успехам, гордясь точностью своих попаданий. Господин Тирош, разбирая результаты первой стрельбы, указывал лишь на необходимость крепче сжимать рукоятку револьвера и учитывать уклонение ствола при выстреле. Но я ощущал особое чувство, подобное тому, которое охватывало меня от неумения быть наравне со сверстниками в играх и гимнастических упражнениях. Не уклонилась от меня еще одна разница, разделяющая нас. В то время как я сжимал в пальцах шишку, ребята сжимали в ладонях совершенно иные памятные вещи. Это были патроны от пуль, которыми они стреляли. Долго еще после этого я размышлял над тем, какое значение имеет эта разница в будущем. Получалось, что кто-то рождался вдыхать запах хвойных шишек, а кто-то вдыхать запах пороха. Когда я рассказал об этом Габриэлю спустя несколько дней, он ответил, что точно как я любит больше запах сосновых шишек, чем запах пороха. Снова он решил уклониться от проблемы, которая мучила меня: так и не было мне понятно, по каким ясным лишь ему причинам я был выбран им в нашу пятерку? Но на этот раз я не продолжил расспросы.

3

В тот вечер Габриэль был необычно к нам добр. Он был буквально одухотворен случившимся. Уже сойдя с автобуса на ближайшей от его дома остановке, мы почувствовали, что идем с ним не на очередные занятия, а на праздник. С приходом в его квартиру, он исчез на несколько минут, чтобы припрятать оружие, и после этого мы все окунулись в праздничную атмосферу, которая еще никогда не царила в этом доме.

«Наша первая боевая стрельба сегодня – важный этап в нашем продвижении к цели. Еще несколько таких стрельб, и мы станем настоящим стрелковым отделением.

Мы чувствовали высшую гордость, ожидая, что он скажет нам о последующих занятиях, но он вообще об этом не говорил. Мы поняли, что мысль его обращена к другим вещам.

«Что вы учите сейчас по литературе?» – Спросил он.

Все мы скривили носы. Это было нашим ответом.

«Дошли ли вы до творчества Шнеура?»

Я ответил, что мы еще не дошли, и нет шансов, что дойдем, ибо для господина Дгани ивритская литература кончилась на Бялике, а все, что написано после него, не стоит читательского внимания.

Габриэль, реагируя на мнение коллеги по преподаванию, снял с полки томик стихов.

«Прочту вам из Шнеура».

И он прочел нам поэму «Дар».

Даже сейчас, в возрасте, когда стихи уже не производят на меня того впечатления, которое было в те годы, поэма эта находится среди произведений, к которым я возвращаюсь снова и снова. Но тогда впечатление было огромным. Габриэль словно рубил строки невероятной исповеди боевого мужского начала, исповеди дружбы и любви (любви, в которой главное – верность и дружба, основанная на этой верности). От всего этого веяло мужеством и печалью. Сегодня, когда я читаю первые строки поэмы:

Ты жаждешь знать, любимая, что послал тебе твой суженный
с великой войны! —

мне слышится живой низкий голос Габриэля, и словно освещенные молитвой молодые лица, из которых в живых осталось только двое, встают перед моим взором во всей своей красоте и наивности.

Когда Габриэль дошел до строк, сравнивающих мужскую дружбу с любовью женщины к мужчине, мы взглянули друг на друга, словно открылась нам правда, которая таилась в нас давно, но мы не могли ее выразить:

И я любил тебя, быть может, сильнее, чем ты меня;
Но не объятиями, и поцелуями, и слащавыми взглядами
Так любят женщины.
Они мягкосердечны, легко превращая чувство в поцелуй;
Прекрасна, но мимолетна женская любовь,
О, как она сладка, Но пройдет, и останется в душе
Пресный вкус, обернется кислятиной, какая бывает во
рту
После того, как объешься медом…

Не такова сила мужской дружбы, не такова;
Сердца истинных мужчин не заполнит женская любовь;
Твердость железа в их сердцах,
Только молот заставит их сдаться.
Без уверток в желании понравиться
Сердце одно отпустит грехи другому;
И мужская дружба погрузится на дно души,
И пылать будет там, уверенная и скромная,
Без взрывов и радужных цветов,
Тая в себе плоды чувств и сил.

«Так-то!» – заключил Яир в сильном возбуждении. Габриэль взглянул на него с удивлением, и затем прочел поэму до конца. Воцарилось молчание, которое было внезапно прервано голосом Айи:

«Фрагмент о женской любви неверен!»

Мы все удивленно обернулись к ней и увидели в ее глазах слезы.

«Шнеур, – с болью продолжила она, – очевидно, не знает, что такое настоящая женская любовь!»

Она обвела нас своими пылающими, влажными глазами и уставилась в Габриэля, который старался избежать ее взгляда.

«И видя ваше восхищение этим напыщенными фразами, я понимаю, что и вы не знаете, какова эта любовь… Любовь женщины к мужчине может быть во много раз сильней и верней, чем мужская дружба. Любящая женщина способна гораздо больше жертвовать собой, чем самый лучший из друзей!»

Она повысила голос:

«Что вы вообще знаете о любви?!»

Все мы ощутили себя в странной, неловкой ситуации, ибо никто не мог представить, что мы испытаем ее. Глаза наши обратились в сторону Габриэля с мольбой о спасении, как люди, попавшие в осаду. Мы были слишком молоды, чтобы суметь самим выбраться из нее. Впервые столкнувшись со зрелой оскорбленной женственностью, мы не знали, насколько она зрела, и насколько может оскорблена. Только спустя много времени мы поняли истинную суть того взрыва чувств. Но в тот момент я тоже вместе со всеми обратил взгляд на Габриэля, в ожидании его реакции.

«Смотри, Айя, – мягко обратился он к ней, – это ведь лишь мнение поэта».

«Но вы ведь все им страшно воодушевились?» – прервала она его.

Тут он посмотрел на нее прямым сильным своим взглядом, поймав ее глаза зеленым лассо своих глаз, так, что она не могла уклониться.

«Сам факт, что ты находишься тут, среди нас, – отсекал он слово за словом, – доказывает, что у нас есть свое мнение о ценности женщины. Если тебе кажется, что мы относимся к тебе с пренебрежением, то в этом отношении ты должна, вне сомнения, успокоиться».

«Я не то имела в виду, – пробормотала она, – но давайте оставим это…»

Кажется, она почувствовала, что из-за нее испортился праздник, и пыталась исправить ситуацию.

«Пожалуйста, обратилась она к Габриэлю, – прочтите нам другое стихотворение… Или что-нибудь из прозы… Стихи меня слишком волнуют».

«Можно, – сказал он явно с облегчением, – прочту я вам главу из романа Жаботинского «Самсон».

Это было первое знакомство с романом, который определил судьбу многих юношей в стране Израиля. Почему-то роман не был включен в список рекомендованной литературы руководством гимназии. Но Габриэль Тирош, в отличие от учителей по литературе, считавших во все годы нашей учебы, что книгу эту отвергает общественное мнение, видящее в нем неудобную для него пропаганду, выступал ее пламенным защитником. Этот запрет не мог устоять перед волной погромов, которые показали, насколько велика правда этой книги. То, что отвергали умеренные сионисты и уроженцы рассеяния, воспитанные на страхе перед иными народами, приближало сердца израильской молодежи к идее вооружиться в преддверии настоящего большого столкновения. Завещание Самсона пылало в сердцах молодых лисят. Спустя много лет мой товарищ, который окончил офицерские курсы Армии обороны Израиля, рассказал мне, как на выпускном вечере молодые офицеры вывесили на стене зала, перед глазами всех, одну лишь строку из завещания судьи Самсона, написанного Жаботинским – «Собирайте железо, изберите царя и учитесь смеяться». Именно эти слова были тогда прочитаны Габриэлем.

Завершив чтение, он удивил нас жестом, сближающим сердца, которого мы от него не ожидали: извлек из ящика своего большого стола рюмки и плоскую бутылку.

«Давайте, немного выпьем».

Налил всем и поднял рюмку.

«За дружбу! – произнес он тост. – За дружбу боевых товарищей!»

Глава одиннадцатая

1

Сейчас мне предстоит описать одно из самых печальных событий в моей гимназической жизни: вечер, который мы, начиная с пятого класса, устраивали на Пурим и Хануку. От этих вечеров мы получали такое удовольствие, какое только можно получить на празднике в компании одноклассников. Нам разрешали гулять после полуночи, руководство гимназии закрывало в этот вечер свои строгие педагогические глаза, разрешая то, что весь год запрещалось. Первая половина вечера была официальной, праздничной, на которой классный руководитель произносил речь перед нетерпеливыми слушателями. Выставлялась стенгазета, разыгрывались одноактные пьесы. Вторая половина вечера, которую опять же нетерпеливо дожидались все, начиналась после того, как все взрослые предоставляли зал в наше распоряжение. Стулья, скамейки, кафедры и остальные школьные предметы быстро убирались в угол, и в центре зала возникала, поблескивая паркетом, площадка для танцев. В начале отдавали долг танцам народным и халуцианским – «Оре», «Польке» и «Краковяку», чтобы показать, насколько гимназическая молодежь не во дворцах воспитывалась. Но затем, в более поздний час, уже нельзя было таить шило в мешке, появлялся патефон и настоящие танцевальные пластинки. Молодые мужчины вели своих подруг в ритме вальса, танго или других бальных танцев, популярных в те дни, названия которых вылетели у меня из головы. Я-то в это время стоял у стены, ибо не умел танцевать. Когда одна из девушек предложила научить меня танцевать, я отказался, боясь сгореть от стыда.

Это был вечер, организованный нашим седьмым классом на Пурим. Предшествовали ему шумные выборы главной комиссии по подготовке и нескольких подкомиссий, которые мобилизовали всевозможные таланты для этого большого и разнообразного представления. Готовили маски, карикатуры, заучивали наизусть тексты. Девушки, которых молва считала знатоками в деле угощений, начали обходить магазины, покупая напитки, шоколады, торты и прочие заманчивые кондитерские изделия. То тут, то там, во время перемен ухо улавливало взволнованные обсуждения ученицами класса нарядов, какие следует одевать и какие не следует ни в коем случае. Атмосфера была наэлектризована радостными ожиданиями, и некоторые из учителей считали, что если так будет продолжаться, следует закрыть гимназию до завершения вечера, после чего можно будет возобновить нормальную учебу. Те, которые отнеслись к предстоящему празднику с открытой враждебностью, были наказаны тем, что их на вечер не пригласили. Те же, отношение которых к событию было снисходительным и даже отеческим, удостоились пригласительного билета, украшенного классными художниками. Естественно господин Тирош принадлежал к последним, и как классный руководитель, и как учитель, который при всей строгости соблюдения правил учебы, понимал и наши чаяния.

Пригласительный билет он получил в тот час и в том месте, в котором не получил ни один учитель – на стрельбище, за день до вечера. Ехали мы туда на автобусе до мошава Атарот, и сошли с него в районе холмов, восточнее мошава. После того, как мы изрешетили «священников» пулями, извлекла Айя из кармана билет и торжественно вручила его Габриэлю.

Все мы от души смеялись этому церемониалу вручения, сопровождаемому глубоким поклоном, как будто Айя выполняла некую роль при царском дворе.

«Велика ваша милость, госпожа, – ответил ей Габриэль, полностью войдя в предложенную ему роль, – разрешите ли вы мне великодушно вытереть руки, державшие оружие, перед тем, как я коснусь вашего приглашения?»

Изящным жестом он извлек из кармана желтую тряпицу, словно это был шелковый платок, стер пятна масла с пальцев и принял билет тоже с низким поклоном. Смотрел я на них, ощущая, насколько они подходили друг другу в своем аристократизме, но все же это была игра. Оба играли роль в неком рыцарском спектакле, близком их сердцам. Оба с легкостью исполняли старинные жесты уважения, которых уже не существовало в реальности, очарованные теми прекрасными временами, навеки ушедшими из мира.

Когда девушки появились в нарядных платьях, я понял, что мы уже не в пятом или шестом классах, когда маленькие девочки старались выглядеть женщинами. Ткань, искусно собранная, местами сжатая, местами распущенная по фигурам, подчеркивала зрелость. Я почти не узнавал моих соседок по классу, ребячливых, растягивающихся на школьных скамьях от скуки или усталости, дрожащих, когда учитель задавал им неожиданный и трудный вопрос, от которого они застывали, как загипнотизированные. И вдруг они вытянулись в рост, выпрямили спины и показали всем то, что можно показать. Без всякого колебания, которое отличало их поведение в классе, они двигались от одной группы парней к другой, ловя глубиной несколько затуманенных от внутреннего пламени глаз, обожающие взгляды. В этой их затаенной ловле проступала та цельная и зрелая красота, которую пытаются заполучить в свои сети создатели реклам. До этого вечера я не отдавал себе отчета, какая сила скрыта в талии платья. Но когда появилась Айя с подругами в этих нарядах, я осознал, что они понимают в жизни гораздо больше нас, ребят. Я видел, что здесь выступают не простое украшательство и щегольство, а настоящая женственность, с помощью которой привлекают приглянувшегося парня. Я понял, что платье по фигуре не является роскошью, а тем, что предназначено для существования пола.

2

Часть из присутствующих явилась в масках и карнавальных костюмах, но это еще не был обязательный для современных пуримских карнавалов набор. И тут можно было различить стремления души каждой девушки. Среди них не было видно одиноких, а почти каждая появлялась в сопровождении кавалера, и все вместе они представляли феерическую картину, взятую из истории, литературы, окружающей жизни. Шествовал Гарун-Аль-Рашид, на руке которого повисла Шехерезада, нарядившаяся помидором. Два парня, взявшие на себя роли Антония и Юлия Цезаря, сопровождали Клеопатру. Другая девушка, отличающаяся математическими способностями, оказалась более смелой, нарядившись девицей легкого поведения Наной, героиней романа Эмиля Золя.

Айя пришла без всякого карнавального костюма. Ее, как всегда сопровождали два ковбоя с дикого Запада, которых можно было узнать, несмотря на маски. Помню взволнованные шепотки вокруг, когда она, оставив двух своих телохранителей, села рядом со мной. Показалось, услышал: «Они его прикончат». Но сегодня я уверен, что это мне почудилось. Яир нарядился в доктора Шлосера и вооружился длинной указкой, хорошо нам знакомой по урокам географии. Другой парень изображал доктора Дгани. Один даже нарядился в Карфагена, имитируя его повадки и голос. Но тут вмешался господин Тирош, сказав, что это дурной вкус изображать человека, лежащего на смертном одре. За исключением этого случая, наш классный руководитель не вмешивался в происходящее, и даже отменил традиционную «воспитательную речь», сославшись на то, что пришел сюда слушать, а не воспитывать. Это замечание мгновенно облетело зал и надолго запомнилось в его пользу. И еще нечто я хочу о нем рассказать. Сразу же, как он появился в темном вечернем костюме, отлично сшитом и как-то особенно празднично сидящем на нем, и лицо его освещала умиротворенная улыбка, возникла странная суета в компании девушек. И каждая старалась сесть на ближайший к нему свободный стул. Парни не очень понимали, что происходит, но девицы стояли на своем, стараясь сердито поддеть соперницу насмешкой и всяческими ядовитыми уколами. В конце концов, после нескольких секунд напряженного ожидания господин Тирош сел между двумя парнями, которые как бы служили ему защитой справа и слева и не поняли, что это за внезапный смех охватил всех, когда он уселся между ними. Следующий взрыв смеха прокатился по залу, когда господин Дгани уселся рядом с одной из девушек на стул, который она берегла для кого-то.

3

Конечно же, я не заполняю эту главу всяческими острыми и глупыми шутками о наших учителях, которые звучали на вечере. Лишь отмечу, что после того, как мы послали проперченные пуримские угощения всем, кто обретался в учительской, после того, как изобразили недостатки и слабости всех душ, составляющих седьмой класс, начал с быстротой приближаться ожидаемый всеми час, и восходящая звезда патефона, оглашающая пространство зала, начала одолевать угасающие звезды подковырок и шуток. Еще оставалось в программе вечера несколько пародий, которые должны были быть исполнены нашими неподражаемыми классными комиками. Затем предполагалась выставка карикатур. После чего я должен был почесть стихотворение, завершающее первую половину вечера. Счастье доктора Шлосера, что он не явился на вечер и не должен был столкнуться лицом к лицу с собственной персоной в исполнении Яира, лучшего во всей гимназии пародиста.

«Главное в экскурсии это указка!» – безоговорочно установил Яир с германским акцентом, которым отличался доктор Шлосер, – если вы вооружены указкой, вы не устаете, не потеете и не страдаете жаждой. Вот, к примеру, экскурсия в Галилею. Ты сидишь, а указка движется (тут Яир садится у карты Израиля, приготовленной по такому случаю). Вот указка едет на поезде в Хайфу. Нет нужды покупать билет (Яир ведет указку по железной дороге на карте). Указка в полдень приезжает в Хайфу и пересаживается на поезд в Издреельскую долину, сходит в Афуле и отдыхает в народной школе. Назавтра, с зарей, указка поднимается на гору Тавор, видит восход и спускается в школу Кадури (тут Яир замолкает, чтобы дать волнам хохота успокоиться). В школе Кадури указка посещает коровник, и получает большое удовлетворение от высокого удоя коров. Затем шагает указка в Явниэль, от которого идет подъем к озеру Кинерет. Не бойтесь. Указка не знает усталости. Вот, вы видите, как указка одолевает высоту и смотрит на Иорданскую долину, распростертую внизу. Какая красота! (тут Яир покачивает указкой, как покачивают головой от восхищения). Указка приходит в Дганию и слушает рассказы из уст людей второй волны репатриации, вносит два фунта в Еврейский Национальный фонд и один фунт – в фонд Еврейского Агентства». Хохот достиг апогея, когда Яир вознес указку на гору Джермак: «Указка поднимается на самую высокую точку в стране, тысячу двести восемь метров. Указка навсегда запомнит этот миг. Тут указка спускается и приходит на гору Мерон точно в тот час, когда зажигают свечи в честь рабби Шимона Бар-Йохая. Указка вносит два пиастра в копилку рабби Меира-Баал-Нес. Вот, взгляните, она упоенно пляшет со всеми празднующими (Указка начинает плясать в руках Яира). Но что это? – из уст Яира вырывается потрясенный крик. – Какой-то глупый хасид хватает указку и швыряет ее в костер. Всё. Нет указки. Была указка, и более нет ее. Как мы вернемся в Иерусалим без указки?»

Тут пришел трудный час господина Дгани, которого стал изображать другой подражатель. Очки у него все время спадали на кончик носа, и он гневно вращал глазами поверх очков, резко критикуя «новое любовное стихотворение, которое в ближайшее время будет опубликовано в одном из литературных журналов».

Как только завершилось представление, был дан знак к открытию выставки карикатур. Никто не заметил исчезновение господина Дгани, не попрощавшегося ни с кем. На обычной классной доске появлялись одна за другой карикатуры. Две мне хорошо запомнились. На одной был изображен рыцарь-крестоносец, глаза которого были подчеркнуто зелеными. Он взбирался на крутой откос. На голове его красовался замок, в руке – знамя. Лицо рыцаря никого не могло ввести в заблуждение, а ширина его шагов свидетельствовала, что он не принадлежит к тем, кого легко обогнать в ходьбе. Под карикатурой латинскими буквами было написано «Рыцарь Габриэло ди Тирошо возвращается в Монфор».

Вторая карикатура особенно врезалась мне в память по понятным причинам, ибо именно я был ее героем. Меня изобразили в виде низкорослого пуделя с привязанной к боку лестницей, семенящего за высокой и красивой охотничьей собакой. Подпись гласила: «Трагедия низкорослого пуделя». Цель была абсолютно ясна, ибо линии морды красивой собаки были выписаны искусной рукой, и удивительно напоминали лицо, которое трудно забыть. Я видел печальные морщины на лбу Айи, которая прошептала мне на ухо: «Представить себе не могла, что тебя так изобразят. Ведь в этом ни капли правды». Но ее шепот и сочувствие потонули в хохоте, несущемся со всех сторон.

4

Выяснилось, что вовсе забыли о стихотворении, которое я должен был прочесть после показа карикатур. Я был очень этим доволен. К тому же тема стихотворения была невероятно далека от окружающей атмосферы неописуемого восторга и нескончаемых шуток. Не все карикатуры были на высоте, как те две, мной описанные, и среди слушателей ощущалось нетерпение, смысл которого был понятен сочинителям программы вечера. Давно ожидаемый патефон открыли, мебель мгновенно была перенесена в углы, настал час танцев. Все, что было в буфете, вместе с коврами, было сброшено на длинный стол, вытянутый вдоль стены. С этого момента ноги и желудки делали свое дело с усердием, которое присуще семнадцатилетним, способным танцевать и жевать без устали. Иногда у кого-либо в руках появлялась губная гармоника, и он в паре с подругой начинал отплясывать народный танец, увлекая за собой и другие пары. Большая губная гармоника была извлечена из футляра и навязала мелодию и ритм всей танцующей братии. Постепенно исчезли музыкальные инструменты, уступив место пластинкам, с которых неслись соблазнительные танцевальные мелодии.

Некоторое время до начала танцев я видел, как господин Тирош встал со своего места, пожал руку главе комиссии по организации вечера, намереваясь его покинуть, как и другие преподаватели, опередившие его. Но тут случилось необычное. Парни и девушки, заметившие это, подбежали к нему и стали просить его остаться. Я знал, что это делается не просто из уважения, а из настоящего желания видеть его среди нас до конца вечера, но и предположить не мог, что эта дерзкая идея была задумана ученицами класса. Одна за другой они подходили к нему, приглашая на танец, что, в конце концов, возникло некое подобие очереди, несколько буйной, у его места. Очередь эта рассеивалась с началом очередного танца, и вновь возникала с его завершением под смех ребят, сидящих по соседству.

Приближалась полночь. Громкие голоса утихали, взрывы хохота все более слабели, уступая место какой-то тихой праздничности, которая все более захватывала пространство зала. Как на прежних вечерах я хотел всем показать, что не нуждаюсь в танцах и могу развлекаться без них. Сидел большую часть времени у стола, пробуя все, что там было, запивая куски торта всяческими напитками, только чтобы занять себя и показать, что я вовсе не умираю от скуки. Но, по сути, я следил с ревностью и завистью за танцующими парами. Я глядел на Айю, которая танцевала без устали, и на парней, которые охватывали ее талию с осторожностью, с какой прикасаются к хрупкому сосуду. Я исходил невидимыми миру слезами. Неожиданно заметил, что и ее глаза печальны и лицо бледно. Я подошел к ней и спросил, как часто ее спрашивал: «Что с тобой, Айя?»

«Ничего», – ответила она.

«Погляди, как они все на него набрасываются… С какой грубостью! Танцует Габриэль хорошо. Но, думаешь, он умеет водить?».

«Не знаю», – ответила она с затаенной болью, – я еще не танцевала с ним».

И тут я понял, что это действительно так: я не видел их танцующими.

«Почему бы тебе не пригласить его, как все это делают?»

«Он должен пригласить, если у него есть такое желание. Невозможно его заставить, как это делают эти…»

«А-а, – сказал я частично ей, частично себе, – я забыл, что приглашает мужчина». Незаметно оставил ее и подошел к Габриэлю. Не помню, что я сказал ему, но слова мои были встречены понимающей улыбкой.

Чуть позже я увидел его приближающимся к Айе и выводящим ее в середину зала. Это было танго «Ла Компарсита», звуки которого по сей день вызывают во мне трепет. Габриэль легко обнял ее, и она двигалась, отдавшись его рукам, подчиняясь ритму, с почти закрытыми глазами. Так и шла за ним до конца танца, до конца своей жизни.

Снова я поддался соблазну говорить о событиях до времени их свершения.

В эти минуты она выглядела погруженной в грезы, словно была загипнотизирована, почти не прикасаясь к полу, который, казалось, стелился под ней плавно исчезающим пространством. Что-то в ее и его внешности заставляло всех остальных танцующих не отрывать от них глаз. Вероятно, это было некое чудное понимание, властвующее над этими двумя существами. И невысокое женское тело вытягивалось, как растение в тени высокого мужского. И юная душа беззаветно отдавалась желанию более взрослой души.

Глава двенадцатая

1

Он часто повторял: держитесь подальше от шоссе. Предпочтительна проселочная дорога, а лучше всего – тропинка.

Затем описывал все недостатки шоссе. Оно блестит на солнце и притягивает к себе вражеского наблюдателя, озвучивает каждое прикосновение к нему подошвы любой обуви, наносит один за другим незаметные удары, накапливающиеся в ногах. В то же время на проселочной дороге земля мягка, пружиниста, бесшумна, не утомляет подошвы по сравнению с асфальтом, втягивает в себя звуки шагов, не разнося их по окрестности. Единственный ее недостаток в том, что она сохраняет следы проходящих людей.

«Но нет, – продолжал он, – дороги без недостатков – рытвин и ухабов, и кто хочет этого избежать, должен безвылазно сидеть дома и не двигаться по дорогам». Ненависть его к шоссе ощущалась в каждом нашем патрулировании.

«Лучшее, что ты можешь сделать с шоссе, вообще не ступать по нему. Можно лишь пересечь его, но с великой осторожностью, и больше к нему не возвращаться. Умение «осторожно пересекать шоссе» было нами использовано позднее, во время службы в армии. Приближались к ближайшему от шоссе укрытию, долго и придирчиво наблюдали за ним, затем стремительно пересекали его и вновь прятались в тени какого-либо укрытия. Эта глубокая подозрительность к шоссе вошла нам в кровь так, что и в городе мы уклонялись от него, предпочитая переулки предместий. Любимым занятием Габриэля было наблюдать из засады за шоссе. Дважды сидели мы под прикрытием насыпи у шоссе, на уступе скалы или на краю холма, безмолвно наблюдая долгими часами. После этого Габриэль задавал нам неожиданные вопросы: сколько машин проехало по шоссе, каких марок, сколько воинских или полицейских автомобилей, и к каким частям они принадлежали. Помню, однажды мы сидели у железной дороги и слушали перестук вагонных колес, которые проносились по мосту, под нами. «Сколько было вагонов?» – спросил Габриэль. Ответить мы не могли, ибо в темноте ночи не различались огоньки или просветы между вагонами. И тогда научил он нас считать вагоны по числу перестуков колес по стыкам рельс на мосту. Дважды он требовал от нас выбрать наилучшее место для атаки на проходящие по шоссе машины, и вместе с нами анализировал преимущества и недостатки наших предложений. Никогда он не жалел времени на объяснения и никогда сам не решал задачу, а выслушивал наши возражения и предложения. Не произнося ни звука, поднимал нас особым знаком и шел впереди нас много часов. Стоило кому-нибудь из нас кашлянуть или громко чихнуть, реакция его было свирепой. Помню, один раз Яир не выдержал и начал чихать во время ночного похода. Мгновенно была дана команда залечь. Лежали беззвучно несколько минут, боясь моргнуть глазом, затем долго ползли по земле. Каждый изданный звук наказывался долгим ползаньем.

«Жаль мне ваших молодых жизней», – говорил он, когда миновала мнимая опасность, – каждый чих, кашель или слово могут стать вашим последним звуком на земле».

Начали мы патрулирование с оружием, и опасность быть схваченными полицией, стала менять все наши привычки. Мы стали более осторожными, научились быстрым и острым взглядом оценивать окружающее пространство, с особой кошачьей мягкостью красться, не упуская, при этом, ни единой важной детали в пейзаже, различать угрозу в форме полицейского, или солдата или британских филеров в их полосатых пальто. Научились ощущать опасность со стороны случайно попадающихся нам в пути арабов – отличать старого крестьянина-феллаха, идущего за плугом и не замечающего никого вокруг, от сельского хулигана, готового тут же швырнуть в нас пару камней. Мы сразу выделяли особенно опасного типа – городского араба, чаще всего верующего христианина, обычно аккуратно одетого и смертельно ненавидящего нас. Мимо них мы проходили, подчиняясь четкому указанию – оружие не использовать, разве только по приказу, понимая, что мало шансов получить такой приказ, ибо Габриэль (так мы нередко полагали) дорожил оружием больше, чем своей жизнью. Он готов был ограничиться легкой дракой или исчезновением с места, лишь бы не отобрали дорогое оружие, находящееся в его руках. С большим разочарованием мы относились к тому, как он далеко обходил ватаги арабов, видимые издалека, или полицейские машины. Мы знали, что силой оружия, находящегося в наших руках, он мог вступить в смертельную схватку с теми же арабскими бандами или полицейскими и одолеть их, и удивлялись, насколько он осторожен, не решаясь нажать на курок. Мы никак не могли взять в толк, что нужно беречь оружие для решительного столкновения. «Учение есть только учение, – без конца повторял он, – и нельзя, чтобы при этом у нас обнаружили оружие и отобрали его. Вам следует хранить его до начала боевых действий. Не для того я дал вам в руки оружие, чтобы проверяли его силу на каждом арабе, швыряющем в вас камень или проклятие». И добавлял своим сухим юмором, хорошо нам знакомым: «Вы не ловцы собак от имени муниципалитета, стреляющие по каждому попадающемуся вам на пути обладателю хвоста». Этим он сдерживал нашу нетерпеливость, присущую юности, но все обвинения и разочарование время от времени прорывалось наружу.

«Зачем мы носим пистолеты?» – спросил я его однажды с откровенным разочарованием, после того, как мы обогнули двух курителей трубок, которые развели костер около воинского кладбища на горе Наблюдателей, и вид которых не понравился Габриэлю.

«Для того чтобы вы привыкли к самой идее, к прикосновению стали к вашим телам, к весу оружия, которое вы носите с собой».

«Так почему нам лучше не тренироваться в поднятии гирь?»

Все рассмеялись, глядя на меня, то ли поддерживая, то ли осуждая.

«Да, – сказал он, абсолютно не сердясь, – пистолет обладает весом. Но в этой тяжести скрыта одна небольшая деталь. Положи ее на одну чашу весов, и она поднимет на второй чаше целиком всю страну! Следует положить ее на весы, а не выбрасывать просто так в пространство!»

После паузы добавил:

«Прошу вас об одном, наберитесь терпения, подождите немного!»

2

Во всех наших действиях участвовала Айя наравне с нами, шагала в шеренге, не отставая, взбиралась по крутым склонам на холмы, тяжело дыша, но не жалуясь. Иногда я думал о том, что это жестоко со стороны Габриэля и всех нас относиться к ней, как к юноше, но то, что ее физические возможности превосходят мои, успокаивало меня. И все же я удивлялся тому, что Габриэль взял ее и меня в группу. Но мое удивление в отношении Айи имело иные причины. Лицо ее и фигура притягивали взгляд любого мужчины. Я не понимал, зачем Габриэлю надо было брать на себя явно ненужный риск повышенного внимания к ней со стороны, когда мы проходили через села, мимо толпы или отдельных прохожих. Разве не удобней было избавиться от мужских взглядов, полных порой дикого вожделения, которые тянулись за нами, как шлейф? Но, вероятно, у Габриэля были другие доводы в противовес соображениям безопасности. Он намеренно преодолевал трудности, возникающие с ее постоянным присутствием, и не обращал внимания на разницу между Айей и нами. Но нельзя сказать, что эта разница, иногда видимая глазу, иногда скрытая, не давала себя знать в наших беседах и действиях. Некий свод правил поведения в отношении к ближнему, целая система вежливости развилась в нашей мужской компании с одной целью – облегчить жизнь единственной среди нас девушке. Никогда мы при ней не распускали языки и не опускались до грубых слов, даже когда Габриэля не было с нами. Рассеиваясь во время полевых учений, мы не допускали, чтобы Айя оставалась одна, была последней в цепи или вообще исчезала из виду. Это рыцарское поведение стало правилом, и ее присутствие среди нас смягчало наши души незнакомым до тех пор чувством удовлетворения, которое обычно отсутствует в компании парней. И если сравнить нашу группу с другими боевыми группами, в которых мне пришлось позднее участвовать, я мог убедиться, насколько чистыми и рыцарскими чувствами отличалась она от них, где с первого момента грубость языка считалась обычной нормой поведения. Все это благодаря Айе и Габриэлю, которые установили эти правила поведения в коллективе.

И все же я не буду правдивым до конца, если не скажу, что все это давалось нам не всегда гладко и легко. Иногда женственность Айи подвергала испытанию наше мужское терпение. Помнится мне, в один из дней начала весны мы тренировались по быстрому нахождению укрытия по команде «Вражеский огонь!» Затем должны были мы ускорить шаг в направлении автобусной остановки, находящейся в нескольких часах ходьбы и, собравшись, сесть в последний, отходящий в город, автобус. И в тот момент, когда следовало вскочить и, выйдя из укрытия, двинуться по тропе, ведущей к автобусной остановке, и все встали, кроме Айи, которая продолжала лежать ничком на земле. Мы бросились к ней в тревоге и увидели, что она погрузилась лицом в ромашки, цветущие по всему полю.

«Какой запах! – бормотала она, абсолютно не обращая внимания на команду. Лицо Дана нахмурилось.

«Встань, Айя! – крикнул он. – Опоздаем на автобус».

Она опрокинулась на спину, сорвала пучок ромашек и поднесла к носу, пистолет валялся рядом ненужной и неважной игрушкой.

«Какой божественный запах у земли! – она словно бы роняла слова. – Обратили внимание?!»

Аарон и Яир, которые терпеливо следили за ней, тоже рассердились.

«Что это, Айя? – укорил ее Яир. – Из-за тебя мы останемся здесь до темноты?»

Слова укора вообще не доходили до ее ушей. Словно околдованная, припала она к земле, медленно перекатываясь, как животное, наслаждающееся солнцем. Мы прикованы были, как заключенные, к ее талии, не в силах отвести глаз от прекрасных ее форм, и гнев наш усиливался. Тут она принялась глубоко дышать с закрытыми глазами в каком-то, казалось, давно исчезнувшем душевном переживании некоего культа, отдав всю себя высшим силам, диктующим ей ритм дыхания.

У Дана лопнуло терпение.

«Айя!» – крикнул резким, решительным голосом. Я видел, как он и Аарон обратили свои взгляды к Габриэлю, как бы прося у него прощение за эту постыдную заминку, к которой привела опекаемая всеми нами девушка, сбросившая с себя все правила подчинения, в каком-то первобытном восторге ощутив полное внутреннее освобождение. Взгляд его обращен был в сторону гор.

Спустя несколько минут Айя шагала с нами, как будто ничего не произошло.

3

Несомненно, он обратил внимание на то, что иногда я зову его господин Тирош, а иногда – Габриэль. И все это случайно, не на каких-то законных основаниях, а скорее на основании эмоциональной путаницы в нашем отношении к нему. На уроках, до полудня, он выступал перед нами как учитель, любимый и обожаемый, но и весьма педантичный. Следил за дисциплиной со всей серьезностью до такой степени, что иногда даже делал внушение, задетый какой-либо шуткой или рассказом не к месту во время освоения нового материала или повторения пройденного. Одет он был по всей строгости, что само по себе требовало к нему официального обращения. При виде его тщательно подобранного галстука и выглаженных линий брюк, даже в мыслях мы не могли обращаться к нему иначе, чем господин Тирош. Но именно этот его такой упорядоченный вид вызывал порой у нас ироническую улыбку. Особенно по утрам, после того, как он бегал и ползал с нами до поздней ночи. Странно было расстаться с ним в полночь, таким же потным и расхристанным, как мы все, еле отдышавшимся после ходьбы по горам, после того, как мы были исцарапаны ветками деревьев и колючками, через которые продирались. И затем, встретить его утром, через несколько часов – аккуратного, выглаженного, застегнутого на все пуговицы человека, обращающегося к нам с умеренной строгостью, без даже малого намека на то, что было вчера. В тот момент, когда он называл по имени кого-то из нас и спрашивал то, что было задано на уроке, меня так и тянуло крикнуть: «Габриэль!» Но я подавлял в себе это ребяческое желание, и отвечал, как и все остальные ученики, спокойно и официально, что давалось мне с большим напряжением, изводящей изнутри иронией, направленной на странное положение, в котором мы оказались, без того, чтобы кого-то в этом обвинить.

Но после полудня и ночью, во время боевых занятий, мы звали его – Габриэль. И это по его требованию, а не по нашей инициативе. Однажды, когда мы добрались до вершины горы, изнемогая от усталости, я обратился к нему в привычной для школы форме – «господин Тирош», чтобы задать ему вопрос. Но дыхание мое было настолько прерывистым от утомления, что я выговорил это имя с паузами, голосом, напоминающим хрип растягиваемой гармошки. Все вокруг рассмеялись. И тогда он сказал мне:

«Господин Тирош умер. Зови меня – Габриэль».

С тех пор у нас было неписанное соглашение. Во время учебы мы называли его господин Тирош, а после учебы – Габриэль. Он педантично придерживался этого правила, и не давал послеполуденному общению вторгаться во владения первой половины дня. Доказательством этому было то, как однажды, забывшись, Айя назвала его на уроке по имени.

«Господин Тирош», – немедленно поправил ее.

Класс был поражен ее дерзостью, но мы-то знали, в чем дело, и опустили головы. Словно это мы были виноваты, хотя жестко контролировали себя, чтобы случайная оговорка не вылетела изо рта. Даже сейчас, когда мне уже не надо быть осторожным, и я могу свободно называть имя моего учителя, чувствую я при написании этих строк некоторое смятение и вину при каждом нарушении того неписанного правила, и в то же время какое-то радостное чувство освобождения. Как это здорово называть его сейчас по имени, не задумываясь, утро или вечер.

4

Иногда я удивляюсь, насколько наше воображение отстает от реальных событий, и насколько оно их опережает. Иногда мы предвидим с удивительной скоростью и прозорливостью, все, что должно произойти, иногда же становимся в тупик перед фактами, которые подобно хищным птицам, бросаются на нас с небесных высот, в то время как наше ленивое и тяжкое воображение не в силах достичь их на слабых крыльях домашних птиц.

Когда мы впервые увидели Габриэля, сразу почувствовали как нити властности и подчинения протянулись между ним и нами, но ни на миг не могли вообразить, что эти нити замкнут наши жизни в некий круг, и прикуют наши взгляды к предместью Бейт-Исраэль, а оттуда – на горы. Когда мы вышли в горы, мы сразу поняли, что отданы в руки сильного вожатого. Но, опять же, не представляли, что будем с ним вести огонь по целям, названным с легкой руки Айи «священниками» И все же, кажется мне, что я опередил моих товарищей в понимании реальности и в смутном чувстве, что человек этот, Габриэль Тирош, несет с собой большую беду. Когда она пришла, эта катастрофа, я принял ее покачиванием головы, как знакомую, словно говорил про себя: «Вот, и пришла ты, наконец. Я знал, что придешь».

Пока же мы сидим в комнате Габриэля вокруг ручной гранаты, иссеченной продольными бороздками, как шоколадный торт, изучаем ее строение. Мы не знаем, как попала эта граната ему в руки, как и не знаем, откуда приходят к нему пистолеты разных марок. Все эти вещи, неожиданно возникающие перед нашими глазами, уже давно нас не тревожат, ибо мы уже привыкли не удивляться тому, что исходит от Габриэля. Легко было нашему воображению представить, что после этого изучения гранаты, мы начнем с ней практиковаться в поле. Но от этого момента до того трагического использования гранат еще простиралось время, которое наше воображение так никогда и не смогло ни представить, ни одолеть.

Была это ручная граната, более усовершенствованные образцы которых были нам знакомы позднее. Не было у нее ни чеки, ни спускового механизма, лишь на головке сера, которую зажигали как спичку, вернее, трением ее о бок спичечной коробки. Насколько мне не изменяет память, называли гранату «менахем» по имени ее изобретателя, но, может, я и ошибаюсь. И все же мы относились к «менахему» с большим уважением и трепетом еще до того, как услышали и увидели ее взрыв в поле. Она потрясала наше воображение, как механизм, намного более мощный, чем пистолеты, которые уже были нам знакомы. Быть может, потому, что во многих фильмах о войне наиболее впечатляющей была роль гранаты, или потому, что до нас доходили слухи об ее убойной силе. Это детское отношение, в котором смешаны были страх и преклонение, еще поддерживала та важность, которую придавал Габриэль ручной гранате, как атакующему оружию.

«Внезапная успешная атака, – говорил он, – всегда происходит по правилу: бросают гранаты, а затем атакуют стрелковым оружием. Гранаты должны уничтожить врага. Кто же уцелел, а это, в основном, люди в полной панике и смятении, легко уничтожаются стрелковым оружием».

Поэтому следовало упражняться в бросании гранат, сочетая это со стрельбой из пистолетов. Но вначале мы длительное время швыряли камни и учебные муляжи гранат. Габриэль не пользовался английским способом швыряния гранат, более легким для мышц, но не столь точным в попадании в цель, а немецким способом, более напрягающим, но отличающимся точностью попадания в цель. Этот способ напрягал наши мышцы до боли, которая еще долго ощущалась после упражнений. Но все это казалось ничего не стоящим по отношению к тому трепету, который охватывал нас в предвкушении «главного маневра».

Снова мы шли в пространство холмов, восточнее горы Наблюдателей, но на этот раз весьма далеко углубились между их меловыми склонами. Время было перед сумерками, но Габриэль дожидался темноты, отмечая для нас на местности всё, что могло заинтересовать. Расположение «врага» было намечено на крутизне одного из холмов, и чтобы ошеломить врага внезапной атакой, мы должны были проползти некоторое расстояние и затем, быстро вскочив на ноги, швырнуть гранаты, и тут же атаковать выстрелами вершину крутизны.

Мы впервые получили полное снаряжение. У каждого была боевая граната и заряженный пистолет. Шагая за Габриэлем по тропе вниз, через сосновую рощу около университета, в пустыню, я ощущал удивительное чувство силы. Вооружение, находящееся при мне, и обретенный опыт в его применении, давали мне уверенность в себе, в своих силах, которые до этого времени казались мне ничтожными. Впервые мои товарищи виделись мне, не как ватага, шатающаяся по полю, а как боевое подразделение, которое в силах определить судьбу мира, по которому оно движется. До сих пор я абстрактно представлял врага в виде, положим, араба со зверским выражением лица, которых мы иногда встречали, или высокомерного британского полисмена. Теперь же, ползком в сторону крутизны, я более реально представлял «врага». Вот, они ужинают, не представляя, что их ожидает. Некоторые ложатся спать, некоторые переговариваются на сон грядущий, и двое-трое охраняют укрепление. Я старался изо всех сил ползти бесшумно. Сердце мое начинало колотиться, когда спичечная коробка для поджигания гранаты издавала звуки, ибо терлась о сукно брюк в кармане. Услышав грохот взрывов, я почувствовал окатившую меня волну гордости и мужества, словно бы поднявших меня на своих крыльях и понесших вверх, на крутизну, вместе с вспышками выстрелов из моего «штайера».

Но когда мы, столь всесильные в пустыне, вернулись в реальность ночной улицы предместья Шейх-Джарах, на которой расфранченные молодые арабы отпускали в сторону Айи скабрезные шуточки, и британский полисмен с пониманием подмаргивал им, настроение мое испортилось, снова я пал духом. Габриэль приказал нам не реагировать на эти окрики, ибо «пять пистолетов, находящихся в наших руках, нельзя подвергать опасности», и я видел, что подозрительный взгляд, которым провожал нас полисмен, встревожил Габриэля. Как только мы исчезли из поля зрения полисмена, за поворотом шоссе, он велел нам рассеяться. Только меня оставил, чтобы я помог ему нести сумку с частью оружия в его квартиру, находящуюся совсем близко.

«Выпьешь чаю?» – спросил он меня.

«Нет, спасибо».

«Ну, как тебе сегодняшние маневры?»

«Это чудесно».

«И все-таки ты грустен». – Улыбнулся он мне. – Несомненно, из-за того, что в Шейх-Джарахе те дураки унизили Айю. Верно?»

«Верно».

Он зажег трубку, и, видно, собирался со мной беседовать. Еще раньше, когда он велел мне взять одну из сумок с оружием, которую мог и сам унести, я понял, что намерен со мной поговорить.

«Смотри, – обратился он ко мне с мягкостью, которая дается уверенностью, – тебе еще будет дана возможность свести счеты с унижениями. Причем, с гораздо более серьезными и тяжкими. В конце концов, эти в Шейх-Джарахе не были просто легкомысленными хулиганами, а людьми из вражеского лагеря, намного более опасными. Придет время, и мы посчитаемся с ними, со всеми»

«Когда?» – выдохнул я.

«Рад услышать этот вопрос от тебя, – сказал он, – и еще более рад форме, в которой вопрос этот был задан. Ты с нетерпением ожидаешь этого дня, и это свидетельствует о том, что ты уверен в себе гораздо сильнее, чем когда-либо».

«Это так, – сказал я и покраснел, вспомнив нашу прежнюю беседу, – упражнения с оружием внушили мне уверенность в себе. Она усилилась вместе с улучшением результатов моего владения оружием. И все же я по сей день не уверен, что родился держать оружие в руках, как Дан, Аарон и Яир. Полагаю, что они более подходят к этому, чем я и Айя».

«До этих пор я не нашел никаких недостатков в ваших с Айей способностях, – сказал он, – и хочу, чтобы ты это знал: меня радуют твои успехи в последнее время».

Я чувствовал, что упоминание моего имени рядом с именем Айи приносило мне скрытую радость. Но тут же настроение опять испортилось. Я выделял Айю вместе с собой в разряд «неподходящих», хотя она справлялась с трудностями полевых занятий гораздо лучше меня. И тут я неожиданно вспомнил ее просьбу узнать, что это за девушка на фотографии, неизменно стоящей на его столе. Я знал, что не успокоюсь, пока не узнаю этого, как человек, не исполнивший свой долг.

«Габриэль», обратился я к нему в смущении, – хотел вас о чем-то спросить. Извините меня, но вы можете не отвечать, если это против вашего желания».

«О чем это?»

«Эта девушка на фото, – пробормотал я, – кто она?»

Лицо его побледнело, в глазах проступила печаль.

«А-а, – сказал он, – оставим в покое души, которых нет в живых».

Затем, после паузы, добавил:

«Это моя сестра… Сестра Лили. Почему ты спросил?»

Я молчал, не в силах отыскать какой-либо ответ, близкий к истине, которую скрывал.

«Потому что мы похожи друг на друга, да?»

«Да, – произнес я с облегчением, – очень похожи».

Глава тринадцатая

1

События 1936 года докатились до нас в разгар наших стрелковых занятий и подготовкой к диверсионной деятельности. Не помню, что знаменовало начало этих событий, – резня евреев около Туль-Карема или в ином месте. В любом случае это началось с массовых убийств евреев ножами, пулями, гранатами. В цитрусовых садах вырубались деревья, пламя бушевало в домах, вырываясь из окон. Такое уже было в 1929 году, но теперь это совершали более умелые руки. Это не были, как тогда подстрекаемые муллами феллахи деревень вокруг Хеврона и Цфата, а хорошо организованные банды с определенным опытом ведения боя, которые не останавливались перед атаками на подразделения британской армии. Именно это привлекло особое внимание Габриэля, отказывающегося называть происходившее «событиями».

«Просто глупость говорить об этом – «событие». Мы имеем дело не с толпами, которые собираются, чтобы идти убивать, а затем делить награбленное, а с настоящими военными действиями во имя политических целей. Потому слово «событие» не подходит к ним, как подходило, быть может, в 1929 году».

Он, шаг за шагом, анализировал политические процессы, которые привели к агрессивным действиям.

«Перед нами не случайная кучка убийц и террористов, а вооруженное восстание против увеличивающегося в последние годы еврейского населения, против властей, которые дали евреям эту возможность, и, главное, против того, что в один из дней здесь возникнет национальный дом нашего народа. Время начала восстания, которое было выбрано как раз после предложений абсолютно проарабской «законодательной комиссии», указывает на то, что у арабов нет намерений – показать какую-либо склонность к компромиссу, даже если он в их пользу. Их устраивает лишь полное уничтожение сионистского предприятия. Международное положение играет им на руку. Германия и Италия пытаются добиться их дружбы, чтобы направить против Британии. Сами же арабы пытаются доказать англичанам, что это не просто стихийное выступление, а настоящее восстание, и не стоит потерять поддержку со стороны арабов во имя каких-то обещаний еврейскому народу».

Мы помнили, как Габриэль еще на первых наших встречах предвидя, благодаря своему математическому уму и логике, говорил о грядущих столкновениях, которые превзойдут по силе все, что было до них. Помню, эти черные пророчества казались нам сильно преувеличенными на фоне тех спокойных дней. Евреи прибывали в страну массами, привозя серебро и золото, чтобы осуществлять планы большого строительства. Верховный наместник сэр Артур Вокхоп, в отличие от прежнего наместника относящийся с симпатией к евреям, посещал поселение за поселением, дискуссируя с крестьянами – евреями и арабами – о шансах на урожай. Мы не верили, что пророчество Габриэля стоит на пороге ближайших дней и что кровавые цветы тридцать шестого года взойдут из земли вместе с колосьями пшеницы и ржи в начале лета.

«Тревожитесь ли вы о будущем?» – спрашивали мы, видя его хмурое и напряженное лицо, склонившееся над утренней газетой.

«Вовсе нет. Счастье наше, что дело арабов в арабских руках, и мы не освобождены от необходимости спустить их дело в преисподнюю».

Он развернул перед нами впервые программу действий, и в ней мы ощутили судьбу каждого из нас, как запах пороха.

«Самое главное, знать планы врага. Когда они нам раскроются, надо их сорвать. Если арабы хотят доказать, что они решающая сила в этой стране, нет у нас иного выхода, как доказать обратное».

«Как это сделать?» – не задумываясь, спросил Дан.

«Следует превратить страх перед арабами в страх перед евреями. В этом все дело».

«Это ведь так просто», – уронил я.

Габриэль бросил на меня один из тех взглядов, от которых во мне всегда возникало желание зарыться с головой в песок.

«Это не так просто, но и не столь трудно, чтобы невозможно было сделать».

И тут же добавил, отчеканивая каждое слово, как чеканят молотом:

«Атакующие и диверсионные группы должны по ночам входить в центры сел, где находятся арабские банды, нейтрализуя их неожиданными ударами и сея среди них страх. Следует оставлять такие следы, на которые будет указывать каждая арабская мать и говорить сыновьям: видите? Это сделали евреи. Следует этой матери дать новую формулу молитвы, которую она будет произносить, расставаясь с сыном: храни тебя, Господь, от евреев».

2

Незадолго до начала событий нас призвали в ряды «Хаганы». Занимались этим ребята из восьмого, последнего класса гимназии. Мы уже знали, что они принадлежат к организации. Все происходило в ускоренном темпе, на переменах между уроками. Старшеклассник подзывал семиклассника кивком головы, и оба прогуливались вдоль беседки гимназического сада.

«Слышал ли ты об организации «Хагана»? – спрашивал старшеклассник, сохраняя невозмутимое выражение лица.

«Да», – был ответ. Даже те, которые не очень-то были в курсе, отвечали утвердительно, чтобы не унизиться перед одноклассниками.

«Согласен ли ты, что пришло время вступить в эту организацию?»

И тут обычно ответ был утвердителен, за исключением некоторых трусов, бормочущих о том, что они должны спросить об этом у родителей.

Тут же парню назначались время и место, куда он должен был явиться для официального вступления в организацию. При этом его строго предупреждали никому об этом не рассказывать, даже домашним и самым близким друзьям. Чаще всего парень являлся в назначенное время и место перед приемной комиссией, которая сидела за столом в полутемной комнате. Он слышал серьезный голос, от которого несколько замирало дыхание, который объяснял новобранцу, что от него требуется. Затем отвечал на несколько вопросов, выражая согласие вступить в организацию, заканчивающееся клятвой. С этого момента он считался бойцом «Хаганы», входящим в определенное подразделение. Подростки вступали в подразделения «связных».

И мы в один прекрасный предвесенний день были вызваны восьмиклассниками, и были направлены в определенное место вечером того же дня, представ перед комиссией. Перед этим все мы, пятеро, собрались, чтобы обменяться мнениями. Естественно, предупреждение старшеклассников никому ничего не рассказывать, не произвело на нас ровно никакого впечатления. Мы давно ничего не таили друг от друга, за исключением семейных и сугубо личных дел.

Но самым удивительным было то, что одному из нас, только одному мы колебались рассказать. Со всем уважением и близостью к господину Тирошу, который, по сути, был скрепляющим камнем в нашей, если можно так сказать, арке пяти юных душ, накрепко связанных друг с другом, неожиданно он предстал чужим нам взрослым, которого не следует посвящать в тайны нашей юности. Среди нас возникли разногласия, стоит ли нарушать приказ «Хаганы». Тем более, один из восьмиклассников особо предупредил: не рассказывать ни одному учителю. И тут словно бы проснулась как от дурного сна Айя, глаза ее метали молнии:

«Что с вами? – гневно сказала она. – От него мы должны скрывать то, во имя чего он учил нас целую зиму?!»

Мы почувствовали себя глубоко виноватыми, мы смотрели на нее с благодарностью, как на человека, который всех нас остерег от греха. Решили вечером, перед тем, как идти нам в назначенное место, мы придем к Габриэлю и сообщим ему о предстоящей нам встрече.

Явиться в назначенное место мы должны были в семь часов. Поэтому пришли к нему в шесть и не нашли его дома. Возвращались из предместья Бейт-Исраэль, явно пав духом. Теперь уже особенно странной виделась нам идея вступления в ряды «Хаганы», не сказав об этом Габриэлю.

3

Это было старое здание иерусалимской школы, одно из тех зданий, которое было связано с длительной историей подпольных движений, происходившей в этих стенах. Многие из этих движений давно исчезли в прошлом, но здание традиционно продолжало традицию. Днем это была обыкновенная школа, в которой шумели, бегали, свистели ученики. Ночью же, когда младшие готовились ко сну, в школе собирались парни и девушки, занимающиеся подпольной деятельностью. Ворота были закрыты на тяжелые замки, но по паролю, произносимому шепотом, входили. Керосиновые коптилки приносились служащими школы, посвященными в тайны, и классные комнаты служили для сбора подпольщиков. Здание было построено в тяжелом восточном стиле, толстые стены которого удивительно подходили к конспиративной деятельности, вместе с арочным потолком и высоко расположенными узкими окнами, поглощая любые металлические звуки заряжаемого оружия, не давая голосам просачиваться на улицу.

Мы произнесли пароль, и нас ввели в зал, где уже сидели, явно волнуясь, наши одноклассники на скамьях, почти не переговариваясь друг с другом. Некоторые из них поздоровались с нами, остальные ограничивались легким кивком головы, мол, «И ты здесь!»

Одного за другим вводили нас по ступеням в подвал.

Когда пришла моя очередь и открылась дверь, я услышал голос команды: «Смирно!» и, вытянувшись, стукнул каблуком о каблук. С трудом я различал тени людей за длинным столом, в самом конце подвала. На них падал слабый свет единственной свечи, горящей на столе.

«Имя!» – спросила одна из теней. Вопросы были короткими: возраст, местожительство, место учебы. После ответов приказано было приблизиться к столу и стоять по команде «Вольно» тем же голосом у входа, который раньше скомандовал «Смирно».

«Знаешь ли ты, куда пришел?» – спросила одна из теней низким голосом. «Да».

«Знаешь ли ты, зачем пришел?» «Да».

«Зачем?» – спрашивающий усилил голос, так что он зазвенел под потолком.

«Вступить в ряды «Хаганы».

«Во имя чего?»

Тут я несколько различил говорящего. Это был старик с узким разрезом рта. «Чтобы защищать еврейские поселения от нападений врага», – ответил я и тут же ощутил раскаяние, ибо Габриэль отверг бы с презрением такой ответ.

«Кто наш враг? – спросил молодой человек с толстым носом.

«Арабы», – ответил я, снова чувствуя, как бы отнесся Габриэль к этому слишком примитивному ответу.

«Неправильно!» – командным тоном сказал он. – Враг это тот, кого твой командир будет видеть как врага. Понял?»

«Да», – ответил я, смущенный новой формулой.

«Ясно ли тебе, что ты должен будешь подчиняться твоему командиру, не мешкая, и без всякого возражения?» «Да».

«Готов ли будешь это сделать вопреки желанию родителей?» «Да».

«Готов ли будешь встать в полночь, в момент, когда тебя вызовут, покинуть дом, не попрощавшись и не сообщив, когда вернешься?» «Да».

«Подумай хорошо, – вернулся старческий голос, – ты можешь еще передумать. После будет невозможно это сделать».

«Я не передумаю», – ответил я обиженным и, насколько можно, решительным голосом.

«Ты должен сейчас поклясться в верности «Хагане». Повторяй за мной слово за словом: клянусь…

«Клянусь».

«Быть верным целям «Хаганы». Я повторил.

«Безусловно подчиняться приказам командиров». Повторил.

«Хранить в абсолютной тайне свою принадлежность к «Хагане», и все, что мне известно о ней».

Повторил и вздохнул с облегчением, понимая, что церемония подошла к завершению.

«Теперь тебя поведут знакомиться с командиром твоей будущей роты. Можешь идти».

«Смирно!» – приказал голос у двери. Я пошел за человеком в другое место, ярко освещенное, и увидел перед собой Габриэля Тироша.

Глава четырнадцатая

1

Не сговариваясь, мы собрались в сосновой роще возле старого здания. Впечатление последнего из нас, кто прошел церемонию и увидел в конце того, кого увидел, было настолько сильным, что мы пытались успокоить его тем, что все пережили то же. Первой общей реакцией было чувство обиды. От нас скрыли то, что мы имели право знать. К этому присоединялось нелегкое чувство, испытываемое человеком, которого одурачили. Только Дан и Айя отнеслись совсем по иному.

«Ценность Габриэля, – провозгласил Дан, – повысилась в моих глазах в десятки раз. Он не имел права никому рассказывать о своей принадлежности к «Хагане», и выполнил свой долг».

«Но зачем он посвятил свое время нашему «узкому кружку», – выступал против него Яир, – если заранее знал, что в будущем мы будем учить все, что учили с ним, когда вступим в «Хагану»?»

«Может, для нас у него существует особый план занятий. Ясно же, что он хотел делать с нами то, что не собирался с каждым».

«И все же он мог не ставить нас перед неожиданностью, – продолжал с горечью сопротивляться Яир, – что еще можно скрывать от людей, с которыми вместе стреляют в поле и швыряют гранаты?»

«Кончайте вести себя как малые дети, которых обманули, – решительно сказал Дан, – решив не рассказывать нам о членстве в «Хагане», Габриэль был верен клятве, точно так же как все мы, дав ее только что».

Я же поодаль беседовал с Айей у сосны, к которой она прислонилась. Я видел, что неожиданная встреча в подвале заставила кровь отхлынуть от ее лица до того, что оно выглядело безжизненно бледным и лишенным выражения.

«Как было?» – спросил я ее.

Слабая улыбка была ответом.

«Ну, и каково твое мнение?»

«Пока я ни о чем не думаю».

«Было ли в этом какое-то оскорбление?»

«Оскорбление?» – удивилась она.

«Ну, и как тебе видится наш ротный командир?» – это был вопрос, чтоб хотя бы немного ее раззадорить.

«Теперь мы не будем с ним часто встречаться».

«Почему?»

«Командир роты не встречается с рядовыми. Нами будет заниматься какой-нибудь старший по отряду».

«Ты так полагаешь?» «Да».

Я почувствовал, что эта ее мысль, которая мне раньше не приходила в голову, вызывает во мне сильное возражение.

«Как это? Выходит, что все наши походы в поле, стрельба, беседы, чтение стихов, – все это внезапно прекратится?»

«Может это даже лучше»

«Почему?»

«Оставим это», – голос ее был настолько полон затаенной боли, что я тут же отстал от нее. Снова я был поставлен в тупик ее словами, так что продолжать разговор просто не было смысла. По сути, она намекнула мне, что ей нечего добавить к уже сказанному.

К нам подошли остальные трое, вероятно, пришедшие к некому согласию.

Общее решение было – просить срочной встречи с Габриэлем, чтобы выяснить непонимание, которое столь нас взволновало и обидело. Но и тут он опередил нас, назначив нам встречу у себя назавтра.

2

«Я обязан вам объяснять то, что произошло вчера», – начал он, – и выражение ваших лиц говорит, что сделать это я должен немедленно. Я чувствовал это еще на утренних уроках. Я предполагал и раньше, что ваше вступление в «Хагану» приведет к некоторым проблемам».

«Не вступление в «Хагану», а представление нас ротному командиру», – поправил я его с некоторой наглостью, стараясь, чтобы обвинительное выражение на моем лице при входе в комнату, не размягчилось от первой его улыбки.

Он улыбнулся мне и сказал:

«Несомненно, вы полагаете, что я приготовил для вас театральный спектакль, сохраняя наибольшее напряжение для последнего акта».

«Что-то наподобие этого», – сказал Яир.

«Итак, вы ошибаетесь», – он посерьезнел, и улыбка исчезла в морщинах, собирающихся у рта.

«Ты, несомненно, помнишь, каков был мой ответ на твой вопрос, не вторгаются наши действия в область, которой должна заниматься «Хагана» – обратился он к Яиру.

«Да. Это было во время нашего патрулирования Тель-Эль-Поль».

«Сказал я вам, что наши военные занятия до вступления в «Хагану, не помешают делу, а помогут вам стать бойцами избранного, особого подразделения».

«Удивляюсь, – хлопнул Яир себя по лбу, – как не пришло нам тогда в голову спросить вас, принадлежите ли вы к «Хагане», «Сомневаюсь, получили ли бы вы ответ. Но вернемся к нашему делу. Это действительно была моя цель: сделать из вас бойцов особого подразделения «Хаганы», чтобы вы могли выполнять именно особые задания, когда будете призваны к этому»

«Кажется мне, что ваша цель была значительно шире», – сказал я.

«Ты прав, И сейчас пришло время развернуть перед вами планы. С избранными бойцами «Хаганы», какими вы теперь являетесь, можно говорить без всякой утайки. Вы ведь знаете, что уже давно я жду прихода «событий». Но я не хотел встретить их с пустыми руками, а приготовить оружие нападения, с помощью которого мы сможем доказать арабам, а если будет необходимо, и англичанам, кто в этой стране тот, кого надо бояться. До сих пор вы знали о моих планах. На связь же с «Хаганой» я не мог даже намекнуть, ибо это просто был мне запрещено».

Он замолк, взял трубку. Снова я увидел в лице Айи появление острого чувства неприятия к зажиганию трубки, и того затуманенного взгляда, который возникал у нее от запаха золотистого табака «Африкандер». Я мог поклясться, что она сейчас выйдет на балкон, как это уже было однажды, но на этот раз я не собирался выйти за ней, ибо не хотел пропустить ни одного слова Габриэля. И все остальные нетерпеливо ожидали, что клубы дыма поднимутся к потолку, а сам он вернется к важной для нас беседе.

«Я мог позволить себе подвергнуть опасности должность преподавателя истории, или частного человека по имени Габриэль Тирош. Но ни при каких обстоятельствах не могу подвергать опасности ротного командира «Хаганы». Представьте себе, что я ошибся в выборе, и кто-либо из вас проболтался о наших делах. Ясно, что в таком случае ущерб был бы намного больше, если бы болтун знал, что я командир «Хаганы». Теперь вам понятно, почему я это не сообщил вам тогда, когда дал пистолеты и гранаты?»

«Теперь я знаю, в конце концов, откуда у вас были пистолеты и гранаты», – сказал Дан, показав, что этот вопрос не давал ему покоя. – Это мне стало ясно в тот момент, когда я был вам представлен».

«И при всем при этом, ты не знаешь того, что должен знать. Не знаешь, к примеру, где хранится оружие, которым вы пользовались. Но я не собираюсь тебе это открыть. Во всяком случае, не сегодня вечером. Вы должны привыкнуть к идее, что сокрытие некоторых фактов не является оскорблением или пренебрежением. Не путайте между моим отношением к вам, и вещами, которые я обязан скрывать. От этой чувствительности, которая подходит любовным парам, когда кто-то из них скрывает какие-либо измены, вы должны освободиться, и как можно быстрее».

И он начал говорить, как знакомый нам прежде Габриэль Тирош, властным тоном, на грани команды, для которой еще не настало время. И не потому, что он этого не мог сделать, а потому, что выбирал возможность оставаться в области голосов, входящих в сознание и сердце без того, чтобы рвать ими уши командными окриками. Этот тон решительного и четкого объяснения я любил больше его улыбки, ибо не верил, что она долго задержится на его губах, а почти тут же исчезнет, уступив место выражению серьезности и решительности, которые создали власть над нами, называемую Габриэлем Тирошем.

Несколько минут спустя мы стояли перед ним, видя самих себя, за исключением, быть может, Дана и Айи, по-детски глупыми.

«До вашего вступления в «Хагану», – продолжал он, – я не мог сказать вам о том, что являюсь командиром». Но также ясно, что я не мог только для вас организовать отдельно церемонию вступления в организацию. Вы должны понять, что для этого существуют четкие и твердые правила. Существует приемная комиссия, и все должны предстать перед нею, и есть командир, перед которым все обязаны появиться. Эту церемонию прошли десятки юношей и девушек, точно так же, как и вы».

Голос его повышался с минуты на минуту, и, показалось мне, сейчас перейдет в крик. Но крика не было. Возникла пауза, в которой воцарилось безмолвие до следующего мига, когда мы услышали внезапно голос муэдзина из соседствующей с домом мечети, и звуки эти были настолько громкими, что, казалось, доносятся прямо с балкона.

«А теперь оставим в стороне эти трели обвинения и примирения, и обратимся к будущему», – сказал он, – пришло время оставить эти ребяческие занятия, и видеть, что нас ждет в жестоком мире взрослых. Ясно, что мир этот не готовит вам красивый прием»

«Вы имеет в виду то, что сейчас происходит в стране?» – спросил я с некоторым сомнением, ибо не был абсолютно уверен в изменении настроения в его голосе.

«Да, – сказал он, – я имею в виду восставшие арабские банды. Мы так еще не нашли способа справиться с ними, как положено. Они хотят нас уничтожить, или навсегда засадить за решетку, чтобы иметь возможность бесчинствовать по всей стране».

«И что делает «Хагана» против этого?» – спросил Дан.

«Пока она не в силах изменить ситуацию. – Ответил он. – В данный момент наш еврейский анклав придерживается линии обороны по всему фронту, за проволочными заграждениями, бетонными стенами, мешками с песком или землей. Единственно, что евреи посылают в сердце врага, это свет прожектора, который они поставили, на водонапорную или наскоро сооруженную деревянную башню».

Мы знали, что по всем этим вопросам у Габриэля есть особое мнение. Мы помнили его слова о том, как следует отвечать на бандитские выходки арабов. Но сердце подсказывало нам, что сейчас мы услышим более ясные и подробные ответы.

«Не думаю, что наше руководство будет долго придерживаться линии обороны. Позже или раньше все придут к старому правилу, что лучшая оборона – нападение. Но проблема в том, что мы тем временем потеряем политически, и что выиграют арабы. Если мы будем долго тянуть с контрударом, мы можем проиграть всю кампанию, и поздно будет исправить совершившееся. Но оставим это политикам».

Тут же он торопливо поправил сказанное: «Вернее, дадим политикам определенное время, чтобы они проснулись и начали действовать».

Мы чувствовали его старание говорить умеренно, не делая даже намека на то, что он старается настроить молодежь против политических лидеров. Но из общего настроя его слов поняли, что есть предел умеренности, и терпение его может истощиться, если за данное им время политики не поймут ситуацию и не изменят подход к ней.

«Но есть вещь, которую «Хагана» обязана сделать немедленно» – подчеркнул он, постукивая трубкой по столу. Немного пепла высыпалось на ковер, и я увидел, как Айя следит за тем, как он сыпется и застревает в ворсе.

«Хагана» должна подготовить штурмовые отряды, которые будут введены в действие в необходимое время. Нельзя нам тратить его на всякие пустые маневры и на игры в атаки. Теперь вам ясно, почему я не ждал до вашего вступления в «Хагану», я начал вас готовить намного раньше. Я знал, что должно произойти в будущем, и хотел выиграть время».

Он замолк на минуту, и затем добавил: «И я выиграл его».

Оглядел нас, как бы оценивая, и продолжил:

«Я получил, в конце концов, роту, которую готовил. Мы должны в будущем выпустить в горы стаю молодых волков, чтобы от каждого их завывания впадали в страх и панику бандиты в Лифте и Колонии!»

Зеленые его глаза блеснули, и на миг мне показалось, что это фосфор в глазах волков, о которых он говорил. Слова эти вызвали в нас трепет. Именно потому, что он всегда сдерживал свои чувства, эта вспышка произвела на нас сильное впечатление.

«Будем ли продолжать встречаться, как раньше?» – спросила Айя. Я понял, что она чем-то озабочена, но чем, сообразил позже.

«Конечно, продолжим. Я делаю из вас командное ядро роты. После того, как вы пройдете специальный курс, вы станете командирами отделений. Вот вам и весь план на будущее.

Глава пятнадцатая

1

Тем временем бесчинства арабов продолжались, и не было видно им конца и края. Количество убийств и диверсий не уменьшалось. Наоборот, дерзость бандитов усиливалась с недели на неделю. По ночам мы слышали стрельбу среди домов в пригородах Иерусалима – Санхедрии, Аразе, Байт-Ва-Гане – по всем границам города. По утрам выходили газеты с именами новых жертв в черных рамках. Смиренность, выражаемая в аббревиатуре над каждым некрологом «Ашем иком дамо» – «Бог отомстит за его смерть», начала вползать в наши сердца, подобно червям позора. Мы не понимали, почему надо перекладывать на Бога долг мстить за пролитую кровь наших братьев, снимая с себя ответственность. Но мнение большинства еврейского населения, выражаемое газетами, было не против собственной беспомощности, а против британских властей, которые не применяют политику сильной руки против этих преступлений.

«Поджигают поля и леса, вырубают деревья, бросают бомбы, а правительство молчит!» – кричали с горечью заголовки с первых страниц ивритских газет в те дни, и с этим было абсолютно солидарно большинство читателей, но для нас это было лишь еще одним знаком бессилия руководства еврейского анклава. Со временем чтение газет превратилось для нас в пытку. Запомнились мне два сообщения, казалось бы, второстепенных, от которых закипала кровь в жилах. Речь не шла об убийствах. В одной заметке писалось, что жители Тель-Адашим бросились тушить подожженные поля. Но, подбежав к огню, они были встречены стрельбой. Один из них ответил выстрелом, был схвачен полицией и предан суду. Другая заметка рассказывала об одном крестьянине из поселения Гиват-Ада, который, услышав стрельбу, вышел на порог своего дома с ружьем в руке, и только за это был арестован.

До прочтения этих сообщений, мы не представляли, насколько погружены в атмосферу, привезенную с чужбины, и насколько зависимы от милости британского барина: пожелает – даст нам право самообороны, не пожелает – арестует за это и засадит за решетку. Радость, с которой евреи встретили сообщение о небольшом увеличении британских сил («Стало известно, что по требованию верховного наместника посылается воинское подкрепление на Святую землю», – сообщили утренние газеты), виделась нам, как радость бедных и униженных евреев галута: барин, наконец-то, проснулся и решил их защищать. Но тут же чувство радости оборачивалось долгими стонами, прерываемыми по-ребячески вопросительными знаками: «Закончатся ли поджоги? Прекратятся ли бесчинства? Станут ли безопасными дороги?» Весьма скоро выяснилось, что никакие бесчинства не прекратятся, и ни одна дорога не безопасна. Два еврея были застрелены в Старом городе, трое – при выходе толпы из кинотеатра «Эдисон», в центре города. И так изо дня в день. Но реакция была привычной. Еще несколько слов профессиональной скорби, и новые могилы исчезали в небытии.

2

В один из дней я увидел Яира в страшном волнении, указывающим на газетную страницу с портретом в черной рамке.

«Вот, видишь?.. А ведь это правда!».

Это была фотография парня по имени Иосеф Левин, которого застрелили вчера, когда он ехал в автобусе Моца-Иерусалим. Иосеф был товарищем Яира в дни, когда они учились в одной народной школе, жили по соседству, сидели на одной школьной скамье, оба принадлежали к движению «Лагеря восходящих», а по окончанию той школы расстались. Иосеф оставил учебу и движение, стал работать электриком, и редко встречался с Яиром.

Яир не мог найти себе места, метался из стороны в сторону, поглядывая на портрет и бормоча:

«Как это…Ведь только недавно мы делали с ним уроки, и вот, он смотрит на меня из траурной рамки… Пойдешь со мной на похороны».

Я не был знаком с парнем, но взволнованный и в то же время несчастный вид Яира заставил меня тут же согласиться. Не знаю почему, но было немало людей, встреченных мной в течение жизни, которые в тяжелый для них час делились со мной своим горем, ибо, вероятно, были уверены, что я не останусь равнодушным к их переживаниям. Никогда не мог отказать душе человека, которая просила меня погрузиться вместе с ней в глубины ее горя.

Итак, мы обнаружили себя среди небольшой группы людей, которые ожидали во дворе больницы начала похорон. Это была одна из самых печальных иерусалимских процессий, которые начинаются во дворе больницы «Адаса» и заканчиваются на Масличной горе. Время о времени слышались всхлипывания матери, и чувствовалось усилие отца быть по-мужски сдержанным. Все это вызывало слезы у сопровождающих. Даже Яир исподтишка вытирал глаза.

«Несчастная мать, – говорил он с трудом из-за душивших его слез, – Иосеф был всей ее жизнью». Успокоившись, он рассказал мне, какой она была доброй, всегда сажала его обедать вместе с Йосефом в те голодные дни в Санхедрии, чистила ему одежду и пришивала болтающиеся пуговицы.

«Посмотри, какое серое лицо у отца. Я помню его крепким плотным мужчиной с красным затылком и красным лицом. Иногда он приглашал моего отца распить бутылку арака, и я слушал их споры, каких вообще в нашем предместье не было. А теперь постарел и поседел».

По пути на Масличную гору автобус пересекал несколько арабских сел. Около одной из лавок стояла шайка парней и откровенно улыбалась от удовольствия.

«Каман вахад!» – «Еще один!»

Надгробное слово произнес один из учителей погибшего, явно подготовившийся к этой печальной церемонии. Речь его катилась по накатной дорожке патетических цитат из Святого Писания. Затем выступил один из инструкторов движения «Лагеря восходящих» и предложил, чтобы движение посадило деревья в память Иосефа. Я видел, как лицо Яира краснеет от злости.

Затем отец Иосефа пожимал руки и пытался тоже что-то сказать:

«Мой Иоси, – с трудом выдавил, глядя в отверстую могилу, – я хотел вырастить тебя, как доброго еврея, научить Торе и ремеслу, и вот, что случилось… Ты не виноват, Иоси. Виноват бессильный народ Израиля.

Был бы он сильным, с тобой бы это не случилось, Йоселе…»

Он глубоко вздохнул, чтобы преодолеть ком, стоящий у горла. И тут Яир вскочил на его место и обратился к нему.

«Господин Левин!» – крикнул он, лицо его пылало, глаза были полны слез, – Вы помните меня? Я Яир Рубин, товарищ Иосефа. И я хочу уверить вас… Я клянусь… Кровь Иосефа не пролита зря… Есть, кто отомстит за нее. Народ Израиля не бессилен. Рука, поднявшаяся на Иосефа, будет отсечена. Народ Израиля отсечет ее, как и руки других убийц… Вы еще убедитесь, господин Левин, что я не лгу!»

Он обнял за плечи отца покойного, который теперь рыдал в полный голос, не в силах себя сдержать. Мать обняла Яира, охватив его голову дрожащими руками:

«Ой, дорогой мой Яир! Душа моя, Яирке. Как ты вырос с тех, Господи, Боже мой… Годами ты был у нас с Йосефом, потом вдруг исчез. И смотри, где мы встречаемся. И все это сделал убийца из Моцы…»

«Он ответит за это, говорю я вам! Он и все эти сволочи из Лифты, Колонии и Касте ля… Мы еще сотрем с лица земли этих убийц, коптящих небо».

Я увидел смятение на лицах людей, не из-за трагических минут у могилы, а из-за слов Яира. Несколько его товарищей из движения «Лагеря восходящих» перешептывались, явно выражая недовольство, а на лице учителя, говорившего надгробную речь, застыл испуг, как будто рядом с ним разорвалась бомба. Все вперили взгляды в Яира, словно бы это было существо другой расы, странное чудовище. Впервые я понял разницу между нами и ними: все эти добрые евреи, пускающие слезу и молящие Бога о мести или ждущие реакции властей, не обучались в ишиве Габриэля Тироша. Именно в эти минуты мне стало понятно, какую пропасть он создал между нами и другими, которые не ходили с ним в ночные походы, и не чеканились, как мы, под его молотом.

На обратном пути в город к Яиру подсел в автобусе инструктор из «Лагеря восходящих» и начал нашептывать ему на ухо явно слова выговора.

«Ты что, не знаешь указание нашего руководства сдерживаться и не отвечать арабам их же монетой. Почему же ты сказал то, что сказал?»

Я видел отвращение на лице Яира. Я знал, такое же выражение выступило на моем лице. Мы оба знали, что давно перестали быть послушными членами движений и организаций, став людьми Габриэля.

3

Габриэль считал политику сдерживания одной из гримас еврейской души, еще не освободившейся от оков унижения и страданий среди других народов. Но, с другой стороны, он был против эмоционального подхода – жажды мести. В этом была разница между нами и ним. Тот огонь мести, который он зажег в наших сердцах, взвешивался им с военной и государственной точки зрения. Никогда он не говорил нам об акциях мести в духе «рассчитаться», «дать по зубам», «око за око». Вначале мы не улавливали разницу в этих понятиях. Но его объяснения не оставляли никаких сомнений. Это не предваряло те столкновения «за» и «против» сдерживания, которые развернулись в гимназии. В нашем седьмом классе большинство было «против», ибо трудно было представить себе другую позицию в классе, где такие парни, как Дан, Аарон и Яир, представляли «аристократию», определяющую мнения и лозунги и являющуюся примером поведения для остальных. Классный руководитель был, естественно, главным фактором всего этого, хотя впрямую ни разу не высказывался «за» или «против» в стенах класса. Вся его деятельность была за кулисами «узкого кружка», но этого было достаточно, чтобы выработать отношение к проблеме у всех остальных учеников класса вне кружка. Разговоры против сдерживания не прекращались за партами, выплескивались в коридоры на переменах, передавались в другие классы, которые держали ухо востро, прислушиваясь к этим дерзким, не принятым в те дни, разговорам. Дошло это и до учительской и директора доктора Розенблюма, который решил прекратить «опасное направление мыслей» среди питомцев его гимназии. О школьном общем собрании большими буквами сообщалось на доске объявлений. Под заголовком более скромно было написано: обсуждение текущих вопросов. Собрание было назначено на последние два часа занятий в ближайшую пятницу. Сообщение возбудило еще больше школьную братию и усилило дебаты на переменах.

Собрание принесло боль и разочарование доктору Розенблюму. Собираясь обратиться к «шалунам» и «не смышленышам», чтобы обратить их на путь истинный своей речью, основанной на изречениях мудрецов и поэтов, он столкнулся в своей вотчине с обществом молодых людей, терпение которых дошло до предела при виде черных рамок и соболезнований в газетах, ставших привычной части ежедневной жизни. И они по-взрослому выставляли против его слов изречения других мудрецов и поэтов. Тому, кто ссылался на одну из десяти скрижалей Завета «Не убий!» они противопоставляли – «Кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет». Тому, кто цитировал Бялика – «Возглашающий месть будет проклят на все времена! Месть за кровь ребенка еще не изобрел сатана!», отвечали строками из Шауля Черниховского – «Есть у меня сабля и кулак – бить в бровь – убить человека-зверя – кровь за кровь!»

Тут господин Дгани провозгласил, что «Черниховский ошибался», вызвав взрыв смеха среди учеников. Попытки других учителей прийти на помощь директору не ослабили наш напор. Когда долго и патетически говорилось о «духе Израиля», не допускающего кровопролития, из зала был задан наивный вопрос по поводу царя Давида, нашего славного псалмопевца. Ведь он до такой степени отдалялся от крови, что принес с собой скромный подарок – крайнюю плоть двухсот филистимлян, или положил на землю моавитян – измерить их одной веревкой, чтобы оживить, и двумя веревками, – чтобы умертвить. По сей день меня потрясает наша тогдашняя мгновенная и хитроумная реакция и главное, знания, которые, конечно же, использовались в демагогических целях, но указывали на то, что не зря мы тратили время на учебу и сохранили в памяти многое из того, что преподавали нам наши учителя. Мы отвечали им их же оружием – цитированием первоисточников и Писания, приведя их в настоящее смятение, которое они не могли скрыть от нас. Все это время Габриэль, сидящий среди учителей, не проронил ни слова. Я видел, что уровень дебатов, соскользнувший в область эквилибристики цитатами, ему не душе.

4

Тотчас после собрания Габриэль назначил нам встречу. Сердце подсказывало нам, что речь на этот раз будет идти о сдерживании, и мы не ошиблись.

«Хочу вам сказать, что вы меня разочаровали, – начал он без обиняков. – Проблема сдерживания слишком серьезна, чтобы использовать ее для упражнений по знанию ТАНАХа или литературы. Цитирование библейских строк и рифмованных стихов не может представлять доказательство «за» или «против» сдерживания.

Мы пытались оправдываться, мол, не мы выбрали этот путь, а доктор Розенблюм и другие учителя, участвовавшие в дискуссии. Но он резко отверг эти оправдания.

«Вы должны были перевести диспут с рельс схоластики на рельсы политики, ибо проблема, главным образом, политическая. Или вы серьезно думаете, что лидеры нашего еврейского анклава провозгласили политику сдерживания, потому что нашли ту или иную цитату, клеймящую убийства?»

Он обвел нас всех сердитым взглядом, как бы проверяя, есть ли среди нас кто-то, думающий, как он, и продолжил:

«Причину того, что наше руководство избрало линию сдерживания, надо искать лишь в политическом аспекте. Во-первых, оно не верит, что в наших силах ответить арабам той же монетой. Во-вторых, только эта линия позволяет им требовать от британцев и всего мира предпринять более решительные шаги против действий арабов и дать более значительные права защиты евреям. Против этой линии вы должны были выйти с настоящими свидетельствами, а не с быстрым перелистыванием книг религиозных и стихотворных. Умение, наслюнив палец, перелистывать древние страницы, не имеет никакого отношения к проблеме, которая не в том, кто сказал что, и где сказано то, что сказано…»

На этом насмешки Габриэля по поводу собрания окончились. Он, казалось, забыл о нем и начал говорить исключительно по делу.

«Я убежден, что определение руководством наших боевых возможностей в самом принципе ошибочно. Оно просто не знает своей молодежи, не представляет, какие ударные силы растут под самим их носом. Члены Национального комитета и Еврейского Агентства все еще мыслят масштабами Трумпельдора, организации «Ашомер» и самообороны 1921-го и 29-го годов. Все это достойное прошлое, но весьма скромное и ограниченное по отношению к будущему нашей страны. Лидеры никак не могут взять в толк, что судьба давно подносит им иную – атакующую задачу, а не оборонительную в духе поселения Тель-Хай. Руководство не умеет использовать ваши силы для новой цели, ибо не представляет, какова сила инструмента, называемого израильской молодежью».

«Чем же объяснить отношение руководства к молодежи?» – спросил я.

Я всегда любил речь Габриэля, когда из узкого круга злободневных событий он вырывался к широкомасштабному объяснению явлений. Только тогда можно было видеть, что означает для человека его уровня достичь пределов собственных возможностей. Пока он не развернул перед нашими глазами исторический фон явлений и не вник в тайны их развития, его дело виделось мне незавершенным. Дан и Аарон даже выступали против меня, потому что я уводил его внимание от актуальных событий к общим объяснениям. Их интересовали лишь реальные факты, а не то, что граничило, по их мнению, с «философией».

«Итак, – отвечал Габриэль на мой вопрос, – абсолютно ясно, что добрые люди из офисов Еврейского Агентства лелеют в душе жизнь молодежи их поколения, а не сегодняшнего. Идеал мужества воспринимается ими тоже в традициях их поколения: организовать самооборону в Гомеле, или стоять на страже за стеной и под ее прикрытием выйти в поле, чтобы сделать несколько кругов. Дальше этого их воображение не простирается. В глубине души они все еще проживают в гетто, которое все время надо оборонять от грабителей и хулиганов. То, что можно выйти из гетто, если даже оно за колючей проволокой и оборонительными укреплениями, какие сейчас по всей нашей стране, и атаковать врага так, чтобы он оказался в гетто, не улавливается вообще их понятиями. Потому они доказывают, что это не в их силах, или безнравственно. Они решились бы ответить врагу, если бы в это верили. Но живут они еще жизнью «червя Иакова», который предпочитает укрепиться в своей норе и чувствовать, что он уже не червь, а змей, кусающий копыта коня. Еврейская молодежь в ближайшем будущем докажет свою настоящую силу».

«Когда же это будет» – нетерпеливо спросил Дан.

«Не раньше, чем она потеряет терпение от бездействия британцев. Пока же она верят в то, что если будут соблюдать закон и порядок, получит в будущем вознаграждение за хорошее поведение. Хотят быть «послушными детьми», которых мать хвалит за послушание, дает им конфетку, только бы они не водились с «нехорошими детьми». Но они забывают, что в международной политике нет «добрых детей», есть лишь наемники. А политические конфеты дают не за прилежание и верность, а, наоборот, за демонстрацию самостоятельной силы, способной восстать и постоять за себя».

«И вы полагаете, что британцы не считают еврейский анклав самостоятельной силой?» – спросил я.

«С чего бы они так считали? Почему они должны считать такими людей, которые просят днем и ночью помощи, покровительства, обороны, клянутся в верности им, тем, кто этого недостоин? Поставь себя на место британцев хотя бы на миг. С кем бы из двух ты бы склонялся к примирению: с тем, кто стоит с тобой лицом к лицу и проливает твою кровь, доказывая изо дня в день, что он властвует и бесчинствует в стране, или с тем, кто примирен с тобой изначально, и только умоляет тебя спасти его из рук первого, постоянно напоминая об обязательствах в отношении него? Несомненно, ты бы сделал все, чтобы прийти к пониманию с первым, даже если это во вред второму, более тебе верному. Ибо политика это не банк для оплаты за покорность, а банк, оплачивающий спокойствие, которое хотят купить у того, в чьих руках ключ к этому спокойствию».

И опять я хочу добраться с помощью Габриэля до корня проблемы, немного из-за буквоедства, присущему моему характеру, немного из желания поколебать абсолютную уверенность Габриэля в своей правоте:

«Вы действительно полагаете, что британцы могут забыть декларацию Бальфура и все ее обязательства в отношении евреев?»

«При словах «декларация Бальфура» передо мной возникает привидение», – губы Габриэля сузились. – Надеюсь, что никто из вас не считает всерьез, что эта декларация дана была из любви к иудаизму и к Израилю. Ни персидский Кир и ни английский Кир не давали декларации от щедрости сердца. Цель обоих была – создать здесь анклав, на который можно было опираться в этой части мира. В тот момент, когда британцам стало ясно, что здесь есть сила, превышающая силу сионистского анклава, вариант ТАНАХа в их устах изменился, и декларация Бальфура стала призраком. Каждый день, проходящий здесь под знаком сдерживания – еще одна горсть земли на могилу этой декларации. Или вы вправду думаете, что британцы готовы прокладывать путь декларации Бальфура штыками своих солдат?»

Все время, пока длилась беседа, Дан не переставал нервничать. На мучающий его вопрос, заданный им еще тогда, когда начались бесчинства, он никак не мог получить ответа. Я знал, что это не дает ему покоя, поэтому не удивился, когда он обратился к Габриэлю грубо, в форме, явно граничащей с дерзостью:

«Смотри, – сказал он, – мы тут все болтаем и болтаем, но когда будут действия? Когда начнутся акции?»

Габриэль вовсе не удивился.

«А если я сообщу тебе, к примеру, что завтра ты выйдешь на акцию, – сказал он спокойным голосом, – что ты будешь делать?»

И не ожидая ответа, усилил голос:

«Ты бы устроил засаду бедному арабскому извозчику, который имел несчастье проехать через еврейский квартал, и выстрелил бы в него. Вот, он свалился в лужу крови. Тебе от этого стало легче?»

Дан не ответил.

«Итак, – голос Габриэля достиг высот, до которых редко поднимался, – не это было целью моих занятий с вами всю эту зиму. Не для этого я выковывал из вас боевое подразделение. Я не собираюсь заниматься грязным мясницким делом мщения, а намереваюсь готовить вас к длительным военным действиям. Для этого необходимо время. Кто не может ждать, пусть присоединяется к мстителям на обочинах предместий, бросает камни, поднимает топор, колет ножом, стреляет в прохожего араба, и таким образом успокаивается. Не лежит моя душа к таким бесчинствам. Я собираюсь выкорчевать корень зла, – лидеров и подстрекателей в арабских селах, дающих укрытие бандитам, а не прохожих арабов. И если в один из дней я нарушу приказ о сдерживании, то это будет лишь во имя настоящей атаки на врага, и тогда, быть может, я смогу вывести в бой гораздо больше сил, чем наше маленькое отделение».

Он замолчал на миг и глубоко вздохнул.

«Поверьте мне, что и мое терпение проходит тяжкое испытание».

Глава шестнадцатая

1

Так началось наше участие в деятельности «Хаганы». Но это было совсем не то, на что мы надеялись после слов Габриэля о создании ударных отрядов. Вместо этого пришли серые, как нам казалось, бесперспективные, будни.

Мы занимались военной подготовкой, успевшей надоесть еще в пору молодежных движений. Нас направили в разные отряды. Айя перешла в группу девушек.

Наш командир изо всех сил старался внушить нам необходимость соблюдения тайны. На первом занятии нас обучали правилам передачи команд, которые должны проходить под шифром «п.с.» – обозначающим первые буквы слов «приказ связи». Он долго объяснял, каким образом следует быстро передавать приказ по цепочке, даже если он поступит ночью. Мы ждали, что вот-вот начнется более новое и важное.

Тогда мы приступили к изучению карты Иерусалима и его окрестностей. На большом листе мы должны были начертить две центральные улицы города, – Яффо и Кинг Джордж, а затем изобразить четыре квартала, которые окружали перекресток этих улиц. Причем не карандашом, а только тушью. Затем все наши инженерные экзерсисы были переданы командиру. Его довольное выражение лица, было точь-в-точь, как, у нашего преподавателя арифметики в четвертом классе начальной школы. Все это черчение злило меня до такой степени, что я пытался отыграться, задавая, на первый взгляд невинные, но с плохо скрываемой иронией, вопросы. Я интересовался, следует ли отмечать на карте такие учреждения, как «Тнува» или Универмаг по продаже тканей – «Амашбир Текстиль», выделять красной линией дорогу от дома к школе. Командир, парень серьезный, не замечающий моих подколок, отвечал, что в этом нет необходимости.

Горькое разочарование Дана, который был вместе со мной в группе, выражалось в более интересной форме. Если мы рисуем Иерусалим и его предместья, считал он, то следует также наносить на карту и близлежащие арабские деревни, как, например, Силуан, Бейт-Ихса и другие. Это предложение несколько вывело из равновесия командира, который тут же задал встречный вопрос: как же ты войдешь в Бейт-Ихсу, чтобы начертить его строения? «Не знаю, – был ответ, – я и пришел в «Хагану», чтобы меня научили этому». Сама идея войти в арабскую деревню в дни непрекращающихся бесчинств, привела в замешательство командира и всех остальных, кроме меня и Дана.

После того, как нас научили владеть треугольником и линейкой, и рассчитывать масштаб, мы поднялись еще на одну ступень: нас привели в большое здание, в залах и подвалах которого сосредоточены были защитники города. Сестры милосердия, добровольно помогающие «Хагане», раздавали хлеб, консервы, колбасу и чай группам посыльных, и мы помогали им переносить эти продукты с места на место, грузить ящики в машины, которые развозили их на позиции «Хаганы» в городе и за его пределами.

Командир объяснял нам важность этих работ. Хотя они и не чисто военные, их надо прилежно выполнять, ибо от этого зависит нормальное питание наших мужественных бойцов, там, на окраинах города. Эту речь он завершил предупреждением, не прикасаться к продуктам, особенно лакомствам, предназначенным нашим защитникам.

Еще на одну ступень мы поднялись, когда начали нас посылать парами – патрулировать по границам еврейских кварталов и сообщать о том, что происходит в соседних арабских селах. Это уже было более интересное занятие. Для маскировки наших целей к нам присоединили девушек, и, таким образом, патрулирование превратилось в удовольствие. Пары подбирались с учетом дружеских связей, существовавших ранее, и сообщения типа «собралась толпа» или «подозрительная возня» были достаточной платой за романтические прогулки в разгар весны и напряженных занятий в школе, от которых мы были освобождены приказом свыше.

Еще одним романтическим знаком первых дней в «Хагане» было то, что мы могли уходить из дому на всю ночь. Командование почему-то решило, что нам следует ночевать не дома, а в одном из городских зданий, чтобы быть готовыми к ночным вызовам. Правда, насколько я помню, ни одного такого вызова не было. Никто не прерывал наш сон в комнатах, где мы спали на матрацах, положенных на пол. Эти правила совместной ночевки, в конце концов, приводили к тому, что многие бесились от безделья. Помню, как-то мы ночевали в офисах иерусалимской общины, и шатались из комнаты в комнату, пока не добрались до места, где хранился свадебный балдахин, хуппа, под которым раввины справляли свадьбы молодых пар.

Дурачась, мы устраивали ночной свадебный церемониал парня с парнем (девушек с нами не было) с чтением благословений, как это полагается по религиозному предписанию. Безделье давало досуг, и это плохо влияло даже на лучших из нас. Шутки и анекдоты были исчерпаны, и все искали нечто освежающее. Однажды в полночь я обнаружил себя и товарища на подоконнике окна третьего этажа одной из наших «гостиниц»: ошалев от скуки, мы мочились на улицу, получая удовольствие при виде прохожих, возвращающихся с поздних гулянок и не успевающих увернуться от брызг, летящих сверху. В этот момент мы и услышали выстрелы с окраины города. Хохот и веселье тут же сменились гневом и горечью. Мы валились на матрацы в ожидании кого-либо, кто освободит нас от вынужденного и бесцельного безделья и направит на настоящее дело.

2

Всегда моя душа была полем столкновения противоречивых чувств. Кажется, двойственность является высшим властвующим над нею законом. Никогда я не совершал поступка без того, чтобы одновременно не услышать тихую жалобу невыполненного действия. Даже сейчас, когда я сожалею о днях безделья в «Хагане», шепчет на ухо мое «альтер эго» предостерегающее ото лжи в этих строках: «Вопреки всему это были твои самые сладостные дни».

Воистину, чудесно было патрулировать с Айей почти каждый день по границам Иерусалима, по окраинам предместий – пешком или на мотоцикле, следить за всем, что происходило вокруг и передавать информацию командиру. Но, конечно же, нет человека, который патрулирует с Айей только для этого. Ждут его и другие, несравнимо более приятные вещи, чем наблюдение за арабскими кварталами. Хожу я с Айей и изливаю ей все, что накопилось в моей душе, точно так же, как и она делится со мной своими самыми заветными переживаниями. Потому мы не очень стараемся заслужить звание лучших разведчиков. Несомненно, некоторые необходимые детали ускользают от нас. Но не ускользают от меня мельчайшие изменения ее лица, улыбка, блеск глаз, и я радостно надеюсь, что разведывательная деятельность не имеют для нас такого значения, как часы проведенные вместе.

Командиры объяснили важность нашей разведывательной службы. По их словам, мы являемся ни чем иным, как глазами и ушами командования «Хаганы» в Иерусалиме. Выясняется, что все двадцать четыре часа вся округа Иерусалима находится под нашим наблюдением, и дежурные нашей роты тщательно следят за всем происходящим. Для меня и Айи в этом не было ничего нового. Вместе с Габриэлем, мы многие дни проводили в подобных, а то и намного более сложных и рискованных занятиях. Поэтому, когда командиры в очередной раз объясняли нам важность нашей службы, мы лишь улыбались про себя.

Новизна состояла лишь в том, что мы патрулировали город в часы школьных занятий. А что может дать столько радости, как погружение в начало лета, когда воздух наполнен запахами мяты, пшеницы…

Я был счастлив, что Айя захотела дежурить только со мной, а не с многочисленными претендентами на партнерство с ней. Я заметил, что треугольник Дан-Аарон-Айя несколько ослабел, и один из его углов сошел со своего места и уже не связан с двумя остальными. Что-то нарушилось в постоянстве «троицы из Бейт-Керема», и не было необходимости в том, чтобы Айя выходила и возвращалась в обществе двух старых друзей. Теперь я понимаю, что повзрослевшая девушка перестала находить интерес в делах, которые занимали юношей, и начала искать того, с которым могла бы делиться мнениями и впечатлениями, не касающимися политики, национального или военного дела. И тогда она сделала резкий поворот в мою сторону стремясь поделиться своими планами на будущее, а то и выплеснуть эмоции. И хотя я старался не предаваться иллюзиям, но медленно и неуклонно все вокруг начали нас воспринимать как влюбленную пару, и я старался таким выглядеть, чтобы подладиться под общее мнение. В последующие годы я ловил себя на том, насколько мы стремимся быть теми, за кого нас принимают другие, а не теми, кем являемся самом деле.

Я забывал то, что внушал себе все время: Айя видит во мне не больше, чем доверенного друга. И я начал находить более приятный смысл в нашем сближении.

3

Я патрулировал с ней по разным маршрутам. Проходя через предместье Мусрара, мы следили за тем, что происходит у Шхемских ворот Старого города. Мы шли через пригород Тальпиот в сторону железнодорожного вокзала, наблюдая за тем, что происходит в деревне А-Тур. Радостные искры молодости в глазах Айи, казалось, гасли от мрачных, ненавидящих взглядов попадающихся нам по пути арабов.

Как им, должно быть, мешали жить наши независимые шаги и то ощущение счастья, которым веяло от нас, не обращающих на них никакого внимания и не боящихся проклятий, которые они цедили сквозь зубы. От большой любви к Айе я забывал свою ненависть. Я не отвечал на их враждебные выпады, а спокойно изучал их, как изучают любую вещь, попадающуюся на пути, оценивая ее величину и вес и не придавая ей особого значения. Погружен я был в разговор с Айей, не думая об арабской проблеме больше, чем она того заслуживала.

Но проблема, таким образом, не исчезала, и в один из дней напомнила о себе так, что нельзя было от нее отмахнуться. Мы спускались на мотоцикле из квартала Ромема в сторону предместья Гиват-Шауль, чтобы наблюдать за гнездом время от времени бесчинствующей банды, обосновавшейся в Лифте, а затем продолжить путь из Гиват-Шауль в Бейт-Акерем по проселочной дороге, с которой видно было село Дир-Ясин. На расстоянии нескольких десятков метров от здания сельской школы, стоящего на обочине шоссе, я заметил трех молодых арабов, одетых по-европейски. Их прически блестели от бриллиантина, а туфли были из двухцветной кожи… Они ожидали нас явно не с пустыми руками. Один держал палку, двое других – кнуты, сделанные из использованных шин. Намерения банды были абсолютно ясны, но предупреждающий крик Айи, требующей уклониться от них, показался мне недостойным мужчины, и, приняв мгновенное решение, я ответил ей: «Едем прямо на них, и на полной скорости!»

Я нажал на газ, и мы буквально полетели вниз, прямо на банду, которая от неожиданности разбежалась в стороны. Тот, кто держал палку, и один из держащих кнут, вышли из игры. Но третий бандит, который был более быстр и хладнокровен, чем его сообщники, успел взмахнуть кнутом и стегануть меня по спине. Помню лишь, как я обрадовался от того, что подруга, несущаяся со мной, с лицом, покрасневшим от возбуждения, цела и невредима.

И лишь на подъезде к окраине Гиват-Шауля я почувствовал полосу боли на спине, как будто жгли меня каленым железом.

«Ты ранен?» – спросила меня Айя, когда я остановил мотоцикл.

«Нет! Пронесло!»

Но, взглянув на мою спину, она испуганно закричала:

«У тебя через всю спину – от плеча и до бедра – красная полоса».

«Ничего там нет, – попытался я сказать, насколько можно, спокойно, – всего лишь, вероятно, царапина от кнута».

«Мы едем немедленно в Бейт-Акерем, – решительно повела головой Айя, – найдем что-нибудь – наложить на рану».

Мы двинулись по проселочной дороге, соединяющей Гиват-Шауль с Бейт-Акеремом. Боли усиливались, и я уменьшил скорость, чувствуя, как кровь горячо течет по спине и рубаха все сильнее прилипает к коже. Внезапно увиделись мне раем наши прогулки в последние дни, раем глупцов, ложным волшебством окружающего нас ландшафта, такого мирного, а, по сути, состоящего из цепи ловушек и засад. Пробуждение от сна, который я в эти дни пытался по наивности соткать на окраинах Лифты и Мусрары, оказалось мгновенным. Я хотел спрятаться от арабской проблемы, так она дала знать о своем существовании свистом кнута.

4

Это было мое первое посещение дома Айи и знакомство с ее матерью. О госпоже Наде Фельдман давно шла слава красивой женщины с прогрессивными взглядами, активно сотрудничающей с женскими организациями. Теперь, увидев ее, я понял, откуда наследовала Айя особый цвет волос и красоту. Позднее, соединив разные высказывания Айи о матери в некий реальный образ, представший моим глазам, я понял скрытую печаль моей подруги.

Маленькая дочь, которая росла в доме госпожи Фельдман, очевидно, мешала ее деятельности. Пока отец был жив, он окружал малышку любовью и заботой. Но с уходом господина Фельдмана в мир иной, дочь была отсечена от живой основы, называемой родительской любовью, и превратилась в некий не очень важный пункт в жизни женщины, вся деятельность которой была вне дома. На первом месте были другие более важные пункты, одним из которых была учеба госпожи Фельдман в университете. Несмотря на возраст и семейную жизнь, госпожа Фельдман не прекращала свое стремление получить степень по философии, истории и общественным наукам. Даже в мыслях ее не было, о чем она заявила мужу, учителю начальной школы, оставаться на уровне знаний этой школы, выше которого учителя никогда уже не поднимаются за свою жизнь. Диплом преподавателя она спрятала в одну из сумок и начала учебу, стремясь в течение четырех лет получить академическое образование. Другим пунктом, которому она отдавала предпочтение перед материнством, был связан с ее общественной деятельностью. Госпожа Фельдман привезла с собой из России солидную меру социализма и надеялась заинтересовать им образованных женщин в стране. Свою общественную энергию она решила внести в организацию «Трудящиеся женщины». Она пыталась повысить статус нескольких директрис, занимавшихся ежедневной, лишенной всякого подъема, деятельностью, с тем, чтобы создать некую «настоящую систему трудящихся женщин, борющихся за свои права». Эту революционную идею она пыталась внедрить – требованием создать сеть детских домов, для чего, по ее мнению, следовало организовать демонстрацию тысяч женщин. Но они предпочитали заботу о своих детях походу к дворцу верховного наместника, чтобы протестовать против унизительного положения женщины, согласно старым оттоманским законам. Она удвоила свои усилия, чтобы убедить женщин-социалисток из профсоюза трудящихся поднять красное знамя борьбы, даже если придется сесть в тюрьму (в случае столкновения с полицией), собирать массовые митинги, на которых видела себя возбуждающей эти массы пламенными речами.

Несколько лет спустя, она поняла, что изучение философии и истории не даст ей ничего реального, если она к этому не присоединит профессиональный диплом адвоката. И она ринулась на юридический факультет, основанный мандатными властями, почти все время копаясь в книгах законов. Айя тогда училась в пятом классе. Мать объявила, что дом слишком велик для обеих, и каждый должен жить своей жизнью. С того года мать и дочь готовили еду каждая для себя, ложились спать и просыпались по собственному усмотрению. «Это абсолютная свобода, – определила Айя свое положение, – несет в себе одиночество и холод». Иногда в глубине одиноких ночей в ее комнате возникал облик отца, и это было ей единственной поддержкой. «В те часы, когда шакалы завывают на холмах вокруг Бейт-Керема, а колокола в Эйн-Кереме уныло названивают, необходимо за что-то ухватиться. Вот я и думала об отце».

«А мама?» – спросил я с удивлением.

«Она спит всего в десяти метрах от меня, но, кажется, находится за горами Тьмы»

5

Госпожа Фельдман осторожно приподняла край рубахи, но быстрым и решительным движением, не обращая внимания на мое слабое сопротивление и бормотание, что, мол, все это не стоит ее внимания.

«Надо обратиться к фельдшеру, – заявила она, – езжай немедленно в больничную кассу».

«Не стоит, – заявил я обеим героическим голосом, напрягая все свои силы, – вправду, не стоит».

«Молодой человек, – обратилась она ко мне мягким голосом человека, слишком озабоченного, чтобы слушать всякие глупости, – умереть от пули это мужество, но умереть от необработанной врачом раны, это просто глупая небрежность».

«Но ведь рана очень легкая», – пытался я сопротивляться из последних сил.

«Рана легкая, чтобы ею гордиться или написать о ней в газете. Но абсолютно достаточна, чтоб развести в ней целую колонию микробов».

Все это время она беспрерывно курила. И завершив свою речь, намекнула, что совещания с ней завершились. Взяла книгу с полки и быстро удалилась в соседнюю комнату, оставляя за собой клубы дыма.

К фельдшеру я не обратился. Возражал всеми силами требованиям и просьбам Айи, но согласился, чтобы она промыла рану мягкой ватой. От этой скорой помощи я ощущал высочайшее наслаждение, какое испытывают герои фильмов, позволяющие прикасаться к их ранам лишь пальцам любимых женщин. Дома я быстро сменил рубашку и вернулся в большое здание, словно бы ничего не произошло. Айя тоже никому ничего не сказала, и общность тайны была для меня в высшей степени приятна. Ночью я переворачивался от усталости на матраце – в сторону рядом спящего Дана. Долго не мог уснуть, а когда уснул, то вскоре проснулся от прикосновения руки Дана:

«Что ты так стонешь?»

«Неужели я стонал?»

И тут я почувствовал сильные боли в спине. Не мог на ней лежать, перекатывался с боку на бок. Я видел, что Дан тоже не спит, и все его внимание обращено ко мне. После короткого молчания, я рассказал ему о случившемся. Я чувствовал, как он тяжело дышит от гнева. Затем приподнялся с матраца:

«Вот, что получается от всех зимних учений и обещаний. Учились мы стрелять и попадать в цель. Учились швырять гранаты. И все для того лишь, чтобы какой-то арабский хулиган хлестнул нас кнутом, как будто мы были плененными им рабами»

«Что я мог сделать?» – спросил я его слабым голосом, как будто именно я был виновен в этом рабстве.

Он извлек из подмышки какой-то длинный предмет и зажег спичку.

«Видишь – пистолет? – продолжал он шепотом. – Я сумел достать его для себя без помощи «Хаганы». И я уверяю тебя, что обойдусь без ее помощи, если придет час пустить его в действие. Пулю в голову за каждое нападение, каждую рану, вот, что надо делать!» Он зажег еще одну спичку:

«Покажи рану».

Я чувствовал тепло спички, движущейся вдоль раны, и слышал его злое бормотание: «Очень узкий круг…» И тут донеслась стрельба с окраин города.

Глава семнадцатая

1

Пришло лето. Дни были жаркими. Но сильнее солнца снаружи, сжигало нас изнутри пламя накопившегося разочарования. Еще тогда, когда нас раскидали по разным группам связных, недоумение быстро обернулось горечью. Габриэль готовил нас к иному, явно не имеющему никакого отношения к ученическим чертежам кварталов Иерусалима и романтическим прогулкам по его окраинам.

По его расчетам, мы должны были пройти курс командиров рот. Увлеченно планировали мы, как передадим все наши знания и энергию другим, чтобы научить их тому, чему научил нас Габриэль, и выковать из них ударные, штурмовые отряды. С этими отрядами мы выйдем в горы и внезапно поразим врага на его пути к нашим поселениям и городам, или в его же селах, где он вообще не ожидает нас увидеть. Об этом мечтал Габриэль, во имя этого мы преодолевали трудности учений в холодные, но столь чудесные, зимние ночи. Когда эта мечта выродилась в скучную ребяческую реальность конспиративных встреч («конспирация» – любимое слово Габриэля из военного лексикона) за запертыми на замок дверьми школьных зданий, мы ощутили, что кто-то взял нас за горло и опустил с высот большой военной операции на землю малых дел, от которых ничего не меняется.

Часть этого накопившегося внутреннего разочарования прорывалась наружу вопросами и замечаниями, с которыми мы обращались к нашим командирам в «Хагане». Спрашивали, почему мы не выходим за пределы города, и нам отвечали, что слишком опасно выходить за границы еврейского анклава. Спрашивали, почему мы не тренируемся с оружием, и получали резкую отповедь, мол, для этого еще не настало время, по возрасту мы не готовы к серьезной военной подготовке. Они втолковывали нам, насколько опасно «играть с огнем», и насколько боевые револьверы и гранаты не похожи на пробочные пистолетики и медные пистоны, которыми развлекаются на праздник Пурим, не подозревая, что мы обладаем уже достаточным опытом владения оружием.

Только однажды мы не смогли скрыть этот опыт, который так и рвался наружу. Как-то мы проходили мимо одной из комнат того большого здания, где проживали. Дверь в комнату была полуоткрыта, и уши наши мгновенно навострились, когда мы услышали такой знакомый и желанный звук – щелканье затвора пистолета. Этот металлический звук слышался нам воистину пением сирен. Ребята, сидящие в комнате, видели нас, но не обратили на это особого внимания, ибо мы каждый день болтались по коридорам. Они сидели вокруг расстеленного на полу шерстяного одеяла и получали от инструктора урок по устройству «маузера». После того, как он пару раз взвел курок и разрядил вхолостую «маузер», пришел черед разобрать оружие на детали и затем собрать. Тут случилась заминка. Инструктор никак не мог вставить одну из частей на место. Мы видели, как он смущен. Лицо его покрылось потом. Один из учеников сообщнически подмигнул нам, вот, мол, как вам нравится эта бездарь, которая собирается нас учить. Все начали давать советы. Затем воцарилось молчание, и инструктор признал свою неудачу. Он отложил пистолет и смахнул пот со лба. И тут я с удивлением увидел, как Дан входит в комнату. Без разрешения он взял эту стальную деталь, и несколькими точно рассчитанными и быстрыми движениями пальцев поставил ее на место. Все были так потрясены ловкостью и быстротой Дана, что не могло быть и речи о каком-либо наказании в связи с нарушением каких-то установленных правил. Мы поспешили тут же убраться.

2

На тропе, соединяющей Национальную библиотеку на горе Наблюдателей с жилым кварталом, был убит еврей, ученый, который почти каждый день шел пешком в библиотеку и затем возвращался назад. Мы наизусть знали каждый поворот этой тропы, которая петляла по склону белых меловых холмов в долину Вади-Джоз, и выходила на шоссе у фруктового сада. Мы не раз возвращались по ней с полевых занятий вблизи горы Наблюдателей, и потому пролитая здесь кровь произвела на нас особо неприятное впечатление. Мы представляли себе этого человека, спускающегося в город и не знающего, что его ждет. Где же его поджидал убийца? Среди многолетних сосен рощи, сбегающей по склону, или из-за ограды фруктового сада? Мысленно мы шли с ним, взвешивая каждый шаг, слышали отчетливо выстрел, стремительно бросались в сторону убийцы, и наши пистолеты изрыгали огонь. Быть может, и среди нас кто-либо погиб бы, но убийца оплатил бы жизнью свое преступление. Оружие в наших руках совершило бы справедливый суд, и ответственным за эту справедливость был бы человек, что научил нас, как за нее бороться.

Но все это, естественно, были лишь фантазии, и они не помешали гибели еще одного еврея – спустя всего несколько дней. Он шел по кварталу Гиват-Шауль и был убит из засады, по сути, средь бела дня. И я представлял себе лицо убийцы, еще освещенное солнцем, улыбку удовлетворения под черными усами. Вот он исчезает за оградами, идет себе в соседнее село Дир-Ясин хвастаться перед товарищами, такими же убийцами, и готовиться к новым преступлениям. Это ведь так легко, никто и рта не откроет.

А еще легче было поджечь детские ясли в христианском квартале. Кто-то был явно соблазнен идеей, что нет даже в арабских погромах более сильного зрелища, чем охваченные пламенем младенцы. В это же время по соседству, в британском военном лагере сидели вооруженные люди, стоящие на страже закона, и ничего не почувствовали и не предприняли.

Я не могу припомнить порядок бесчинств и погромов, но отлично помню, какие шрамы они оставляли в наших душах. Помню, как потеряла всякую ценность красивая легенда о благородстве, о щедрости и гостеприимстве араба, как патетически изображали некоторые писатели в своих рассказах. Тот самый араб, который попросил напиться у еврея – сторожа цитрусового сада, и застрелил его после того, как тот подал ему воду, явно принадлежал к арабской элите. И тот городской араб, спросивший старого еврея на улице Шнеллер – «Который час», и тут же пустил в него пулю благодарности в ответ, тоже принадлежал арабам, обладающим аристократической душой. И не смогут об этой аристократичности засвидетельствовать перед престолом Господним две еврейки – сестры милосердия, которые были убиты арабами в больнице в Яффо. И не будут благословлять благородство арабской души девять детей школы йеменских евреев в Тель-Авиве, куда была брошена бомба.

Стрельба по автобусам стала каждодневным будничным делом на дороге между Иерусалимом и Тель-Авивом, на поворотах у Моцы и горы Кастель, где колонны машин, сопровождаемые охраной, надсадно поднимаясь вверх, стучали моторами в унисон с сердцами, охваченными страхом. Но больше всего нас тревожили одинокие автобусы, везущие пассажиров в отдаленные, находящиеся среди множества арабских сел, еврейские поселения севернее Иерусалима. Нападения на Неве-Иаков и Атарот, по пути на Рамаллу, стали главным и любимым занятием жителей сел Шафет, Джаба, Рама, Мухмас и Каландия. Эта полоса земли, наследие колена Вениамина, была знакома нам, как собственные десять пальцев. Габриэль открывал нам тайну каждой руины, упомянутой в Священном Писании, каждого холма и скрытой в нем могилы. Мы проходили мимо домов мухтаров и отмечали в памяти место каждой развалины на этом скалистом ландшафте. В этих походах мы познакомились с парнями из поселения Атарот, сильными и мужественными, чьи мозолистые руки и одежды пахли полем, как автобусы, соединяющие их поселение с городом, пропахли молоком. Мы часто ездили таким автобусом и хорошо знали двух его водителей, которые всегда встречали нас доброжелательной улыбкой, восклицая «О, пришли ребята из исторического кружка», как нас представил им Габриэль, и останавливались по всей дороге там, где мы их просили. Не было более пустынной и враждебной дороги для этого маленького и упрямого автобуса, который изо дня в день прокладывал свой путь на дикий север и связывал тонкой единственной нитью жителей Неве-Иакова и Атарот с Иерусалимом. Когда же этот автобус получил порцию свинца, и в нем пролилась кровь, о чем было написано в газете, мы не смогли избавиться от навязчивой картины собственного присутствия среди пассажиров. Прочитав об атаке на Атарот со стороны Каландии, мы четко представили дорогу, по которой шли нападающие, и позиции, с которых они вели огонь. Эта дорога со всеми ее изгибами, поворотами, оградами, была нам досконально знакома, как и подступы к Неве-Иакову, выбранные бандитами из села Шафет, чтобы атаковать разбросанные дома этого бедного поселка. Мы ясно представляли, что должны делать жители для защиты растянувшегося по холмам селения, состоящего из двух сел. Но мы оставались, согласно концепции «Хаганы», за оградами и на позициях, как и десятки других сел. В школе Габриэля мы освоили другую систему войны, но не получили разрешения на ее реализацию. Нас мучили угрызения совести, сознание личной вины, когда мы узнали о том, что швырнули бомбу в конце предместья Рехавия в то место, где проживали ребята из движения Наблюдателей и «Лагеря восходящих», а затем в здания Агентства и Национального совета в предместье Тальпиот. И все эти акции были произведены открыто и громко, с полным пренебрежением к важным для нас учреждениям. Затем бомба взорвалась в еврейском доме по улице Яффо, напротив квартала Ромема. Похоже было, что осколки этих бомб вонзились в каждого из нас.

Мы задавали себе вопрос: где Габриэль? С того момента, как он рассказал нам о своих планах относительно нас и всей нашей роты, командиром которой он был, Габриэль исчез. Мы надеялись встретить его в гимназии, но его там не было. Когда нам объявили о сборе нашей роты, вернулась надежда его встретить. Но вместо него появился другой командир. Мы тут же решили посетить его дома. Но там его тоже не было. Шульманы и Розенблиты, радостно встретившие нас как старых знакомых, ничего не могли прояснить, кроме того, что он относительно недавно уехал из города, сказав им, что вернется через несколько дней. Действительно, спустя несколько дней, Габриэль появился в большом здании и велел нам собраться вечером у него на квартире. Мы шли на эту встречу в большом волнении.

3

Казалось, с того, уже давнего, дня, как прекратились наши встречи, в квартире ничего не изменилось. Стол, трубка, бинокль и разбросанные безделушки сохраняли атмосферу особой культуры и поступков, окутанную табачным дымом, сопровождавшим хозяина. И все же запах табака был более крепким. И это говорило о том, что уже не будет больше тех спокойных часов, какие были раньше. Вероятно, до нашего прихода Габриэль долго курил, ибо в комнате стоял тяжелый табачный туман, от чего все было серым и мрачным.

«Я оставил «Хагану», – сказал Габриэль без всяких вступлений.

Эти слова прозвучали, как удар колокола, заполнивший пространство квартиры. И в нем, как не раз в этом доме, слышалось нечто, определяющее нашу дальнейшую судьбу.

Мои друзья уже было собравшиеся сесть на стулья, от этих слов застыли, как в столбняке.

«Я окончательно понял, что не смогу осуществить свои планы в рамках «Хаганы». Во всяком случае, не в то время, в которое я полагал это сделать».

После долгой паузы послышался голос Дана:

«Я заранее знал, что это случится».

Его голос был весел, в противовес угрюмому тону Габриэля и печали, охватившей всех нас. Он словно бы ощутил, что отныне начнет жить в ином ритме, перед которым ничто не сможет устоять.

Настал мой черед прийти в себя от шока, и я сделал это по-своему, как следователь, копаясь в деталях.

«Как это случилось? Ведь вы были назначены командиром нашей роты и планировали для нас курс командиров отделений».

«Да, – сказал Габриэль, хотя видно было, что это ему неприятно, – это было моей ошибкой сообщить им о моих планах до того, что они были утверждены командованием. А оно не утвердило».

Помню, что ощущение совершённой ошибки изводило его долгое время, ибо он привык всегда добиваться своего. Я замолчал, чтобы, как говорится, не сыпать соль на раны, но он сам стал подробно рассказывать о том, что произошло.

Сразу же, как его назначили командиром роты, он обратился к командующему подразделениями «Хаганы», обороняющими Иерусалим, предложив превратить роту в ударную группу. Командующий склонялся поддержать эту идею – оставить линию обороны, выйти в поле, чтобы устроить засады и атаковать, но пояснил, что об этом должны быть осведомлены британская полиция и армия. Цель руководства, разъяснил он Габриэлю, во-первых, превратить специальные группы «Хаганы» в патрульные, носящие военную форму. Таким образом, они будут действовать на законных или хотя бы полузаконных основаниях, помогая властям подавить арабское восстание и получая от них оружие для защиты еврейского анклава. Во-вторых, Габриэль выяснил, что руководство не считает гимназистов седьмого класса созревшими для настоящих боевых действий, и все акции будут выполняться более старшими. А молодежная рота останется пока лишь для связи и работы посыльными, или, в лучшем случае, будет выполнять работу сигнальщиков в Иерусалиме и его окрестностях.

4

Тут началась дискуссия, которую попытаюсь восстановить по рассказу Габриэля.

Габриэль: Не думаю, что это наше дело – помогать британцам в подавлении арабского восстания. Наше дело показать им, что из двух сил в стране, мы более опасны, и потому они должны прийти к соглашению с нами, а не с арабами. Опасная сила это сила самостоятельная, не зависящая от желания властей, ибо сегодня, давая нам разрешение на решительные действия, завтра они могут нас арестовать. Я же предлагаю создать ударную силу в подполье, которая сможет действовать и тогда, когда власти будут против, и добиваться цели, вовсе не совпадающей с целью властей.

Командующий: Такой вариант, честно скажу, для меня – слишком политический. Я не вижу ничего плохого в том, что мы будем сражаться вместе с британцами против арабских банд, досаждающих им точно так же, как и нам.

Габриэль: Жаль, что вы не берете в счет политический аспект. Все действия врага направлены только на политическую выгоду. На это должны быть направлены и наши действия. Британцы дадут политические дивиденды не за помощь им, а, наоборот, за тот ущерб, который мы способны нанести им в том случае, если они не выполнят наши требования. Мы должны доказать, что в наших силах нанести удар по тем, которые будут нам противостоять. Сила этого удара и определит меру ответа властей на наши требования.

Командующий: Слишком это сложно для меня…Что ты имеешь в виду? Тебе, верно, известно, что в горах Иерусалима действует небольшая группа парней, встречая врага в самых неожиданных местах. Мы стараемся найти легальные рамки таким группам, чтобы достичь их взаимодействия с армией. Или у тебя есть для них другие планы?»

Габриэль: Британцы отнесут на наш политический счет лишь войну, которую мы вели с бандами самостоятельно, а не войну, в которой мы британцам помогали и просили легализации наших ударных групп. Когда арабское восстание кончится, власти будут помнить лишь то, что именно арабам удалось его поднять и осуществлять многие месяцы, а не нашу помощь силам Великобритании. У этой помощи нет никакой политической цены. Такая цена может быть лишь самостоятельным и дерзким действиям, которые докажут, что в наших силах вести войны, захотят ли этого власти, или не захотят. Группы, действующие в горах Иерусалима, ни в коем случае не должны быть легализованы, а, наоборот, глубже уйти в подполье и выходить оттуда с одной целью: бить по бандам, вести операции, которые покажут всем возможности еврейского подполья нанести урон, привести в смятение врага, заставить его по-иному отнестись к силе этого подполья.

Комендант: Какие операции?

Габриэль: Ну, к примеру, каково ваше мнение об oneрации по захвату муфтия?

Командующий: Захвату муфтия?

Габриэль: Да. Этот гадючий выродок отравил ядом всю страну. Так почему не размозжить ему голову или взять заложником? Или взорвать здание арабского исполнительного Совета со всеми его лидерами? Или уничтожить особенно фанатичных лидеров, один за другим, согласно списку?

Командующий: Но это же террор.

Габриэль: Это слово еще не записано в словарь «Хаганы», но именно оно приносит политические дивиденды, а не слово «сдержанность»! Я против убийств без разбора случайных людей, но террор, направленный на виновников, приносит огромную политическую выгоду. Каждый, призывающий к резне евреев, должен испытывать страх, что за это заплатит жизнью. Пока мы не посеем этот страх, мы ничего не достигнем в этой стране. Мы можем, к примеру, взорвать редакцию газеты «А-Дипаа», все время подстрекающее к убийству евреев.

Командующий: И все это ты хочешь возложить на семнадцатилетних – восемнадцатилетних ребят?

Габриэль: Да! И они это сделают с гораздо большим желанием, чем то, что вы на них возлагаете сейчас. Вы должны знать, что семнадцатилетние в силах сделать гораздо больше, чем раскладывать яйца в коробки с едой, патрулировать по границам города и передавать сигналы с помощью гелиографа. Вы просто не знаете, на что способна эта молодежь, которая готова жертвовать собой больше, чем взрослые, ибо еще не знакома со смертью и не боится ее. Несколько сотен юношей, подготовленных к ударным действиям, в силах принести честь и уважение еврейскому подполью.

Командующий: Боюсь, что пути наши расходятся. Если ты будешь настаивать на своих планах, мне останется лишь снять тебя с командования ротой, а, может, вообще, с любой командирской должности. Ты должен понять, что организация несет имя «Хагана» – «Оборона», и не является террористической атакующей организацией. Я не разбираюсь в политике. Ее я оставляю нашим лидерам, и пока они придерживаются определенной линии, я должен вести себя соответственно ей. Кто этого не принимает, должен сделать соответственные выводы. Я же должен сделать эти выводы в отношении тебя.

5

Не могу ручаться за точность того, что было сказано в этой беседе, и, вероятно, это, главным образом, касается слов коменданта, ибо я не был знаком ни с этим человеком, ни с его языковыми оборотами. Но это абсолютно не важно, если точность моего протокола хромает. Важно лишь то, что Габриэль вышел из «Хаганы» из-за абсолютно ясных расхождений во мнениях, и мы в этот момент не знаем, что намерен делать этот человек. Поэтому никто из нас не удивился, что после небольшого тяжелого молчания раздался голос Айи:

«Что же будет сейчас?»

«Вы должны решить. Вернее, выбрать одно из двух. Продолжать оставаться в «Хагане» и выполнять все ее указания. Это наиболее подходит к мнению всего еврейского анклава, и, вероятнее всего, соответствует желанию ваших родителей и учителей».

При упоминании «родителей и учителей» насмешливое выражение выступило на лицах Дана и Аарона. Это явно уязвило их самостоятельность.

«А какова вторая возможность?» – спросила Айя.

Габриэль молчал. Видно было, что он изо всех сил старается не решать за нас нашу судьбу. Затем произнес коротко равнодушным голосом, в котором не было ни капли соблазна:

«Вторая возможность – действовать вне рамок «Хаганы», вне политики сдерживания».

«Под вашим командованием?» – продолжила вопрос Айя.

«Как было зимой», – ответил Габриэль.

Слово «зима» вызвало во мне острую ностальгию. Я различил запах дождя, падавшего на нас у подножья Наби-Самуэль, смешивающийся с запахом травы, которую мы топтали на берегу ручья Сорек.

Дана ответ Габриэля явно не удовлетворил, и он решил уточнить:

«Собираетесь ли вы продолжать учения или уже выйти в бой?»

«Не беспокойся, Дан», – улыбнулся ему Габриэль, и я вдруг подумал, что это первая его улыбка после долгого времени.

«Я-то для себя решил! – сказал ему Дан с абсолютным удовлетворением. – Я с вами!»

Он оглядел нас всех, как человек, который уверен, что все мы с ним согласны, и добавил:

«Полагаю, что наше решение ясно!»

«Нет! – сердито отреагировал Габриэль. – Я бы хотел это услышать от каждого в отдельности, а также сомнения и возражения каждого, чтобы ответить на них перед тем, как вы примете решение».

«Для меня, – заявил Аарон, – все решительно ясно».

«И для меня», – ответил я, не медля, чтобы не выглядеть колеблющимся, но не с той безаппеляционностью, которая отличала Дана и Аарона.

Тут наши взгляды обратились на Яира и Айю, которые выглядели печальными и погруженными в размышления.

«Если по правде, – сказал Яир, – я присоединяюсь к вам, но не с большой радостью».

«Тут и нет места большой радости, – обратился к нему Габриэль с пониманием. – Мы потеряли возможность действовать в большом масштабе. Мы потеряли возможность действовать от имени всего народа, всех его учреждений и лидеров по рецепту «Хаганы». И теперь мы вынуждены заниматься частными делами, к огорчению всего еврейского анклава, во имя которого мы вышли на тропу войны. Положение тяжкое, даже очень тяжкое!»

И тут он обратился к Айе:

«Может быть, ты хочешь все взвесить. Ты не обязана решить сразу же!»

«Я уже решила, – ответила она, словно бы медленно подбирая слова, – и все же не могу воздержаться от некоторых размышлений».

«Может, ты поделишься ими с нами?»

«Да, – сказала она, – вот, мы снова даем клятву, и забываем, что давали клятву «Хагане» всего лишь несколько месяцев назад. И тут я подумала: сколько еще клятв в будущем мы будем нарушать?»

Лицо Габриэля побледнело.

«И еще, – добавила она, с трудом выдавливая слова, – может, потому, что я девушка, мне несколько претит эта мысль… убивать, и как убивать, и как быть убитым другими, как будто в мире нет никого, кроме убийц и убиваемых».

Дан и Аарон с недоумением посмотрели на нее.

«Когда мы вернемся в гимназию», – спросила она Габриэля, как бы прося у него защиты, – когда мы услышим урок истории, подобный тем урокам в прошлом, который вы давали нам от звонка до звонка?»

И тут Габриэль дал ответ, который я и Яир не забудем до конца своих дней.

«Время учить историю, и время – ее творить! – отчеканивал он слово за словом. – Время – толковать факты, и время – их создавать! До сих пор мы толковали факты. Настало время их создавать!»

Я вгляделся в его лицо и увидел на нем «разводное свидетельство», которое он давал преподаванию. Об этом говорила напряженная решительная складка между его губами и подбородком. Он был великим учителем, но перешел от разъяснения материала к руководству действиями. Думая сегодня о нем, я склоняюсь к тому, чтобы определить его, как практического историка, в отличие от кабинетных, не отрывающихся от стола, знающего связь между первоисточниками, описывающими прошлое, и настоящим, требующим боевых действий. А иногда приходит мне на ум другое определение: вооруженный пророк. Так или иначе, он невероятно далек от старичков-коллег, с которыми сидел в учительской, и еще более далек от молодых учителей наших дней, которые лечат худобу их душ и пророчеств ложкой рыбьего жира педагогики, получая за это академические степени. Я всегда ненавидел эту пастеризованную педагогику, лишенную микробов неверия и веры, гладкую, как щеки евнуха, от рождения, уверенную, что является средством спасения вот уже сто лет.

Каждый раз, когда я слышу, насколько ныне учитель не влияет на учеников, я размышляю о Габриэле, и тоска снедает мою душу. Те, кто насмехается над профессией учителя, не знают, кем он может быть для ученика, и какая удивительная сила может течь по линиям высокого напряжения от кафедры к ученической скамье! Но для этого учитель должен быть выше всякой методики, не по званию, а по характеру.

Глава восемнадцатая

1

Габриэль приказал нам выйти из «Хаганы», но не сразу всем, чтобы не вызвать подозрение в сговоре, а по одному, с небольшими интервалами. Естественно, не открывать истинную причину ухода. По сути же, мы вообще не объявляли об уходе, а исчезали тайком. В конце концов, мы были рады тому, что наше исчезновение не вызвало особого внимания, быть может, потому, что в эти дни вся рота «связных» вернулась к занятиям в гимназии, согласно приказу, и деятельность в «Хагане» уменьшилась, чтобы дать ученикам нормально завершить учебный год и предотвратить полный распад школьных рамок.

Мечты Айи слушать снова уроки истории Габриэля Тироша осуществились. Ей, как и многим из нас, семиклассников, надоело безделье, мы соскучились по ежедневной учебе, по домашним заданиям. Мы даже были согласны с тем, что времени для развлечений оставалось все меньше. Вообще, я вдруг понял, что стремление к серьезной деятельности, которая может заполнить собой жизнь, стало для нас важнее поиска удовольствий.

Лишь тот способен достойно заниматься делом, требующим полной отдачи, всех душевных и физических сил, кто смолоду готов к нему. А развлечения, от которых ждешь столько приятного, занимают, как правило, не так уж много времени. Как это не странно на первый взгляд, молодежь благодарна тому, кто не оставляет ей даже одного часа для бездеятельности.

Однако мы вернулись на школьные скамьи, уже не такими, какими их покинули. К огорчению учителей, взросление привело и к определенному ослаблению интереса к учебе. И не то, чтобы мы манкировали учебой и приготовлением домашних заданий. Казалось, в нашем отношении к учителям появилось пренебрежение, словно уровень резко снизился и лишил их истинного авторитета.

Быть может, это случилось потому, что ученики столкнулись с военной субординацией, которая была намного жестче школьной. А может оттого, что им довелось участвовать в событиях, более важных, чем учебные предметы.

Я же это объяснял по-своему. Дни и ночи, которые мы проводили вне семейных и школьных рамок, сделали из нас «сабр» со всеми их признаками и оттенками. И на фоне культового отношения к «сабре», уроженцу и защитнику еврейской Палестины, особенно ярко проявлялась «галутская» психология учителей, и стена отчуждения между нами и ними становилась все непреодолимей. Мы вернулись в те же классные стены с множеством новых выражений, острых словечек, опытом влюбленностей и мужества, о котором рассказывали нам старшие товарищи, и встретили пожилых евреев, которые проповедовали нам устаревшие правила морали старыми голосами. Можно было заранее себе представить результаты этой встречи.

Так что работы у Габриэля Тироша было невпроворот. И главным его делом было задержать агрессию, направленную против доктора Шлосера, господина Дгани, Карфагена и других учителей. Сам он ничуть не пострадал от нашего «сабрского» пыла. Наоборот, к его образу воспитателя присоединился ореол командира «Хаганы». И хотя рота не успела почувствовать его командирскую руку, никто из учеников не забыл тот неожиданный таинственный вечер, когда, стоя перед ним по стойке «смирно», они были приняты в его роту.

Помню, как он разбирался с каждой жалобой учителей ему, как классному руководителю, как выгонял виновных из класса и впускал только после того, как они приносили извинения тому или иному учителю. Я удивлялся, откуда он берет силы педантично разбираться с каждым случаем, ведя тщательные записи в своем блокнотике и отмечая меры наказания, в то время как я знал, что главные свои силы он отдает другому делу. Меня изумляло, с каким упрямством он старается добиться от нас отношения к его коллегам точно такого же, как к нему, вероятно, не зная, что произношение ими ивритских слов с ашкеназско-идишским акцентом было достаточно, чтобы вызывать наши усмешки и отдалять их от нас. В период «бури и натиска» они проявляли близорукую умеренность, не видя, что на их глазах происходит революционное изменение манеры поведения. Они относились к нам, как к молодежи, воспитывающейся в каком-то европейском интернате, далеком от пустыни, хамсина и крови. Все, что они нам говорили в этот период стрельбы и поножовщины, исчерпывалось выражениями типа «Мудрецов изречения несут покой и излечение» или «Когда я ем, я глух и нем», с которых, казалось, сочилось чистое оливковое масло. Сегодня я размышляю о них с пониманием и милосердием. Они пытались сохранить старомодную культуру и уважение в окружающей нас пустыне. Но не сумели они понять, что молодежь, сидящая перед ними стоит перед экзаменами, стократ более тяжкими, чем экзамены по литературе и грамматике, и не чувствовали, что это вовсе не молодежь, готовящаяся поступить в университеты Швейцарии и Германии. И понял это лишь один Габриэль Тирош, хотя был выходцем из Берлина. Именно он, чужеземец, служил нам образцом и примером личности, которая стоит у истоков преобразования страны Израиля.

2

Мы не спрашивали, где он достал пистолеты и патроны, которые в один из вечеров раздал нам. Мы поняли, что он где-то их купил для нас, ведь до этого собрал с нас деньги. И еще мы поняли, что покупка оружия связана с теми его таинственными поездками в канун субботы за город, в место, которое стало нам известным спустя много времени. Мы уже были научены не допытываться у него ни о чем, и уважать его молчание.

«Отныне у вас есть ваше личное оружие. Следите за ним, как положено».

Он дал нам несколько указаний относительно хранения оружия, чистки и смазки. Со священным трепетом получили мы из его рук эти твердые и блестящие орудия защиты и нападения. Свой пистолет я спрятал в старом толстенном словаре русского языка, вырезав его нутро, и заложил на самый верх книжного шкафа, где, я был уверен, до него никто не дотянется. Мой отец, который не меньше отца Аарона был фанатиком иврита, поклялся мне, что рука его не коснется этого словаря. Я полагался на эту клятву. Опасался лишь матери, которая могла это обнаружить, ибо несколько раз в году вытаскивала книги из шкафа, чтобы их проветрить. Но у меня с мамой были такие отношения, что я мог бы спрятать в доме пушку, объяснив, что это для меня важно. Патроны я завернул в бумагу и спрятал в ящике моего письменного стола, где был такой беспорядок, что там ничего нельзя было найти. Снова я должен отметить водораздел между зимой и весной, когда мы проходили занятия по обороне, от абсолютно нового периода, когда, наконец, дано было нам сделать то, о чем давно мечтали, атаковать врага нашим оружием. Но прежде я расскажу один эпизод, который сейчас вспомнил.

Доктор Розенблюм, который понимал, что творится в наших душах, больше, чем его коллеги, не хотел перейти к занятиям без того, чтобы празднично отметить период нашей короткой мобилизации вне школы. Для этого он решил организовать встречу с нами всеми и произнести похвальную речь нашей службе на благо нации, чтобы мы, не дай Бог, не подумали, что руководство школы и учителя видели в нашем отсутствии на занятиях уклонение от учебы. Выяснилось, что этот старый человек, несмотря на то, что далек был по возрасту и воспитанию от нашей юности, был весьма чуток к нашим сердцам, жаждущим, чтобы кто-то хоть как-то оценил те ночи на матрацах, даже если служба была не бог весть что.

«Наши бойцы вернулись с фронта, – начал он свою речь, подмигнув нам, как тот, который в курсе, что нет здесь бойцов, и не было фронта, – вернулись на более скромный и менее опасный фронт, фронт учебы. Тут нет выстрелов, лишь звонки на перемену, нет черных рамок, только красные линии, подчеркивающие ошибки…» Все мы улыбались от удовольствия, ибо говорил он с юмором, размягчающим сердца и, главное, понимание сквозило в каждой фразе его речи.

Затем он открыл нам, что ему известны в мельчайших деталях все наши дела в дни службы, и не скрыл мнение командиров о нас и о том, как мы выполняли их приказы.

«Я слышал хорошие отзывы о вас, и я горд вашими успехами».

И тут его слова повергли меня в сильное смятение.

«Также слышал я небольшой рассказ о мужестве двоих из вас, юноши и девушки, которые не прервали выполнение задания, несмотря на то, что несколько хулиганов-арабов угрожали им палками и кнутами».

Шепотки любопытства пробежали по рядам ученикам, усиливаясь с минуты на минуту.

«Юношу стегнули кнутом по спине, и он был ранен, потерял много крови, но он выполнил приказ и показал нападающим образец мужества, которое долго не забудется, – он и девушка на мотоцикле ринулись прямо на хулиганов и продолжили выполнение приказа»

Я вообще стеснялся, когда обо мне говорили публично, будь это хвала или хула. Я и представить не мог, что слух об этом случае дошел до руководства гимназии. Я глядел на Айю и видел, как изумление появилось на ее лице и покраснели щеки. Дан, сидящий рядом с нами, взглянул на меня, как бы говоря, что он об этом никому не говорил. Лишь позднее выяснилось, что госпожа Надя Фельдман не только разнесла все это, но и потребовала от директора объяснений. Доктор Розенблюм проявил себя, как настоящий мужчина, и объяснил ей, что ее дочь вместе со своим напарником вели себя, как требовала от них «Хагана». Она этим не удовлетворилась и обратилась офицеру полиции – еврею, старому своему знакомому, но тот сказал, что лучше всего об этом деле помалкивать.

Доктор Розенблюм не назвал наших с Айей имен, но наши покрасневшие лица были достаточным свидетельством для сидящих вокруг нас, и на перемене все стали нас поздравлять. Ученики младших классов шли за нами толпой. Все это виделось мне шумным и ненужным преувеличением.

Ожидало меня рукопожатие Габриэля, на которого я наткнулся случайно, спускаясь по лестнице со второго этажа школы.

«Видишь, мой выбор был удачным», – сказал он мне тихо и быстрым своим шагом прошел мимо.

3

Теперь мы подошли к главному, во имя чего были подготовлены Габриэлем: стать охотниками на тех, кто охотился за нами.

Поля нашей охоты растянулись вокруг западных кварталов Иерусалима, на холмах западнее Санхедрии, Тель-Арази и Ромемы, до границы еврейского анклава в Гиват-Шауле, Бейт-Акереме, Байт-Ва-Гане и, далее, через русло ручья, спускающегося в Крестовую долину, до Рехавии и Шаарей-Хесед. Целью Габриэля было следить за дорогами, ведущими из ближайших арабских сел в эти кварталы, чтобы упредить любого, который пробирается сюда, чтобы вести стрельбу или швырять бомбы.

Но пока это был первый этап. Когда же мы наберемся достаточно опыта ночных засад, обещал нам Габриэль, начнем устраивать их на околицах арабских сел, и попытаемся «уничтожить змей прямо на выходе их из нор». Третьим решающим этапом будет ночная акция: вторжение в арабское село, являющееся гнездом убийц и уничтожение их в их же домах.

Габриэль предупредил нас о тройной опасности – от полиции, от бойцов «Хаганы», которые могут нас принять за арабов, и от самих арабов. Он напомнил нам все те правила движения в ночи, которым обучал нас зимой. Уже в первых ночных походах выяснилось, что мы ничего не забыли, и радовались умению наступать особым образом на разный грунт, получая беспрерывный ток от подошв, ступающих то по стерне, то по щебню, издающему шум, то по острым выступам или гладким участкам скал. Невысокие ряды кустов виноградника расступались перед нами и смыкались за нашими спинами. Колючки царапали нашу одежду сухими царапинами протеста. Темные громады деревьев и скал внимательно изучались нашими острыми взглядами. Снова мы стали гражданами ночного царства.

Вначале успех нам не улыбался. В районе Ромемы мы слышали выстрелы со стороны Гиват-Шауль. Когда мы добирались туда, стрельба начиналась в квартале Байт-Ва-Ган. Казалось, кто-то издевается над нами и к вящему своему удовольствию меняет места своего присутствия с быстротой, неподвластной нашим ногам. Усталые и разочарованные, мы возвращались далеко за полночь домой, но и тут получали следующую порцию издевательства. Только забирались под одеяла, чтобы поспать считанные часы до утра, как рядом с нами начиналась стрельба. Утром, встречаясь в классе, мы с горечью изливали другу-другу наше разочарование, надеясь на успех в следующий раз.

4

Помню наше первое столкновение с врагом. Произошло это после того, как Габриэль изменил систему наших действий. Вместо того чтобы обходить в одну ночь все кварталы и пригороды, он выбрал для засады одно место на всю ночь с учетом топографических интересов врага. Мы замаскировались у края Крестовой долины, следя за любым, кто по ней приблизится с южной стороны к пригороду Рехавия.

«Вероятнее всего, – говорил Габриэль, – что убийцы приходят из села Малха. Дорога оттуда к Рехавии наиболее удобна и соединяется с долиной чуть южнее Крестового монастыря. Оливковые деревья в долине дают им отличную маскировку, но из оливковой рощи у монастыря они не смогут целиться в дома, стоящие на горе. Поэтому им надо будет подняться на соседствующий с рощей холм. Полагаю, что они будут подниматься вот сюда». Он указал нам на холм, который был нам известен под названием «Малый торчащий холм», ибо на нем действительно торчал одинокий старый дуб, называемый арабами «торчащим». Дуб этот не был таким малым, но в долине был еще один, более огромный дуб, названный арабами «Большим торчащим».

Габриэль правильно рассчитал, что бандиты не поднимутся до самого верха хребта, точно так же, как мы остерегались показывать свои тени поверх его края, и выберут для стрельбы одну из ступеней склона.

Мы выбрали более высокую ступень, откуда видны были дома Рехавии, мерцающие светом окон, и устроили засаду так, чтобы вести концентрированный огонь с короткого расстояния по тропе, идущей из долины.

В прежние ночи, когда мы уже лежали здесь в засаде, напряженное ожидание было настолько большим, что любой шорох со стороны тропы мгновенно вводил всех нас в дрожь. Но на этот раз послышались шаги, и мужской голос произнес по-арабски «хон», что означает – «здесь». С места нашей засады мы увидел двух мужчин на площадке под нами. Оба были вооружены винтовками и одеты по-крестьянски. Они присели на большие камни, отдыхая после подъема.

Я чувствовал трепыханье в желудке и абсолютную сухость на губах и во рту. Я испытывал страх от всевозможных мыслей, приходящих в голову, к примеру, боязнь остаться одному во тьме, боязнь коров и собак. Но все эти страхи вершились в душе, не касаясь тела. На этот же раз этот страх я ощущал физически. Пальцы мои затвердели, как сосульки льда, и неожиданно возник другой страх, что я не смогу нажать пальцем курок. Странно было то, что более года я боялся вооруженного врага и, главное, необходимости в него стрелять, самого этого мига, когда от нажатия моего пальца вылетит пуля, чтобы его убить. Я содрогался от самой мысли, что это темное тело, произнесшее «хон», и рядом с ним сидящее второе тело будут лежать на земле, истекая кровью. Я ощущал в себе леденящее сопротивление этому чрезвычайному для меня действию, убиению себе подобного, то отталкивающее чувство, которое возникало во мне на рынке Маханэ-Иегуда, у лавки, где резали кур.

Глаза мои переходили от этих двух фигур на Габриэля и обратно. Мы должны были терпеливо ждать, пока он не даст сигнал действовать. Сигналом должен быть детонатор гранаты, который он швырнет в их сторону. Но Габриэль не торопился. Он дал тем двум отдохнуть, обменяться какими-то словами. Он объяснил мне раньше, что должен дать нам привыкнуть к близкому присутствию врага, чтобы это не было для нас шоком. Прошло еще несколько секунд, пока снова не раздался голос первого мужчины. «Иалла», – окликнул он своего напарника. Оба подняли ружья, направляя их в мерцающие окна дальних домов. В этот миг движением руки Габриэль приказал нам опустить головы и швырнул взрыватель гранаты. И тотчас после этого загремели наши выстрелы, Еще миг, и глубокое безмолвие опустилось на долину.

Габриэль встал и приказал нам так же встать и идти. Но это не было бегство, а спокойная ходьба, вопреки бешеному биению моего сердца между ребер. Мы спустились на нижнюю площадку, и глазам нашим предстало то самое зрелище, которого я так боялся.

«Берите ружья», – приказал Габриэль шепотом.

Дан сразу же взял одно ружье. Я заставил себя нагнуться над разодранным пулями трупом второго араба, взялся за ствол ружья, чтобы его поднять. И тут случилось нечто ужасное, что вообще не возникало в моем воображении. Пальцы убитого вцепились в приклад мертвой хваткой. Поворотом ружья я потянул его вверх, но тут же почувствовал, что тяну я не только ружье, но и вцепившуюся в него руку, которая отделяется от тела убитого и болтается в воздухе. Я отшвырнул ружье вместе с оторванной рукой, и тяжкая рвота сотрясла все мое тело. Я видел, что Габриэль наклонился и что-то поднял. Затем легонько коснулся моего плеча и пошел рядом, держа в руке ружье. Все это время мы не обмолвились ни одним словом.

5

Ружья были спрятаны в пещере, неподалеку от места засады. Но этим дело не кончилось. Я давно заметил, что чрезвычайные события обычно приходят цепочкой, а не отдельно одно от другого, что особенно говорит о везении или невезении, порождая веру в благословенный или проклятый день.

Мы еще продолжали двигаться бесшумно между оливковыми деревьями долины, как дошел до нашего слуха шум шагов. Габриэль быстро укрылся за кустами, и мы – за ним. Я видел, как он извлек из кармана гранату и напряженно вглядывался в темноту. Искра охотничьего азарта опять вспыхнула в его глазах, а в нас напряглись все чувства и та энергия, которая вспыхивает фосфором в глазах хищного зверя и в мышцах ног, готовых к прыжку.

Мы выглядывали из гущи растений, и оружие наше было готово к бою. Голоса приближались и, наконец, возникли их обладатели. Это была парочка влюбленных, которая шла по тропе между деревьями рощи. Голова молодой женщины покоилась на плече мужчины, рука которого обнимала ее за талию. Сначала мы увидели их ноги, которые двигались под ветвями деревьев, затем уже их целиком, идущих между стволов. Я почувствовал приятную расслабленность, которая мгновенно распространилась по всем мышцам тела, и я улыбнулся им, идущим в нашу сторону. Мы не издали звука, и они прошли мимо нас, даже не ощутив нашего присутствия. Я видел Габриэля, провожающего их затуманенным взглядом. Лицо его выражало мягкость и печаль. Раньше я это никогда у него не видел. Мы подождали, пока парочка не поднялась на дорогу, ведущую в пригород, и затем пошли вслед за ними. Через некоторое время Габриэль остановился и обернулся, – взглянуть на парочку, которая словно бы утонула в сиянии уличного фонаря над краем долины, распространяя ореол, полный ночных бабочек, кажущихся искрами этого ореола.

«Сумасшедшие», – услышал я громкий осуждающий голос Дана, – абсолютно сумасшедшие. Они же могли наткнуться на двух убийц».

Габриэль даже не выговорил Дану за то, что тот нарушил молчание, а мы решили пережить впечатление от встречи молча.

«Положим, что наткнулись, – мгновенно отреагировала Айя, – ну, и что?»

«Как это «ну и что»? Мы стреляли совсем близко от них и дорого бы заплатили за их дурацкую прогулку».

«Нет прекраснее такой смерти. Умерли бы они в разгар любви, молодыми и красивыми, посреди чудесного ландшафта, под пение сверчков… Вы слышите их пение?»

Внезапно обнаружилось, что все это время мы не обращали внимания на это стрекотание, хотя оно раздавалось со всей силой в пространстве рощи.

Мы не видели сверкающие скопления летних звезд, которые словно стремились привлечь наше внимание всевозможными своими сочетаниями. Слова Айи вернули нас ко всем прелестям и запахам летней ночи, и что-то в наших сердцах возникло к ней подобием благодарности, хотя мы не могли вникнуть в весьма шаткую логику ее размышлений.

«Умереть просто так, не отдавая себе отчета в опасности? Да ведь это просто глупая смерть», – стоял на своем Дан.

«Я бы хотела так умереть», – ответила ему Айя.

После этого погрузилась глубоко в море размышлений, в котором долго плыла под водой, чтобы вынырнуть далеко от места погружения.

«Оторванная рука долго не даст мне уснуть», – обронила она неожиданно и прикрыла глаза, словно стараясь изгнать видение колышущейся руки.

И тут обратился к ней Габриэль со всей мягкостью, на которую был способен:

«Смотри, Айя, мы живем в мире, где необходимо отсекать некоторым руки, чтобы руки других могли двигаться в покое. Нет выхода. Или ты предпочла бы видеть оторванные руки твоих братьев и сестер?»

«Какой мир, какой мир!» – бормотала она, опустив голову.

«Спокойная ночь прошла над Рехавией», – удовлетворенно сказал Дан.

Глава девятнадцатая

1

Не знаю, откуда Габриэль получил сведения об одном из домов в Верхней Лифте. На чем-то, вероятно, основывались его подозрения о людях, собирающихся в этом доме. Во всяком случае, он приказал мне и Айе установить наблюдение за домом, снабдив нас своим полевым биноклем. Первым делом, он установил место наблюдения. Это была скала, на которой удобно было сидеть, в конце сосновой рощи на территории дома престарелых. Дом этот функционирует и сегодня, принимая посетителей со стороны западного шоссе, идущего из города. Место это подходило еще потому, что сразу за оградой дома начиналось арабское село, а в краткие минуты отдыха можно было положить бинокль на ограду.

Обитатели никогда не доходили до этой скалы, а работникам дома престарелых просто не было чего делать у ограды, поэтому мы никому не мешали. Роща тоже была забытой и старой, и в течение трех дней наблюдения была нам доброй защитой. Мы приходили туда сразу же после занятий в школе и уходили с наступлением темноты. Каждый из нас не отрывался от бинокля в течение получаса, а следующие полчаса записывал результаты наблюдений, диктуемые напарником. Так мы сменяли друг друга и вели педантичное наблюдение в течение послеполуденных часов. Габриэль велел нам отмечать, насколько это возможно, характерные особенности каждого приходящего в тот дом. Мы должны были выяснить, существует ли охрана вокруг него, и если да, то каким образом она осуществляется, и вообще выразить свое мнение относительно других деталей, которые сегодня мне уже трудно припомнить. Но очень четко запомнилось указание Габриэля, выражаемое в высшей степени сухо: «выглядеть как парочка, которая занята чувствами друг к другу и не обращает никакого внимания на все, что происходит вокруг, вне рощи». Слова эти вызвали во мне одновременно стыдливый трепет и тайное наслаждение. Еще я помню, что гордость моя была несколько ущемлена, когда я спросил Габриэля, почему в утренние и ночные часы не ведется наблюдение, и получил ответ, что остальные ребята из нашей группы ведут беспрерывные наблюдения утром и ночью. Меня это обидело, ибо ночью невозможно следить в бинокль, а надо приблизиться, насколько возможно, к дому, и это было поручено моим товарищам, а не мне.

Через три дня мы собрались вместе. Тогда и была решена судьба некоторых посетителей дома, которые были, несомненно, более высокопоставленны, чем те два крестьянина, встреченные нами в Крестовой долине. Но вначале я расскажу о моих беседах с Айей во время тех долгих часов наблюдений в тени ограды и сосен, ибо именно эти беседы, а не память самих наблюдений, заполняли мое сердце еще многие дни.

2

На второй день нашего послеполуденного дежурства, я взял бинокль их рук Айи, которая жаловалась, что ее полчаса были ужасно скучными. В этот день свирепствовал хамсин, и, вероятнее всего, жара повлияла на активность в доме, которую мы уже отметили в первый день, и как бы парализовала обычную суету вокруг него. Я скрупулезно следил за домом в бинокль, но не отметил ни одной живой души, кроме пса, который лежал у каменной ограды, высунув влажный язык, хорошо видимый в объектив. Время тянулось без единого важного изменения, и поэтому я не смог сдержаться и начал разговор.

«Ты все еще размышляешь о будущем нашей компании?»

«Разве можно об этом не думать?»

«И тебе оно видится таким же безотрадным, как зимой?»

«Предельно безотрадным»

«Почему?»

«Все то же, что было».

«Как это так? Разве ты не видишь, что мы идем вперед по новому пути, который нам даже не снился?»

«Быть может, вы продвигаетесь. Я же остаюсь на месте. Никаких продвижений в моей жизни нет».

Голос ее был настолько тих и печален, что я оторвал взгляд от бинокля и взглянул на нее со стороны. Я бы отдал все, что мог, чтобы на лице ее появилась счастливая улыбка, и потому продолжил разговор:

«Айя! Разве ты не чувствуешь, что окружена любовью?»

«Любовью?» – кинула она на меня дикий взгляд. – Чьей любовью?»

Я поглядел на нее долгим взглядом, как еще никогда не смотрел на нее, и произнес, как бы прямо из сердца:

«Моей».

Она потрясенно посмотрела на меня, как человек, не верящий своим ушам, или посчитавший это шуткой.

«Не может быть! – медленно и потрясенно выдавила она. – Не может быть!»

«И ты не чувствовала этого все последние дни?»

«Нет. Я всегда была уверена, что между нами существует лишь настоящая дружба».

Я чувствовал, что она говорит искренне. Я помнил, что то же самое она говорила мне раньше. Тогда мне стало ясно, что кроме дружбы, мне нечего ожидать. Я не мог скрыть огорчения. Я жалел о своем признании, таком быстром и неудачном, лишившем меня надежды, которую я так долго вынашивал в сердце, и разбившем в осколки хранимую мной иллюзию. Она это почувствовала, и тоже смотрела на меня с огорчением, словно извиняясь за то, что натворила. Я решил выбраться из неловкой ситуации, и уткнулся в бинокль.

«Записывай, Айя, – обратился я к ней, стараясь придать голосу сухость и деловитость, – два человека в одежде цвета хаки входят в дом. Не забудь записать точное время».

«Два человека в одежде цвета хаки, – медленно записывала Айя, время три часа тридцать пять минут».

Но голос ее не фальшивил, как мой, а оставался, как прежде, тихим и печальным. На секунду оторвавшись от бинокля, я бросил на нее мимолетный взгляд.

«Айя, – постарался я придать своему голосу мужские отеческие нотки, – оставим этот разговор. Я знаю, что говоришь от чистого сердца, в котором нет ко мне ничего, кроме дружбы, да будет так. Забудь все, что я сказал… Один из двух людей вошел в дом. Человек очень высокого роста вышел из дома и направился в село. Записывай».

«Человек этот, кажется, является посыльным. Он слишком часто приходит и уходит, – сказала Айя, отмечая это карандашом в блокноте. – Ты не перестанешь со мной встречаться и беседовать, верно? Ты ведь единственный человек, с которым я могу говорить по-настоящему. Пожалуйста, не лишай меня этого… Не оставляй меня».

Я чувствовал, что не смогу устоять перед ней, и от ее осторожной просьбы защемило сердце. Оставить Айю? Господи, Боже мой! Да смогу ли я вообще когда-нибудь ее оставить?

«Я буду с тобой рядом все время, которое ты мне позволишь», – прошептал я, чувствуя, как слезы предательски выступают у меня на глазах. Я торопливо приник к биноклю, увлажнив окуляры так, что ничего нельзя было в них увидеть. Руки мелко дрожали. Я слышал тяжелое дыхание Айи. Не надо было глядеть на нее, чтоб ощутить, что и она была в сильном волнении.

«Смотри, – сказала она после молчания, – снова я тебе сделала больно… Но мое положение не лучше твоего».

«Что ты сказала?» – спросил я, прижимая бинокль к глазам, из боязни, что слезы не высохли.

«Я в таком же, как ты, положении, – сказала она низким взволнованным голосом, – но я люблю человека, который лишь оделяет меня дружбой».

От неожиданности бинокль чуть не выпал из моих рук.

«Кто он, этот человек?»

«Ты знаешь, кто он».

Открытие ударило меня, как молния. И в ее свете возникло множество фактов и поступков, которые до сих пор скрывались во мраке глупости и наивности. Я покачал головой, как отряхиваются, пытаясь прийти в себя от внезапности прозрения: как же я раньше этого не заметил.

«И ты давно его любишь?»

«С того дня, как он вошел в класс».

«Он об этом знает?»

«Нет».

«И ты не хочешь ему открыться?»

Она улыбнулась мне, и в этой улыбке была горечь, смешанная с гордостью. Я понял, что она никогда этого не сделает.

«И чего же ты ожидаешь? Надеешься, что он сам это заметит?»

«Ничего я не ожидаю. Даже если заметит, уверена я – ожидать от него нечего».

«Почему?»

«Я не думаю, что в настоящее время сердце его расположено к любви».

«Ты не можешь этого знать», – по-взрослому отрубил я.

За эти несколько минут я, и вправду повзрослел. Я смотрел на нее новым взглядом, освобождающим душу мою от смятения и печали. Меня больше не занимала моя печаль. Моим единственным желанием было помочь ей избавиться от грусти. Более того, по сравнению со страданиями, которые она, судя по ее признанию, испытывала, мои переживания казались мне ребяческими. Снова я запрягся в старую телегу, которую волок все годы своей юности, – телегу беспокойства, более того, страха за благополучие и счастье Айи. Я ощущал, что в тайных изгибах моей души чувство требовательной любви оборачивается чувством тревоги и милосердия, абсолютно свободным от эгоизма. Я постепенно пришел в себя от прежнего напряжения сердца, приведшего к нашему разговору. Рана затянулась тонкой пленкой и боль ослабела. Место ее занял восторг, который возникал в те минуты, когда Айя откровенно поверяла мне свои сердечные тайны.

«Я радуюсь, – сказал я без капли лицемерия, – что сердце твое отдано такому человеку, как он. Он достоин этого. Я боялся, что чувства твои направлены в неверную сторону. У тебя прекрасный вкус, Айя. Клянусь жизнью!»

Она поблагодарила меня взглядом, и на этот раз пришел ее прослезиться.

«Ты настоящий друг», – с трудом выговорила она, – верный и настоящий. А теперь оставим все это. Кажется, настал мой черед взять бинокль».

«Ни к чему это, я могу продолжать наблюдение. Лучше посиди еще в тени. Жара невыносима».

«Мы два глупых и чувствительных существа… Вот, кто мы», – пробормотала она, вытирая слезы.

3

После того, как были собраны все наблюдения, Габриэль пришел к выводу, к которому склонялся раньше. Дом в Верхней Лифте является, по сути, местом, где заседает арабский Совет, руководящий бандами, и находится их штаб. Выяснялось, что сэр Баден Пауль, уважаемый по всей Британской империи, помогал в организации беспорядков не в пользу империи. Прикрываясь именем человека, одетого в отутюженную форму цвета хаки и ничем неприметный галстук скаутов, обитатели Лифты вели подпольную деятельность без всяких помех. Многие из них были пожилыми людьми, обладателями усов и лиц, выражение которых было далеким от юношеской улыбки скаутов движения Баден Пауль во всем мире. Это не мешало им устраивать официальные смотры скаутов, к удовольствию британских чиновников, воспитанных на книгах Киплинга и авантюрах Лоренса Аравийского и жаждущих принести английскую культуру в арабские шатры. В то же время они осуществляли связи с бандами, снабжая их людской силой из Лифты и соседних сел. И Габриэль сообщил нам, что собирается атаковать этот «клуб скаутов» и уничтожить главарей банд, находящихся там.

Наблюдения показывали, что каждую ночь, между восемью и девятью часами в доме собираются группы людей и выходят оттуда спустя некоторое время. Габриэль считал, что это банды, которые получают указания, и затем выходит обстреливать еврейские кварталы. В этот час и надо было их накрыть.

Эта операция была намного сложней, чем первая. Важно было не привлекать внимание охранника. Невозможно было убрать его выстрелом, а только ударом палки. Необходимо было подкрасться к дому и швырнуть в окна гранаты. В то же время надо было следить, чтобы внезапно пришедшая новая группа не застала нас врасплох. Поэтому Габриэль педантично разбирал с нами на чертеже сам дом, подходы к нему и пути отступления, отмечая дотошно расстояния между разными точками. Яир должен был из песка создать макет участка с домом и его окружением. Затем пришла очередь спичек, которые изображали людей, приближающихся к дому с разных сторон. Каждый из нас был представлен спичкой и точно знал свою дорогу. Только после того, как взяли спички и приблизились, как планировалось, к дому от края макета, Габриэль успокоился. Затем с улыбкой обратился к Яиру:

«Теперь ты можешь дать старую команду: «Огонь по лагерю!»

Все мы рассмеялись, ибо помнили игры Яира с бумажными палатками, не подозревая, насколько эти игры в будущем станут серьезными. Мы вспомнили наш наблюдательный пункт, откуда изучали военный лагерь британцев с высот предместья Шейх-Джарах. Осознание прошедшего с той поры времени, пути, пройденного нами, нашего взросления переполнило сердца. Мы ведь были детьми, когда впервые, под присмотром господина Тироша, в начале седьмого класса образовали «очень узкий кружок». А теперь, вот, убили человека. В школе мы учили Бялика «Вместо того, чтобы львенком быть среди львят, прильнули к стаду овец». Теперь мы были среди львят, растерзавших жертву. Никогда мы не скажем вслед за поэтом «Не воспитывался я в клубке червей и среди когтей», ибо когти – у нас, чтоб давить червей, и никогда мы не прильнем к стадам овец.

4

Перед выходом на акцию Габриэль сказал:

«Держите в памяти все время примусы Хеврона».

Этот пароль к бою мы помнили все последующие годы. Шло это от страшных погромов в Хевроне в 1929 году, когда было убито большинство евреев города. Убивали их не сразу, а измывались над ними. Одним из сатанинских изобретений была пытка, когда жертву подвешивали за ноги над горящим примусом, сжигавшим голову. Этим Габриэль вовсе не призывал к мести, а просто напоминал о жестокой реальности, в которой врага следует безжалостно уничтожать, чтобы он не уничтожил тебя. Упоминание о примусах касалось, главным образом, таких чувствительных душ, как мы с Айей, которые впадали в шок при виде кровопролития, даже если это было неумолимой необходимостью. Этим он хотел сказать нам, что если мы не хотим, видеть пылающие примусы под нашими головами и головами наших близких, мы должны укоротить руки, жаждущие зажигать эти примусы, даже если процесс укорачивания ужасен и приводит к рвоте при виде болтающейся в воздухе руки.

«Выбросите из головы мысль о праведности арабов и надежды на благородных арабов, которые придут спасать вас от своих братьев в час резни. Помните, что в балладе «Последний из сынов Корейши» идет речь лишь об одном арабе, который бросился спасать друга-еврея. Все же колена евреев были жестоко уничтожены в аравийских пустынях бандитами Мухаммеда. Помните мухаммедов прошлого и мухаммедов новых, которые призывают резать евреев в мечетях Иерусалима, Яффо и Цфата. Помните примусы Хеврона».

Мы вооружились пистолетами и гранатами и еще раз про себя повторили порядок действий каждого. Габриэль взял на себя самое трудное: вывести из строя охранника. Аарон, Дан и Яир должны были приблизиться к дому и швырнуть в окна гранаты. Мы с Айей должны были остановить тех, кто приблизится к дому во время акции, и стрелять в тех, кто попытается выбежать из дома. Габриэль останется на месте после «обработки» охранника, чтобы следить за всеми нами. Было договорено о знаках начала и завершения операции. Один за другим пришли мы на скалистую площадь в Ромеме, откуда ползком добрались и залегли в считанных метрах от намеченного дома. До этого, в автобусе, идущем в Ромему, я встретил доктора Розенблюма, который поднялся на одной из остановок и уселся рядом со мной, дружески хлопнув меня по плечу. После того, как он узнал о моем столкновении с хулиганами Лифты, он проникся ко мне особыми чувствами, выражающимися в похлопывании по плечу или пощипывании щеки, иногда короткой беседой в коридоре школы или у себя в кабинете. Он отечески толкнул меня в бок, и почувствовал твердость гранат в моем кармане.

«Что это, юноша, торчит в твоем кармане?» – с пониманием заговорщика подмигнул он мне.

«Это книга, – сказал я, покраснев, ибо не умел лгать, – книга статей Ахад-Гаама».

«Видно переплет слишком тверд, а?» – опять мигнул.

«Да, особенно тверд», – сказал я, молясь про себя, что не попросил показать эту книгу и не похлопал по карману.

«Значит, учите, – сказал он с удовлетворением, дав мне с облегчением передохнуть, – добрый знак для нашего юноши, что в такие тяжкие дни носит он в кармане Ахад-Гаама. Это лучший ответ всем бесчинствам бандитов, показать, что не прекратилась Тора и учение в Израиле. Ты так не полагаешь?»

Я молчал, глядя на него. Я не мог больше лгать.

Он вздохнул с грустью и пониманием.

«Вижу по тебе, дорогой мой, что ты так не полагаешь. Есть у тебя, несомненно, другой ответ врагам Израиля. Что ж, будьте благословенны, ты и твои друзья, которые моложе нас, старых евреев».

5

Каждый из нас занимает позицию около «клуба скаутов» согласно схеме и песочному макету. Тьма является нашим помощником, и не открывает миру того, что должно оставаться в тайне. Давно мы научились быть ей благодарны, и давно отучились от страха и тревоги, которые она вселяет в человека. Это была летняя ночь со стрекотанием цикад и запахом созревших плодов. Я чуял запах истекающих соками абрикосов, доносящийся из садов Лифты, и хотел поделиться своими ощущениями с идущей рядом со мной Айей, но тут же зажал ладонью рот, ожидая сигнала от Габриэля.

Мы насчитали четырех человек, вошедших в дом, но Габриэль не торопился, ожидая, очевидно, что придут еще «скауты». Когда время приблизилось к девяти часа, и больше никто не появился, он дал нам сигнал фонариком в тени ограды, Это означало, что он идет к охраннику.

Это был молодой парень, одетый по-городскому, который частыми длительными зевками нарушал тишину. Лень ему было делать, как приказано, круги вокруг дома, и он не отрывался от ворот. Габриэль швырнул в его сторону камешек. И в момент, когда тот повернул голову в сторону его падения, проскользнул неслышно, ступая легко своими ботинками из крепа, во двор, и залег на скальной земле, с обратной стороны ограды. Затем начал медленно ползти в сторону бравого бойца из Лифты, который даже не потрудился прислушаться к легкому шороху.

Тут случилось нечто неожиданное. Звуки граммофона послышались из клуба, и разрывающие сердце фиоритуры певца, страдающего от неразделенной любви, дошли до нас и охранника, который начал подпевать низким голосом, откинув голову назад, весь охваченный печалью песни. Мы весьма обрадовались такому экзотическому положению, ибо это заглушало наши шаги и ослабляло бдительность охранника. Габриэль мгновенно оценил изменение обстановки в свою пользу. Внезапно Айя схватила меня за руку и сжала ее до боли. Мы увидели, как черная тень вскочила с земли и подкралась к охраннику. Послышался тупой звук удара, и парень упал со стоном.

Тотчас за этим послышались взрывы гранат, брошенных Даном, Аароном и Яиром. Мы услышали крики раненых, но врезался мне в память голос певца из граммофона, продолжающего свои фиоритуры, как будто ничего не произошло, и в этом ощущалась какая-то сатанинская сила противоречия воплям, раздающимся вокруг. Тут Габриэль присоединился к нам, чтобы вместе отступить, если будет необходимо. Когда выяснилось, что трое благополучно отошли, и ничего им не грозило, быстро прошептал нам:

«Будьте готовы меня прикрывать. Я заскочу в дом».

«Зачем?» – процедил я сквозь зубы в изумлении. В плане, который мы так четко выполнили, не было намечено вхождение в дом, но он не обратил внимания на мои возражения и двинулся к дверям.

И тут послышался выстрел из одного окна. Габриэль приник к земле. Мы открыли огонь по окнам фасада. Под прикрытием огня Габриэль вернулся.

«За мной!» – приказал он шепотом.

Молча и быстро мы шли по окраине предместья Ромема. Жители в страхе от стрельбы и взрывов гасили свет в домах. По тропе обогнули школу «Шнеллер», и по переулкам Бухарского квартала добрались до квартиры Габриэля в Бейт-Исраэль. Дан, Аарон и Яир должны были уйти в Бейт Акерем. Все это произошло внезапно, даже суматошно, и длилось всего каких-то полчаса.

Но главная неожиданность ожидала нас в комнате. Габриэль зажег свет и сел на диван.

«Тот, из окна, ранил меня в плечо», – произнес он тихо.

Он только отдавал одно за другим распоряжения, и мы, чтобы не терять времени, тут же начали их выполнять, лишь мельком взглянув на большое пятно крови, которое ширилось, расползаясь по рубахе. Лицо Айи стало белым, как мел.

6

Через некоторое время после того, как мы привели доктора Германа Хайнриха, по комнате распространился острый запах хлороформа, пары которого смешались с парами воды, которую вскипятила Айя по его указанию. Он попросил нас выйти на балкон, чтобы не мешать ему сделать операцию, и извлечь пулю из раны, чуть ниже плеча Габриэля. Пуля эта была вручена мне после того, как я обратился к Габриэлю с прочувствованной просьбой. Но тут же, по движению ресниц Айи, отдал ей.

Врач был старым толстым человеком, но проявил удивительную подвижность и сноровку, когда мы сказали ему, что человек ранен и нуждается в его помощи. Далеко за полночь, он, одетый в халат и попыхивающий сигарой, открыл дверь сразу же, после моего звонка, «Я послан к вам господином Тирошем», – сообщил я ему, задыхаясь от быстрого подъема по ступенькам.

«Вы имеете в виду Габи? – спросил он голосом, в котором смешались нотки удивления и тревоги.

Выяснилось, что он дядя Габриэля, и я обрадовался. Я радовался тому, что мне открылось нечто из окутанной тайной жизни моего учителя. И это поможет мне узнать больше о его прошлом. Поняв, о чем идет речь, дядя не терял ни минуты, схватил тяжелый черный портфель и спустился со мной на улицу, сев со мной в такси, на котором я приехал из Бейт-Исраэль. Остановил я такси за два квартала до дома Габриэля, помня четкое его указание.

Довольно долго мы ожидали на балконе окончания операции. В конце концов, доктор вышел к нам, потный и усталый, но на лице было написано удовлетворение, лишенное даже капли гордости.

«Это была настоящая полевая операция, – сказал он, потирая руки, – точно такая же, какие я делал на русском фронте в Первую мировую войну».

Он старался выпытать у нас причины ранения Габриэля, но наткнулся на весьма лаконичные ответы, к которым мы уже давно были привычны.

«Ладно, ладно, – улыбнулся он нам с пониманием, – конспирация есть конспирация, но в будущем будьте более осторожны на ваших занятиях с оружием. Этот выстрел мог закончиться иначе. Несколько сантиметров ниже, и мы бы потеряли нашего Габи». Мы поняли, что Габриэль сочинил ему небольшую историю, выглядящую правдивой, и обрадовались, что таким образом, вышли из положения.

Видно было, что опасность потерять близкого ему молодого племянника продолжала его беспокоить.

«Только этого нам не хватало после всего, что случилось. Посудите сами, что означало бы сообщить Зигмунду и Матильде о такой беде. И все это после смерти Лили! Это уже слишком, сказал бы я, это уже слишком…»

Он беседовал с нами с интимностью, которая бывает между близкими людьми, членами одной семьи, и все время, когда он произносил имя «Габи», я поглядывал на Айю, ощущая какую-то неловкость. Имя это воспринималось нами с сильным внутренним сопротивлением.

«Вы говорите, Зигмунд и Матильда?» – переспросил я, ибо решил не упустить возможность узнать что-нибудь из прошлого Габриэля.

«Да, – подтвердил он с явным желанием развернуть перед нами семейную историю, – это его родители. Зигмунд мой брат. Оба они сейчас в Англии, у сестры Матильды – Маргарет»

Я не спросил о Лили, потому что помнил разговор с Габриэлем, из которого узнал, что ее нет в живых. Но доктор Хайнрих сам продолжил рассказ:

«Лили – его сестра, вернее, та, что была его сестрой. И она была самым прекрасным и несчастным существом в нашей семье».

Мы смотрели на него в надежде на продолжение рассказа, и он эти надежды оправдал:

«Лили была убита сволочами-нацистами из СА».

«Убита», – в большом волнении переспросила Айя.

«Да, Была убита лишь потому, что не ответила на животные притязания офицера СА, бывшего друга Габи».

Мы видели, что доктор Хайнрих изо всех сил старается не рассказывать дальше, но не мог сдержаться и снял еще одну завесу с личной жизни нашего учителя.

«Габи, – продолжил он прерывающимся от волнения низким голосом, – не смог с этим смириться. Он убил этого офицера СА!»

Тут он почувствовал, что наговорил слишком много для одного вечера. Голос его тут же изменился, став деловитым голосом врача, обязанного своей профессией следить за мировым порядком.

«Мне надо уходить. Кто-то здесь должен остаться на всю ночь».

«Никаких проблем с этим нет», – ответил я.

«А как же с вашими родителями? Они не будут беспокоиться?»

«Не особенно», – быстро проронила Айя.

Врач посмотрел на нее с изумлением, так, что я почувствовал необходимость добавить несколько слов:

«В эти дни, вы понимаете, они к этому привыкли».

«А, да, да», – сказал он, словно извиняясь за свое минутное непонимание.

Я пошел его провожать до центрального шоссе. Мы расстались, пожав друг другу руки, как старые знакомые, и он сказал:

«Габи ни за что не хотел перейти ко мне на квартиру. Видно, у него настоящие друзья, если он отказывается от помощи близких. Не так ли?»

«Конечно же, так. Вам нечего беспокоиться, доктор. И еще, Видите ли, все мы желаем господину Тирошу только добра. Поэтому не следует об этом рассказывать, вы же понимаете, тут же связано с оружием, и все такое прочее».

«Аха, – прервал он легкой насмешкой серьезные нотки в моем голосе, – я произвел на вас впечатление старого болтуна. Но поверь мне, юноша, там, где надо молчать, я нем, как могила. Много тайн скрыто в этой могиле, – он ткнул себя в грудь, – тебе же известен долг врача по отношению к больному?»

«Нет, – сказал я с подчеркнутой приветливостью, – но первый и главный в этом случае долг – не сообщать об этом полиции»

«Ты дерзок, юноша, как и полагается каждому сабре», – добродушно похлопал он меня по плечу и пошел своей дорогой.

Глава двадцатая

1

После трех часов ночи Габриэль очнулся от тяжкого сна, в который был погружен под действием хлороформа, и обнаружил нас около своей постели. До этого момента мы не смыкали глаз. Считали удары колоколов церквей Старого города и переговаривались шепотом. Дважды выходили на балкон, прислушиваясь к тонким голосам холодного ночного ветра, дующего сквозь ветви оливковых деревьев, растущих вдоль ограды. Это были скорее не голоса, а такой невероятно легкий шорох, который могут производить маленькие подошвы голых детских ножек. Чувствовалось, что тяжкий зной хамсина последних дней отступил, и земля облегченно вздохнула в прохладе ночи.

Помню я первые его слова, когда он открыл глаза и почувствовал наше присутствие.

«Где все остальные?» – спросил он, еще не полностью придя в себя.

«Думаю, вернулись домой».

Тут он совсем очнулся и спросил:

«Вы проверили, вернулись ли они благополучно?»

«Нет».

Глаза его затуманились. Он положил два пальца на сухие губы и поскреб их.

«Выпьете что-нибудь?» – спросила Айя.

Он поглядел на нее извиняющимся взглядом. Было видно, что ему неудобно находиться перед нами в таком виде, лежащим под простыней и нуждающимся в лечении.

«Я могу приготовить вам чай»

«Нет. Лишь немного воды из кувшина на балконе».

Я заметил на ее лице разочарование.

«Я тут нашла половинку свежего лимона, – сказала она, – выжать его в воду?»

«Да, – кивнул он ей. – Немного лимона, пожалуйста».

Он попытался приподняться на здоровом плече, чтобы попить из стакана, но не смог. Я быстро подошел к нему.

«Давайте, я вас напою».

«Не нужно», – проронил он и поставил стакан на скамеечку ближе к подушке, так и не сделав ни одного глотка. Я отошел от него, но Айя взяла стакан в руки решительным движением.

«Пожалуйста, Габриэль, – сказала она, покраснев до кончиков волос, – это глупость не пить, если стакан в руках другого… Вы ранены!»

Она подняла его голову правой ладонью и придвинула стакан левой рукой к его губам.

«Пейте, пожалуйста. Я обещаю вам, что если меня ранят, я позволю вам меня напоить».

Он сделал пару мелких глотков и прекратил пить.

«Тебе нельзя быть раненой», – несколько секунд он не спускал с нее глаз, и затем перевел взгляд на портрет, стоящий на столе.

«Доктор Хайнрих болтал тут что-то. Да?»

Это было сказано вне всякой связи с тем, что говорилось раньше. Мы лишь отвели наши взгляды от него и не проронили ни слова.

«Который час?» – спросил он.

«Половина четвертого ночи».

«Вам надо отдохнуть. Возьмите маленькие подушки и ложитесь спать на ковер. Вы должны завтра прийти в гимназию вовремя.

2

Мы дежурили у постели Габриэля по очереди. За эти несколько дней, наши отношения, столь различавшиеся внутри и вне класса, приобрели дополнительные черты. Благодаря нашей помощи, мы узнали черты характера Габриэля, которые он до той поры старался скрывать. Но именно они были нам особенно близки. И то, что он лежит перед нами весь в бинтах, нуждающийся в поддержке, нисколько не роняло его авторитет.

Доктор Хайнрих приходил каждый день, принося с собой тяжелый аромат сигар, громкую веселость старика, желающего доказать молодежи, что еще не иссякли в его памяти истории и анекдоты. Он позвонил в гимназию и сообщил, что учитель Тирош находится у него на лечении, и будет отсутствовать около двух недель в связи с тем, что заболел «стрептококковой ангиной». И так как эта болезнь горла заразна, не следует посещать больного ни коллегам, ни ученикам. Мы дружно смеялись вместе с ним над его удачной выдумкой относительно болезни, а он все подмигивал нам, собирая морщины к уголкам глаз. Было видно, какое он получает удовольствие, вырвавшись на некоторое время из будничной среды, в атмосфере юности, подполья и оружия. Странно было нам слышать, как дядя читает мораль племяннику, что приводило Габриэля в немалое смущение. Видно было, как мы все нравились дяде, особенно Айя.

«Каких красавиц, черт возьми, ты собираешь у себя» – обращался он как бы с назиданием к Габриэлю. Айя отворачивала голову, но мы сразу же подхватывали стариковский мужской развязный тон и поглядывали на нашу красавицу с изумлением, словно только что она предстала нашим глазам. Он явно пытался выглядеть перед нами бывалым мужчиной, этаким старым грешником, за спиной которого целый короб любовных историй. В будущем я отмечал склонность многих стариков, которые, лишившись возможности грешить, как в юности, беспрерывно рассказывали о своих прошлых похождениях.

«Габи, – обращался он к «пациенту», – стоит ли рассказать им о моей Густе из Берлинской гимназии?»

«Нет, нет», – доносилась с дивана то ли просьба, то ли приказ, вероятно, потому, что Габриэль знал эту историю, с пикантными подробностями.

Другая история, которая тронула наши сердца, была связана с Шульманами и Розенблитами, узнавшими, что их сосед серьезно болен, и до обеда лежит в одиночестве (это было его решительным требованием к нам: не пропускать занятий). Они посещали его каждое утро, и это было нечто большее, чем просто доброе дело. Несколько подносов с горшками еды в течение дня проделывали путь по ступенькам к больному соседу, сталкиваясь с кастрюлями, которые носила туда Айя. Чтобы никого не обидеть, Габриэль приказал нам убрать все со стола и вместе с ним пытаться одолеть это количество еды, которое было не под силу съесть одному. Только сейчас, когда мои дети растут, и я уже думаю о том, когда они покинут родительское гнездо, понятна мне забота, которую проявляли к Габриэлю старики, дети которых оставили их одинокими в старости. Габриэль дал им последнюю возможность проявить то нерастраченное родительское чувство, которое было у них отнято. Эти чувства заботы и любви не были односторонними. Мало было людей, к которым Габриэль относился с такой огромной симпатией, как к этим старикам.

«В них заложено нечто драгоценное. Они верят во что-то». Эта «вера во что-то» была для него делом принципиальным. Люди делятся на две большие группы – учил он нас – на тех, кто во что-то верит, и на тех, кто не верит ни во что. И тут же добавлял: в сущности, группа верующих очень мала. Хотелось мне спросить его: «Во что вы верите?» Но я сдерживался, пока вопрос этот не возник сам собой в один из вечеров.

3

Начало вечера было явно мрачным. На диване у Габриэля валялась гора газет на иврите и арабском, которые мы принесли по его просьбе, и выражение его лица говорило о разочаровании. Нигде не писалось, что нападение в Верхней Лифте совершили евреи. Убито было трое, и все они, как писалось в нескольких газетах, были главарями самых жестоких банд из лагеря муфтия. Но господствовало мнение, что все это является делом рук людей из более умеренных арабских кругов, которые мстили за убийство членов семейств Нашашиби. О том, что произошло в Крестовой долине, не было ни слова. Габриэль полагал, что трупы по сей день не были найдены, или тайком убраны товарищами по оружию, которые искали причину их исчезновения.

«Нам не хватает аппарата, чтобы доводить сведения о свершившихся акциях до общественности, – сказал Габриэль, – листовок, объявлений, пропагандистских брошюр. Но для этого нас мало. Только настоящая организация может вести пропаганду до и после любой акции. И только такая пропаганда отдается эхом вслед за выстрелами и взрывами. Без этого даже самые большие и громкие акции остаются в неизвестности. Придется нам, очевидно, смириться на какое-то время с анонимностью».

«Вы что, заранее не знали этого?» – спросил я негромким голосом, стараясь быть осторожным, чтобы его не рассердить».

«Знал, конечно. И все же надеялся, что кто-нибудь увидит отличие этих акций от обычного арабского террора, и представит общественности другое объяснение. Самое неприятное, что даже в своем воображении журналисты не могут представить других нападающих в стране, кроме арабов. До такой степени идея сдерживания в равной степени обосновалась в головах евреев, арабов и англичан».

«И что можно сделать, чтобы изменить это положение?» – задал Дан еще один из своих несколько примитивных вопросов, на которых основывался мир его действий.

«Нам надо увеличить группу».

«Как это можно сделать, если мы всегда остаемся вшестером?» – спросил я. Это вырвалось у меня, но я был рад этому, ибо Габриэль открыл нам нечто, что до сих пор скрывал от нас.

«Мы не только вшестером!» – медленно процедил он, и это всегда предвещало неожиданность следующего сообщения.

Мы все напряженно уставились на него.

«Есть еще люди, такие, как мы, в разных местах страны. Один тут, другой там».

«И они тоже действуют?» – спросил Аарон и затаил дыхание в ожидании ответа.

«Пока они разбросаны и не имеют возможности совершить настоящие акции, но они готовят себя к этому».

«Значит, что-то растет?» – сказал Дан, улыбаясь.

«Да. Растет. Там и здесь. Главным образом, юноши из поселений пришли к тем же выводам, что и мы. Часть из них, так же, как мы, покинула «Хагану». Но мы еще не дошли до этапа создания общей организации. Пока мы накапливаем оружие и проводим небольшие акции».

«Выходит, у нас будут в ближайшее время две подпольные организации!» – с явным беспокойством произнес Яир.

«Нет иного выхода, – сказал Габриэль спокойным голосом, – кто-то должен прорвать эту ограду сдерживания, иначе ожидает нас катастрофа намного больше, чем создание двух подпольных организаций».

«Трудно представить себе катастрофу больше этой, – сказала Айя, – вспомните мстителей умеренных и мстителей фанатиков времен Второго Храма. Это пахнет гражданской войной. Я предвижу эту взаимную ненависть, убийства, сжигаемые запасы продуктов…»

Я видел, что упоминание печальных событий истории потрясло Габриэля, хотя он и не подал вида, а лишь потер лоб и надолго задумался. Затем обратился к ней со всей серьезностью, вовсе не собираясь спорить:

«При всем при этом, ты осталась с нами. Не так ли?

Значит, в твоей душе есть то, что заставляет совершать поступки, несмотря на некоторое неверие в справедливость того, что мы делаем».

Он помолчал и затем добавил:

«Что тебя снедает, Айя?»

Тут не выдержал Дан:

«Действительно, черт возьми, что тебя заставляет оставаться здесь, с нами, после всех твоих разговоров, которые мы уже слышали не раз?»

Айя подняла на него спокойный взгляд:

«Поверь мне, Дан, что есть у меня на это достаточно веские причины».

Скрестились два упрямых взгляда, и каждый был уверен в своей правоте. Я был огорчен той ценой, которую ей пришлось платить за их дружбу. Дан отвернулся первым, несколько смутившись грубостью своего нападения, но пребывая в полной уверенности активного неприятия мнения своего противника.

Эта дуэль взглядов не привлекла внимания Габриэля. Он все еще был погружен в размышления, ибо понимал, что ответ его был неполным, а он явно не принадлежал к тем, кто оставит объяснение незавершенным.

4

Все это время никто не обратил внимания, насколько сгустилась темнота. Никто не подумал зажечь свет. Лишь на миг вспыхнула спичка, обозначив наши тени на стене. Это Габриэль раскурил трубку, и затем снова стало темно. Лишь виден был тлеющий огонек трубки, то слабеющий, то усиливающийся. Я чувствовал, что это нелегкий час для Габриэля, и вместе со сгорающим табаком что-то сгорало в его душе, изнемогающей от мучений, оборачивающихся пеплом, но не в силах обрести успокоение. Было ясно, что напоминание Айи о братоубийственной войне фанатиков не давало ему покоя. Ведь он был весьма чувствителен к историческим аналогиям, и никогда не пытался увильнуть от опыта прошлого, с болью, но честно взвешивая возникающие при этом ассоциации. Это было ясно из того, что он сказал после длительного молчания:

«Ты видишь языки пламени, сжигающего запасы питания, которые разожгли разгоряченные фанатики, чтобы заставить всех остальных сражаться. Нет сомнения, это ужасное действие, которое ни в коем случае не должно повториться в будущем. Но я вижу иные языки пламени, охватившие весь наш регион. Это будет война народов за этот регион, и языки этого пламени превзойдут все, что было раньше».

Он продолжал с явно нарастающим волнением: «Вы что, правда полагаете, что я с вами вместе сделал то, что сделал, чтобы научить правильному поведению жителей Малхи и Лифты? Нет! Не велика эта цель для меня. И нет в ней ничего, чтобы оправдать тот вред, который я нанес и еще нанесу вашим родителям. Я отбирал ночами часы вашего сна, я заставлял вас стирать подошвы, я заставлял вас лгать родителям. Все это я делал во имя гораздо более широкой цели. И цель эта – победить в войне за эту землю на берегу Средиземного моря, с которого Восток нас хочет сбросить, как сбросил крестоносцев. И все стремления мои – предотвратить эту трагедию, я бы сказал, новым ее, сионистским вариантом. Желание мое – не дать «Маген-Давиду» повторить судьбу «креста»!

«Несколько минут назад вы говорили лишь о прорыве политики сдерживания», – напомнил я ему.

«Истинная проблема не в сдерживании или в его прорыве, – повысил он голос, – проблема в том, будет ли властвовать народ Израиля над этим его древним уделом или будет отсюда выдворен. Ты должна понять, что проблема только в этом! И прорыв сдерживания лишь маневр, чтобы доказать наш характер в преддверии будущих событий.

Все, что мы сделали до сих пор, не имеет никакой ценности, самой по себе. Это просто упражнения, цель которых укрепить наш характер перед будущей великой войной».

Он говорил об этой войне, как об известной и реальной вещи, которая может разразиться завтра или послезавтра. Мне же необходимость войны не была ясна, и потому я тут же спросил:

«Что вы имеет в виду, говоря о будущей великой войне?»

Это вызвало явное недовольство со стороны Аарона и Дана, но Габриэль терпеливо обратился ко мне:

«Восток развяжет с нами войну, не идущую ни в какое сравнение с нападениями банд. Окружающие нас народы не дадут нам властвовать над регионом, и сделают все возможное, чтобы оттеснить нас на узкую полосу берега, а затем сбросить в море, как они это сделали с крестоносцами. Для того чтобы с ними сражаться, мы должны уже сейчас дать тысячам юношей и девушек военные знания, чтобы победить в бою, а не то дряблое образование, которое они получают. Они еще не успели взять оружие в руки, а их уже учат не торопиться извлекать меч из ножен. Вместо того, чтобы обучать их войне с волками, читают им поэтические слова пророка о том, что «волк и овца будут жить в мире», явно предоставляя им в этой идиллической картине место овцы, а не волка. Днем и ночью вливают им в уши строки о вечном мире, но другие строки того же пророка, скрывают от них из боязни пробудить в них «милитаризм».

«Какие строки вы имеет в виду?» – спросил Аарон, который неплохо, но не до такой степени, разбирался в текстах Священного Писания.

И Габриэль процитировал нам их в сефардском произношении, с гортанными «айн» и» хет»:

И полетели в море филистимляне,
И сыновья Востока,
Сыновья Эдома, и Моава,
И Аммона – вместе с ними.

«И вы верите в это пророческое видение?» – спросил Яир.

«Да! – был решительным ответ. – Верю, ибо будет у нас еще сведение счетов с филистимлянами и сыновьями Востока – современным Эдомом, Моавом и Амоном. И встретим мы их объединенными силами, по словам пророка. Но мы должны подготовиться к этой решающей встрече. Нам следует приучить себя к новой мысли в истории еврейского народа после тысячелетий, и мысль эта – атаковать! Если мы удовлетворимся одной обороной – нас просто уничтожат! Арабский мятеж дает отличную возможность приучить нашу молодежь к идее наступления. Все наши полевые занятия зимой были направлены лишь на это: научить вас ходить по этой стране без всякого страха и быть готовыми атаковать врага».

Все это время я чувствовал чудовищный разрыв между великим пророчеством, встающим перед его глазами, и столь ничтожными возможностями, которыми он владел для его осуществления. Выяснилось, что этот разрыв не давал покоя и Айе.

«Смогут ли пятеро подростков из седьмого класса продвинуть даже на шажок приход вашего пророчества? Ведь мы же, по сути, горстка!»

«Это лишь начало, – сказал он ей с уверенностью, изумляющей меня. – Моя цель – создать достойный для подражания образец одного ударного отряда. Вскоре такие отряды возникнут и в других местах. Мы должны утвердить эту новую линию. Я верю, что по ней пойдут тысячи или десятки тысяч. Но «Хагана» тоже усвоит необходимость атаковать, даже если это вступит в противоречие со старой ее идеологией. Но кто-то первый должен это сделать. Вы и будете среди пионеров новой доктрины».

В этот миг услышали шорох сгорающего табака, и красноватый огонек трубки осветил лицо Габриэля, и зеленые его глаза словно бы вспыхнули пророческим видением, вставшим перед ними.

В один из дней, – сказал он, – руководство наше оглянется назад, и увидит, что ведомый ими слабый котенок, обернулся тигром.

Глава двадцать первая

1

Габриэль довольно быстро выздоровел, наш маленький госпиталь закрылся, и опять его комната стала командным пунктом. Пытливым взглядом изучал я лицо Айи, становящееся все более печальным в связи с улучшающимся состоянием больного. Не смог сдержаться, и сказал ей об этом.

«Да, – призналась со стыдом, – это были чудные дни, и вот они завершаются. Не находишь ли ты, что больной Габриэль был во многих отношениях более приятен, чем знакомый нам по прежним дням, такой, к какому мы привыкли?»

«Не нахожу ничего приятного в дыре, пробитой пулей в его плече!» – с сердитым удивлением ответил я ей.

«Конечно же, нет, – мгновенно отступила она, изо всех сил стараясь объяснить свою точку зрения. Но, в общем-то, тут не было никакой точки зрения, а речь шла о влюбленной девушке, потерявшей возможность быть сестрой милосердия возлюбленному. Понадобилось время, чтобы я это понял. Я не дозрел достаточно до понимания женщин и, особенно, их любви, где надо оставить нормальную логику и вооружиться чем-то тонким и обманчивым, что часто не под силу понять душе мужчины, действующей согласно логике.

Я ведь знал, что у нее была и не одна возможность остаться с ним наедине, когда мы сменяли дежурство у его постели. Часы, которые она провела в его комнате, отлично запечатлелись в моей памяти, словно бы мозг мой был страницами дневника. Но ревность, которую я ощущал временами, сменило любопытство. Я жаждал узнать, как развиваются чувства между двумя самыми дорогими мне существами, забывая собственные страдания. Большим счастьем моей разочарованной любви было то, что «другой человек», который во многих романах является предметом гнева и ненависти, в моем «романе» было предметом моего обожания. Сомневаться в этом может лишь тот, кто в юности не встречал сильную неординарную личность.

«Ну, ты рассказала ему?» – спрашивал я ее, тщетно стараясь скрыть свое любопытство.

«Нет».

«О чем же вы говорили?»

«Он рассказывал мне о Лили».

Волна ревности окатила меня: ведь это имя он упоминал до сих пор лишь в разговоре со мной.

«Что же он рассказал о ней?» – сухо спросил я ее, надеясь, что он не открыл ей ничего такого, что мне неизвестно. Легче мне было полагаться на сведения об этом доктора Хайнриха, чем слышать от девушки принадлежащего, к той же группе, что и я.

«Не так уж много, – сказала она к большому моему облегчению. – Даже меньше, что нам известно от доктора».

«И все же, что он сказал?»

«Сказал, что не хотел бы видеть еще раз девушку мертвой, как свою сестру. Невозможно, сказал он, видеть такое дважды».

«И как вы пришли к теме о Лили?» продолжал я вести следствие.

«Я просто долго смотрела на портрет».

«И что он сказал, когда ты смотрела?»

«Он спросил, красива ли эта девушка на портрете?»

«А ты что? Сделала вид, что ничего не знаешь?»

«Да. Спросила его о причине ее смерти. Хотела услышать от него».

«Ну».

«Тогда он сказал, что ее застрелили, и добавил кое-что».

«Что добавил?» – давил я на нее, снова сердясь, что она удостоилась большего доверия, путь даже на крупицу.

«Не важно».

Я опустил глаза от стыда, только в этот миг почувствовав, насколько грубым было мое любопытство. Но она, очевидно, подумала, что я обижусь, если она что-то от меня скроет. Я понял это по ее легкому прикосновению к моему плечу.

«Извини меня, – сказала она, – просто я стеснялась рассказать, но скрывать тут нечего, тем более, от тебя».

Я посмотрел на нее благодарным взглядом.

«Он сказал мне, что мне нельзя быть раненой, потому что он не может дважды видеть тело девушки, пробитое пулей. Он и раньше говорил такое, но на этот раз это было обращено лично ко мне».

«Потому что он тебя любит», – победным голосом воскликнул я.

«Нет, – покачала она головой, – никакого такого вывода из этого сделать нельзя».

«Но может, он отнесся к тебе, как к сестре?» – начал я фантазировать.

«Нет, он такого не говорил».

«Ты ожидаешь более ясного намека? Он ведь и так достаточно ясен».

«Нет, нет. Хотел бы он намекнуть, нашел бы для этого иной способ».

«Какой способ?»

«Оставь! – жалобно попросила она. – Поговорим об этом другой раз».

2

Если говорить о красоте, то самым красивым парнем в нашей компании был Аарон. Каждый раз я поражался необычной коже его лица, подобной шелку цвета светлого оливкового масла. Многие одноклассницы видели это лицо в своих снах, но Аарон предпочитал мужскую дружбу с Даном любви девушки. Было в этой дружбе что-то от древних культов. Они общались особым свистом, повторяя несколько нот из известной гимназистам песни «Друг мой, Йоханан». Ничего не было в этом особенного, если бы не тумаки, которые получали другие ребята, осмелившиеся воспользоваться этим паролем. Дан и Аарон пестовали свою дружбу, скрепив ее особыми правилами. И они охранялись ими, как авторские права или некий патент, которым никто не должен пользоваться.

Из этого не стоит делать вывод, что они были близнецами, вышедшими из единого чрева дружбы. Они были разными по характеру и внешности. Аарон был стройным юношей. Дан, невысок, коренаст. Мягкий характер Аарона, был перекован, если можно так сказать, на наковальне Дана до такой степени, что многие видели в нем сурового парня, жесткость которого явно не подходила к благородному лицу. Но и Дан был подвержен влиянию друга. Именно Аарон определял для него, с кем сближаться и от кого отдаляться. Он приводил Дана на любую товарищескую встречу, на любую гулянку или собрание. Он же и уводил его оттуда. Он определял, в конце концов, внешнюю политику царства их дружбы. Особенно влияли они, один на другого, в военных вопросах, которые были для них главным, определяющим их будущее. Дан учил Аарона тонкостям разборки и сборки оружия, которыми овладел в совершенстве, Аарон же выводил Дана из недр его личного оружейного склада под домом – на природу. Там Дан учился у Аарона топографии пространств, окружающих Иерусалим. Я уже рассказывал, что страсть Аарона к походам и одиночным скитаниям приводила его к каждому хребту, пещере, кургану, под которым таились развалины – от Иерусалима до берега Средиземного моря, с одной стороны, и от Иудейской пустыни до Мертвого моря, с другой.

Большим удовольствием было ходить по маршруту через горы и ущелья вне города, и этого удовольствия я удостоился, когда Габриэль приказал ему и мне вести наблюдение за селом Шафет, следить за движением в самом селе и по ведущим в него и из него дорогам. Мы поняли, что Габриэль собирается снова нанести удар и не задавали лишних вопросов. К собственному удивлению, я не ощутил разочарования от того, что на этот раз не пошел с Айей. Наоборот, я чувствовал гордость, как тот, которого повысили в звании. Именно присоединение к Аарону воспринималось мной, как переход в категорию тех, на которого можно возложить более опасные задания.

Итак, мы находимся во Французской роще, лицом к селу Шафет. Опять же, благодаря Аарону, мы добрались туда до заката. Ему нет нужды напрягаться, чтобы добраться до любого места, а затем убраться оттуда. Водитель автобуса довез нас до горы Наблюдателей, вернее, до воинского кладбища. Оттуда по петляющей тропе мы поднялись по скале на меловой холм. Оттуда, через небольшое плато на горе было рукой подать до рощи, носящей название «Французской». Не знаю, почему эта красивая роща вызывала страх и ужас у детей Иерусалима, и не в одном поколении. Они издали указывали на нее, перешептываясь: «Вот эта роща, куда похитители приводят детей». Вернее, в одинокий барак, находящийся в ее глубине. Барак этот, являющийся скромным жилищем монахов из монастыря Святой Анны в Старом городе, был источником всех наших страхов в детском саду и начальной школе, так же, как всяческие ужасные мифы окутывали страхом все, что таилось за оградой сиротского дома «Шнеллер», тоже погруженного в густые таинственные рощи. Следовало бы исследовать феномен, почему в любом месте где в гуще деревьев прячется тень, прорастает вместе с грибами, маленький миф.

Мы же преодолеваем суеверия, и ведем наблюдения в бинокль. Внизу, у подножья рощи, проходит шоссе Иерусалим-Рамалла, западнее которого, на вершине горы и располагается село, за которым мы наблюдаем. Южнее, слева от нас, расположен британский военный лагерь, тот самый, за которым мы наблюдали в начале нашего пути, и который виделся нам пустяком после всего, что мы уже прошли.

3

«Ты знаешь, какова роль банд, обосновавшихся в этом месте? – спрашиваю Аарона. – Я знаю, что Дан и Яир ведут наблюдение с хребта, западнее села».

«На этот раз Айя не вышла на позицию», – продолжаю я размышлять вслух с самим собой.

«В отношении Айи, – улыбается Аарон, – ты осведомлен лучше всех нас».

Гляжу на Аарона в некотором смятении и чувствую скрытый укол в его такой приятной улыбке. При этом закрадывается в мою душу странное чувство вины. Может, в этих словах Аарона скрыт упрек в том, что я оторвал Айю от их троицы и нарушил их отношения?

«Нет, – говоря, как человек, не ощутивший никакого подвоха, – Айя не говорила мне, дано ли ей какое-то задание».

«Странно».

«Почему это?

«Мы были уверены, что вы ничего не скрываете друг от друга».

«Никаких таких обязательств в отношении дуг друга у нас не было», – говорю сердито.

«Чего ты сердишься?» – обращается ко мне Аарон и загадочная, улыбка освещает его лицо. И я не могу понять, какие мысли скрывает мой товарищ за этой улыбкой.

«Я не сержусь», – ответил я, сам не веря тому, что сказал, – только мне казалось, что…»

«Говори прямо, что тебя мучает», – с той же с улыбкой сказал Аарон, но трудно было понять, искренен он или улыбается по привычке – быть приятным каждому собеседнику.

«Мне показалось, что вы недовольны моей дружбой с Айей», – сказал я и посмотрел на горы, чтобы не столкнуться со взглядом Аарона.

«Ты совершенно не прав», – говорит он со всей серьезностью.

Я обернулся к нему и увидел, что улыбка исчезла с его лица. Он отложил бинокль.

«Давай выясним это дело, – говорит он тихо смотрит прямо на меня, – мы ведь мужчины, не так ли? И если это так, разберемся шаг за шагом. Ты подозреваешь, что Дан и я таим к тебе неприязнь за то, что ты увел от нас Айю. Так знай, ничего такого не было».

В этот раз я расчувствовался, про себя преклоняясь перед ним, и тенью Дана, которая вставала за ним. Я пытался как-то пробормотать то, что возникло в моих мыслях.

«Понимаешь, вы и Айя были настолько близки, прямо, как члены одной семьи. И вдруг отдалились. Ну, я боялся, что вы в этом обвините меня».

«Мы и сейчас близки, – повысил он голос. – Айя остается для нас тем, кем была. Но ясно было с самого начала, что любовь ее не предназначена никому из нас. Просто ни я, ни Дан – ей не подходим по целому ряду причин».

Он замолк, снова мне улыбнулся и продолжил:

«Мы радовались, что она, наконец, нашла подходящего ей друга. Мы видим в вас счастливую пару. И мы можем лишь благословить вас».

В этот миг мне захотелось крикнуть: «Но ведь это неправда. Вы не знаете всего». Но я не произнес ни слова.

И все же что-то от скрытого в душе страдания отразилось на моем лице. Усилие подавить крик открылось пытливому взгляду Аарона, но и это истолковал неверно. Я понял это по движению его правой руки, которая неожиданно коснулась моей и пожала ее.

«Поверь, – сказал он, – мы радуемся вашей радости. Не напрягай свой мозг зряшными подозрениями».

4

Вернуться невредимыми из Французской рощи нам удалось лишь благодаря хладнокровию Аарона, о котором я раньше и не подозревал.

Лишь только стемнело, мы спустились с холма, направляясь к сверкающим огням Иерусалима. Аарон выбрал тропу, пересекающую долину Вади-Джоз и проходящую недалеко от британского военного лагеря.

По этой тропе мы не раз возвращались с полевых учений на севере города, но на этот раз вышла заминка. На некотором расстоянии от ограды, огибающей палатки и бараки британского лагеря, мы услышали лающий голос часового, обращенный к нам:

«Стой!», – крикнул он по-английски.

Мы замерли. В голосе часового послышалась угроза:

«Стой! Кто там?»

Я беспомощно посмотрел на Аарона, но он вовсе не был испуган. Мы услышали приближающиеся шаги часового и щелканье затвора винтовки.

Аарон шепнул мне одно слово:

«Бежим!»

Мы побежали в западном направлении. Послышался свист часового, сопровождаемый голосами преследующих, двух-трех человек, явно приближающихся к нам. Выстрелы в нашу сторону разорвали дремлющий воздух. Мы слышали рядом шорох пролетающих пуль.

«Открываем огонь!» – процедил сквозь зубы Аарон и выстрелил в сторону преследователей. Выстрелил и я. Тут же погоня прекратилась. Послышались голоса. Преследователи решили, что их маловато для того, чтобы вступить в бой с какой-то вооруженной группой, и что они слишком удалились от лагеря.

Мы почувствовали облегчение, но не прекратили бег. Сделали большой крюк. Наконец добрались до государственной опытной станции на окраине Санхедрии, и там передохнули в тени деревьев, растущих у ограды. Затем скрылись в переулках Бухарского квартала, и пришли к Бейт-Исраэль, где и условились все встретиться в квартире Габриэля.

Остальные пришли раньше нас. Мы нашли их на лестничном пролете, здоровающимися с господином Розенблитом, который вышел из квартиры, случайно или намеренно.

Оба мы тяжело дышали, пот стекал с наших лбов, и я увидел, что старик смотрит на нас по-отечески встревоже «Может, зайдете выпить чаю?» – обратился он к Габриэлю.

«Нет, большое спасибо!»

«Вижу я, – сказал старик, – вы вернулись с дороги очень усталыми. Ну, правда, чего бы вам не выпить чаю?»

В его голосе было нечто, которое превращало любое возражение в жестокость. И Габриэль не смог устоять. Мы вошли в небольшую комнату, обставленную той тяжелой мебелью, которая переходит из поколения в поколение, и каждый изгиб инкрустации, выгравированный в дереве, хранит семейные истории. Особый запах стоял в квартире, и ноздри мои тотчас разложили его, найдя в нем запах старой одежды, книг и немного корицы. И поверх всех этих запахов витал некий безымянный запах, который называл в доме моей мамы «запахом уборки». Было ясно, что мадам Розенблит принадлежала к тому роду женщин, которые в каждую свободную минуту брали в руки ведро и тряпку, и натирали плитки пола до блеска. Она встретила нас в дверях кухни, держа руки в карманах передника. Мы расселись вокруг большого стола, накрытого еще большей скатертью пурпурного цвета, края которой достигали пола. На стене висел ковер со знаменитой картиной, на которой изображен доктор Герцль, взирающий с моста в Базеле. Рядом с ним висел портрет Монтефиори, подбородок которого был укутан чем-то странным, не понятным мне по сей день.

Стаканы чая, от которых шел пар, быть может, для остальных были угощением. Но не для нас с Аароном. Мы жадно пили чай, снимая сухость в горле ломтиками лимона, которые были нарезаны в маленьком блюдце, и тем вкусным «вареньем» в другом блюдце, в красной гуще которого выделялись большие ягоды клубники. Переход от бега по ночным полям к этому столу, полному покоя и удовольствия, был слишком быстрым, и трудно было к нему привыкнуть. В ушах у нас все еще звучали выстрелы, но, оказывается, они терзали не только наш слух.

«Вы слышали выстрелы, примерно, час назад?» – спросил Розенблит.

«Да», – сказал Габриэль.

«Со стороны Шейх-Джараха?» – спросил я старика, получая огромное наслаждение от того, насколько равнодушным был мой голос.

«Да, да, – ответил он мне, – со стороны Шейх-Джараха. Ты знаешь, что там произошло?»

«Нет», – ответил я, глядя на Аарона, который уткнулся в стакан.

«Только бы не случилось что-то ужасное, Господи, Боже мой! – вздохнула мадам Розенблит. – нет дня без убитого».

«Плохое время для евреев. Плохое в любом месте, – сказал Розенблит, – в Германии, в Польше, и вот, и в стране Израиля».

«Будет хорошо, – сказал Габриэль, – вот увидите, что будет хорошо».

«Аминь», – сказал старик, но старуха покачала головой в сомнении.

Наверху, в квартире Габриэля, мы рассказали о том, что с каждым произошло. Рассказ Дана и Яира не был столь авантюрным, как наш, но их наблюдения оказались весьма важными для дальнейших действий. Выяснилось, что Габриэль и Айя тоже не бездействовали, а смазывали и упаковывали те два ружья в пещере Крестовой долины.

Затем беседа перешла к обсуждению чаепития этажом ниже.

«Когда Розенблит сказал: «Плохое время для евреев. Плохое в любом месте», – сказал Яир, подражая голосу старика, – я словно услышал эхо галута, как будто оказался в каком-то там Кишиневе. Ужасно было слышать это беспомощное стенание, особенно на идише».

Лицо Габриэля нахмурилось при передразнивании Яиром старика.

«Старики не могут быть предметом для насмешек, – сказал он Яиру, – они, и Шульманы, и многие другие, такие, как они, любят Израиль по-настоящему, они готовы душу отдать тебе в то время, когда ты спасаешься у них от преследования чужеземца. Стакан чая, который ты выпил, это стакан чая истинной еврейской любви. Ты понял? Во всем мире нет для тебя такого напитка. Это наша амброзия, нектар, который готов для нас в любом еврейском доме и только в еврейском доме, запомни это, Яир!»

Затем обратился к нам с Аароном, расследуя каждый наш шаг в столкновении с британцами, явно испытывая гордость нашими действиями.

«Какой урок можно извлечь из этого случая?» – спросил он.

«Не надо было нам так близко подходить к лагерю», – винил себя Аарон.

«Нет, – сказал Габриэль, – вовсе не это главный урок.

Мы явно не поняли, куда он клонит.

«Главный урок состоит в том, что можно остановить британцев, как любого другого человека. Британец, как любой человек, испытывает в душе страх, когда ему отвечают огнем. Британец не хочет умирать, и он моментально поджимает хвост и убегает в свой лагерь точно так же, как арабский пес, когда в него швыряют первый камень. Вот, главный урок!»

5

Родители, вообще, относятся к трагикомичной породе людей. И это свойство особенно проявляется на так называемом «родительском собрании» в учебном заведении. Трагично упорное желание родителей сделать из ребенка то, что они не сумели сделать из себя самих. Комичны же отчаянные попытки доказать учителям, что их чадо – нечто из ряда вон выходящее, надо лишь только это открыть. К большому сожалению, нет в нем ничего выдающегося, как и не было у тех, кто привел его на свет. Но родители не готовы с этим смириться. И всю ответственность за то, что гениальность их отпрыска не открылась широкой общественности благодаря оценкам в табеле, они возлагают на учителя. По сути же, эта отчаянная война с учительской во имя дорогого дитяти ведется против законов генетики, которые тверды, как железо, и не поддаются никакому изменению. Но это им неизвестно, или они не хотят об этом знать. Отсюда непонимание и столкновения родителей с учителями во время их встречи.

Все это я вспоминаю в связи с родительским собранием, состоявшимся в гимназии перед окончанием седьмого класса, которое должен был вести господин Тирош, как наш классный руководитель, и представить отчет о наших успехах родителям. Из-за болезни Карфагена, такой отчет не был дан в середине зимы, и только из оценок преподавателей по разным предметам можно было сделать общий вывод. Затем была мобилизация на национальную службу, и снова была отложена встреча родителей с классным руководителем. У директора гимназии доктора Розенблюма не было иного выхода, как использовать последнюю возможность до окончания учебного года и – пусть с опозданием – назначить это собрание.

За несколько дней до собрания мы сгорали от любопытства, какое впечатление на наших родителей произведет господин Тирош при первой встрече. Нам не терпелось узнать, как проведет Габриэль это педагогическое плавание, чтобы не сесть на мель перед родителями, как это было с другими преподавателями. Мы помнили их лица после встреч с отцами и, особенно, матерями, которые осыпали их обвинениями без всякой жалости. А ведь господин Тирош был самым молодым из «воспитателей», и нас беспокоило, что его авторитетный тон особенно не придется по вкусу родителям, каждый из которых считал такой тон своим личным приоритетом. Но главное наше любопытство было направлено вовсе на иную вещь: увидят ли наши родители величие души господина Тироша, которая в значительной степени определила наши судьбы в течение одного года? Произведут ли на них то же впечатление, что и на нас, по сути, в течение часа, зеленые глаза, которые приковали нас к его воле?

Мы так и не уговорили Габриэля – рассказать об этом собрании, а все, что нам удалось узнать, мы выведали у родителей. И у них было одно лишь желание выразить то сильное впечатление, которое он на них произвел.

«Ребенок в порядке», – коротко сообщила моя мама отцу, вернувшись с собрания.

«Как физика?» – спросил отец, помня, что этот предмет был моей ахиллесовой пятой в предыдущем классе.

«В порядке».

«Английский».

«Есть прогресс».

«А все остальное».

«В порядке».

Я видел, что вопросы отца мешают ей рассказать нечто интересное. После всех этих вопросов глаза ее говорили о том, что главное она еще не сказала. И тут она заговорила по-русски. Это с ней случалось, когда она была взволнована. Мое счастье, что в годы моего детства она весьма часто была взволнована, поэтому я в достаточной степени понимал то, что она говорила на этом языке.

«Этот лентяй, Карфаген, ушел, – подвела она краткий итог смене классных руководителей, – и вместо него – что тебе сказать – молодой симпатичный учитель. Очень серьезный, с зелеными глазами, говорит на понятном иврите, а не из ТАНАХа, как этот нудный Карфаген».

Это восхищение глазами господина Тироша не очень понравилось отцу. Он перебил ее и спросил на иврите:

«Ну, а об этих гуляниях до утра ты рассказала ему?»

Он гневно смотрел на меня и ожидал ответа.

«Да», – сказала она, как человек, не считающий этот вопрос слишком важным.

«Ну, и что он сказал?»

«Сказал, что это естественно для молодежи в наше напряженное время, которое не дает им заснуть».

Такое определение деятельности нашего «узкого кружка» было настолько характерно для сухого юмора Габриэля, что я мог поклясться: именно так он ответил. Я тут же помчался в Бейт Акерем, чтобы сравнить мои впечатления с впечатлением госпожи Фельдман, и рассказ Айи оказался тем же.

«Этот красавчик – господин Тирош, – сказала ей мать, – в общем-то, несколько молод, но ясно, что он поведет вас и в восьмом классе, захотите вы этого, или нет, и это главное!»

«Как ты пришла к такому выводу?» – спросил ее Айя.

«Видно, что у него железная рука!» – отсекла мать.

«Говорила ли она ему о своем недовольстве тем, что ты возвращаешься домой почти к утру?»

«Моя мама? – изумилась Айя. – Она с трудом замечает, что я вообще возвращаюсь».

Я подозревал, что Габриэль сыграл целый спектакль, когда узнал от Аарона, что он продемонстрировал его отцу, господину Иардени, сефардское произношение с гортанными «хетт» и «айн», от чего у отца закружилась голова от удовольствия, и он провозгласил Аарону и всей семье, что «такой высокий дух еще не выходил из учительской».

Отец Яира господин Рубин сказал, примерно, следующее:

«Видно, что господин Тирош – педагог. С момента, как он пришел в класс, кончились мои проблемы с руководством гимназии. Ты прекратил свои сумасшествия и сделался нормальным человеком».

Мать же Дана сыграла на женской струне, независимо от возраста выражающей тоску по молодости.

«Какой красивый учитель – настоящий священник!» – изумлялась она. – Не удивительно, что он покорил ваш седьмой. Только глянет своими глазами, и уже возникает желание исповедаться».

Так, при помощи своей покоряющей внешности, освещаемой изнутри несколько размытой серьезностью, он покорил сердца женщин и поколебал верность мужчин. Выясняется, что он ввел в заблуждение родителей точно так же, как и господина Розенблюма. Не могу удержаться и не пожалеть их. Удивительно видеть, насколько люди не подозревают, откуда может прийти настоящая опасность, и продолжают тянуться, как лунатики, именно туда, где их поджидает катастрофа. Было в Габриэле то выражение уверенности и ответственности, которое не давало даже самому подозрительному повода увидеть, что он замышляет нечто тайное и опасное. Весь его внешний вид свидетельствовал об умеренности и сдержанности, взвешенности и осторожности, и о других качествах истинно порядочного воспитателя молодежи, а не подпольщика. Тут следует отметить, насколько он был строг в отношении домашних заданий, как будто не было других дел, которыми надо было заниматься в послеобеденные часы, вечером и ночью. Эта строгость, которая значительно повысила уровень наших знаний, особенно чувствовалась нами именно в те дни, когда, казалось нам, он просто свалится с ног от нагрузки после ночных походов. Это развитое в нем чувство долга перед учебой обращено было на самую мелочь в учебе и дисциплине не меньше, чем на приковывающие нас к себе ночные его авантюры.

Однажды (на утро после операции в Крестовой долине) Айя не приготовила уроки по истории. Господин Тирош без малейших колебаний спросил ее о причине. Ответ ее всколыхнул во мне волну солидарности с ней.

«Я устала», – ответила она ему негромким голосом.

«Это недостаточная причина», – тут же ответил ей господин Тирош, – представь себе, что строитель устал строить, а часовой устал стоять на посту. Какой бы дом мы построили, и какой жалкой и безответственной была бы его охрана»

Айя ничего не ответила. Это был, вероятно, единственный случай, когда я испытал ненависть к господину Тирошу. Но именно такие истории передавались из уст в уста в коридорах гимназии, и оттуда приходили в наши дома. Именно они убеждали наших родителей в том, что мы, наконец-то, в надежных руках настоящего воспитателя.

Глава двадцать вторая

1

Яир сегодня управляющий банком, и все его знакомые свидетельствуют о том, что мозг у него ясен, трезв и полон цифр. Его талант особенно чувствуется в области инвестиций. У меня же свои воспоминания, связанные с его характером и талантами, но я храню их при себе и никому не рассказываю, чтобы не повредить непоколебимой вере в него его клиентов. Иногда я думаю, что наследственность его отца в конце концов победила, в создании личности сына, и хромосомы, отвечающие за талант проворачивать деньги, которые были особенно развиты у отца Яира – подрядчика Рубина – победили в сыне романтические порывы, шедшие от Габриэля Тироша. По сути, нет в нас ничего, кроме того, что дали нам породившие нас. Конечно, мы можем порой сойти на какие-нибудь петляющие тропинки, которые не запечатлены в нашей наследственной карте. Но, в конце концов, мы возвращаемся в определенные нам рождением рамки. В юности все мы «сабры», мечтатели и борцы, дикие характерами и презирающие богатство. Но «сабра» улетучивается к сорока-пятидесяти годам нашей жизни, и мы становимся наученными опытом евреями, знающими цель и ищущими прибыли, прилежными сыновьями Ротшильдов и Гиршей, радостными и округлившимися.

Встречаюсь я иногда с Яиром в кафе, или мы приглашаем друг друга домой. Понятно, что во втором случае разговор заводят жены на вечные темы – о здоровье детей, ценах на продукты, новых модах, и голоса их заполняют квартиру постоянной болтовней, прекращающейся лишь в момент подачи кофе и печений. Жена моя обычно любит рассказывать жене Яира о наших квартирных проблемах, главным образом о том, что квартира слишком тесна. Госпожа Рубин считает, что нам необходима более просторная квартира. Сразу жена упирает в меня взгляд, полный обвинения: «ты видишь?», и разговоры об экономии и ссудах сменяют тему семьи и моды. Тут Яир отрывает взгляд от газеты, которой укрывается от женских разговоров, и спрашивает меня деловым тоном:

«Почему ты действительно не придешь ко мне в банк? Быть может, найдем выход?» Глаза моей жены вспыхивают надеждой, но тут же гаснут, услышав мой ответ:

«Нет. Я не собираюсь смешивать дружбу с финансовыми делами».

Тут приходит ее очередь сказать:

«Слишком ты изнежен, чтоб когда-нибудь совершить настоящий поступок».

Но когда мы сидим с ним в кафе, как это было несколько дней назад, и в разговор наш не вмешиваются женщины, выглядит этот разговор совершенно иным. Не то, чтобы он был совсем лишен сплетен и соленых шуток, и не то, чтобы мы буквально не облизывались, поедая вкусные пирожные с кремом и запивая их кофе, как будто до этого мы постились, или потому, что домашние сладости менее вкусны. Просто мы совсем отрываемся от будничных тем, всякой мелочи жизни, и обращаемся к более серьезным вещам: мнениям, впечатлениям, воспоминаниям.

Вот мы сидим в «Кафе художников», которое обычно посещают бизнесмены, и так, между прочим, спрашиваю его, не появлялся среди его клиентов кто-либо из нашего выпуска.

«По правде сказать, – отвечает он, как бы извиняясь, – я и не помню многих из нашего школьного выпуска. Думаю, что немалая часть из них уже не может быть вообще клиентами банка, кроме банка небесного».

«Да, – говорю, – беспорядки и подполье забрали многих из них».

Мы замолкли. И в этом молчании был слышен шум вентилятора, вертящегося над нами, и ушедшие в небытие голоса мертвых.

«Помнишь ли ты первую жертву в нашем седьмом?» – спросил я с каким-то затаенным страхом, что имя ее вообще слетит с губ человека.

«Или я не помню Айю Фельдман? – спросил он удивленно. – Твою маленькую красивую Айю?»

Я почувствовал удушье и поторопился сделать глоток горячего кофе, чтобы прочистить горло. Слава Богу, я обрел талант зажимать плач внутри себя, так, чтобы он стал невидим постороннему глазу. Когда-то это привело меня к хроническому кашлю, так, что пришлось обращаться к врачу. Я спросил с подчеркнутой сухостью:

«А Дана и Аарона ты помнишь?»

«Помню ли я Дана и Аарона? Ну, как ты, черт возьми, полагаешь? – он постучал пальцами по столику. – Ты можешь проверять мою память на любом из нашего выпуска. Но этих, близких нам, пожалуйста, оставь».

«Прости меня, – сказал я, и все же какая-то странная жестокая сила толкала меня задать еще вопрос едва слышным голосом:

«Ну, а господина Тироша, Габриэля, ты помнишь?»

Он потер подбородок ладонями, тяжело дыша, как человек под пыткой. Внезапно предстал передо мной тот самый Яир в первые дни седьмого класса, тот самый подросток, кривящий лицо и с диким криком нападающий на любого, кто попадался ему на пути. Я боялся, что сейчас он кинется на меня, но он сдержал себя. Только вены вздулись поверх воротника выглаженной его рубашки.

«Габриэля Тироша? – процедил он сквозь ладони. – Габриэля Тироша не забывают. Нет человека, дважды прожившего с Габриэлем, ибо лишь один единственный раз, что я был с ним, хватило мне всю жизнь… На всю жизнь! Ты меня понял?»

«И мне хватило!» – сказал я с трудом. Внутренняя волна, поднявшаяся от этих слов из глубины моего сердца, выплеснулась этими словами.

И так мы оба сидели молча, погруженные в этот внутренний водоворот воспоминаний, пока не подошел официант и вывел нас из «долины плача» вопросом о заказе.

«Еще два кофе», – проронил Яир, не спрашивая меня, но я обрадовался его быстро брошенному на меня взгляду «Смотри, – сказал он, сделав глоток и немного успокоившись, – я прошел в своей жизни более долгие и опасные пути, чем те, по которым мы шли с Габриэлем. Много у меня было ночных боев, и многие пали буквально рядом со мной, мужчины и женщины, дружба с которыми была не слабей, чем в нашем седьмом. Много мертвых лиц мерцает в моем сердце, и снова я не могу припомнить всех. Но нашу компанию – не знаю почему – я не забуду никогда!»

И тут я спросил:

«Помнишь день рождения, который мы устроили Айе в поле?»

2

Первым вспомнил Дан:

«Ребята, ведь завтра день рождения Айи».

Я увидел, как зажглись глаза Аарона.

«Вот, мы и сделаем ей день рождения! – воскликнул он с воодушевлением, явно для него не обычным. – День рождения, как положено».

«Но только, чтобы это было нечто необычное, а не всякие там поздравления и конфеты, как в детском саду», – заявил Яир, и принялся тут же сочинять план.

Айя в это время не была с нами, и можно было открыто обсуждать варианты.

Габриэль предложил:

«Празднование выносим из квартиры, от стола и стульев, в поле. Делаем это ночью. Чтобы не умереть от голода, берем с собой еду, кофеварку, сахар и кофе, едим и пьем вокруг костра. До этого мы усадим Айю на те две немецкие винтовки, взятые нами в качестве трофея, и приподымаем ее по числу ее лет. В завершение мы читаем стихотворение, которое ей посвятит один из вас».

«Стихотворение», – воскликнул я в страхе, и все остальные посмотрели на меня.

«Придется тебе написать в честь такого события!»

Мы радовались плану всем сердцем и улыбались обычно повторяемой команде Габриэля: «Инструмент – как обычно». Имелось в виду, что нам следует иметь при себе оружие и боеприпасы. Это нам Габриэль напоминал каждый раз заново. По сути, каждый раз, выходя из дому, мы имели оружие при себе, и дырки в карманах удивляли матерей.

«Как можно так портить одежду? Как будто ее резали ножом или каким-то другим железным предметом».

Было ясно, что праздник этот следует держать в секрете от Айи. Ей просто сообщили об очередном ночном походе, который был для нее привычен. Она не предчувствовала ничего особенного, когда вместе с нами шагала по одному из хребтов, между Бейт Акерем и Крестовой долиной, и остановилась по команде Габриэля. Мы положили ружья, извлеченные из пещеры, и расселись на плоских скалах.

«Нет! – сказал Габриэль, когда она села на скалу около меня. – Садись здесь».

«Где?»

«Здесь. Садись на ружья», – сказал он, и не было никакого смеха в его голосе. Она приняла его приказ с полной серьезностью, и уселась на ружья. Какое-то сомнение таилось в уголках ее глаз, но она даже на йоту не подозревала, что должно произойти.

А теперь, – приказал Габриэль Дану и Аарону, – за дело!»

Дан обхватил пальцами два приклада старых, но достаточно крепких чтобы выдержать тяжесть, немецких ружей. Аарон взялся за оба ствола. И тут начали ее поднимать и опускать под наши громкие голоса:

«Раз!»

«Два-а!»

«Три-и-и!»

Айя была изумлена. Вначале пыталась соскочить с места. Но веселые лица вокруг успокоили ее. Взгляд ее обратился ко мне.

«Что это все означает?» – крикнула она мне.

«Сейчас увидишь!»

Когда число дошло до семнадцати и завершилось торжественным кличем, она поняла, о чем речь. Бросилась на Дана и Аарона со слезами на глазах.

«Это вы открыли всем секрет! – обняла она их за плечи. – Это вы! Вы!»

Затем – Габриэлю:

«Я так испугалась! Думала, что вы сошли с ума!»

В эти мгновения мы все были в нее влюблены. Серьезность и напряжение повседневности, мешали нам видеть Айю настоящей. Но теперь, когда мы не сидели в засаде, вглядываясь в ночь, готовые к нападению и обороне, мы по-мужски оценивали ее красоту и радовались тому, что удостоились спутницы иной породы, более тонкой, чем та, из которой были созданы мы. Мы любовались мягкостью и чистотой, которые она излучала на всех в этом море колючек, нежностью, облагораживающей наши души среди нагромождения скал. В эти минуты она не казалась нам одной из нас, в одежде цвета хаки, вооруженной пистолетом, идущей с нами в шеренге и мгновенно пригибающейся по знаку идущего впереди. Перед нами была красивая и любимая девушка. Обычно мы делили с ней все трудности и опасности в равной степени, но теперь ее смущение и некоторая беспомощность пробудили в нас рыцарство.

Нам было особенно приятно, что между нами находится это чудное существо, витающее перед нами между скал намеком на мир прелести и милосердия, который испарился из наших сердец, занятых тяжкой наукой убивать. Мы позволяли себе баловать ее в эти минуты, освободившись на какое-то время от напряжения и аскетизма остальных дней, мы выражали ей в горячих словах ту радость юности, которой нет ни границ, ни причин.

Дан и Аарон быстро собрали сухие колючки и хворост, чтобы зажечь костер и сварить кофе. Габриэль, который принес большую пачку миндаля, начал поджаривать его на железной сетке на малом огне. Мы с Яиром стояли на страже, наблюдая за окрестностями. Айя почти летала от одного к другому, как птица, впитывая в себя ту малость, которую можно было впитать от жизни. Мы наговорили ей много слов любви, как будто хотели обеспечить ее защитой на весь дальнейший путь, где она не услышит ни от кого доброго слова.

Я следил за хлопотами Габриэля у огня.

«Вы были когда-то скаутом?» – спросил я его.

«Чем-то наподобие этого. Мы совершали походы в летних лагерях».

«Странно представить, что были скауты и в Германии», – сказала Айя, – я всегда представляла себе немцев учеными или солдатами».

«Так оно и есть. Они одновременно и ученые, и солдаты, и это сочетание делает их особенно опасными».

«Вы действительно полагаете, что они хотят уничтожить весь еврейский народ, даже за пределами Германии?» «Да!»

«И они в силах это сделать?» – спросил я.

«Нет такой силы в мире, которая сможет это сделать!» – ответил Габриэль и сбросил с сетки несколько подгоревших миндалин. – Еврейское серое вещество защищено от огня».

«Серое вещество?»

«Я имею в виду мозг. Он, как вам известно, создан из серого вещества».

И тотчас, после этого:

«Вы просто еще не знаете силу еврейского серого вещества! Полистайте истории больших народов, и вы везде найдете следы этого вещества. Я верю, что, в конце концов, еврейское серое вещество победит и в этой войне за эту землю у Средиземного моря!»

Огонь отбрасывал на его лицо свет и тени так, что оно то выступало из мглы, то исчезало в нем. Он снял последние миндалины с огня и продолжил:

«Вы слышали миф о «Сионских мудрецах», который сочинила антисемитская Европа о евреях? – Так вот, следует осуществить этот миф! Надо дать достаточную причину для страха всем антисемитам в мире! «Сионские мудрецы», это, по сути, иное название еврейского серого вещества, понимания и лукавства великого еврейского мышления. Оно обладает несомненной силой, если направить его на цель, – уничтожить всех тиранов еврейского народа! Если только объединятся все великие еврейские мозги, все гении науки, практики, финансов, все ведущие огонь из засады, все подкапывающиеся под черные силы, терзающие эту землю, под все окружающие нас тоталитарные режимы – представьте себе, чего это сила может достичь!»

Тут он словно бы очнулся от патетики и посмотрел на нас, как бы извиняясь:

«Ах, совсем забыл. Сегодня же у нас день рождения!»

«Пожалуйста, – сказала Айя, – продолжайте».

«Нет! – возразил он решительно. – Не в этот вечер. Слово предоставляется миндалю и кофе».

Сегодня, когда я прохожу около университетского поселка, и убираю в своем воображении новые здания, я нахожу под бетоном и мрамором, под садами и клумбами первозданные скалы, на которых мы и праздновали в ту ночь. Айя была счастлива в компании мужчин. Я прочел сочиненное в ее честь стихотворение и снискал бурные аплодисменты. И это был единственный шум в этой необычно тихой ночи, без единого выстрела или взрыва, ясной и светлой. И только легкие облака плыли над нашими головами, исчезая так же, как и возникли. Не было ни малейшего намека на тяжкую мглу, которая падет на наши головы спустя лишь одну ночь.

3

Со времени окончания гимназии рука моя не прикасалась к ТАНАХу, за исключением случаев, когда надо было помочь моим сыновьям с уроками. Моя канцелярская работа не требовала заглядывать в священный текст, и даже заучиваемые нами в гимназии фрагменты, которые мне так нравились, с годами выветрились из памяти. Остались лишь несколько стихов из Книги Иова. Весь ужас, что встает передо мной, весь кошмар той ночи, когда Айя была ранена, в словах Иова, проклинающего ночь, в которой был зачат:

Ночь та, – да обладает ею мрак,
Да не сочтется она в днях года,
Да не войдет в число месяцев!

О! Ночь та – да будет она безлюдна;
Да не войдет в нее веселие!

Мгновенно встает в памяти та ночь в селе Шуафат, и древние слова восходят прямо из сердца, как будто все это случилось вчера.

Уже вечером, когда мы сосредоточились вблизи предместья Санхедрия, я предчувствовал приближение беды.

Тень этой беды я видел на лице Габриэля, которое беспокоило меня. Он не скрывал от нас, что предстоящая нам акция сложна и опасна намного больше, чем прежние, из-за длительности приближения к цели и трудности отступления от нее, и из-за близости к шоссе Иерусалим-Рамалла, на котором всегда усилено присутствие войск и полиции. Потому он решил атаковать с западной стороны села, наиболее отдаленной от шоссе и близкой к Санхедрии. Мы должны были добраться до оливковой рощи и атаковать два дома, намеченные прежде Даном и Яиром, затем скрыться в роще и уйти с южного ее края к ручью, ведущему в Санхедрию.

«Но, будь что будет, мы должны доказать этим сволочам, что рука наша настигнет их в их же селах и уравновесит нанесенный нам урон в Атарот и Неве-Иакове».

4

Снова я чувствовал чудовищный разрыв между его пророчествами, простирающимися до Евфрата, и мелкими анонимными действиями, во имя которых жалко было рисковать жизнью.

Мы обогнули на далеком расстоянии позиции «Хаганы» на западной стороне предместья и начали спускаться в долину, называемую «долиной Наблюдателей» и отделяющую Санхедрию от хребта, на котором расположено село Шуафат. Вели нас Дан и Яир, которые изучили этот маршрут несколько дней назад. Но, дойдя до русла ручья, мы задержались в поисках тропы в село. Я видел, что Дан и Яир сбились с дороги и должны были искать ее по северному берегу ручья. К ним присоединился Аарон. Когда он отыскал тропу в полнейшей тьме, место его занял Габриэль, во главе шеренги, и мы начали подниматься по крутому склону. За ним шагала Айя. На небольшом расстоянии от них шли мы, не спуская глаз с идущего впереди. Помню, мы прошли мимо двух пещер, входы в которые более темными пятнами выделялись во мраке.

И тут это случилось. Я вдруг услышал выстрел и крик Айи – «Берегись!» Я увидел, как она прыгнула с распростертыми руками в сторону Габриэля. В этот миг прозвучал еще один выстрел, а за ним – еще два.

Мы рванулись вперед, с пистолетами в руках, и увидели Габриэля, пригнувшегося к земле, с гранатой в руке. Он дал нам команду: «Гранаты!» Мы вынули их, ожидая следующего приказа, не зная, что произошло. Несколько минут длились, как вечность, полная угроз, но ничего не случилось. Только после этого, между скалами, мы нашли Айю, лежавшую от нас в нескольких шагах. Недалеко от нее, справа, валялось тело араба. Винтовка была зажата в его руках.

Какое-то время мы напряженно ожидали нападения, но никто не появился.

Это был одинокий араб. Я бросился к Айе. Пятно крови растекалось по ее платью от раны в живот. Глаза ее были закрыты, но ясно слышал ее дыхание.

Араб получил пулю в грудь и лежал мертвый, как камень.

Снова звучали слова команды Габриэля в ночной тишине. Мы сложили оружие в две сумки и надежно упрятали в одной из пещер среди могил Санхедрии, а тело араба зарыли далеко от места происшествия, в одной из двух пещер. Замели следы. Вызвали с позиции «Хаганы» ответственных за срочную медицинскую помощь, понесли Айю на носилках к ожидающей нас у границы предместья машине, которая увезла ее в больницу. Габриэль приказал нам немедленно, этой же ночью, убрать из наших домов оружие и боеприпасы. Он остался давать показания в полиции. Версия была следующей: мы вышли в научную экскурсию в рамках «кружка по изучению истории и археологии» при Национальной гимназии. Целью экскурсии было посетить огромное старое кладбище, растянувшееся между предместьем Санхедрин и селом Шуафат. Так как мы исследовали пещеры и всяческие углубления, то задержались до темноты. Вблизи русла ручья по нам открыли огонь, и одна ученица была ранена.

Габриэль оставил на месте патрон от пули араба, единственно выпущенной из ружья.

Эта версия была достаточно приемлемой. От Габриэля же мы услышали то, что случилось, и закрепится огнем и кровью в истории «очень узкого кружка». С этого момента не будет у нас никаких совместных историй. Каждый будет действовать в одиночку, где судьба преподнесет ему и раны, и скорбь, и гибель, и будет за ним тянуться шлейф воспоминаний.

Габриэль же рассказал, что в то время, когда мы двигались в Шуафат, один из банды направлялся в сторону Санхедрии, чтобы стрельбой отыграть предназначенный ей ночной концерт. Очевидно, заметил только двух, идущих впереди, и устроил им засаду, в расчете – убить мужчину и заполучить женщину. Но когда он направил ружье в Габриэля, это заметила Айя и прикрыла его собой. Тут же Габриэль дважды выстрелил в араба.

На следующий день мы убедились в том, насколько Габриэль прав, зная, что произойдет. Полиция посетила наш дом (полицейский-еврей и полисмен-британец) и произвела обыск. Нас долго допрашивали о наших отношениях с Айей, и задаваемые вопросы показывали, что подозрения следователей не ведут к какой-либо подпольной деятельности, а совсем по другому направлению. Кто-то, вероятно, навел полицию на мысль, что это был кровавый конфликт между двумя, влюбленными в Айю, и она была ранена одним из них. Меня спросили, не отбил ли я Айю от другого юноши. Особенно строго допрашивали Дана и Аарона, – была ли раньше Айя подругой одного из них, или обоих, и не думали ли они отомстить мне или Айе. В тот же день допросили директора гимназии, господина Тироша, Яира, и еще нескольких одноклассников, и все вращалось вокруг любви и ревности в седьмом классе. Стиль допроса был жестким, отталкивающим, когда из тебя пытаются выжать признание без применения физических пыток, а лишь при помощи языка угроз, сбивающего с толку и внушающего страх. Доктор Розенблюм был косвенно обвинен, что не обращал внимания на происходящее между учениками его гимназии, которым страсть кружит головы. Единственным, кто вышел сухим из воды, был господин Тирош, который виделся им трагической фигурой наивного ученого, питомцы которого превратили учебную экскурсию в сведение личных счетов.

Спустя некоторое время нам стало известно, кто подсказал версию полиции. Это была опять же госпожа Фельдман, которая увидела необычную возможность показать свой психологический талант в достижении юридической карьеры.

5

Все эти события, сами по себе важные, отдаляют нас от места, где лежит Айя на грани жизни и смерти. Может, именно в этом причина, что я уделяю этим событиям столько места, чтобы отдалить, как можно дальше момент, когда я весь буду прикован к описанию смерти Айи.

Когда мы привезли ее в больницу и взглянули в лицо доктора Хайнриха, главного хирурга, мы поняли, что на этот раз мы не имеем дело с раной, которую мастерство талантливого врача может вылечить. Что-то в лице доктора Хайнриха показывало, что надеяться можно лишь на высшие силы, на милосердие небес, и это нас испугало. Мы видели, что он не хочет обманывать себя слишком большой надеждой, и на него не производит особого впечатления тот факт, что Айя все время в полном сознании.

Лица наши просветлели, когда она дала показания офицеру полиции. Но эта способность давать ясные и длинные ответы не обманывала доктора Хайнриха и не позволяла ему давать обещания о быстром ее выздоровлении. Операция, которую он произвел, была успешной, после чего он сказал, что делать нечего, – лишь ждать, как разовьются дела, ибо решающими являются дни после операции.

В один из дней он остановил меня в больничном коридоре. Не знаю почему, но я выглядел в его глазах наиболее трезвым из компании:

«Что произошло на этот раз?» – спросил он меня строгим голосом, подчеркивая особенно – «на этот раз».

«Вы что, не слышали, – ответил я, не моргнув глазом, – стреляли в нее из засады».

«И как же вы оказались в тех местах? Ведь это просто безответственно устраивать учебные экскурсии в такие места в эти дни!»

Я понимал, что он вовсе обвиняет не меня, а другого. И мне не хотелось продолжать выдумку о «кружке по истории и археологии»

«Доктор Хайнрих! – сказал я, как человек, готовый сказать правду. – Об этих делах лучше не стоит распространяться».

Но на этот раз атмосфера тайны не произвела на него никакого впечатления.

«Всему есть предел!» – сказал он сердитым голосом.

– «Нельзя «Хагане» использовать таких молодых для своих целей!»

«Извините, – ответил я не менее сердито, – есть те, кто взвешивает и решает».

«Так пусть извинит меня тот, кто взвешивает и решает, если я скажу, что решения его слишком поспешны!»

Было ясно, кого он имеет в виду. Он посмотрел во все стороны и негромко сказал:

«Еще в Германии в его взвешиваниях и решениях было много от сумасшествия. Знаешь ли ты, какова будет цена этого безумия?»

Он повернулся и пошел в палату к Айе. Его преданность ей трогало сердца всех окружающих. Медицинские сестры рассказывали, что он посещал ее после полуночи, вслушивался в дыхание и измерял пульс.

Число посещающих Айю было столь велико, что не каждому удавалось посидеть у ее постели, и многие из одноклассников и одноклассниц, товарищей по движению «Наблюдатели Йоханана» могли лишь помахать ей рукой, стоя в дверях палаты. Когда состояние ее ухудшилось, старшая сестра объявила, что больше никому не будет разрешено входить к ней, кроме членов семьи и только одного из ее товарищей. Помню, что доктор Розенблюм побывал у нее несколько раз и немного посидел у ее постели. Стараясь скрыть тревогу, рассказывал ей всякие смешные истории.

В конце концов, остались около нее только госпожа Фельдман и я.

6

Городские пешеходы и те, кто приходит в больницу, не знают (если только не бывали там раньше), какой особый мир существует за стенами, отделяющими палату от улицы. В считанных шагах от мира здоровых людей, движущихся по мостовым, заполняющих учреждения, деловые офисы и кафе шумом и суетой жизни – располагается тайное царство, хорошо защищенное и управляемое абсолютно иными законами, чем законы мира здоровья. Кажется, даже законы природы, действующие везде одинаково, подчиняются этим внутренним законам царства больных. Здесь иной цвет у дня и ночи. Заря возникает здесь в таких бледных тонах, которые не увидишь в других местах, а с приходом сумерек ты слышишь долгий вздох, который проносится от одного края постели до другого, через все это царство. Такого вздоха, с наступлением темноты, не услышишь ни в каком другом месте. Впервые, я ощутил здесь власть врача, не допускающую никаких возражений. Приказы его выполняются беспрекословно, как ни в каком другом месте мира здоровья. Я следил за страхом, охватывающим молодых медсестер, когда они слышат быстрые шаги приближающейся старшей медсестры, узкогубой и старой, страхом, который бывает лишь в палатках воинской части с приближением командира. Но впервые я так же видел, с какой улыбкой обращаются эти медсестры к больному: «Доброе утро, как вы себя чувствуете?» Такого лекарства не найдешь ни в одной аптеке мира здоровья.

Особое разрешение, данное мне доктором Хайнрихом, давало мне возможность заходить в палату, сидеть у постели Айи, сколько мне захочется, и не бояться косых взглядов старшей медсестры, которые вначале были холодными, но затем потеплели. Я помогал подавать еду больным и мыть посуду, так, что все, и даже строгая старая матрона, привыкли к моему присутствию, и относились ко мне с симпатией. Со временем медсестры особенно отнеслись с пониманием к романтической стороне моих посещений. Я представлялся им (я действительно был им) как верный влюбленный, живущий в страхе потерять возлюбленную, и они простирали надо мной ту чистоту милосердия, которой отличались простыни, перестилаемые на постели Айи. Иногда, когда сегодня я закрываю глаза, я вижу пламя ее волос на фоне белой подушки. Даже когда лицо ее стало все больше бледнеть, и кровь медленно уходила из него, волосы ее пылали в полную силу, и их темная медь стекала тяжелыми потоками на слабые и худые ее плечи, которые уже не вернутся к своей полноте.

В один из дней посетили ее Шульман и Розенблит. Последний принес ей испеченные женой пироги, посыпанные корицей. Они немного посидели в палате, затем вышли, сели на скамью в коридоре, вынули Книгу «Псалмов» Давида и стали беззвучно молиться.

Несколько раз посетил Айю Габриэль. Каждый раз с его приходом я находил повод оставить их вдвоем. Но Айя просила меня остаться.

Тяжело было на него смотреть в эти дни. Он выглядел, как мученик, когда в классе поворачивался к нам лицом. Казалось, что мы видим камень, стертый до впадин щек, прикасающихся к остро обозначенным скулам.

Помню его последнее посещение больницы. Она выглядела спящей. Он посмотрел на нее, сжав губы, и закрыл лицо ладонями. Неожиданно послышался ее голос:

«Ты не виноват, Габриэль, ты не виноват…»

Он не отнял ладоней от лица и сидел рядом с ней, не издавая ни одного звука. Она пыталась его поддержать:

«Посмотри в окно. Что ты там видишь?»

«Гору наблюдателей», – сказал он, подняв лицо.

На миг обратил на нее взгляд, мрачный, страдающий, страшнее всех взглядов, обращенных к нам, встал и вышел.

«Он страдает, бедный! – прошептала она мне, слабо улыбаясь.

И тут же:

«Знаешь ли ты, что когда мы шли с ним в пещеру Крестовой долины, мне показалось, что он меня немного любит».

«Он сказал тебе что-то?»

«Нет. Но когда мы вошли в пещеру, чтобы заняться этими германскими ружьями, я немного испугалась темноты, и он взял меня за руку и повел за собой».

«Да? – спросил я, чувствуя, что ею не все сказано. – А после этого?»

«Ничего. Но рука его была добра ко мне. Он вел меня, как маленькую девочку, испугавшуюся темноты. Как отец… Затем мы зажгли свечу, начали разбирать ружья и смазывать их части. Было так прекрасно там, в темноте. При пламени свечи».

«И ты ему открылась?»

«Нет. Он уже никогда не узнает об этом. Ты обещаешь мне, что он об этом никогда не узнает?»

Я обещал.

Затем у нее началось внутреннее кровотечение, которое всегда неожиданно, и всегда ожидаемо теми, кто знает все, что может произойти после операции на желудке. Айя таяла на глазах и тихо ушла из жизни.

Но в тот последний вечер, сознание ее было ясным и хватало сил вести беседу со мной и матерью, сидящей напротив. Неожиданно лицо ее скривилось от боли и побледнело. И тут она приподнялась и устремила пронзительный взгляд в лицо матери:

«Мама! – сказала она шепотом, но решительно. – Ты можешь идти!»

«Почему, Айечка?»

«Иди, мама! Я хочу остаться наедине с ним!»

Она извлекла руку из-под одеяла, и положила свою ладонь на мою. И затем, когда госпожа Фельдман вышла, обратила ко мне лицо.

«Вот, много времени нам не осталось. Сейчас надо сказать только самое важное».

«Оставь, Айя, – попросил я, – ты еще выздоровеешь и встанешь на ноги».

«Нет, нет, я чувствую, что больше не встану!»

Я молчал. Снова прошла по ее лицу гримаса страдания.

«Передай Габриэлю, – быстро прошептала она, – что я очень жалею, что не выстрелила в того человека, как только его обнаружила. Я должна была мгновенно нажать на курок. Именно этому он учил нас. Но испугалась за него и прыгнула, чтобы его заслонить. Я виновата в том, что произошло».

«Главное, что эта сволочь получила свое», – пытался я поддержать ее.

«Главное не это… Главное, что Габриэль спасся!»

Она пыталась улыбнуться, и рот ее искривился от страдания и счастья.

«Принесла я вам столько огорчений, не так ли?»

«Гораздо больше огорчений доставила ты врагу!»

«Оставь врага, – прошептала она из последних сил, – ничего в моих глазах не стоят ни арабы, ни англичане, ни это «сдерживание», и все прочее. Я любила Габриэля. И это всё. Но ты об этом ему не расскажешь. Верно?»

Я качнул головой в знак подтверждения.

«А теперь, – попросила она, – сними с моей шеи золотую цепочку. Ее сделал мне ювелир-йеменец на улице Меа Шеарим. Больше она мне не будет нужна».

«Зачем ее снимать? – спросил я ее, содрогнувшись.

– Ты встанешь и будешь дальше носить ее».

«Сними, прошу тебя!» – в голосе ее слышалась мольба.

Я нагнулся к ее лицу и снял цепочку, которую не видел никогда до этого мига. До того она была тонкой. Но удивился ее весу, и тут лишь заметил на кончике цепочки ту пулю, которая ранила Габриэля,

«Передай ее Габриэлю. Но не более того. Ни одного слова о том деле».

Я пообещал.

«Передай Дану и Аарону, чтобы хранили себя. Какие прекрасные парни были в нашем «очень узком кружке!»

И тут она погладила ладонью мою руку. Не могла больше сдержаться, и слезы потекли из ее глаз.

«Ах, дорогой мой добрый мальчик, – с жалостью прошептала она, – у тебя золотое сердце… Без капельки эгоизма. Много тебе придется в жизни страдать».

Она сделала знак, чтобы я наклонился, и поцеловала меня в лоб. Когда я выпрямился, увидел старшую медсестру в дверях. Глаза ее были мокрыми. Хотела она попросить меня выйти из палаты перед врачебным обходом, но стояла и не могла произнести ни слова.

Глава двадцать третья

1

Потрясшие нас события, как я уже говорил, приходят к нам одним разом или цепочкой. Не прошло нескольких дней после похорон Айи, как в моем доме раздался звонок телефона, и Габриэль попросил меня немедленно прийти к нему. Было это, насколько я помню, в пять часов после полудня, и через двадцать минут я был у него.

«Так получилось, – сказал он мне извиняющимся голосом, – что я должен был позвать тебя в неурочное время».

Я видел, что под обычной вежливостью, характерной для него почти в любое время, скрывается глубокое волнение, и потому прервал его протестом:

«Перестаньте, Габриэль! Вы имеет право вызывать меня в любой момент, когда вам это необходимо. Что-то случилось?»

«То, что случилось – уже случилось, – ответил он мне, – теперь мы стоим перед необходимостью, что мне надо исчезнуть отсюда. Поэтому я хочу оставить тебе несколько указаний. Хорошо запоминай то, что я собираюсь тебе сказать».

«Слушаю», – сказал я, и знакомое ощущение сухости во рту и жажды, которое у меня бывает в минуты напряжения, возникло во рту.

«Если я не явлюсь в гимназию в ближайшие дни, – начал он в медленном ритме, ясным языком, как тот, кто диктует, – ты и все остальные должны будете сделать несколько дел».

«Да», – сказал я с трудом, ибо сухость распространилась на весь язык, прилепив его к гортани.

«Я внес оплату за квартиру на следующий месяц, но прошу вас от моего имени сообщить Шульманам и Розенблитам, что моя квартира освободится с первого числа. Поблагодарите их за все, что они для меня сделали». «Да».

«Постарайтесь, как можно раньше, обратиться к доктору Хайнриху и попросить его забрать все мои вещи себе. Сообщите соседям, что доктор должен прийти, чтобы они разрешили ему это сделать».

«Понял».

«До этого вы можете взять все, что захотите, из моей квартиры».

«Нет!» – почти закричал я, ибо это звучало, как завещание идущего на смерть. – Ничего мы не собираемся брать!»

«Не вы берете, – посмотрел он мне прямо в лицо, – а я даю вам. Я хочу, чтобы у вас осталось что-то из моих вещей».

«Останется больше, чем вы себе представляете!» – сказал я с болью, и сам испугался своим словам. Неужели я так быстро принял его уход от нас? Неужели дело решено, невозможно все вернуть?

«Что это такое? – закричал я. – Вы собираетесь нас оставить?»

«Правда в том, что я не знаю, что может случиться в будущем, – ответил он и положил руку мне на плечо. – В любом случае, нам следует быть готовыми и к такой возможности».

«Нет! Ни за что! Куда вы уходите?»

Он не ответил, только вручил мне ключ от квартиры, вынув его из кармана.

«А что будет с нами. С нашим «очень узким кружком»?

«Ничего не потеряно, – ответил он мне низким голосом, – каждое зерно, что брошено в почву, прорастет. Каждое в свое время даст плод, и будет тот, кто благословит его».

Это были последние слова, услышанные мной от Габриэля Тироша. Однако, смысл их стал мне ясен спустя долгое время. Но в тот момент я понял, что лишь потеряю драгоценное время, если начну просить объяснений. Облик Габриэля уходил и таял в моих глазах, и я хотел задержать его окончательное исчезновение.

«Если так, – сказал я в отчаянии, – я должен выполнить обещание».

Он следил за движением моих рук, снимавших с моей шеи тонкую цепочку, в конце которой висела свинцовая пуля.

«Пуля принадлежит вам, – сказал я, – Айя присоединила к ней цепочку».

Он взял цепочку и сжал ее в ладони. Я услышал скрежет тонкого золота между его пальцами.

«До свиданья, Габриэль!» – сказал я, ибо не мог больше находиться в его квартире. Боялся, что еще миг, я не сдержусь и расскажу ему то, что мне запретили рассказывать.

Больше я его не видел.

2

После того, как Габриэль не появился в гимназии, послали служку на его квартиру в Бейт-Исраэль. Так как он там никого не нашел, и соседи не знали, куда Габриэль исчез. Я был вызван доктором Розенблюмом, который задал мне строгим официальным голосом несколько вопросов. Из них было ясно, что его поразило исчезновение господина Тироша, в то время, как все знали его педантичность и ответственность в отношении к работе. Доктор Розенблюм пока не собирался объяснить, почему обратился именно ко мне, и каково его мнение о случившемся. На вопрос, не связано ли исчезновение господина Тироша с его деятельностью в «Хагане», я ответил, что не я являюсь адресом для выяснения этого (потом мне стало известно, что он и туда обратился, но тоже не получил никакого объяснения). Только один раз я выразил ему свое решительное мнение, когда он вздохнул и сказал, то ли мне, то ли себе: «Придется мне, вероятно, обратиться в полицию… Может, случилась катастрофа!» Тут я вмешался и сказал, что это обращение будет вопреки желанию господина Тироша, и если его исчезновение связано с подпольем, такое обращение к властям может лишь принести ему вред. На вопрос, есть ли у господина Тироша близкие, друзья, знакомые, с которыми можно посоветоваться, я ответил, отрицательно покачав головой, что это мне неизвестно. Не хотел, чтобы болтливость доктора Хайнриха открылась в учительской.

«Только важная причина, очень важная причина могла привести господина Тироша к решению покинуть работу до завершения учебного года, – сказал доктор Розенблюм, завершая беседу, – хотел бы надеяться, что причина эта не связана с какой-либо катастрофой».

Среди учеников превалировало мнение, что господину Тирошу необходимо быть там, где необходимо, и об этом не стоит чересчур распространяться. Кто-то сказал, что он поехал за границу на повышение квалификации. Другой предположил, что он поехал туда лечиться. Но никто из них, кроме нашей четверки, даже не мог себе представить, что вполне возможна связь между исчезновением Габриэля и сообщением в газетах о нападении и убийствах в селе Шуафат. Мы были уверены в такой связи.

Сообщение появилось назавтра после его исчезновения – большими буквами. В нем писалось, что группа неизвестных атаковала несколько домов в селе Шуафат, севернее Иерусалима, убила и ранила пятнадцать жителей села, пользуясь «пулеметами и гранатами». Полиция, прибывшая на место после инцидента, не сумела задержать нападавших, но, по слухам, один из них попал в руки жителей села и был тайно судим полевым судом банд. В противоположность прежним сообщениям об атаках на арабские села, на этот раз не выдвигалось предположение о том, что это внутренние распри, и не упоминались, как обычно, противники муфтия и его клевретов или фанатики и даже «умеренные» бандиты.

Это сообщение до такой степени потрясло нас, что мы побежали покупать арабские газеты, чтобы выудить из них какие-нибудь дополнительные сведения. Чувствовалось, что происшедшее в селе недостаточно ясно даже корреспондентам арабских газет. Некоторые из них обвиняли «бесчинствующих британских солдат», которые мстили за собственные унизительные поражения «жителям мирного села Шуафат». Свидетельством этому были сообщения некоторых жителей села, которые видели, что нападающие не были арабами и носили воинскую форму. В последующие дни арабская пресса продолжала расширять рассказ «о британском солдате, который предстал перед судом и был приговорен к расстрелу». Рядом с этим патриотическим голосом звучали и другие версии. По одной из них, схваченный людьми села Шуафат был подвергнут суду Линча (что ему и следовало), и тело его было погребено под грудой камней. По другой, не столь громкой версии, говорилось, что в то время, когда пойманного вели на суд, он сумел сбежать.

Некоторое время мы ожидали, что последняя версия наиболее верна, и Габриэль скоро к нам вернется. Но дни шли, а квартира в пригороде Бейт-Исраэль была пуста. Мы решили выполнить указания Габриэля. Шульманам и Розенблитам рассказали, что он срочно уехал за границу, а доктора Хайнриха попросили перевезти к себе вещи уехавшего, что он сделал, как всегда, быстро. К удивлению, не задавал нам вопросов. Вот уже год прошел после посещения им кружка учеников его молодого родственника, окруженного тайной, и он, как и мы, уже не удивлялся ничему, что было с ним связано.

Мы сидели в последний раз в квартире Габриэля до прихода грузовика, чтобы помочь перенести вещи, и заметили, что два портрета – родителей его и Лили, стоявшие на столе, исчезли. Кроме этого, остальные вещи были на месте, но все было покрыто пылью. Дух Габриэля присутствовал во всех углах и смотрел на нас из всех его книг.

«Нам следует выполнить его последнюю просьбу», – сказал я товарищам.

«Мы ничего отсюда не возьмем!» – произнес Дан, а все остальные покачали головой в знак согласия с ним.

«Итак, – я повысил голос, – должен вам сказать, что это был четкий его приказ! Кто хочет приказ нарушить, пусть ничего не берет. Я выполню до конца и возьму!»

Я приблизился к столу и взял его курительную трубку.

Только после этого Яир взял с полки книгу стихов Шнеура, из которой Габриэль читал нам поэму «Дар».

Последним Аарон подошел к стене и снял с крючка повешенную на него папку с картами. Дан стоял, не сдвигаясь с места.

«Возьми себе, Дан, что-нибудь» – со всей присущей мне мягкостью сказал я, и слезы показались у меня на глазах, – желание Габриэля было таким: каждый должен взять на память какую-нибудь его вещь».

Дан подошел к углу комнаты и поднял рюкзак Габриэля, который мы впервые увидели на экскурсии к крепости Монфор. Последними, выходя оттуда, мы видел темные фигуры Шульманов и Розенблитов, которые следили за отъезжающим грузовиком с неописуемой печалью.

И опустился глубокий мрак на мою жизнь и пошли дни без Габриэля, дни, которые с началом летних каникул того года, длятся, по сути, по сей день.

Жизнь моя делится на два главных периода: до появления Габриэля, и после его исчезновения.

3

Спустя некоторое время после начала занятий в восьмом классе, я снова был вызван доктором Розенблюмом в его кабинет.

«Садись, пожалуйста, – пригласил он меня уважительным голосом. Но в этом голосе слышались явные нотки печали. Я тотчас понял, с чем это связано, и дрожь прошла по всему моему телу от первого его вопроса.

«Слышал ли ты что-нибудь о господине Тироше» – голос его был непривычно низок.

«Нет, – ответил я, – ничего о нем не слышал».

Он немного поколебался и продолжил:

«Смотри, – он обратился ко мне почти с мольбой, – не скрывай от меня ничего. Я знаю, что между тобой и господином Тирошем существовала особая близость. Он очень ценил твои способности, и ты, насколько я слышал, любил его уроки».

«Да, – сказал я, опустив голову, – это был прекрасный учитель».

«Ты иногда посещал его, не так ли?»

«Посещал».

«Чувствовал ли ты что-нибудь, что его мучило? Можешь со мной говорить абсолютно откровенно, не так, как говорят с директором гимназии, а так, как друг дорогого человека беседует с другим его другом. Я был и остаюсь верным другом Габриэля Тироша. Его исчезновение нанесло мне рану, которая все еще не излечилась. Поверь мне».

Я молчал.

«Итак, – продолжал он разбитым голосом, – что с ним случилось? Что могло, по твоему мнению, заставить его так уйти?»

Чуть не сорвалось с моих губ: «Вероятнее всего, он убит!» Но нельзя было этим словам прозвучать. Ни в гимназии, ни в другом месте.

«Не знаю. Вправду, не знаю».

«Может быть, он страдал от недостатка средств на существование? Может, не мог выбраться из долгов?»

«Вы имеете в виду, – сказал я, несколько повысив голос, – что он сбежал от долгов?»

«Это ведь не может быть, правда?»

«Абсолютно невозможно! Не Габриэль… Господин Тирош не будет себя так вести».

«Можно ли найти более приемлемое объяснение? Может, он получил какое-то страшное сообщение от семьи из-за границы?»

«Не знаю».

«Может, он страдал от какой-то тайной болезни?»

«Насколько мне известно, он был абсолютно здоровым».

И тут он меня ошеломил следующим вопросом:

«Смотри, – понизил он голос, как человек, разделяющий со мной тайну, – я говорю с тобой, как с взрослым. Может ли быть какая-то связь между его исчезновением и смертью Айи?»

До того серьезной была его тревога, и до того ищущим поддержки был его голос, что я не мог продолжать лгать, и вновь использовал старый способ уклончивого ответа вполголоса, выразив непонимания на лице.

«Я…не понимаю, что вы имеете в виду», – пробормотал я.

«Ах, извини меня, дорогой, ты еще молод. Я хотел сказать, что Айя была красивой девушкой, а господин Тирош был молодым мужчиной. Ты понял? В такой ситуации может возникнуть какая-то связь. Быть может, ее смерть его шокировала до того, что он покончил собой?»

«Я не думаю, что он сошел с ума», – ответил я и с облегчением вздохнул. Боялся я, что его подозрения нащупают истину.

«Ладно, ладно, – поторопился он вывести меня из трудного положения, – вижу я, что мы оба стоим перед настоящей дилеммой, которую невозможно решить. Как это ужасно! Какой человек, и какой учитель ушел из нашей гимназии!»

И тут, за мгновение до того, что я оставил его, он сказал:

«Поверь мне, если бы он сейчас появился, и даже не объяснил мне причины своего исчезновения, я бы тут же нашел путь, вернуть его в школу, несмотря на то, что мы взяли нового учителя истории».

Следует отметить, что новый учитель истории в нашем восьмом классе, был несчастным человеком. Вся его беда была в том, что пришел на место Габриэля.

Не менее пострадал от нас Карфаген, который, после выздоровления, вернулся к нам классным руководителем.

4

Ужасно тяжким был для меня последний год учебы в гимназии.

Во время летних каникул мои родители старались отвлечь меня от воспоминаний о случившемся в конце седьмого класса. Но ничего не помогало. Сразу после того, как ушли Айя и Габриэль, каждый своим путем, я сильно побледнел и похудел. Таким я начал учебный год. Одежда, которая в обычное время сидела на мне, как влитая, стараниями мамы, теперь просто болталась на плечах. Черные волосы, которые дико выросли, ибо я вовсе за ними не следил, развевались над моим похудевшим телом, как флаг отчаяния и тоски. Но эта монета печали и ослабевшего здоровья имела и обратную сторону. Очевидно, мой внешний вид для девушек символизировал скорбь по поводу смерти любимой, и, казалось, страдания по ней изводят меня после ее ухода, что вызывало в девичьих сердцах жалость и тайное преклонение, и, в конце концов, желание сострадать мне предложениями новой любви, дабы привести старую любовь к забвению. Эти тонкие чувства скрывали женский эгоизм. Началось соревнование. Каждая из подруг Айи хотела занять ее место. И чем больше было ясно, что такой возможности нет, тем сильнее было их стремление это сделать. Я получил несколько писем, на этот раз подписанных именами.

«Я понимаю скорбь, светящуюся в твоих глазах», – было написано в одном из писем.

Другая девушка из шестого класса, писала мне, несколько стыдясь, что и у нее «были тяжелые минуты». Но более всех потрясла меня девушка из седьмого, о которой было известно, что она пишет стихи. Спустя несколько лет она стала настоящей поэтессой. Я не привожу здесь посланное мне стихотворение, ибо оно опубликовано в ее книге.

Я складывал все эти письма в ящик и оплакивал Айю, которая даже своей смертью окружила меня ореолом героя-любовника. Вначале она превратила меня в героя, пленившего ее сердце, самой красивой среди девушек, теперь же увенчала мою голову тернистым венком героя, любимая которого умерла молодой. Поцелуй, которым она коснулась моего лба в последние свои минуты, превратился в легенду, ту самую, в которой любимая умерла в объятиях юноши, не отходящего от нее днем и ночью, до последнего мгновения ее жизни. Что было верно, а что нет – в этой легенде о «последнем мгновении» – знал только я. Но гимназия упрямо стояла на своей версии, по которой Айя умерла в моих объятиях, а врачи и медсестры приложили все свои силы, чтоб оторвать ее от меня, когда закрылись ее глаза, и перестал биться пульс. Молодые парни и девушки в гимназии, как и в любом месте, верили лишь в это и не хотели слышать ничего другого. Из героя романса я превратился в героя баллады.

Но не только мои сверстники отдали дань преклонению передо мной. С началом занятий стало мне ясно, как и учителям, что уровень моей учебы резко упал, по сравнению с предыдущим годом. Оценки «посредственно» и «плохо» стали появляться в моих письменных работах по тем предметам, в которых я был особенно силен раньше. Меня беспокоило, что это отразится на табеле первой трети года. Меня ужасно огорчало, что придется эту ведомость показать моим родителям. К моему удивлению, оценки в ней оказались не такими плохими. Контрольные работы были выполнены мной неудачно, но учителя смягчили тяжкий приговор, сделав его более приемлемым.

Все, что происходило в тот год вне стен гимназии, я помнил и видел весьма смутно. Память о прошлогодних событиях подводила меня в восьмом. Весь тот год видится мне, как одна долгая тоскливая низменность, которая временами внезапно вздымалась и тут же снова опускалась в темноту. Этот внезапный подъем духа возник, когда мы слушали речь верховного наместника, который сообщил жителям страны, что беспорядки закончились, и больше не вернутся. Это был праздничный час для отца и матери, а я с горечью улыбался. Как и Габриэль, я знал, что внушаемая нам надежда Ее королевского величества не только лишена всяческого авторитета, но еще и несет в себе изрядную долю лицемерия, которое умный британский наместник скрывал между слов. Спустя несколько дней, после его речи, был убит еврей. Но следует признаться, что это не произвело на меня никакого впечатления.

Затем пошли чередой серые дни и месяцы до момента, когда они были поглощены экзаменами на аттестат зрелости.

И снова наступил праздничный час для отца и матери – церемония окончания восьмого класса. Все были нарядно одеты. Парни в длинных брюках и белых рубахах, девушки в таких же рубахах и юбках.

Затем доктор Розенблюм выступил с речью. Уже с первыми его словами стало ясно, что особой радости в его речи не будет, да и какой она может быть, если этот выпуск потерял одну из своих выпускниц.

«Прошу встать, – сказал он каким-то надтреснутым голосом, – в память о дорогой нашей ученице, которая могла быть здесь с нами, и ушла от нас год назад».

Он слабо махнул рукой, разрешая нам сесть, и пробормотал:

«Да будет память ее благословенна!» Я чувствовал на себе множество взглядов, сидел, опустив голову. Тело мое пробирала дрожь.

«И прежде, чем мы обратимся к радостной части вечера, – добавил он, – вспомним имя дорогого учителя, который был классным руководителем этого класса в прошлом году, и ушел от нас по таинственным причинам. Сможем ли снова увидеть его здесь, среди нас. Был бы он сейчас с нами, радовался бы успехам своих учеников. Но сказано во «Второзаконии» – «Тайное Господу Богу нашему». И как печально, что пути любимого нами человека скрыты от нас вот уже год».

Шум прошел по рядам родителей и выпускников. Всех охватило волнение. Но затем, этот шум перешел во множество голосов, и я уже не мог слышать то, что говорилось со сцены. Меня заполонили голоса каких-то дальних бед и кризисов, идущих бесконечной цепочкой. Потом кто-то окликнул меня по имени. Яир подсел ко мне и стал шептать мне на ухо:

«Встань! Встань и выйди на сцену!» Я встаю, и каждый мой шаг сопровождают бурные аплодисменты, и снова голос звенит в моих ушах, после того, как прекратились аплодисменты, и он зовет меня, откатываясь волнами, во тьму пучины. Мы возвращаемся домой, и я слышу обращенную ко мне мамой мягкую русскую речь, произносящую слова понимания и поддержки. Я вижу отца, надевающего очки и старающегося скрыть от нас подозрительно покрасневший нос.

Глава двадцать четвертая

1

Это был конец 1938 года, когда наступило некоторое затишье. Некоторые круги анклава сделали все возможное, чтобы не повторился 1936. Но мы снова жили в разгар бесконечных убийств, и звезда арабских банд начала восходить поверх полумесяца, сверкающего на минаретах. Мрачные пророчества Габриэля об ожидающих нас кровавых столкновениях, усиливающихся от одного к другому, обретали реальность на наших глазах.

Я пишу «в наших», по старой привычке, ведь давно наш кружок распался. Да, мы еще все находились в Иерусалиме, но встречались редко. Ничего, кроме воспоминаний, не могло заставить нас встретиться. И все же каждый год мы собирались вокруг скромного надгробья на Масличной горе.

Все остальные дни года каждый был занят своим делом, и только случайно пересекались наши пути. Яир продолжал занятия в университете на горе Наблюдателей. Аарон работал в конторе. Дан помогал отцу в его мастерской, где тот занимался слесарным делом, резкой и сваркой по металлу. Целью его было обрести специальность инженера-механика. Для этого надо было поступить в Политехнический институт в Хайфе, но у Дана не хватало средств на учебу, и он брался за любую тяжелую работу, чтобы эти средства накопить. И все же об одном судьбоносном случае следует рассказать.

В тот день я вернулся домой, и услышал от матери, что вот уже четверть часа ждет меня гостиной человек. Это был мужчина лет тридцати, который представился другом Габриэля Тироша. Помню, что я схватился за этажерку с книгами, чтобы не упасть.

«Он жив?» – спросил я почти шепотом, не спуская взгляда с его губ.

«Не знаю, – сказал он, – уже много времени ничего о нем не слышал».

«Итак, – уставился я в него разочарованным взглядом, – что привело вас ко мне?»

Он извлек сигарету из табакерки, постучал ею по крышке, зажег, глубоко затянулся, и не было видно, что он куда-то торопится.

«Может, присядем», – предложил он мне с улыбкой. Только сейчас, заметив, что мы оба стоим, я извинился перед ним.

«Мне все известно о кружке, который Габриэль организовал в гимназии», – сказал он спокойно и негромко.

Я не выразил никакого интереса, словно ничего мне об этом не известно. Он это почувствовал, и попытался меня успокоить.

«Смотри, я человек ЭЦЕЛя и рискую больше чем ты, если признаешься, что принадлежал к тому кружку».

«Я не знаком с вами!» – сказал я, показывая ясно свое подозрение.

«Ну что ж, исповедуюсь тебе, – сказал он с тем же спокойствием, которое с самого начала отличало его поведение.

– Когда Габриэль покинул «Хагану», я ушел с ним и по тем же причинам. Мы познакомились друг с другом в Кфар-Сабе, когда я принадлежал к организации «Бет», откуда и снабжал Габриэля оружием для вашего кружка: пятью пистолетами «парабеллум», патронами к ним и гранатами. Вместе с Габриэлем и другими товарищами мы думали создать новую организацию, которая атакует арабов и, тем самым, приведет к концу это пресловутое «сдерживание».

«Но что вы хотите сейчас?» – спросил я его отстранение. Я все еще не освободился от подозрений, когда дело касалось «кружка», вся информация о котором принадлежала лишь нам, шестерым. Не зря же он назывался «очень узким кружком», и эти три сухих и, тем не менее, таинственных слова были врезаны мне в душу.

«Я хочу вам сообщить, что эта организация существует. Предлагаю вам и вашим товарищам присоединиться к ней».

«Почему вы пришли именно ко мне?»

«Потому что только ваше имя передал мне Габриэль. С ним было согласовано, что если случится что-то неожиданное, именно вы будете человеком, к которому обратятся наши люди, чтобы восстановить связь».

После этого мы встретились вчетвером с этим человеком, и он с легкостью убедил Дана и Аарона присоединиться к организации.

Только Яир отрицательно покачал головой:

«Я, – сообщил он, – вернулся в «Хагану», и не собираюсь ее покидать вторично».

2

Прошло несколько лет, и центробежная сила, которая толкала молодых людей от центра, где они росли в юные годы, на периферию, где они должны обрести опыт и знания, все больше разводила нашу четверку.

Дан поступил в Хайфский Политех. Семья Аарона переехала в Тель-Авив, где господин Иардени получил место директора начальной школы. Из всей компании, которая сидела напротив господина Тироша днями и совершала походы ночами, остались только Яир и я. Но и мы подолгу не встречались. Он служил в ударных отрядах «Хаганы» – Пальмахе, и в Иерусалиме не появлялся. Я слышал, что какое-то время он пребывал в кибуце Аелет-Ашахар. Затем я получил от него привет из кибуца Эйн-Харод. Кто-то видел его в кибуце Мишмар-Аэмек (Страже долины) и рассказывал о нем всяческие чудеса. Потом прошло несколько лет глубокого погружения. Он долго не появлялся на поверхности, лишь пришло от него смятое письмо, написанное в велеречивом тоне иероглифами, знакомыми мне по гимназии. Это принесло много хлопот цензору, ибо письмо было прислано из тюрьмы. Выяснилось, что короткое сообщение в газете о троих, схваченных на северной границе и подозреваемых в помощи нелегальным эмигрантам, относилось к Яиру и его друзьям. А писал он, примерно следующее: из глубин тюремной ямы, узник железа и нищеты вручает свою душу доброму другу, которого не видел долгий период. Видно было, как несчастный цензор затрудняется не только понять написанное, но и прочесть. Он подчеркнул слово «железо» и поставил сбоку вопросительный знак. Затем шли строки из поэмы «Цидкияу в казенном доме». Только в конце письма было написано нормальным языком примечание: «Если ты встретишь господина Дгани, покажи ему это письмо. Я уверен, что он будет рад, найдя в нем фрагменты, которые заставлял нас заучивать в седьмом классе».

Из газет мне стало известно, что доказательств вины Яира и его друзей было недостаточно (кто-то нашел им отличного адвоката), и судья освободил их из тюрьмы.

И снова Яир нырнул и исчез под многими водами до тех пор, когда в газете появилось траурное сообщение о смерти подрядчика Авраама (Абраши) Рубина, и глаза мои, привыкшие безразлично скользить по газетным страницам, останавливаются, как говорится, на полном ходу, так, что, кажется, скрежещут линзы моих очков. И я отправляюсь, согласно адресу и времени, отмеченному в сообщении, на кладбище, обнимаю Яира, который старается изо всех сил не заплакать, но это явно ему не удается. И мне это тоже не удается, и сердце говорит мне, что оплакиваем мы не только смерть его отца.

В те секунды, когда большая голова Яира покоится на моем плече, а моя – на его, различаю я запахи сельского поля и машинного масла, и чувствую, что он раздался в теле и стал настоящим мужиком. Ощущаю шероховатость его ладоней, и, кажется мне, голос его тоже стал шероховатым. Но то же добросердечие и теплота, знакомые мне по юным годам, чувствуются под этой шероховатостью.

«Господи, – вырывается из глубины его груди, – почему это мы встречаемся только в тяжкие дни? Что ты делал все эти годы?»

И мы начинаем вспоминать с того места, когда расстались, с выпускного вечера по окончанию гимназии. Яир знакомит меня с несколькими товарищами, которые приехали с ним из кибуца. Он торопится представить мне девушку, стоящую с ним рядом, на которую не успеваю обратить особого внимания, ибо в этот миг проталкивается ко мне старый еврей. Я узнаю в нем господина Левина отца парня, который был убит в Моце, и я говорю себе, что Яир прав: встречаются только в часы скорби. Вижу я крупную женщину, которая целует Яира и шумно рыдает. Это его мачеха. Когда она оставляет его в покое, он шепчет мне на ухо:

«От этой злодейки еще придет большая беда. Уже успела намекнуть мне, что у нее есть завещание отца, написанное им до развода».

И снова Яир ныряет надолго, даже намного дольше прежних погружений в неизвестность. Пару раз в год он появляется на поверхность из глубин, и всякие слухи и рассказы о нем, как пузыри воздуха, взлетают вокруг него. Слышу о том, что он участвовал в акциях трех подпольных организаций, объединивших свои силы в «движении сопротивления», и тут же, после этого, приходит ко мне знак из пучин: письмо без имени и без адреса, который приносит мне верный человек, оказавшийся в Иерусалиме.

«Представь себе, – пишет Яир, – какая радость была встретить в один из вечеров, на совещании командиров, двух наших друзей. Мы просто бросились друг другу на шею. Мне кажется, упали все преграды, и, в конце концов, создана одна большая ударная организация, о которой так мечтал Габриэль. Имя его было первым, упомянутым нами. И первая моя мысль была: если бы удостоился Габриэль увидеть, как трое его воспитанников выходят во главе подразделений в наступление на британские военные лагеря, которые во много раз больше того лагеря в Шейх-Джарах, и в руках у бойцов оружие и взрывчатые вещества, о которых Габриэль мог только мечтать! Если бы он увидел, как сообща «Хагана» и «отщепенцы» выполняют священную работу «штурма и натиска», успокоилось бы его сердце, в котором всегда ощущалась боль в связи с его уходом из «Хаганы».

Письмо заканчивалось следующими словами: «Очень узкий кружок» вторично вышел в атаку! Не хватало только тебя и бедной Айи!»

Последним пришло письмо от Яира, после войны за Независимость, из Америки:

«Представь себе, что сразу же, когда я «завершил» войну и вернулся в кибуц, является в один из дней «американский дядюшка». Он ищет «сироту, которого оставил Абраша»: жив ли этот последний осколок клана Рубин (у дяди и тети нет детей). Дядя соблазняет меня поехать к нему в Лос-Анджелес, где он живет, окруженный почетом, и снабжает мебелью половину этого огромного города. Он приглашает меня и предлагает завершить учебу по интересующей меня профессии. Итак, «сирота» едет к «американскому дядюшке!» И сейчас я изучаю экономику и банковское дело (не криви свой поэтический нос!) и сразу же вернусь по окончанию учебы».

И снова Яир исчез на несколько лет.

3

Вместе с ним нырнули в глубины Дан и Аарон. Но эти даже писем не присылали из пучин, где они обретались. Они вообще никогда их не писали, и вообще, никаких записей о себе не оставили. Долгая жизнь в подполье, куда они глубоко зарывались и почти не выходили на белый свет, чтобы оттуда наносить удары, приучила их не оставлять следов, за исключением огня и крови, знаки которых разносились газетами по всей стране. Вначале я встречался с Данном. Во время учебы в Политехническом институте он иногда посещал Иерусалим. Я знал, что в те дни, когда я действовал против политики сдерживания в Иерусалиме, Дан занимался тем же в Хайфе. Но мы почти не рассказывали друг другу о наших делах.

Оба они погибли смертью, которая им не раз виделась во снах. Аарон был разорван в клочья, когда командовал минированием железной дороги, по которой должен был проехать известный своей активностью батальон британцев, Рассказали мне, что он взял на себя то, что мог приказать сделать другим, прикрепил своими руками мину к железным шпалам. По сей день мне не известно, взорвалась ли мина в его руках, или пуля попала в него, и он взлетел в небо. Более точно я знал, как погиб Дан в войне за Независимость.

Рота, которой он командовал, оказалась в тяжелейшем положении, когда из села Дарб-А-Шамс, которое, по данным офицера разведки, было пустым, оставленным жителями, внезапно вышли бронетранспортеры врага и повели сокрушительный огонь по шеренгам пехотинцев. В результате этого обстрела сразу же погибла треть подразделения. Чтобы спасти оставшихся в живых, надо было их увести в безопасное место на холм, по склону которого они двигались. Но враги пошли в рукопашную атаку, сопровождаемую криками. И в этот миг, когда смятенные и почти сметенные ударом бойцы, в замешательстве, уже чувствовали на своих спинах сверкающие лезвия штыков, Дан задержал своих пулеметчиков, взял в руки ручной пулемет и стал обстреливать неприятеля, прикрывая отход своих, которые достигли каменной ограды на холме, чтобы за ней укрыться.

Но тут волны вражеских войск достигли одинокого пулеметчика, излив на него всю свою ярость.

4

Теперь я хочу, в конце концов, сказать о Дане то, что намеревался давно сказать. Пока он был жив и действовал на этих страницах, я не мог собраться духом, чтобы высказать ему это. Дан ненавидел то, что я собираюсь сказать о нем! Дан ужасно не любил прославления в любой форме! Мое отношение к этому несколько иное. Я не могу скрывать то, что в моем сердце.

Ицхак Гурвиц, отец Дана, вначале был простым сантехником, в ведении которого были все испорченные краны квартала Эйн-Акерем, и владения его охватывали все засоренные стоки в квартирах и все солнечные бойлеры на крышах. Под черепицами, красными или серыми, тех крыш, у жестяных бочек, прошла значительная часть детства Дана, который забирался туда с отцом и помогал ему в починке испорченных бойлеров. С самых ранних лет он натренировал свои пальцы в умении ввинчивания, сварки, сгибания и выпрямления труб, и нечто от звуков и жесткости металла вошло в его душу. Он ощупывал железо и свинец, олово и медь, как другие щупают мох и мех, с приятием и любовью. Он любил серое железо, и оно отвечало ему дружелюбным звучанием и фейерверком искр. Затем маленький мастеровой семьи Гурвиц изучил тайны цемента, известки и щебня, приноровив прилежные свои руки к мастерку штукатура, к замешиванию массы и полировке стен. Товарищи, посещавшие Дана, почти никогда не находили его в чистой одежде, а в замасленном комбинезоне, который соорудил для него отец из крепкого материала хаки, с большими карманами, куда можно было упрятать целую мастерскую. Всегда он был занят какой-то работой, и поворачивался к человеку лишь тогда, когда тот не мешал ему работать, а становился помощником и компаньоном. Он разговаривал с собеседником, орудуя гаечным ключом или плоскогубцами, ибо времени было мало, а работы много.

Но отец хочет сделать сына чем-то большим, чем сантехник, и старается изо всех сил, чтобы сын учился в гимназии. Подобно отцу Яира, который благодаря волне строительства стал преуспевающим подрядчиком, сантехник из Эйн-Керема выбрался из груд старья и металлолома, и открыл мастерскую в квартале Маханэ-Иегуда. Конечно, он не добивается таких успехов, как Абраша Рубин, ибо не обладает таким финансовым талантом, но достаточно преуспевает, чтобы дать возможность учиться сыну.

Дан старательно изучает Тору в пятом классе, но более успешен в любимых предметах – математике, физике и химии. В них он находит связь с машинами и пламенем сварки и плавки, к которым привычен с детства. По гуманитарным же предметам он получает лишь оценки «удовлетворительно». Особенно трудно ему дается история рассеяния еврейского народа. Не может он кочевать от одного погрома к другому, от жертв то здесь, то там, от одного рыдания к другому. Литература тоже нагоняет на него скуку. Он не выдерживает стихи, полные слез, и голова его на этих уроках тяжелеет от скуки. Он все время мнет что-то в пальцах, чаще всего, проволоку, делая из нее треугольники и квадраты, чтобы из них составить более сложные новые формы.

«Что ты там делаешь в своей мастерской?» – упрекает его учитель.

«Ничего».

Но, слава Богу, есть в мире и другие часы, кроме часов по изучению истории и литературы, и они протекает в подвале его дома или в движении «Наблюдатели Йоханана». В этом обширном подвале раньше была мастерская отца. Но после ее переноса в Маханэ-Йегуда, подвал перешел в полное распоряжение Дана. Тут он и создал целую империю приборов и инструментов, и устроил несколько тайников, куда прятал оружие и боеприпасы. Это был тайный склад, о котором родители не имели понятия. В нем, кстати, хранилась английская винтовка, которую пятнадцатилетний Дан стащил с военного грузовика, стоявшего у их дома. Сюда же мы перенесли две немецкие винтовки после исчезновения Габриэля. Не было необходимости навешивать замок на дверь в погреб. Рядом с ней находилась конура собаки-волкодава по имени Ягуар, который наводил ужас на любого незнакомца. Только Аарон и Айя входили в погреб без боязни. Остальные же, включая меня, сообщали о своем приходе свистом. Как-то один из Дир-Ясина весьма возжелал прихватить мотоцикл Дана, для чего пришел ночью. Кончилось это тем, что он оставил часть своего бедра в пасти Ягуара, и упал в обморок от страха и боли.

Теперь мы подходим к истории с велосипедом Дана, который был его постоянным спутником до того, как его заменил мотоцикл. Это были велосипед и мотоцикл, вырастившие то «сабрское» поколение водителей, которые сотворили это государство. Знаком я был с теми из них, которые еще живы, и теми, которые лежат на всех воинских кладбищах страны. У всех у них биография юности, опьяненной высокими скоростями и владением рулем. Сначала они поднимали короткие свои ноги в воздух, и летели вниз по спуску на трехколесных велосипедах, купленных родителями или одолженных у соседского мальчика. Затем они сами катят на самокатах или ломают ноги на роликах. Затем приходит длительный период велосипедов, которые без конца разбирают на части и опять собирают, и льют воду на шины, чтобы обнаружить по пузырькам проколы. На велосипед сажают девушку, которая еще стесняется, и