/ / Language: Русский / Genre:russian_contemporary / Series: Доктор Толмачёва

Ноев ковчег доктора Толмачёвой

Ирина Степановская

Принято думать, что врачи всесильны – им под силу победить болезнь и даже смерть. Но мало кто задумывается о том, что они такие же люди, как все, – им также бывает одиноко, они также тяжело переживают предательство, также хотят счастья. Доктор Толмачева понимает, что пропадает без любви, без столь необходимой ей работы. Где все те люди, которые окружали ее раньше? У них своя жизнь. Где ее любимый? Он здесь, рядом, но только любит ли он ее? Или погружен в собственную жизнь, в свои тревоги и неудачи? И зачем ему ее мир – с чашкой горячего чая в чисто убранной кухне, с огромной доброй собакой и коричневым мышонком, так похожим на заведующего отделением патологической анатомии? Оказывается, не так уж сложно создать в отдельно взятой квартире свой мир, свой Ноев ковчег, но как же трудно оставаться в нем мудрой, справедливой и любимой...

Литагент «Эксмо»334eb225-f845-102a-9d2a-1f07c3bd69d8 Ирина Степановская. Ноев ковчег доктора Толмачевой Эксмо Москва 2012 978-5-699-53797-6

Ирина Степановская

Ноев ковчег доктора Толмачевой

Встретились два приятеля.

– Ты не мог бы мне порекомендовать хорошего врача?

– Конечно. Доктор Иванов.

– А почему именно он?

– Он спас меня от смерти.

– Как это?

– Да я заболел и пошел к доктору Петрову. Он дал мне лекарство, и от него стало хуже.

– Ну?

– Тогда я пошел к Сидорову. Тот дал другое лекарство, и после него я уже даже ходить не мог.

– Ну а дальше?

– Вот тогда-то меня и привезли в клинику к Иванову.

– Слава богу! Он-то тебя и вылечил?

– Нет. Он в тот день, к счастью, не пришел на работу.

1

Центр медико-биологических исследований имени Ганса Селье располагался в парижском пригороде. Но вряд ли кто-то назвал бы словом «пригород» эти широкие дороги, огромные корпуса, прекрасные, в несколько уровней, транспортные развязки, зеркальные переходы между проездами и зданиями. Скорее новый, современный, даже фантастический город науки. Правда, там было мало деревьев, но среди стекла и бетона то тут, то там виднелись прудики, бассейны и фонтанчики, на каменных плитах стояли кадки с растениями, каждый свободный клочок превращен в газон, по камням ползли гроздья цветущих роз – и все это вместе производило на Таню впечатление прекрасного города будущего. Способствовала этому и скульптура на главной площади научного городка: установленный на каменном постаменте чугунный кулак с поднятым кверху большим пальцем – в выемку между пальцем и ладонью обычно забирались туристы, чтобы сфотографироваться.

Однако через несколько месяцев работы в Центре счастье постепенно рассеялось. Внимание к архитектуре притупилось, огромные примитивистские статуи, которые в Париже считаются современным искусством, начали раздражать. Таня перестала умиляться и цветущим розам («а что бы им не цвести, если климат позволяет?»), и маленьким фонтанчикам, в которых никто не стремился искупаться даже в самую жару («зачем купаться в фонтанах, если кругом полно спортивных комплексов с бассейнами?»).

Был даже период, месяцев через восемь после того, как она приехала работать во Францию, когда ей наскучило абсолютно все: и сам Париж, и исследовательский центр, и собственно работа в лаборатории клинической биохимии, которой руководила мадам Гийяр. И каждым следующим утром, когда Таня шла от автобусной остановки к «своему» корпусу, ей все больше хотелось плюнуть на все и развернуться. Достать банковскую карточку, отдельную, отложенную подальше, на которой хранились деньги на обратный билет, и вернуться в Москву, домой.

Спасла Таню от депрессии чешка Янушка, такая же, как Таня, «стажер-исследователь». Янушка работала в лаборатории мадам Гийяр на целый год дольше Тани и жила в том же кампусе – городке для студентов и молодых ученых.

– То, что ты чувствуешь, – это и есть ностальгия, – объясняла Янушка Тане. – Делать с этим ничего не надо, у большинства проходит само. У меня тоже сначала так было. Ужасно скучала по дому, по родителям, по младшему брату, плакала по ночам. А теперь привыкла, могу жить где угодно – хоть в Африке, хоть в Азии. Главное для меня – нигде не оставаться надолго. Чувствовать себя везде как в гостях. Поработал, узнал страну – и дальше. Земля такая большая! Всюду хочется побывать. Если б я была христианкой – я бы пошла в монахини, чтобы работать в разных странах, помогать женщинам, бедным, больным...

– Ты и так как монахиня, – замечала Таня. – Монахиня, только от науки.

– Разве это заслуга? Это образ мышления, я ведь буддистка, – парировала Янушка, попивая вместе с Таней в каком-нибудь кафе воду с лимоном. – Работаю, наслаждаюсь Парижем, мечтаю, что, когда срок моей стажировки закончится, смогу устроиться на работу в какое-нибудь учреждение типа МАГАТЭ и ездить по всему миру.

– А какая страна тебе все-таки больше нравится? – допытывалась Таня.

– Ну конечно, моя родная Чехия. Только она очень маленькая для меня. Я вернусь домой, когда стану старой.

Таня думала о себе: «А я, хочу ли я вернуться домой?» И не знала, хочет или нет. Скорее, не хочет. Что дома хорошего? Жить опять с родителями, работать черт знает где... Но в главном Янушка оказалась права. Через какое-то время Танина депрессия прошла сама собой – так же неожиданно, как и началась. Каждый день, кроме выходных, Таня бодро вставала в семь утра, садилась в кампусе в автобус и ехала несколько остановок, пересекала широкую площадь с чугунным кулаком посредине, деловым шагом входила в «свою» лабораторию и принималась за работу.

Однако чем ближе становился срок окончания стажировки, тем больше Таня нервничала – от неопределенности положения и даже в какой-то степени от ущемленной гордости, ведь в лаборатории мадам Гийяр она – самый способный исследователь. «Включая саму мадам Гийяр», – не без издевки думала она, посматривая на начальницу, восседавшую в кабинете, отделенном от комнаты стажеров сплошной стеклянной перегородкой.

Однако, по слухам, никого из стажеров до сих пор на работу в Париже не оставляли. А если так, то чего уж было изо всех сил стараться каждый день с девяти до пяти? Таня дурочкой не была, поэтому заранее разослала резюме в несколько похожих исследовательских центров по всему миру и теперь ждала ответа.

2

Февраль в Москве выдался снежный. Основные холода уже прошли, и в конце месяца даже стало проглядывать солнце, но временами зима не уступала свои права, и на улице мело, мело...

В такие дни Валентина Николаевна Толмачёва, когда-то хороший врач-реаниматолог, а теперь просто неработающая и не совсем здоровая почти сорокалетняя женщина, не любила выходить из квартиры – боялась упасть. После операции по удалению надпочечника[1] любые сотрясения тела были ей противопоказаны. Об этом предупредил Валентину коллега и спаситель Аркадий Барашков, да она и сама понимала всю относительность благополучия ее состояния. Но сейчас и в ее маленьком мирке было неплохо. Как только перестала болеть послеоперационная рана, Тина с бешеной энергией принялась устраивать свой немудреный быт. Даже странно было вспоминать, как до операции ее не волновало, чисто ли в доме, есть ли в холодильнике еда, лежат ли на столе чистые салфетки... Небольшую свою квартирку и ее нынешних обитателей Толмачёва теперь с нежностью называла Ноевым ковчегом. А жителей в этом ковчеге, не считая ее, было всего трое.

* * *

Как приятно посидеть вечерком в чисто вымытой кухне за чашкой чая! Тина взглянула на настенные часы. Половина седьмого. Однако, пожалуй, самое время вымыть посуду. Всей-то посуды – чашка да ложка, но скоро, наверное, придет Азарцев. Тина даже боялась вспоминать, какой грязнулей и неумехой она выглядела в его глазах всего каких-нибудь четыре месяца назад. Но это было до операции. Теперь она делила жизнь на «до» и «после».

Сквозь чистые шторы синело вечернее небо. Качались за окном на ветру голые ветки каштана. Тина улыбнулась: скоро весна. Как она любила время, когда на каштане вровень с ее балконом распускаются желтовато-розовые соцветия, будто огромные эскимо! Она прикрыла глаза, представив цветущее дерево. Надо же, в больнице у нее рос под окошком клен, здесь – каштан! И давно когда-то у нее была еще одна знакомая пальма. «Пожалуй, стоит включить эти три растения в круг близких друзей».

С коврика привстал, прислушиваясь, сенбернар Сеня. Вышел в крохотный коридорчик, подошел к двери. Тина от раковины из кухни увидела, как его хвост месит воздух, будто лодочный руль проворачивает воду.

– Володя идет? – спросила она.

Сенбернар не гавкнул, только сильнее завилял хвостом. В замке провернулся ключ, открылась дверь, и в коридор действительно кто-то вошел. Тина подождала, замерев у раковины, прислушалась. Конечно, это Володя. Ни у кого, кроме него, нет ключа. Но почему он молчит, не проходит в комнату?

Она осторожно выглянула. Азарцев навалился спиной на дверь, снял черную шерстяную шапку, закрыл ей лицо и так замер. Сеня подошел, ткнулся мордой в его промокшие на коленях брюки. Азарцев постоял, потом сполз спиной по двери, сел на корточки. Не глядя, положил руку на Сенину голову и остался сидеть. Сеня молчал, и Азарцев молчал.

Тина еще подождала, потом снова спряталась в кухню. Вздохнула. Никакого движения. Она вытерла руки – по старой врачебной привычке не терла их, а промокала полотенцем, стянула с шеи фартук, неслышно прошла в коридор.

– Володя?..

Азарцев вздрогнул, отнял от лица шапку, открыл глаза, виновато улыбнулся.

– Ты, оказывается, дома? В коридоре было темно, я тебя не заметил.

Он стал снимать куртку.

– В кухне же был свет. И вода шумела...

– Я не расслышал.

Тина в недоумении взяла его промокшую куртку, повесила на плечики.

– На улице дождь?

– Скорее снег. Мокрый, в дождь переходящий временами.

Азарцев наклонился, стал снимать ботинки. Тине показалось, что он прячет глаза. Она ласково отстранила сенбернара, хотела что-то спросить.

– Володя...

– Что?

Он поднял глаза от пола. Наивная улыбка. Как маленький мальчик, принесший из школы дневник с плохой отметкой. Она не стала спрашивать.

– Вот твои тапочки.

– А-а. Спасибо. – Явное облегчение на его лице. – Да, чуть не забыл! – Полез в карман куртки, достал сверток.

– Что это?

– Приятель отдал.

Тина заглянула внутрь. В пакете лежал большой кусок толстой пресной лепешки и полкольца копченой колбасы.

– Где ты взял?

– Я же сказал, приятель отдал.

– Какой приятель?

Азарцев помолчал, потом нехотя пожевал губами.

– Ну, я его встретил.

– Где?

Он отвернулся, зачем-то стал перевешивать куртку.

– Володя... ты что-то скрываешь от меня?

Он вскинул глаза.

– Ты же не хочешь, чтобы я говорил неправду?

– Не хочу. Ты скажи правду.

Он вздохнул.

– А этого я не хочу.

– Почему?

– Слишком сложно.

Она отвернулась.

– Ну, не говори, если не хочешь.

Тина пожала плечами, ушла со свертком в кухню. Спросила уже оттуда:

– Володя, я отдам колбасу собаке? У Сени уже неделю не было ничего, кроме сухого корма.

– Я тебе принес. Делай, как хочешь.

Азарцев прошел в комнату, лег поперек постели, не поднимая ног.

Тина осмотрела колбасу, понюхала.

– Вкусно. Знаешь, я лучше ему на шкурках кашу сварю, а с колбасой тебе завтра сделаю яичницу...

Она принялась колдовать у плиты. Сенбернар протрусил в кухню. Тина посмотрела на него, все-таки отломила от принесенной Азарцевым лепешки кусок, отрезала несколько колесиков колбасы, положила на лепешку и дала Сене. Крошки аккуратно стряхнула на маленькое блюдечко. Азарцев полежал еще немного, поднялся, пошел к ней.

– На, возьми, – Тина протянула ему блюдце с крошками. – Покорми мышь.

Четвертый обитатель Ноева ковчега – мышонок по имени Дэвид Ризкин – жил в клеточке, стоявшей в комнате на выступе старого серванта из карельской березы. Золотисто-лиловые ирисы на витражах свидетельствовали о благородном происхождении мебели. Этот сервант да еще большая синяя ваза начала двадцатого, расписанная оранжевыми петухами, были самыми ценными вещами в скромной Тининой квартирке.

Азарцев поморщился, но взял блюдечко, открыл дверцу в клетку и осторожно, будто мышонок мог его укусить, поставил блюдечко внутрь. Снова залег на постель. Полежал немного и снова вернулся в кухню.

– Чай есть?

Тина спиной чувствовала его передвижения.

– Есть. В пакетиках.

– Я заварю?

Она обернулась.

– Ну что ты спрашиваешь? Конечно.

Он заварил себе в кружке чай, не подогревая чайника, подул, отпил несколько глотков.

– Уже не горячий.

Тина обернулась от раковины.

– Зачем же ты дул?

Он усмехнулся.

– А ты все видишь... Спиной. Какая у тебя удивительная способность... Я вот никогда не замечаю, кто что делает, даже если смотрю.

Он вытянул ноги, заняв ими полкухни, и надолго замолчал. Тина, тоже молча, тщательно протирала разделочный столик.

Да, с Володей были проблемы. Лишившись своей клиники[2], он будто повторил симптомы прежней Тининой болезни – не мог найти себе никакого занятия, часами лежал в постели, лениво перелистывая анатомические атласы, как когда-то она листала альбомы. Правда, много не пил.

Раскаяние по отношению к Тине у него не прошло, а приняло болезненную форму. Вместо самобичевания он ударился в другую крайность: теперь ему казалось, что он стал для нее обузой. Ведь это она кормила его, ухаживала за ним. Правда, у Азарцева еще оставалась собственная квартира – маленькая «двушка» на Юго-Западе Москвы, но, переехав к Тине, он хотел квартиру продать, чтобы жить на эти деньги, пока жизнь его не устроится по-новому. К счастью, Валентина Николаевна все-таки сумела уговорить его не делать такого рискованного шага.

– Где же будет жить твоя дочка, когда выйдет замуж?

Этот аргумент оказался для Азарцева самым весомым. Тина подозревала, что Оля, дочь Азарцева от его неудачного брака, оставалась единственной святыней в его жизни. Хотя и по отношению к дочери Володя чувствовал неудобство. «Ей внушают, что ее отец – никчемный человек, неудачник. По сути, так и есть. И чем я могу помочь своей девочке? Любовью? – Он горько усмехался. – Жизнь приучает к тому, что детям нужны от родителей деньги и связи. Это куда более весомый аргумент, чем любовь...» Из-за Оли он продал свою машину. «Зачем мне машина, если мне некуда ездить?» Деньги он тоже отдал дочери. «Будешь выходить замуж – это вместо свадебного подарка». – «Да я не собираюсь, папа!»

Но, отдав последнее, Азарцев вдруг почувствовал себя легче. Хотя все равно Олю видел редко: ему было стыдно за себя, за свою неприкаянность, за то, что позволил все у себя отобрать, – но изменить он ничего не мог.

Приблизительно раз в месяц он звонил дочери, и когда они встречались где-нибудь в метро, неловко совал ей в руку деньги.

– Да мне не надо, папа, мне мама дает. – Оля смотрела на него как на больного, так, во всяком случае, казалось Азарцеву. Он поворачивался и быстро уходил.

Эти ежемесячные деньги для Оли тоже регулярно выдавала Тина. Это она взяла на себя труд сдать Володину квартиру, общаться с арендаторами, и она же решила деньги от аренды делить пополам. Половину – Оле, а другую половину – им с Азарцевым на жизнь. Тина посчитала, что это будет справедливо. Она смотрела на свой маленький Ноев ковчег, как раньше на отделение реанимации, которым когда-то заведовала, – очень ответственно.

Ее, брызжущую после операции любовью к жизни и всему миру, тяготило молчаливо-созерцательное времяпрепровождение Азарцева, но она все ждала, что вот-вот – и в Володе что-то изменится. Она была терпелива и вспоминала себя, свое состояние. «Мы просто поменялись ролями», – думала Толмачёва. Ей ведь тоже невмоготу было после краха ее отделения, после предательства бывшего мужа[3]. Может быть, и опухоль-то в надпочечнике у нее развилась после этого...

Тина понимала: у Азарцева депрессия. Сколько она продлится? Тина с тревогой вглядывалась в Володино лицо. Не бедность ее пугала. Что бедность? Тина надеялась, что пройдет еще немного времени, настанет весна – и она устроится на работу. Ничего, она их всех прокормит! Ее пугала скудость его чувств. Володя будто застыл – не жил.

Она его не узнавала. Куда подевались упругая походка, привлекательная стройность фигуры, мягкий улыбчивый взгляд? Теперь Азарцев передвигался, как молодой старик: ходил сутулясь, мелкими шагами, говорил негромко, ел без всякого аппетита, благодарил ее за всякий пустяк преувеличенно и как бы униженно и, казалось, не мог ни о чем думать, ни на чем сосредоточиться и ничего не чувствовал. Не возмущался несправедливостью, случившейся с ним, не горевал вслух, но не пытался что-то исправить – и категорически не хотел начинать все сначала.

– Хватит уже: дважды начинал, и дважды все рушилось. Первый раз – чуть не посадили, второй – чуть не убили. И оба раза все отобрали. Видно, предпринимательство – дело не мое.

«Что с ним будет?» От этих мыслей Тине становилось страшно. Обретя Володю, она очень боялась его снова потерять. «Мужчины гораздо слабее женщин. Труднее восстанавливаются, хуже адаптируются». Сколько раз на своей прежней работе она наблюдала – что-то не так, и... Сколько самоубийц привозили к ним в реанимацию! Большинство не выживали. И Тина гнала, гнала от себя эти ужасные мысли.

Однако когда Володя куда-то уходил, без предупреждения, как сегодня, и она оставалась в квартире одна, она чувствовала себя гораздо счастливее, чем с ним. Ничто не могло ее заставить перестать радоваться самым простым вещам: теплой пятнистой шерсти собаки, игре мыльной пены на тарелках или в ванной, каждому новому листочку комнатного цветка. И Тина переживала из-за этого, ругала себя: «Как могу я радоваться жизни, когда ему так плохо?» Но стоило Володе в очередной раз уйти – и радость изливалась из нее, как неудержимо прет из кастрюли забытое хозяйкой тесто, как лезут к солнцу одуванчики, как весной находит выход к земле по щелям талая вода.

И еще: когда Азарцева не было, Тина выпускала погулять из клетки мышонка Дэвида. Володя, проявляя лояльность к сенбернару, начисто отказывался признавать за личность мышь.

– Нельзя ли этого Дэвида кому-нибудь подарить? Подарил же тебе Барашков сенбернара? Я не за себя беспокоюсь, за тебя. Ты что, не знаешь, что мыши являются первейшими разносчиками гепатита? – тихим голосом спрашивал он.

– Если бы Дэвид был разносчиком, я бы давно уже заболела.

Она с сожалением сажала Ризкина назад в клеточку, а тот, оказавшись под замком, будто нарочно, сердито зыркал на Азарцева черными круглыми глазами. Когда Азарцев уходил из дома, Тина садилась на небольшой коврик возле дивана, подзывала к себе Сеню, доставала из клеточки Ризкина. Сеня клал голову ей в колени, Дэвид отправлялся гулять по ее рукам, по животу, по боку собаки – и в эти минуты душа Тины пребывала в покое и тихой радости.

Приходил Азарцев – Тина снова становилась грустна, молчалива, подыгрывала его настроению. Но на Азарцева никогда не сердилась. Исчезли ревность, обида и злость. «Он – несчастливый, – думала она. – Милый, умный, приятный, интеллигентный, но несчастливый. Не везет ему, за что бы ни взялся. И родители рано умерли, и женился неудачно, и с работой... – Тина вздыхала: – Да мы похожи. Мне ведь тоже в жизни не больно везло». Но, улыбалась Валентина Николаевна, она характером будет все-таки посильнее! И счастье, что Азарцеву нужна именно она, Тина, а не эта хамка – его бывшая жена. И она, Тина, обязательно должна помочь ему подняться и начать жить заново. Ведь он еще молод, сорок будет только на будущий год. Помочь Володе ощутить свою нужность, вернуться в профессию, получить возможность оперировать – это все может сделать только она. Но как? Этого она еще пока не знает.

Тина задумывалась: задача не из легких. И было очень важно, чтобы Азарцев действительно полюбил ее, Тину. Чтобы понял, что она и есть та самая единственная женщина в его жизни, без которой жизнь не в жизнь. Ведь она-то теперь любит его всей душой! Но пока, вздыхала Валентина Николаевна, она для него просто соломинка, за которую цепляется утопающий. Как бы она ни хотела, как бы ни старалась, не может пока достучаться до Володиного сердца. Он несет без нее свою муку. Может быть, стесняется рассказывать о своих мыслях, может, не хочет быть до конца откровенным... Кстати, Тину очень смущало, что и спали они тоже порознь, хотя и в одной постели. Как старики, под разными одеялами – не сплетаясь в объятиях, не находя наслаждения и умиротворения друг в друге. «Спокойной ночи» – и каждый сам по себе. Но что об этом думал Азарцев, она не знала, а спросить боялась.

3

В прошлом году Татьяне исполнилось двадцать семь. После почти двух лет жизни в Париже она внешне сильно изменилась. От «русских» форм осталось не так уж много (но худоба Таню не портила), исчезло роскошное платье из голубой чешуи, и лакированные туфли на высоченных каблуках, и блестящее кожаное пальто, в которых она ходила в Москве на работу в больницу. Как-то сразу Таня перестала укладывать волосы локонами, красить губы яркой помадой. И вообще вещей у нее стало мало: купленный на распродаже в «Галери Лафайет» классический брючный костюм с голубым топом, подходящий почти ко всем случаям, темная куртка, светло-серый шарф, сумка через плечо – вот и все. Но все равно, когда она шла по-весеннему теплым парижским утром от остановки автобуса через площадь к своей лаборатории, молодые афропарижане, вечно кучковавшиеся возле фонтана, провожали ее одобрительными взглядами.

«Если у нас сейчас без пятнадцати девять, то дома – почти одиннадцать». Таня торопливо огибала «кулак» и не обращала внимания на зевак. Она достала из сумки мобильный телефон и поочередно набрала номера родителей. Никто не ответил. «Нет у мамы с папой времени на дочку, заняты, как всегда. У отца, наверное, какой-нибудь ученый совет, мама – с аспирантами. С девочкой, дорогой, единственной, некогда поговорить. – Она с сомнением посмотрела на мобильник. – А может, вообще умотали куда-нибудь? В феврале, к примеру, на Урал, на лыжах, с тяжеленными рюкзаками – это как раз в духе моих ненормальных родителей. И возраст их не меняет...» Но то, что в Москве не нравилось в родителях с детства, из Парижа вызывало умиление и гордость. «Другие ездят на Бали, а мои – на Урал. Сумасшедшими были, сумасшедшими и остались! Но все-таки как я их люблю, моих несовременных стариков!»

Таня вошла в «свой» корпус. Очередная каменная баба, стоящая в вестибюле в круглой каменной чаше, выплюнула ей навстречу струю воды прямо из пупка.

«Надо будет поехать вечером в центр и позвонить домой из автомата, – подумала Таня. – Если застану, поболтать с родителями подольше. Сказать, что обязательно скоро приеду в Москву хоть на неделю». Тут Таня вспомнила, что в конце месяца ей должны сообщить, заключат с ней контракт на дальнейшую работу или отправят домой. Это воспоминание испортило ей настроение. «Нет, все равно. Как бы ни сложились ее дела, домой надо приехать. Соскучилась...» Таня усмехнулась. Как странно звучит это слово применительно к ней. Она и не думала раньше, что способна скучать, особенно по родителям, считала себя рациональной, одинокой, решительной... И вдруг сам собой всплыл в глазах домашний обеденный стол, хлопочущая вокруг него мама. Ах, съела бы она, Таня, сейчас крылышко мамой приготовленной курочки! А потом посидела бы немного и еще съела бы ножку с запеченной в духовке картошкой и морковкой, порезанной крупными колесиками! И селедку «под шубой», и праздничный торт с орехами... И вовсе не для того, чтобы объесться, а из желания посидеть вместе за столом с родными людьми.

Двери лифта раскрылись на двадцать седьмом этаже.

– Salut, Tanya!

Это Али, жемчужнозубый араб из какой-то африканской страны с труднопроизносимым названием. Тонкий, гибкий, с вечно загадочной улыбкой на красиво очерченных губах. Тоже стажер из их лаборатории.

– Salut, Alie! Как дела?

– Ça va bien.

Али побежал куда-то, покачиваясь и вихляя. Таня взглянула на часы. Без пяти девять. Как бы рано она ни пришла, он уже здесь. Интересно, он ночевать-то уходит? Али – ее конкурент. Таня замечала, что мадам Гийяр чаще других вызывает его к себе за стеклянную перегородку.

Пластиковые двери в лабораторию раздвинулись сами. Таня кинула взгляд влево – мадам Гийяр еще нет. Хотя обычно она в это время уже сидит за своим столом, поблескивая очками. Янушкино место тоже пусто – подруга сегодня уехала в другую лабораторию. И Камиллы нет – эта всегда приходит последней. Камилла – испанка. В Париже для нее слишком холодно, у Камиллы вечно насморк, и говорит она в нос, неразборчиво, как Патрисия Каас.

Таня сняла куртку, повесила в шкаф, села на свое место. Ага, вот и деловое, но в то же время какое-то серенькое «Бонжур!» мадам Гийяр и гнусавое «Салют!» Камиллы. Они вошли вместе, но мадам Гийяр уже без пальто. Значит, пришла раньше и посетила начальство. Интересно, решается ли уже вопрос о том, кого из стажеров оставить? Но по лицу мадам Гийяр никогда ничего не узнаешь. Скучная коричнево-серая утка в очках. «Француженка называется!» – фыркнула Таня.

Собственно, настоящей француженкой в лабораториии была только «доктор Гийяр», и то родилась она не в Париже, как Таня случайно узнала от Янушки, – мадам Гийяр была родом из Лиможа, местности, знаменитой производством стеклянных изделий и знаменитых эмалей. Хоть Лимож и находится в географическом центре Франции, но для Парижа определенно считается провинцией. Как у нас подмосковная Гжель или черт знает где расположенная Хохлома. Поезд до Лиможа идет примерно столько же, сколько от Москвы электричка до Рязани. Насколько жители Рязани отличаются от москвичей, настолько и лиможцы не похожи на парижан. Во всяком случае, ни во внешности, ни в характере мадам Гийяр Таня не замечала ни особенного французского остроумия, ни какого-то специального шарма. И уж тем более мадам Гийяр не блистала красотой. Если бы Таня встретила ее в московском метро, приняла бы за провинциальную учительницу математики, приехавшую в Москву на какой-нибудь учительский съезд.

– Но, между прочим, очки у нее в настоящей золотой оправе, – как-то однажды после бокала красного вина заметила Янушка, когда они с Таней обедали в каком-то маленьком кафе.

– Неужели в золотой? – со скрытой иронией осторожно уточнила Таня.

Разговор происходил месяца через четыре после ее приезда в Париж. Таня уже стала привыкать к тому, что в лаборатории никто ни с кем в русском понимании этого слова не разговаривает. «Да», «нет», формальное приветствие-вопрос «Как дела?» – остальное все только по работе. Да и по работе разговоры совсем не такие, как дома, в Москве. Господи, сколько раз она вспоминала, как заведующая их отделением Валентина Николаевна Толмачёва стимулировала сотрудников выписывать медицинские журналы, как сама зачитывала вслух самое интересное, как во время краткого отдыха они обсуждали новые научные факты или спорили, как относиться к тому или другому событию в мире или к очередной медицинской сенсации! Собственно, Таня тогда эти разговоры не любила. В основном вещал Аркадий Петрович Барашков. Ее ровесница, клинический ординатор Маша по прозвищу Мышка, тихо и внимательно слушала, а она, Таня, только презрительно фыркала:

– Спорьте не спорьте, но ни в политике, ни в науке вы все равно не сможете ничего изменить.

За это Барашков ее, кажется, даже презирал. А вот другой доктор, Ашот Оганесян, в примирение говорил, что красивая женщина должна служить украшением общества и ей вовсе ни к чему разбираться в том, как это общество устроено. Где теперь эти беседы и где теперь милый Ашот? От кого-то она слышала, что Оганесян уехал в Америку.

Впрочем, беседы, наверное, в отделении все те же. Русские без бесед не могут. Родители, сколько она себя помнит, беседовали в кухне за чаем, когда она маленькой уже была уложена спать. Она привыкла засыпать под тихое журчание их голосов о науке, о политике... Таня хорошо запомнила вечер, когда родители собрались бежать защищать Белый дом. Она выскочила тогда из постели босиком на холодный пол и закричала, чтобы ее не бросали одну. Родители постояли в коридоре, поглядели друг на друга, и мама первая стала расстегивать пальто. Они остались, но Таня слышала, как они просидели всю ночь возле приемника. Она все боялась, что, когда она заснет, они все-таки уйдут: как же она будет жить совсем одна, если с ними что-нибудь случится? И хоть была еще маленькая, на всю жизнь запомнила, что нужно думать прежде всего о себе и своей семье, а политикой пусть занимаются другие.

Вот в Париже в лаборатории каждый и думал только о себе. Мыслями никто ни с кем не делился, а уж тем более – результатами опытов. Каждый знал только свой непосредственный участок работы, результаты докладывал только мадам Гийяр (и то не обсуждал их с ней, а просто копировал в компьютер данные), а мадам Гийяр уже помещала эти сведения в свой отчет, в котором сводила все результаты. И почему-то, если в России такой подход казался Тане правильным – пусть каждый отвечает сам за себя, то во Франции обнаружилось, что такая индивидуальная работа неинтересна и теряет для исполнителя смысл и значимость.

«Они специально никому ничего не рассказывают, чтобы стажеры, расползшись потом по всему миру, не растащили их идеи. Наоборот, они с нас хотят содрать побольше в обмен за предоставленную возможность работать во Франции, – думала Таня. – Но как же можно развивать научную идею, если твоя работа попадает в прорву? Сдал материал – и никто не ставит тебя в известность, правильно ты работал или нет, удовлетворительны ли полученные тобой результаты и привели ли они к какой-нибудь цели, к какому-то пусть маленькому, но итогу?» Но в лаборатории мадам Гийяр царил заговор молчания. Все равнодушными голосами спрашивали по утрам друг у друга дежурное «Как дела?» и снова углублялись в свои пробирки и компьютеры.

Человеческие отношения установились у Тани только с Янушкой, которая, во-первых, принадлежала к славянской культуре, а во-вторых, очень напоминала Мышку.

«Ну что ж, – Таня уселась за свой компьютер. – Пора приниматься за дела». А кстати, почему это блок питания такой подозрительно теплый? Как раз где подсоединены провода. Что это? Ее компьютер включали без нее? А кто был в комнате, когда она вошла? Никого. Только Али попался навстречу, когда она выходила из лифта.

У Тани уже не в первый раз возникало ощущение, что в ее отсутствие кто-то залезает в ее компьютер. Хорошо, что все данные запаролены. Ох, не верит она здесь никому – ни белозубому Али, ни гнусавой Камилле! А может, это мадам Гийяр рылась в ее результатах?

Таня задумалась. А мадам-то это зачем? Таня и так передает ей все полученные данные, честно пишет выводы. Может, не доверяют? Или доверяют, но проверяют?

Таня закусила губу. Нет, мадам не будет шпионить. Несолидно. Кстати, Тане раньше все хотелось узнать, как мадам зовут. На ее карточке написано «Доктор медицины, мадам Ж. Гийяр». Но что такое это «Ж»? Таня усмехнулась. Так ей никто и не сказал. Такую малость!

Сама мадам всех называла официально – с приставкой перед именем. Камилла для нее была «мадемуазель Камилла». Очевидно, как ближайшая соседка по Евросоюзу. Все остальные были «доктора». «Доктор Яна», «доктор Али-Абу, как вас там дальше...» и «доктор Таня», хотя по большому счету настоящим практическим врачом была только Таня.

...Так вот, когда они с Янушкой выпили по бокалу сухого, подруга рассказала, что у мадам Гийяр очки в золотой оправе.

– И еще у нее очень хорошие часы.

– Да? – переспросила Татьяна. – Должно быть, у нее хороший оклад.

– Про то, какой у кого оклад, здесь никто не знает, так же, как никто не должен знать, сколько выделено денег на работу тебе, Али, Камилле или мне. Между прочим, мне кажется, что Али и Камилле выдают денег больше, чем нам. Но я знаю точно, что у мадам Гийяр очень богатый муж.

– Неужели? – заинтересовалась Татьяна. – А чем он владеет? У него банки или, может быть, нефть?

– Какая нефть? Он же не шейх! – засмеялась Янушка. – У него какое-то химическое предприятие. Он им и управляет. Или даже целой сетью предприятий по производству чего-то химического.

– Или сетью химчисток, – улыбнулась Таня. – Хотя какая разница!

Она стала привыкать к тому, что прекрасная ухоженная Франция – вовсе не огромная Россия, в землю которой воткнешь лопату и навстречу тебе или брызнет нефтяной фонтан, или зашипит какой-нибудь газ, или посыплются уральские самоцветы в виде хотя бы медно-серной руды.

– Нет, правда, он баснословно богат! – заверила Янушка, приложив руку к груди. Таня приняла это к сведению и решила проверить при случае.

Случай представился спустя несколько месяцев. В прошлом году Таня решила устроить в лаборатории празднование своего дня рождения. Господи, какая она была наивная! Кому это здесь интересно! Смешно было и пытаться перенести русские традиции на французскую почву. И организовать все правильно она еще не умела, поэтому заказать столики в кафе-столовой при Центре попросила Али. Али очень хорошо говорил по-французски. Собственно, в бывшей французской колонии, где он родился, это был его родной язык. Таня же еще плохо разбиралась в названиях французских блюд, поэтому заказ сделал он и потом порхал по просторному залу, пританцовывая на тонких длинных ногах, составляя два столика у окна: ему не понравилось, как их поставили работники кафе.

Таня тогда перед перерывом прошла к мадам Гийяр.

– Приглашаю вас принять участие в празднике по случаю моего дня рождения.

– О, поздравляю! – удивленно приподняла брови мадам и пообещала прийти, но Али в помощь не отпустила. – Сделайте заказ по телефону, – посоветовала она приказным тоном.

Таня послушалась и передоверила это дело Али, который заказал по московским меркам нечто невообразимое. В результате оказалось, что есть было просто нечего, хотя заплатила она по полной программе. Маму бы выписать из Москвы, она бы устроила стол! Все бы вылезли от обжорства полуживые! А им принесли крошечные порции французского салата с сыром «Рокфор», фуа-гра, еще по маленькой кучке зелено-розового салата с копченым лососем и ломтиком авокадо, какие-то непонятные фрукты, которые Таня до этого ни разу не пробовала, но которые, очевидно, очень нравились Али...

Все сидели как на похоронах. Выпивали не чокаясь, ели не улыбаясь. Мадам Гийяр сухо произнесла: «За ваши успехи!» И только Али продолжал глядеть на Таню, сияя своей невозможной улыбкой. Потом Таня даже стала нарочно присматриваться к нему – как интересно у него устроен рот, что губы почти не прикрывают белоснежные длинные зубы, – Но оказалось, что в обычных случаях рот у Али спокойно закрывался. Иногда африканец за работой свистел, и тогда его губы без усилий складывались в толстую трубочку, и лицо уже не казалось перерезанным пополам ослепительной белой полосой.

...На том дне рождения за кофе Таня решила познакомиться с мадам Гийяр поближе.

– Куда вы ездите отдыхать летом?

Таня была уверена, что грамматически построила фразу правильно, однако мадам уставилась на нее так, будто Таня спросила, любит ли та есть живых лягушек.

– Зимой мы ездим навестить родственников, а летом – на море.

– Вы ездите в Ниццу? В Канны?

– Нет, – сухо пожевала губами мадам Гийяр. – В Каннах шумно и дорого, а в Ницце много американцев и русских. Мы отдыхаем ближе к Испании, в Лангедоке. Осенью – в Египте.

– Вы любите путешествовать?

– Нет, – помолчав, недовольно сказала мадам Гийяр. – Мы ездим отдыхать всегда в одно и то же место.

«Вот они, миллионеры, – подумала Таня. – Зачем тогда иметь много денег, если ездить отдыхать всегда в одно и то же место?»

Мадам Гийяр допила свой кофе и встала.

– Приятного аппетита, я жду вас в лаборатории!

Она ушла, а Таня подумала, что подарить имениннице какой-нибудь пустяковый сувенир никому и в голову не пришло.

Вот тогда Татьяна и спросила:

– А кто-нибудь знает, какое имя у мадам Гийяр?

Все посмотрели на нее так, будто она спросила нечто неприличное. Даже Али перестал улыбаться и спрятал зубы. Больше Таня об имени своей начальницы никого не спрашивала.

* * *

За соседним столом чихнула Камилла, и Таня очнулась от воспоминаний.

«Неужели Али меня тогда нарочно подставил с этим угощением? – подумала она. – А что? Вполне может быть. Уж больно у него все-таки слащавая улыбка».

Она задумалась. Работа не шла. На душе у Тани скребли кошки. Все-таки кто-то же залезает в ее компьютер? Скорей бы уж наступила хоть какая-то определенность. Долго эта мадам Гийяр будет ее мучить? Сказала бы «да» или «нет»! Тянут, тянут до последнего дня...

Тане вдруг ужасно захотелось уйти, погулять по Парижу. В конце концов, она ни разу за два года не брала освобождения по болезни. Кое-как досидев в лаборатории до обеда, она вошла за перегородку.

– Мадам Гийяр, простите, но я очень плохо себя чувствую. Можно мне сегодня уйти?

– Конечно. – То ли серые, то ли зеленые глаза в легкой сетке морщин из-за стекол очков смотрели на нее как на подопытное животное. – Но что с вами, доктор Танья?

– Мне кажется, у меня грипп.

– У вас есть медицинская страховка?

– Да.

– Покажитесь врачу.

– Хорошо, мадам Гийяр.

– Можете идти.

– Спасибо, мадам Гийяр. Я надеюсь, что завтра буду в порядке.

– Я тоже надеюсь. – Мадам Гийяр уже отвернулась к своему компьютеру.

«Скорей, скорей собрать сумку и бегом!»

С Али она опять столкнулась в дверях.

– Танья, ты куда?

– По делу.

А Камилла даже не повернула к ней свою коровью голову.

Скорее вызвать лифт и вниз. Похоже на бегство. Действительно, куда она бежит? От кого, зачем? Она не знает. Просто в этой дурацкой лаборатории смертельно надоело. Как быстро все-таки промчались два года! Она и Парижем-то насладиться как следует не успела. Да разве им можно насладиться? Таня почти выбежала из здания. Слава богу! Здесь уже не догонят. Нет, она просто сошла с ума. Кому это нужно ее догонять?

На улице над головой – ясное небо. Конец февраля, а ветер уже по-весеннему теплый. На краю фонтана сидят африканцы. Они сняли теплые куртки и остались в футболках. У девушек точеные шеи и тонкие руки, словно сделаны из черного дерева.

Свобода! Таня остановилась у лоточника и купила пакетик сладких орехов.

– Какая красивая девушка! – улыбнулся он, и Таня заметила, что у него нет переднего зуба.

«Выбили в драке, наверное, – подумала она. – Между темнокожими здесь постоянно случаются потасовки. За что они борются? За место под солнцем Парижа. Как и я. Я тоже борюсь, только по-своему».

Она отдала продавцу монетку, сунула пакетик в сумку. Ей захотелось встретиться с Янушкой и посидеть с ней в кафе, но Таня не стала ей звонить. Сказалась больной – значит, болей. Тут ни с кем нельзя откровенничать. Никогда не поймешь, что здесь считается плохо, что хорошо. Таня вздохнула. Просто паранойя какая-то! Всех приходится подозревать. Ох, нелегка ты, французская жизнь, нелегка!

Подошел автобус. Две остановки – и она уже в вагоне метро. Сесть в уголок, прижаться спиной к велюровой обивке сиденья. Поехали! Мелькают станции – «Порт-рояль», «Ваве», «Дюрок»... Таня вспомнила, как в первые недели в Париже уставала так, что чуть не засыпала стоя. Глаза закрывались сами собой, и несколько раз она явственно слышала: «Павелецкая», «Таганская», «Курская»... Она улыбнулась, прислушиваясь к объявлению дикторши. Да, теперь она почти парижанка – хорошо знает город, понимает язык. Жить бы да жить ... Женщина-диктор, будто в насмешку, сказала, как всегда после объявления станции: «Мерси!»

Таня приехала на левый берег. Вежливый господин уступил дорогу, она улыбнулась ему дежурной парижской улыбкой и вышла. Через несколько минут она уже шла по бульвару Сен-Мишель в направлении Люксембургского сада.

4

Уютно горит лампа под стеклянным оранжевым абажуром в крохотной московской кухне. За окном темно и вьюжно, но плещется вода в раковине, шумит чайник, чистится в клетке мистер Ризкин, перекладывает с лапы на лапу голову сенбернар Сеня. Тина не чувствует себя одинокой. Вот и Азарцев встал с постели, неслышными шагами подошел, замер в проеме кухонной двери, навалившись спиной на косяк.

– Тина, что ты делаешь?

– Мою картошку.

– Зачем?

– Чтобы сварить.

– А почему не чистишь?

– Вареные шкурки Сене в кашу добавлю. Так сытнее.

Он помолчал, постоял еще, переступая с ноги на ногу, покрутил головой. Раздельно сказал:

– Понимаю. Хочешь показать этими словами, что я подлец. Не могу заработать на жизнь. А я и сам знаю, что я под-лец.

Тину эти слова словно ошпарили. Она бросила картошку в раковину, подошла к Азарцеву, потянула за руку.

– Володя, давай-ка сядем.

Она чуть не насильно усадила его за стол, а усадив, обняла, прижалась щекой в выемку между его шеей и подбородком.

– Володя, что ты выдумываешь? Зачем наговариваешь на себя? Разве когда-нибудь я тебе говорила, что ты подлец? – Тина вдруг принюхалась и удивилась. – Да ты что, пьян? – Она слегка потрясла его за плечо. – Володя, где ты был?

Он поднял брови, впервые с момента прихода домой прямо посмотрел ей в лицо.

– Ну, выпил чуть-чуть. Две рюмки. Приятеля встретил. Зашли к нему, посидели.

– А где посидели?

– Да у него.

– Дома?

Азарцев помолчал.

– Я знаю, ты будешь недовольна. Посидели у него в мастерской.

Тина отодвинулась, удивленно посмотрела.

– Почему я должна быть недовольна? Я что, тебя контролирую? Просто я не знаю никого из твоих приятелей. Он что, художник?

Азарцев немного подумал, пожал плечами.

– Да. Можно сказать и так. Он держит мастерскую.

Некоторое сомнение скользнуло по лицу Тины. В Володиных словах слышалась какая-то неуверенность.

– Что за мастерская?

Азарцев усмехнулся.

– Большая мастерская. И он зовет меня работать к себе.

Тина встала, прошла опять к раковине, завинтила кран. Губы ее сами собой скептически поджались.

– Пол подметать?

Володя повернул голову, стал смотреть в окно сквозь занавеску. Чернота и пустота. Везде. И за окном и в душе.

Тина опять подошла, присела перед ним на корточки, заглянула в глаза.

– Я знал, что тебе не понравится эта идея. – Он взглянул на нее с каким-то непонятным вызовом. – Поэтому и говорить не хотел.

– А тебе самому она нравится?

Азарцев опять пожал плечами.

– Можно попробовать. Между прочим, этот мой приятель обещает приличный заработок.

Тина встала с корточек. «Непонятно, зачем этому приятелю понадобился Азарцев? Что, перевелись уже мальчики на побегушках? Или студенты?»

– А где у него мастерская?

– На кладбище.

– Где?

– Он изготавливает надгробные памятники... Не сам изготавливает, он там хозяин.

– Ты что, с ума сошел?

– Бюсты, живописные скалы, композиции из камней. Ангелов на могилки детей теперь часто заказывают... Ты знаешь, я даже проверил себя. Он дал мне инструмент, и я несколько раз осторожно стукнул по голове...

– Приятелю?

И вдруг Азарцев засмеялся, чисто, звонко, как раньше. Давно уже Тина не слышала его смеха.

– Памятнику! Памятнику по голове!

– Зачем? – Тине на мгновение тоже стало интересно и радостно.

– Попробовать захотелось. Посмотреть, как работают. Просто так.

– И получилось?

– Получилось.

Она снова села на табуретку напротив него.

– Что получилось?

Азарцев пожал плечами.

– Нос получился. У Гриши, который там по граниту работает, нос не выходил. Представляешь, я чуть-чуть стукнул – и получилось.

Тина стала серьезной.

– Вы там, наверное, напились как следует! Хорошо хоть все памятники не расколотили.

– Нет, ты не понимаешь.

Азарцев начал рассказывать, а она вдруг подумала, что за последнее время он впервые говорит такими длинными фразами.

– Мы долго не виделись с этим приятелем. Со школы. Совершенно не встречались. Ни разу за двадцать лет. Он после выпуска в военное училище поступил, потом уехал. И тут вдруг встретились, и выяснилось, что у него эта мастерская. А я рассказал, что я хирург-косметолог. И его это очень заинтересовало. Он ведь не просто так дал мне по голове памятнику постучать. Он дал мне фотографию этого человека и сказал: «Убери с переносицы то, что считаешь лишним».

– И ты убрал?

– Убрал.

– И приятель остался доволен?

– Да.

– И он дал тебе в уплату за это хлеба и колбасы? Как бомжу?

– Тина, зачем ты так... Это просто осталось от закуски. Я хочу прийти к нему завтра снова.

– Зачем?

– Узнать, как и что. Там ведь не так все просто. За материал надо платить, за инструменты... он мне рассказывал.

– Подожди, Володя, я картошку в кастрюльку положу.

Тина вернулась к раковине, стараясь сохранить спокойствие. «Какой материал, какие инструменты? Зачем Володя опять лезет черт знает куда? Не проще ли попробовать опять устроиться по специальности? Кроме того, что он просто отличный косметический хирург, он же еще очень редкий специалист по пластике ожоговых рубцов. Таких врачей в Москве – раз, два и обчелся, по пальцам можно пересчитать! А что такое кладбищенская мастерская? С его-то депрессией? Кругом кресты, черный мрамор... Да он сопьется! Нет, этого никак нельзя допустить».

Тина бросила в воду картошку. Не зная, как начать разговор, взяла нож, отрезала Сене кольцо колбасы. Азарцев посмотрел на нее, ничего не сказал, встал и вышел из кухни. Она видела, он прошел в комнату и снова лег на постель. Закрыл глаза. Сложил руки на груди. Будто мертвый.

Зазвонил телефон. Тина даже обрадовалась этой паузе. Только не надо рубить с плеча. Она должна найти аргументы, чтобы Володя выбросил из головы идею с кладбищем.

Как приятно звучит в трубке голос Барашкова! Все-таки Аркадий – замечательный человек! Позвонил – и от одного его голоса кажется, что все проблемы на свете можно решить.

– Ну что, Тина, пора тебе возвращаться к нам на обследование. Когда заляжешь?

Она призадумалась. Многие проблемы можно решить – только вот с этой загвоздка. Вообще-то Толмачёва ждала этого звонка весь февраль. Действительно, пора пройти обследование после операции. Но у нее нет денег. Попробуем пошутить. Еще не хватало, чтобы Аркадий узнал истинную причину ее отказа.

– Неужели ты соскучился?

– Еще как! Без тебя, Тина, в отделении скукота и пустота.

– Ну, потерпи еще немножко. Я сейчас не могу залечь. Очень много у меня сейчас всяких дел.

– Какие могут быть дела важнее здоровья? Давай-ка, Тина, не шути и не отнекивайся.

Валентина Николаевна задумалась. Шуточки шуточками, но положение сложилось двойственное: и ложиться нужно, и напрягать родителей и знакомых нельзя. Особенно Аркадия. Он и так сделал для нее все, что мог. Коммерческая медицина жила по своим законам, Тина это прекрасно понимала. Родителям она тоже ничего не говорила, у них и так с ней было много хлопот. Так дни шли за днями, а она все откладывала поездку в больницу.

– Тина, я должен знать, когда ты ляжешь, чтобы зарезервировать для тебя место.

Она растрогалась. Вот человек! Давно уж не работают вместе, а он все еще заботится о ней.

– Аркадий, милый! Как у меня что-нибудь прояснится, я тебе обязательно позвоню.

В голосе Барашкова послышалась легкая обида.

– Тина, ты поступаешь легкомысленно.

– Нет, нет, я правда позвоню!

Он смягчился:

– Ну а наш сенбернар-то как поживает?

Тина улыбнулась:

– Нормально. Только теперь он уже не ваш, а мой.

– Тем лучше!

Аркадий простился. Тина в ответ нарочно громко сказала «Целую!» и бросила быстрый взгляд в сторону Азарцева. Тот и бровью не повел. «Может, уснул?» Она вернулась к плите, потыкала вилкой картошку. Почти готова.

– Володя, идем ужинать.

Нет ответа.

Она стала расставлять тарелки, подстелила салфетки. Ничего, что ужин небогат. Зато на столе чисто, красиво. Тина задумалась: стоит ли ее Володя того, чтобы тратить на него жизнь? И ответила себе: стоит. Он – редкий талант в своем деле, Огромный, уникальный талант. Но, кроме таланта, у него больше ничего нет, его собственную клинику и родительский дом – все отобрали. И желание оперировать у него исчезло. Сколько раз она ему говорила: «Володя, ты только пойди куда-нибудь, скажи, что хочешь где-нибудь устроиться на работу. Тебя с руками оторвут...» Он только усмехался: «Кому я нужен? Во всех клиниках – свои люди. Никто теперь не подвинется, чтобы дать мне место. Ведь место – это деньги. Кто же отдаст мне своих больных?»

«Но ведь ты безумно талантлив! Ты знаешь анатомию, видишь, как никто другой, как можно исправить, улучшить черты лица. Ты не идешь на поводу у желаний больных, но ты всегда знаешь, как сделать лица ярче, индивидуальнее. Это дано немногим пластическим хирургам. Ты работаешь как художник, как скульптор...» – Тина мысленно осеклась. Ведь и она сама сказала это слово. Скульптор... Но одно дело – быть скульптором в операционной, а другое – на кладбище. Может, недаром Володя ей говорил, что видеть не может больше больных? Больные – они ведь живые. Неужели его тянет к смерти? Она даже вздрогнула от этого предположения.

– Если у нас совсем нет денег, хочешь, я пойду разгружать вагоны?

Как она не заметила, что Володя встал? Он уселся за стол, а она не понимала, шутит он или всерьез.

– Какие вагоны? Конечно, не хочу! Денег у нас действительно практически нет, но ты не должен портить руки. У хирургов руки должны быть еще более чувствительные, чем у пианистов.

«Или у скульпторов», – вдруг мысленно добавила она.

Азарцев промолчал и потер себе лоб.

– Мне кажется, я больше никогда не смогу работать с больными. У меня такое чувство, что все они хотят меня использовать. Сожрать, высосать и выплюнуть. Я их стал ненавидеть.

Тина даже обрадовалась такому признанию. Положила на тарелку пару картофелин, сама почистила, посыпала солью.

– Полить тебе подсолнечным маслом? У нас еще есть. Целая бутылка.

– Не надо. – Он перебросил картошку со своей тарелки в Тинину. – Я сегодня уже ел. Это тебе.

– А я не хочу.

– И я не хочу.

Тина бросила картофельные шкурки в Сенину кашу, насыпала в миску собаке сухой корм, поставила на пол. Сенбернар, наклонив голову, грустно посмотрел на нее круглым коричневым глазом и не сразу, но начал есть.

«Мяса хочет, – подумала Тина. – А до следующего срока платежа за квартиру еще неделя, – мысленно подсчитала она. – Держись, песик. Надо держаться!»

Азарцев без аппетита ковырял вилкой в картошке.

«А ведь и он здорово похудел», – с болью отметила Тина и снова начала свою пропаганду.

– Если бы ты знал, какие страшные мне перед операцией снились сны! Мне снилось, что ко мне в отделение поступают все новые и новые больные, а я не знаю, что с ними делать! Не помню ни болезней, ни названий лекарств... Но это пройдет, Володя. У меня же прошло. Это все последствия стресса. Хочешь, мы можем обратиться к психиатрам?

– Тина... – Он укоризненно посмотрел на нее. – Когда с тобой было то же самое, я же не тащил тебя к психиатрам?

Она замолчала. Действительно, он никуда ее не тащил. Он приносил ей деньги и оставлял в покое. Теперь она должна сделать то же по отношению к нему. «Время! Нужно время. Я должна просто ждать. Ничего. Как-нибудь образуется! – утешала она себя. – Я буду экономить, выкраивать, комбинировать, придумывать всякие разности, чтобы – самое главное – всех накормить. Ничего, обследование мое потерпит. Я чувствую себя не так уж плохо. Гораздо лучше, чем перед операцией. Просто пока боюсь надолго выходить из дома и боюсь упасть. Ничего, все образуется...»

И, помыв посуду и отправив Володю спать, еще пошла погулять с собакой, потом на ночь почистила клетку мышонка и уже в ванной перед сном, порядком устав, долго разглядывала свое лицо в зеркале. А кем она сама могла бы работать? Еще полгода назад она, совсем как сейчас Азарцев, и слышать не хотела о врачебной работе. А сейчас бы пошла. Не из-за себя. Из-за своего Ноева ковчега. Только ведь снова в реанимации она не потянет – свалится через месяц. Она прекрасно помнит тамошние дежурства – день да ночь, день да ночь... нет, лучше не позориться, даже не начинать.

Тина отошла от зеркала на два шага и пригасила верхний свет. Что ж, если близко не подходить – она еще ничего. Веселый вздернутый нос, золотистые волосы, зеленые глаза... И хорошо, что она похудела, но не очень – не надо покупать новую одежду.

5

«Конечно, во Франции тоже непросто жить, – думала Таня, сидя в небольшом кафе на улице Сен-Жак. Она немного отклонилась от своего маршрута в сторону Люксембурского сада – уж очень ей нравился Латинский квартал. Здесь она жила первые недели после приезда. – Жизнь дорогая, люди закрытые, никто не откроет тебе дверь, чтобы ты поплакала в жилетку...»

Интересы французов корпоративны, как и у нас: парижане существуют отдельно, провинция живет своей жизнью, а уж про колонистов и говорить нечего – в каждой колонии свои законы. Зато все уже отработано, систематизировано, многое пройдено, пережито многочисленными прошлыми поколениями – и законы, и правила, и манеры, и привычки. Сначала Римская колония, потом церковное иго, потом монархия, потом империя, потом коммуна, наконец, республика... Возраст, отличающийся от российского на тысячу лет, что-нибудь да значит. Вон она сама проработала врачом только два года, а ни у Али, ни у Янушки, ни у Камиллы такого опыта вообще нет. И когда она, Таня, пишет выводы о возможном практическом применении чего-либо, мадам Гийяр читает этот раздел оч-ч-чень внимательно.

Подошла официантка. Таня заказала сэндвич и чашку кофе. Девушка улыбнулась и отошла, сделав короткую запись в блокнотике.

Жаль, что в лаборатории не принято обсуждать результаты опытов вслух. Понятно, что все друг другу конкуренты. И у каждого есть свои положительные стороны. Камилла необыкновенно старательна, аккуратна, пунктуальна и неглупа. Она идеально подходит для работы референтом – у нее порядок во всем, всегда все разложено по пунктам, она всегда все помнит, любую информацию вносит в компьютер, в соответствующий раздел. Французский климат Камиллу тяготит, но она вовсе не собирается сдавать свои позиции. Али – весельчак, полиглот, подвижный, как ртуть. Кроме общих для лаборатории опытов он еще экспериментирует с какими-то своими африканскими порошками – растительными экстрактами. При этом у него всегда таинственный вид, и Янушка даже как-то сказала, что по виду он никакой не ученый, а шаман. На любой вопрос Али умеет на восьми языках ответить: «Не знаю», Таня давно поняла, что спрашивать его о чем-либо бесполезно. Хотя иногда Али проявляет удивительную осведомленность и сообразительность, если считает нужным это показать. И лишь одна Янушка предупредила заранее мадам Гийяр, что не собирается оставаться в Париже. Таня вздохнула. Уедет Янушка – ей будет совсем одиноко.

Официантка принесла заказ. Таня наклонилась над чашкой, с удовольствием вдохнула горячий пар. Хороший все-таки кофе почти во всех парижских кафе! На мотоциклах к Сорбонне подъезжали студенты, группа корейских туристов задрала головы на вывеску улицы – наверное, искали Пантеон.

Таня усмехнулась. Родителей умиляло, что их дочь первый месяц жила неподалеку от улицы Клода Бернара – основоположника патологической физиологии, – где когда-то располагалась его лаборатория. «Какие в жизни бывают приятные совпадения!» – сказал по телефону Тане отец, занимавшийся патологической физиологией всю свою жизнь. Знал бы папка, что комнатка, хоть и называлась студией, представляла собой узкий пенал с окном, выходящим на крышу, в квартире, которая по московским понятиям называется коммунальной. Там не было ни кухни, ни ванной. Небольшая ниша в углу, отделенная занавеской, с дырками в полу обозначала душ, а для того чтобы приготовить кофе, на маленьком столике у окна стояла небольшая плитка. О том, чтобы сварить на ней, например, суп, не могло быть и речи.

Наслаждаясь хорошей погодой, вокруг Тани сидели люди – мужчины и женщины; молодые и немолодые, разговаривали о чем-то, смеялись. У двери в кафе расположился парень с неизвестно откуда выкопанной древней шарманкой. Он сидел на стуле, а для привлечения публики у его ног в деревянной кукольной постели под розовым одеялом, не обращая никакого внимания на заунывные звуки, спали черный кот и белая собачка. У ног шарманщика лежала помятая шляпа.

«Чем живут эти люди? Почему они так спокойно здесь сидят, никуда не торопятся? – думала Таня про посетителей кафе. – Сословие клерков парится по конторам. Сфера обслуживания проводит дни на ногах от открытия до закрытия. Художники, скульпторы сутулятся в музеях и галереях или пытаются продать свои творения на блошиных рынках. Учителя проводят время в школах, врачи – в больницах, рабочие – на заводах. Интересно, люди каких занятий тратят свои лучшие часы в кафе? – Она допила кофе и засмеялась. – Может быть, кто-нибудь точно так же думает обо мне! Что, мол, здесь делает эта молодая женщина? Откуда она приехала, туристка она или кто?»

Таня задумалась. Хотела бы она проводить время свободно? Ездить, куда хочет, гулять, где хочет? Не выходить из дома, если на улице дождь. Не париться на работе в прекрасную погоду, а ехать за город, где поют птицы и имеется множество прелестных мотелей и гостиниц для путешественников и на пару дней, и на пару месяцев.

«Кто его знает, – как-то неопределенно подумала она. – Надо попробовать, чтобы решить, понравится мне это или нет».

Она подозвала официантку и, как уже много раз, отметила ее не напускную вежливость и искреннюю благодарность за чаевые.

Таня вышла из кафе и пошла дальше мимо Сорбонны. Симпатичные девочки и мальчики сидели на ступенях и на тротуарах и говорили о том же, о чем говорят студенты во всем мире, – где разжиться деньгами, как лучше подработать, сдать экзамены, где встретиться с девушкой... Таня с сожалением думала, что ее молодость уже, увы, прошла, и для этих юных мальчиков и девочек она уже взрослая тетка, непонятно зачем забредшая в их цветущую юность. Неожиданно их проблемы показались ей довольно скучными, и Таня поняла, что совсем не хочет возвращаться в глупую молодость, а хочет какого-то определенного положения.

Прямоугольник Люксембургского сада, относительно небольшой, был весь осенен нежной зеленью раскрывающихся почек. Чаша фонтана была наполнена водой, и дети в курточках пускали по волнам старинные парусники, взятые напрокат в небольшой будочке.

Таня подвинула к воде тяжелый стул с коваными ножками, уселась, сняла туфли, закинула ноги на бордюр фонтанной чаши. Снова вытащила мобильник. На этот раз ей повезло – ответил голос мамы.

Как здоровье, как дела – в парижском далеке слова не имели для Татьяны особого значения. Правды ведь ей все равно не скажут, даже если и случится что-то плохое. Ей был важен сам мамин голос, живой, действующий на уровне подсознания. Дающий ощущение того, что она, Таня, не одинока в этом мире, что она любима, что у нее есть дом и там ее ждут. И, не осознавая этого, она готова была слушать мамин голос еще и еще, будто зверек, выдернутый из гнезда, тоскующий по ночам и ищущий пропахшую матерью тряпку.

– А еще какие у вас там новости?

– Вчера случайно встретила в магазине твою Машу. Неплохо выглядит, хоть и растолстела.

– Какую Машу?

– Ну что ты, не помнишь? Вы еще вместе в больнице работали... Ты ее Мышкой звала. Она теперь, кстати, заведует вашим отделением.

Таня засмеялась.

– Ах, мама, если бы ты знала, как мне сейчас безразлична эта Мышка! Я соскучилась по вас с папой. Кстати, он дома?

– К сожалению, нет. Ты ведь нас чудом застала. Мы с папой идем на концерт. Он уже во дворе прогревает машину. А ты собираешься приехать?

Таня задумалась на минутку, но твердо сказала:

– Да, собираюсь!

– Когда?

– Еще не знаю точно. Как будут складываться дела. Но, думаю, не раньше, чем через месяц.

– Мы тебя будем ждать. Пока.

– Пока. А куда вы идете?

Но последний Танин вопрос потонул в океане радиоволн. Связь прервалась, и мамин голос исчез. Таня вздохнула и, несмотря на то что уже потянуло вечерней свежестью, осталась сидеть у фонтана. И мысли ее, вопреки словам, витали в прошлом.

«Мышка-то теперь заведующая отделением, черт побери! – думала Таня. – Как она там? Посмотреть бы, во что одета, как выглядит?» Таня отчетливо вспомнила невысокого роста девушку с хвостиком на затылке, всегда одетую во что-то серенькое, молчаливую до такой степени, что слова не вытянешь. Надо же, Мышка – и на руководящей работе! И где теперь, интересно, Валентина Николаевна, Барашков? Все-таки вместе с ними она провела целых два года!

Ветерок направил струю фонтана в ее сторону, и Таня спрятала кисти рук в рукава куртки, чтобы не промокнуть.

– Вы, наверное, парижанка, – вдруг раздался над ухом чей-то голос. Таня обернулась и увидела, что возле нее в какой-то насмешливо-почтительной позе стоят двое мужчин, впрочем, довольно приличного вида. Один из них как раз и произнес эту фразу с ужасным акцентом. Коснофранкоязычный господин был небольшого роста и чрезвычайно худ. Блондинистые редкие волосы были гладко зачесаны набок, что вместе с почтительно-хитроватым взглядом придавало ему вид тертого в делах лиса.

– Не покажете двум провинциалам, как пройти к Елисейским Полям?

Тане показалось, что Лис с этими словами даже шаркнул ножкой, обутой в дорогой ботинок.

– Это довольно далеко. Нужно ехать на метро, – нерешительно сказала Таня.

– Ну, на метро... – недовольно сморщил вытянутый носик Лис.

Второй господин молча стоял рядом. Лицо его оставалось серьезным, но все-таки что-то еле уловимое в позе, а еще более – в чуть прищуренных глазах уже не очень молодого и, видно, опытного человека показалось Тане подозрительным. Возникло ощущение, что ее пытаются обмануть. Она внимательно всмотрелась в его треугольники бровей кустистым домиком, оценила проблеск седины на висках, на языке парикмахеров и собаководов «соль с перцем», и с неудовольствием подумала: «Напились, наверное, вот и пристают». Но лицо этого, высокого, с бровями показалось ей смутно знакомым.

– Не хотите ли прогуляться с нами к Елисейским Полям? – качнулся к ней Хитрый Лис.

Тане еще год назад ужасно льстило, если вдруг у нее спрашивали дорогу, как правило, американские туристы. Ей доставляло удовольствие объясняться с ними по-английски, вставляя в речь французские названия. Благодаря Янушке, она неплохо знала Париж и с удовольствием козыряла этим. Но сейчас, после разговора с мамой, после мыслей о доме, о Мышке, незнакомцы показались ей прилипалами, ловцами приключений, любителями клубнички.

– А не пошли бы вы куда подальше! – по-русски сказала Татьяна и, гордо перекинув сумку через плечо, встала и попыталась обойти мужчин.

– Ну, я же тебе говорил! Москвичка! И нечего было спорить, – вдруг сказал на чистейшем русском тот, что был повыше и постарше, с седой щетиной.

– Каюсь, не разобрал сразу! Прошу извинить, – нарочито закивал головой Лис. – Я-то думал, что хохлушка. Только крашеная. Готов понести наказание за самонадеянность!

– Какого же черта вы тут комедию ломали! – Возмущенная Таня остановилась и уставилась на незнакомцев.

– Подурачиться решили, простите идиотов! – миролюбиво сказал седоватый. – В Париже так и тянет на приключения. Что, вообще-то, нам не свойственно, вы не подумайте. – Седоватый смотрел на Таню шутливо и вместе с тем изучающе. – Мы шли с приятелем да и поспорили, какой национальности самые красивые девушки в Париже. А тут вы сидите. Я посмотрел на вас и сказал: «Москвичка!», а вот он, остолоп, стал утверждать, что вы с Украины.

– Откуда-нибудь из Днепропетровска! – добавил Лис. – Я сам оттуда родом. Там оч-чень красивые девушки!

Таня не знала, рассердиться ей или рассмеяться.

– А как вы определили, что я из Москвы?

В мужчинах она не чувствовала больше опасности и спросила это без кокетства, без напрашивания на комплимент. Заданный тон был принят. Лис прекратил изгибаться и спокойно встал рядом с товарищем. Со стороны можно было подумать, что они ведут обычный, несколько шутливый разговор.

– Да я как глянул, как вы сидите здесь на скамейке – одинокая, грустная, задумавшаяся о чем-то своем, – сообщил седоватый, – так сразу понял: так сидеть может только русская женщина.

– Я это тоже понял! – сказал Лис. – Только я подумал, что вы здесь на работе, – без обиняков добавил он. – Нет?

Таня посмотрела на него с недоумением.

– Вы меня за проститутку, что ли, приняли? – Она так удивилась, что даже не сумела как следует рассердиться. – Сразу видно, что вы Парижа не знаете. Здесь проститутки на лавочках не сидят.

– А где они сидят? – с подковыркой спросил Лис, и Таня вдруг поняла, что он притворяется, все ему на самом деле прекрасно известно. Она уже хотела сказать что-то резкое, как седоватый бросил Лису: «Помолчи!»

– У меня мать вот так, задумавшись, сидела в деревне на завалинке под Рязанью, – сказал он серьезно. – А почему я подумал, что вы из Москвы... – он сделал паузу. – Так это я просто так сказал, наугад!

Седоватый вдруг весело рассмеялся, и у него запрыгали от смеха щеки и подбородок, и дрогнул немаленький уже живот, выглядывающий из дорогого пиджака.

– Вот ведь надул! – хлопнул себя по коленкам Лис, будто в полном восторге. – Вот ведь умеете вы надуть, Филипп Иванович! А ведь я поверил, честное слово, поверил! – Лис еще долго крутил потом головой.

– Филипп Иванович, – протянул седоватый для знакомства руку Тане.

– Таня. – Она почувствовала, что он на самую малость задержал ее руку в своей.

– А вы что делаете в Париже, Таня? На экскурсии?

– Нет, работаю здесь. Я на стажировке, – произнесла Таня не без некоторой гордости.

– Неужели у кинозвезд бывают стажировки? – тут же вылез вперед Хитрый Лис. – А-а-а, мы догадались, вы модель!

– Я врач, – улыбнулась Таня грубой лести. – Стажируюсь по клинической биохимии.

– А у меня дочка тоже врач, – сказал седоватый.

– Бывают совпадения. Мне пора.

Таня действительно собралась уходить. Лис со значением взглянул на седоватого.

– Знаете, – седоватый осторожно взял Таню за руку. – Вы нас не бойтесь. Мы безобидные. Поедемте с нами на Елисейские Поля! Мы скоро уезжаем, собрались там поужинать. Составьте нам компанию!

Таня попыталась решительно отказаться.

Хитрый Лис тоже состроил самую серьезную мину.

– Без всяких задних мыслей, – сказал седоватый и отпустил руку Танину. – А потом мы вас доставим, куда скажете.

Таня заколебалась: она никогда не была в дорогих ресторанах на Елисейских Полях, с Янушкой они довольствовались маленькими кафе. Задумчиво вздохнула. Люди, кажется, приличные.

– Значит, едем! – покровительственно улыбнулся седоватый.

– Метро в ту сторону! – показала Таня и собралась вести своих спутников к бульвару Сен-Мишель.

– Поедем на такси!

Филипп Иванович как бы просительно подмигнул Тане, и она остановилась в нерешительности.

– Тогда нам лучше выйти на улицу Вожирар...

– Да, как скажете.

Лис, моментально определив направление, обогнал их и, когда Таня с седоватым вышли из сада, тут же остановил такси.

– К площади Согласия или к Триумфальной арке? – Таня вопросительно посмотрела на Филиппа.

– Где поприличнее, – заметил Лис, и Таня велела таксисту остановиться посредине, у так называемой Клумбы.

– Если столик не заказан, в пафосное место не пустят, – на всякий случай предупредила она. – Да и я в своей куртке не пройду дресс-контроль.

– Да ради вас, Танечка, мы и не пойдем сейчас в самое пафосное место, – успокоил ее Хитрый Лис.

Потом Таня не смогла бы вспомнить в деталях, как выглядел ресторанный зал. Место действительно оказалось не самое пафосное, но все равно с яркой позолотой, обилием цветов, картинами на стенах и роскошно оформленным меню с винной картой. Она была напряжена, и даже вино (какое-то, по ее понятиям, безумно дорогое) не могло снять напряжение. По спокойной простоте манер, с которой оба ее спутника держались в ресторанном зале, она определила, что они достаточно часто бывают в таких местах. Но и Тане не хотелось показаться пустышкой. Она скромно поддерживала разговор, сдержанно улыбалась шуткам, которыми перекидывались Лис и седоватый, но не расслаблялась и в дешевое кокетство не ударялась.

Вечер удался. Скучно никому не было. Филипп Иванович расспрашивал Таню о ее работе, о родителях, о Париже... Лис налегал на еду и внимательно слушал. Как Таня узнала потом, он оказался очень знающим и тонким юристом.

Когда они вышли на улицу, был уже поздний холодный вечер. Таня подняла воротник куртки, запрокинула голову. В зареве огней совсем не было видно неба, только высоко вверху шумели кроны платанов. Ветер подхватил ее длинные светлые волосы, запутал их и стал развевать, как флаг. Таня схватилась за голову обеими руками, закрутила волосы в жгут, спрятала под куртку. Филипп Иванович с прищуром следил за ней, за ее руками, за фигурой, за тем, как она быстро убирает волосы и со лба.

– Пройдемся, Таня?

Седоватый кинул взгляд на Лиса, и тот, сославшись на усталость, умчался на такси к себе в гостиницу.

Таня вытащила из сумки косынку, повязала на голову, в нерешительности остановилась. Филипп Иванович весело подмигнул ей. Таня не возражала пройтись. «На таком ветру вполне могу подхватить инфлюэнцу, как и соврала сегодня мадам Гийяр», – весело подумала она.

– Мне ведь, Танечка, нужна ваша помощь, – доверительно склонился к ней Филипп. – Помогите мне выбрать подарок для дочери.

Таня с интересом взглянула на него, а сама подумала: «Врет!» Такой человек вполне сам может выбрать подарок. Были бы деньги, а уж подарок из Парижа... Достаточно зайти в любой магазин.

– Хорошо! – Она повыше застегнула молнию на куртке. – В какой магазин пойдем?

Вокруг шумела яркая, разноязыкая туристическая толпа. Тане было приятно чувствовать себя ее частью, беззаботной и легкой. Однако она подумала и добавила:

– Но я должна вас предупредить, что цены здесь безумные.

– А мы посмотрим, – взял ее под руку Филипп Иванович.

Впереди горела огнями Триумфальная арка. Инстинктивно Таня повернулась в ее направлении. Вдруг около тротуара остановилась сияющая длинная машина. Задняя дверца салона открылась, оттуда высунулась тонкая рука, унизанная блестящими перстнями. Рука разматывала тонкий поводок. Тут же с визгом из машины выскочила маленькая, трясущаяся, будто студень, собачка, присела на краю тротуара, сделала свои дела, секунду поскребла задней лапкой по голому асфальту и с прежним визгом запрыгнула обратно в машину. Рука захлопнула дверцу, машина умчалась. Таня посмотрела машине вслед, и ей почему-то расхотелось ходить по магазинам.

«Пора домой, пока действительно не простудилась, – подумала она. – Еще заскочу к Янушке, если она не спит. А этот, – она мысленно кивнула в сторону своего спутника, – вполне может пройтись по магазинам сам».

– О чем задумались, Танечка? – Он оказался чутким, этот Филипп Иванович.

– Вы меня простите, но я замерзла, и мне пора. Вы ведь придумали насчет дочери?

Он удивился.

– Нисколько не придумал. Дочка у меня – приблизительно ваша ровесница и, между прочим, тоже врач.

– Вот как... – Тане стало неудобно. – Ну, я не знаю, как быть. Мне действительно пора. Завтра рано вставать на работу, а магазины сейчас работают очень немногие. Только самые пафосные. И не факт, что мы в них что-нибудь найдем.

Филипп Иванович испытующе смотрел на нее. Тане стало еще неудобнее.

– Ну честное слово! Вы завтра сами сходите на улицу Мира, или в «Лафайет», или пройдитесь по Риволи...

– Так, – Филипп Иванович притянул ее к себе за воротник куртки. – Не хитри. Не хочешь оставаться со мной – твое дело. Где у тебя мобильник? Записывай телефон.

Таня сразу отметила этот свойский покровительственно-хозяйственный тон, в котором вовсе не нуждалась, но какая-то сила не позволила ей возражать. Не узнавая себя, она послушно вытащила мобильный.

– Записывай, – Филип Иванович надиктовал ей номер. – Если надумаешь – позвони. Я буду в Париже еще неделю.

Таня молча спрятала телефон.

– До свидания. И спасибо за ресторан.

– Вам спасибо.

Он вдруг опять шутливо склонился, как в первый раз, в начале их встречи. Таня повернулась и хотела бежать к метро.

– Постой! – Филипп Иванович подошел к обочине и поднял руку, подзывая такси. На улице было холодно для прогулки в одном костюме, а он еще и расстегнул пиджак. Тонкая рубашка белела на груди, а модный галстук, лихо запрокинутый ветром, лежал на плече. «Совсем, как в песне «Милорд», – подумала Таня:

Votre foulard de soie
Flottant sur vos épaules
Vous aviez le beau rôle
On aurait dit le roi
Vous marchiez en vainqueur
Au bras d’une demoiselle
Mon Dieu! qu’elle était belle
J’en ai froid dans le coeur»[4].

Таня представила свой замерзший красный нос. Да, похоже, Эдит Пиаф пела не про нее.

Такси остановилось. На крыше горел белый плоский фонарь, означавший, что машина свободна.

– Говори адрес!

Таня наклонилась к водителю, назвала. Шофер посмотрел на Филиппа Ивановича и вышел из машины – открыл перед Таней дверцу заднего сиденья.

– Вот так-то лучше, – сказал Филипп Иванович и протянул Тане деньги.

– Не надо, у меня есть, – сказала она и села в машину, хотя поездка на такси в ее пригород съела бы Танин недельный бюджет.

– Ладно-ладно! – Деньги отправились в сумку.

Шофер посмотрел в зеркало на Таню.

– Поехали, – буркнула она.

Такси тронулось. Филипп Иванович остался стоять у бордюра, и светлый галстук все так же развевался у него на груди. А Таня все вспоминала его умный спокойный взгляд из-под кустистых бровей и не могла догадаться, кого же он ей напоминает.

6

Аркадий Петрович Барашков – штатный доктор коммерческого отделения «Анелия» при большой городской больнице – положил на рычаг трубку отделенческого телефона и задумался. Только что он звонил Тине Толмачевой – по поводу ее возможной госпитализации. В течение примерно семи лет Валентина Николаевна была его заведующей, другом, любовницей и коллегой. Теперь же он как был врачом (хорошим, между прочим), так им и остался, а вот в Тининой жизни произошли колоссальные изменения. Их производственный роман прервался спокойно, без эксцессов (за это Барашков был Тине особенно благодарен). Их любовь была скорее дружбой с примесью секса, чем безумной страстью. И когда Тина дала ему понять, что не хочет продолжения, он не только с этим смирился, но даже, пожалуй, обрадовался. Он был женат, Тина – замужем, и хоть ее брак тогда расстроился (не из-за их романа, кстати, из-за другого мужчины), ему удалось сохранить и с собственной женой, и с Тиной прочные, хорошие отношения. С женой – семейные, с Тиной – коллегиальные. Он даже не ревновал Тину к этому другому мужчине. То, что прошло, вернуть невозможно. Но его ужасно раздражало, что этот другой относится к Тине неподобающим образом.

Время от времени Аркадий виделся с Тиной. Отделение их сначала закрыли, потом преобразовали в коммерческое. Валентина Николаевна ушла тогда из принципа, а его, Барашкова, уговорила остаться. Она считала, что именно он достоин стать ее преемником. Но главный врач распорядился по-другому. Он сделал новой заведующей отделением Машу – в то время еще сопливую девчонку, которую все они в отделении звали Мышкой. Правда, не обошлось без влияния Машиного отца. Кем он у нее был, не знал в отделении никто, но в нужную минуту отец всегда выпрыгивал, как черт из табакерки. И за эти два года начальствования Марья Филипповна Одинцова очень изменилась – стала совсем не похожа на прежнюю девочку с хвостиком на затылке. Появились уверенность, спокойная рассудительность ответственного руководителя... Впрочем, на Машу Барашков был не в обиде.

Он по-прежнему считался лучшим врачом в отделении. А вот с Тиной случилась беда. Именно Барашков был свидетелем ее тяжелого приступа, развившегося в кому. Причиной послужила маленькая опухоль. Маленькая, да как говорят, удаленькая. Хоть и доброкачественная, а расположенная в таком месте в надпочечнике, что чуть не оборвала Тинину жизнь.

У Аркадия до сих пор холодело сердце, когда он вспоминал Тинину операцию. К счастью, и оперировали Тину по старой памяти здесь, в больнице, и наркоз давал он сам, и выхаживали в их отделении. Правда, работал с ними радикальный борец за коммерциализацию всей медицины – доктор Владислав Федорович Дорн, но он, Аркадий, на этого деятеля мало обращал внимания. Чего не скажешь о засидевшейся в девках Мышке, задумался Барашков. Как-то уж надолго в последнее время застревает красавчик Дорн в ее кабинете. Аркадий вздохнул. Черт с ними, в конце концов, это их дело. Его гораздо больше беспокоила Валентина Николаевна. Почему-то она упорно не хотела ложиться на обследование.

Аркадий предполагал почему. Наверное, все-таки дело было в деньгах. Аркадий знал, что Тина не работала, работать она пока физически не могла, но и ее «друг» и сожитель Володя (Аркадий всегда морщился, когда вспоминал о нем) тоже не особенно упирался.

Он как-то напрямую спросил Тину, что такое происходит с этим ее «другом». Боже, с каким драматизмом поведала она азарцевскую историю! Барашков при этом чуть не рассмеялся. Чего у нас только в стране не бывает! Отбирают не только косметологические клиники, а целые отрасли производства, что же теперь, всем вешаться? Вот и нашел прекрасный выход этот «друг» – повеситься больной женщине на шею! Но черт бы с ним, если бы у самого Барашкова были деньги. Он, не задумываясь, дал бы Тине сколько нужно на обследование. Но денег у него не водилось, а затягивать с госпитализацией было нельзя. По больнице ходили странные слухи. Кто-то рассказывал, что главный врач в приватной беседе жаловался, что Маша заведование «не тянет» и он держит ее до сих пор потому, что не хочет связываться с ее папашей, кто-то предполагал, что с проведением реформы ОМС все коммерческие отделения в больницах просто прикроют... В общем, волноваться было из-за чего. Но самое главное, Барашков знал Тинин характер: для любого больного она могла в лепешку разбиться, а для себя – пальцем не пошевелит. Нет, любым способом надо заманить Тину в больницу!

Аркадий вышел из ординаторской, которую делил с Дорном, и пошел по коридору. Сегодня его дежурство. Скукота по сравнению с тем, какая жизнь кипела здесь раньше. На сестринском посту никого нет. Теперь это стало естественным, раньше казалось недопустимым. Конечно, у койки каждого больного теперь есть тревожная кнопка. Раньше-то больные сами орали на весь коридор. Правда, у них в реанимации орать не могли, но во всех других отделениях по ночам было невозможно спать – и стоны, и охи, и вскрики. Теперь не то. Идешь по больнице, как по пустыне. И коек меньше, и доктора редко когда увидишь, а сестры разбегутся вечером по комнатушкам и там сидят.

Барашков грустно усмехнулся. Прав оказался его сосед по ординаторской Дорн. Слова Гиппократа теперь не истина. «Нас трое у постели больного – его болезнь, смерть и врач...» Болезни унифицированы, врач с больным разговаривает не больше двух минут в день, а все остальное время печатает на компьютере бумажки. А за все его прегрешения расплачивается не его совесть, а сам больной, его родственники, в редких случаях – главный врач, и еще реже – страховая компания... Бедный, бедный, наивный Гиппократ!

Барашков открыл дверь в комнату, где сестры обычно пили чай. Там было темно, только в дальнем углу светился отблеск экрана развернутого к кушетке небольшого телевизора. Рыжеволосая медицинская сестра Раиса додежуривала последние ночи перед декретным отпуском.

– Что смотришь, красавица? – поинтересовался Аркадий, повернув выключатель. Комнатку залил ненатуральный зеленоватый свет.

– «Давай поженимся», – буркнула Раиса, одернув на животе медицинскую пижаму.

– Весьма актуально, – заметил Аркадий без всякой задней мысли. – Может, ты бы лучше прогулялась по палатам? Спросила бы у больных, кому чего нужно? Беременным-то ходить, кстати, полезно.

– Сами позовут, если что, – Раиса опять уставилась в экран. – Таблетки я разнесла, уколы сделала. Какие еще ко мне вопросы?

– Ты чего злая такая? – удивился Аркадий, подходя ближе.

Он как-то раньше не обращал на Раису особенного внимания – ну, работает и работает медсестра, ну, беременная и беременная. Молодая девка, естественный процесс... А сейчас он заметил и нездоровую бледность кожи, и некрасиво выдвинувшуюся вперед нижнюю челюсть, и припухший нос... А самое главное, выражение лица у Раисы было не задумчиво-покорно-умиротворенным, как у большинства беременных на последних сроках, а напряженным и замкнутым, даже загнанным, он бы сказал. И вот это ему совершенно не понравилось. «Раньше-то девка сияла, как медный тазик», – вспомнил он.

Аркадий взял стул и придвинул его к кушетке, на которой лежала Раиса.

– У тебя что, проблемы?

Райка молча глядела на экран, но Аркадий понял, что она ничего не видит.

– Ну, чего молчишь-то?

– А чего говорить? Никому не нужна, никто ничего не замечает... Будто все так и надо.

Аркадий шутя показал пальцем на живот.

– Ну, это и замечать не надо. Само в глаза прет.

– Угу. – Райкино лицо перекосилось от злости. Только папашка замечать почему-то ничего не хочет.

Барашков некоторое время осмысливал Райкины интонации.

– Так ты не замужем, что ли, Раиса?

Она обиженно-гневно вскинула на него глаза.

– А вы что, на свадьбе на моей, что ли, гуляли?

Аркадий растерялся.

– Я не гулял, но...

– Вот вам и «но»! Вы вообще тут ходите весь в себе, ничего и никого не замечаете... Все отделение уж небось все уши друг другу прожужжало, а вы да Марья Филипповна еще как с луны свалились. Сегодня, например, вызывает меня к себе и как ни в чем не бывало спрашивает, с какого числа меня в декрет отправлять. Будто не знает!

– А почему она должна знать? – Аркадий понял, что как-то не врубается.

– Да все она знает, только притворяется, зараза, виду не подает!

Барашкову даже стало интересно. «Ничего себе! У нас в отделении, оказывается, происходят какие-то таинственные интриги... А я-то хожу себе по больным и действительно совершенно не в курсе». Конечно, Аркадий не то чтобы очень интересовался сплетнями, но ему показалось странным, что вокруг происходит нечто необычное, а он об этом узнает последним. Видно, действительно, оторвался от народа.

– Так что же все-таки произошло?

– Ничего не произошло!

Раиса спустила ноги с кушетки, грубо отодвинула стул вместе с сидевшим на нем Барашковым, встала и прошлась по комнатке, разминая спину.

– Ну, колись! Расскажи, что случилось, – легче будет, – потребовал Аркадий.

– Что случилось, что случилось... Случилось то, что Марья Филипповна отбивает у меня жениха! Что в общем-то неудивительно, с ее папашкой и с ее материальным положением. Бедная медсестричка и богатенькая заведующая – можно предположить, в чью пользу будет счет.

– А жених – это вот этот?.. – Аркадий снова осторожненько указал пальцем на Райкино пузо.

– Догадливый вы! – с издевкой повернулась к нему Раиса, шлепнулась задом на табуретку у маленького столика и вдруг громко зарыдала басом.

– Да... – Барашкову уже было неудобно, что он влез в эту историю.

– Успокойся, ты... выпей водички... – Он плеснул воды из чайника в чашку и протянул Раисе. – А ты точно знаешь, что этот... м-м... твой жених переметнулся к Мыш... к Марье Филипповне?

– Как мне не знать, если он и сейчас у нее сидит, а ко мне даже и не заглядывает... – И Раиса снова злобно зарыдала, будто загавкала.

Барашков так удивился, что даже не сразу смог свести концы с концами. «Сидит у Маши? Сейчас? А кто у нее там сейчас сидит?»

– Так это Дорн, что ли?

– А кто ж еще? Все отделение уже давным-давно знает...

Барашков даже отодвинулся на своем стуле.

– И ты этого идиота любила?

Раиса выпрямилась у столика и вытерла слезы ладошками.

– Любила не любила... Теперь какая уж разница!

– Да не верю я, что твой Дорн любит Машу! – Барашков успокоительно положил руку на спину Райке. – Он вообще-то, по моим наблюдениям, любить никого не может.

– Господи! – затряслась Раиса в новом припадке то ли плача, то ли истерического смеха. – Что вы думаете, мне его любовь, что ли, сейчас нужна? Что я буду одна с ребенком-то делать? Без мужа, без квартиры, без денег... Как вы все по-дурацки, мужики, понимаете!

Она в раздражении скинула руку доктора со своего плеча, встала и стала подводить глаза возле маленького зеркала над раковиной.

– Да... Прямо я не знаю, что тебе на это, Раиса, и сказать... – растерянно почесал в затылке Барашков. – Думать надо было, с кем связываешься...

– Большое мне облегчение от ваших слов, – скривилась Раиса. А потом вдруг с надеждой подняла к Барашкову голову: – А вы припугнуть его не можете? В отделении, я знаю, Владик только вас одного и боится.

– Как же я его припугну? Сейчас не советские времена, чтобы в местком бегать жаловаться, – сказал Аркадий.

Новость, что Владик Дорн его побаивается, Аркадия обрадовала. «Пусть побаивается! А то строит тут из себя больно умного!» Но все-таки чем конкретно помочь Раисе, Барашков не знал.

– А тебе действительно скоро в декрет идти? – без всякой задней мысли спросил он, потому что не знал, что еще спросить.

– Да я уж месяц почти переходила! – некрасиво вытянув губы, промычала опять сквозь слезы Райка. – А думаете, из-за чего переходила? Из-за зарплаты! В декрете я вообще мизер получу, а у этого козла, – она кивнула в сторону Машиного кабинета, – хрен допросишься!

Барашков оценивающе глянул на живот и поверил. Своей высшей точкой живот уже доходил до конца мечевидного отростка грудины. Это Барашков понял с одного внимательного взгляда. «Нехорошо, – подумал он. – Как бы то ни было, женщина на восьмом месяце беременности должна отдыхать на подушках в просторной постели, а не бегать делать уколы по отделению...»

– Знаешь, я, пожалуй, поговорю об этой ситуации с Марьей Филипповной, – сказал он и вышел из комнаты.

7

Марья Филипповна Одинцова, заведующая лечебно-диагностическим центром «Анелия», конечно, не была уже той Мышкой, какой ее знала Таня в период совместной работы под руководством Валентины Николаевны, но не была и суровой, хитрой и властной начальницей, какой пыталась изобразить ее Раиса. Марья Филипповна, а для Барашкова и Дорна наедине попросту «Маша», на самом деле вовсе не чувствовала непреодолимой тяги к руководству отделением, какой от нее ожидало руководство больницы и в конечном счете сотрудники.

Действительно, коммерческое отделение «пробил» у главного врача ее отец, желающий дать дочери возможность проявить себя и покомандовать. Но Маша в отличие от отца и матери, тоже крутой бизнесвумен, настоящей тяги к руководству не испытывала. Больше всего ей нравилось лечить, наблюдать, консультировать больных, а составлять ежедневные, еженедельные, ежемесячные отчеты, лавировать между сотрудниками и руководством, держать в ежовых рукавицах младший медперсонал, постоянно считать деньги, заработанные и израсходованные, следить за расходованием медикаментов... от этого Машу уже тошнило. Тем не менее она безропотно везла этот воз, руководствуясь в основном двумя принципами: в нее вложили деньги – и дело чести их отработать, и нельзя ронять себя в глазах сотрудников. Поэтому Маша приходила ежедневно раньше всех, а уходила позже, и проверяла, подсчитывала, хвалила и ругала, лавировала... в общем, делала все, что полагается делать всем заведующим отделениями во всех больницах плюс старалась быть справедливой. Но у Маши совершенно не оставалось времени (и она об этом очень сокрушалась) на лечение больных.

Кроме того, Марья Филипповна была не замужем, и ни одного сколько-нибудь стоящего жениха за всю жизнь ей не встретилось, поэтому периодические приступы внимания со стороны ее бывшего однокурсника и теперешнего коллеги Владислава Федоровича Дорна ее одновременно и вдохновляли, и раздражали. Вдохновляли потому, что, как большинству нормальных здоровых женщин, ей хотелось замуж и детей, а раздражали потому, что Владик Дорн был столь же красив и галантен, сколь непостоянен, хитер, нахален и по-своему, как догадывалась Маша, несчастен. А русскую женщину хлебом не корми – дай кого-нибудь осчастливить. Последнее время она прикидывала и так и эдак: удастся ли ей осчастливить Владика Дорна. Наблюдения и выводы были неутешительными. В крайнем случае можно было пока поставить знак вопроса или многоточие. И это тоже очень напрягало. Женщина она была неглупая, решительная, ей хотелось определенности. Насколько Владик посвятил Марью Филипповну в свою личную жизнь, с женой он разошелся. Маша не стала выяснять почему – занятие бесполезное, и та и другая сторона всегда по-своему правы. Но его развод давал Маше надежду и право начать отношения с Дорном с чистого листа. Это обнадеживало. Почему бы, собственно, Дорну не заинтересоваться ею всерьез?

Красавицей Машу, конечно, было назвать нельзя, но и отвратительных черт в ее внешности не отмечалось. А уж имущественное положение благодаря отцу было выше всяких похвал.

«Конечно, Владик сместит меня с заведования в случае наших с ним прочных отношений, – размышляла она, – но если дело дойдет до свадьбы, я и сама не буду препятствовать тому, чтобы мой муж занял достойное место в больнице. Я бы спокойно сидела дома с детьми, а он пусть занимается руководящей работой».

Проблема была в том, что от своего избранника Маша ждала безукоризненной чистоты отношений – пусть не любви, но безусловной верности и уважения. Но ждать верности от Дорна... А быть в его или в чьих-то глазах посмешищем Маша позволить себе не могла. Поэтому сейчас она сидела за своим рабочим столом, слушала болтовню Дорна, который курил дорогие сигареты и выпускал в потолок прекрасно отделанного кабинета кольца дыма, и прикидывала: перейдет он к ласкам на ее кожаном диване или не перейдет. Это случалось не так уж редко, но непредсказуемо, и Маша держала чуть ли не мысленный тотализатор: сбудется или нет. И пыталась вывести какие-то закономерности.

Однако, похоже, в этот вечер ставки делать было нельзя: Владик был скучен и задумчив. Маша про себя вздохнула и перешла от болтовни к отделенческим делам.

– Уже конец февраля. Ты написал заявление на отпуск?

– Пока нет. – Целая серия дымных колец устремилась вверх. – А что, надо срочно?

– Нет. Но в принципе мне пора составлять график. Договоритесь с Барашковым, чтобы уйти в отпуск по очереди.

– Мне все равно. Поставь меня в график где-нибудь летом. Ты ведь знаешь, я стараюсь общаться с Барашковым по минимуму.

– Я знаю, но... Кстати, нам нужно срочно искать новую медсестру. Раиса должна уйти в декрет. У тебя нет какой-нибудь новенькой на примете?

Владик вынул изо рта сигарету и опустил глаза. «Что это? Случайный вопрос или проверка?» Хоть бы уж эта чертова Раиса скорее ушла в отпуск! Как она все-таки хитро его подставила!

Владик ни на минуту не сомневался, что вся эта беременность, и вопли, и слезы, и крики «негодяй» – все было специально подстроено милой медсестричкой. Да, он воспользовался случаем, он не отрицает, но она сама его провоцировала. В первую очередь она выказывала ему расположение... Владик скривился. Конечно, Раиса хороша! Фигура, лицо, крепкая, здоровая плоть... Однако никаких договоренностей о детях между ними никогда не было. Не было и быть не могло. Как глупо он все-таки попался на этот шантаж. Сколько же эта стерва нервов ему попортила. И сколько денег он ей уже, в конце концов, передал. А ведь до тех пор, пока он не развелся с женой, она и не заикалась, что хочет замуж. Деньги ее вполне устраивали. Так мало того, что она устроила подлянку с беременностью, – после того, как жена его выгнала, ни с того ни с сего решила, что теперь он просто обязан на ней жениться! Ну уж нет. В конце концов, пусть после рождения ребенка она подает на него в суд на алименты, но жениться он на ней не собирается!

Дорн искоса взглянул на Машу. Вот сидит перед ним потенциальная невеста. Владик снова в раздумье закурил.

– Ты что, заснул? – в Машиных глазах читалось недоумение. – Я спрашиваю, нет ли у тебя знакомой медсестры?

– А почему у меня должна быть знакомая медсестра?

– Не почему, я просто так спросила.

– Зачем мне знакомая медсестра, когда у меня есть знакомая заведующая отделением?

Он внезапно поднял Машу на руки и понес к дивану. «Если будет брыкаться, значит, знает про Райку», – подумал он.

Но Маша спросила:

– Я не заметила, ты дверь закрыл на ключ?

– Сразу же, как только вошел.

Он навалился на нее и стал целовать в шею, пахшую духами от Картье. Маша подумала, что опять проиграла бы пари, а Дорн решил, что все-таки больше похоже на то, что она ничего не знает о Раисе. И это придало ему уверенности.

Когда они уже снова сидели одетые, теперь уже рядком, и снова курили, в дверь действительно постучали. Маша встала, взглянула на Дорна со значением, одернула юбку и пошла к двери. Как назло, замок не хотел сразу открываться.

– Ты не в ту сторону его поворачиваешь, – спокойным голосом сказал Дорн.

Дверь все-таки открылась, и Маша увидела Аркадия, стоявшего на пороге.

– Маша, ты одна?

– Нет.

Но Аркадий был не из тех, кто задерживается в нерешительности перед порогом, пусть даже начальственного кабинета.

– Я ненадолго.

Он вошел, а Дорн с неприязненным видом отвернулся.

– Как у вас тут уютно! – Аркадий оценил и притушенный верхний свет, и открытую коробку конфет на столе, и разлитый по чашкам чай.

– Присоединяйтесь, Аркадий Петрович! Чай вот только остыл, но я подогрею. – Маша сделала приглашающий жест и подвинула к Барашкову конфеты.

– Я бы съел, но чешусь от сладкого, да и в отделение надо идти.

Аркадий плюхнулся в кресло и внимательно посмотрел на Машу. «Что это она какая-то вся взбудораженная?»

– Я вас слушаю, Аркадий Петрович.

Аркадий все-таки не вытерпел, вытянул конфету.

– Я хотел спросить насчет нашей медсестры...

Дорн похолодел. Неужели Раиса рассказала Барашкову?

– Какой именно?

– Да вот этой, которая в декрет собирается.

– Раисы? И что? – спросила Марья Филипповна с безмятежным видом.

– Оказывается у нее бедственное положение...

– Да? А в чем оно?

«Вот сейчас все и раскроется. Может, уйти?» – застучало в груди у Дорна. Но он решил остаться. «Если раскроется, то все равно лучше быть в курсе. К тому же лучше тогда сразу попробовать объяснить ситуацию Маше».

Барашков налил из чайника остывшую заварку.

– Девушка-то у нас, оказывается, не замужем. Без денег и без квартиры.

– Замужем не замужем – женщина сама вольна распоряжаться, рожать ли ей, – сказала Маша.

– Да, но... Давайте денег ей, что ли, соберем? А то она сказала, что не уходит в декрет, потому что жить не на что.

«Ой, ну что она врет!» – чуть не вырвалось у Владика, но он вовремя сдержался.

– Я в принципе не против. – Чайник вскипел, и Маша подлила Барашкову кипятка. – А ты, Владик?

– И я не против, – усмехнулся Дорн. «Тем более что вот уже полгода в день получки почти половину отстегиваю этой мерзкой шантажистке».

– Вот и отлично.

– Только пусть сначала родит.

Его интонация показалась Маше немного странной.

– Ты что-то знаешь?

Владик помолчал.

– Ничего я не знаю. Только по виду нисколько она не перехаживает.

– Ну, ты знаток, – иронически сощурился в его сторону Барашков. – Пузо у нее уже на лоб лезет!

– А может, там двойня? – предположила Маша.

– Или тройня, – запил еще одну конфету чаем Барашков. – Папашка будет счастлив.

Дорн закашлялся.

– Вам домой не пора?

– Не пора. Я сегодня дежурю.

– Ну вот и дежурьте, а не животы у медсестер разглядывайте.

– А тебе что, жалко? – Барашков был не в настроении ругаться с Владиком, особенно из-за пустяков.

– Не жалко мне нисколько, только это неэтично.

Аркадий аж подавился.

– Ой, кто у нас говорит об этике? Не вы ли, Владислав Федорович, ратовали за то, чтобы не принимать в отделение Валентину Николаевну?

– Однако правильный диагноз поставил ей я.

– Кстати, а как у Тины дела? – Маша поймала себя на том, что впервые в жизни покровительственно назвала свою бывшую заведующую по имени.

– Дела вроде ничего. Но вот мы должны положить ее снова. Хоть на неделю для обследования.

Дорн возмущенно присвистнул, и Маша взглянула на него.

– Если бесплатно, Аркадий Петрович, то, честное слово, при всем уважении к Валентине Николаевне, мы не сможем. Еще когда случай был экстренный, вы сами видели, я не отказала. Но теперь просто на обследование... За деньги – пожалуйста!

Аркадий, хотя и предвидел Машин отказ, побагровел.

– Чувствуется работа Владислава Федоровича! Только не дай бог ему самому оказаться в таком же положении, как Тина!

– У каждого из нас свое положение, – скривился Дорн.

Барашков решил больше не обращать внимания на Владика, а надавить на Машу.

– Ты что, забыла, как она вас учила? И выучила, между прочим!

Маша густо покраснела.

– Я это помню, Аркадий Петрович. Если хотите, я могу дать денег Тине взаймы, но положить ее бесплатно не просите. Мы должны выполнять план по больным, платить налоги, платить больнице, мы хотели купить новый прибор...

– И этот прибор, конечно же, будет предназначаться Владиславу Федоровичу.

– Но вы же в нем ни уха ни рыла? – язвительно спросил из своего угла Владик. Маша поморщилась:

– Прошу вас обоих перестать!

– Но ты понимаешь, что Тине нужно обследование? – развернулся к ней Барашков. – И ты понимаешь, что опухоль может начать расти во втором надпочечнике? Такие случаи бывают, я читал.

– Много читать вредно, Барашков, – заметил Дорн.

Маша сделала вид, что рассматривает свои ногти.

– Я вам все сказала, Аркадий Петрович. Я предлагаю Валентине Николаевне свои деньги.

– Но ведь она их никогда не возьмет, потому что не сможет расплатиться в ближайшее время!

– А я ее не тороплю.

Маша встала и всем видом дала понять, что разговаривать на эту тему больше не будет.

Аркадий вышел из кабинета и хлопнул дверью так, что загремело по всему отделению. Райка с испуганным лицом выскочила из своей комнатки.

– Это из-за меня? – спросила она, приближаясь к Барашкову.

– Ой, отстань сейчас, – буркнул Аркадий и скрылся в ординаторской.

Маша и Дорн посидели еще некоторое время молча.

– Все-таки я не понимаю, зачем ты его терпишь, – наконец сказал Владик и снова попытался ее обнять.

– Послушай, – Маша вывернулась из-под его руки и заглянула ему в глаза. – А ты не боишься, что я тоже могу забеременеть?

«Все-таки знает! – прошелестело в мозгу у Дорна. – И что я должен ей ответить?»

– Что ты молчишь?

– А как я должен тебе ответить?

– Не знаю.

Он встал и подошел к окну, посмотрел на часы.

– Темно. Практически ночь. Нисколько не светлее, хотя уже почти весна. И снегу полно. Не люблю зиму. Холодно.

Маша отозвалась:

– Конечно, уже десять.

– Ты не торопишься домой?

Она пожала плечами.

– Меня, кроме отца, никто не ждет. А он сейчас за границей.

– А мама?

– И она тоже за границей. Только в другой стране.

– С кем же ты живешь?

Маша улыбнулась.

– С нянькой. Она меня с детства воспитывала.

Дорн помолчал, подумал: «Может, снова на диван?» – но сказать побоялся.

– Хочешь, я тебя отвезу?

– Отвези.

«Нет, совпадение. Она ничего не знает».

Маша открыла шкаф, достала шубку.

– Так ты мне не ответил...

– Насчет чего? – Он притворился, что забыл.

Смотрясь в зеркало, она спросила из глубины стекла:

– Насчет моей беременности. Я тоже могу остаться одна?

«Знает!» – похолодело у Дорна.

– Жизнь – такая сложная штука, – промямлил он.

Маша повернулась к нему лицом и медленно проговорила:

– Знаешь, ты поезжай домой один.

Он спросил:

– А ты?

– А я поеду с водителем. Отец позаботился, чтобы я не ездила в метро.

– Это правильно. Ценных людей надо беречь, – пробормотал Владик, стараясь перевести все в шутку.

– Бесценных. Каковыми мы тут все являемся, – металлическим голосом сказала Маша, взяла свою сумку и открыла дверь кабинета, выпуская Дорна.

Он неуверенно помялся, не зная, что сказать на прощание.

Маша заперла кабинет и прошла к лифту.

– Добрый вечер, Владислав Федорович! Дежурите? – высунулась из лифта рыжеволосая бодрая старуха с ярко накрашенными губами.

– Добрый вечер, Генриетта Львовна! – обрадовался Дорн: при лифтерше не надо говорить ничего личного.

Маша вошла в лифт, двери за ней закрылись, Владик тоже пошел собираться домой и весь путь от лифта до ординаторской не мог отделаться от мысли, что вообще, конечно, Маша – неплохая девушка, но уж больно короткие у нее ноги и маленькая грудь.

8

На следующее утро Азарцев опять куда-то исчез. Тина слышала сквозь сон, как он вывел погулять Сеню. «Мало ли что, сейчас вернется», – подумала она и заснула снова. Сон для нее теперь стал блаженством. Она старалась даже не вспоминать то ужасное время, когда она не спала неделями – изматывающая бессонница исчезла вместе с болезнью. Только после того, как она излечилась, Тина поняла, что большинство людей даже не понимает, какое это благо – здоровый сон. Плюхнуться в постель и очнуться только утром.

Вот и она теперь окончательно проснулась, потянулась в постели и ощутила, что в квартире одна. На всякий случай позвала:

– Володя?

Взглянула на часы. Еще очень рано. Куда же Азарцев мог деться? И тут она вспомнила. Конечно, он все-таки ушел туда. А может, не туда? Куда-нибудь в другое место. Она ведь его даже по-человечески не выслушала...

Тина вскочила с постели – тут же заныл прооперированный бок. Плевать на бок. Как она не смогла подобрать правильные слова, чтобы убедить Володю!

Целый день Валентина Николаевна не могла найти себе места. И Сеня вздыхал, и мышонок Ризкин, нахохлившись, засел в своей клетке и не спешил выйти погулять.

«Почему, почему я проспала! – корила себя Тина. – Конечно, он ушел на кладбище. Я даже не знаю, где эта мастерская! Никак нельзя его было туда отпускать!»

Чтобы отвлечься, она вымыла полы, вытерла пыль, протерла и отполировала ирисы в дверцах шкафа и почистила синюю вазу с петухами. В общем, вылизала квартиру до немыслимого блеска. Азарцев все не приходил. К девяти вечера Тина готова была бежать обследовать по очереди все московские кладбища. Но вот раздался долгожданный звонок.

«Господи, сделай так, чтобы с ним ничего не случилось! – прошептала про себя Тина и со смятением открыла. – Вдруг это не он? Вдруг пришли сказать, что...»

Азарцев стоял в дверях с настороженным видом, держа руки в карманах.

– Володя! – Тина осеклась, и все придуманные ею доводы и упреки разом улетучились. – Как я рада, что ты пришел!

– Хм, и не будешь ругаться? – Он стоял в коридоре и недоверчиво смотрел на нее.

– Честное слово, не буду, только входи!

Он снял куртку и снова сказал «Хм!». Еще подумал и добавил:

– А моя бывшая жена меня бы убила за то, что ушел.

Тина помолчала, а потом негромко сказала, осторожно заглянув ему в глаза:

– Володя, давай не будем говорить о твоей бывшей жене. У нее ведь без тебя все в порядке?

Он пожал плечами:

– Не знаю. Я не спрашивал у Оли.

Но Тина уже не дослушала его ответ.

– Иди скорей есть. Ты ведь ушел без завтрака. Не умер с голоду?

Он улыбнулся – как всегда, не раскрывая губ.

– Не умер.

– Вот и пойдем. У меня есть яйца и вчерашняя колбаса. Я сделаю яичницу.

– А Сеня?

– Нет, я придумала: у нас с Сеней сегодня своя еда.

– Сухой корм?

– Нет. Геркулесовая каша. И мне, и ему – очень полезно.

Азарцев вытащил из кармана несколько довольно крупных купюр.

– Вот, пожалуйста, по вечерам больше никакой каши. Уж на еду я все-таки заработаю.

Она присела на краешек табуретки.

– Володя, значит, ты все-таки был там?

Он усмехнулся:

– Нет. Сегодня я был в другом месте.

Она ужаснулась.

– Неужели что-нибудь разгружал?

– Представь себе, нет. Оказывается, на вокзале все доходные места носильщиков заняты приезжими.

Тина непонимающе смотрела на него снизу вверх.

– А где же ты был тогда?

Он положил руку ей на плечо.

– Давай ты не будешь ничего спрашивать. Тебе лучше пока ничего не знать. Одно я тебе могу сказать твердо: банки я не граблю.

– И то слава богу! – Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалкой. – Володя, я решила пойти продавать газеты, как раньше. Только ты не ходи на это кладбище!

– С ума сошла. – Он наклонился и поцеловал ее в щеку. – Самое дело – после операции на сквозняки в переходы метро. Даже не думай. Я ведь попробую вначале, посмотрю, что у меня получится. А ты, кажется, обещала мне яичницу. Что-то я чувствую, что проголодался.

Валентине Николаевне захотелось кричать, швырять на пол предметы, молотить руками воздух – только преодолеть эту его холодную решимость сделать по-своему. Но огромным усилием она сдержалась и пошла к плите. Потом они с Азарцевым выпили чаю, а уже почти ночью, когда они легли в постель, впервые за долгое время между ними произошло нечто, отдаленно напоминавшее любовную игру.

9

Получить возможность поработать во Франции Тане помог отец, доктор наук, биохимик. Не его вина, что к тому времени, когда они с женой, Таниной мамой, смогли, наконец, опериться – закончить аспирантуру и докторантуру, получить лабораторию, определить объем интересующих их проблем и заняться их решением, советская наука вконец развалилась, а российская еще не родилась. И поскольку институт, в котором работал отец, перешел сплошь на хозрасчетные (в каком-то смысле денежные, но прикладные) темы, отец счел за лучшее отложить в долгий ящик все будущие проекты фундаментальных разработок и заниматься тем, чем дают.

Таня была единственной дочерью. Родители воспитывали ее сообразно собственным представлениям о жизни, но девочка оказалась совсем из другого теста. Научно-туристическо-гитарно-песенный быт, в котором, не особенно заморачиваясь, жили родители, она лет с шестнадцати уже терпеть не могла. В походы не ходила, Визбора и Митяева не пела, крыскам и мышкам в лаборатории, куда водили в детстве, когда садик закрывался на карантин, не умилялась. Единственное, что сделала не вопреки желанию родителей, – окончила медицинский, и то не по собственному выбору, а просто потому, что вообще не знала, чем хочет заниматься в жизни. Ничем не хотела. «В банке корпеть целый день за компьютером – скучно. В газете журналисткой на побегушках – куража нет. Иняз закончить – всю жизнь тупицам чужой язык в головы вдалбливать – вообще повеситься можно», – так размышляла Таня классе в девятом. А в медицинский хоть поступить было легче – папа и мама с проректором все шесть лет на лекциях рядышком сидели.

Но все-таки, к облегчению родителей, Таня училась хорошо, легко. Может быть, сказывались естественно-научные гены и постоянные разговоры о медицинских проблемах, которые Таня с детства привыкла слушать, как другие дети слушают сказки. Поэтому после того как она прошла необходимую постдипломную специализацию по реанимации и анестезиологии (выбрала она эту специальность, как менее скучную из совершенно невыносимого длинного ряда других очень скучных медицинских профессий), родители сочли за лучшее отправить ее поучиться за границу. Во-первых, чтобы все-таки привести в нужное русло ту неуемную, но невостребованную энергию, которая доставляла столько хлопот ей самой, во-вторых, чтобы сохранить с дочерью хоть какие-то отношения, так как в последние несколько лет скучающая и переполненная энергией одновременно Таня родителей на дух не переносила.

«Это называется «девушка созрела», – пояснял Василий Николаевич ситуацию и так все прекрасно понимающей жене. Но пустить зря растрачиваемую энергию в русло замужества и материнства тоже пока не получалось. К счастью или к несчастью, Танечка предъявляла весьма завышенные требования к потенциальным женихам. Вероятно, по этой причине женихов вообще не было. Кроме прежнего коллеги, маленького армянина Ашота Оганесяна – парня умного, доброго и порядочного, к тому же прекрасного профессионала, но по причине неподходящего роста и комической внешности Таней отвергнутого.

Вот поэтому-то, когда появилась возможность выхлопотать грант для стажировки за границей, Танин отец ею воспользовался, не без принесения, однако, жертвы. В роли агнца выступил младший научный сотрудник из соседней лаборатории Женя Савенко. До него дошли слухи о том, что его обошли, но ничего конкретного Женя не знал, поэтому относительно спокойно продолжал двигать науку. А в Париж вместо него поехала Таня.

Но все-таки Таня вполне подходила для этой поездки. Кроме того, что она и в самом деле была умна, она к тому же не любила выглядеть дурой. Еще она была вынослива, работоспособна и знала французский язык, что несомненно работало на нее. Прежде чем ехать в Париж, Татьяна внимательно прочитала отцовские работы, в первую очередь, конечно, те, в которых была указана соавтором; затем получила у отца консультации по поводу научных проблем, которыми предстояло заниматься. Таким образом всего лишь за месяц интенсивной подготовки она сравнялась своими знаниями с теми, кто занимался самостоятельно в течение нескольких лет. А поскольку у нее имелся хоть и маленький, но опыт практической работы, быстро соображала, где и как можно применить полученные знания на практике, соотнести их с применением уже существующих лекарств. И отец, который хоть и любил дочку по-прежнему, но был недоволен ею, не мог не признать, что Таня отправилась во Францию достаточно подготовленным специалистом.

Однако собственные цели Тани отличались от тех, что предполагали родители. Ей ужасно надоела опека, ей не нравился родительский быт, а наладить свой она не могла по причине маленького (не по ее вине, а по вине государства) заработка. Поэтому она решила воспользоваться удачно подвернувшимся случаем, чтобы уехать от родителей куда-нибудь подальше. Естественно, во Францию – интереснее, чем в Жмеринку, но в Жмеринку Таня и не поехала бы. Она бы не возражала выйти в Париже замуж, но только за человека обеспеченного, а лучше просто богатого, который мог бы легко разрешить все жизненные проблемы. Она рассчитывала на это хотя бы потому, что прекрасно знала: ее природная красота, считающаяся «русской», всегда привлекала к себе взгляды мужчин.

Но взгляды – это только взгляды. Вместо виртуальных поклонников Таня предпочитала настоящих. О таких приятных, с хорошими манерами французских буржуа Таня читала в романах Франсуазы Саган. Но за два года пребывания в Париже ни одного такого человека Таня не встретила. Да и где она могла встретить такого человека? На светские рауты никто ее не приглашал. Более того, она даже стала сомневаться, существуют ли такие мужчины в природе.

Хотя парижане Татьяне нравились – именно парижане. Парижанок Татьяна вообще представляла себе другими. Более элегантными, более яркими, более кокетливыми, наконец. А они проигрывали по сравнению с москвичками и (особенно) с латиноамериканками или с женщинами Востока – Ирана, Пакистана, Индии, представительниц которых в Париже обнаружилось неожиданно много. Тане казалось, что парижанки похожи на молоденьких воробьих – за два года она четко научилась их отличать от жительниц других стран и даже регионов Франции. Некрупные, с мелкими чертами лица, в сереньких пиджачках, брючках пастельных тонов, все деловые, приветливые, все скачут по делам: чик-чирик, чик-чирик! Нет, в Танином представлении парижанки должны были быть поярче.

А вот мужчины – совсем другое дело. Первые месяцы Татьяне вообще очень нравилось: «Пожалуйста, мадемуазель! Спасибо, мадемуазель! Проходите, мадемуазель!» Потом она поняла, что эта вежливость совершенно ничего не означает и сродни привычке мыть руки перед едой.

Сначала Таня, как ей казалось, призывно улыбалась, когда ее пропускали вперед. В ответ получала вежливые улыбки. Пару раз получила вполне конкретные предложения провести вместе часок, но не от французов, а от латиносов. Позднее она поняла, что во Франции в отличие от Москвы все четко разграничено: студентки университета имеют постоянных мужчин, но не занимаются по совместительству проституцией, даже за приличные деньги. А проститутки, в большинстве своем дамы в возрасте, открыто ловят клиентов на улице красных фонарей. Те же, кто помоложе, но тоже не прочь с выгодой использовать свое тело, обязательно прикрываются вывесками массажисток, педикюрш и других похожих профессий. В общем, приличия соблюдаются куда тщательнее, чем в Москве. Поэтому Танины зазывные взгляды и вызывали некоторое недоумение и в лучшем случае вопросительные улыбки в ответ.

Но, к счастью, как-то так получилось, что Таня не стала зацикливаться на матримониальных неудачах. Характер у нее был непростой, и она это осознавала. Независимость – вот, пожалуй, была ее главная черта. А независимым трудно выйти замуж. «Ладно, как-нибудь и сама проживу! – думала Таня. – Может, конечно, и несправедливо, что грант на обучение выделили именно мне, но я тоже корпела свои два года в больнице, дай бог каждому! Имею право на свой кусочек приятной жизни».

– Два года! – смеялась Танина мама. – Разве это срок?

– Конечно, срок, если тебя буквально тошнит от больничной вони!

Но как-то незаметно получилось, что здесь, в Париже, Таня поняла, что вонь пошла ей на пользу. Теперь она знает побольше других, тех, кто не имел больничного опыта, а только сидел в чистеньких лабораториях. Не только Камилла, даже подружка Янушка иногда не понимает того, что Тане сразу бросается в глаза.

Правда, в первые недели в Париже Тане страстно хотелось красивого романа с каким-нибудь настоящим парижанином. Но так же, как и в Москве, оказалось, что кричи не кричи «Ау! Где вы, мужчины? Вот она я – умная, красивая, способная осчастливить... Неужели перевелись все до единого?» – ответа не дождешься. Идут себе по улицам мужчины, едут в машинах, высматривают не тебя, а место, чтобы припарковаться, или катят на мотоциклах и велосипедах, у всех сумки, портфельчики, пиджаки – и до одинокой женщины, которой очень хочется если не любви, так хоть красивого романа, никому нет дела.

В каком-то смысле Таню успокаивало, что Янушка тоже жила одна.

– Тебя не удивляет, что мы так легко обходимся здесь без мужчин? – как-то во время прогулки по Сене, глядя на влюбленную парочку, спросила Янушку Таня.

Над Парижем моросил тогда легкий, теплый дождик, и они укрылись в салоне низкого речного теплоходика. На Танин взгляд, теплоходики, курсирующие по Сене, так любимые туристами, внешне были очень неказисты и назывались тоже неказисто, «мухи». Именно этих «мух» и имела в виду Янушка, когда пыталась подобрать слова для ответа.

– Французские мужчины – как «мухи», поверь! Чем больше народу перевезут, тем лучше. К тому же они редко надолго попадаются в расставленные сети. Только если паутина действительно сплетена слишком тонко... Довольно часто среди них встречаются ипохондрики, но, впрочем, – Янушка задумалась: она всегда старалась быть максимально объективна, – я была близко знакома только с одним настоящим парижанином – по профессии художником. А творческие люди, понимаешь, они особенные... – И Янушка замолчала, видимо, вспоминая не очень счастливые моменты своей жизни.

– Ты его любила? – спросила Таня. Для нее самой понятие любви было абстрактным.

– Я его любила... – Янушка замолчала надолго, потом будто встряхнулась. – Без мужчин жить проще! Свободнее! – В ее голосе больше не слышалась горечь. – Люди часто зацикливаются на чем-то одном, – сказала она наконец. – Кто на несчастной любви, кто на своей бездетности, кто на сексе, кто на импотенции, а на самом деле люди таким образом просто пытаются убежать от нереализованности. Им кажется, вот выполни сейчас кто-нибудь, пусть хоть господь бог, их самое заветное желание – и мир изменится. А в сущности, не меняется ничего, все бесконечно повторяется сначала. Неверный любовник снова бежит к очередной цели, одинокая бездетная женщина, в муках родив, через некоторое время понимает, как непросто иметь детей; а человек, всю жизнь страдающий от неразделенной любви, внезапно получив признание от объекта своих мечтаний, вдруг начинает смертельно скучать, – улыбнулась Янушка. – Тот, кто поймет это, навсегда излечится от одиночества, приобретет вековую мудрость и начнет просто жить! Любить не какого-то одного мужчину, а целый мир, рожать не своего ребенка, а усыновить трех чужих, беречь природу, бороться за мир...

Таня смотрела на Янушку во все глаза.

– Ты идеалистка.

Они вышли на набережную у Лувра, обогнули его, мельком взглянули на Пирамиду, у которой, как всегда, толпились туристы и пошли пешком к Вандомской площади. Почему-то именно Вандомская площадь с ее «Ритцем» казалась Тане из Москвы олицетворением настоящего богатства. Ей тогда хотелось здесь жить, но совсем не так, как жил Чехов – в недорогом отеле. Хотелось роскоши, чтобы шофер в ливрее открывал перед ней дверцу шикарного автомобиля. Даже и теперь, спустя два года, они с Янушкой, бывая здесь, смотрели в разные стороны: Таня с любопытством изучала витрины дорогих магазинов, сравнивала парижские и московские цены, а Янушка разглядывала авангардистские скульптуры, установленные, как казалось Тане, в самых неподходящих для этого местах. Тане скульптуры не нравились.

– Ну, есть же музеи современного искусства, – с возмущением говорила она, – и пусть бы всю эту современную красоту ставили там! А здесь, рядом с колонной Наполеона выглядит, как на корове седло! Все равно что у нас на Красной площади поставить эти обрубки!

Янушка с Таней не соглашалась.

– Каждый век, каждая эпоха стремятся донести до человечества свои плоды. И ставят их там, где лучше видно.

– Нет, это решение скорее политическое. Все равно что центр Помпиду выстроили в середине средневекового Парижа. Это французы стремятся показать, какие у них широкие взгляды. Мол, вот, пожалуйста, никакое искусство нам не чуждо!

– Вы, русские, помешаны на политике, – заметила Янушка.

– И правда! – расхохоталась Татьяна. – Хотя в Москве за мной этого недостатка не замечалось! Но, послушай, а ты не хочешь выйти замуж?

Янушка задумалась.

– Это очень ответственно. Но ответственность ограничивается сравнительно маленьким мирком – муж, дети, дом. Все равно что прожить всю жизнь в одном доме с одними и теми же соседями и даже не стремиться увидеть соседнюю улицу. Можно, конечно, работать. Но я не уверена, что смогу много ездить по миру, если буду замужем.

– А я была бы не против иметь мужа, – призналась Таня. – Но не для того, чтобы рожать детей, а для того, чтобы быть независимой в средствах и делать, что хочу!

– Вон мадам Гийяр и делает, что хочет, – заметила Янушка. – Целыми днями сидит, как сова, за перегородкой. Красивая жизнь богатых – это сказки для бедных. Но буддистская философия внушает, что у человека всегда бывает столько денег, сколько нужно лично ему. Ни больше ни меньше. Меня такая философия устраивает. И я убеждаюсь, что это именно так.

Почему-то этот разговор с Янушкой вспомнился Тане на следующее утро после встречи с Филиппом Ивановичем.

– Да не собираюсь я ему звонить, – сказала себе Таня, причесываясь перед зеркалом. Но и Хитрый Лис, и сам Филипп не выходили у Тани из головы.

Когда Таня явилась, все, кроме Камиллы, уже были на своих местах. И Янушка сидела в своем уголке, просматривая какие-то записи. Али стоял посредине комнаты и разговаривал о чем-то с ней и мадам Гийяр, которая даже вышла из-за своей перегородки. Таня вошла, и все как-то странно замолчали.

«Что, меня уже выгнали?» – мелькнуло у Тани. Сдержанно поздоровалась, прошла к своему месту, машинально потрогала компьютер – холодный. «Все уже сдули. Больше не нужно».

Она поймала на себе странный взгляд мадам Гийяр. Али, что было редкостью, тоже не улыбался. Таня посмотрела на Янушку.

– Ты уже знаешь? – спросила подруга.

«Неужели объявили? Но почему так рано? Мой контракт заканчивается через месяц».

– Я вам сочувствую, – сказала мадам Гийяр.

Таня остановилась в недоумении.

– Мне?

Вдруг мелькнула мысль: «Если бы меня выперли, она не стала бы при всех сочувствовать». К горлу подкатил противный сухой комок. Значит, случилось что-то еще. Она сглотнула, опять обернулась к Янушке. У той было такое лицо, будто она провинилась перед Таней:

– Ты не смотрела по TV утренние новости?

– Нет. Я их никогда не смотрю.

Янушка опустила глаза.

– В Москве террористы захватили концертный зал.

– Когда?

– Вчера.

Таня выдохнула и с облегчением уселась за свой стол. «И из-за этого они волновались? Да в Москве каждый день случаются какие-нибудь ужасы. То дом взорвут, то застрелят кого-нибудь...» И вдруг внутри у Тани похолодело. «Родители! Ведь они же вчера, как назло, пошли куда-то на концерт!» Она побледнела.

– Вы не знаете, какой именно концертный зал захватили?

Мадам Гийяр сказала:

– Вам следует позвонить домой. – И ушла за перегородку.

Али вышел из комнаты, столкнувшись в дверях с Камиллой. Та поздоровалась, высморкалась и молча уселась на свое место. «Ну, эта корова, конечно же, ничего не знает», – с неприязнью подумала Таня.

– Слово, похожее на чешскую дубраву, – сказала Тане в спину Янушка.

– Какую дубраву? – Таня ничего не понимала.

Янушка пожала плечами.

– Кажется, так называется концертный зал.

– Много заложников? – спросила Таня.

– Человек двести.

«Боже! – Таня схватилась за телефон. – Такого в Москве еще никогда не было». Мадам Гийяр строго поглядывала на нее сквозь очки. Таня вышла в коридор. «Плевать мне на тебя. Только бы родители мне ответили!» Но телефон молчал. Впрочем, в это время суток он молчал и вчера. Но ведь вчера в Москве еще не было террористов!

Таня почувствовала, как противно дрожат у нее колени. «Надо немедленно успокоиться!» – сказала она себе, но лучше от этого ей не стало. Волнение нарастало, Таня снова и снова жала на кнопки. Но телефоны родителей все так же молчали. «Может, это вообще с Москвой нет связи?»

Таня схватилась за голову. «Но почему я думаю, что мама и папа пошли именно туда? Потому что мои родители – сумасшедшие люди, они любят все новое, непроверенное и часто рискованное. Как бы мне узнать, что это вообще за концертный зал? Надо звонить в посольство...» И тут она сообразила: «Газета! Надо сбегать на площадь и купить газету!» Газеты продавались в небольшом киоске поблизости.

Из своего закутка вышла Янушка.

– Мадам Гийяр просит тебя зайти к ней с результатами опытов, когда ты будешь готова.

– А не пошла бы она на...

Таня повернулась и побежала к лифту. И хоть это был прекрасный скоростной лифт, просторный и зеркальный, ей все равно казалось, что он спускается не секунды, а вечность. Киоск тоже оказался довольно далеко.

– Понавтыкали своих дурацких сладостей! Нет чтобы печатные издания продавать, – с досадой буркнула она африканцу, у которого накануне покупала орешки. Тот, не понимая русских слов, приветливо растянул рот в своей щербатой улыбке.

Наконец, пачка газет, французских и английских, оказалась в ее руках.

– Русских газет у вас нет? – крикнула Таня продавцу.

– Нет, мадмуазель! – развел тот руками. Таня пробежала глазами строчки и трясущимися пальцами стала снова и снова терзать кнопку повтора.

Телефон молчал.

– Что за связь! Что за дурацкая телефонная связь! – Таня не выдержала, заплакала.

«Мама и папа! Конечно, с них станется пойти на какой-то дурацкий концерт! Пошли бы, как все нормальные люди, в консерваторию. Консерватории не захватывают, по крайней мере! – Таня закрывала глаза и представляла родителей в числе заложников. – Да ведь они не смогут сидеть там смирно! Их просто убьют!» – Таня не знала, что делать от ужаса и паники, охвативших ее. Мама и папа! Родители, вечно надоедающие, вечно лезущие не в свои дела, вечно советующие, вечно критикующие, теперь казались единственными нужными ей людьми в целом свете. «Только бы с ними ничего не случилось! Только бы не случилось!»

Таня заплакала от страха и бессилия. Почему она здесь, и как далеко Москва! Уж там бы она нашла выход из положения, она бы узнала, где они и что с ними. Она бы поставила на ноги весь институт, весь город. Как плохо быть одинокой!

И вдруг вспомнила. Филипп Иванович! Он же сказал, что она может ему позвонить... Быстро нашла записанный вчера телефонный номер. И ответили ей довольно быстро.

– Филипп Иванович, – начала она, стараясь не расплакаться. – Это Таня.

– Да, Танечка, я узнал! – уверенно прозвучало в ответ. – Хорошо, что вы позвонили. Я как раз думал, как вы? Уже в курсе?

– Прямо как назло, мои родители вчера вечером ушли на концерт. – Таня сама не ожидала, что станет говорить так отстраненно, так холодно, будто речь шла не о самых дорогих ей людях. – И я не знаю, куда именно они ушли. Вы не могли бы мне как-то помочь, подсказать, как узнать... Их телефоны не отвечают.

– А вы не паникерша! Это хорошо, – спокойным голосом сказала ей трубка. – Концертных залов в Москве довольно много. Процент того, что ваши близкие пошли именно в тот зал, который захватили, достаточно мал. Но наберитесь терпения, я все узнаю и вам позвоню. Диктуйте телефон.

И с огромным облегчением, что есть кто-то, кому она может передать хотя бы часть своей боли, Таня продиктовала номера родителей.

– Пока я звоню, вы приезжайте ко мне в отель, – сказал Филипп Иванович. – Если будет нужно поехать в посольство, я вас отвезу.

– Хорошо, – Таня была согласна на все. – А где ваш отель?

– На Вандомской площади. Называется «Ритц». Спросите на ресепшн господина Одинцова. Они мне скажут, что вы пришли.

– Я сейчас приеду.

И, к большому Танинному облегчению, действительно, как по волшебству, Филипп Иванович нашел по телефону Таниного отца и передал ему привет и беспокойство дочери. Таня даже не сообразила, что сама не могла дозвониться только потому, что отец читал в это время лекцию и, как всегда, отключал телефон. А мама была недоступна лишь потому, что на ее телефоне элементарно кончились деньги. Теперь она сбегала в киоск связи и сама перезвонила Тане.

– Мы были в консерватории, – извиняющимся голосом сказала мать. – Мы и сами-то узнали эту ужасную новость только утром...

Таня в это время уже сидела у Филиппа Ивановича в номере.

– Мам, я счастлива, что вы дома! – И в первый раз за несколько последних лет Таня не выдержала и громко, навзрыд заплакала.

– Что ты, доченька, мы тебя очень, очень любим...

Филипп Иванович, наклонившийся к девушке, чтобы вытереть ей слезы, услышал, как странно замолчала Танина мать.

10

Азарцев уходил из дома на заработки не каждый день. Тина не могла понять закономерности – иногда он исчезал на два-три дня, иногда оставался дома. Но каждый раз перед тем, как ему уйти, он с кем-то разговаривал по телефону.

«То есть его по телефону вызывают на работу», – догадалась Тина.

Однако когда Володя возвращался, работой скульптора от него и не пахло. Скульптор – это камень, песок, глина, наконец... Скульптор – это испачканные руки, сменная одежда, эскизы... Володя как уходил в обычном костюме, так в нем и приходил. И никакой дополнительной одежды с собой не брал. Только от рубашек Тина чувствовала инородный, неприятный запах – какую-то смесь химических и парфюмерных ароматов. Что это за запах, она определить не могла. Однажды спросила, но вразумительного ответа не получила. Между тем, как она могла наблюдать, Володя уходил на свою новую «работу» не без удовольствия. И, что каждый раз ее смущало, возвращаясь, сразу отдавал ей деньги. А так как расходовала деньги она аккуратно, сумма накопилась уже немаленькая. Тина знала, что если так пойдет и дальше, то через месяц денег уже хватит на то, чтобы лечь в больницу. «Но вправе ли я потратить эти деньги на себя? – размышляла она мучительными теперь одинокими часами. – Тем более что я не знаю, каким путем они достаются».

И действительно, если еще несколько дней назад Тина с удовольствием оставалась дома одна, теперь отсутствие Азарцева нагоняло на нее тревогу и тоску. «Скорей бы весна! Скорей бы.... – думала она. – Растает снег, можно будет подольше гулять, не боясь оступиться на скользком тротуаре». Она мечтала ходить с Сеней на пруд примерно в полукилометре от ее дома. Заброшенный старый овраг с довольно большой округлой лужей. Летом там иногда купались дети из бедных семей – наверное, убегали из своих дворов тайком от родителей, или родителям это было все равно. Тина раздумывала: а можно ли в этом пруду будет поплавать Сене? Прошлым летом она видела там несколько хозяев с собаками. Но Сени у нее тогда еще не было. Она вспомнила свой сон в ночь перед Новым годом. Она гуляет с Сеней и своим старым псом Чарли по зеленому лугу. Ей навстречу идет Азарцев. Тина задумалась. – «Хороший был сон. Один из первых снов после болезни. – Она вздохнула. – Все будет хорошо! И все-таки скорей бы весна...»

* * *

А Азарцев не обращал внимания на погоду. Зима, весна, осень – какая разница, если на душе погано и тошно? Все было противно. Абсолютно все! Он шел пешком к метро или, наоборот, к дому и видел только грязь на тротуаре, талый снег на обочине, ледяные корки, покрывавшие его душу. Вокруг не люди, а какие-то отвратительные хари с картин Босха, не дома, а уродливые ящики с населяющими их уродами, не дети, а маленькие монстры – прыгающие, орущие, жующие, визжащие... И над всем этим чудовищно грубым, грязным, несправедливым миром сияли два лица – Оли и Тины. Олино было в недосягаемой для любой жизненной грязи высоте. Тинино ассоциировалось с материнством. Тина не предаст, не оставит, спасет. С ней не страшно. Он должен сделать так, чтобы ей стало полегче жить, чтобы она смогла сделать хотя бы элементарное – поправить ее собственное здоровье. И он это сделает, ведь он и так виноват перед ней.

Так он думал в тот день, когда его окликнул бывший одноклассник Сиваков. Володя даже и не узнал его вначале. В школе у них не было общих интересов. Колька Сивый сразу после выпуска собирался в курсанты, Азарцев в медицину – а тут вдруг Николай встретился с ним как с родным.

Чем только не занимаются у нас бывшие офицеры... Азарцев был поражен, что Николай Сиваков держит при кладбище гранитную мастерскую.

– Пойдем, я тебя познакомлю со своей командой.

Не считая подполковника Сивого, команда состояла из трех человек. В нее входили: экскаваторщик Слава – бывший судебно-медицинский эксперт, несколько лет назад осужденный по милицейской подставе и уже отсидевший; скульптор Гриша, недоучившийся по бедности студент, загремевший в армию и лишившийся там одного глаза – по этой причине он видел лица клиентов не совсем так, как они выглядели на самом деле и как того хотели родственники, и бывший детский психолог, а теперь служитель культа при кладбищенской церкви – отец Анатолий. Компания была разношерстная, но вполне веселая и интеллигентная. Однако знакомить Тину с новыми приятелями Владимир опасался.

В первый раз он пошел с Николаем в его мастерскую от нечего делать – на душе было одновременно так муторно и тревожно, что хотелось выть. Когда Сивый сказал, что они едут на кладбище, Володя даже не удивился – ему было все равно, лишь бы не сидеть дома, не видеть Тинину ежедневную экономию, эту мелкую кухонную суету. Но кладбище вдруг удивило остаточной предвесенней чистотой снега, узкими тропками между могил, темной зеленью елей.

– С чего ты вдруг памятниками стал заниматься? – спросил Николая Азарцев.

– Сначала надо было друзьям памятники сделать. А потом сам втянулся. Незаметно.

Они шли по боковой аллее, с обеих сторон усаженной елями. Тишина, белизна и зелень окружили Азарцева, и только шелест проносившихся по шоссе машин свидетельствовал, что они отъехали совсем недалеко от города.

Аллея окончилась небольшой квадратной площадью. Ели вокруг нее сдвинулись, будто укрывали площадь от досужих глаз. Снег был расчищен. В середине лежала плита темного гранита в виде пятиконечной звезды. В центре плиты – углубление.

– Это для чего? – не понял Владимир.

– Для костра. Газ не подвести. Иногда зажигаю. Будто Вечный огонь.

Шесть одинаковых памятников черного гранита стояли в ряд. Азарцев подошел – с выбитых в граните портретов смотрели на него похожие молодые лица. И годы рождения были примерно у всех одинаковые. А время смерти – у всех шестерых в один день.

– Ты что, их здесь похоронил? – спросил Азарцев.

– Нет. Хоронить было нечего. Все сгорело. Я просто поставил им здесь памятники.

– Недешевое удовольствие.

– Квартиру продал.

– Где же ты живешь?

– Снимаю. Дела идут. Может быть, новую куплю.

Они постояли еще немного, и Николай повел Азарцева знакомиться с командой.

Известие о том, что Азарцев – пластический хирург, вызвало у всех большой интерес и уважение. Тут же состоялась «проба носа», во время которой Азарцев действительно довольно удачно отсек ненужный кусочек мрамора.

Но деньги, которые он приносил Тине, он получал вовсе не за упражнения с камнем, которые, кстати, стал практиковать на маленьких кусочках, как бы для начала.

– Тебе надо делать клиентам косметическую пластику французским гелем. Ты даже не представляешь, каким это будет пользоваться бешеным спросом, – сказал Азарцеву бывший эксперт, а теперь экскаваторщик Слава.

– Каким клиентам?

– Покойникам. Особенно если они молодые и у них состоятельные родственники.

Слава был курнос и коренаст. Его даже зимой загорелое лицо свидетельствовало, что он много времени проводит на воздухе.

– А ты давно здесь работаешь?

– Как освободился. Между прочим, я тоже случайно Николая встретил.

– Здесь и загораешь? – взглядом показал на его загар Азарцев.

– Здесь, конечно, тоже можно загореть. Но я вообще-то неделю назад из Красной Поляны приехал. На лыжах там катался.

– Так что ты говорил про пластику? – заинтересованно переспросил Азарцев.

– Есть специальные методики. Я узнавал. Между прочим, сам хотел поучиться. Но, во-первых, во Францию надо ехать, а у меня визы шенгенской пока нет, а во-вторых, руки у меня все-таки уже теперь не те. Я ведь могилы экскаватором рою, но потом лопатой их подправляю. А тебе эта косметика будет в самый раз, тебе и учиться не надо, ты анатомию лица и так должен знать.

– Ну, надо попробовать, – пожал плечами Володя. – Но только где же мне взять таких покойников?

– На это у нас есть кладбищенская мафия. Отец Анатолий покойников отпевает, он же заказы на памятники лоббирует. Гриша памятники делает. Я могилки рою. Николай над всеми нами стоит. Только косметология не охвачена. Все остальное здесь уже поделено, но поделено, между прочим, по-честному. Если кто играет не по правилам, мы сразу экскаватором уроем и сразу же и закопаем. Так что большинство даже и не пытаются с нами спорить.

– Но ведь не на кладбище же клиентам косметические процедуры делать?

– Конечно нет. На это есть специальные комнатки в патанатомиях и моргах. После того как доктора и эксперты заканчивают свои дела, с заднего входа появляются другие специалисты – бальзамировщики, визажисты, даже модельеры. Но между нами, бывшими докторами, говоря, – они уже сидели в мастерской, и Слава разливал всем по стаканам, – качество этих услуг оставляет желать лучшего. На иного покойника посмотришь – лежит, будто клоун из цирка.

Азарцев промолчал.

– Платить будем из общего котла, – объявил Николай.

– Это как?

– У нас общак. Сколько кто заработает – несет в общую кассу. Делим на всех поровну.

– Но ведь у кого-то работа каждый день, а у кого-то нет?

– Все должно быть по справедливости. Сегодня у тебя больше работы, чем у другого, а завтра вообще на бобах сидеть приходится. Чтобы этого не было, мы и держим общак.

– Но ты не бойся, – вдруг подал голос худенький скульптор Гриша. – Со временем мы и тебя на каждый день работой обеспечим.

Азарцев ухмыльнулся:

– Звучит угрожающе, но я согласен. Только я не понял: мне, значит, придется по разным моргам ездить, или вы меня к какому-то одному прикрепите?

– Подумаем. Как получится, – закусил водку колбасой Николай. – Сначала придется поездить.

Первый же опыт Азарцева в этом направлении оказался настолько удачен, что муж клиентки, кажется, выразил сожаление, что его супруга при жизни не была такой красивой. Поп Анатолий загнул по этому поводу длиннейшую сентенцию из вузовского учебника по психологии, и новая компания Азарцева спрыснула Володин дебют.

С этого времени Азарцев стал понемногу выздоравливать и одновременно отдаляться от Тины.

11

– Не ходи завтра на работу, давай поедем куда-нибудь вдвоем. В Версаль, например. Я там еще не был, – сказал Тане Филипп Иванович, когда они уже лежали в постели в номере «Ритца», окнами выходящего как раз на Вандомскую площадь.

Брошенная одежда и смятые простыни, разгоряченное, разнеженное Танино тело свидетельствовали о весьма неожиданном повороте в ее парижской жизни. Филипп Иванович возвышался на постели мягкой горой. Взгляд его был спокоен – Таня видела, что даже в минуты приятной расслабленности он не забывает наблюдать за окружающим. Сейчас в поле его зрения была она, Таня.

«Да пусть наблюдает, мне не жалко», – решила она.

– А как же лаборатория? – спросила она вслух.

– А она тебе очень нужна?

– Вообще-то нужна, – молвила Таня. – Даже очень нужна. Я два года мечтала остаться в ней работать.

– Неужели ты не соскучилась по дому?

– Соскучилась. Но не по дому. Своего дома у меня и не было. По родителям. Но это же совсем другое.

– Другое. Потому что у тебя нет сейчас перспектив. А если бы были?

– Смотря какие... – сказала Таня. И поразилась, как точно он, почти не зная ее, определил ее положение.

– Да никакие. Здесь у тебя никаких перспектив нет.

– Почему вы так думаете? – Таня с интересом, но и с обидой приподнялась на локте.

– А ты не обижайся. – Одинцов смотрел на нее, как смотрят на щенка, которого хотят купить и про себя оценивают его достоинства. Будет ли он, когда вырастет, красив, умен, верен или окажется без толку гавкающим балбесом и трусом? – Замуж тебе здесь удачно не выйти. А если выйдешь, то за какого-нибудь голодранца. Работать, может, и оставят, но будешь вечно на вторых ролях. Зарплата небольшая, авторитета никакого. Зачем тебе это надо?

– Так ведь сами сказали, что альтернативы нет. Здесь хотя бы сам Париж. А в Москве я работала в обычной городской больнице. Вы не представляете, какой там был ужас.

– Почему же не представляю? Представляю. Моя дочка тоже в больнице работала. И тоже жаловалась. Но альтернатива у тебя сейчас появилась. Я приглашаю тебя с собой в Москву.

– Как бесприданницу! – захохотала Таня. – Только ту дурочку, Ларису Огудалову, звали, наоборот, в обратном направлении.

– Да, что-то такое припоминаю. Глупая история, закончившаяся пистолетом. А все из-за несговорчивости девушки. Но ты ведь не дурочка?

Таня задумалась: дурочка она или нет? Решила, что нет. И притворилась, что уснула. Ей надо было хорошенько обмозговать новый поворот событий. И кроме того, было интересно, как поведет себя Филипп. Если разбудит – надо вставать и уходить.

Но он не стал ее будить. Таня почувствовала, как он ощупывает ее волосы, будто хочет оценить их стоимость или прочность.

Таня открыла глаза, потянулась.

– Ой, кажется, я заснула.

– Ну и спи. После этого спать полезно. Я тоже посплю. И волосы твои оставлю в покое. Они мне понравились. Светлые, шелковистые.

Таня приподнялась на локте и посмотрела ему в глаза.

– А если меня выгонят из лаборатории, мы поедем в Москву вместе?

Филипп Иванович повернул к ней голову.

– Ты неглупая девушка, – сказал он, внимательно глядя на нее. – И красивая. Хотя на свете много неглупых и красивых. Имей это в виду. Но вот сейчас тебе выпал шанс. Если хочешь – перспектива. И от тебя зависит, воспользоваться им или нет.

Татьяна напряглась.

– А свои шансы вы оцениваете на все сто процентов?

– Конечно. Раскинь мозгами. Я мужчина нестарый, богат, не женат, не обременен маленькими детьми и опытен во всех смыслах, – сказал он. – Мои шансы гораздо выше, чем твои.

Таня помолчала. А потом ее рука сама потянулась к нему и втянула в себя его мясистую, крепкую ладонь.

Филипп Иванович приподнялся и посмотрел Тане в лицо.

– Мы поедем вместе. Быстрее собирай документы. Я должен быть в Москве через пять дней. А завтра мы поедем в Версаль.

Он положил назад Танину руку, повернулся на спину, закрыл глаза и спокойно заснул, пару раз громко всхрапнув. А Таня невидящими глазами рассматривала люстру на потолке.

«Что же мне делать? – думала она. – Что же мне делать?»

Не глядя на мужчину, она оценивала его с профессиональной точки зрения. «Лет пятьдесят или около того, – думала Татьяна. – Полные мужчины такого возраста почти все храпят. Он, наверное, ровесник моему отцу. Хотя папа еще не храпел, когда я уезжала. Папа держит форму за счет того, что занимается спортом. Интересно, сильно ли он сейчас изменился? Наверное, тоже постарел. А мама? – Таня вздохнула. – А у этого, – она повернулась к спящему лицом, – наверняка есть проблемы со здоровьем».

Она оценила широкий плотный череп, прямой, ничем не выдающийся нос, твердый рот, который не расслабился, не растекся мышцами даже во сне, подбородок, бывший в молодости вероятно, квадратным, а ныне плавно переходящий в жирок на шее, спускающийся на грудь.

«Холерик, – определила Татьяна, – со склонностью к апоплексии. Несмотря на высокий рост, масса тела превышает норму минимум на тридцать килограммов».

Она вспомнила, как давил на нее, мешая дышать, его живот несколько минут назад. Но Филипп сам заметил и отодвинулся от нее.

– Тебе душно? – спросил он с кривоватой улыбкой.

– Нет, у вас хороший парфюм, – нашлась она и не пожалела. Он постарался, чтобы она тоже получила удовольствие.

«Но в этом направлении, наверное, что-нибудь можно будет изменить, – размышляла она. – Посадить на диету, на хорошие тренажеры, правильно подобрать программу... Дело не в этом. Надо понять его хотя бы видимые недостатки и достоинства. Например, он не болтун. Это хорошо. Плохо то, что она ничего о нем не знает. К тому же он, по-видимому, не пьет. – Таня еле удержалась, чтобы не протянуть руку и не пощупать Филиппу печень. – И не эгоист, – заключила она, вспомнив его ласки. – Пожалуй, он действительно понимает, что надо женщине. А вот правильно ли я ответила ему, когда он спросил, хорошо ли мне было?»

– Я еще не привыкла, – уклончиво ответила Таня.

– Мне нравится, что ты не притворяешься, – спокойно отреагировал он. – Но я заметил, тебе ведь не было противно?

– Мне было приятно.

Тане показалось, что его удовлетворил спокойный ответ без лишних восторгов. Хотя действительно, удовольствие, которое она получила, было больше, чем она выразила словами.

«Ну а еще что в нем хорошего, кроме денег? – Таня не врала себе. – Он решителен. По-видимому, умен. А это совсем немало». Пожалуй, она, действительно, будет дурочкой, если не воспользуется шансом.

«Какого же мужчину мне еще ждать? – думала она. – То, что он в возрасте, – это не минус. Скорее плюс. Не будет бегать по бабам, как молодой кобель. На молодых надежды мало. С другой стороны, Филипп – не француз. Это значит, что надо вернуться в русское болото. Но неизвестно, это минус или плюс, – решила Таня. – Вот у Янушки был француз. Свободный художник. И что?»

Таня усмехнулась, вспомнив, как однажды Янушка призналась, что через полгода жизни с другом самое сильное желание у нее было стукнуть его по башке большой сковородкой.

– Что, было так плохо? – удивилась Татьяна.

– Мы просто не могли совместить наше жизненное пространство, – объяснила Янушка. – Представь, что тебе надо заниматься делами, учиться, работать, а с тобой живет весьма симпатичный, умный, но капризный гость, который съедает все, что появляется в поле его зрения, беспорядочно выпивает, беспрестанно курит, балуется наркотиками, приводит в квартиру молодых мужиков под предлогом того, что ему непременно надо взбодриться, постоянно внушает тебе, что ты дремучая и нецивилизованная, и к тому же обвиняет тебя во всех его жизненных неудачах, хотя ты только что приехала из другой страны! И еще он все время спорил со мной по поводу приготовленных блюд: «У нас во Франции это готовится не так!» – «Но это чешское блюдо». – «Все равно, салат надо подавать не перед первым блюдом, а после второго».

– И что же ты делала? – удивлялась Таня.

– Сначала смеялась, потом сердилась. А когда он ушел от меня к француженке, которая правильно подавала салат, обрадовалась.

Таня тогда спросила:

– И ты опять стала одинокой?

– Не одинокой. Свободной. Это разные вещи. Я привыкла думать, что моя жизнь – это прежде всего моя жизнь. Я сама себе хозяйка и ни в коем случае не критик. Я живу, как хочу и как у меня получается. Мне некого любить, кроме своих родных, но и винить тоже некого. Это один из способов существования современных людей. Одиночество – прекрасно, если это осмысленное Одиночество с большой буквы.

Таня смотрела на эту чешскую пичужку, свою парижскую подругу, и удивлялась.

– Я не могу жить одна. Я не переношу одиночества.

– Что ж, ты ведь не буддистка! – с некоторым снисхождением пожала плечами Янушка.

Таня вспомнила этот разговор так ясно, будто он состоялся вчера. Она чуть приподнялась и посмотрела на спавшего Филиппа. Он предложил уехать с ним. Что ж... Даже если ничего серьезного не выйдет, отель на Вандомской площади что-нибудь, да значит.

Она тихонько выскользнула из постели, накинула на плечи гостиничный махровый халат и подошла к окну. Пол под ногами был совершенно не холодный и приятно ласкал ступни. Татьяна осторожно отодвинула штору. Номер в этом отеле, наверное, нужно заказывать за полгода вперед. Под ногами расстилалась Вандомская площадь со всеми магазинами, на которые Таня глазела во время прогулок с Янушкой, с кафе на первых этажах, с дурацкими скульптурами и с Вандомской колонной. Маленький Наполеон стоял наверху и был ей почти не виден. И Таня тоже вдруг почувствовала себя кем-то вроде полководца перед битвой. Наверное, ей и в самом деле повезло, что из океана девушек на пути этого человека оказалась именно она.

Татьяна обернулась, посмотрела на постель. Седоватые виски блестели с боков крепкой головы Филиппа. И что-то опять ей напомнило и опять промелькнуло мимо. Она отвернулась и стала смотреть в окно. «Даже если потом ничего не будет, – подумала она, – я никогда не пожалею, что в первый же день отдалась этому человеку. Один вид на эту площадь как бы изнутри уже того стоит».

– Уже встала? – послышался спокойный голос.

Таня обернулась и увидела, что Филипп Иванович устроился на подушке поудобнее, и его глаза в сеточке морщин внимательно смотрят на нее.

– Хочешь пойти куда-нибудь?

– Нет, – сказала она. – Может быть, попозже. А сейчас просто полежим рядом. Я хочу, чтобы мы... привыкли друг к другу.

– Ну давай.

Она прямо в халате нырнула под нежаркое одеяло и почувствовала, как рука Филиппа Ивановича собственнически легла на ее бедро. Вскоре в спальне опять раздался мерный, солидный храп, и под его мелодию Таня опять заснула. Они проспали до вечера, а когда проснулись, она уже нисколько не жалела, что пропустила целый рабочий день.

– Пойдем, Татьяна, пообедаем.

Когда она вышла из ванной. Филипп Иванович разговаривал по телефону о каких-то делах. Таня натянула джинсы, курточку, причесалась перед зеркалом. Филипп Иванович опять оделся по-европейски: костюм, рубашка, красивый галстук. Сверху накинул легкое пальто. Таня оценила: импозантный мужчина. Он посмотрел на нее, усмехнулся.

– Сначала пройдемся по Риволи. Прикупим тебе чего-нибудь. Мне не нравится, что ты одета – как горничная в дешевом отеле.

Таня подняла высокую бровь.

– Серьезно? Мне еще никто не говорил, что я похожа на горничную.

– Я женщинам никогда не вру, – усмехнулся Филипп Иванович. – А кроме того, дочери надо подарок купить. Ты не забыла?

Вот и она усмехнулась. Между ними возникло что-то вроде шуточного поединка усмешек.

– Я не забыла. А вы, оказывается, меня дурили?

– В каком это смысле?

– Ну, что не знаете, где что продается.

Он немного прищурился.

– Признаюсь, дурил. Уж больно у тебя был отважный и важный вид одновременно. Конечно, ты ведь не просто в Париже туристка. Стажерка!

Таня нахмурилась. Может, и вправду она дурочка из дур? Она ведь и вправду ужасно гордилась своей стажировкой.

– Не печалься. Все познается в сравнении, – примирительно сказал Филипп Иванович, и они стали спускаться по лестнице, по которой (Таня сразу оценила) ходили многие знаменитости.

Портье сделал вид, что видит Таню впервые. Они вышли на площадь, пересекли Тюильри, где их обрызгал вялой струйкой фонтан, и очутились на набережной, после чего пошли вдоль одинаковых монументальных зданий по тротуару под сводами колонн.

– Очень люблю эту колоннаду, – сказал вдруг Филипп Иванович. – Никакой дождь тут не мочит.

– Это Наполеон построил. Вас прямо так к нему и тянет. То Вандомская колонна, то Риволи...

– Я бы сказал, что ты ко мне подлизываешься, – заметил Филипп Иванович.

– Ничуть. Я проверяю вас на всхожесть.

Филипп Иванович поднял обе брови, и они от переносицы треугольничком забавно перерезали лоб, захохотал:

– Женщины меня на всхожесть еще не проверяли!

– Мы на месте, – объявила Таня.

Они вошли в магазин дамской одежды. Мелким, быстрым шагом, свойственным деловым парижанкам, к Тане тут же устремилась молодая женщина, готовая к услугам. Продавцы и консультанты в магазинах давно научились отличать новых русских покупателей. И тут Таня испытала не совсем понятное чувство. Ее мечта сейчас сбудется: щедрый состоятельный господин хочет сделать ей подарок. Что потом? Он хочет сделать ее своей мимолетной любовницей или спутницей на время? А может, просто собирается кинуть кость? При его деньгах шмотье для Тани – просто копейки. Он ее таким образом поблагодарит и выкинет на дорогу, с которой, собственно, и подобрал? Таню вдруг затошнило от унижения.

– Знаете, – вдруг сказала она. – Вы меня извините, но я все-таки поеду в лабораторию.

Таня повернулась и направилась к выходу.

– Стоять! – строго сказал ее спутник и крепко взял за руку. – Успеешь уйти. А пока примерь-ка пальто. Я думаю, вон то, белое, очень тебе подойдет.

Редкая девушка устоит, чтобы не взглянуть хоть одним глазком на вещь, про которую говорят: «Это очень вам подойдет». Таня и не выдержала. Она повернулась и посмотрела на манекен со светлыми волосами. Он был одет в белое пальто классического дорогого стиля, украшенное широким черным пушистым воротником. Пальто было прекрасным, но Таня уже давно запала на другую вещь. Если бы у нее были лишние деньги, она купила бы себе модную курточку, сшитую как бы из кусочков шкур. И на соседний манекен была надета как раз такая курточка. Таня зажмурилась так, что чуть не выступили слезы. Все-таки раньше она никогда не выступала в роли продажной девки.

И Филипп Иванович понял ее чувства. Он наклонился к ней и прошептал на ухо:

– Я куплю все, что ты хочешь, вовсе не за то, что мы вместе спали.

Тогда Таня открыла глаза и чуть слышно прошептала:

– Я хочу вон ту куртку.

Филипп спокойно посмотрел на продавщицу:

– Принесите девушке то, что она хочет.

Француженка мягкими взмахами рук пригласила Таню в просторную примерочную. Ее помощница уже тащила курточки и жакеты всех фасонов, мехов и расцветок. Из примерочной Таня вышла еще более похорошевшая в очень модной короткой куртке, искусно сделанной из шкурок непонятного животного.

– Этот жакет – новинка сезона, – пояснила хозяйка магазина Таниному спутнику. Ее старую курточку она бережно повесила на плечики, будто это была невесть какая ценность.

– Ну что ж, – согласился мужчина, доставая золотую банковскую карточку. – Новинка так новинка.

Продавщица была наготове, чтобы нести новую вещь к кассе.

– Я хочу ее сразу надеть, – сказала Таня по-детски.

Филипп Иванович усмехнулся.

– Надевай!

– Конечно, мадемуазель! – продавщица ласково улыбнулась Тане и срезала этикетку. Филипп Иванович в это время говорил о чем-то с хозяйкой. Таня прислушалась и с удивлением обнаружила, что Одинцов вполне сносно объясняется по-английски.

– Причешись, ты немного растрепалась, – сказал он, хотя Танины волосы были в порядке. Таня отошла к зеркалу и послушно достала расческу. В зеркало она видела, как Филипп Иванович что-то показывает хозяйке на манекене. Потом продавщица принесла белое пальто с черным воротником, только меньшего размера. Филипп Иванович попросил примерить пальто маленькую француженку.

«Значит, дочери он все-таки решил купить пальто», – подумала Таня и вдруг засомневалась, правильный ли она сделала выбор. Но при небольшом росте продавщицы пальто не смотрелось. Таня улыбнулась себе в зеркало. Наверное, и на дочке Филиппа Ивановича оно тоже будет, как на корове седло. Она отправилась в туалет, а когда вышла, то обнаружила, что Филипп Иванович уже ждет ее с двумя объемистыми пакетами.

– А что во втором пакете? – спросила она.

– Твоя старая куртка.

– Ну да. Давайте я сама понесу.

– Не стоит. Я попрошу, чтобы их доставили в отель. Мы ведь сейчас идем обедать.

– Хорошо.

Таня послушно вышла на улицу и впервые за много лет вдруг почувствовала себя спокойно, как раньше – рядом с папой. И еще ей показалось (впрочем, наверное, только показалось), что пакет с ее курткой, которую Филипп тоже отправил в отель, был все-таки каким-то слишком большим.

Когда на следующее утро она в своем новом меховом жакете с очаровательным выступом-хвостиком сзади, которого она второпях даже не заметила накануне, вошла в лабораторию и мадам Гийяр спросила, как дела там, в Москве, Таня даже вначале не поняла, о чем ее спрашивают.

– Ваши родные, я надеюсь, не пострадали? – мадам Гийяр смотрела на Таню, строго поблескивая очками.

– Нет, нет, спасибо. Все в порядке.

Таня огляделась. Мадам Гийяр уже отвернулась к своему компьютеру, Али улыбнулся Тане белоснежной улыбкой, Камилла сморкалась. Как все эти люди теперь ей безразличны!

Она повесила на плечики новый жакет и села на свое место.

– Я тебя вчера искала целый день, – сказала ей в спину Янушка.

– Поговорим в перерыв, – коротко сказала Таня, а когда обернулась, встретила недоумевающий взгляд подруги.

12

В день очередной зарплаты Владислав Федорович Дорн в недоумении отошел от больничного банкомата. Деньги ему перечислили. Он пересчитал их дважды и сунул в карман. «Надо что-то делать, – сказал он себе. – Так больше продолжаться не может. Мало того, что зарплату не прибавляют, так в этом месяце ее еще и урезали!» Он поднялся в ординаторскую, где сидел Аркадий Петрович Барашков, пил чай и ел бублик. Обычно Дорн терпеть не мог находиться в одной комнате с Барашковым, но сегодня заговорил первым:

– По-вашему, это зарплата? – Дорн кинул на свой стол деньги.

– Кому и кобыла невеста, – флегматично ответил Барашков и прихлебнул чай, не обращая больше никакого внимания на Дорна.

– И вовсе не остроумно.

Некоторое время Владик посидел за своим столом, выкусывая заусеницу. Он соображал. Зарплату урезали не лично ему. Доходы отделения падали изо дня в день, чему способствовала как общая обстановка в медицинских учреждениях, так и инфляция. Если раньше на свою врачебную зарплату, состоящую из процентных отчислений от лечившихся в отделении больных, Дорн мог неплохо содержать себя и жену, то теперь на ту же сумму он не в состоянии был снимать квартиру и содержать беременную от него шантажистку Раису. Требовалось что-то предпринять.

Менять профессию Владик не собирался – не для того он учился столько лет. Пластаться на трех работах, как другие его коллеги, он тоже не хотел. «Почему я должен, как савраска, бегать из больницы в больницу, когда я – прекрасный специалист? Если моя заведующая не в состоянии заставить отделение работать так, чтобы оно приносило прибыль, значит... – Владик сплюнул выкусанный кусок кожи, посмотрел на Барашкова и усмехнулся. – Барашков – тот сменил бы отделение. Но он дурак. Жрет себе бублик и счастлив. Грубое, тупое животное. – Владик легонько пристукнул кулаком по столу. – Нет, я должен сам стать заведующим этим отделением». И в подтверждение своего решения Владик выдал ладонями барабанную дробь по крышке стола.

– Чего стучишься, товарищ кролик?

Барашков допил чай, смел со стола крошки и стал одним пальцем вводить в компьютер данные какого-то своего больного.

«Сначала печатать научись, а потом будешь меня кроликом называть, осел!» – зло подумал Владик и, не ответив, взял со стола деньги и снова пересчитал их. Потом разделил на две части. Ту, что была чуть побольше, аккуратно вложил в бумажник, вторую, поменьше, сунул в конверт и положил в карман халата. Завершив это ритуальное действие, Владик, больше не обращая внимания на Аркадия, вышел из кабинета и направился к Маше.

– Хиреем, однако?

Не постучавшись, он сильным толчком ладони распахнул дверь. Маша в очках что-то быстро печатала. Вся в работе, она непонимающе посмотрела на Дорна.

– Я о зарплате, Маша.

– А-а... – Она снова начала печатать. – Я тоже в этом месяце получила меньше. Что делать, Владик? Таковы суровые законы жизни.

– Маша, не шути! – Дорн сел в уголок удобного кожаного дивана и вытянул ноги. – Так жить нельзя, нужно что-то делать!

Маша прекратила печатать, повернулась к Владику на вертящемся стуле, сняла очки.

– А что ты предлагаешь?

Он пожал плечами.

– Ты заведующая, ты и предлагай.

Она посмотрела на него с досадой.

– Владик, я не могу пока ничего предложить. Я же вам с Аркадием говорила, из чего складывается наша зарплата. Ухудшилось не только наше положение, ухудшилось вообще положение в здравоохранении и в нашей конкретной больнице тоже. Поэтому главный врач урезал нам процент отчислений.

– И ты не могла нас отстоять.

Маша разозлилась.

– Да, не могла. Язык не повернулся. Потому что по сравнению с зарплатой врачей других отделений наша почти в три раза выше.

– А мне плевать на врачей других отделений.

Маша помолчала, разглядывая свои ногти.

– Владик, ну подумай! Раньше в этом же самом отделении, когда мы работали с Валентиной Николаевной, у нас была пропасть больных. Постоянно не хватало коек. Нам было некогда попить чаю. И зарплата была такая, что жить на одну ставку было невозможно.

– Маша, я не знаю, сколько получаешь ты, но я и сейчас не могу жить на мою теперешнюю ставку.

– Но мы же должны быть честными перед собой.

Маша посмотрела на Владика и подумала, что сегодня никакой любовной искры в его глазах не видит. «Видно, пустовать кожаному дивану. Обидно, – подумала она. – Но все-таки хорошо, что Владик пришел посоветоваться. Значит, считает меня не чужим человеком».

– Вот скажи, чем мы сейчас занимаемся на работе? – Маша пыталась втолковать ему то, о чем думала уже не первый день. – Обставились приборами, они работают за нас. Мы подходим к больным редко. Наше дело – назначить обследование. После того как обследовали, в ординаторской сделали назначение. Сестра выполняет. Больного опять не смотрим. Чего, как ты говоришь, на него смотреть? Проходит десять дней. Снова обследование. Больному легче? Легче. Прекрасно, пожалуйте на выписку и оплачивайте счет. Но, как ты думаешь, Владик, несмотря на положительные результаты лечения, больному у нас понравилось?

Владик усмехнулся. Он сразу понял, куда клонит Маша. Копает под него. Интересно, кто ее науськивает? Барашков, что ли?

– Дальше рассказываю, – наклонилась в его сторону Маша. – В палатах пустота, спокойствие, тишина. Тех, кто может помереть, мы не кладем – не можем ухудшать статистику. Тех, кого надо оперировать, мы тоже не кладем – не по профилю. Обследовали – переводим в хирургию. После операции – пожалуйста, возьмем, но только после того, как снимут швы. А кто же к нам за деньги пойдет после того, как уже сняли швы? Как при таком раскладе мы можем заработать большие деньги, если больной пролечился и ушел? И больше не ведет – ни родственников, ни знакомых.

Владик развел руками.

– Надо менять профиль отделения.

– В какую сторону? Нужна лицензия, нужно опять договариваться с главным врачом...

– Все это можно сделать, если захотеть.

Маша вздохнула.

– Ну, наверное, можно. Но если честно, Владик, я не хочу ничего менять. Я хочу, наоборот, чтобы техники у нас было поменьше, а разговоров с больными побольше. Но Барашков вечно занят, а ты, Владик, сам тысячу раз мне говорил, что беседовать с больными терпеть не можешь.

– А если нас вообще закроют? – Владик встал и прошелся от окна к двери.

– Не должны.

– Почему ты так уверена?

– Закрыть могут, только если закроют вообще все коммерческие отделения в стране. А пока... У меня, в конце концов, есть папа.

«Жаль, что у меня нет такого папы», – подумал Владик.

– А как зовут твоего отца? – вдруг сам не понимая зачем, спросил он.

– Филипп Иванович, а что?

Владик кинул выразительный взгляд сначала на Машу, потом на диван, а потом, как бы передумав, встал и пошел к двери.

– Знаешь, Маша, – он уже взялся за дверную ручку. – Я думаю, если бы ты познакомила меня с отцом, мы с ним нашли бы общий язык. – Владик уже сделал шаг в коридор. – И в принципе я бы тоже мог называть его «папой».

Он закрыл за собой дверь, не оборачиваясь, но мог дать голову на отсечение, что Маша с изумлением смотрит ему вслед.

«Ничего-ничего, теперь главное – выдержка, – повторял он, стараясь незаметно прошмыгнуть мимо сестринского поста. – Не буду заходить к ней в кабинет три дня».

На посту никого не было. Раиса раздавала в палатах лекарства. Дорн забежал в ординаторскую и стал быстро собираться домой. Он считал, что удачно забросил Маше удочку. Теперь надо было отделаться от Райки.

Но желанный путь к лифту оказался перекрыт. Раиса, видимо, отслеживавшая его передвижения, перегородила проход своим животом.

«Господи, что я раньше мог в ней найти? Толстая глупая баба!»

Дорн прекрасно отдавал себе отчет, что возле прохода к лифту Рая начнет с ним препираться, а скандал не входил в его намерения. Деньги он уже приготовил, как готовил их каждый месяц. Вытащив из кармана конверт, как белый флаг, он попытался выманить Раису из узкого горлышка прохода. Маневр удался. Завидев конверт, она пошла ему навстречу. Но Владик не отдал деньги сразу. Он отошел к коридорному окну и облокотился локтем о подоконник.

– Ты расскажи-ка мне, дорогая, – начал он с еле сдерживаемой яростью, когда Раиса подошла поближе, – кто же тебя научил Барашкову жаловаться?

– Да я и к Марье Филипповне, и к главврачу пойду, – плаксивым голосом начала Райка. – Надо же тебя как-то наказать за все твои злодеяния!

– Я вроде тебе не разрешал мне тыкать! – загорелся Дорн от ее наглого хныканья. – Деньги я тебе даю, голодная ты не сидишь, а уж кто кому больше злодеяний наделал, это еще надо разобраться.

– Вот пусть Марья Филипповна и разбирается. А то больно уж вы к ней зачастили, – скривилась Раиса.

– Я к ней хожу только по работе.

– А ко мне теперь вообще не заходите, а ведь говорили, что меня любите! – Раиса вдруг закрыла лицо ладошками и зарыдала.

– Вот это уж вообще наглая ложь! Я никогда тебе ничего подобного не говорил и говорить не мог. У нас с тобой все было по обоюдному согласию, поняла?

– Чего уж не понять! Только вы теперь на богатой невесте женитесь, а я с ребеночком остаюсь, – промычала Райка сквозь слезы.

«Похоже, она просчитала все раньше меня, – удивился и даже почему-то восхитился Владик. – Но если этот шаг очевиден даже Раисе, то почему бы и в самом деле его не сделать? Какой же я дурак, столько времени даром потерял», – ругнул он себя мимоходом.

– Да ни на ком я жениться не собираюсь, – попытался он успокоить Раису.

– Мне-то можете не врать. Я ведь вас уже хорошо изучила. – Раиса вытерла тыльной стороной ладони слезы и протянула руку. – Давайте деньги.

– Какие деньги? – Дорн сделал наивные глаза, решив ее подразнить.

– Которые вы вот уже пятнадцать минут в руке держите.

– Пересчитывать будешь? – Он нарочно сделал противное лицо.

– Не буду. И так знаю, что на эти подачки можно только с голоду пухнуть.

Ее лицо исказила отвратительная усмешка. (Дорн поразился, сколько в ней было злобы.) Он молча вложил в Райкину руку конверт, и в этот момент услышал, как растворилась дверь Машиного кабинета. Они с Раисой одновременно повернулись – на пороге стояла Марья Филипповна. С удивлением она уставилась на конверт, потом на Раису, потом на Владика, в растерянности сделала шаг назад, но тут же нашлась.

– Владислав Федорович, я все никак не могу вас внести в график отпусков. Зайдите ко мне на минутку.

Райка кинула на нее злобный взгляд из-под мокрых ресниц, шмыгнула носом, спрятала конверт в карман и удалилась. Владик медленно пошел в кабинет.

Маша прошла к столу и стала действительно искать какие-то бумаги, но по слишком быстрым движениям рук, по румянцу, залившему щеки и шею, Владик понял, что она волнуется.

– Маша, что с тобой? – Он решил взять инициативу в свои руки.

– Что со мной? – Маша выпрямилась во весь свой небольшой рост и прямо взглянула ему в глаза. – Я видела, ты что-то передавал в конверте Раисе. Что это было? Деньги? Ты, значит...

Дорн отошел на несколько шагов назад. Запрокинул голову, посмотрел на Машу высокомерно.

– Маша, я взрослый человек и делаю то, что считаю нужным. И будь я менее воспитанным, я послал бы тебя сейчас на... Но поскольку я питаю к тебе самые нежные чувства, как ты могла заметить, я тебе отвечу. Да, я передавал Раисе конверт с деньгами, потому что считаю своим долгом помочь женщине, нашей медсестре, кстати, попавшей в беду. В отличие, между прочим, от твоего Барашкова, который вчера тут бегал и трепался, что нужно помочь беременной женщине, а сегодня, в день получки, спокойно жрет в ординаторской и даже не думает, что Раисе нужны деньги. Он, наверное, об этом забыл.

– Владик... – Маша так растрогалась, что у нее даже навернулись слезы. – Прости меня...

Он сделал удивленное лицо.

– За что?

Она махнула рукой.

– Неважно. Вот что я подумала... ты сколько дал денег?

– Не скажу.

– Скажи! Я тоже дам столько же.

– А-а... – Владик назвал сумму в несколько раз меньшую, чем на самом деле, чтобы его не заподозрили.

– Вот, возьми, сходи к Раисе, отдай. Тебе будет удобнее... – Маша вынула из кошелька гораздо больше денег, чем назвал Дорн, и тоже положила в конверт. – Иди скорее, пока она не ушла домой! Смена кончается.

Владик помялся, не зная, как поступить, потом взял конверт и вышел. Раиса уже сидела на посту и писала что-то в тетрадке. Он положил перед ней Машин конверт.

– Тебе тут еще кругленькая сумма привалила.

– Богатая невестушка хочет откупиться от бывшей любовницы? – Раиса зло хмыкнула, но конверт взяла.

Владик ничего не сказал и в который уже раз взял направление в ординаторскую. И тут снова открылась дверь, и голос Мышки настиг его уже почти на пороге.

– Владислав Федорович! – Маша, чего с ней раньше никогда не случалось, закричала на все отделение. – Вы домой собираетесь?

Дорн обернулся. Такое счастье, такая любовь светились в Машиных глазах!

– Нет, я еще поработаю, – холодно сказал он и скрылся за своей дверью. Раиса с удовлетворением пронаблюдала, как потухла на Машином лице улыбка, пощупала в кармане два конверта и решила тоже пойти домой. Благо ее сменщица уже переодевалась в сестринской, чтобы заступить на ночное дежурство.

13

Азарцев казался гораздо веселее, чем раньше. Тина с удивлением слышала в его голосе совершенно новые грубоватые интонации: он вдруг стал не смеяться, а похохатывать, запрокидывая голову, как бы показывая, что ему очень весело. Но было ли ему в самом деле весело или он притворялся, она не могла понять.

Когда она спрашивала его о чем-то, пусть даже купил ли он молоко, он странно настораживался и щурился, будто давая этим понять, что никаких лишних расспросов не допустит.«Он изменится, надо просто ждать», – говорила себе Тина и не задавала никаких вопросов, выходящих за рамки бытовых мелочей.

Но в целом жить, конечно, стало легче. Володя регулярно приносил деньги, уже можно было меньше экономить, а сенбернар Сеня каждый день опять получал кости с мясом. Мышонок Ризкин тоже не жаловался – впрочем, его-то жизнь протекала безбедно и в самом напряженном безденежье. Теперь же Тина могла побаловать его кусочком сыра. А себя – еще и чашечкой настоящего кофе.

И как это бывает почти у всех, налаживающаяся материальная жизнь заставляла ее закрывать глаза на некоторые вещи. Например, Тина все время чувствовала какой-то неприятный запах от одежды Азарцева. И если раньше казалось, что он исходит только от куртки, то теперь она явно ощущала его и от рубашек, и от футболок, и даже от волос Володи. Но она ничего не говорила ему, только чаще набирала ванну и сама мыла ему голову – взбивала пену и думала, что ей наплевать на все неприятные запахи в мире. Сейчас она отмоет его волосы, и они снова запахнут цитроном, липой или морской свежестью. Главное, что он приходит домой. Приходит усталый и все чаще голодный – а это хороший знак. Голод – признак выздоровления. И Тина старалась приготовить что-нибудь повкуснее – вертелась у плиты, придумывала разные разности. «Недаром же в сказках говорится – накормить, напоить и спать уложить – вот главные признаки человеческого расположения». В этом отношении жизнь шла как в сказке, – она кормила, поила, спать укладывала, но, как в анекдоте «а поцеловать?» – до этого еще было далеко. А они с Азарцевым так и не целовались.

Наконец настал день, когда Тина решила позвонить Барашкову.

– Аркадий, ты не передумал еще положить меня на обследование?

Аркадий на другом конце трубки слегка замялся.

– Конечно же нет, но я узнавал у Маши, у нас в этом году не будет квоты на бесплатное лечение.

Про квоту Аркадий выдумал – иначе как было объяснить Тине, что он не смог уговорить Машу положить Тину к ним в отделение без денег.

– Знаешь, что я думаю? – сказал он. – Я попробую через главного врача положить тебя в нашу больницу в какое-нибудь другое отделение, а на обследование будешь приходить к нам. Это будет меньше стоить и займет всего несколько дней. А главный поломается, но согласится.

Тина шумно задышала.

– Не вздумай, Аркадий. Я и слышать об этом не хочу. Ты разве не помнишь, как этот самый главный врач буквально вышвырнул меня на улицу два года назад? Я ни за что к нему не пойду, и у тебя не приму этой услуги. Но ты не переживай, у меня есть деньги. На обследование хватит.

– Тина, ну что ты врешь... – начал Барашков.

– Серьезно, есть. Володя теперь зарабатывает.

– Да-а-а? Давно вообще-то бы пора... – В голосе Барашкова послышался скепсис.

– Не надо так, Аркадий! У каждого в жизни бывают трудные периоды.

– Ну, ладно, ладно. Так я тебя жду? Когда?

– Хоть завтра. Приеду с вещами.

– Тогда я скажу, чтобы тебе приготовили место.

– Можно мне ту самую маленькую палату в уголке, в которой я лежала в прошлый раз? Я ее прямо полюбила.

Тина не стала напоминать Аркадию, что когда-то эта крошечная комнатка была ее кабинетом. В самом деле, уж если ложиться в больницу, то она снова хотела бы очутиться в комнате, где из окна видна та же улица и тот же молодой клен, который сажали на Тининых глазах тоненьким прутиком и который теперь разросся в сильное дерево.

«Интересно, действительно ли нельзя войти дважды в одну и ту же реку?» Она подумала, что, если у нее будет время, она обязательно повидается с заведующим патанатомией Михаилом Борисовичем Ризкиным. Тина вздохнула. А Михаил Борисович оказался славным человеком. Удивительно, работая в больнице и встречаясь с Ризкиным каждую неделю, она так не думала. Но ведь именно в его честь назвали мышонка Дэвида. Странно, оказывается, именно там, в больнице, была ее настоящая жизнь...

Она в ужасе остановила себя. Прошла жизнь? Как она может так говорить? И тут же с горечью подумала: «Обеды, стирка, мышь, собака... Все это хорошо, но нет самого главного, того, что было раньше. Ощущения, что приносишь пользу не только себе, но и другим людям. А как же Азарцев? – она оборвала себя. – Ведь ему-то она точно приносит пользу? Хотелось бы в это верить».

Тина решила не лезть в дебри и стала собирать вещи. Завтра она поедет в больницу. Надо будет попросить Володю, чтобы он, при всей нелюбви к мышам, проследил за Дэвидом Ризкиным. Да, кстати, он должен скоро прийти, а у нее еще не готов ужин.

Ее Володя в это время как раз заканчивал очередную работу в патологоанатомическом отделении у Михаила Борисовича Ризкина. Правильно объяснил ему в начале знакомства бывший судебный медик Слава – в медицине существует своя мафия. Почти все друг друга знают, и почти всегда друг с другом можно договориться. Азарцев и не возражал, потому что знал это и по себе: как оказалось, главный врач этой больницы был не только когда-то однокурсником Азарцева, но и соседом по даче экскаваторщика Славы. Слава познакомил главного врача с Николаем, владельцем гранитной мастерской – и вот в назначенный день в отделении Ризкина Владимира уже ждала первая клиентка.

Михаил Борисович, как глава отделения, зашел, поинтересовался, в чем, собственно, заключается работа «косметолога-бальзамировщика», как определил эту профессию Николай.

Азарцев расположился в одиночестве, не считая клиентки. На соседнем пустом столе разложил свои инструменты, ампулы с гелем, косметические краски и самое главное – фотографии. Их было много, разновозрастных, больших и совсем крошечных, цветных и черно-белых. Михаил Борисович глянул – содрогнулся. Эту клиентку Азарцева он знал, как никто другой, изнутри – несколько часов назад Ризкин детально обследовал ее сердце, печень, легкие, селезенку и головной мозг. Он прекрасно знал и то, что старушка, умершая вчера в общей хирургии после тяжелой операции по поводу онкологического заболевания, представляла собой обтянутую кожей желтовато-зеленоватую мумию. На фотографиях, принесенных родственниками, она выглядела здоровой полной пожилой женщиной, молодой красавицей с косой через всю голову и улыбчивым ребенком в платьице с уточкой в руках.

«Смерть, неужели это действительно страшная штука?» – вдруг как-то по-новому подумал Михаил Борисович, и ему стало жутко.

Лицо «косметолога-бальзамировщика» показалось ему знакомым, хотя Ризкин мог поклясться, что с этим человеком он не знаком. «Просто типичное, интеллигентное лицо, я бы сказал, очень докторское», – определил для себя он.

– Работаете? – спросил он.

– Работаю. – Азарцев набирал гель в большие и маленькие шприцы.

– А... как зовут? – Михаил Борисович сделал паузу, потому что еще не определил, как обращаться к новому специалисту – на «ты» или на «вы».

– Владимир.

– Ну вот что, Вова, – обрадовался Ризкин. – как закончишь м-м-м... процесс, меня позовешь. Хочу посмотреть, что у тебя получилось. В конечном счете за все, что делается у меня в отделении, я и отвечаю. В случае чего недовольные родственники ко мне жаловаться придут.

– Хорошо, – не стал спорить новый специалист. – Позову.

– Ладненько.

Ризкин ушел. Володя погрузился в работу. Через два часа, когда процесс действительно был окончен, он заглянул в кабинет к Ризкину.

– Родственники подойдут через пятнадцать минут, – сказал он. – Хотите посмотреть перед ними или вместе с ними?

– И то и другое.

Михаил Борисович не без интереса вошел в секционную. Большая фотография с траурной лентой углом стояла прямо напротив входа. Пожилая женщина – довольно полная, но симпатичная – смотрела с фото улыбчивым взглядом. И та же женщина, такой же полноты, с такой же прической, только с закрытыми глазами лежала на столе вместо худенькой желтой старушки.

Ризкин не мог скрыть перед Азарцевым своего восхищения.

– Вова, как тебе это удалось?

Азарцев, будто живописец, отошел подальше от стола и склонял голову то вправо, то влево.

– Послушай, мы сейчас выдадим тело родственникам, а это все, – Ризкин кивнул на покойную, – до завтра или послезавтра не поплывет?

– Нет, это все сделано надолго.

– Ты, наверное, не понимаешь, мертвые ткани совсем не то, что живые... – стал настаивать Михаил Борисович.

– Это особенная методика, – тихо сказал Азарцев. – Сложная. Для того, чтобы лицо не оплыло, гель надо ввести туда, где он сможет долго находиться. И надо еще соблюсти портретное сходство.

– Как же это удается? – поразился Ризкин.

– Я знаю, где расположены мышечные сухожилия и сосуды, – сказал Азарцев. – В них и ввожу гель, как бы делаю каркас.

– Ты что, анатомию изучал? – спросил Михаил Борисович с уважением.

– Да. Это было давно, – сказал Азарцев.

– Родственники пришли, – постучала в дверь санитарка.

– Впускай, – дал отмашку Ризкин.

Азарцев отошел в сторону. Родственники вошли небольшой группой. Молодая женщина в черном вдруг вынырнула из-за чьей-то спины и повалилась на прозекторский стол.

– Мама! Мамочка!

Она визжала и билась и все норовила обнять ноги матери. Другие родственники оттащили ее в коридор. Оттуда раздался громкий женский плач, потом все стихло. Прошла еще минута, и Ризкин с Азарцевым вышли из секционной. Если Михаил Борисович вышел с опаской, то Володя спокойно пробирался с сумкой между людей.

– Постойте! – вдруг вскрикнула женщина в черном, та самая, по-видимому, дочь. – Постойте, вы даже не понимаете, что вы сделали! – сказала она. Михаил Борисович решил, что сейчас будет скандал и попятился в сторону. Женщина догнала Азарцева. – Знаете, мама умерла, но вы как будто мне ее вернули!..

И она опять заплакала, но уже не громко, а даже одухотворенно – так плачут в театрах и на концертах.

– ...Понимаете, мама болела больше года. Мы никого не виним, ни врачей, никого! Но вы поймите – мама болела и менялась, все время менялась. Она менялась внутренне, а внешне менялась еще больше. Она стала неузнаваемой. Она умерла вчера, но для меня она умерла уже как будто давно. Вот она лежала перед... этой процедурой, и я знала, что это она, но у меня не было никаких чувств. Я смотрела на нее и думала, что это какая-то чужая женщина. А сейчас я ее снова узнала! Это опять моя мама, моя мамочка! И мне от этого одновременно и горько, и даже как бы радостно... вы только не думайте ничего плохого, это на самом деле все ужасно, но это так, как я вам рассказала... Вы еще молоды, вы потом это поймете....

По щекам женщины катились слезы, и она их не вытирала.

– Мы понимаем, – сказал Азарцев и пошел к выходу. Какой-то мужчина догнал его и сунул деньги.

– Мне уже заплатили по договору.

– Пускай. Это еще.

Азарцев взял деньги и вышел. В коридоре он протянул купюры Ризкину.

– Возьмите, вы здесь хозяин.

– Нет-нет. Я получу свой процент от Николая. По договору, – усмехнулся Михаил Борисович, и они с Азарцевым расстались у выхода.

14

Через несколько дней, сидя в самолете, летевшем в Москву, рядом с Филиппом Ивановичем, Таня не без удовольствия вспоминала удивленное лицо мадам Гийяр, когда она сообщила, что улетает в Москву.

– У вас что-нибудь случилось? – спросила мадам Гийяр.

– Нет, ничего. У меня просто изменились планы.

– Мне очень жаль, – сказала ей мадам Гийяр, – снимая с носа и протирая свои дорогие очки. – Мне казалось, вы претендуете на то, чтобы остаться работать у нас. Я как раз на днях собиралась предложить вам подписать контракт.

– Мне тоже очень жаль, – коротко сказала Татьяна.

– Что ж, всего хорошего. – Мадам Гийяр встала и протянула руку. Таня пожала ее спокойно, без удовольствия и без неприязни. Она почему-то чувствовала внутри себя странную силу.

– Я хотела вам сказать... – Татьяна остановилась уже у самого выхода из-за стеклянной перегородки.

– Да? – вопросительно посмотрела на нее мадам Гийяр.

– Кто-то в лаборатории роется в чужих компьютерах.

Мадам Гийяр надела опять очки и еле заметно усмехнулась.

– Мерси за информацию, – сказала она. – А я, доктор Таня, в свою очередь, давно хотела вам сказать... – мадам Гийяр сделала паузу и Таня напряглась: – Буква «G» перед моей фамилией означает имя. Женевьев. Меня зовут Женевьев Гийяр. И моя задача – организовать работу так, чтобы исследователи работали на фирму, а не на себя.

– Я поняла, – сказала Таня и вышла из стеклянного закутка.

Мадам Гийяр тут же отвернулась, будто и не прощалась с Таней, и, как всегда, уставилась на экран своего компьютера. «Больше ни за что не возьму русских, – подумала она. – Они такие непредсказуемые».

«Значит, мадам Гийяр специально держала шпиона, – подумала Таня уже в лифте. – А может, и не одного. Кто-то же ей рассказал про эту дурацкую букву «G». И она это запомнила, хотя разговор этот случился уже целый год назад».

Почему-то Татьяну совершенно не тронуло, что мадам Гийяр хотела оставить ее работать, одну из немногих! И хотя внутри шевельнулось что-то похожее на гордость, она даже засмеялась про себя – настолько эта работа стала казаться ей незначительной. А ведь Таня еще недавно так мечтала о ней!

Она передала этот разговор Филиппу Ивановичу. Они стояли на площади возле Таниного исследовательского Центра, возле автобусной остановки.

– Не жалеешь? – спросил он.

Таня задрала голову, посмотрела на каменные призмы, уходящие в небо, на зеркальные окна, на прудики и цветочки, на фонтаны, на чугунный кулак с поднятым вверх большим пальцем и почувствовала себя победительницей.

– Бессмысленно о чем-то жалеть. Надо просто двигаться дальше.

– Я сам такой, – усмехнулся в ответ ее спутник.

Подошел автобус. Таня обернулась, чтобы кинуть прощальный взгляд на площадь, и вдруг ахнула.

– Подождите-ка! Я сейчас!

Отпустив Филиппа Ивановича, которого она держала под руку, Таня быстрым шагом подошла к лотку со сладостями, где несколько дней назад покупала орешки у парня с выбитым зубом. У лотка, кроме продавца, никого не было. Но и продавец уже был другой. В форменной куртке сверкал улыбкой без намека на какой-либо дефект зубов Али. Он сделал такое лицо, будто видит Таню впервые, и зацокал на смешной смеси французского и какого-то диалекта:

– Чего желает такой красивый девуска? Миндаль в цоколад? Карамель? Мороженое?

– Что, сослали с понижением в должности? – ехидно поинтересовалась Таня. – Не оправдал высокого доверия?

– Мой не понимает! Миндаль в цоколад? – улыбаясь, лепетал Али.

– Ах ты, козел! – сказала ему Таня. – Тщательней надо работать, Али, аккуратнее. Чтобы дураки-исследователи не засекли, что ты влезаешь к ним в компьютеры.

Али вытащил Тане самую красивую упаковку орешков в шоколаде и, протянув, наклонился поближе.

– Ай-ай-ай! – лукаво улыбнулся он. – Такой красивый девуска, а в качестве кода, – сказал Али на своем обычном чистейшем французском, – выбирает дату рождения своей матери! Это же надо такое придумать! Это же не камера хранения на вокзале Монпарнас.

Таня открыла рот от удивления.

– Один евро давай! Один евро! – завопил вдруг Али на своей тарабарской смеси, увидев, что к лотку приближаются другие покупатели. Таня протянула монетку и уже без злости с усмешкой сказала:

– Ну, счастливо тебе оставаться, Джеймс Бонд. Пока!

– И вам сцастливо, и вам сцастливо! – закивал Али, сложив на груди руки лодочкой.

– Чего это ты с ним? – спросил Филипп Иванович, издалека наблюдавший эту сцену.

– Да ничего! Запуталась с ценой. Орешки хотела купить на дорогу.

Ее подруга Янушка тоже ничего не могла понять.

– Почему так быстро ты уезжаешь? Ведь ты же хотела остаться!

– Я встретила одного человека, и все переменилось, – пыталась отбиться от нее Таня.

Уверенная сама с собой, она чувствовала, что в присутствии Янушки на душе начинают скрести кошки.

– Человека? Мужчину?

– Мужчину.

– Вот, как плохо быть не буддисткой, – заключила Янушка. – Приходится надеяться на кого-то, а не пользоваться только собой и своим телом. Как мы с тобой ни критиковали женское в людях, а в тебе это женское победило.

– Я не такая храбрая, как ты, – честно призналась Таня и вручила Янушке подарок – дорогой альбом с фотографиями красивейших видов Парижа. – Здесь все те места, где мы с тобой были, – сказала она подруге. – Дай слово, что приедешь к нам в гости откуда-нибудь из Африки или из Австралии...

– Даю! Давно хотела побывать в России. И я, конечно же, буду о тебе скучать.

Они обнялись на прощание. «Не так легко на самом деле дается человеку одиночество», – подумала Таня. И потом еще долго хрупкая фигурка Янушки – девушки-подростка в тоненькой рубашечке, в джинсах, в простой черной курточке, с рюкзачком за плечами, с альбомом под мышкой, с мальчишеской стрижкой вразлет – стояла у нее в глазах.

В день перед вылетом Таня опять позвонила домой.

– Мама, я еду в Москву! Завтра увидимся!

И тут же посыпались вопросы: почему так срочно, не случилось ли чего?

– Ничего не случилось. Просто так складываются обстоятельства. Завтра все расскажу. – Филипп Иванович, с которым они практически не разлучались уже несколько дней, наблюдал за ней. – Да! Не встречайте меня, пожалуйста. Из аэропорта меня довезет мой знакомый.

– Но как это не встречать? Папа обязательно захочет поехать. Мы не виделись целых два года! – В мамином голосе слышалось недоумение.

– Не надо! Пожалуйста! – как заведенная, повторяла Таня.

А на мамин вопрос, кто этот неожиданный знакомый, с которым нельзя познакомить родителей, Таня с досадой, в которой узнала прежнюю себя, ответила:

– Я потом вам все расскажу.

– Ну хорошо. Мы все равно очень рады, что скоро увидимся.

У мамы стал какой-то странный, пустой голос, и Таня расстроилась. Ужасные часы, которые она пережила в беспокойстве за родителей всего несколько дней назад, запах дома, по которому Таня действительно соскучилась, родительское участие, забота – все это мгновенно всплыло в памяти и опять перемешалось с досадой. «Ну что они все еще опекают меня, как маленькую!»

Но вопросы, которые вдруг неожиданно встали перед Таней, были совсем не детские. Первый вопрос – где она будет жить в Москве. Филипп Иванович имел две квартиры. В одной он жил вместе с дочерью, вторую, еще старую, держал просто так, как он сказал, про запас. Таня хотела хотя бы первое время пожить дома. Она просто не представляла, как это она вернется в Москву, а поедет не к родителям, а куда-то еще.

Филипп Иванович в принципе не возражал, но знакомиться с Таниными родителями не собирался. С одной стороны, это было естественно, но с другой – Таня задумалась. То, что казалось таким романтичным в Париже, могло повернуться в Москве неизвестно как. Однако Филипп с каждым днем был все более по-домашнему нежен, и, в общем, это обнадеживало Таню. Хотя будущее все-таки вырисовывалось неясное. Предложи Филипп Иванович ей сию же минуту отправиться в загс, Таня, конечно, согласилась бы, но не с легким сердцем. Собственно, на замужество она и рассчитывала, но не спросишь же у солидного человека на второй неделе знакомства: «Ты на мне женишься?» Приходилось соблюдать дипломатию. Поэтому Таня и не хотела, чтобы родители ехали в аэропорт. Их встреча с Филиппом могла все испортить. Кроме того, Тане было любопытно, приедет ли в аэропорт его дочь. Но уже в самолете выяснилось, что дочь тоже не приедет.

– Отлично, прибудем на Родину вдвоем, – натянуто засмеялась Таня.

– Да я вообще-то не то чтобы очень соскучился, – заметил Филипп. – Не был в Москве всего-то три недели.

И когда наконец по радио объявили, что самолет совершил посадку в аэропорту Шереметьево и Таня с башней светлых волос, уложенных в модную прическу и в том самом белом пальто с черным воротником, на которое ей указал в магазине на улице Риволи Филипп Иванович и которое он все-таки купил, ступила на холодную, влажную московскую землю, это была уже не та Таня, что когда-то плыла по Сене с Янушкой на теплоходике со смешным названием «муха».

За загородкой в толпе встречающих маячила физиономия Хитрого Лиса, вернувшегося в Москву раньше патрона, а на аэропортовской стоянке их ожидал новый, до блеска отполированный черный «Мерседес» с водителем – воплощением вежливости.

Они поехали в город. Таня и узнавала все вокруг, и не узнавала. «Как грязно! Как много дорогих машин, какое все вокруг чужое и вместе с тем родное. Как странно, что все вокруг говорят по-русски... как много рекламы, за ней не видно улиц. А с другой стороны, что на них смотреть? Редко когда увидишь хоть чем-то привлекательный дом. И какая откровенная обнаженка в этой рекламе...»

Однажды Таня и Янушка пошли дальше своего корпуса, в глубину исследовательского городка и обнаружили между зданиями скульптуру: очередную каменную бабу с топорным лицом и практически без мозговой части черепа.

– Смотри, черепа нет, а вторичные половые признаки присутствуют, – заметила Таня.

– Ничего удивительного, скульптор наверняка был мужчиной, – отозвалась Янушка. – Еще с древних времен наличие мозга у особей женского пола не считается необходимой принадлежностью. Вспомни, в Лувре на лестнице красуется крылатая, но безголовая богиня победы Ника. Хочет взлететь, да не может, только крыльями машет. То ли символизирует удачу в чистом виде, то ли то, что женщине для побед голова не нужна.

Таня хмыкнула: Ника в Лувре действительно безголовая.

– И еще есть пример! – сказала Янушка. – Царица Нефертити.

Таня сразу вспомнила знаменитое лицо: нежный бутон на упругом стебле гордо вытянутой шеи, вытянутые глаза, изящные ноздри. Весь вид царицы настолько самодостаточен, что отсутствие верхней части черепа воспринимается как нечто совершенно органичное. Таня даже подумала, что череп даже мешал бы изображению царицы, утяжелял бы воздушный профиль. Таня засмеялась. Действительно, ни одного безголового мужика она припомнить не могла.

«Хорошо, что я не пожалела денег, купила Янушке этот альбом, – подумала Таня. – В нем есть и крылатая Ника, и безбашенная Нефертити. Хоть бы мы увиделись с Янушкой когда-нибудь!»

И вдруг она поняла, что все действительно закончилось – и Париж, и мадам Гийяр, и все трудности, и работа... И ей вдруг так стало жаль всего этого... «Ничего, – подумала она, – нужно пробиваться вперед!» – и скосила глаза на Филиппа Ивановича.

Тот разговаривал по телефону. Таня прислушалась.

– Да, прилетел. Сейчас еду домой. Увидимся. Целую.

Таня замерла, но ничего не спросила.

– Молодец, что не спросила, – усмехнулся Филипп. – Это я с дочерью разговаривал, с Машей. Надо будет вас как-нибудь познакомить.

С Машей так с Машей... Таня представляла себе дочь Филиппа Ивановича вполне самостоятельной, крупной женщиной, такой же умной, решительной, как он сам. «Обычно взрослые дочери не очень интересуются любовницами отцов».

За окном «Мерседеса» скользнул плакат с рекламой какого-то банка. На огромном полотне служительница финансов – молодая дама в очках, как у мадам Гийяр, призывно улыбалась и показывала пальцем то ли на свое декольте, которым представлялась возможность попользоваться клиентам банка, то ли на финансовые документы, опять-таки каким-то образом увязываемые в сознании зрителя с вышеупомянутым декольте. «Ничего не изменилось. По-прежнему все через задницу», – с каким-то удовлетворением констатировала Таня.

Филипп Иванович высадил ее около дома.

– Уезжай, я позвоню. – Таня спешно поцеловала его в щеку и подняла голову, не видят ли родители.

– Тебя, оказывается, муштровали в детстве. – Он проследил направление Таниного взгляда.

– Что делать, родителей не выбирают. – Еще год назад Таня никому ни за что не призналась бы, что в детстве ее действительно муштровали.

– Это хорошо, это правильно.

Филипп подмигнул ей и сел назад в машину. Шофер вывернул со двора. А Таня нажала кнопку домофона и с нежностью в сердце ждала, пока отец спустится помочь занести ее вещи.

* * *

Но уже буквально через пару дней Тане захотелось жить отдельно от родителей.

С мамой было проще – ее интересовали бытовые подробности парижской жизни. С отцом сложнее – он хотел, чтобы Таня рассказала о научных исследованиях. О своем куске работы Таня рассказала ему быстро и сразу, но папе этого было мало – он хотел получить полный объем информации.

– Я думаю, полного объема не имела даже мадам Гийяр, – пожимала плечами Таня.

– Значит, ты просто не смогла себя как следует зарекомендовать, и тебя держали как простую исполнительницу, все равно что лаборантку! – горячился отец.

– Да там все были простые исполнители.

Таня злилась. Приехала домой для того, чтобы тут ее подвергали допросам? Она сидела в родительском доме на полу, на медвежьей шкуре, привезенной родителями из какого-то путешествия, и шкура приятно грела пятую точку. Мама готовила в кухне еду, и голодная Таня с нетерпением ждала, когда отец закончит читать нравоучения.

«Как думала я тогда в Париже, так и получилось! – крутилось у нее в голове. – Не успела приехать – сплошные нотации. И чего я сюда так рвалась? Вернулась на круги своя, здрассте! Одно и то же третий день!»

В голосе отца слышались с детства знакомые нотки.

– Что же ты там делала, в Париже, чему училась, если, вернувшись, тебе даже не о чем рассказать?

Таня взяла себя в руки, постаралась ответить вежливо.

– Ну что рассказывать, папа?! Работа была однообразная и не очень интересная. Я могла бы рассказать тебе о моей подруге, но ведь она тебя не интересует?

– Идите есть! – крикнула из кухни мама. – У меня отбивные с картофельным пюре.

Таня подумала.

– А можно какую-нибудь селедку? Отбивные во Франции – очень распространенная еда. Мне хочется чего-нибудь нашего – соскучилась о селедке или еще пельмени из пачки. Правда. в Париже я часто покупала итальянские равиоли, но они не такие, как наши!

– Селедки нет, – сказала мама растерянно. – А про готовые пельмени ты всегда говорила, что это еда для нищих младших научных сотрудников.

– Значит, как раз для меня! – засмеялась Татьяна. – Нет, правда, вкусы меняются!

– «И как постранствуешь, воротишься домой...» – процитировал отец.

«Как надоело это про дым отечества, – взвыла про себя Таня. – Слышать не могу! Слава богу, Филипп никогда не говорит таких пошлостей!»

– «...И дым отечества нам сладок и приятен!» – закончил отец.

«Как бы им так поаккуратней сообщить про Филиппа?» Таня виделась с ним накануне.

– Я не вижу смысла скрывать наши отношения от твоих родителей, – сказал он. – У меня есть квартира. Я хочу, чтобы ты жила в ней.

– Мама, картошку можно не мять, я и целиком слопаю!

Таня перешла из комнаты в кухню, села на табуретку и стала смотреть, как мама хлопочет у плиты. Неужели она теперь тоже будет готовить обед для Филиппа? Таня не представляла, что должна будет заниматься домашними делами. Уж лучше вообще тогда не есть.

– Вот, вместо селедки – скумбрия. – Мать достала из холодильника банку консервов, надела очки, прочитала этикетку.

– Скумбрия по-французски макрель, – заметила Таня. – Макрель не хочу, наелась. Кстати, французы из нее варят очень неплохой суп с вином и специями. Ну и пусть варят.

Все уселись за стол.

– Но если серьезно, Таня, – отец посмотрел на Таню. – Что же ты собираешься делать? Нам с мамой кажется странным, что ты не приняла предложение своей начальницы и так скоропалительно уехала. Если не хочешь, можешь не рассказывать, но имей в виду – все это выглядит как-то неправдоподобно.

– Ну что ж. – Таня отрезала кусочек отбивной. – Вас не проведешь. Расскажу как есть. Я случайно встретила в Париже одного человека и приехала с ним.

Она поймала мамин взгляд. Похоже, мать и не удивилась.

– Ты замуж за него собираешься? – спросил отец.

– Вы же сами меня всегда учили не принимать скоропалительных решений, – попыталась пошутить Таня. – Кто же выходит замуж после двухнедельного знакомства?

– А бросить учебу и работу после двухнедельного знакомства – это в порядке вещей? – побагровев, воскликнул отец.

– Вася! – предостерегающе проговорила мать.

– Что-то я не вижу в этом логики!

– Логика проста. – Таня положила вилку и посмотрела отцу прямо в глаза. – Поживу пока как содержанка богатого человека, а там будет видно.

Повисла тяжелая пауза, какая бывает в первые доли секунды при взрыве атомной бомбы. Потом мама сказала:

– Давайте по бокальчику! У нас есть красное вино. Правда, аргентинское, не французское.

– А я французское привезла! – вскочила Таня. – Забыла достать из чемодана.

Она действительно еще не распаковывала чемодан. Достала только подарки. Было у нее ощущение, что скоро придется запаковывать его снова, так зачем зря возиться?

В полном молчании отец откупорил вино, а мама подставила бокалы.

– Я понимаю, что в этом нет ничего необычного, – начал наконец Танин отец. – Только вот в чем беда: тебе с твоим характером, дочка, в содержанках не удержаться. Работу надо искать. И вообще-то мы с матерью не для того тебя в Париж посылали. Богатого любовника и здесь можно было найти.

– Да здесь как-то не попадался, – повела плечом Таня.

Отец, не выпив, поставил бокал и вышел из кухни.

«Ну, прямо детский сад! – Таня с невозмутимым видом отпила из бокала, но внутри у нее все кипело. – Неужели они не понимают, как сложна сейчас жизнь? Это ведь не их время, когда после института с радостью надо ехать в какую-нибудь тмутаракань, потом большая удача – аспирантура, потом работать за гроши, но в хорошем институте...»

Мама взяла табуретку, подсела к Тане, погладила по плечу, прижала к себе.

– Какая ты красивая, доченька! Но красота ведь недолговечна...

– Вот поэтому и зацепилась я за большого человека.

– Надолго ли зацепилась? Время пройдет, а...

– Знаю-знаю. Время пройдет, а он на мне не женится. Но мамочка, меня это не пугает.

Мама удивилась.

– Как же тогда?

Таня подумала.

– Знаете, вы всегда откладываете жизнь на потом. А я хочу жить сейчас. Вот в эту конкретную минуту. А что будет потом – никому не известно.

– И что же ты хочешь делать сейчас? – осторожно спросила мама.

– Я знаю, что я не хочу делать. Как бы вам это ни казалось странным, я не хочу работать. Нигде.

– А как же тогда ты хочешь жить? Ведь мы с папой уже не такие молодые...

Таня наклонилась к матери, обняла.

– Да я, мамочка, на вас и не рассчитываю. Посмотрим! Как получится.

Мама вздохнула.

– Умненькая ты девочка, Танюша, но и глупенькая еще. Или просто неопытная. Как-то одновременно это в тебе уживается.

Таня взглянула на часы.

– Папу не переделаешь, он сейчас со мной разговаривать не будет. Давай, мама, с тобой спокойно поедим. Я жду звонка, и когда за мной приедут, сразу уйду. Ночевать дома не буду. Вещи свои заберу потом. Но мне не хотелось бы сейчас выглядеть, будто голодная шлюха.

Она взяла вилку, нож и стала деловито, быстро есть. Мать, не притрагиваясь к еде, смотрела на нее с болью.

– Ты осознаешь, что ты сейчас сказала? «Будто голодная шлюха». Мы тебя для такой жизни растили?

– Не для такой, – ответила Таня. – Дай мне поесть. Я и хочу не такой жизни. В принципе я не возражаю, чтобы этот человек на мне женился. Но чтобы этого достичь, я должна выглядеть прилично. И вообще, это сделать нелегко. Я это понимаю.

– А кто хоть он? – задумчиво спросила мама.

– Богатенький Буратино. Такого же возраста, как отец. Достаточно знает жизнь, не говорит банальностей. С ним интересно. Он многое может. Это он вам звонил, когда я беспокоилась из-за теракта, – Таня говорила второпях и запихивала в рот здоровенные куски мяса и картошки.

– Ты ешь спокойно! – сказала мать. – Пока еще за тобой не гонятся. Давай я налью тебе чаю. С лимоном?

– С лимоном, – ответила Таня с набитым ртом. – Раз подвернулся мне такой шанс – упускать нельзя.

– Но ведь м-м-м... знакомство с этим человеком не мешает тебе устроиться на работу? Хотя бы к папе в лабораторию? – Мама просительно смотрела на Таню. – И отцу было бы спокойнее, и мне. И стаж бы шел...

«Боже, какие они дремучие! – подумала Таня. – Чтобы я горбатилась всю жизнь за какой-то эфемерный стаж? За грошовую пенсию?»

Она поставила чашку.

– Мама, я сейчас вспомнила, я ведь тебе еще помаду привезла. Целых четыре тюбика!

– Французскую? – спросила мать. Какая женщина может устоять, когда заходит речь о помаде из Франции?

– Всякую. Специально для тебя старалась!

Телефон пропищал короткую музыкальную фразу, и Таня тихо сказала в него буквально два слова:

– Сейчас выхожу.

Она обняла мать.

– Мне пора идти. Помада в чемодане в боковом кармашке. Папу успокой!

Таня влезла в серый вязаный свитер, будто подернутый морозной изморозью, очень шедший к ее голубым глазам. Мать подумала, что в студенческие годы она вязала точно такие, но на этом была этикетка известной лондонской фирмы.

Деловито, как на работу, Таня выскочила в коридор, сняла с вешалки меховую куртку с забавным хвостиком сзади (мама еще раньше посмотрела – на куртке тоже была этикетка дорогого модного дома), мельком взглянула в зеркало, махнула матери и исчезла.

Отец не вышел ее проводить. Мать закрыла за Таней дверь и сказала мужу, обняв:

– Пойдем с тобой, Васечка, выпьем вина, поедим и поговорим.

Отец молча прошел к кухонному окну, отодвинул занавеску.

– Ты слышал наш разговор? – спросила Танина мать.

– И догадаться было нетрудно.

Василий Николаевич с кривой усмешкой наблюдал, как черный «Мерседес», поглотив его дочь, выруливал со двора. Потом прошел в центр кухни и встал перед женой.

– Значит, мы растили свою дочь для какого-то старого козла. Для Мазепы.

С этими словами он достал из бокового шкафчика непочатую бутылку водки.

– Мне кажется, Танечкин знакомый политикой не занимается. Во всяком случае, она об этом не говорила.

И Танина мать, за долгую жизнь отлично изучившая мужа, сняла с верхней полки запылившуюся хрустальную рюмку для водки.

* * *

Филипп Иванович не поехал за Таней сам, послал шофера. Может, это было и к лучшему. Таня еще не совсем представляла, как ей лучше себя вести с богатым покровителем. Ясно, что не как с «папиком», но вот как найти правильный тон? «Выбрал же он меня за что-то, – думала Таня. – Значит, было за что? Значит, я привлекла его внимание не только внешностью. Главное – не проколоться».

Она вспоминала, как еще до Парижа, в Москве, ей хотелось охмурить какого-нибудь богача, чтобы не работать в больнице. Потом, уже во Франции, это желание поутихло. И вот теперь... Да, непростое это дело – охмурять пожилых состоятельных мужчин... Тане казалось, что достаточно что-нибудь подумать – и Филипп уже знает ее мысли. Она его даже на «ты» не называла, не могла.

Она видела в Париже, как подъезжают к лучшим ресторанам роскошные дамы в сопровождении элегантных респектабельных мужчин. Смотрела на них, раскрыв рот. Эти люди посещали вернисажи, аукционы, балы для избранных. Наверное, это был парижский бомонд, мировая элита. Как прямо держат спины кавалеры и дамы! Как страшно им, должно быть, представить хотя бы на миг, что они могут выпасть из их элитарного общества! В каких выгодных позах останавливались они перед фотографами! Какая горделивая у них осанка и какие значительные лица! Женщины, все без исключения, были красивы, но потом Таня поняла, что это давалось им ценой огромных усилий.

– Что ты думаешь об этих людях? – как-то спросила Таня у Янушки, когда они случайно оказались свидетелями, как высшее общество съезжалось на какой-то бал в мэрии. Мужчины все как один были в смокингах, с чистыми, ухоженными лицами, изысканными манерами; а дамы – стройные красавицы всех возрастов, в сильно декольтированных платьях, с гладкими прическами, спокойными лицами. Как все-таки отличался их бомонд от нашего...

– Они, конечно, респектабельны, – пожала плечами Янушка. – Наверное, очень много времени тратят на уход за собой и переживают по поводу каждой новой морщинки и каждого лишнего килограмма. Кроме того, между ними, наверное, существует безумная ревность. Ведь при такой красоте женщины – предметы вожделения, будто лакомые куски, и их пережевывают, перемалывают и перетасовывают, будто карты. Их красоту покупают за валюту, за виллы, бриллианты и роли, будто мех редких животных или оперение диковинных птиц. Но прежде чем продать себя, эти женщины должны светиться, быть у всех на устах. А ведь предметами обсуждения являются не только малозначительные факты биографии, но и самое дорогое – здоровье, жизнь близких, любовь. Не все это могут выдержать. Многие для рекламы афишируют свои связи, свой образ жизни, но в конце концов рано или поздно возвращаются к простым радостям. Кто не возвращается, становятся или богами, или больными. Живут в одиночестве на недосягаемой для простых смертных высоте, либо спускаются на землю и страдают. Страдают даже больше, чем те, кто никогда не знал успеха. А некоторые наиболее яркие экземпляры и после смерти не могут рассчитывать на покой. И долго еще благодаря фотографии, телевидению и кино люди будут разглядывать их прелести, завидуя или пуская слюни, обсуждая и смакуя чужие победы и неудачи. Поэтому эти люди несвободны гораздо больше, чем остальные, – заключила Янушка. – Для меня их жизнь не представляет интереса. Я им не завидую и подражать не хочу.

– Я, наверное, тоже, – сказала тогда Таня, но в голосе ее не было уверенности.

«Господи, – подумала она сейчас. – Хотела бы я все-таки посмотреть на ту девушку, к ногам которой бросают богатство, славу и красоту, а она от всего этого отказывается и добровольно отправляется в деревню печь пирожки!»

Машина выехала на набережную и медленно двигалась в потоке других авто вдоль Кремлевской стены, готовясь свернуть на Манежную площадь.

– Как красиво! – сказала Татьяна вслух, но молчаливый вежливый шофер сделал вид, что не расслышал.

«И все-таки я рада или нет, что опять вернулась сюда? – спросила себя Таня. – Была бы рада, если бы в жизни было больше определенного...»

Впереди белым римским сараем светился Манеж. Пашков дом прилично отреставрировали, и Таня подумала, что если бы в нем устроили Дом приемов, она бы, пожалуй, неплохо выглядела на его фоне! Не хуже, чем дамы возле парижской мэрии. Надо только, чтобы из глаз ушло беспокойство. Она фыркнула, вспомнив Янушкину присказку. «Абсолютное спокойствие дает только буддизм. К сожалению, я не буддистка», – подумала Таня, когда они уже ехали к площади Белорусского вокзала.

Потом машина свернула в сторону Грузинского Вала.

«Переулки, значит, скоро приедем».

Таня достала из сумки пудреницу, погляделась в зеркало. Выглядела она хорошо, это придало уверенности.

Во дворе одного из домов машина остановилась, шофер позвонил по мобильному телефону. Ему что-то коротко сказали, он вышел из машины, открыл перед Таней дверь и повел мимо консьержки к лифту.

Они вышли на четвертом этаже, и дверь одной из квартир открылась. На пороге показался Филипп Иванович в широких джинсах, как у ковбоя, и в старой вельветовой куртке, которых раньше Таня не видела.

«Господи, куда девался парижский лоск? Он здесь выглядит как пенсионер», – ужаснулась Таня.

Шофер доставил Таню наверх и ушел. Филипп Иванович взял ее за руку.

– Пойдем, покажу тебе апартаменты, в которых ты будешь жить.

Он закрыл все замки за спиной у Тани и спокойно ждал, пока она, немного поколебавшись, снимет сапоги.

– Тапочек нет, надо будет купить, – сказал он и проследил, как Таня осторожно ступает в тонких колготках по довольно облезлому старому паркету.

15

Азарцев утром проводил Тину в больницу. Дорога была ему хорошо известна, ведь именно в этой больнице они и познакомились два года назад. И если раньше Азарцев бывал только в кабинете у главного врача, то теперь он прекрасно знал еще и дорогу в патологоанатомическое отделение. Правда, ни главный врач, ни Тина, ни Барашков даже не подозревали, что косметолог-бальзамировщик Вова и врач высшей категории Владимир Азарцев – одно и то же лицо.

Но этим утром дорога Тины и Азарцева лежала в стороне от патологоанатомического отделения.

Аркадий Петрович ждал Тину. Маша тоже вышла поздороваться. Доктор Дорн сделал вид, что поглощен важной работой, – он действительно в это время исследовал очередную пациентку на одном из своих прекрасных аппаратов.

Тина прошла в свою маленькую палату, которая уже была приготовлена для нее и увидела на подоконнике букетик тюльпанов.

– Аркадий... – Она была растрогана. Давным-давно уже никто не дарил ей цветы.

– С приездом. От нашего коллектива, – сказал Аркадий, хотя тюльпаны купил именно он. Тина благодарно сжала его руку. Азарцев как-то смутился, засуетился, расставляя вещи. Маша с Барашковым деликатно вышли.

– Ну, я пойду? – Азарцев расставил сумки и тоже встал в дверях.

– Володя...

Тина сглотнула. Больше всего она ненавидела унижаться. Но сейчас ей стало страшно. Все-таки больница теперь ассоциировалась у нее не с работой, а с болезнью, с операцией, с болью. Мелькнуло: а вдруг она отсюда не выйдет? Барашков как-то намекнул ей, да и сама это знала, что часто после операций опухоли вдруг развиваются во втором парном органе. Надпочечник – как раз парный орган.

Она взяла себя в руки, вымученно улыбнулась.

– Ты не забудешь кормить Дэвида?

– Конечно нет.

Он смотрел на нее заботливо, вежливо, но она голову могла дать на отсечение: ему не терпелось уйти. «В чем причина? Ведь он пришел к ней сам в трудную минуту, когда она уже вполне научилась обходиться без него. Он нуждался в ней, и она дала ему все, что могла, все, что было в ее силах. Она нужна ему и теперь... Как нянька, как домработница».

Она переспросила, и голос ее впервые за все долгое последнее время прозвучал резко:

– Что «нет»?

– Не забуду. – Он даже не заметил перемены.

– И Сеню корми.

– Хорошо.

Она помолчала. Слова любви рвались из сердца, но не выходили наружу, прилипли к языку.

– И стиральную машину не забывай выключать.

– Конечно.

– Ну, иди? – сказала вопросительно, надеясь, что он останется. Хоть на чуть-чуть.

– Да. Я, может быть, еще забегу. Если работа будет недалеко. – Он знал, что сегодня ему опять надо быть в отделении у Ризкина.

У нее немного отлегло от сердца. «Зайдет. Она будет ждать».

– Так ты сейчас на работу?

– Да.

– Хорошо...

Работа по-прежнему была табу.

– Ну, иди.

– Пока!

Он подошел, клюнул ее в щеку, торопливо, ни к чему не обязывающе, и вышел. Дверь палаты закрылась. Тина несколько секунд глядела на дверь, потом повалилась на узкую кровать и от бессилия заплакала. Она не плакала уже очень давно – после операции ни разу.

Но Тина была не единственной страдающей влюбленной душой в отделении. Не меньше ее страдала Маша. Владик Дорн принципиально не высовывался из ординаторской, делая вид, что не хочет навязываться. Такой политике способствовало и то, что Раиса ушла на неделю на больничный.

«А потом я должна ее отправить в декрет, – решила Маша. – Опасно ей уже ездить на работу из области с таким животом».

Владик же в отсутствие Раисы буквально расцвел – ходил по ординаторской, насвистывая, перестал со страхом оглядываться на дверь и даже пару раз рассказал Барашкову по анекдоту.

«Чего это он прыгает, как кузнечик», – удивился Аркадий, но перемену в настроении Дорна с отсутствием Раисы не связал. Барашков был занят планом обследования Тины. Уже в первый день она должна была пройти хотя бы самые поверхностные исследования – и он воспользовался хорошим настроением Дорна.

– Смотри внимательнее, – предупредил Владика Аркадий, отдавая ему только что заведенную историю болезни. – Это тебе не кто-нибудь, это Валентина Николаевна.

– Что, опять благотворительностью заниматься? – скривился Дорн.

– Все будет оплачено. Но если что пропустишь – головой ответишь.

– А что, я много что-нибудь когда-нибудь пропускал? – взвился Дорн.

– Не знаю. Но здесь что-нибудь пропустить права не имеешь.

– Вы бы выбирали выражения. Можно подумать, в других случаях я имею право делать ошибки.

– Ладно, не цепляйся к словам.

Барашков ушел договариваться насчет Тины в отделение МРТ, а Владик засвистел еще громче, почувствовав победу. Не часто так бывало, чтобы он все-таки уел Аркадия.

Вдруг за дверью ординаторской из коридора послышался веселый женский смех, восторженные восклицания, звуки поцелуев.

«Что это у нас?» – Владик с удивлением приоткрыл в коридор дверь. Марья Филипповна обнимала на пороге своего кабинета высокую белокурую красавицу в шикарном белом пальто. «Это еще что за персонаж?» – удивился он и подглядел в щелочку, как молодые женщины, обнявшись, исчезли за Машиной дверью.

«Родственница, что ли? – подумал Дорн. – Что-то мне кажется знакомым это пальто». Ну да, вспомнил он. Вчера он видел, как Маша тоже в чем-то таком шла от лифта. Он еще подумал, что белая ткань и большой черный меховой воротник ее толстят. Не может быть родственница, решил он. Слишком уж они с Машей разные. «Наверное, дама, – подумал Владик, – занимается продажей шмоток. Вот и уговорила мою будущую жену прикупить вещичку». Последние несколько дней Дорн думал о Маше как о своей сговоренной невесте.

Машу тоже заинтересовало Танино пальто. Пожалуй, вещи являются одним из главных средств объединения или разъединения женщин. Киньте двум ранее незнакомым между собой дамам кость для обсуждения в виде какой-нибудь модной тряпки – и вы увидите, как быстро эти дамы станут либо добрыми приятельницами, либо ненавистницами.

При первом же взгляде на Танино пальто Маша испытала не удивление, а разочарование. Точно такое же пальто двумя днями раньше привез ей в подарок отец.

– В Париже купила?

– Ну да. – Таня не стала рассказывать подробности. – Я принесла пирожные, ты все еще любишь сладкое?

– Обожаю. Сейчас поставлю чайник.

Несмотря на пальто, Маша была искренне рада повидаться с бывшей коллегой, хотя, когда Таня позвонила, она даже сначала не сразу поняла, кто это говорит, кто называет ее, как раньше, «Мышкой».

– Мышка, это же я, Таня. Вернулась со стажировки и соскучилась. Хочется повидаться, посмотреть, что стало с отделением, где мы с тобой раньше пахали. Ты ведь теперь заведующая?

– Да... приезжай.

Маша еще не поняла вначале, как себя вести с Таней. Раньше, при Валентине Николаевне, они никогда не ссорились, но и особенными подругами не были. Да Маша и не имела никогда близких подруг. Впрочем, так же, как и Таня.

Но если другие девушки опасались дружить с Таней именно из-за ее бьющей в глаза красоты, то Машино одиночество было другим. Она еще со школы заметила, что девочки, ни разу не бывавшие у них дома, относятся к ней весьма и весьма прохладно, и часто даже не замечают ее, не принимают ее во внимание. Стоило же им хоть раз побывать в их с отцом шикарной квартире, они начинали перед Машей заискивать, сразу признавали ее мнение окончательным, хотели с ней дружить, лезли к ней с объятиями и поцелуями. У Маши это вызывало отвращение. «Что же они тогда ценят во мне? – думала она про своих так называемых подруг. – Богатство моего отца?» Наблюдения за этими девочками быстро сделали Машу взрослее и рассудительнее. И вместе с тем именно эти наблюдения не давали Маше возможности поверить в искренность чувств почти всех без исключения людей.

Особняком стоял лишь Владик Дорн. И то не потому, что Маша действительно поверила в его искренность. Причиной Машиной доверчивости послужил самый обычный инстинкт, управляющий системой продолжения рода, который молодые люди часто не осознают и называют любовью. И тягостное положение женского организма, которое Танин отец в свое время назвал просто «Девушка созрела», помогло Маше действительно влюбиться в Дорна. Влюбилась она в первый раз в жизни, и причиной этого любовного помутнения послужил обман: после случая с Райкиными деньгами Маше стало казаться, что она не знала раньше Владика, не понимала его – а он на самом деле был лучше, чище, честнее, добрее, чем она о нем думала.

– А ты знаешь, что у нас сейчас как раз лежит Валентина Николаевна?

Мышка откусила кусочек пирожного и не могла сдержать довольной улыбки, хотя применительно к рассказу о болезни Тины это было не очень уместно.

– Да, а что с ней?

Таня никогда не была особенно расположена к Валентине Николаевне, хотя признавала ее авторитетное мнение в медицинских вопросах. Маша рассказала.

– Бывает... – Таня потупилась. – Конечно, неприятно... – И вскинула на Машу глаза. – Можно ее повидать? Я бы поздоровалась с ней.

– Я думаю, можно. – Маша не видела причин, по которым Валентина Николаевна не захотела бы повидаться с Таней.

– Тогда я к ней зайду попозднее.

– А вот скажи, – Маше хотелось поговорить с Таней о прошлом. – Почему при Тине было интересно ходить в отделение на работу, а теперь никому не интересно? Ни Аркадию, ни мне самой, ни новому сотруднику Дорну.

При упоминании о Владике сердце Марьи Филипповны похолодело: что, если Владик увидит Татьяну, когда она пойдет к Тине? Сравнение будет точно не в ее, Машину, пользу.

– А мне и при Тине было неинтересно, – откровенно сказала Татьяна. – Работала, потому что деваться было некуда. Куда нас возьмут с нашим медицинским образованием?

– А ты бы куда хотела?

– Замуж.

Маша удивилась. Таня раньше никогда не была с ней откровенна.

– А есть за кого?

– Надеюсь.

Маша постеснялась расспрашивать дальше.

– А ты еще не вышла? – Таня отложила в сторону пирожное. – Не хочу поправляться.

– Нет. – Маша подумала. – Но одной жить плохо.

– Разве ты одна?

Маша пожала плечами:

– Практически да.

– А родители?

– Мама за границей, у нее там свой бизнес. Отец вроде здесь, но тоже не постоянно. Все время в каких-то поездках.

– Знаешь, в Париже у меня была подруга, – Таня внимательно посмотрела на Мышку. – Чешка. Чем-то она была на тебя похожа. Точно!

Таня подумала, что, возможно, стремление повидаться с Машей и объясняется этой подсознательной тягой к Янушке. Как она в Париже не замечала, что Янушка и Мышка очень похожи? «Как странно, – подумала она. – Жизнь нас все время сводит с одинаковыми людьми. Маша напоминает Янушку, Филипп чем-то напоминает отца... – Таня про себя усмехнулась: – Как говорила Янушка? «Положения Фрейда больше подходят неразвитым народам. У них подсознательное выпирает явственнее, и их эго легче проследить. Они более склонны к жадности, к агрессии, а секс между разными полами в этом случае проявляется как склонность к агрессии именно в отношении женщины...» Ну, как-то она так говорила...»

– Так что твоя подруга? – Мышка с интересом смотрела на Таню и ела уже третье пирожное, поблескивая круглыми глазами.

– Мы были с ней на могиле Наполеона и тоже разговаривали об одиночестве. Она уверяла, что такие люди, как он, не могут рассчитывать на дружбу ни при жизни, ни после смерти. Их удел – восхищение, страх, возможно, предательство, но дружба – никогда.

– А она тоже была одинока, твоя подруга?

Таня пожала плечами:

– Да. Даже странно. Она буддистка, но Наполеона очень любила, досконально знала его биографию. Считала ошибкой, что после смерти его опять вернули в Париж, где возле помпезного саркофага теперь фотографируются досужие туристы.

– А она как бы хотела?

– Чтобы его оставили в прежней простой могиле на высокой скале на острове Святой Елены.

Маша задумчиво заметила:

– А правда, зачем его вернули в Париж?

Таня засмеялась.

– Наверно, как раз по Фрейду. Великого честолюбца вернули туда, где он и осуществлял свое восхождение. Жалко, в центре дыры в его псевдоклассическом склепе не возвели новую скалу. В виде классического древнеримского фаллоса.

Она вдруг подумала, что поднятый вверх скульптурный большой палец на кулаке на той самой площади, которую она так хорошо знала, тоже чем-то походит на фаллос. «Что это меня на фаллосы потянуло?» Таня тряхнула головой и спросила Машу, чтобы отвлечься:

– Так ты все-таки с отцом живешь?

Машины глаза потухли.

– Да. В те периоды, когда он бывает свободен от очередной девушки. В последнее время они к нему так и липнут. Но это-то как раз понятно. Отец разбогател за последние лет пятнадцать.

– Так это же хорошо?

– Ну, хорошо, конечно. Только стареющий мужчина с развивающимся склерозом кажется девушкам легкой добычей.

– А у него что, склероз? – из вежливости спросила Таня.

– Да у кого сейчас нет склероза в пятьдесят пять лет? – пожала плечами Мышка. – А отец еще и не лечится. Вон у нас больные идут – уже в тридцать лет такой склерозище развивается! А у отца конституция, как у меня, гиперстеническая. Конечно, уже и давление скачет...

– Ну, пусть его девушки тогда и лечат.

– Ой! – Мышка посмотрела на Таню. – Девушкам от него нужно совсем не давление.

– А что тогда?

Таня фыркнула и вдруг поперхнулась чаем. Эти круглые Мышкины глазки, эта крепкая голова, эти треугольнички бровей... Неужели совпадение? Или... Что же это получается, она в Париже, не подозревая того, познакомилась с Машиным отцом?

В дверь постучали, и в щель просунулась голова уборщицы.

– Марья Филипповна, вы еще долго будете заняты?

– А что?

– Ничего, я у вас пол хотела помыть.

– Нет, я еще занята.

Таня закашлялась. Как она могла забыть, что у Маши такое редкое отчество? Отчество в сочетании с внешним сходством – нет, ошибки быть не может. Вот, оказывается, кого Филипп напоминал ей в Париже. И потом, он не раз говорил ей, что у него есть взрослая дочь-врач. Конечно, неудивительно, что Таня ни разу не подумала о Маше – в ее сознании Маша прочно была Мышкой. А теперь что же получается, если она, Таня, выйдет замуж за Филиппа, Маша будет приходиться ей падчерицей? Ну, дела... И что еще такое неприятное Маша говорила про отца, что-то о его многочисленных девушках. Это уже серьезнее. Надо будет об этом узнать поподробнее. Таня подобралась и приготовилась слушать. Ничего, ей не привыкать. В Париже она всегда держала ухо востро. Вот здесь, дома, расслабилась и, как оказалось, напрасно.

Но Маша свернула разговор. «Чего это я вдруг разоткровенничалась?»

– Пойдешь к Тине?

– Пойду.

– Тогда иди, а я пока займусь делами. Интереса к ним нет, а работать все равно приходится. Пойдем, я тебя провожу. Она лежит в той самой палате, где когда-то был ее кабинет.

– А что сейчас в ординаторской?

Маша на миг замялась.

– Там сидят Барашков и наш новый доктор, ты его не знаешь, – ей очень не хотелось знакомить Таню с Дорном. – А Аркадия Петровича ты, по-моему, не очень любила.

– Мне сейчас кажется, я всех любила. Ты бы видела, какая у меня в Париже была начальница – сущая гремучая змея.

Маша улыбнулась, но напряжение ее не оставляло. Они пошли по коридору. Таня в своем распахнутом белом пальто, на высоких каблуках с любопытством осматривалась по сторонам.

«Будто кинозвезда занимается благотворительностью», – сжалось сердце у Маши.

– Ничего не узнаю. Как все изменилось... Как стало современно, не хуже, чем в Париже.

– Мне помог отец, – не без гордости сказала Мышка.

Таня внимательно на нее посмотрела.

Когда они проходили мимо ординаторской, как назло, открылась дверь, и вошел Барашков.

– Татьяна?

Сама не зная, как это получилось, Таня охнула и повисла у него на шее.

– Что, девочка, соскучилась? – Аркадий дружелюбно похлопывал ее по спине. – По мне все скучают. Между прочим, и Тина здесь.

– Мы к ней и идем.

На шум вышел и Владик. Остановился в дверях, с любопытством поглядывая на Таню.

– Это наш бывший доктор, – вынужденно объяснила Маша.

– Доктор Танья, – Таня улыбаясь протянула Дорну руку.

– Она приехала из самого Па-ри-и-жа, – полушутя важно поднял указательный палец Барашков.

– Что вы там делали? – спросил Дорн.

– Стажировалась.

– Очень приятно.

Владик отпустил Танину руку и скрылся в ординаторской. Никакой искры в его глазах Маша не заметила.

«Милый! – подумала она. – Он не пленился этой красавицей. Как я люблю его, как я ему верю!»

Таня, казалось, с некоторым разочарованием двинулась дальше.

Всей компанией дошли до последней по коридору палаты и постучали. Барашков заглянул к Тине первым.

– А угадай, кто к нам пришел?

Валентина Николаевна сидела на постели в голубом халатике в мелкий цветочек. Таня опешила. Куда девалась та прежняя решительная, быстрая женщина, которую она, Таня, даже раньше немного побаивалась? Перед ней сейчас сидела такая по-домашнему спокойная тетенька, не безобразная, даже по-своему симпатичная, но абсолютно ничем не выдающаяся.

– Это еще что! Ты бы видела, какая она к нам поступила перед операцией, – еле слышно шепнула Тане в затылок Маша.

– Девочки! Неужели мы опять все вместе? – встала с кровати Тина. – Какие вы обе стали взрослые! А были пичуги!

Слезы опять навернулись Тине на глаза. Да что это сегодня было с ней такое?

– Ашота нет, – сказал Барашков. – Звонил мне, все обещал, что приедет. И все не едет. Засосала его, видно, Америка.

Все помолчали немного.

– Хотелось бы мне его увидеть, – сказала Тина.

– Нам тоже! – эхом отозвались девочки.

Барашков вынул из кармана какую-то книжечку и достал из нее сто долларов.

– Вот видите бумажку? Я ее получил от Ашотова пациента в последний день, когда нас тут всех разогнали. А я не потратил, хоть был тогда здорово на мели. В водительское удостоверение положил и сберег. Гаишникам тоже, между прочим, не предлагал. – Все засмеялись. – Чего вы смеетесь? Приедет Ашот – отдам. Или пропьем вместе.

– Вот это вернее, – сказала Тина. – Нас не забудьте тоже пригласить!

Таня смотрела на нее и думала: «Нет, она прежняя. Такая же, как раньше. Только ей не идет болеть. Она должна быть в белом халате, как раньше, на каблуках. Ведь ее все раньше уважали – от главного врача до заведующего патанатомией».

– Валентина Николаевна, а вы поете? Ведь вы раньше замечательно пели. Я и сама слышала, и мне рассказывали?

Мышка удивленно посмотрела на Таню. Надо же, какие подробности она помнит! А вот у нее, Маши, совершенно вылетело из головы, что Валентина Николаевна действительно прекрасно поет. У нее раньше было замечательное сопрано...

– Нет, девочки. Больше не пою.

– Почему?

– Баловство одно. Петь должны профессионалы.

Тина опустила глаза, и Барашков подумал, что, видимо, с пением у Тины связано что-то неприятное.

Дверь в палату открылась, и вошел незнакомый Тане человек. Он удивленно посмотрел на присутствующих, поздоровался со всеми, подошел к Тине, поцеловал ее в щеку.

– Это, девочки, мой Володя!

Таня с удивлением увидела, как заблестели Тинины глаза, какая прелестная, мягкая улыбка засветилась на ее губах. «А ведь она все еще очень привлекательна, – подумала Таня. – Если снять с нее этот дешевый халатик, приодеть...»

– Ну, мы еще зайдем, – вытурил всех, кроме Азарцева, из палаты Барашков.

– Володя, я так рада, что ты снова пришел... – Тине хотелось взять его за руку и так держать. – Ты зачем вернулся?

– Принес тебе из магазина кефир, творог. Вот какая-то булочка. Сказали, что свежая.

– Володя... – Ей так хотелось прикоснуться к нему лицом, обнять, прижаться...

Но он аккуратно расставил все на тумбочке и встал в дверях.

– Мне нужно идти. Пора кормить мышь.

– Иди.

– И собаку.

– Хорошо. Спасибо, что забежал. Тебе ведь пришлось из-за меня возвращаться?

– Да нет, – Володя ненавидел лгать. – Я работал недалеко.

– Я не буду тебя спрашивать где. Не бойся.

– Я и не боюсь.

– Ну, иди.

Тина подумала, что отпускает его с легким сердцем. Всю ночь она будет спать счастливой – он забежал к ней с каким-то дурацким кефиром, заботится о ней. Может быть, он все-таки любит ее?

– Все. Спокойной ночи.

– Если завтра устанешь, не приходи. Я позвоню, если что-нибудь будет нужно.

– Посмотрим. – Он закрыл за собой дверь.

Это прощальное «посмотрим» кольнуло Тину. «Значит, не придет?» – подумала она. Ну что ж. Если устанет, пусть не приходит. Действительно, не так уж обязательно тащиться через весь город каждый день. Она ведь скоро вернется домой.

Таня прощалась с Мышкой у лифта. Азарцев подошел, нажал кнопку. Приехал лифт. Рыжая старуха-лифтерша в белом халате с сухими пятнистыми лапками-руками открыла дверь.

– Едем вниз?

Красные коготки, как руки дирижера, взметнулись к кнопкам лифта.

– Я вниз, – сказал Азарцев и взглянул на девушек.

– Я тоже вниз, – Таня легко чмокнула Машу в щеку и шагнула вперед.

Азарцев посторонился:

– Проходите.

– Какой джентльмен, – спиной отметила старуха и закрыла двери.

– Довезите без приключений, Генриетта Львовна, – улыбнулась Маша и на прощание махнула.

– Уж довезу, не беспокойтесь!

– Будто в Америку уезжаем, – посмотрела на спутника Таня.

– Будто на другую планету, – отозвался он.

Они стояли в обшарпанном больничном лифте и молча смотрели друг на друга. Лифт остановился на первом этаже.

– Приехали, молодые люди! – сказала Генриетта Львовна и открыла двери.

Азарцев и Таня вышли. Двери закрылись, и лифт опять уехал вверх. – По-моему, она ведьма, – сказал Азарцев.

– По-моему, тоже. – Таня не понимала, почему она стоит и не отходит от этого человека.

– У вас грустные глаза, – заметил Азарцев.

– И у вас.

Они еще помолчали, не зная, что сказать.

– Вы на машине или в метро? – спросила Таня.

– В метро.

– Я тоже в метро.

И как прорвало. Если бы до метро было десять километров, они и то не заметили бы, как проскочили этот путь. Они размахивали руками, они смеялись и показывали друг другу язык, они лизали мороженое и чуть оба одновременно не свалились в огромную лужу из стаявшего снега. Они прошли через турникеты метро и даже не помнили, как заплатили. Когда они ехали на эскалаторе, лампы на потолке кружились вокруг. Танины волосы развевались и блестели, Азарцев хохотал, показывая ровные некрупные зубы.

Остановились они только в середине зала, среди бегущей толпы. Остановились, как проснулись.

– Мне направо.

Его глаза потухли.

– А мне, к сожалению, налево.

– До свидания.

Она запахнула меховой воротник и пошла.

– Постойте!

Таня остановилась.

– Мы больше не увидимся?

– Не знаю.

– Дайте ваш телефон.

Она порылась в сумке.

– Вот, на карточке.

Подошел поезд. Таня повернулась и исчезла в вагоне среди людей. Азарцев подержал в руках карточку, посмотрел на нее, потом смял и засунул поглубже в карман. «Выброшу по дороге, – решил он. – Какое-то наваждение».

Он вернулся домой, впервые без содрогания покормил Дэвида и почистил его клетку, покормил сенбернара и погулял с ним, перед сном еще раз позвонил Тине и был с нею нежен. А когда заснул, впервые за несколько месяцев почувствовал возбуждение. Оно пришло внезапно, как в молодости, и окончилось так же бурно. И он, проснувшись, был совершенно уверен, что это прекрасное ночное излияние прочно связано с образом его новой знакомой.

Утром он еще сдерживал себя, довольно долго. Сколько мог, часа три. А в обед не выдержал, отыскал в кармане смятую бумажку и позвонил.

16

Таня не поехала к Филиппу в старый московский переулок. Позвонила, сказала, что должна быть у родителей, выдумала предлог. Это решение не было связано со встречей с Азарцевым. Тане требовалась пауза – обдумать Машин рассказ об отце. И, кроме того, ей совершенно не понравилась квартира Филиппа.

В тот вечер, когда шофер привез ее в старый дом, она не успела даже ничего толком рассмотреть. В маленькой спальне была разостлана постель, на прикроватной тумбочке – сервирована самая обычная закуска. Бутылка «Советского шампанского» остывала в настоящем серебряном ведерке со льдом, но лед был взят из старого дребезжащего холодильника в кухне. Его рев потом мешал Тане спать всю ночь.

– Ностальгия по советскому? – щелкнула Таня ногтем по бутылке.

– Бывает иногда. Я ведь из советского родом.

– «...И как постранствуешь, воротишься домой...» – с усмешкой вспомнила Таня.

– Надоело странствовать. Хочется уже пожить дома. Иди сюда.

Филипп повлек ее на кровать, и Таня не стала сопротивляться. Она бы даже сказала, что очень неплохо провела эту ночь, если бы не чертов холодильник.

Но утро оказалось безрадостным. Филипп разбудил ее в восемь. Таня открыла глаза и не сразу поняла, где она. Перекошенные темные шторы закрывали окно. В спальне горел старый ночник. В детстве она делала уроки под такой лампочкой – металлический красный колпак на пластмассовой прищепке, она зацепляла его за край полки, на которой стояли учебники.

Филипп уже был в своем обычном хорошем костюме, в дорогой рубашке, модном галстуке.

– Я ухожу, у меня дела. – Он поцеловал ее в щеку. – А ты тут устраивайся. Если хочешь, можешь что-нибудь поменять местами. Из мебели, я имею в виду. Вот деньги на расходы. Я не буду возражать, если ты что-нибудь приготовишь к моему приходу. Я вернусь в восемь. У тебя масса времени.

Он подмигнул ей и ушел. Она со стоном перекатилась по постели на другой край, легла на подушку. От подушки исходил запах Филиппа – чистой кожи и дорогого парфюма. «Неплохой, в принципе, запах», – решила Таня и перекатилась назад, на свою подушку. Проспала еще часа два и проснулась от того, что с железного козырька крыши над окном на балкон стала падать капель. Звук был звонкий, весенний, отчетливый. «Что у него, поднос, что ли, там стоит?»

Таня больше не могла заснуть и решила осмотреться. Раздался звонок городского телефона. Откуда он? Из коридора, определила Татьяна.

Звонил Филипп.

– Ну, как ты? Что делаешь?

– Знакомлюсь с твоей квартирой.

Голой Тане было холодно стоять босыми ногами на полу, она взяла телефонный аппарат, старый, с черной тяжелой трубкой, и затащила в комнату.

– А ты одета? – вдруг поинтересовался Одинцов.

– Нет.

– Имей в виду: в коридоре квартиры и на лестничной площадке установлены камеры. Изображение подается вниз на охрану.

– Консьержке? – Таня выглянула в коридор, шаря глазами по потолку.

– Нет. В подъезде есть еще и другая комната. Там сидит мой личный охранник. Караулит вход в подъезд и в квартиру.

– Хорошо, что ты мне об этом вовремя сказал, – заметила Таня. – Именно в этот момент этот охранник любуется всем тем, чем ты ночью любовался один.

– Ну так иди оденься.

– Иду.

– Я подожду. Буду на телефоне.

Таня нарочно повела плечами, так, чтобы всколыхнулась грудь. Пусть все передается на камеру. Назло. Она повернулась, помедлила секунду, чтобы ее могли хорошо рассмотреть, и ушла в комнату. Замоталась тем, что попалось на глаза – простыней. Снова взяла трубку.

– Ну, так что? Я слушаю.

– Ты оделась?

– Замоталась простыней. Кстати, – она посмотрела на ткань, – простыня старенькая. Хотелось бы поновее и получше.

– Купи. Я оставил в кухне деньги.

– Хорошо.

Он помолчал.

– Э-эй!

– Ну?

– Я так понимаю, что ты уже попозировала перед охранником. Правда?

Она обозлилась.

– Правда. А он молодой?

– Честно говоря, не очень. Тупой и толстый.

– Жаль. А ты откуда знаешь, что я позировала?

– А я тебя уже довольно хорошо знаю.

– Ты что, из-за этого сердишься?

Он помолчал.

– Нет. Меня это, наоборот, возбуждает.

– А меня не очень, – обозлилась она. – Я что тебе, обезьяна в цирке?

Он захохотал.

– И этот вариант ответа я предвидел. Имей в виду, я пошутил. Камера в коридоре выведена на площадку, так, чтобы было видно, кто стоит перед дверью. Дверь-то, надеюсь, у тебя закрыта?

– Закрыта. Но если хочешь, могу пойти открыть.

– Не надо. Простудишься, там сквозняк. Ну, пока. До вечера.

– До вечера.

Она задумчиво положила трубку. Филипп ее разыграл. Таня опять посмотрела на потолок. Если камера все-таки есть и в коридоре, он потом будет хохотать, что она его проверяла. Не будет она больше на потолок смотреть! Наплевать. В Париже у нее компьютер вскрывали, здесь на видеокамеру снимают, что за жизнь...

Таня бросила простыню, натянула джинсы и свитер и принялась осматривать свое новое жилище.

Квартира явно была обитаема до нее. Она представляла собой какую-то странную смесь собранных вместе старых и новых вещей. Старых, по-видимому, перешедших к жильцам по наследству, и новых, кем-то приобретенных по необходимости в последнее время.

Совсем не таким представляла себе Таня жилище современного человека, каким считала она Филиппа Ивановича. Ремонт не делали лет пятнадцать. Наряду с новыми кожаными креслами в большой комнате стоял плоский невысокий сервант шестидесятых годов с какими-то старомодными хрустальными вазочками. В кухне рядом с суперсовременной кофейной машиной стоял старый «Саратов», который как раз и гремел всю ночь, а на нем красовались дремучий печной горшок и чугунная сковородка. Впечатление было такое, что старые хозяева оставили в квартире свои ненужные вещи, а новый хозяин из каких-то соображений или из лени просто не удосужился выбросить все лишнее. И вообще, сама квартира, кроме того, что удачно была расположена в центре города, не отличалась ни уютом, ни удобством планировки, ни размерами. Обычная двушка со смежными комнатами, отделенными друг от друга раздвижными дверями, небольшой коридор, перегороженный рамой от старого подросткового велосипеда, и кухня в семь квадратных метров с белорусской газовой плитой, шатким столиком у окна, двумя табуретками и навесным шкафчиком, внутри которого, как обнаружила Таня, хранились три пыльные кастрюли.

В спальне стояли деревянная кровать и старый скрипучий шифоньер с пустыми полками внутри, старомодными галстуками на рейке у зеркала и с вельветовой курткой хозяина на плечиках, которую он утром снял, чтобы сменить на костюм. Зато секретер и трюмо были новыми (итальянскими, как смогла определить Татьяна), и на их лакированной поверхности валялись чья-то забытая щетка для волос и пустая баночка из-под крема. «Французский», – покрутила в руках баночку Таня. Обои на стенах давно уже требовали замены, потолки были серыми от пыли. Окна со старыми бордовыми шторами выходили в унылый московский двор, где вплотную друг к другу стояли машины, а в середине двора под тремя березами скучала пустая, давно некрашеная песочница.

Таня вышла на балкон. Капель все еще стучала по какой-то облезлой железяке, неизвестно как туда попавшей. Парочка дворовых собак – черный кобель и его грязно-серая подружка – с деловым видом бегали по двору, принюхиваясь к углам. Таня вспомнила, как однажды на узкой парижской улочке, где стеной вдоль проезжей части стояли припаркованные автомобили, они с Янушкой наблюдали, как из подъезда вырвалась на улицу маленькая собачка. Ей совершенно негде было побегать среди сплошного асфальта, и поэтому, увидев зеленый мохнатый коврик на пороге маленького магазина, она устремилась к нему. Окропив мимоходом попавшийся на дороге ящик для мусора, собачка с визгом повалилась на коврик на спину и стала валяться на нем, задрав кверху все четыре лапы.

«Интересно, как бы себя почувствовала парижская собачонка в этом дворе? – подумала Таня. – Наверное, как я на Вандомской площади. Какой простор! Сколько мусорных баков! – Она усмехнулась, отошла от окна и села в одно из кожаных кресел. – Однако что же означает эта квартира? Изнаночная сторона жизни магната? Проверка меня на всхожесть?» Таня задумалась. Дом родителей по сравнению с этой конурой показался ей оплотом чистоты и уюта.

«Во всяком случае, будет неестественно, если я все оставлю как есть и не спрошу у Филиппа, что означает такое запущенное жилище. Надо выяснить, долго ли он собирается в нем жить. А пока, – вздохнула Татьяна, – я должна купить продукты, постельное белье и... – она задумалась, чем бы украсить новое жилище... – куплю букетик цветов».

Когда через несколько дней Таня попала к Маше в отделение, она поняла, что старая квартира была чем-то вроде проходного теста. Как и то, что Филипп оказался нетребователен к еде и чистоте, но совершенно не переносил никаких перестановок. И Танина просьба выбросить старый «Саратов» оказалась для него трудновыполнимой. «Что же он хочет, чтобы я всю жизнь просидела среди этого старья?»

И в тот вечер, когда возвращалась с Азарцевым из больницы, Таня вернулась домой к маме с папой.

* * *

– Что, уже надоел старый любовник? – поинтересовался у жены Танин отец, узнав, что дочка собирается ночевать дома.

– Вася, я тебя прошу, ничего ей не говори, не мешай, она сама с собой разберется. – Танина мама опять накрывала на стол. – Пришла дочка к ужину – замечательно. Какая тебе разница, откуда она пришла?

– Воля у нее есть, умом бог тоже не обидел, что она болтается-то, как г... в проруби? Никак место в жизни себе не найдет.

– Насильно ты ее все равно не заставишь делать то, что она не хочет. Поживет с этим человеком, разберется сама, нужно ей это или нет.

– Так он, как я понял, не собирается на ней жениться?

– Как будто это главное, милый мой. Да если бы ты тоже не хотел на мне жениться, но сказал, поедем со мной в Москву так, я бы ведь поехала! Даже не раздумывая!

– Неужели бы поехала? – недоверчиво спросил Василий Николаевич. – А я-то, дурак, сразу жениться тебе предложил. Если б я знал, может, до сих пор бы холостяком ходил...

– Что, теперь жалеешь? – насмешливо спросила Танина мать, ставя на стол тарелку.

– Нет, не жалею. – Он взял руку жены и поцеловал. – Жалею, что очень быстро проходит жизнь.

– Но ты обещаешь не вмешиваться в Танькины планы?

– Послушай, у меня знакомые спрашивают про нее, а я даже не знаю, что сказать.

– А ничего не говори. Потерпи, может, еще все само рассосется! Одумается сама, или тот мужчина ее бросит... Надо быть гибче. Это как в науке: результат приходит на подготовленную мыслью почву. И потом, она жила без нас с тобой в чужой стране два года. А ты хочешь опять взять ее под свою опеку. Разве она вытерпит? С ее-то характером?

Отец вздохнул, вылез из-за стола, понес в раковину свою грязную тарелку. Как непросто сознавать, что из маленькой, хорошенькой и такой родной девочки вырос человек, которым он, ее отец, практически не может управлять!

– Может, мне этому старому козлу морду набить? – спросил он.

«Как бы он нам всем не набил», – хотела ответить жена, но сдержалась.

– Я думаю, это только усложнит проблему.

Весь вечер Таня была задумчивой и молчаливой. Родители не спрашивали ее ни о чем. Она поела и отправилась спать в детскую. «Как хорошо все-таки дома! Не хочу идти в ту вонючую конуру», – думала она, засыпая, про квартиру Филиппа.

А про Азарцева думала только, что муж у Валентины Николаевны оказался очень славный. И даже удивилась, когда на следующий день услышала его голос.

– Танечка, я умираю без тебя. Я хочу тебя видеть.

Она удивилась, но виду не подала и в тот же день назначила ему свидание. «Ничего, посидит еще один денек со своим холодильником», – с мрачным удовольствием подумала она про Филиппа.

И понеслось...

«Какой он забавный», – думала Таня про Азарцева.

«Какая она красивая, добрая, умная, – думал Азарцев. – Тина? Да, Тина. Она лежит в больнице, нужно к ней сходить».

Прошло уже три дня, а он не приходил к Тине, даже не звонил ей. На ее звонок только один раз коротко ответил, что очень занят и перезвонит потом, а потом сбрасывал входящие звонки от нее. Он не мог разговаривать с Тиной. Он просто не знал, как он будет с ней говорить. Куда бы он теперь ни шел, где бы ни работал, в глазах стояла только Таня, ее лицо, ее улыбка, весь ее облик – все другое исчезло из его сознания.

– Только ты мне ничего не говори, не рассказывай о себе, – просил Владимир каждый раз при встрече.

– Почему?

– Вдруг какая-то деталь промелькнет, и из-за нее все померкнет? Я не хочу ничего о тебе знать. Я только хочу тебя видеть.

– И все? – на третий день их знакомства неосторожно пошутила Татьяна. Он замолчал, а вечером предложил поехать к нему.

– Вечером я не могу. Ты же знаешь, я не сво...

– Молчи. Не можешь вечером, давай с утра.

Она удивилась.

– Хорошо. С утра. Но ты разве не работаешь?

– Работаю. Но могу позвонить, и мне оставят работу на вечер.

– А где ты работаешь?

– Не хочу говорить.

– Но как же? Может, ты дворник?

– Нет, слесарь.

– Никогда еще не была влюблена в слесаря.

– А ты в меня влюблена?

Татьяна задумалась.

– Наверное. Иначе чем объяснить, что я мотаюсь с тобой по городу третьи сутки?

– У меня живут собака и мышь. Ты не боишься?

– Да я сама, как собака. Гав-гав! Но все-таки, – она пытливо заглянула ему в глаза, – как я поняла, вы с Валентиной Николаевной...

– Молчи, молчи. – Он покрывал поцелуями ее лицо. – На свете никого нет. Только ты, только ты. Никакой Валентины Николаевны. Вообще никого...

Разговор происходил вечером четвертого дня, считая с тех суток, когда Азарцев последний раз был у Тины. Когда Аркадий на пятый день утром, как всегда, зашел к Толмачёвой с планом обследования, он не узнал пациентку.

– Что с тобой? У тебя грипп? – Он приложил руку к Тининому лбу и поразился, какой он холодный. Но щеки у нее горели.

– Аркаша, милый, – Тина и говорила отрывисто, как в лихорадке. – Кончай свои исследования. Я должна сегодня уехать домой, иначе я умру.

– У тебя что-нибудь случилось?

– Случилось. Не знаю. Володя исчез. Дома его нет, телефон не отвечает. Я должна уйти.

– Тина, – Барашков стал очень серьезным. – Я не хотел тебе говорить, но у тебя есть проблема...

Она уставила на него горящие глаза.

– Снова опухоль?

– К счастью, нет. Но довольно значительные изменения в миокарде по ишемическому типу.

– Это ерунда. – Она быстро повернулась и стала складывать вещи. – У кого теперь нет изменений в миокарде по ишемическому типу! Это пишут в каждом ЭКГ у всех людей старше тридцати лет.

– Не шути, надо подлечиться. И довольно основательно...

– Аркадий! – Тина остановилась и посмотрела на доктора долгим взглядом. – Я не знаю, как я выжила эти четыре дня без Азарцева... Сегодня пятый. Я уже все передумала... я уже даже все морги обзвонила...

– Что ты волнуешься? – взорвался Барашков. – Что он, ребенок, твой Азарцев? Ну, напился, наверное. Теперь ему стыдно. Завтра придет, как огурчик.

– Ты не понимаешь, он же может что-нибудь сделать с собой... – повернулась к нему Тина. – Может быть, пока я тут с тобой разговариваю, он уже... висит... – Она захлебнулась. – Короче, Аркадий, ты можешь меня отвезти домой? Прямо сейчас.

Барашков заметил, как мелко дрожит у Тины челюсть, и махнул рукой.

– Будь по-твоему. Собирайся.

Он еще донес до ее квартиры сумку, помог взобраться на пятый этаж.

– Господи, Тина, я сейчас вспомнил, как ты валялась тут в коридоре без сознания... Это был такой ужас!

За дверью заскулил сенбернар. Тина, не отвечая, быстро открыла дверь, вошла. Сеня выскочил к Барашкову и, не удержавшись, сделал лужицу у его ног.

– Ты чего это, друг?

Тина остановилась на пороге комнаты. Барашков остолбенело вошел следом за ней. В квартире творилось черт знает что. Почему-то Барашкову запомнились тонкие колготки, висевшие на люстре. Другие предметы одежды, как мужской, так и женской, валялись по всей комнате. Подушки и одеяла, простыни и ковер – все было перепутано, перемешано, как будто в квартиру ворвались воры и перевернули в ней все вверх дном. Обнаженная молодая женщина, как с журнальной картинки, лежала на полу на белом пальто, и ее светлые волосы мотались из стороны в сторону по пушистому меху. Азарцев сжимал запрокинутые руки своей возлюбленной. Барашков даже не понял, что это Татьяна. Азарцев склонялся и разгибался на ней с закрытыми глазами, и Аркадия поразило выражение блаженства и муки на его лице. Такое выражение могло бы принадлежать великому актеру в какой-нибудь самой большой его роли, но совершенно не вязалось с тривиальностью позы Азарцева, с видом раскинутых длинных женских ног.

– Я тебя люблю! Я тебя люблю! – Это был стон, рев, вопль исходящей экстазом души.

Татьяна первая почувствовала что-то враждебное. Наверное, потянуло холодом с лестничной площадки. Она запрокинула голову и увидела Тину.

– А-а-а! – закричала она и, приподнимаясь, обхватила Азарцева руками.

– Ты кончила?!

Выражение торжества на лице Азарцева сменило гримасу напряжения и муки. Он испустил животный вопль и упал на Татьяну, содрогаясь от ощущения счастья, освобождения, возврата молодости и прежних ощущений.

– А-а-а! – она колотила его по спине изо всех сил.

– Что, моя родная? Тебе было хорошо?

– Замолчи!

Татьяна сбросила его с себя сильным движением и перекатилась по полу. Замерла на животе, подтянув под себя ноги, будто ожидая удара. Он поднял голову, поднялся на руках, увидел вошедших, вскочил, прикрылся валявшимся под ногами полотенцем.

– М-да, – выдавил из себя Барашков и поставил Тинину сумку на пол. Стуча когтями, из коридора медленно вошел сенбернар.

– Даю вам на сборы пять минут.

Аркадий обернулся к Тине.

– Пойдем на лестницу, подождем.

Она стояла позади него и смотрела на всю эту картину испуганно и беспомощно. Потом вдруг губы ее побледнели, глаза закатились, и Валентина Николаевна рухнула, как подкошенная. Сенбернар Сеня шарахнулся в сторону, и поскольку коридор был узкий, он смягчил ее падение своим боком. Тина упала на спину, но голова ее мягко скользнула по собачьей шерсти.

Барашков пытался ее подхватить, не успел. Побежал в кухню за водой. И потом, когда он брызгал Тине в лицо и пытался нащупать ее пульс, в его глазах еще долго стояла ее безжизненная рука на полу.

* * *

– Подожди меня. Не уходи! – сказал Азарцев уже одетой Тане, когда она подобрала с пола свое пальто и, осторожно перешагивая через простыни и одеяла, проскользнула к выходу. Сенбернар зарычал на нее, приподняв морду.

– Подожди, я сейчас быстро все соберу.

Азарцев быстро сновал по комнате, складывая раскиданные вещи.

Таня замерла у стены, стараясь не смотреть на все еще лежавшую на проходе Тину, на хлопотавшего возле нее Барашкова.

– Может, помочь? – наконец не выдержала она. – Что с ней?

– Иди отсюда, – буркнул ей Аркадий.

– Давайте положим Тину на постель, – сказал уже собранный Азарцев. – И мы уйдем.

– Отваливайте быстрее. Кажется, она приходит в себя.

Тина застонала.

– Пошли.

Таня взяла Азарцева за руку. Владимир отодвинул сенбернара в сторону, они вышли в подъезд.

– Как все ужасно получилось, – проговорила Таня, когда они спускались по лестнице.

– Я все равно тебя люблю, слышишь? – Азарцев остановился, прижал ее к себе и стал целовать в губы. – Я тебя люблю, несмотря ни на что.

Таня отодвинула его голову, посмотрела на него и испугалась.

«Меня, наверное, никто так еще не любил, – подумала она. – Что же мне теперь делать?»

– Куда ты сейчас? – спросила она.

– Я не хочу с тобой расставаться. Особенно сейчас.

– Я должна идти. У меня дела.

Он перебил.

– Я знаю. Ты должна идти, но это ненадолго. У меня есть другая квартира, на Юго-Западе. Там сейчас живут квартиранты, но я их выгоню. Скажу, чтоб съезжали немедленно...

– Но так не делают.

– Плевать. В конце концов, отдам им деньги. Но завтра ты должна быть там. Я встречу тебя в метро.

– Я не знаю... я ведь не свободна... Я еще не знаю, смогу ли я...

– Перестань. Дороже тебя у меня никого нет.

– У тебя вообще никого нет? – Таня широко раскрыла глаза.

Азарцев подумал. С трудом вспомнил.

– У меня еще есть дочь.

– И у тебя – дочь, – Таня бессильно уронила руки. – Везет мне на дочерей.

Азарцев прижал к губам палец.

– Тише. Я не хочу, чтобы мы о чем-нибудь говорили. Если нужно идти, давай разойдемся молча. И ни о ком ни слова.

Таня вдруг подвинулась к нему и поцеловала его в губы.

– Бедный... какой ты у меня бедный!

17

Говорят, истинные англичане – снобы. Коренные москвичи – снобы не меньше. И этот снобизм, взращенный в течение десятилетий особенным статусом Москвы перед другими городами, был Татьяне свойствен. Она впитала его с детства, и хотя никогда не делала видимых различий между жителями Петербурга, Самары и Нижневартовска, тем не менее в ее душе глубоко, само собой, укоренилось гордое знание, что она – коренная жительница самого лучшего города страны. Но когда ей пришлось пожить за границей, ее беременность Москвой как-то сама собой закончилась, а нерожденный младенец не вызывал больше ни сожаления, ни горечи.

Таня вышла на «Маяковской», когда-то самой любимой своей станции, не обращая никакого внимания на потолочные мозаичные панно. А ведь в Париже она не раз вспоминала эту станцию, как любила стоять с отцом в вестибюле, держа его за руку, и, задрав голову до головокружения, рассматривать любимые композиции на потолке. Но сегодня, появившись на «Маяковской» после двухлетнего перерыва, Таня совершенно не вспомнила ни о планирующих самолетиках, ни о цветущих яблоневых ветвях, которыми так любовалась в детстве. Она торопилась в квартиру Филиппа.

Позади гостиницы «Пекин» к ней кинулась какая-то тетка в невообразимой шляпе и с толстой сумкой через грудь.

– Девушка, до площади Маяковского как добраться? На чем я могу доехать до площади Маяковского?

Таня посмотрела на нее, не понимая.

– На чем доехать до площади Маяковского? Знаешь или нет?

Тетка тоже не понимала, следует ей ждать ответа или спрашивать у кого-то еще.

– Пардон, мадам, – к Тане вернулась способность соображать. – До площади Маяковского вы можете доехать только верхом на мне, ибо она в двух шагах, – и Таня махнула рукой в сторону каменного Владимира Владимировича. – Но я вас не повезу. Вы слишком много кушать!

– Сумасшедшая какая-то.

Тетка опасливо отодвинулась, а Таня, ужасно довольная собой, побежала по мокрому тротуару к дому. Если Татьяна на первых порах и спрашивала дорогу в Париже, то все, к кому она обращалась, искренне старались помочь. Но, видимо, этого снобистского московского «Ну, разве только на мне!» ей все-таки не хватало.

Она бежала и думала: как же так? Что она за человек? Она сейчас обманула двух людей, не сделавших ей ничего плохого, Филиппа и Тину. Она поступила плохо, бездумно и безрассудно, вступив с Азарцевым в связь. И вместе с тем она не чувствовала никакого раскаяния. Ей было весело от этого, и замирало сердце, как будто она отправилась в опасное приключение, зная, что приключение ненастоящее. Это было похоже на глупый аттракцион, комнату смеха. Зайдешь в дурацкую круглую комнату – там висят зеркала. Ты ужасаешься, видя в них себя, – но ведь это хоть и глупое, но все-таки развлечение. И ты прекрасно знаешь: достаточно выйти на улицу – и снова все встанет на свои места. Главное – найти вовремя выход.

Она быстро миновала консьержку, с любопытством поглядевшую ей вслед, и поднялась пешком на четвертый этаж. Поколебавшись, повертела ключ в руках, вставила его в замочную скважину и осторожно повернула. Дверь открылась. В коридоре было темно, зато дальше в комнатах горел свет.

Таня замерла. Кто-то ходил, и по звуку шагов, по стукам и небольшому громыханию можно было догадаться, что человек сердит – ворчит, стучит, расшвыривает вещи.

– Кто здесь?

Таня почему-то нисколько не испугалась. Шаги в комнате прекратились. «Авантюрная у меня теперь пошла жизнь», – хихикнула Таня и вошла. Невысокая женщина в точно таком же пальто, как у нее, белом, с пушистым мехом, обернулась к двери. Таня опешила:

– Маша?!

Мышка от удивления вытаращила круглые глазки и даже приоткрыла рот.

– Так вот, оказывается, кого мой папочка из Парижа притащил! А я ведь и не догадалась, что ты меня дурила, – сказала она холодно и твердо. – Ай да Танюша, ай да молодец! Отец все уши мне прожужжал, мол, такая девушка – и умница, и красавица! Очень хотел нас с тобой познакомить.

– А ты что, против? – спросила Таня. Стараясь казаться естественной, она расстегнула пальто и бросила его в кресло, сама села на диван. – Я тоже не ожидала тебя здесь увидеть.

– Почему же это? В моем визите как раз нет ничего необычного. Я ведь к себе домой пришла. Эта квартира – моя.

– Я не вмешиваюсь в ваши отношения с отцом, – пожала плечами Татьяна. – Он дал мне ключи и сказал, что я буду здесь жить.

Мышка помолчала.

– И ты не знала, что он мой отец?

– Не знала. Сообразила только во время нашей последней встречи.

– Но ведь мы похожи! И у нас с отцом одна фамилия.

– Я паспорт у него не проверяла. А сходство – мало ли кто на кого похож... Я не подумала о тебе, извини. А потом, даже если бы я и знала, что ты – его дочь, что бы это изменило?

Они помолчали. Мышка свернула какую-то тряпку, убрала ее в шкаф. Надела сапоги.

– Ты что, действительно собираешься здесь жить?

– А почему бы и нет?

– Имей в виду! – Мышка с высоты своего маленького роста взглянула на высокую Таню с угрозой, что выглядело скорее забавно. – Имей в виду! Здесь много разных бывало! – Таня высокомерно подняла бровь, а Мышка вздернула подбородок. – И эти старые вещи, что стоят в квартире, – это моя память, и я никому не позволю их убрать! Поняла?

– Нужны мне твои вещи, еще с ними возиться...

Таня прошла в ванную, напустила в ванну воды. Коричневая дорожка ржавчины бежала от самого крана до сливного отверстия.

– Развела здесь антисанитарию! – нарочно крикнула Таня в сторону Мышки.

– Я тебя сюда не звала.

Мышка схватила свою сумку и, не попрощавшись, вышла из квартиры.

«Только бы он на ней не женился! Только бы не женился!» – повторяла она как заклинание всю дорогу до дома и даже когда нажимала на кнопку ворот, ограждающих престижный московский пентхаус.

– Отец не приезжал? – спросила Маша у охранника, бросившегося открывать ворота.

– Не приезжали Филипп Иванович! – уверенно ответил охранник. – Ни сами не приезжали, ни водитель его не приезжал.

«Он, наверное, и не приедет, поедет сразу туда!» – догадалась Мышка, и сердце у нее защемило от ревности.

В холле первого этажа ее встретил охранник второй линии. Она быстро кивнула ему, чтобы он не заметил ее расстроенного лица, и поднялась в квартиру. Домработница, предупрежденная охраной, открыла ей дверь.

– Кушать будете, Машенька?

– Не буду. Только чаю выпью.

Домработница приняла у Маши пальто.

– Ой, где-то пылью запачкали!

Она пару раз провела щеткой по подолу и повесила пальто в шкаф.

Маша прошла в спальню. Села на кровать, потом опустилась на спину, не поднимая ног.

«Ну почему все не складывается? – спрашивала она себя, глядя в безукоризненно ровный потолок. – Была семья – мать, отец, бабушка, дочка. Все ходили на работу, дружно жили, дочка росла, ни о каких заграницах не думали! Быть богатыми не мечтали. Максимум, чего хотели, – поехать на Золотые Пески. Потом – бац, вторая смена! Папа – миллионер, мама – миллионер... Все что хочешь могут купить. У мамы – завод, у папы – девушки. Бабушка умерла. Дочка живет в пентхаусе одна-одинешенька...»

– Чай, пожалуйста, Машенька.

– Иду.

Маша встала, прошла в кухню. На изящном блюдечке желтел тонко порезанный кружочками лимон, в фарфоровой чашке золотился чай.

– Конфетки нет? – спросила Маша, размешивая сахар своей детской серебряной ложкой с коричневым медведем на конце ручки.

– Пирожное есть, специально для вас покупала, свежее, с ромом.

– А коньяка нет?

– Как же нет? У нас всегда есть хороший коньяк. Филипп Иванович любит. «Курвуазье» или «Наполеон»? – Домработница полезла в резной буфет и достала несколько бутылок на выбор. – Вот еще «Мартель» и «Реми Мартен». – Она надела очки, прочитала по-французски: – «Луи Тринадцатый. Гранд Шампань».

– Давайте их все сюда. Сейчас буду сравнивать, как девушек, – скомандовала Маша.

Домработница с удивлением на нее посмотрела. Такого решительного и угрюмого выражения лица у своей хозяйки она еще никогда не видела.

* * *

– А есть у нас что-нибудь поесть? – Филипп Иванович опять влез в свои широченные джинсы и вельветовую куртку.

– Я не успела.

Только Таня вышла из-под душа, как раздался звонок в дверь.

– Ты занятая девушка, я знаю.

Филипп притянул ее к себе и поцеловал. «Столько поцелуев в день, сколько сегодня, у меня, пожалуй, за всю мою жизнь не было», – подумала Татьяна.

– Тогда одевайся, пойдем куда-нибудь, поужинаем. У меня сегодня был неплохой денек – провел важные переговоры.

Одинцов снова снял домашнюю куртку, которую пятнадцать минут назад натянул с видимым удовольствием, и стал надевать ботинки.

«А животик-то мешает», – мельком взглянула от зеркала Таня и вспомнила худощавого Азарцева. Ей опять стало страшно и весело. Три года без любовника – и вот сразу двое!

Она натянула свой «примороженный изморозью» свитер и куртку с хвостиком.

– Не замерзнешь?

– Мы куда-нибудь недалеко.

– Тут есть одно неплохое местечко.

Таня не знала, говорить или не говорить Филиппу, что сегодня она видела его дочь. Тогда пришлось бы сказать, что она была знакома с Машей и раньше. Все это выглядело как-то неубедительно. Таня решила пустить все на самотек.

Водитель уже уехал, и они пошли пешком по вечерней Москве.

– Не Елисейские Поля, – сказала Таня.

– А я люблю Москву. Особенно район «Кропоткинской». От Христа Спасителя до Садового кольца. И бульвар. Когда я был студентом, еще никакого Спасителя не было, и мы с ребятами ходили в бассейн «Москва». В институте давали абонементы. Он был как раз на этом месте. И я его как будто и сейчас вижу под всеми этими куполами. После плавания от хлорки у всех ужасно чесались глаза, но почему-то если мы потом шли пить пиво – вся эта чесотка проходила.

– У тебя же крест на груди, а ты богохульствуешь.

У Тани появилось странное ощущение, что они с Мышкой – будто две потерявшиеся в раннем детстве сестры из какого-то сериала и теперь из ревности борются за любовь общего отца. Собственного отца Таня общим с Мышкой отнюдь не считала, он занимал отдельное место.

– Крест на груди по нынешним временам никому не помешает, а на бога надейся, а сам не плошай! – объяснил свое отношение к религии Филипп Иванович.

Таня в целом была с ним согласна.

– А я, оказывается, работала вместе с Машей, твоей дочерью, – совершенно неожиданно сказала она. – Еще до моей поездки. А сегодня она приходила к нам на квартиру. Дала мне понять, что не приветствует наши встречи. Но мне вообще-то все равно, что думает по поводу наших встреч твоя дочь.

Филипп Иванович замолчал и молчал долго, пока они не пришли в небольшое кафе.

– Не очень пафосно, но хорошо кормят, – объяснил Филипп. – Я здесь обедаю иногда, когда бываю поблизости.

Они зашли в пустой зал. Сбоку к Филиппу услужливо кинулась красноротая девица в форменном темном платье, ненатурально улыбнулась, как знакомому, но ничего не сказала. Одинцов выбрал столик у окна. За окном темнели деревья и решетка бульвара. У Тани впервые защемило сердце – она вспомнила Янушку, уличные кафе, старые дома в Латинском квартале. «Ничего, – подумала она. – Если постараться, Елисейские Поля еще будут у моих ног».

Принесли еду. Они стали есть, Филипп, прищурившись, не поднимал голову от тарелки, не глядел на Таню. Что-то в нем переменилось после рассказа о Маше. Внутри Тани будто засвербел маленький бесенок.

– Тебе что, не нравится, что я раньше была знакома с Машей? – спросила она, когда им принесли кофе.

– Я родом из-под Рязани. – Филипп просмаковал первый глоток и поставил чашку. – Всего в жизни добился сам. – Он пальцами сделал знак официантке, и когда та подлетела, приказал: «Принеси коньяк, только хороший». Девица умчалась за стойку, Таня внутренне напряглась. «Это что, нотация?» Филипп продолжал размеренно, будто рубил дрова:

– Я уважаю трудовой народ. Моя дочь – трудовой народ. Эта девка, – он показал пальцем на официантку, она улыбнулась в ответ, – тоже трудовой народ. И я их уважаю.

– А я, по-вашему, содержанка. Уважения не заслуживаю, – ответила Таня.

Все в ней вспыхнуло. «Вот оно как! Они еще и месяца вместе не прожили, а ее уже укоряют». Она поднялась из-за столика.

– Сядь! – сказал Филипп Филиппович и потянул ее вниз за руку. – Я еще не решил, как вас между собой примирить. Но тебя я прошу... – Таня услышала в его голосе не просьбу, а приказ. – Бабушкины вещи не трогай! Маша очень переживает, если старые вещи исчезают и на их месте появляется что-то новое. За кожаную мебель она меня пилила месяца два.

– А кожаную мебель, по-видимому, купила моя предшественница?

– Ты очень красивая, – сказал Филипп Иванович. – И неглупая. Но сейчас ведешь себя неправильно.

Таня снова встала.

– Знаешь, Филипп, я не для того приехала сюда из... – она хотела сказать «из Парижа», – из своего исследовательского центра, чтобы выслушивать, правильно или неправильно я себя веду.

– Ты ведешь себя как дура, – повторил Филипп. – И я не хочу тебе напоминать про твой центр то, что уже говорил тебе раньше. Но что-то все-таки в тебе есть, из-за чего я тебя сюда и привез. А вовсе не из-за твоих сисек, как ты, наверное, думаешь.

– Тогда, должно быть, из-за попы, – съязвила Таня.

Филипп усмехнулся.

– Вот из-за попы – да. – Потом допил кофе и заметил уже серьезно: – А большей частью из-за того, что ты чем-то похожа на мою рязанскую бабку. Сила в тебе русская, женская есть. И фигурой, кстати, ты на нее тоже похожа.

– А ты в детстве, когда свою бабушку с заткнутым подолом видел, трахнуть ее не хотел?

Он смазал ее по щеке, но не сильно.

– Будешь дальше продолжать в том же духе?

– А ты меня не затыкай. – Таня вполне владела собой. – У меня, между прочим, папа – профессор и мама – доктор наук, и я сама – не нищая побирушка. И у меня есть свой дом, и свой мир, и все то, что я ценю, – в том числе и исследовательский центр, кстати.

Таня так говорила, но чувствовала, что все-таки не папа-профессор, и не мама – доктор наук, и даже не Центр имени Ганса Селье позволяют ей так держаться с Филиппом. Завтрашнее свидание с Азарцевым, его слова любви, повторенные десятки раз – вот что давало ей ощущение силы и внутреннего спокойствия.

– И я хочу иметь свой дом, – сказала она. – Не эту засранную квартиру, в которой жили бабушка, дедушка, дочка, внучка и десять Жучек, а мой собственный дом, в котором я буду хозяйкой. Буду покупать и переставлять, готовить и стирать все, что хочу, но для себя и своей семьи, без оглядки на непонятное и нелюбимое. Если начинать жизнь, то с чистого листа.

– С чистого листа начинают в первом классе, – сказал Филипп. – А у мальчиков постарше уже есть биографии. И я не хочу от своей биографии избавляться. Она не постыдная, я тебя уверяю.

– А у меня тоже есть своя биография. И у меня, кроме прошлого, есть еще и будущее. – Таня встала. – Спасибо за ужин.

– Сядь! – еще раз спокойно повторил Филипп Иванович. – Что у тебя прошлое и будущее, я знаю. А вот права у тебя есть?

– Только одно. Жить так, как хочу!

– Да я не об этом. – Он посмотрел на нее с хитрым прищуром. – Водительские права у тебя есть?

– Нет, – растерялась Татьяна.

– Вот и запишись завтра на курсы. Сдашь на права – куплю тебе машину.

Таня вся загорелась внутри, она уже давно хотела иметь свою машину. Но просто так сдаться она не могла.

– «Семерку»? – спросила она.

– А ты какую хочешь?

– «Ауди ТТ».

– Ну, куплю тебе «ТТ». Но для начала не новую. Посмотрим, как ты будешь водить.

– Это в качестве компенсации за квартиру? – уточнила она.

– Не перебарщивай, хватит, – приказал Филипп и знаком подозвал официантку, чтобы расплатиться. – Будешь меня возить, когда я выпью.

– А какая машина у Маши? – вдруг, прищурив глаза, спросила Таня.

– Никакой. Я ей не покупал.

– Почему?

– Да она не сможет водить. Не хочу, чтобы она рисковала. Сейчас в Москве на улицах столько придурков!

– А за меня, значит, вы не боитесь. Я и хотела услышать от вас этот ответ, – сказала Таня.

– Хватит скандалить, пошли домой! – Филипп крепко взял ее под руку. – Выпила на копейку, а разоралась на миллион!

«Ну, я тебе покажу завтра! Я тебе покажу!» – Таня стояла и смотрела в темноту, пока он ловил машину. Она словно уже ощущала себя в объятиях Азарцева. И ночью в постели с Филиппом она была, как никогда, огонь.

«Какая девчонка! – думал он, когда она уже заснула, а он прошел в ванную. – Какая девчонка!»

Филипп Иванович вдруг заметил и разбитое зеркало над раковиной, и ванну в потеках. «Надо будет спросить у юристов, что у нас сейчас делается на рынке жилья. Купить, что ли, новую квартиру? А эту оставить Маше, как она есть...»

18

– Где он? – спросила Тина у Барашкова, как только пришла в себя.

– Кто?

– Володя.

– Зачем он тебе? – удивился Аркадий. – Он ушел. Вместе с...

– Я не хочу знать, с кем он ушел. Верни его!

– Ты с ума сошла?

– Верни его! Пожалуйста... – У Тины полились слезы. Лицо покраснело и сморщилось.

– Перестань. Я даже не подумаю.

Она вдруг сползла перед ним на пол и встала на колени.

– Аркадий, я тебя умоляю, съезди за ним... – Она рыдала и не могла остановиться.

Барашков за плечи поднял ее с пола и стал трясти.

– Ну-ка, приди в себя, наконец! Хватит рыдать! Ты спасибо должна сказать, что теперь знаешь, что собой представляет этот урод...

– Аркадий, мне все равно, что ты про него говоришь. – Тина размазывала слезы по лицу. – Как ты не понимаешь, что мне все безразлично – с кем он тут был, что он тут делал... Главное – это то, что он жив, а второе – верни его, я хочу с ним поговорить, разобраться...

– В чем разбираться? Не будь смешной, Тина!

Она вдруг выпрямилась перед ним во весь рост. В сравнении с огромной фигурой Аркадия это выглядело немного смешно и неприятно.

– Как ты смеешь мне это говорить? Ты, который ничего не понимает в любви... Теперь я понимаю, что ты никого не любил, никогда не любил! Ты и меня не любил... Но мне наплевать на это, – она бормотала, как в лихорадке. – Верни мне его, хоть на час! Хоть на минуту!

Аркадию стало ее жаль.

– Подумай сама, зачем?

Она обрадовалась.

– Вернешь? Я только посмотрю на Володю, только спрошу, неужели он меня нисколько, ни капельки не любит?

– Ты думаешь, он скажет тебе правду?

Она прижала руки к груди.

– Да пусть соврет! Пусть скажет что угодно, лишь бы не уходил от меня совсем! Эта Татьяна... Она красивая, конечно... Она красивая и молодая. Но разве она будет любить его, как я?

– Тина! Перестань! Ты не похожа на себя!

– Да я и не хочу быть похожей! Пусть он вернется! Аркадий! Я не могу без него жить! Я не могу-у-у!!!

Валентина повалилась на постель и стала таскать себя за волосы, мотать головой.

Аркадий быстро прошел в кухню, набрал в кружку холодной воды, вернулся, сильным движением перевернул Тину, брызнул ей в лицо.

– А-а! – вскрикнула она. – Что ты мучаешь меня?

Тина отчетливо вспомнила тот миг, когда несколько месяцев перед операцией не Барашков, а Азарцев точно так же брызгал ей в лицо. О, что бы она только ни отдала, если бы сейчас этот миг вернулся! Он тогда заботился о ней, приходил к ней, поднимал ее, кормил, умывал... Боже, какая она была идиотка! Как она его не ценила! Зачем она тогда его от себя прогнала?

– Аркадий, – Тина села на постели, вытерла лицо простыней. Той самой, которую, уходя, поднял с пола и свернул Азарцев. – Я сейчас уже взяла себя в руки. Я тебя прошу, я умоляю, съезди за ним, пожалуйста. Я никогда тебя еще так сильно ни о чем не просила.

Барашков отошел в дальний угол комнаты, поднял стул с пола, сел на него. Сенбернар, увидев его движение, заскулил и стал бегать в кухню и обратно.

– Этот твой п... даже собаку не кормил, урод!

Тина встала.

– Я покормлю собаку, Аркадий. И погуляю с ней. Только ты съезди за Володей, пожалуйста. Съезди, я тебя прошу!

Сгорбившись, она пошла в кухню, чтобы показать, что действительно владеет собой. Сеня потрусил следом.

Барашков грохнул по полу стулом.

– Как ты себе это представляешь? Куда я должен съездить? Где я буду искать его по всей Москве?

– Не надо по Москве! Я дам тебе адрес его квартиры. У него же есть квартира. Наверняка он пойдет туда. Больше ему некуда деваться...

– Я не поеду!

– Аркадий...

– Я не поеду! И пошли вы все ко всем чертям!

Барашков вышел и хлопнул дверью. От этого звука Тина зажмурилась и закрыла уши ладонями. И стояла так, раскачиваясь и сжимая голову, пока не стемнело.

Очнулась она от поскуливания Сени. Как во сне, собралась, вывела собаку. Постояли, потом сенбернар сам повернул к дому. Как слепой с собакой-поводырем, она шла за ним, смотря по сторонам невидящими глазами. Дома накрошила Ризкину крошек, механически почистила клетку. Мышонок взобрался по ее руке на плечо и обнюхивал щеку. Она не ответила на его ласку. Сняла с плеча, посадила обратно. Он, недовольно фыркая, стал чистить лапками мордочку.

Настала ночь. Ложиться? Зачем? Тина взяла с постели подушку – прижалась лицом. Запах. Его запах. Ощущать его было сладко и невыносимо. Тина бросила подушку. Выключила свет, снова включила. Она ходила по комнате, не думая, не осознавая себя. В горле першило, хотелось пить, но она не понимала, что нужно для этого сделать. Пойти на кухню? Включить чайник? Она прошла. Увидела стол, на нем чашки. Бутылка вина. Два бокала. Взяла один бокал в руки, посмотрела на свет. На краю – отпечаток розовой помады. Тина постояла, потом механически выбросила бокал в мусорное ведро. Второй бокал заполнила вином, отпила. Стало еще хуже. В голове – ни одной мысли, только ощущение космической дыры, бездны, катастрофы и лучом прожектора единственное желание: вернуть. Любой ценой – унижением, угрозой, обманом – все равно как, только бы видеть опять перед собой, только бы ощущать по ночам – пусть не в себе, пусть только рядом.

Тина взглянула на часы. Половина двенадцатого. Последние недели Азарцев иногда приходил домой поздно. Как раз примерно в такое время. Она прошла в коридор, прислушалась. Неужели на свете никогда не случается волшебство? Вдруг она сейчас откроет дверь – а на площадке стоит Азарцев.

Открыла. Никого. Она опять закрыла дверь. Скорей бы рассвет. А если она сама попросит его прийти? В конце концов, что она сделала ему плохого?

Она не хотела звонить ему сейчас. Почему-то она думала, что сегодня он ей не ответит. Надо ждать до завтра. Или до послезавтра. Но послезавтра представлялось ей таким долгим, что она не знала, сможет ли до него дожить. Лучше завтра. Она опять взглянула на часы. До утра осталось семь часов. Семь часов – это не так уж много. Когда в Москве три часа дня, в Петропавловске-Камчатском полночь. Девять часов разницы. Как быстро они пробегают, например, в новогоднюю ночь!

Она вспомнила, как Азарцев завалился к ней в Новый год в куртке, надетой на майку. Какое это было счастье! Только бы он вернулся! Какая разница, где он бывает, какие у него друзья, работает он или нет, откуда возвращается? Лишь бы возвращался! Лишь бы сидел на табуретке на этой маленькой кухоньке...

Тина еще раз взглянула на часы. Прошло десять минут. Она решила, что позвонит ему в восемь. Надо дожить до восьми.

Лечь в постель она не могла. Бросила на пол какое-то одеяло, которое отыскала в шкафу, села. Спиной к стене, лицом к часам. Сенбернар Сеня подошел к ней и осторожно лег на пол. Она механически положила руку ему на спину, сжала пальцами теплую шерсть.

– Если б ты знал, как мне плохо, – сказала она, глядя перед собой. Сенбернар вздохнул и положил морду ей на колени. – Володя, если б ты знал, как мне плохо!

19

Следующее утро выдалось на редкость солнечным. Веселый ветер выдувал последний грязный снег с газонов. Шумели ветви деревьев, и хотя почки еще не думали набухать, концы ветвей серебрились на солнце – то ли от выступивших микроскопических капелек сока, то ли от пыли.

«Надо же, и в Москве скоро весна, – подумал Филипп, подходя в семь утра к своему престижному дому. – Маша, наверное, уже собирается на работу».

Во дворе уже стоял наготове его черный «Мерседес». Водитель вышел из машины, поздоровался.

Филипп Иванович прошел через линии охраны, поднялся в квартиру. Маша одевалась и одновременно откусывала от бутерброда, отпивала из чашки.

– Привет, дочурка.

– Привет.

Маша взглянула на отца, но больше ничего не сказала, стала причесываться.

– На работу собираешься?

– Собираюсь.

Он подошел, поцеловал Машу в макушку.

– Трудовой ты у меня народ.

– Не то что некоторые.

Маша освободилась, опять стала водить по волосам щеткой.

– Ты кого-нибудь конкретно имеешь в виду?

Маша бросила щетку, повернулась к отцу.

– Ой, пап, ну чего ты притворяешься? Эти все твои девахи, они что, великие труженицы?

Отец хмыкнул, прошел в кухню, отрезал хлеб, намазал кусок маслом и стал есть.

Маша посмотрела:

– Вон одна из тружениц тыла даже завтраком тебя не удосужилась накормить!

– «Труженицы тыла»... – расхохотался отец. – А ты, дочурка, стала злая у меня.

– Будешь тут добренькой...

Маша вытащила из коробки одну помаду, другую, потом обе швырнула назад. Подошла к отцу. Привстала на цыпочки.

– Ну вот ответь мне, зачем тебе жениться на этой Татьяне? Ну зачем?

Отец приподнял ее, как маленькую, покружил по комнате и усадил на диван.

– Да кто тебе сказал, что я собираюсь жениться?

Маша встала, опять подошла к зеркалу, стала рыться в косметичке.

– А об этом и говорить не надо. И так все ясно. Ты на себя посмотри.

Филипп Иванович тоже подошел к зеркалу, посмотрел на себя поверх дочкиной головы, потрогал за подбородок.

– И что такого?

Маша резко обернулась к нему.

– Да ты же в нее влюблен, папочка! Как мальчишка! Как в пятнадцать лет. Тебя еще на работе не спрашивают, что это с тобой случилось? Ты же прямо помолодел лет на двадцать!

– Правда? – Филипп Иванович покрутил головой из стороны в сторону, показал зеркалу язык. – Так это же хорошо, дочка.

– Было бы хорошо, если б влюбился ты не в Татьяну.

– А это почему? – насторожился он.

– Темная она лошадка, папочка. Два года мы с ней вместе работали, а никто ее в отделении не понимал. И я не понимала.

– Ну, абсолютно понятны бывают только дураки.

– Вот откуда ты знаешь, что она тебя любит?

Филипп Иванович налил себе кофе, отхлебнул.

– А ей меня еще пока не за что любить.

Маша остановилась.

– Как это?

Он пожал плечами:

– А так. Очень просто. Она молода и красива. Без мужа и без детей. Не столько умна, сколько сообразительна. Энергична. Эгоистична. Но в то же время, – он задумался, – хотелось бы верить, что честна. А я, – он опять покрутился у зеркала, – опытен, богат, умею вести себя с женщинами, но уже не молод, не так красив, как раньше, – он втянул живот и опять выдохнул. – И живот мешает. Я тоже эгоистичен и у меня есть взрослая дочь, которая меня ужа-а-асно ревнует. Мы с Татьяной уравновешиваем друг друга. Ты не находишь?

– Не нахожу. – Маша прошла в коридор и стала натягивать старое пальто. – Любовь Петровна сегодня придет попозднее. Она отпросилась на час. Ты вечером придешь ужинать? Что ей сказать, чтобы она приготовила?

Он задумался:

– Не знаю.

Маша уже двинулась к выходу.

– Эдак ты похудеешь – без завтрака и ужина.

Отец вдруг удивился.

– Эй! А где твое новое пальто? Сегодня погода как раз для него.

Маша уже была у лифта.

– Мне в старом удобнее. Не люблю быть второй.

Одинцов выскочил за ней, взял сильными руками за плечи:

– Нельзя так ревновать, слышишь? Ты – моя дочь. И всегда ею будешь. И у меня есть к тебе предложение: давай сначала выдадим замуж тебя, и тогда ты, занятая своей семьей, будешь меньше вмешиваться в мою личную жизнь.

Лифт пришел, но Маша стояла перед открывшимися дверями и не двигалась.

– Что ты на это скажешь? – спросил Филипп Иванович. – Как я понял, ты ведь не особенно счастлива на работе? Найдем тебе богатого жениха...

Лифт закрылся и по чьему-то вызову уехал на другой этаж.

– Ты не понимаешь, папа. – Маша повернулась к нему, и Филипп Иванович увидел, что из одного глаза у нее выкатилась круглая слезинка. – Я не хочу богатого жениха, много денег, путешествий в экзотические страны и кучу бриллиантов. Я человек домашний, домоседка, как бабушка. Даже за границу мало ездила. Одной неинтересно, ты меня не берешь. Для меня главное – семья. Чтобы меня любили. Чтобы были дети. Чтобы я о них заботилась. Работала по дому. Учила с ними уроки. Читала книжки. Возила бы их на каток и к вам с мамой в гости. И больше мне от жизни ничего не надо... – Маша помолчала. – Но я себя обманывать не хочу. Не хочу, чтобы и другие меня обманывали. Ты погляди на меня!

Отец уже затащил ее обратно в квартиру, прислонил к себе, стал гладить по волосам.

– Ты думаешь, ты некрасивая? – горячо заговорил он, зажимая ей рот, чтобы она замолчала, не растравляла себя. – Ты ошибаешься! Мужчины не гонятся в женах за внешней красотой!

– Да, – всхлипнула она. – Поэтому ты и выбрал Татьяну. Дурнушку!

– Поверь, я выбрал ее не за красоту.

– Ой, не говори. – Маша отстранилась, посмотрела на часы. – Я уже опаздываю. – Она вытащила из сумки носовой платок. – Знаешь, я столько всего насмотрелась в больнице! Всех этих служебных романов, любовей, измен, интриг...

– Маша! – поразился отец. – Тебе надо что-то срочно менять в жизни! Нельзя быть такой занудой в двадцать семь лет!

– А что мне менять? – Маша шумно высморкалась. – От себя не убежишь, ноги другие не пришьешь, лицо не исправишь. Я не некрасивая, на самом деле, просто мои стандарты не вписываются в рамки современной моды. А моду изменить я не в силах.

– Может, тебе похудеть? Походить в бассейн, в тренажерный зал?

– Да я и не такая уж толстая! – сказала Маша. – Просто маленького роста. Раньше была маленькая и худенькая. А теперь не худая, но все равно кажусь толстой. Ты предлагаешь мне отказаться от пирожных? А что это изменит? Рост у меня все равно не прибавится, ноги не вырастут.

– Послушай, да ведь, похоже, ты тоже влюбилась в кого-то? – Отец поднял ее голову за подбородок и заглянул в глаза. – Ну-ка, признавайся.

Маша вздохнула.

– Влюбилась ли? Не знаю. Но замуж бы пошла.

– Хороший человек?

Она кивнула.

– Хороший. Иногда, правда, кажется каким-то... не таким. Но на самом деле хороший. Я только недавно его поняла.

– Надо мне прийти посмотреть на него, – засмеялся отец. – Похоже, крепко он тебя зацепил.

– Не надо. Я его сама собираюсь как-нибудь пригласить к нам в гости.

– Ну и прекрасно. Я в твой выбор вмешиваться не буду.

– Мне кажется, я знаю почему.

Маша встряхнула головой, как бы отгоняя от себя этот разговор.

– Иди, а то опоздаешь. – Отец посмотрел, как она вошла в лифт, и закрыл дверь.

* * *

В отделении все оставалось по-прежнему. На работу явилась Раиса, и Маша отметила, что ее живот стал казаться не таким большим. «Опустился, наверное, – вспомнила Маша практику по акушерству. – Значит, идут последние недели. Ой, надо эту подругу пристраивать куда-то, а то разродится прямо в отделении». Барашков ходил злой, как черт, а когда Маша спросила, что с ним, невнятно огрызнулся. Валентина Николаевна из палаты куда-то исчезла. Но поскольку отвечал за нее Аркадий, Маша не стала беспокоиться. Пристроил, наверное, для очередного осмотра. Владик Дорн засел в ординаторской и не выходил. Больные лежали по палатам. Маша обошла всех и нашла, что дела идут не так уж плохо. Она вернулась в кабинет и перевернула листок настенного календаря.

«Надо же, март. Действительно первый весенний день, если судить по погоде». Марье Филипповне пришло в голову, что по этому случаю она может купить торт и устроить у себя в кабинете чаепитие для сплочения коллектива. Заодно будет предлог выманить Дорна. Она соскучилась по нему. Он избегал ее уже почти пять дней. Хоть и куцые были объятия на кожаном диване, а все придавали остроту ее жизни. А теперь... Как бы узнать, что Владик думает по этому поводу?

Маша прошла в коридор и дождалась, когда приедет лифтерша Генриетта Львовна.

– Если пойдете в обед в магазин, купите нам в отделение тортик! – Она протянула рыжей Генриетте деньги.

– Какой вам, шоколадный, вафельный или с орехами?

– Лучше фруктовый, он полегче.

– Понимаю. Выберу самый свежий!

Рыжеволосая восьмидесятилетняя ведьма бодренько умчалась вниз, и Маша с удовлетворением отметила, что подлечили они ее на славу. И настроение, и физическая форма у Генриетты Львовны до сих пор не подкачали.

Не подкачал и торт. К обеду он возвышался на столе у Маши воздушной нежной персиковой горой.

– Подведем итоги месяца. – Маша разрезала торт на куски и посматривала на Дорна и Барашкова. – Итоги все-таки неплохие, – она сделала паузу, – хотя могли бы быть и лучше...

– Маша, – вдруг сказал Барашков, поставив на стол пустую чашку, в которую собирался налить чай. – Вот объясни мне, может, я чего-то не понимаю... Что такое любовь?

Маша застыла с поднятым ножом в руке, и с лезвия на желейную поверхность торта свалился прилипший кусочек бисквита.

– Чего это с вами? – спросила она, с недоумением глядя на Барашкова. Она даже не заметила, как вдруг нахохлился, сжался от этого вопроса Дорн.

– Что со мной? Ничего. – Лицо Барашкова покраснело, глаза тоже налились кровью. – Но я хочу. Чтобы мне кто-нибудь объяснил... Вот я был молодой, дружил с разными девушками, потом влюбился, потом женился – между прочим, на той самой девушке, в которую влюбился, потом, честно сказать, немного к ней охладел и влюбился в другую. Потом расстался без взаимных обид с этой другой и вернулся к жене, с которой до сих пор живу в мире и согласии... Означает ли это, что я никогда никого не любил?

Дорн вздохнул и с видимым облегчением протянул Маше чистую тарелку.

– Мне вон с тем ананасиком, пожалуйста.

– Пожалуйста. – Маша никак не могла понять, куда клонит Барашков, и вопросительно взглянула на Дорна.

– Ничего особенного, – произнес он тихо, но так, чтобы было слышно и Барашкову. – Обычные псевдорусские и псевдоинтеллигентские бредни с перепою. Не надо обращать внимания. Кушайте торт, Марья Филипповна.

– Маша, ты можешь мне ответить? – не унимался Аркадий.

– Я не совсем вас понимаю...

– И я не понимаю. – Он взял протянутый ему торт и поддел на вилку сразу полкуска. Но не откусил его, а стал рассматривать со всех сторон. – И я не понимаю, как умная, привлекательная, работоспособная, жизнелюбивая (не ипоходрик какой-нибудь, заметьте) и в целом очаровательная женщина может так себя довести так называемой «лю-бо-о-овью» к какому-то идиоту, что превращается в овощ. В свеклу безмозглую, в картошку недоваренную! – Аркадий изо всех сил стукнул кулаком по столу.

И Маша, раздраженная уже с утра разговором с отцом, вдруг приняла слова Барашкова на свой счет.

– Аркадий Петрович... – голос ее задрожал, она посмотрела на Дорна. – Как вы смеете?..

Она опустилась на свой крутящийся стул и вдруг, не удержавшись, заплакала.

– Я давно ждал этого момента. Теперь мой черед.

Дорн сделал шаг к не ожидавшему подвоха Барашкову и сильным движением ударил его в челюсть. Аркадий сидел, и голова его мотнулась назад, рука непроизвольно поднялась, защищаясь, но, поскольку он не ожидал от Дорна такой реакции, она попала на стол. Фарфоровая чашка, на которую пришелся удар, разбилась, чай пролился.

Аркадий остолбенело остался сидеть и вдруг, сообразив, что его тирада о Тине совершенно неожиданно точно попала в другую цель, он захохотал.

– Ребята, я ведь говорил о Валентине Николаевне! – Барашков, хохоча, запрокинулся спиной на спинку стула. – Я не хотел... уж вы меня простите!

Он хохотал, а Маша слышала в своих ушах отголоски грома. «Грозы в марте – явление редкое, в древние века чаще принимаемое за дурное предзнаменование», – вдруг вспомнила она отрывок из какой-то телепередачи. Аркадий все смеялся, и широкими белыми ладонями вытирал увлажнившиеся глаза.

Откуда-то из груди в Маше поднялся гнев. Она обеими руками схватила коробку с тортом и с маху, вверх ногами, шлепнула им об стол. Ошметки бисквита разлетелись во все стороны, попали и в Дорна, и Барашкова, и в нее саму.

– Ну, хватит мне этого цирка! Убирайтесь отсюда!

Аркадий, продолжая хохотать и слизывая нежный крем с пальцев, выкатился из кабинета. Дорн вспомнил, как в шестом классе поцеловал руку учительнице английского языка и вызвал этим шок. Он встал, подошел к Маше, взял ее испачканную тортом кисть и поднес к губам. Потом так же молча вышел вслед за Аркадием.

20

Тина проснулась, когда было уже девять. Во рту было сухо, горько, все тело затекло. Она взяла мобильный телефон, проверила входящие звонки. Ни одного. Поднялась с пола, прошла в ванную, умылась. Опять посмотрела на экран телефона. Вчерашняя уверенность, что она должна ровно в восемь позвонить Азарцеву, куда-то улетучилась.

Проснулся и Сеня, протрусил в коридор. Она вышла с ним на улицу и не заметила, что пришла весна.

«Поеду, – решила Тина, возвращаясь с Сеней к дому. – Телефонный разговор ничего не даст. Да скорее всего не даст ничего никакой разговор. Но надо же как-то увидеть его, поговорить...»

Она вернулась домой и стала одеваться. Хотела накраситься, но так противно показалось ей улучшать себя с помощью каких-то нехитрых женских приспособлений. «Что может дать карандаш и помада, если нет любви? – думала Толмачёва. – Как мудро я говорила себе раньше: надо ждать. Как тонко я это говорила... – Она швырнула на пол все свои нехитрые косметические принадлежности. – Пока я это говорила, пока я над этим раздумывала, явилась другая и не стала ждать...»

Она в ярости затопала ногами. Сеня залаял. Тина непонимающе уставилась на пса. «Я ничего не понимаю! Ничего!»

Она быстро оделась и вышла из квартиры, без мыслей, без чувств. Она шла, как робот, спустилась в метро, доехала до нужной станции, еще три остановки на автобусе.

В квартире Азарцева была открыта дверь, на лестничной площадке валялись какие-то пакеты, обрывки бумаги. «Съехали жильцы», – мелькнула случайная мысль.

Она вошла. Хозяин мыл пол. В вазе на столе стояли тюльпаны. Хлебный батон и колбаса в нарезке лежали на зеркале в коридоре. Бутылка вина темнела из кресла. Тина зашла и встала посередине комнаты.

– Не ждал?

– Зачем ты пришла? – Володя поморщился, и она отметила эту нервную гримасу, похожую на тик.

– Я пришла сказать, что не придаю значения этому... эпизоду... Ничего не случилось, в общем... Ты же со мной как бы не спал, поэтому... Возвращайся домой. Я... люблю тебя и...

– Ой ты ка-ка-а-я! Какие высокие у нас отноше-е-ния...

Он выпрямился. Вода стекала с тряпки на пол. Он посмотрел на тряпку и сказал:

– Иди домой. Не приходи сюда больше. Я не хочу тебя знать.

– Володя, ты с ума сошел!

Он бросил тряпку и пнул ведро. Немного воды пролилось на пол.

– Я от тебя устал! Я не хочу тебя видеть! Я к тебе никогда не вернусь...

Тина не понимала:

– Ты болен?!

Он заорал:

– Я не болен! Ничуть! – Он схватил ее за локти, развернул и потащил в коридор. – Убирайся! Мне не нужна вторая мать! Первая у меня была. Мне ее никто не заменит. Потом была жена, которая называла меня дураком и все время пилила. Потом у меня появилась ты, и я не мог ступить шага, чтобы не почувствовать, какая ты хорошая! Как много ты для меня сделала! И я тебе благодарен за это! – он отпустил Тину и ернически поклонился в пояс. – Но больше я не хочу ни перед кем отчитываться, обсуждать свои дела и перемывать кости. Поняла?

Столько ненависти, столько злобы было в его лице, что она больше ничего не сказала. Спустилась вниз, опять добралась до метро и доехала до дома.

«Это мне снится, – подумала она. – Дурной сон».

В клетке зашевелился Дэвид Ризкин. Тина подошла, откинула крючок, выпустила мышь. Дэвид быстро забрался по руке к ней на грудь, стал заглядывать в лицо. Она обхватила его шею в кольцо. «Раньше для того, чтобы что-то получилось, приносили жертвы. Совершить, что ли, жертвоприношение?»

Она сжала пальцы туже. Дэвид пискнул, пытаясь освободиться, беспокойно забил лапками, завертелся всем телом.

«Смерть. Что такое смерть? – думала она, глядя, как потекла из мыши тонкая струйка. Эта струйка привела Тину в чувство. – Прости меня, мышь. Надеюсь, тебе не было очень больно. Не так, как мне».

Она разжала руку. Дэвид перестал дергаться и тихо лежал на ее ладони. «Что я наделала? – ужаснулась Тина и стала быстро давить на маленькую грудную клетку. – Господи, прости меня!»

Она рыдала, смотря на маленькое темное существо, которое только что убила. Прижимала Дэвида к лицу, дула ему на мордочку, массировала сердце... Дэвид лежал, не шевелясь, на боку. «Какая я дрянь! Какая дрянь!» – Тина готова была сама умереть вместе с Дэвидом. Но вдруг он быстро пошевельнулся, вздохнул и чихнул.

– Ты жив! Жив! – Теперь она уже плакала о счастья. – Прости, прости меня!

Она целовала его и гладила, и обливала слезами милую пеструю шерстку. Вот Дэвид перевернулся, сел, привычно пошевелил усиками, освободившись, отбежал в сторонку, сел на пол и стал спокойно чиститься. «Я чуть не отняла у него жизнь, – подумала Валентина. – Он выжил чудом. Я должна себя наказать».

Она огляделась в поисках предмета, каким могла бы причинить себе страдание. Обварить себя из чайника? Избить ремнем? Подставить руку под пламя свечи? Это все равно не сможет ничего искупить. Она прошла в кухню, достала из холодильника сыр. Отнесла Дэвиду еду. Он взял кусочек сыра двумя лапками и стал быстро есть, позабыв об опасном приключении. Тина посмотрела на Сеню. Тот привстал, глядя на сыр, и шумно сглотнул. Струйка слюны сбоку рта капнула на пол. Она вернулась в кухню и отдала Сене оставшийся кусок. Положила в миску сухой корм. Налила молока.

– В наказание и в искупление я больше никогда никого, кроме вас, не буду любить. И больше никого не впущу в свой дом. Я буду вас кормить, ухаживать за вами. Мы будем жить с вами только втроем. Вы – мой Ноев ковчег.

Она взяла телефон и позвонила Барашкову. Его удивил ее совершенно обычный, спокойный голос.

– Аркадий, не беспокойся. Я дома. В порядке. В больницу вернуться не могу, потому что не с кем оставить животных. Но ведь почти все исследования уже сделаны?

Он немного подумал:

– Тина... Ты там часом не хочешь что-нибудь с собой... натворить?

Она усмехнулась:

– Не бойся, Барашков. Даже если бы и хотела, то не смогу. У меня ведь здесь еще два существа, которые во мне нуждаются.

– Ну ладно, – задумчиво проговорил он. – Хорошо. Мне к тебе заехать?

– Заезжай. Когда захочешь. Я буду рада. Привези чего-нибудь почитать.

Она отключилась первая. Аркадий еще некоторое время чесал в затылке, не зная, как поступить. Заеду на днях, решил он. Кажется, все налаживается.

21

– Мне ни с кем никогда в жизни не было так хорошо, как с тобой. Никогда и ни с кем! – Азарцев сидел на постели и баюкал Таню на руках, как ребенка.

– Но ты ведь меня совсем не знаешь? И я о тебе ничего не знаю.

Она гладила его по лицу и всматривалась. Незнакомые глаза, незнакомый нос... Губы знакомы – они ее так часто целуют. Ей было удивительно хорошо. Она будто сбежала с урока в шестом классе. Обманула маму и папу, убежала от бабушки с дедушкой, купила билет в кино, туда, куда одну не пускали, сидела теперь довольная в середине ряда и ела мороженое, которое тоже нечасто ей разрешали. Только дома, с чаем и вареньем, маленькой ложечкой.

– Я у тебя колобок.

– Почему? – удивился Азарцев.

– Потому что от бабушки ушел, от дедушки ушел, сижу тут с тобой и занимаюсь любовью. Пью вино, не хожу на работу и обманываю любовника. – Таня сделала смешную гримасу. – И это все за какой-то месяц. Вот удивилась бы, увидев меня, мадам Гийяр! А может, и не удивилась бы.

– Кто-кто?

– Мадам Гийяр. Мой руководитель из Центра Ганса Селье.

– Это где такой?

– В Париже. Я ведь оттуда приехала месяц назад.

– С любовником?

Таня весело кивнула.

– Можно сказать и так.

– Больше у тебя не должно быть никакого любовника. Мы будем жить здесь.

Таня удивилась.

– А как же Валентина Николаевна?

– Я ей сказал, что к ней не вернусь.

– Серьезно? – удивилась Таня. – Ты всегда так быстро принимаешь решения.

Он покачал головой.

– Все женщины, которые знали меня до тебя, считали меня мямлей и идиотом. Тина держала меня за больного ребенка. На это были свои причины. Но теперь я встретил тебя и стал самим собой.

– А почему тебя называли идиотом?

Он помолчал.

– Знаешь, я не хотел, чтобы ты обо мне что-нибудь знала. Я думал, у нас с тобой все непрочно, на один раз. Но теперь я хочу все о тебе знать. И ты обо мне. Мы же будем с тобой жить вместе, долго и счастливо.

Таня вылезла из его рук и уселась рядом.

– Интересно. Рассказывай.

Он помолчал.

– Не знаю с чего начать.

Она, улыбаясь, закрутила волосы в пучок на затылке:

– Начни с начала. Ну, детство можешь опустить, я приблизительно знаю, у меня самой, наверное, было похожее. Начни с того, где ты работаешь, кто ты по профессии.

Он помолчал.

– Вообще-то я врач.

Она удивилась:

– Ого! Так мы коллеги?

– В каком-то смысле. И ты, и я оба не работаем по специальности.

– Ну? Я не работаю пока только месяц. С тех пор, как вернулась.

Он вздохнул.

– А я чуть-чуть подольше. Скоро будет полгода.

– Но чем-то же ты живешь? Где-то зарабатываешь?

И тут его прорвало.

– Знаешь, я не мог это раньше себе объяснить. Представляешь, себе не мог, не то что другим. А вот теперь могу. Я понял себя. Это ты мне помогла.

– И что же ты понял?

Он помолчал, собираясь с мыслями.

– Есть звери, которые живут семьями – мама, папа, детеныш. Есть одиночки – они бегают сами по себе, где-то кормятся, где-то спят, кого-то загрызут и едят в одиночку. А есть животные, которые живут стаями, большими группами. У них есть вожаки, но остальное все общее – пастбища, маршруты, льдины или рощи... – Татьяна слушала с недоверием и интересом. – Оказывается, я всегда считал себя не тем зверем. Я мечтал быть либо одиночкой, либо вожаком. Я боролся за это, а меня все время смещали...

– Кто?

– Более сильные, более умные, более зубастые. А теперь я познакомился с людьми, с хорошими людьми... Всем им в жизни не повезло, по-разному, но не повезло, как и мне. И они организовали...

– Стаю. – Рассказ нравился Тане все меньше.

– Не стаю, команду. В ней есть вожак, он нас ведет. Мы все там разные, но на равных. У нас все по-честному, мы вместе. И, представляешь, мне это подходит. Мне это нравится. Я выполняю свою работу, хорошо выполняю, но делаю ее не только сам для себя. Вот я знаю, что отец Анатолий заботится сейчас об одном мальчике, чужом мальчике, пристраивает его в хороший интернат, для этого нужны деньги...

– Отец Анатолий, это ваш вожак? Ты что, в секте? – Таня вскочила и уставилась на Азарцева широко раскрытыми глазами.

– Ну, я же сказал тебе, я не в секте, я в команде... Анатолий – он поп, психолог по образованию... Вожак у нас – Николай. Он военный. Куда ты ушла? Ты сядь со мной, мне так гораздо лучше рассказывать...

Таня села на постель, но уже не как раньше, свободно развалясь, а на край. «Куда-то я не туда попала...» – лихорадочно соображала она. Весь восторг, вся храбрость от запрещенного похода в кино куда-то улетучились, все равно как если бы в кинотеатре к сбежавшей с урока школьнице подсел пьяный дядька и стал ее лапать.

– Скажи, а ты что делаешь в этой команде? Лечишь раненых бандитов?

Он посмотрел на женщину и не узнал свою любовь. Куда девалось ангельское лицо с лучащейся радостью в глазах, куда исчезла милая насмешливая улыбка?

– Таня!

Он искренне хотел объяснить, что неважно, где человек работает, сколько он получает, лишь бы существовала любовь, лишь бы человек знал, что он не один, что его любят... И вдруг он подумал: все хотят любви. Все вокруг хотят любви, но ее не хватает. Как вода в колодце заканчивается в сухую погоду, любовь высасывается из него миллионами людей, и в трубах оказывается пустота, а насосы ломаются... И вот тогда любовь скудно поступает с самого дна по тоненькому капилляру только к одному человеку, которого может напоить любовью, а вокруг уже остается пустыня. И не напоить любовью всех.

– Извини, я совсем забыла, – Таня посмотрела на часы, – у меня ведь сегодня еще куча дел. Я пойду...

Она встала и стала торопливо одеваться.

– Ты меня больше не любишь?

Он смотрел на Таню и видел не прежнюю свою любовь, которая внезапно соткалась всего несколько дней назад из смеха, нежных взглядов, невинных шуточек, стройной фигуры, длинных ног, красивого рта и райского блаженства, которое он ощущал, когда обнимал ее. А видел просто очень красивую девушку со светлыми длинными волосами, немного испуганную и торопящуюся поскорее уйти от него к своему любовнику.

– Видишь ли, – Таня действительно торопилась. – Ты мне говорил, что не хочешь ничего обо мне знать... И о себе не рассказывал. Я думала, это просто шутка, такая игра... Но оказалось что-то не так, не так, как я себе представляла. В общем, мне сейчас нужно уйти. Я обо всем подумаю и тебе позво...

У Азарцева был такой странный взгляд, что Таня подхватила свое пальто и кинулась на лестницу. Он шагнул за ней на механических ногах и остановился. Ветром захлопнулась дверь.

22

Маша собирала со стола ошметки торта. «Здорово я его зафигачила, даже до стены достало». Она с досадой бросила тряпку, открыла дверь и заорала в коридор:

– Раиса! Позови ко мне уборщицу!

Райка, удивленная, выскочила из-за своего стола, поковыляла быстро, насколько позволял живот, в комнату, где хранились ведра и швабры.

– Никого нет, Марья Филипповна!

– Тогда сама иди сюда! Возьми ведро, налей воды и принеси швабру для мытья полов.

Через минуту Раиса уже была со всеми этими предметами в кабинете.

«Ага, подействовало... А то пока не заорешь на вас, так с места не сдвинетесь», – мрачно отметила Мышка.

Они с Райкой стали молча прибирать в кабинете. Медсестра с интересом поглядывала на следы разгрома, но вопросы задавать боялась. Вместе они довольно быстро справились.

– Ведро сама не носи. Найди уборщицу, пусть она выльет.

– Да ладно, я сама!

Раиса прекрасно знала, что уборщица придет не скоро. Она сама послала ее в магазин, купить на ночь чего-нибудь вкусненького – Дорн опять подкинул ей денег. Она легко подхватила ведро и вдруг согнулась, охнула. Маша посмотрела на нее.

– Что?

Райка стояла с ведром в руке, странно сжав ноги.

– Да поставь же ведро! – Маша подбежала к ней, обхватила.

– Схватки начались?

Райка смотрела на нее испуганно.

– Н-н-е-ет, что-то потекло...

«Воды! – про себя ахнула Маша. – Это воды отошли. Что же в таких случаях нужно делать?» «Скорую» вызывать!» – пропел внутри ехидный голосок.

– Так, спокойно, – сказала Одинцова себе и Раисе. – Давай-ка пройдем на диван, осторожно приляжем. Резких движений делать не нужно... Да брось ты это ведро!

Райка с испугу разжала руку, ведро шлепнулось и окатило водой ноги ей и Маше.

– У-у-й! – ойкнула Маша, а Райка ойкнула матом.

– Надо лежать. – Они в обнимку добрались до дивана. – Успокойся, будем рожать. Не здесь. Я сейчас вызову «Скорую помощь». До ее приезда нужно просто ровно дышать. Если начнутся схватки, не бояться. Процесс не скорый, у первородящих длится как минимум несколько часов.

Маша говорила, как на занятиях, ровно, спокойно. Дала Раисе воды и вышла в коридор, чтобы она не слышала телефонный разговор.

– «Скорая!» Беспокоит «Анелия», лечебно-диагностический центр. Говорит заведующая отделением Мария Одинцова. У меня в отделении роды у медсестры. Присылайте бригаду, потому что ни одного акушера или гинеколога поблизости нет.

– Да, я поняла, – ответила диспетчер. – Вызов принят. Держитесь пока сами, на улицах пробки. Поедут, как смогут. Пришлю гинекологическую бригаду.

– Пришлите скорее, – Маша перешла на обычный тон. – Я постараюсь держаться, но имейте в виду, у меня опыта принятия родов нет вообще. Не случалось со мной такого.

– Ожидайте. – «Скорая» отключилась, и Маша опять вошла в кабинет.

– Ну что?

– Ничего. – Глаза у Раисы были испуганные, круглые.

– «Скорая» приедет, – сказала Маша. – Не бойся. Ты дай мне телефон, кому позвонить. Я узнаю, в какой роддом тебя повезут, и позвоню твоим близким.

– Хорошо, – Раиса достала из кармана мобильный. – Сообщите по этому номеру.

Маша аккуратно записала цифры. Сочетание цифр показалось знакомым.

– Это кто? Мама, папа? – Она специально не спрашивала об отце ребенка, чтобы не волновать расспросами Райку. «Ей, наверное, неприятно, что у ребенка не будет законного отца».

– Муж, – ответила Райка и схватилась за живот. – Ой-ой-ой, схватка началась!

– Тише, спокойно. Лежи на спине, старайся ровно дышать. Если будешь задерживать дыхание, ребенок будет испытывать гипоксию. А это не нужно.

По коридору протопало несколько человек.

– Где у нас роженица?

Боевого вида женщина-врач решительно вошла в комнату. За ней вошел фельдшер, и заглянула уборщица.

– Что это у вас? Воды? – спросила доктор, кивнув на лужу на полу.

– Это из ведра, – сказала Маша. – Но воды из плодного пузыря, по всей видимости, тоже отошли.

– Давно?

– Примерно полчаса назад.

Доктор приложила к Райкиному животу акушерскую трубочку.

– Живой! Хороший. Сердцебиение ровное. Смотреть не буду, поехали!

Уборщица принесла Райкину одежду. Маша проводила их до лифта.

– Вы куда нашу девушку повезете?

– В дежурный. Недалеко. Девушку вашу в патологию будут класть, а это хорошо. Я перед вами одну роженицу уже туда отвезла. Там сегодня очень хороший доктор дежурит. Борис Яковлевич Ливенсон. Вы не волнуйтесь. У него почти всегда все бывает хорошо.

– Ну, дай бог.

Они уехали. Уборщица вымыла в Машином кабинете пол. Маша стала собираться домой. «Не надо было мыть, – вдруг вспомнила она. – Не моют полы, когда уезжают. Бабушка говорила, к покойнику».

Уборщица ушла, гремя ведрами.

«Да, я же не позвонила родственникам!» – вдруг вспомнила Маша. Она вызвала записанный на телефон номер. Потянулись длинные гудки.

– Алло? – раздался в аппарате знакомый голос.

– Владик? – еще не веря своим ушам, переспросила Маша.

– Да, Маша. Я тебя слушаю.

Маша потеряла дар речи.

– Ты уже дома? – зачем-то спросила она.

– В чем дело, Маша? Что-нибудь случилось?

– Случилось, – сказала она. – Видишь ли, у твоей жены здесь, в отделении, отошли воды и начались схватки. Она просила тебе передать...

– Ну, так я и знал, что эта идиотка доходится на работу, – вырвалось у Дорна.

– Я вызвала «Скорую помощь». – Голос у Маши стал спокойным и холодным. – Ее повезли в роддом. Не беспокойся, сегодня дежурит хороший врач. С твоей женой и ребенком не должно ничего случиться.

– Маша, это недоразумение, – начал Дорн. – Я приеду и все тебе объясню...

– Не надо ничего объяснять. Меня это не касается, – отрезала Маша и нажала на кнопку. – Ну, вот и обнаружился покойничек, – сказала она вслух и бросила телефон в сумку. – Умерла любовь.

Утром Владик не появился на работе. Не позвонил и не предупредил. Маша вызвала Барашкова.

– Не знаете, что случилось?

Он пожал плечами.

– Не знаю.

– Ну, позвоните в роддом, хоть будем в курсе.

Барашков позвонил. Ответил ему приятный мужской голос. Барашков извинился, представился.

– Чем могу быть полезен, коллега? – Судя по голосу, у мужчины было хорошее настроение.

– Из нашего отделения по «Скорой» вчера вечером к вам должна была поступить медсестра. Я хочу узнать, как ее состояние. Родила?

– Родила. У нас все рожают. Приходите, мы и вам поможем родить, – мужчина с бархатным голосом словно напевал. – Я как раз дежурил сегодня ночью. Ребеночек вполне доношен, хороший жизнеспособный младенец.

– Девочка или мальчик? – спросила со своего места Мышка. Она слышала весь разговор.

– Мальчик.

– А роженица? – спросила Маша.

– Тоже вполне, – ответил врач. – Беспокойства не вызывает.

– Спасибо вам, доктор.

– Приятно, когда коллектив заботится о сотрудниках.

Доктор отключился, и Барашков повесил трубку.

– Ну вот. У нас мальчик. Муси-пуси, – сделал Маше «козу» Аркадий.

– Ну, слава богу.

Аркадий помолчал.

– Ну что ж, с Дорна причитается.

Мышка села к компьютеру.

– Угу.

Аркадий посмотрел на нее, помолчал, пожал плечами и вышел из кабинета. Мышка подождала, пока он ушел, встала, прошлась по кабинету. «Послать, что ли, еще за одним тортом? – Она представила, как разлетаются по столу белые ошметки. – А что, очень помогает».

На следующий день Аркадий внезапно подал заявление об уходе.

– В чем дело, почему?

– Возвращаюсь в реанимацию. В другую больницу.

– Но там зарплата будет ниже.

– Ничего, проживу.

– Вы чего-то не договариваете...

– Маша, – Барашков остановился напротив нее и выкатил глаза, – я больше не могу у тебя работать.

– Но почему?

– Маша, я врач. Я хочу лечить, хочу, чтоб была суета, маета, больные, интересные случаи и все то, что было у нас раньше. Я здесь деградирую. Мне осточертело ругаться с Дорном, Кстати, где он второй день? В общем, извини, подпиши заявление.

Она села за свой стол, взяла красивую ручку с золотым пером.

– Давайте.

Он подозрительно посмотрел на нее. Маша быстро подписала заявление и отдала.

– Спасибо вам за работу, Аркадий Петрович. Я надеюсь...

– Не надейся. Я не вернусь.

– Вы не дослушали... Я надеюсь, что, если когда-нибудь я попрошусь к вам на работу, вы мне не откажете.

Он постоял, посмотрел на нее, помолчал.

– Что, тебя тоже это все достало?

Она подумала.

– Я сказала гипотетически.

– А-а... – Барашков повернулся и пошел к двери. – Ну, тогда и я тоже гипотетически предположил.

Следующие два дня Маша находилась в каком-то странном оцепенении. Владик на работу так и не выходил, телефон его не отвечал. Маша осталась в отделении одна, не считая еще одной медсестры и уборщицы.

На третий день она вдруг решила снова позвонить в роддом. «Если все в порядке, выписку производят на пятый день. По идее, как раз сегодня Дорн должен забирать Раису из роддома».

Но в этот раз голос у заведующего вовсе был не таким благодушным.

– «Как дела?» – переспросил он, и Маше показалось, что в голосе явно звучит раздражение. – Ну и подкузьмили вы мне с вашей медсестрой!

– А что такое?

– Сбежала она!

– Как сбежала?

– Через окно в туалете. Отделение-то на первом этаже.

– Не может быть! – глупо сказала Маша и услышала, как доктор в трубке только вздохнул.

– Так что имейте в виду, если за сутки не вернется, мне придется в милицию обращаться.

– Может быть, она еще вернется? – спросила Маша. – Может быть, произошло что-нибудь из ряда вон выходящее?

– Ой, милый мой коллега, если уж женщина оставила ребенка в роддоме, вряд ли она вернется. Насколько я понял, родила она без мужа, идти ей некуда, средств на содержание ребенка у нее тоже нет. Такие не возвращаются.

– У нее есть муж, – сказала Маша.

– Предположительно, – заметил Ливенсон. – Кстати, она оставила записку.

– А что в ней?

– Ничего особенного. Она дала ребенку имя. И фамилию. Наверное, для того, чтобы мы знали, под каким именем оформлять его в детский дом.

– А ребенок что, подлежит отправке в детский дом? – Машино сердце вдруг бешено заколотилось.

– Ну, какое-то время побудет у нас, пока милиция попытается разыскать мать или отца. Потом отправим в дом ребенка. А дальше им будут заниматься органы опеки. – Доктор помолчал. – Хороший мальчик. Жалко. Но таких обычно быстро усыновляют.

«Усыновляют! – мелькнуло в уме Маши. – Усыновляют!» Решение созрело быстро.

– Последний вопрос, доктор. Если это не секрет, под какой фамилией мать записала мальчика?

– Сейчас посмотрю. – Было слышно, как врач развертывает какую-то бумажку. – Неразборчиво написано. Первая буква «д».

– Дорн? – спросила Маша.

Акушер помолчал.

– Кажется, да.

– А если ребенка кто-нибудь усыновит, приемный родитель может дать мальчику другое имя?

– Обычно так и делают. Но для этого надо, чтобы мать и отец от него совершенно отказались.

– Но для этого их надо найти?

– Ну да.

«Он будет мой, только мой, – повторяла Маша. – Я воспитаю его так, как хочу, как считаю нужным. Я наконец перестану быть одинокой. Я создам ему семью. Я буду ему всем – целым миром, всей вселенной. Он будет жить, окруженный любовью. Я его всему научу...»

– Вы позволите мне приехать, посмотреть на ребенка?

Доктор Ливенсон подумал.

– Ну, приезжайте... – неуверенно сказал он.

– Спасибо, доктор. Вы не беспокойтесь, все будет в полном порядке.

Борис Яковлевич положил трубку и в который уже раз за свою жизнь подумал, что мир сошел с ума.

У Маши же будто выросли крылья. Во-первых, она прошла по отделению и уговорила выписаться всех больных. Во-вторых, сходила к главному врачу больницы и объявила, что отделение «Анелия» прекращает существование. В-третьих, позвонила отцу и сорвала его с важных переговоров.

– Мне тоже нужно с тобой поговорить, и тоже срочно!

В течение двух часов, через которые он обещал приехать, она гуляла по улицам и разглядывала витрины магазина детских товаров.

Разговор состоялся дома. Домработницу, чтобы не подслушивала, Маша услала.

– Папа, в последнее время я много думала о нашем последнем разговоре.

– Ты очень вовремя решила мне об этом рассказать, – поднял брови домиком отец.

– Папа, я была не права, что ограничивала твою свободу. Давай договоримся: с сегодняшнего дня ты будешь делать все, что хочешь, но и я буду делать все, что хочу. А ты мне поможешь.

– А что ты хочешь?

Под окнами его старого дома уже стояла бордовая «Ауди-ТТ» для Тани, и Филипп Иванович ужасно боялся, что Маша захочет такую же. Не потому, что у него не было денег на покупку, а потому, что он действительно не видел у Маши способности водить. Но дочь произнесла совсем другое.

– Мне нужен ребенок!

– А чем же, собственно, я могу помочь? – удивился Филипп Иванович.

– Ребенок уже есть. Его нужно выкупить.

– Как это, выкупить? Разве у нас снова разрешена работорговля?

– Папа, ну ты же покупаешь Татьяну? Сначала за пальто, теперь за «Ауди». А я хочу купить ребенка. Это более благородная покупка.

– Ну-ка, поподробнее. – Филипп Иванович посмотрел на дочь с интересом.

– Собственно, я решила его усыновить. Но дело это непростое, нужны деньги и реальная помощь.

– Что же ты будешь делать с ребенком? Ты же работаешь?

– Уже нет. Я отказалась от отделения. Когда у меня будет ребенок, я поеду к маме. Она давно меня зовет. Надеюсь, с ней вдвоем мы справимся на первых порах. А ты женись на Татьяне, и живите на здоровье в этой нашей квартире. Только ту, бабушкину, маленькую, пожалуйста, оставь мне на случай, если я решу вернуться в Москву.

– Усыновить ребенка – дело нешуточное, – заметил отец. – Он же не кукла, его потом не отдашь назад в магазин.

– Ты думаешь, я этого не понимаю? – сказала Маша. – Я все понимаю. И не собираюсь отдавать его назад в магазин. Я хочу вырастить ребенка для себя. Чтобы он был только мой. Чтобы он был таким, каким я его воспитаю. Я хочу сделать счастливым хотя бы одного человека на свете. Конечно, чтобы нам жить, нужны деньги. Но ты ведь не раз мне предлагал... И мама, я думаю, будет рада. Я по ней очень соскучилась.

– А ты хоть знаешь, чей это ребенок? – спросил отец. – Может, бомжей каких-нибудь?

– Вырастить ребенка бомжей – тоже великое дело, – сказала Мышка. – Но в моем случае все чисто. Родители известны.

– Погоди, я с этими делами никогда не сталкивался, – задумался Филипп Иванович. – Возможно ли это в принципе?

Он набрал номер телефона Хитрого Лиса и коротко разъяснил суть дела.

– В принципе ничего невозможного нет, – ответил юрист. – Если нужно, я могу получить необходимые консультации...

Они еще посидели, ожидая звонка. Вскоре Лис действительно позвонил и назвал сумму, в которую все обойдется.

– Люди стоят дешевле машин... – усмехнувшись, заявил Филипп Иванович. – А может, чем брать чужого, родила бы сама?

– Я уже думала об этом раньше, – сказала Маша. – Мужа у меня нет, а рожать после какой-нибудь поездки или попойки от кого попало – небольшая разница. Кроме того, у меня узкий таз, еще не факт, что я сама смогу разродиться и что ребенок будет здоровый... А этот ребенок уже существует. И может случиться так, что, если я его не заберу, он проведет детство в детском доме. Нет, со мной ему однозначно будет лучше.

– А ты хоть видела его?

– Пока нет. Я хотела сначала поговорить с тобой.

Филипп подумал: «Может, и в самом деле так всем будет лучше?»

– Ну, съезди хоть посмотреть на него. Вдруг он тебе еще и не понравится.

– Пап, ты не понял. – Маша обняла отца и поцеловала. – Здесь уже не может быть «понравится не понравится». Этот ребенок уже мой. Мой.

* * *

– Надевайте халат, шапочку, бахилы.

В отделении для новорожденных сестра принесла Маше униформу, и они с Борисом Яковлевичем пошли смотреть младенца.

В квадратной комнате стояло штук двадцать кроваток, но дети лежали только в шести или в семи. Маша быстро окинула их взглядом и показала на одного из новорожденных.

– Это он.

Доктор посмотрел на табличку. В кроватке выдувал пузыри и смотрел на окружающий его новый мир мутными глазами маленький Владик Дорн. Маша его сразу узнала.

– Он мой! – Маша взяла доктора под руку.

– Пойдемте поговорим.

Борис Яковлевич был человеком чувствительным: он удивился и умилился, что из семи младенцев эта молодая женщина узнала брошенного. «Брошенный», какое ужасное слово. Доктор Ливенсон терпеть его не мог. Сколько несправедливости: всех других в красивых шелковых конвертах скоро развезут по домам, а этот прекрасный парень должен остаться здесь, потому что не нужен собственной матери.

– Вам придется собрать кучу документов. Это не так быстро. Потом милиция, суд – много всяких проволочек... Вдруг еще милиция отыщет его настоящую мать.

– У меня есть возможность устроить так, чтобы милиция никого не искала. И поверьте, я очень быстро сделаю все документы.

«Мне, в сущности, все равно, кто усыновит ребенка. В любом случае это лучше, чем если он от нас поедет в приют», – подумал Ливенсон.

– Что ж, если вы сумеете все организовать...

– Я очень благодарна вам за внимание И очень вас прошу присмотреть за ребенком. Я вернусь за ним в самое ближайшее время!

Прощаясь, Маша оставила у него на столе конвертик. «Это может меня куда-нибудь завести, – заметил себе Борис Яковлевич. – Но если ее желание усыновить ребенка законно, в чем же моя вина?»

В течение месяца Хитрый Лис крутился винтом, выясняя, утрясая, закрывая, уговаривая, деньги тоже сыграли свою роль.

И вот когда весна в Москве уже полностью вступила в свои права, в аэропорту Шереметьево в зале вылета появилась невысокая молодая женщина с младенцем в голубых кружевах и сумкой, где лежали лишь пачка памперсов и несколько бутылочек детского питания. Провожали женщину с ребенком прекрасно одетый солидный мужчина и молодая дама редкостной красоты. «Ванечка, Ванюша», – сюсюкал мужчина, с некоторой опаской заглядывая под кружевной треугольник детского одеяла. «А я бы никогда не смогла усыновить чужого ребенка», – думала дама, и неизвестно чего было больше в ее мыслях – недоумения или сожаления.

Объявили посадку. Пассажиры дали женщине с ребенком дорогу, а стюардессы, предупрежденные о ребенке, уже готовили в салоне люльку.

– Через неделю мы вот так же будем улетать в Лондон, – заметил Филипп Иванович, когда они с Татьяной уже шли назад через зал к своей машине.

– С тобой – куда угодно, – легко ответила Таня и с удовольствием оглядела себя в зеркале какой-то витрины.

Маша же, проходя по трапу в самолет, крепко прижимала к груди своего Ванечку. Какой-то случайный попутчик вызвался нести ее сумку. Она поблагодарила его, и некрасивое лицо озарилось на миг сдержанной, но в то же время сияющей счастьем улыбкой Мадонны.

Об авторе

ИРИНА СТЕПАНОВСКАЯ знает о буднях врачей не понаслышке. Она сама врач, кандидат медицинских наук – ее диссертация была посвящена методам борьбы с онкологическими заболеваниями. Более двадцати лет Ирина отдала работе в практической медицине, но еще в студенческие годы поняла, что у нее и другое призвание – литература. Первая ее книга вышла в 2002 г. Сегодня Ирина Степановская – признанный и любимый читателями автор, член Союза писателей России.