/ / Language: Русский / Genre:det_classic / Series: Альтернатива

Преступление

Ирвин Уэлш

Пьяный загул дорвавшегося до отпуска в Майами шотландского детектива Рэя Леннокса, познакомившегося в кабаке с парочкой развеселых американок, приводит к совершенно неожиданным результатам… Рэй становится свидетелем жестокого преступления и намерен собственными силами вершить правосудие — и сделать это с истинно эдинбургской лихостью. А эти американские копы — да кому они нужны? Они даже не способны понять, что играть со смертью — это весело, а защищать закон надо с таким же кайфом, как и нарушать его!

Прелюдия — Шторм

Ей хотелось сказать маме, что и новый ее приятель — плохой человек. Под стать тому, что был в Мобиле. Под стать сукину сыну из Джексонвилля. Но мама подводила глаза и наставляла: не хнычь, лучше жалюзи опусти, а то штормовое предупреждение передавали — с северо-востока ураган идет, ночью должен разразиться.

Девочка подошла к окну и выглянула. Ни ветерка. Луна, яркая, полная, пульсировала голубоватым светом. Почти осязаемый луч дробился о ветви сухого дуба — узловатые чернильные тени пробирались по стенам ощупью, точно живые. Девочка потянула шнур тяжелой деревянной «гармошки». Памятуя о том, как больно можно прищемить пальцы, она судорожно отдернула руку, представив ее умненькой мышкой, стащившей сыр из мышеловки. Отметила в материнском взгляде предназначенную зеркалу сосредоточенность. Девочке всегда нравилось смотреть, как ее хорошенькая мама готовится к выходу — кажется, только румянясь да подкрашивая свои длинные ресницы, мама была способна сосредоточиться по-настоящему.

Всегда, но не сегодня. К горлу подступила тошнота.

— Мам, не уходи, — произнесла девочка тихо, не то высказывая пожелание, не то умоляя.

Мать высунула узкий розовый язычок, послюнила карандаш для век.

— Успокойся, маленькая, со мной ничего не случится. — Тут с улицы послышался сигнал, в кондиционере щелкнул термостат, и в комнате стало прохладнее. Мать и дочь обе знали, кто приехал.

— Нам повезло, что в квартире плотные жалюзи, — сказала мать, поднялась, взяла со столика сумочку, поцеловала дочку в лоб, отстранилась и посмотрела на нее огромными, густо подведенными глазами. — И чтоб спать легла не позже одиннадцати. Я, может, к тому времени и вернусь, но если нет — имей в виду, юная леди, мама хочет, чтобы ты уже спала.

И мама закрыла за собой дверь.

Девочка посидела перед телевизором — все, казалось ей, что попадает в поле прерывистого излучения, что пропитывается смутным светом — наружу выходит в ином качестве. В то время как за пределами нечетко очерченного, неглубокого бассейна без конца что-то шевелилось, подкрадывалось. Приближалось.

Густой восточный ветер обрушился на жалюзи; в ветре звучала вполне внятная угроза, предвестие более серьезных разрушений. Сердце у девочки забилось гулко, глухо; прочувствовав несколько длинных пауз между ударами, она услышала шум дождя, сначала робкий, как стук в окно. В следующую секунду ветер завыл и принялся хлестать по оконным переплетам. Дуб отчаянно семафорил. Вдруг раздался громовой раскат, на улице что-то рухнуло и разбилось. Целых три секунды комнату заполнял неоновый зеленовато-желтый свет. Девочка прибавила звук в телевизоре. Буря входила в раж, по окнам молотили ливень и ветер. Выждав еще немного, девочка бросилась в спальню. Ей было страшно пробираться в темноте, но еще страшней длить агонию — шарить по стенке в поисках выключателя.

Заснуть не удалось. Вякнул домофон, на лестнице послышались шаги. Девочка знала, что уже глухая ночь. Электронные часы у кровати высветили 2:47 — словно обвинение зачитали. Девочка молилась, чтобы мать была одна (он всегда передвигался бесшумно, кроме кроссовок, другой обуви не носил), но вскоре услышала голоса и приглушенный смех. Мама весь шторм проспит без задних ног, она же на снотворном. А ей опять предстоит это. Девочка вцепилась в подол ночной рубашки, в пододеяльник, в простыню. Вцепилась как в соломинки.

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

1. Отпуск

Рэй Леннокс входит в зону турбулентности. Он поднимает забинтованную правую руку к носу, несколько лет назад сломанному и теперь кривоватому, и смотрит на свое отражение в экране выключенного телевизора, которым оборудовано пассажирское кресло. Предполагается, что телевизор скрашивает перелеты. У Рэя нос заложен, особенно одна ноздря; воздух входит и выходит с присвистом. Мысли скачут; чтобы перевести их на запасный путь, Рэй разглядывает другое тело — тело, вдавленное в кресло подле него.

Это Труди, его невеста; волосы у нее до плеч, и не просто светлые, а медового оттенка, выдающего грамотную работу правильного стилиста. Труди не видит Ленноксова напряжения. Наманикюренный, покрытый лаком ноготок подцепляет глянцевую страницу. Рядом с Труди место занято. Тела повсюду.

Только сейчас, под воздействием турбулентности, в салоне эконом-класса рейса Лондон—Майами, до Леннокса доходит смысл речи, которую толкнул Боб Тоул, отправляя его в отпуск по состоянию здоровья. Вспышку в сознании вызвал голос стюардессы.

«Наш самолет находится на высоте тридцать две тысячи футов».

Ты, Рэй, высоко взлетел, говорил Тоул, а Леннокс пялился на черные волосы, торчащие из боссова носа. Ты везунчик. Дело было страшное. Ты справился; ты посадил мерзавца. Результат налицо. Теперь отдыхай. На прошлое не оглядывайся. К твоей карьере, Рэй, куча народу руку приложила. Смотри, как бы все насмарку не пошло. Нельзя допустить, сынок, чтоб ты повторил судьбу Робертсона, говорил Тоул, имея в виду самоубийство Ленноксова наставника. Не вздумай сорваться, сынок.

И Рэй Леннокс — изможденный, бледный, чисто выбритый, неизменная челка, с нарочитой небрежностью подстриженная на Бротон-стрит и открывающая низкий, скошенный лоб, — чувствует, как пульс его пускается галопом.

Мы входим в зону турбулентности. Пожалуйста, оставайтесь на своих местах и не расстегивайте ремни безопасности.

Не вздумай сорваться.

Опасность. Угроза.

В аэропорту Ленноксу учинили серьезный допрос. С фотографией в паспорте у него не было ничего общего. Изжелта-серый, сугубо шотландский цвет лица, жестоко подчеркнутый допотопным оборудованием кабинки моментального фото, контрастировал с черной гривой, бровями и усами, переводя изображение в разряд фотошопных. Сейчас от гривы осталась щетина, как у обросшего новобранца; она равномерно распределялась по скальпу и замыкала круг на подбородке.

Леннокса как полицейского раздражала бдительность работников аэропорта, но объективно они были правы. Удостоверение личности, выданное в Лотиане, помогло наладить контакт с властями мини-штата, который американцы учредили в Хитроу, чтобы с упреждением защищать свои границы.

— Извините, сэр, сейчас трудные времена, — с чувством произнес офицер национальной безопасности.

Теперь Рэй Леннокс прощупывает взглядом салон. Впереди все спокойно. Никого похожего на смертника Аль-Каиды. «Нет, вон тот тип с виду индиец. Значит, мусульманин? Вряд ли, скорее индуист. Точно индуист. А вдруг он пакистанец? Все, прекрати». Сам Леннокс белый, но не христианин. В соответствующей графе при переписи населения ему поставили пресвитерианство, но Леннокс считал себя атеистом, пока не поднялся на борт самолета. Приближается тележка с напитками; впрочем, так медленно, что Ленноксу не хочется о ней думать. Он оборачивается, вытягивает шею, смотрит на сидящих сзади. С ними все ясно: отпускники в погоне за солнцем. Дешевый/доступный рейс.

Рядом отчужденная Труди. Волосы у нее зачесаны назад и собраны под черной заколкой. Темно-карие глаза гипнотизируют глянец «Идеальной невесты», в то время как алый ноготок уже подцепил следующую страницу.

Каждая девочка мечтает об этом великом дне, каждая хочет стать идеальной невестой — перевоплотиться в сказочную принцессу на законных основаниях.

Бедная малютка тоже мечтала?

Нет, не успела…

Самолет потряхивает, и на Ленноксовой рубашке проступают темные пятна пота. Внезапно Леннокс осознает, что летит в железной капсуле со скоростью шестьсот миль в час и на высоте шесть миль над океаном. Капля в море: пылинка, жаждущая забвения. Леннокс смотрит на Труди: алая полоска маленького невозмутимого рта, секундный презрительный взлет выщипанной бровки. Как будто авиакатастрофа просто слегка изменит свадебные планы;

Моторы «Боинга-747» вскрывают очередной слой атмосферы, и тряска прекращается. У Леннокса гудит в ушах. «Боинг» рвется вперед. В черноту. Видимость нулевая. Полет проходит вслепую.

Понятно, почему террористы и правительства — то есть те, чья доля в наших страхах особенно велика, приходит к выводу Леннокс, — почему они делают ставку на авиаперелеты. Мы еще и на борт не ступили, а душа уже в пятках. Остается только направить наш страх в нужное русло — либо с помощью жестокости, либо с помощью ее вечной спутницы, безопасности с медвежьими ухватками.

Колени Труди укрыты пледом.

Вокруг Леннокса стягивается темнота. Кажется, даже манит, кивает.

Чего ему волноваться? Он же в отпуске. Он сделал свою работу. О чем жалеть? Идти на поводу у своих эмоций, вот как это называется. Но Леннокс ничего не может с собой поделать. Во рту металлический привкус. Не может не терзать себя мыслями. Нервы колются, как остриженные волоски. Он снова сам себя боится. Надо было больше таблеток брать.

— А вдруг самолет разобьется? — шепчет Леннокс. Смерть представляется ему огромным пустырем. — Это будет полное освобождение.

— Я все же думаю, подружки невесты должны быть в бледно-голубом, — говорит Труди, не отвлекаясь от журнала. — Но выглядеть мышкой рядом с Аделыо у меня ни малейшего желания. — Она поворачивается к Ленноксу, в глазах ее ужас. — Ты ведь не хочешь сказать…

Рэй Леннокс вспоминает фотографию, что родители Труди держат на камине. Труди там совсем малышка. К сердцу поднимается теплая волна. Труди — единственное дитя; единственный шанс родителей не кануть в безвестность. Что, если бы все было…

Очередной укол тревоги.

— Труди, ты же знаешь, я тебя никому в обиду не дам. Ты мне веришь? — с отчаянной настойчивостью спрашивает Леннокс.

В расширенных глазах Труди — пафос героини мыльной оперы.

— По-твоему, она хорошенькая, да? Не отпирайся, Рэй, за милю видно, что ты к ней неровно дышишь.

Труди резко поворачивается к Ленноксу. Она в облегающем коричневом свитере в поперечную полоску, на небольших острых грудях каждая полоска образует волну. Когда-то (несколько недель назад) этот резкий поворот и эти волны Леннокса возбуждали.

«Она хочет быть идеальной невестой. Бедняжка Бритни Хэмил, наверно, тоже хотела».

Леннокс обнимает Труди, прижимает к себе, вдыхает ее парфюм, запах ее шампуня. Чувствует удушье. Будто в горле застряло инородное тело. Голос у Леннокса такой слабый, что Труди, пожалуй, его и не слышит.

— Труди, я люблю тебя… Я…

Она изворачивается, высвобождается из объятий, отталкивает Леннокса. Впервые за время полета смотрит ему в глаза.

— Что не так, Рэй? Что?

— Дело, которое я вел… о похищении маленькой девочки…

Труди резко встряхивает головой, Труди поспешно прикладывает пальчик к его губам.

— Рэй, никаких разговоров о работе. Ты ведь обещал. Ты должен был оставить проблемы дома. Мы же все распланировали. Тебе и Боб Тоул то же самое сказал. Вот его слова, если я правильно помню: даже не думай о работе. Не думай. Отдыхай. Все оставь в Шотландии. Наша цель — улететь от проблем и как следует спланировать свадьбу. А ты опять пьешь, хотя и знаешь, как я к этому отношусь, — выдает Труди на одном затянувшемся выдохе, тон становится сварливым. — Но ты этого хотел, а я согласилась. Дура потому что. Расслабляйся. В конце концов, у тебя транквилизаторы с собой.

Леннокс отмечает, что Труди говорит по-американски: «оставить проблемы», «улететь от проблем». Оба клише стучат у него в висках. Оставить. Улететь.

Куда?

Куда улетает душа, оставив проблемы?

Появляется стюардесса с напитками. Труди просит белое вино. Шардоне. Леннокс берет две «Кровавые Мэри».

Труди откидывается в кресле. Головка ее клонится к плечу. Голосок воркующий, напевный.

— В наше время любай работа связана со стрессом. Поэтому надо учиться оставлять проблемы за бортом.

«Опять!»

— Мы целых две недели проведем на море, на песчаных пляжах, под солнцем… Это же здорово! — Труди толкает Леннокса локотком, надувает губки. — Рэй, я тебе по-прежнему нравлюсь! — И снова проделывает трюк с резким поворотом.

— Конечно, нравишься. — У Леннокса в груди и в горле спазм. Его гортань не шире соломинки. Он в ловушке; прижат к иллюминатору, слишком маленькому, чтобы вырваться в небо, чтобы забыться. Леннокс смотрит на свою искалеченную, забинтованную правую руку — мешок поломанных костяшек, фаланг и пястных костей. Сколько еще кальция придется искрошить, сколько времени понадобится, чтобы в попытках пробить дыру в этом вот самолете оба кулака стали бесформенной массой? Между Ленноксом и проходом сидит Труди, рядом с Труди — пожилая женщина. Черты лица у нее резкие, тело усохшее, руки костлявые. Должно быть, ровесница его матери. Леннокс вдыхает грязный, сухой, многократно прокондиционированный самолетный воздух.

У пожилой женщины кожа цвета плавленой пластмассы. Впечатление, будто кондиционеры ее окончательно иссушили. Вдобавок у нее возрастные пигментные пятна оранжеватого оттенка. Интересно, на сколько часов можно состариться за время восьмичасового перелета. Не надо говорить Труди, что с собой у него не более полудюжины таблеток; не надо говорить, что в Майами он намерен с них слезть.

Голос у Труди упавший.

— Рэй, если хочешь, я это сделаю. Если таково твое истинное желание…

Леннокс подносит к губам пластиковый стаканчик и цедит водку. Рука его дрожит. Дрожь передается телу. Сколько еще понадобится таких вот смехотворно маленьких стаканчиков, чтобы заставить отступить, чтобы унять дрожь?

— Дело в том… — выдавливает Леннокс.

— … Потому что я, Рэй, хочу доставить тебе удовольствие именно такого рода, правда хочу, — молит Труди, пожалуй, не сколько громче, чем позволительно — в баре аэропорта она выпила пару коктейлей, да еще шардоне, да самолет набирает высоту. Труди оборачивается к соседке, женщины — молодая и старая — обмениваются сахариновыми улыбками, потом приветствиями.

Леннокс думает о преступлении. В то утро он сидел у себя за столом, и…

Труди толкает его локотком под ребро. Повышенные тона сменились у нее тихим шепотом. Над глянцевой верхней губкой пушатся тончайшие волоски.

— Меня это только поначалу шокировало. Я пыталась сжиться с фактом, что ты, адекватный мужчина из плоти и крови, традиционной ориентации, хочешь постоянно растравлять себе душу, да еще таким способом…

Леннокс подкрепляется глотком «Кровавой Мэри». Стакан почти пуст.

— Я никогда не просил тебя делать то, что тебе не по душе, — говорит Леннокс, натягивая улыбку.

— Ты такой милый. — Труди целует его в щеку, тетушкин поцелуй, думает Леннокс. «Идеальная невеста» открыта на странице, где в разном шрифтовом исполнении предлагается одно и то же приглашение на образцово-показательную свадьбу. — По-моему, вот этот шрифт симпатичный. Как тебе? — Ноготок большого пальца скользит по синей рамке в стиле арнуво.

Леннокс рассматривает шрифты. С легким презрением столичного жителя думает о Глазго.

— Виньеток многовато. — Он указывает на готические образчики. — Мне этот больше нравится.

— Боже, только не готика! — Труди едва не задыхается от смеха. — Ты сумасшедший, Рэй Леннокс, честное слово! Да таким шрифтом только на похороны приглашать! Я ведь не за Франкенштейна выхожу. — Труди вскидывает ресницы, подливает себе вина. — Хорошо, что именно я свадьбой занимаюсь. Страшно подумать, каких бы ты дел наделал, свались все хлопоты на тебя одного. — Труди теперь обращается к старушенции, широкая, словно за ушами завязанная улыбка которой начинает вызывать у Леннокса тошноту. — Ох уж эти мужчины! Ну никуда не годятся!

— А что я всегда говорила, — поддакивает старушенция.

Они с энтузиазмом квохчут над «Идеальной невестой», Труди восторженно описывает свое платье, Леннокс устанавливает кресло в положение лежа, веки совсем отяжелели. Вскоре мысли возвращаются к преступлению. Они точно оползень: вот вроде успокоились, зафиксировались, и вдруг, прежде чем Леннокс успевает что-либо предпринять, они снова в движении, снова стремятся вниз по склону. Конечный пункт — преступление. К преступлению неизбежно смещается центр тяжести.

В то утро раздался звонок.

Звонил телефон у тебя в маленьком, удобном кабинетике в полицейском участке Феттс, в Эдинбурге. Конец октября, среда, уже мороз ударил, африканская фиалка на подоконнике борется за жизнь в холоде и скудном свете, шумное центральное отопление из экономии не включали до последнего, наконец включили, в трубах треск и щелчки, застоявшийся воздух не спешит сдавать позиции. Ты готовишься к выступлению в суде. Двое юнцов перепились и повздорили; для одного все кончилось смертельным ножевым ранением. Один не то сказал, другой не так понял. Угроза; удар, дальше — больше. Одна жизнь оборвалась, другая покатилась под откос. Времени на это понадобилось, как за молоком сбегать. Тебе вспомнился убийца (комната для допросов, флуоресцентная лампа, прикрыться уже нечем — бравада вывелась из организма вместе с алкоголем), совсем зеленый мальчишка, сломленный, испуганный. Но не это дело тебя гложет — оно тривиальное, ты таких сотни раскрыл.

Другое дело не идет у тебя из головы. Примерно в одиннадцать пятнадцать раздался звонок/Патрульный Дональд Хэрроуэр сообщил, что семилетняя Бритни Хэмил ушла в школу в половине девятого, но в классе так и не появилась. Ее матери, Анджеле, сообщили из школы без пяти десять, а Анджела, обзвонив друзей и родственников, тридцатью минутами позже заявила в полицию. Хэрроуэр с напарником уже говорили и с матерью, и с учительницей, и с соседями, и с одноклассниками Бритни. Две девочки постарше шли в школу за Бритни, видели ее, пока она не повернула за угол, но, когда несколькими минутами позднее повернули сами, Бритни уже исчезла. Девочки заметили белый фургон, уезжавший на большой скорости.

— Эти девочки, Андреа Джек и Стелла Хетерингтон, наши единственные свидетели, и, кроме белого фургона, они не могут припомнить в квартале ни единого транспортного средства, — прогундосил (вечные аденоиды) Хэрроуэр. — Так я подумал, ты заинтересуешься.

Слова «неприметный белый фургон» возымели на твой мозг эффект электрического разряда. Белый фургон — это же британский архетип, вечная головная боль полицейского. Ты поблагодарил Хэрроуэра, подумал с сожалением, что его упрямство и неразговорчивость заслоняют от начальства его же вдумчивое усердие. Известие о фургоне погнало тебя прямо к боссу, старшему офицеру полиции Бобу Тоулу, и побудило просить о поручении тебе дела об исчезновении и вероятном похищении ребенка.

Ты работал с Хэрроуэром, говорил с соседями, подружками, учителями и просто посторонними детьми, которые могли видеть Бритни в то утро. Ты говорил с Анджелой. Ты помнишь, как впервые увидел мать пропавшей девочки — она входила в супермаркет. Анджела, уборщица в Департаменте по делам Шотландии, объяснила, что отпросилась, потому что ее вторая дочь, Тесса, лежала дома с пищевым отравлением. Одиннадцатилетняя Тесса обычно присматривала за Бритни по дороге в школу. Ты сказал Анджеле не отчаиваться раньше времени и пошел с ней. В отделе замороженных продуктов Анджела взяла дешевых бургеров, рыбных палочек, резаной картошки, а на кассе — пачку сигарет. Ты поймал себя на том, что изучаешь каждую покупку Анджелы, словно продукты свидетельствовали о соучастии — не только в отравлении Тессы, но и в пропаже Бритни.

— По-моему, Бритни слишком мала, чтобы одной ходить в школу.

— Да я хотела ее отвести, но тут Тессу снова стало рвать, прям выворачивало. А Бритни на урок опаздывать не хотела.

Я, говорит, уже большая. — Супермаркет освещали желтые неоновые софиты. Анджела грудью наваливалась на тележку, сглатывала слезы, причитала: — Там всего-то пять минут ходу. Вы же ведь найдете мою девочку, да?

— Мы делаем всё возможное. Так значит, в среду утром Тессе было дурно?

— Ох, дурно. Накануне я водила девочек в бургер-бар, тот, что в центре у нас. Хотела их немножко побаловать — покормить, а потом в кино, ну, чтоб все сразу. Мы нового Гарри Поттера смотрели. Тессу еще в зале затошнило. Бритни так расстроилась, что домой пришлось возвращаться…

— Понятно, — сказал ты, предчувствуя, что пропущенный Гарри Поттер — самая ничтожная неприятность Бритни.

Простившись с Анджелой, ты пешком проделал путь до школы и обнаружил, что это все четырнадцать минут. Сначала по муниципальному микрорайону, потом через Логанбурнскую развязку, потом повернуть на шоссе Карр (именно там Бритни пропала), потом вдоль длинной глухой кирпичной стены, окружающей заброшенную фабрику. Потом снова за угол, миновать многоквартирный дом и кованые ворота в готическом стиле. За ними и будет викторианская школа.

В полицейском департаменте каждому известно: если похищенного и можно спасти, то только в первые часы после похищения. На поиски девочки и неизвестного в неприметном белом фургоне выехали патрульные машины. Однако утро прошло, наступил день, а новостей не было, и кроме Андреа и Стеллы, которые бежали в школу позади Бритни, точно вспомнить, что видели девочку, сумели только двое соседей — некая миссис Дойг спешила на работу, некий мистер Лохлан выгуливал пса.

Ты вернулся в департамент и спросил Боба Тоула, нельзя ли собрать подобающую следственную группу. В эпоху повальной осведомленности о преступлениях на сексуальной почве пропавший ребенок тянет на целую первую полосу, так что ушлый Тоул мигом согласился.

— Возьми Аманду Драммонд, — сказал он, — и Олли Нотмена.

Ты выразил благодарность. Драммонд дотошная, неплохо разбирается в людях; Нотмен энергичный и умеет работать с фактами. У него тоже степень по информационным технологиям в университете Хериот-Уотт, но применяет навыки он куда эффективнее, чем ты, его начальник. Тем более досадно, что он и помоложе будет.

И тут Тоул добавил:

— И Даги Гиллмана не забудь.

Воздух из легких полез обратно. Несколько лет назад ты крупно повздорил с Гиллманом на личной почве; сейчас именно последнее обстоятельство не дало тебе возразить. Мало ли кого вы не поделили — на рабочий процесс это не повлияет.

Ты взял Хэрроуэра и еще одного надежного полицейского, Кении Маккейга (с выходного его вытащил). Принял командование и официально начал следствие. Маккейг и Хэрроуэр продолжали обход потенциальных свидетелей. Нотмен просматривал видеозапись наблюдения за скоростным режимом, брал на заметку все белые фургоны, в соответствующее время зафиксированные в районе шоссе Карр, выяснял регистрационные номера, проверял владельцев по базе данных бюро аренды автомобилей в Суонси. Драммонд и Гиллман с криминалистами прочесывали каждый дюйм участка шоссе Карр, где в последний раз была замечена Бритни. Гиллман, патрульный старой закалки, не блистал познаниями ни в судебной экспертизе, ни в информационных технологиях, но невозмутимо выполнял твои указания.

Сам же ты занялся «реестром» — базой данных насильников. Проверял, кого не было в городе, кто освобожден условно-досрочно, кто под надзором; кто проходит как особо опасный и кто как «завязавший». В ту среду, «листая» на экране фото анфас и в профиль (над Кассл-Хиллом сгущались тучи, забрызгал дождик), ты свободной рукой набрал Труди и сообщил, что опоздаешь в «Филмхаус». В «Филмхаусе» же буркнул: «Извини, милая, дел по горло. Еще и погода не способствует».

Труди, кажется, не огорчилась.

— Слава богу, мы летим в Майами. Есть о чем помечтать!

Но ты ни о чем не мечтал. Со звонка Хэрроуэра твоя тревога только усиливалась. Ты не первый день в полиции; ты определяешь зло не только как наличие грязи, но и как отсутствие добра. Опыт научил тебя, что единственное несчастье, горшее, чем насильственная смерть близкого человека, — это пропажа близкого человека, пропажа без вести, с концами. Это пытка неопределенностью, когда сердце подпрыгивает на каждый стук в дверь, на каждый телефонный звонок. Несчастных выдает отчаяние в глазах, привычка в любой толпе поспешно и жадно прощупывать лица. Можно уговорить себя, что смерть близкого человека была неизбежна; много труднее подавить крик упорствующей души. Он жив, кричит душа; но вернется ли он? Для тех, кто побывал в преддверии ада, любые вести, не важно, насколько тяжелые, предпочтительнее нескончаемого ожидания, желаннее неумирающей надежды. Ты уже видел, как мать-одиночка Анджела Хэмил медленно вязнет в безумии.

К вечеру среды сомнений не осталось: Бритни похищена. В четверг Тоул решил дать делу огласку. Ситуацию изменить нельзя, новости — можно и нужно. В очередном выпуске эдинбургской «Ивнинг ныос» появилась фотография румяной улыбающейся девочки, девочки, которой суждено было перейти в категорию символов. У родителей щемило сердце, каждого незнакомца провожали подозрительные взгляды. В прессе склонялся эпитет «ангелочек». Ты слышал его и от деда похищенной.

Коммутаторы в полицейском участке, как обычно в таких случаях, дымились от соболезнований домохозяек, откровений отморозков и домыслов благонамеренных, но по большей части взявших ложный след обывателей. Предчувствие было неотвратимо, как эпидемия. Что бы члены следственной группы ни говорили в интервью или дома за ужином, в силу своей профессии они знали: через двадцать четыре часа речь пойдет уже о сексуальном надругательстве и убийстве ребенка.

Следственная группа работала день и ночь. Первым отличился Гиллман — в канаве у шоссе, где исчезла Бритни, он нашел желтоватый лист бумаги. Анджела подтвердила, что лист из школьной тетрадки. Само наличие листа свидетельствовало о том, что девочка пыталась сопротивляться.

Следователям требовалось как-то материализовать негодяя. Были перепробованы несколько характерных кличек — Извращенец, Маньяк, Животное. Но в кулуарах фигурировал еще и Мистер Кондитер. Происхождение — телереклама шоколада «Тоблерон»: «Ой, мистер кондитер, пожалуйста, дайте мне тоблерончик». Сидя в баре «У Берта», парни решили, что мультяшный кондитер — точный педофил, заманивающий детей конфетами.

Перестань.

Забудь о преступлении…

У тебя отпуск…

Никакого сочувствия с нашей стороны, никаких «Виноваты среда, родители, общественный строй»…

Потому что…

Потому что его таким зачали, он, подонок, мразь, был так задуман. Грязный ублюдок явился в этот мир — будто на охоту вышел…

Мы должны быть сильными и бдительными, мы должны действовать оперативно, чтобы обезвреживать таких, как он; они не смеют разрушать нашу плоть…

Леннокс выпадает из полузабытья, в кулаке у него хрустит стаканчик. Смесь водки с томатным соком брызжет на здоровую левую руку. Леннокс отбрасывает стаканчик, наскоро вытирается салфеткой. Труди ничего не заметила; они со старушенцией поглощены журналом. Леннокс пытается думать о матчах, проходивших на стадионе «Тайнкасл». Они с отцом были на игре между «Хартс» и «Лейпцигом» — «Хартс» тогда победили со счетом 5:1. Матч смотрел по телевизору Ленноксов однокашник, Кертис Парк, фанат «Хиберниана»; Ленноксу он потом сказал, что комментировал англичанин Алан Вике. Решающий гол Иена Фергюсона в матче с «Байерн Мюних». Борьба за Шотландский кубок, победа над «Рейнджере» со счетом 3:2. Победа в Паркхеде. Многочисленные победы Джона Робертсона в промежуточных матчах. Случайная встреча с Робертсоном в торговом центре — Робертсон еще руку Ленноксу пожал. Джон Кэхун, которому целый сезон грозила мировая слава. И решающий матч в мае 1986, когда «Хартс» потеряли все. Благотворительный ужин пару лет назад — Леннокс сидел рядом с Уоллесом Мерсером, бывшим владельцем клуба, и слушал легенды о минувших матчах и об ужасном дне, о матче с «Данди». А теперь кто там главный?

Владелец — русский миллионер. Управляющий — судимый насильник.[1]

Футбольный клуб «Хартс оф Мидлотиан».

Традиция.

«Какие, впрочем, мелочи на фоне общего разврата. Сколько у нас раньше было педофильских реалити-шоу? Майкл Джексон, да Гари Глиттер,[2] да би-би-сишная тусовка в придачу, включая того футболиста, что в комментаторы подался. В общем, те, кто успел заручиться любовью публики прежде, чем борьба с педофилами вышла на первый план».

Леннокс закрывает глаза. Гудят моторы. Леннокс будто про-бирается по длинному темному туннелю. Хоть бы глаза были закрыты до самого того момента, когда он шагнет из темноты и явит миру чужую кровь на ладонях. Даже если потребуется вся жизнь.

2. Майами-Бич

Слава богу, сейчас посадка. Мощный «Боинг-747» буквально пожирает считанные мили до игрушечного города. Америка — страна маленькая, вспоминается Ленноксу. Он в свое время ее всю облетел: Нью-Йорк—Чикаго—Новый Орлеан—Вегас— Сан-Франциско—Лос-Анджелес. Все равно что Шотландию на автобусе объехать, только по смене пейзажей и можно составить представление о масштабах. Функция богатства — сокращать расстояния. Ребро между богатством и нищетой — неудовлетворенность. Леннокс знает, Флорида сопоставима с Шотландией — главное качество ни с какой высоты не умаляется. От предвкушения у Леннокса захватывает дух. Потому что в плексигласовый иллюминатор виден Майами — сверкающие серебристо-белые здания шагают чуть ли не в молочно-бирюзовое море, наступают, оккупируют. Вода испещрена изумрудными и лиловыми тенями от подводных рифов. Крохотные яхты скользят по Мексиканскому заливу, как желтые точки по экрану радара, пенный след не держится, сразу тает.

Посадка, к которой Леннокс начал себя готовить еще несколько часов назад, после того как перенес взлет и турбулентность, — посадка такая мягкая, что слышны аплодисменты. Несмотря на явный эффект последней точки, Ленноксова забинтованная, несчастная рука нежно сжимает руку Труди.

Номер у них в камерном отельчике, да и весь район Майами-Бич построен в стиле ар-деко. Каждая деталь выпячивает свою историческую принадлежность к этому стилю, «Исторический ар-деко? Оксюморон». Леннокс становится под душ, чувствует сильнейший позыв помочиться и мочится прямо в душевой кабине. Тяжелую, темно-желтую струю затягивает в сливное отверстие. Две стены в ванной зеркальные. Обнаженные Ленноксы мочатся и множатся в дурной бесконечности.

Невыносимое отчаяние внезапно выгоняет Леннокса вон. И ванная, и спальня кажутся слишком тесными. Он вытирается уже на полу, возле раковины. С него течет на коврик. Леннокс набирает стакан воды, заглатывает два специально отложенных «сероксата». С виду на «M&M’s» похожи. По крайней мере на сто миллиграмм больше максимальной рекомендованной ежедневной дозы. Пока сидишь на них, мысли терпимы. Конечно, они никуда не деваются, они почти осязаемы, только гложут не так жестоко. Но таблеток мало; он специально не взял больше, он хочет с них слезть. Надеется, солнце поможет. Солнечный свет — хорошее средство от депрессии. Вдобавок естественное. «Добрая порция солнечного света в разгар зимы подействует сильнее, чем все таблетки, вместе взятые». Кто же это сказал? Труди? Тоул? Леннокс не помнит. Но так оно и есть. Он вырвался из промозглого и темного зимнего Эдинбурга. Оставил позади ужас похорон, смазанное Рождество, такой же смазанный Хогманай.[3] У Леннокса в голове не укладывается. Вот они, люди: пытаются развлечься «как принято», ходят толпой, поют «За счастье прежних дней», а в глазах ненависть, готовность толкнуть, облаять. Дружелюбие показное — под ним отчаяние, едва прикрытый страх, что наступающий год будет не менее скверным, чем уходящий. Леннокс делает шаг из ванной, полотенце у него на бедрах. В руке стакан воды. Леннокс ставит стакан на стеклянный столик, рядом с телефоном.

Труди на кровати, в черном неглиже, упорно читает «Идеальную невесту». Остывает под потолочным вентилятором, усиливающим действие кондиционера. Какие у нее ножки ухоженные, ноготки глянцевые, ярко-красные.

На брелоке Леннокс нащупывает кусачки для ногтей. Включает телевизор. Что еще в Америке делать? Вспоминает бесконечный отпуск столетней давности, отпуск с Кейтлин Прингл, предшественницей Труди. Ее отец работал в «Бритиш Эйрвейз», был большой шишкой. Звали его Алистер Прингл. Организовал им дешевый перелет.

Кейтлин — Дочь-Пафосного-Алистера-из-Авиакомпании. Отношения основывались на чистом сексе, теперь у Леннокса пропасть вымпелов бейсбольных команд — из каждого города, где они с Кейтлин трахались. Потом он попал в Америку с ребятами из отдела, на сей раз в Нью-Йорк. Напивались до поросячьего визга. Потом вместе с Труди был на свадьбе в Лас-Вегасе. Кто тогда женился? Бесполезно вспоминать. И каждый раз до одури смотрел телевизор. Здесь, в Штатах, рука сама тянется к пульту, больше ни в одной стране такого не бывает. Одно нажатие большого пальца — и пожалуйста, полное тебе погружение в культуру. Сенсации на правах рекламы. Реклама на правах новостей. Сериалы, где манекены двигаются по заданным траекториям. Судебные разбирательства. Нищие толстяки орут друг на друга, а какой-нибудь Джерри, или Рикки, или Монтел следит, чтоб до рукопашной не дошло. Играет в добрую крестную. Создает видимость озабоченности проблемами нищих и жирных. Заявляет о праве нищих и жирных прилюдно вопить и тыкать друг в друга похожими на сардельки пальцами. Вечерами шоу знакомств. Опять жирные, благонамеренные мерины, упорно именующие себя игроками и медленно умирающие в безвоздушном пространстве собственного убожества. Скучающие молодые женщины с безупречным маникюром и застывшими лицами — женщины, которых только сведения о зарплате потенциального бойфренда могут вывести из анабиоза. Как местным телевизионщикам удается эту чушь неподсеванную выдавать за нечто осмысленное и даже осязаемое, вот вопрос.

Леннокс увлекся работой с кусачками, добрался до мяса; комната заполняется голосами. Они заглушают редкое потрескивание и гул кондиционера. Выясняется, что один телеканал посвящен культурной жизни Майами. Леннокс делает вывод, что культурная жизнь Майами ограничена недвижимостью и шопингом. Ведущие, одетые и причесанные с безупречной небрежностью, вслед за телесуфлером скороговоркой перечисляют разнообразные преимущества жизни в кондоминиумах. Определенно захватывает. Определенно въедается в уши. Неудавшиеся актеры и модели, у которых лица от ботокса гладкие, как яйца, упирают на стиль жизни, диктуемый кондоминиумом, на архитектурные достоинства зданий, в глазах Леннокса ничем, разве только круглогодичным наличием солнца, не отличающихся от шотландских многоквартирных трущоб.

— Рэй, хватит кусачками орудовать, — говорит Труди. — У тебя из большого пальца кровь уже идет! Это называется компульсивное поведение!

Леннокс оборачивается. Труди со своим журналом все так же лежит на кровати.

— Приходится резать ногти под корень, иначе я их обгрызу.

Но Труди уже забыла о ногтях; ротик и глаза у нее округляются, как будто в журнале она увидела нечто невероятное и умом непостижимое. Прежде Леннокс счел бы такое выражение призывом к близости. Сунул бы руку меж ее бедер с салонным загаром. Ладонь скользнула бы к тонким кудрявым волоскам, соблазнительно выбивающимся из трусиков. Захватила бы лобок. Или грудь. Он бы поцеловал Труди в губы. Стал бы напорист.

Теперь же взгляд Труди кажется Ленноксу нездешним.

— Свадьба в чужой стране, — бормочет Леннокс, шаря в чемодане, который лежит в изножий кровати. Интересно, социологи уже прицепили ярлык этому явлению? Флаг им в руки.

Где-то была моторхэдовская футболка. На ней еще принт с сингла «Пиковый туз». Леннокс достает футболку. Под ней белая футболка с гигантской коричневой надписью «Believe».

Леннокс выглядывает в окно и видит белый фургон. Фургон остановился на светофоре, сверкает, переливается под солнцем, слепит.

Труди поднимает взгляд над журналом, смотрит, как Леннокс роется в чемодане. Повадки неуклюжего человека, который научился скрывать свою неуклюжесть за нарочитой неспешностью; это подкупает и волнует. Кошачьи, растянутые движения; Леннокс несколько сутулый, кисти рук крупноваты, кажется, он толком не знает, куда их девать. Ноги могли бы быть и подлиннее, при его-то росте. Да еще наклонность к сутулости и волосатость — даже странно, как такое сочетание хотя бы изредка не вызывает ассоциаций с приматом. Нет, Леннокс походит на большое раненое млекопитающее, вроде слона — вероятно, потому, что вспыльчив и уязвим.

Для Труди изящество скорее цель, чем состояние. Несколько лет назад она отказалась от сахара и углеводов, стала регулярно заниматься шейпингом, больше денег выделять на одежду и косметику продвинутых марок и вообще инвестировать время в свою внешность. Она сама не ожидала, что и овал лица, и фигура изменятся так быстро. Следующим шагом стало изменение цвета волос, но более всего Труди удивило, с какой скоростью ее признали привлекательной. Она с досадой поняла, что так называемая женская красота держится на трех китах — диете, шейпинге и спа-процедурах.

Труди, однако, восторгала именно незначительность усилий в сопоставлении с привилегиями, в результате этих усилий приобретаемыми. Ей нравилась реакция окружающих: мужчины в любом баре расступались перед ней, как Красное море перед Моисеем, женщины, замечавшие только макияж, одежду и стройное в результате шейпинга и диет тело, исходили завистью, поскольку не могли себе позволить — либо ленились — пойти на подобные жертвы. На предприятии коммунального хозяйства, где Труди работала, мужчины и женщины находили для нее свободный стул даже во время самых многолюдных собраний. В офисе ее первую спрашивали, что она хочет на обед. Красавчик Марк Маккевдрик, молодой заместитель директора, после обеда именно ее приглашал играть в сквош. А там и повышения пошли, так что вскоре Труди взлетела по карьерной лестнице прямо к стеклянному потолку. Необратимый процесс эволюции Труди Лоу — от стажерки до иконы корпоративного менеджмента.

И она снова с Рэем Ленноксом, сломленным вечным новобранцем. Труди наблюдает, как его мускулистое, впрочем, не лишенное изящества тело борется на сей раз с одеждой — парусиновыми брюками и моторхэдской футболкой. У Леннокса намечается брюшко; точно намечается, не померещилось. Ничего, в спортзале мы его быстро сгоним.

Акцент в телевизоре сместился, теперь говорят о музеях и памятниках Майами. Леннокс ушам не верит: у них тут, прямо в Майами-Бич, есть памятник жертвам Холокоста.

— Чтобы люди всегда помнили об ужасах войны, — с чувством произносит ведущий, в голосе поубавилось восторга, речь ведь не о ценах на квартиры в кондоминиумах. — Это место, где наступает катарсис.

— На кой черт в Майами-Бич памятник жертвам Холокоста? — мрачно спрашивает Леннокс, указывая на экран. — Все равно что в Лас-Вегасе возвести какую-нибудь хрень в память о геноциде народности тутси!

— А по-моему, это замечательно. — Труди откладывает журнал. — Такой памятник должен быть в каждом городе.

— Какое отношение Майами имеет к Холокосту? — Леннокс вскидывает брови. Внезапно солнечный свет прорывается сквозь жалюзи, комнату испещряют золотые полосы. В лучах кружат пылинки. Ленноксу хочется на воздух, подальше откондиционера.

— Диктор правильно сказал: это место, где наступает катарсис, — спорит Труди. — И потом, я, кажется, в путеводителе читала, в Майами много евреев. — Труди откидывается на подушку. Характерным движением откидывается. Это движение Ленноксу знакомо. Раньше он его любил. Нет, Труди, ради бога, не сейчас.

— Я хочу на воздух, — говорит Леннокс, избегая взгляда Труди — в нем надежда. Забинтованной рукой Леннокс раздвигает планки жалюзи и смотрит на ослепительные, как улыбки, фасады многоквартирных домов. Они как будто зовут — мол, выходи, поиграем. Со столика темного стекла Леннокс берет телефонную трубку. — Я Джинджеру Роджерсу обещал позвонить. Работали когда-то вместе. — Леннокс и сам слышит, что оправдывается. — Сто лет этого сукина сына не видел.

— Что, прямо сию минуту? — Скрытое недовольство искажает голос Труди — грудной, сексуальный, он делается все выше, наконец, на последнем слове, срывается. Труди бросает взгляд на пустую половину кровати. Возможно, представляет полноценный оргазм. — Не хочу зависнуть с парой стариков. Мне с ними не о чем говорить.

— Я, думаешь, хочу? По-моему, лучше сегодня отстреляться — все равно день потерян, я после перелета как неживой, — произносит Леннокс, набирая номер.

— Ладно, — уступает Труди. — У нас времени полно.

— Вот и молодец, — отвечает Леннокс, внезапно понимая не уместность слова «молодец». Во время разговора с Джинджером Леннокс не может смотреть на Труди. Труди слышен голос ушедшего на покой полицейского — скрипучий, громкий, полный пугающего энтузиазма по поводу приезда земляков.

Леннокс кладет трубку. Сообщает Труди, что Джинджер заедет за ними попозже, они вместе выпьют и перекусят. Видит: внутри у нее что-то оборвалось. В целях самообороны переводит взгляд на стол. Кажется, стакан отклонился на несколько дюймов вправо.

Труди вздыхает с деланной покорностью.

— Я пойду, только если ты пообещаешь не говорить о работе.

— Обещаю. — У Леннокса расслабляются лицевые мышцы. — Давай сначала выпьем по коктейлю. Коктейли входят в стоимость. — Леннокс машет купоном, который ему дали при заселении. Читает вслух: «Добро пожаловать в Саут-Бич! Бесплатные коктейли с двух до четырех дня».

— Рэй, ты бы поаккуратнее с алкоголем. Ну глупо ведь. Что же, столько усилий в «Анонимных наркоманах», и все впустую?

Леннокс обходит вокруг стола. Под этим углом зрения стакан как стакан.

— У меня просто настроение такое — выпить в людном месте. Курс лечения-то я прошел, в конце концов. Я же не кокаин собрался нюхать. — Вдруг осознав, где находится, Леннокс встряхивает головой и неловко добавляет: — Даже если б и захотел, а я точно не захочу.

Труди закатывает глаза. Меняет курс.

— А почему ты своей маме не позвонишь? Сказал бы, что мы благополучно долетели. Она, наверно, волнуется.

— Не волнуется, — упрямо произносит Леннокс. — Пойдем коктейли пить, — торопит он, стараясь, чтобы Труди по голосу не поняла, как ему сейчас необходим алкоголь.

Еще во время заселения Леннокс для себя решил, что камерный отельчик не по нем. Гладенькие хромированные ручки, засилье гравюр, драпировки на зеркалах и гнутые люстры его не трогают. Нет, он ничего не имеет против роскоши и декаданса. Просто здесь все слишком напоказ. Они спускаются в бар. Народу уже полно. Леннокс залпом выпивает мартини с водкой. Вдруг по маргинальному дыханию Труди, по тому, как она старается не звякать бокалом о мраморный столик, Леннокс догадывается: Труди напряжена не меньше него. Ее напряжение Ленноксу тяжелее любой истерики, ему хочется на воздух. Что обслуга, что гости не ходят, а выступают, поминутно охорашиваются, как на подиуме, каждый исподтишка разглядывает ближнего, причем старательно изображает полнейшее безразличие. Леннокс смотрит на дверь.

— Давай, пока Джинджер не приехал, сориентируемся на местности.

Жара. Леннокс вспоминает прогноз погоды — обещали нетипично теплую зиму. Как правило, в январе бывает не больше семидесяти пяти по Фаренгейту, а тут все девяносто пять.[4] Леннокс плавится. В прямом смысле. Ощущение, будто его засунули в огромную духовку. Вместо мозгов рагу, вместо черепа кастрюля. В такую жару далеко не уйдешь. Они садятся в патио ближайшего бара-ресторана. Девушка-официантка, просияв, как фотовспышка, вручает меню.

— Жара невыносимая. — Леннокс, даже сидя в тени, еле ворочает языком. Они с Труди взяли еще по коктейлю, на этот раз «Морской бриз». И прошли-то всего один квартал — по Коллинз-авеню к Оушен-драйв. Мимо дефилирует золотая молодежь, берет от жизни все — лоснятся загаром накачанные мачо, девушки в бикини и саронгах хихикают и надувают губки; женщины постарше тщатся с ними конкурировать при помощи гормонов, пластики и химического пилинга. Знойные, смазливые выходцы из Латинской Америки, все в белых штанах, курят кубинские сигары под цвет собственных подружек. Отовсюду слышатся ритмы сальсы и мамбо, где-то старается неизбежный басист. Океан близко, только улицу с двухсторонним движением перейти. Затем миновать два узких газона, засеянных бермудской травой и разделенных шоссе, и за пальмовой рощицей будет полоска пляжа.

Отсюда не видно, но чувстэуется: океан близко.

— Рэй! — Ладонь Труди обжигает лоб. Леннокс вздрагивает.

Труди будто тавро поставила. — Да ты же просто раскаленный!

Труди подхватывается, бежит к ближайшему магазину и возвращается с бейсболкой. На бейсболке символика ныо-йоркских «Янки». Труди нахлобучивает бейсболку на Леннокса. Сразу легче становится.

— Нет, главное, сидит и мозги поджаривает! Да еще постригся чуть не под ноль, будто не знал, куда мы едем!

Труди роется в пляжной соломенной сумке, находит крем от загара и мажет Ленноксу шею и руки, не забывая зудеть.

— Еще и футболка черная! В такую-то жару! И вообще, не понимаю, почему ты шорты не надел.

— Я думал, в шортах неприлично, — бормочет Леннокс.

Когда он был мальчиком, мать вот так же командовала, причем везде. И дома, в крохотном садике с подстриженным газончиком и извилистой мощеной дорожкой, ведущей к ветхому навесу. И в то лето в Дингуолле: они гостили у Ленноксовой тетки, стояла нехарактерная для высокогорья жара. Потом еще в Льорет-де-Мар — Ленноксы тогда впервые выбрались отдыхать за границу, с приятелем и сослуживцем отца Джоком Аллардайсом и его женой Лиз; вскоре Джок с ней развелся. Первый отпуск за границей стал и последним, поскольку Авриль Леннокс была беременна младшим братом Рэя, а его старшая сестра Джеки входила в возраст, когда отдыхать с родителями не принято. Леннокс нашел на пляже старого шелудивого пса, привязался к нему. Реакция отца его напугала.

— Чтобы я тебя рядом с этой грязной тварью не видел. Он, наверно, бешеный, — горячился Джон Леннокс. — Испания — это тебе не Шотландия, тут заразы хватает.

Леннокс стаскивает бейсболку, разглядывает вездесущую символику. С кислым видом снова надевает. Есть в этой бейсболке что-то отвратительное. Подобные головные уборы любят те, кто ни на бейсбольном матче сроду не был, ни в Нью-Йорке. Такая бейсболка вполне могла валяться в шкафу у Мистера Кондитера.

— Что тебе не нравится? — спрашивает Труди.

— «Янки» мне не нравятся. А не было ничего с символикой «Бостон Ред Сокс»?

— Кепок полно, я только не знала, какую тебе взять. Я просто не хотела, чтобы у тебя мозги расплавились! «Янки» первые под руку попались.

— А мы во Флориде. — Леннокс поводит плечами, пытается вспомнить название флоридской бейсбольной команды.

«Мерлине». Кажется, были такие. «Мэджикал Мерлине».

— Ну и что, что во Флориде. Всё равно мы в Америке. — Труди пригубливает «Морской бриз» и снова углубляется в записную книжку. — Сходи спроси, может, тебе бейсболку и обменяют… Я все же думаю, Мэнди Девлин и ее друга лучше пригласить на вечеринку, чем в церковь или на обед. Как по-твоему?

— Угу, — отвечает Леннокс. Он встает, потягивается, заходит в магазин. Футболки с символикой в ассортименте: мадридский «Реал», «Манчестер Юнайтед», «Барселона», «Милан». Бейсболки тоже. Леннокс берет бостонских «Ред Сокс», сразу же надевает. Возвращается в патио, нахлобучивает Труди на голову нью-йоркских «Янки». Труди вскидывает руку, словно Леннокс испортил ей прическу, но на полпути останавливается.

Она смотрит снизу вверх, хлопает ресницами, сжимает его здоровую кисть. В Ленноксе поднимается нечто похожее на надежду, голос Труди выполняет роль волнореза.

— Рэй, я очень счастлива. — . Признание звучит как угроза. — Ты расслабился? Может, пойдем в отель?

— Мне надо узнать счет между «Хартс» и «Килмарноком».

Есть тут где-нибудь интернет-кафе?

Труди поджимает губы, но в следующую секунду лицо ее светлеет.

— Заодно покажу тебе сайт, где можно для вечеринки музыку заказать.

Труди читает уже другой журнал, о телезвезде Дженнифер Энистон, как она тяжело переживала развод с Брэдом Питтом, который теперь с другой актрисой, Анжелиной Джоли. Оба журнала лежат на столе. Оба об отношениях между мужчиной и женщиной: у одного в фокусе день счастья, у другого — годы неуверенности, размолвок и измен. Леннокс еще в самолете пролистал этот, второй. У Дженнифер Энистон сейчас, кажется, роман, опять с актером, имени его Леннокс не запомнил. Труди указывает на фото.

— Ей, наверно, было очень тяжело. Вот и лишнее подтверждение: счастья за деньги не купишь. — Труди смотрит на Леннокса, тот успел поймать вопросительный взгляд официанткии заказал еще два «Морских бриза». — Но у нас-то с тобой все хорошо, правда?

— А? — Леннокс пытается вспомнить последний достойный фильм с Брэдом Питтом. Приходит к выводу, что римейк

«Одиннадцати друзей Оушена» совсем неплох.

— Что ж, спасибо за вотум доверия! Мы всего-то решили провести вместе остаток жизни! — Труди сверлит Леннокса взглядом. Леннокс внезапно видит, какой она станет в старости. Она будто перенеслась на сорок лет вперед. Труди швыряет записную книжку на стол. — Хоть бы притворился, что тебе интересно!

Дженнифер Энистон и Анжелина Джоли. Разные женщины. Разные лица, разные тела.

Тело, выброшенное на камни к подножию утеса, казалось неестественно маленьким. Странно, что тогда Леннокс не думал об этом свойстве смерти. То есть он думал, но мысли еще не переросли в навязчивую идею. Леннокс вспоминает Леса Броуди, друга детства. Они с Лесом, бывало, стреляли чаек из духовых ружей. Подстрелить чайку и подстрелить голубя — не одно и то же. Лес держал голубей. Убитая чайка уменьшается в размерах, сходит на нет, как проколотый воздушный шар. Разница между мертвым телом взрослого и мертвым телом ребенка (до Бритни Ленноксу не случалось видеть мертвых детей) — в несостыковке у тебя в голове. А может, ты просто впервые осознаешь, какой крохой на самом деле была погибшая.

У Леннокса снова учащается сердцебиение, ладони потеют. Он вымучивает несколько глубоких вдохов. Синюшный трупик с печатью потусторонности — всего лишь тело; Бритни больше нет; важно только одно — отдать под суд мерзавца, который ее убил. Но сейчас воображение шутит с Ленноксом шутки: он видит, как глаза Бритни вылезают из орбит, как сосудики на веках наливаются кровью, когда насильник, проникая в плоть, стискивает хрупкое горло, выжимает жизнь, как воду, ради скоротечного удовлетворения.

Человеческая жизнь в обмен на оргазм.

Так ли происходило на самом деле, как ему видится? Образы полезли, когда Леннокс попытался представить ужас девочки, последние секунды перед смертью. Но, может, не было ни выпученных глаз, ни набухших сосудиков? Может, просто воображение заполняет лакуны?

Нет. Они нашли видеокассету. Ленноксу не следовало ее смотреть. Но явился Гиллман, уставился на экран, и от снятого Мистером Кондитером в лице у него ни один мускул не дрогнул. И Леннокс, как главный следователь по делу, вынужден был усесться рядом со своим подчиненным и медленно убивать собственную душу.

Он думал о мгновении до спуска курка, когда чайка уже на мушке. Вечность до выстрела; тошнотворная опустошенность после, когда чайка, маленькая, бездыханная, валяется на асфальте или на камнях в устье Форта, в Сифилде.

Лес Броуди. Голуби.

Внезапно Леннокс настраивается на голос.

— …Рэй, ты со мной не разговариваешь, ты до меня не дотрагиваешься… в постели. Ты потерял ко мне интерес. — Труди встряхивает головкой. Поворачивается в профиль. Закрывает глаза, поджимает губки. — Иногда я думаю, а не лучше ли отменить свадьбу? Ты ведь этого хочешь? Этого?

В груди у Леннокса разгорается гнев. Огонь рвется из глубин, из тупика, где был заперт много лет. Рэй Леннокс смотрит на Труди спокойно, хочет сказать: «Я тону, пожалуйста, помоги мне…», а получается:

— Просто надо хорошенько прогреться. Нам солнечного света не хватает, вот в чем беда.

Труди делает глубокий вдох.

— Рэй, у нас сложный период. Но мы должны всерьез заняться подготовкой к свадьбе. Наверно, свадьба и есть основной источник стресса. — На слове «стресс» у Труди иссякает запас воздуха. — До сентября всего-то чуть больше восьми месяцев!

— Давай сегодня расслабимся. — Тон у Леннокса примирительный. — Пойдем в отель, Джинджер скоро приедет.

— А как же счет между «Хартс» и «Килмарноком»?

— Подожду, пока в газетах напечатают. Мы ведь на отдыхе, верно?

Труди вскидывает ресницы, взгляд ее проясняется, потому что по Оушен-драйв ползет карнавальная платформу с толпой нарядных детишек.

3. Форт-Лодердейл

С Атлантики набегают полосатые предвечерние облака, пальмы вразнобой покачиваются под морским ветерком. Труди и Леннокс уселись в патио своего отеля, ждут Джинджера, рассматривают толпу на Коллинз-авеню. Леннокс из принципа заказал минеральную воду, тянет по глотку, а между тем потребность в алкоголе так велика, что он за порцию водки готов на любое преступление.

Леннокс переоделся в голубую рубашку с короткими рукавами и бежевые парусиновые брюки. На Труди желтое платье и белые туфельки. Слой облаков стал плотнее, и, хотя столбы пульсирующего света временами его пробивают, руки и ноги у Труди в гусиной коже. Голос со знакомым акцентом выкликает фамилию, в написании которой Труди украдкой упражнялась, но видит она только внедорожник «додж», затормозивший у отеля. Тонированные стекла опущены, при этом ощущение отсутствия водителя. Дверь распахивается. Вылезает толстяк в кричащей желто-зеленой рубахе, щурится на солнце, потом на Труди, тянет:

— Привет, принцесса!

Труди уверена, он просто не помнит ее имени, они виделись всего один раз, еще в Эдинбурге, перед тем как Джинджер вышел в отставку.

— Джинджер! — улыбается Леннокс, встает и обнимает старого друга. Ну и разъелся же Джинджер. Он теперь что огромный коричневый кожаный чемодан, обтянутый гавайской рубахой.

— Послушай, Рэй, — кривится Джинджер, — не называй меня так, лады? Мне эта кличка никогда не нравилась, она больше для гомика подходит.

Леннокс кивает без энтузиазма — отвыкнуть будет нелегко. Труди освежает в памяти основную информацию об Эдди Роджерсе, известном также как Джинджер: почти сорок лет на службе в полиции Эдинбурга, первая жена умерла за год до его выхода в отставку. Он женился на Долорес Ходж, американке, с которой познакомился в чате любителей бальных танцев. Результатом любовной переписки и нескольких трансатлантических перелетов стало решение связать судьбы, и Джинджер переехал к своей невесте в Форт-Лодердейл.

— А это что? — Джинджер кивает на Ленноксову забинтованную руку. — Тихо сам с собою переусердствовал? — Внезапно вспомнив о Труди, натягивает покаянную улыбку. Они садятся в «додж», Труди на заднее сиденье, едут по Вашингтон-авеню, потом по Пятой улице. Минуют длинный мост, за которым, по словам Джинджера, начинается настоящий Майами.

Труди смотрит на заржавленный, покрытый водорослями танкер, ползущий мимо дока с ослепительно-белыми круизными судами, словно бомж мимо зала, где играют свадьбу. «Додж» выруливает на пятиполосную автомагистраль. Полосы широченные, развязка похожа на ленты Мёбиуса.

Манера вождения у Джинджера агрессивная, как у сериального копа — он то и дело меняет полосы. Труди думала, американцы в большинстве своем надежные водители, по сравнению с британцами, они ведь всю жизнь ездят по дорогам, спроектированным именно для этой цели. Джинджер, похоже, намерен подтвердить свою репутацию безбашенного — в данном случае безбашенного водителя. Он подрезает кабриолет с компанией студентов. Студенты сигналят, Джинджер, хотя и неправ, показывает средний палец, что вполне в американском духе.

— Сучата избалованные, — хмыкает Джинджер, прежде чем сплюнуть. — Думают, они тут круче всех. — Он подсекает другой автомобиль, оттуда тоже сигналят. — Здесь негатив копить не привыкли. Разве только яппи да индейцы — у первых он запределы рабочего места не выходит, у вторых — за пределы резервации, — оглядываясь на Труди, склабится Джинджер. — Верно, принцесса?

Резиновая гримаса Труди на улыбку не тянет; впрочем, Джинджер все равно уже смотрит вперед. Одной рукой Труди проверяет ремень безопасности, другая вцепилась в поручень, да так, что костяшки побелели.

Джинджер живет рядом с пляжем. Квартира у него в кондоминиуме Карлтон-Тауэр, двадцатиэтажном здании рядом с гостиницей «Холидей-инн», всего в квартале от Атлантического океана. А здесь пляж ближе к шоссе, чем в нашем районе, отмечает Леннокс. Снаружи, да еще издали, высотка кажется Ленноксу похожей на муниципальные дома в Британии, но, едва приблизившись, он видит, что ошибся. На первом этаже вместо стен — зеркальное стекло. Джинджер, Леннокс и Труди шагают в просторный холл с ресепшеном, мраморные полы и стены производят впечатление на Леннокса, и на Труди тоже, это видно по изгибу ее тоненьких, в ниточку, бровей. Кругом диванчики и журнальные столики, заваленные глянцем и украшенные пышными композициями из экзотических цветов; Леннокс только со второго взгляда определяет, что цветы искусственные. На ресепшене восседает консьержка, тучная негритянка. Она улыбается Джинджеру, тот жизнерадостно машет в ответ.

— Славная тетка, — бормочет он, как бы оправдываясь перед Ленноксом за презрение к черномазым и узкоглазым, которое, бывало, выражал в полицейской столовке, и подчеркивая, что дело прошлое.

Леннокс душит смешок. Когда дело касается национальной принадлежности, типичного шотландца постигает раздвоение сознания. Поскольку редкий житель этой самой белой в мире страны регулярно видит черные лица, он выбирает как расистские, так и антирасистские взгляды одинаково легко, пользуется даровой определенностью.

В лифте Джинджер нажимает на кнопку четырнадцатого этажа. Игриво и небольно щиплет Ленноксово плечо, подмигивает Ленноксу и Труди, как паре. Труди натянуто улыбается. Они ныряют в коридор, теснота обещает квартирку, где темные, как кроличьи садки, комнатушки разделены обитыми коленкором дверьми, но ожидания снова рушатся — квартирка оказывается квартирой, роскошной и просторной. Гостиная и кухня объединены, из кухни через раздвижные стеклянные двери можно выйти на балкон, две спальни, каждая со своей ванной, плюс еще одна ванная, побольше.

Леннокс недоумевает, зачем в квартире с двумя спальнями три ванных. Он хочет озвучить свои соображения, но тут открывается дверь и входит изящная, элегантная женщина лет под шестьдесят. На поводке у нее вестхайлендский терьер. Терьера отпускают, он бросается к Труди и Ленноксу, виляет хвостом, шумно сопит, тычется в ладони.

— Это Долорес, — говорит Джинджер. Труди и Леннокс сталкиваются с неподдельным восторгом со стороны Долорес. — А этого маленького паршивца зовут Храброе Сердце.

Леннокс терьеру определенно не по вкусу, и «общие корни» не способствуют. Терьер с ненавистью морщит темные, как резиновые, десны, обнажает крошечные зубки. Мерзкая маленькая злюка, того и гляди тяпнет, прикидывает Леннокс.

— Храб-ру-ля! — осаживает Долорес.

Пес будто убавляет пару дюймов в холке, на полусогнутых ползет к сидящему на диване Ленноксу. Вскидывает головенку, словно намеревается тявкнуть, но тут же сворачивается вокруг Ленноксовых ног.

— Видите! — торжествует Долорес. — Вы ему понравились!

— Хороший песик, — произносит Леннокс без энтузиазма, замедленным, сторожким движением тянется к мохнатой холке, ерошит шерсть, смелеет, нащупав дробные косточки. Одной рукой раздавить можно, думает Леннокс, с нескрываемым злорадством откидываясь на спинку дорогущего дивана.

Долорес, похоже, очарована Труди.

— Деточка, вы же просто прелесть. — Тона высоковаты, во взгляде одобрение. Труди смущена, это очень заметно, когда ее рука сама собой тянется к прическе. В следующую секунду лицо Труди застывает при мысли, что придется удлинить список приглашенных на свадьбу.

Долорес берет у Труди сумку и вальсирует в кухню. Джинджер говорил, она преподавала танцы. У Долорес легкие ноги, и вообще она отлично сохранилась, если не считать несколько отвисшего живота. Глаза, как и у Джинджера, сверкают из-под цалаченной челки; Леннокс и некоторые его сослуживцы людей с таким блеском в глазах характеризовали как «всегда готовых». Эти двое и в старости не ограничатся газеткой на сон грядущий.

Долорес уводит Труди; Джинджер в распоряжении Леннокса. Квартирка с иголочки: вещи новенькие, незахватанные, аж блестят. Леннокс отмечает запах — запах курительных палочек, столь характерный для жилищ американцев. Возможно, в Штатах этим средства для уборки ароматизируют. Задумывается, ассоциируется ли Британия с каким-то конкретным запахом, и если да, то с каким. В спальне Джинджер показывает гостю электронный сортировщик монет.

— Сюда мелочь сыплешь, а машинка ее сортирует. До двадцати монет в минуту обрабатывает. Складывает по кучкам и каждую кучку в бумажку заворачивает. Здорово, да?

— Если столько мелочи накопилось, может, просто в банке ее обменять?

— К черту банки. — Джинджер понижает голос, стучит себя по темени и подмигивает. — Они и так с нас дерут не пойми за что.

В соседней комнате, наедине с женщиной, которая старше ее собственной матери, Труди неожиданно для себя оттаивает. Простой человеческой теплоты этой американке не занимать.

— Моя мама вышла за копа и наказала мне не повторять ее ошибку, — сетует Долорес. — А я повторила, причем два раза.

Послушайте опытную женщину: держите его на коротком поводке.

— Я это учту.

Болтовня о свадьбах, платьях и вечеринках просачивается сквозь стены; Джинджер шепчет:

— По-моему, девочки нашли общий язык. А значит, можно безнаказанно слинять. Я тебе такое местечко покажу, супер!

— Идет, — вяло соглашается Леннокс, размышляя, как преподнести это известие Труди. Он принял бы диагноз «депрессия» или хотя бы более мягкий его вариант, «стресс»; проблема в том, что такое принятие априори означает отказ от собственной личности. Во всяком случае, по напряжению, сопровождающему каждое его высказывание, Леннокс понимает: в высказываниях ищут и успешно находят симптомы. И чувствует: методов управления его предполагаемым состоянием, избранных Труди, два — контроль (для нее) и лишение гражданских прав (для него). Логика Труди проста: Ленноксовы мысли будут водить его по замкнутому кругу, в то время как всякая не-подконтрольная рефлексия вредна ему по определению. У нее же, Труди, собственные планы на рефлексию: заменить ее позитивом, например мыслями о свадьбе, о новом доме, о мебели, о будущих детях, о другом доме, попросторнее, и так далее, по накатанным рельсам, по туннелю, в конце которого — смерть. Внезапно появляется Долорес.

— Рэй, я намерена умыкнуть вашу прелестную невесту, мы решили пройтись по свадебным салонам. Надеюсь, мальчики, вы найдете, чем заняться.

— Отлично, — кивает Леннокс. Труди лукаво улыбается ему, Джинджер сально подмигивает.

После ухода женщин Леннокс и Джинджер выжидают несколько минут, садятся в «додж», выруливают на бульвар Бровард, минуют полицейский участок и наконец останавливаются на Двадцать четвертой авеню, возле мужского клуба «Торпеда». Клуб представляет собой одноэтажное бетонное здание, снаружи напоминающее бункер. Над главным входом программа — «Зажигательные танцы».

— «Торпеда» рулит, — сообщает Джинджер.

Дверь подпирает огромных размеров латинос в черной футболке, накачанный тренажерами и стероидами. При виде Джинджера его угрожающий оскал плавно переходит в широченную улыбку.

— Привет, Жеребец! Как жизнь?

— Все в ажуре, Мэнни, — отвечает Джинджер, хлопая Мэнни по мощной спине. — Познакомься: мой друг Рэй, из Шотландии.

— Не «в ажуре» надо отвечать, а «путем», — поправляет Мэнни. Леннокс натягивает улыбку. Их с Джинджером препровождают в темный, похожий на пещеру зал. Леннокс мысленно относит зал к категории заведений, популярных среди копов, мерзавцев, безмозглых молодых и опечаленных жизнью, пожилых мужчин западного мира. Начинает прикидывать, под какую из этих категорий сам сейчас подпадает. Длинный «язык», развет вляющийся на несколько подиумов для танцев вокруг шеста, ведет, как в Мекку, в сверкающий, внушительных размеров бар.

Хотя еще рано, народу хватает, и за редким столиком из тех, что стоят по обе стороны от «языка», есть места. Леннокс выделяет группу полицейских — они в штатском, но неловкость людей, привыкших носить что предписано, бьет в глаза.

На официантках облегающие белые футболки, которые при неоновом освещении отливают голубым. Официантки следят, чтобы бокалы не пустовали; шоу в разгаре. Сначала все довольно вяло, но каждая новая кружка пива добавляет девушкам сексуальности и прямолинейности. Джинджер и Леннокс заказывают ребрышки с жареной картошкой.

— Долорес скажешь, что я ел салат с тунцом, — серьезно говорит Джинджер, — причем без майонеза. Ей не нравится, что я толстею. На будущей неделе у нас финал по бальным танцам.

Леннокс медленно кивает. Скребет стриженую голову.

— Вышибала тебя Жеребцом назвал. Почему?

— Просто кличка такая. В этом заведении я — Жеребец, — с вызовом произносит Джинджер.

Леннокс берет данный факт на заметку. Стискивает стакан, чокается со старым другом.

— За двадцать пятый век.

Пиво хорошо идет, да и текила не хуже. Леннокс поднимается — ему нужно в уборную. Он нетверд на ногах, видимо, от сочетания алкоголя с антидепрессантами. Приходится опереться о край писсуара. Над густой, мощной струей поднимается пар.

«Жизнь не так уж плоха. Мы вычислили сукина сына, который убил Бритни. С ним покончено».

— С тобой покончено, грязная тварь. — Леннокс плюет в большое зеркало, встроенное в кафельную стену. Левой рукой он поднимает правую, словно приносит клятву, сжимает кулак, борясь с ослабшей повязкой и притуплённой алкоголем болью.

Многократно усиленный проигрывателем голос Тины Тернер задается вопросом «При чем здесь любовь». Леннокс идет на свое место, однако дорогу ему преграждает танцовщица. Отработанным движением девушка прижимается лобком к его бедрам. Она раскрашена почти как клоун, вульгарно и ярко, но софит прямо над ними, и даже толстый слой тонального крема не может скрыть глубоких рубцов от прыщей. Круг под софитом как лобное место: видны и глаза с расширенными зрачками, и хищный изгиб узкого рта.

Леннокс в столбняке. Он не чувствует ни рук, ни ног, жизнь сконцентрировалась в области паха. Вот что такое зажигательные танцы. Девушка не прекратит вращательных движений, пока не добьется своего. В Ленноксе поднимается гнев. «Развлечение для стариков и лузеров, для ботаников и тормозов». Глаза у девушки бешеные; Ленноксу ясно: теперь для нее возбудить его и заставить кончить — дело чести. Втянуть его в этот балаган, низвести до отчаянности собственного положения для обкуренной стриптизерши один из способов сохранить лицо. Леннокс понимает это, потому что много раз участвовал в подобных забавах дома, в Эдинбурге, во время холостяцких вечеринок. За агрессией на лицах мужчин Леннокс различает стыд. Знает, что своим нежеланием участвовать в игре, умением быть выше остальных путает им карты, а женщину унижает, отказываясь от единственного товара, который она может предлбжить, от ее сексуальности, пусть даже карикатурной. Для женщины дело не столько в самооценке, сколько в профессиональной гордости, ведь именно таким способом она зарабатывает на хлеб.

Но Леннокс не может поступить иначе, ему приходится одержать победу в этом кошмарном противостоянии.

Внезапно девушка прекращает вращения, лицо ее искажено.

— Гомик, — выплевывает она Ленноксу в ухо и с вязкой улыбочкой переключается на другую потную мошонку. Мужчины за барной стойкой громко подначивают, их облегчение почти осязаемо.

Леннокс садится рядом с Джинджером. Джинджерова голова пульсирует в психоделическом свете лилового софита. Старый друг смотрит на Леннокса сначала враждебно, потом с сальным восхищением.

— Твою мать, Леннокс, этот танец влетел мне в двадцатку, а ты даже не плюнул! Ни на кого, кроме красотки Труди, больше не встает, да? На зверя лассо набросили!

Джинджеров жаргон Леннокса бесит.

— Извини, что пришлось потратиться. — В следующую секунду ход его мыслей меняется: пусть Джинджер думает что хочет. Но направление мыслям уже задано, они далеко от стриптизерши, Труди и Джинджера. Сначала алкоголь дистанцировал преступление; теперь он же, словно крепкий кофе, освежает в мозгу подробности.

Бритни Хэмил. Теперь на зверя действительно набросили лассо. Как Мистер Кондитер отбывает срок? Чем он занят в эту вот секунду? Сошла ли с него спесь сейчас, когда он изолирован от прочих заключенных — даже от прочих насильников — для его же безопасности? Леннокс чувствует внезапное желание узнать наверняка.

— Ты когда-нибудь думаешь о мерзавцах, осужденных за особо тяжкие? — спрашивает он Джинджера. — Как они живут с тем, что совершили?

— Прекрасно живут — потому что они отморозки. Им пофигу. Ну их к чертям, пускай догнивают. — На побагровевшем лице Джинджера замешательство, он машет официантке, дескать, еще пива.

У Леннокса впечатление, что тирада относится к нему в той же мере, что и к каждому преступнику, которого помнит Джинджер. Они чокаются, пьют, но Леннокс чувствует некоторое охлаждение.

В следующий раз Джинджер открывает рот, чтобы пресечь дальнейшие возлияния.

— Хватит, я и так лимит превысил, — отдувается он. Стриптизерша демонстративно облизывает пальцы, которыми только что касалась своей промежности, вертится на шесте у них перед столиком. — Давай выдвигаться потихоньку, — говорит Джинджер, не сводя глаз с девушки, и поднимает стакан одобрительным жестом. — Только пускай сначала эта маленькая киска танец закончит. Черт, Рэй, будь я на двадцать лет моложе…

— Ты все равно годился бы ей в отцы.

— Ах ты сученыш.

Из подвыпившего Джинджера водитель лучше, чем из трезвого: он осторожнее, даже на дорогу смотрит. Они въезжают в прибрежный квартал. В сумерках на всем видится печать запустения. Предприятия малого бизнеса здесь либо разорились, либо держатся на честном слове, думает Леннокс. В квартале, соседнем с «Холидей-инн», бары и дешевые забегаловки набиты пьяными отпускниками, поденными рабочими и попрошайками — последние две категории выживают попустительством и безалаберностью первой. Кругом старики, одинокие и отчаявшиеся. Леннокс с Джинджером заходят в засаленный патио при баре; он существенно отличается от ослепительно-стерильных баров Майами-Бич. Леннокс озвучивает свои наблюдения.

— Во Флориду сотни пенсионеров переехали со своими половинами. Половины успели ласты склеить, а оставшиеся не могут теперь отсюда дернуться. У меня куча знакомых, которые в такой ситуации оказались. — Джинджер проглатывает пиво и требует текилы. — Мечта об обеспеченной старости превращается в ночной кошмар, — продолжает он. Входят, держась за руки, двое мужчин, садятся в углу. — Это заведение задумывалось как бар для пенсионеров. А теперь сам видишь, что здесь — сплошная голубая луна, тьфу.

Они опрокидывают по нескольку порций текилы и совершают энергичную прогулку по пляжу, чтобы просохнуть перед встречей с женами, настоящей и будущей.

Труди и Долорес явно получили удовольствие от вечернего шопинга.

— В такую жару надо ближе к вечеру по магазинам ходить, — поясняет Долорес.

Труди с вызовом стискивает свертки и пакетики.

— Все это, Рэй, мне необходимо. Конечно, мы должны экономить… но я ведь не спрашиваю, на что ты тратишь деньги.

В Ленноксе поднимается возмущение. «Можно подумать, мне не параллельно, что она покупает».

— Труди, и я не спрашиваю! Я ни слова не сказал!

— Зато посмотрел. Знаю я этот твой взгляд, Рэймонд Леннокс.

— Да какой еще взгляд? — нетвердым языком отпирается Леннокс. — Вечно ты из мухи слона делаешь. Взгляд у меня не правильный, надо же, — взывает он к Джинджеру.

Но разруливает ситуацию Долорес.

— Шопинг у нас лучше всего получается. Придется привыкнуть, юноша. — Долорес игриво ворчит, косится на Джинджера. — Я права, мой жеребчик?

— А то. — Красное Джинджерово лицо багровеет. Или от гордости, или от смущения; а может, и от того, и от другого в комплекте, прикидывает Леннокс.

Джинджер Роджерс предлагает гостям два варианта: либо Долорес везет их обратно в Майами-Бич, потому что он малость перебрал, либо они все вместе идут в его любимый ресторан и ночуют у них с Долорес.

— Мы такси можем взять, — смущается Труди.

— Никаких такси. Пятьдесят баксов — это же грабеж! Утром я вас мигом в отель отвезу. Или Долорес отвезет.

— Ладно, — соглашается Леннокс. Он выходит на балкон, облокачивается о перила. «Холидей-инн», конечно, несколько портит вид на океан. В сгустившейся тьме все еще веет дневным жаром; правда, слабенький бриз холодит голые локти. Из диско-бара доносятся приглушенные высотой пульсирующие звуки. Ленноксу ясно: Труди недовольна. Подобно ей, он мог бы сказать: «Знаю я это выражение лица».

На балконе появляется Джинджер с двумя банками «Миллера». Задвигает за собой стеклянную дверь, протягивает банку Ленноксу.

— Настоящий рай, верно? — Джинджер с интересом ждет Ленноксовой реакции.

— Да, — отвечает Леннокс. Они чокаются банками. Леннокс знает, он бы здесь свихнулся, но он — это он, а Джинджер — это Джинджер.

— Чего тогда вид такой кислый, а, Рэймондо?

— Она меня достала! — Леннокс резко разворачивается, выпитое туманит разум, тяжелит сердце. — Мне по барабану, чего она там накупила. А она от этого только больше бесится. Знаещь, что я должен был сказать? «Давай, детка, продолжай втом же духе — мы ведь на свадьбу копим». А она бы тогда в ответ: «А ты на выпивку перестань транжирить». Я не дал ей возможности меня упрекнуть, так она не растерялась и сама с собой сцену разыграла. Только теперь все еще хуже, она ведь решила, что мне на эту гребаную свадьбу плевать.

В глазах Джинджера появляется мстительный огонек. Он не сводит взгляда с Ленноксова темени. Ленноксу кажется, Джинджер смотрит на что-то живое позади него.

— Вы только сегодня прилетели?

— Да. — Леннокс быстро оглядывается, но за спиной ничего нет.

— Отдохнуть собрались?

— Да.

— А ты вдобавок на бюллетене после нервного срыва?

Ленноксу понятно, куда клонит Джинджер.

— Да.

— Решил навестить приятеля, которого пять лет не видел?

— Да, — неохотно соглашается Леннокс, — но я бы так и так…

Джинджер перебивает:

— А она тебя свадебными планами достает?

— Ну, да, вроде того…

— Так скажи ей три волшебных слова, которые время от времени необходимо слышать каждой женщине. — Джинджер вызывающе улыбается: — Иди к черту!

Стеклянная дверь ползет в сторону, на балкон выскакивает Храбруля, бегает кругами, кокетливо лает.

— Эй, Жеребец! Тащи сюда свою каледонскую задницу. Рэй, тебя тоже касается! Билл с Джессикой приехали!

Билл Риордан — офицер нью-йоркской полиции в отставке. Билл тощий, узкий, однако крепкий, как из гранита; впечатление, будто у него суставов вовсе нет, сплошная кость. Он из тех, кто к старости не оплывает, а усыхает. Его жена Джессика — женщина хрупкая, смотрит с прищуром, улыбается с ленцой. Время наделило ее вторым подбородком, но в целом на жир сильно поскупилось. Билл и Джессика тоже участвуют в финале по бальным танцам, и объективный Леннокс мысленно убавляет Джинджеру шансов. Вся компания перемещается в кухню. Джинджер отводит Леннокса к хот-дожнице.

— Кладешь в вертикальные щели булочки и сосиски, и через секунду все готово, — шепотом хвалится он. — Долорес не одобряет моих восторгов по поводу хотдожницы. — Джинджер косится на Билла, который разговаривает с женщинами. — Хочет, чтоб я за весом следил, у нас же на следующей неделе финал в Палм-Бич.

Они продолжают пить, не замечая, что вечер плавно перетекает в ночь. Решают не ходить в ресторан и заказывают пиццу. Постепенно перемещаются на балкон, рассаживаются в пластиковые кресла. Джинджера заносит. Ленноксу смутно помнятся эдинбургские возлияния. Джинджер, когда пьян, воистину отвратителен.

— Вы, ирландцы, мать вашу, — обращается Джинджер к Риордану, — что вы Нью-Йорку дали, кроме рабочей силы? Всегда количеством берете, знай себе плодитесь, мураши гребаные.

А вот мы, шотландцы, мы прирожденные изобретатели. — Джинджер бьет себя в грудь. — . Верно, Рэй?

Леннокс криво улыбается.

— Нет, Жеребец, это тебе каледонские туманы перспективу застят. — Билл Риордан ничуть не обижен.

— А как же Йейтс, Джойс, Беккет, Уайльд? — вмешивается Труди. — Ирландцы внесли огромный вклад в западную культуру.

Джинджер достаточно пьян, чтобы смеяться над Труди в открытую.

— Эти чуваки нашему соловью и в подметки не годятся. Я о Робби Вернее говорю. Согласен, Рэй?

— Вот уж меня в этот спор не надо втягивать.

— Прекрати, — кричит Долорес, кулачком пихая Джинджера в грудь. — Я сама ирландка. И датчанка. И шотландка.

У меня дедушка со стороны отца из Килмарнока.

«Килмарнок» она произносит как «Кил-мир-нок».

— Вовремя старик эмигрировал, — поддразнивает Джинджер, добрея на глазах.

Леннокс стращается к Риордану.

— Наверно, в Нью-Йорке на службе несладко приходилось?

Риордан не спешит соглашаться.

— Сейчас, Рэй, Нью-Йорк уже не тот, что раньше. Но я не жалею, что всю жизнь служил в полиции. Ни о едином дне не жалею.

— Как, должно быть, в Нью-Йорке опасно, особенно по сравнению с Британией. На каждом шагу вооруженные банды. — Труди бросает быстрый взгляд на Леннокса, ежится.

На сей раз Риордан машет рукой, даже не дослушав.

— Вот уж не хотел бы я работать в британской полиции без револьвера.

Труди щелкает зубами. Леннокс знает эту привычку, индикатор нервозности.

— Но разве тогда опасность не увеличивается? По-моему, если правонарушителю известно, что полицейский вооружен, вероятность, что он сам задействует оружие, куда выше. Вы, наверно, не одного и не двух человек подстрелили. Я права?

Риордан добродушно улыбается Труди, опускает бокал.

— Деточка, я за все годы службы никогошеньки не подстрелил. Хотя работал в самых опасных кварталах — Бруклине, Бронксе, Квинсе. Можете сами список продолжить. Я вам больше скажу: я не знаю ни одного копа, который бы в человека стрелял. За двадцать пять лет я только дважды вынул револьвер из кобуры.

Труди чуть ли не мурлычет, игра в юное создание и убеленного сединами дядюшку явно затянулась. Перед Ленноксовым мысленным взором список приглашенных удлиняется на два пункта.

— Ох, опять разговоры о работе, — ворчит Долорес. — Девочки, пора оставить мальчиков одних. — Долорес поднимается, пластиковый стул скрежещет по плиточному полу. Джессика следует ее примеру. Труди с минуту колеблется, явно предпочла бы общество двоих пожилых мужчин и одного помоложе обществу двух пожилых женщин, но понимает, что по протоколу шотландских шовинистов на сегодня запланировано дружеское общение, и идет в гостиную.

Джинджер выгибает шею, убеждается, что раздвижные стеклянные двери плотно сомкнулись.

— Потому что теперь в полиции все не так. — Джинджер проглатывает окончания, речь его неразборчива. — Все к такой-то матери полетело. Причем всюду. Выскочек развелось, что собак нерезаных, так и норовят нас, старых коней, поучать.

Верно, Билл?

— Пожалуй, — криво улыбается Риордан. Как и у Леннокса, у него хватает ума не лезть в драку, усердно распаляемую хозяином дома.

— Рэй, а ты что скажешь? — Джинджер бросает вызов, с прищуром смотрит на бывшего сослуживца.

Леннокс судорожно, одним глотком, допивает пиво. Повышение в звании было восемь лет назад. С тех пор его карьерный рост заглох, и все из-за отдельных ублюдков. Пожатием плеч Леннокс в очередной раз уклоняется от ответа.

— Наверно, Жеребец, так уж мир устроен, — хмыкает Билл Риордан.

— Да, но это неправильно. — Джинджер прищуривается, смотрит на Леннокса взглядом прокурора. — И их еще полицейскими называют. Твое дело только Роббо мог осилить. Вот это был настоящий коп!

Леннокс делает глубокий вдох через нос, с удовольствием отмечает, что и на его синусит есть управа.

— Роббо на почве работы свихнулся, для него все кончилось раньше смерти, — чуть не выплевывает Леннокс. Хочет добавить: «А теперь и меня та же участь постигла. И вас заодно».

— Отличный был коп, мать его, — бормочет Джинджер — он, похоже, выдохся. — Внезапно Джинджер спрашивает: — А как там Даги Гиллман? Не изменился? А, Рэй? А? — Голос сходит на нет.

— Гиллман все такой же, — цедит Леннокс.

— Ну конечно… я и забыл, что вы ту куколку поделить не могли. Так он женился?

— Нет.

Повисает пауза. Чтобы при ней не присутствовать, Леннокс поднимается и идет в гостиную, где Джессика играет с Храбрулей, а Долорес разучивает с Труди танцевальные па.

— Я на боковую, — объявляет Леннокс. — После перелета никак не оклемаюсь.

— Эх ты, легковес, — поддразнивает Труди, голова у нее кружится от спиртного и танцев.

В ванной, примыкающей к гостевой спальне, Леннокс заглатывает две последние таблетки и готовится к очередной ночи, надеясь, что антидепрессантов на сегодня достаточно и кошмары отступят. Леннокс ныряет под одеяло. Болтовню и смех из гостиной в его мозгу поглощает привычная пульсация мыслей. Стартует обратный отсчет, как всегда, он предрекает, что измученному, выжатому Ленноксу и сегодня будет отказано в сне. Вместо сна ему полагаются мысли.

«Как тогда, на пятиминутке, Тоул отозвался об Анджеле Хэмил? — Типичная потаскушка, заметил он, снова сунул в рот свою трубку и принялся ее сосать. Курение в офисе запретили, но Тоул таскал трубку с собой, хватался за нее, как за соломинку, когда нервничал. А потом добавил: — Не сомневаюсь, девочку похитил мамашин хахаль. Вокруг женщин такого сорта вечно всякая шваль вьется, сами знаете».

Леннокс моргает, с головой забирается под одеяло. Образы Анджелы, женщины с соломенными волосами и изможденным лицом, обрастают деталями, множатся вокруг него, но не как во сне — мысль, что он в кровати в Джинджеровом доме, ясна до боли.

Наконец Леннокс видит его, Мистера Кондитера: холодные рыбьи глаза, омерзительные, резиновые, вывернутые губы; у ног беспомощная Бритни.

И Рэй Леннокс думает о балконе по ту сторону трещащей от смеха гостиной. Всего-то шагнуть за ограждение, а дальше оно само произойдет. Ни до Извращенца, ни до Бритни, ни до остального ему не будет дела. Всего-то шагнуть. Всего-то шагнуть?

4. Эдинбург (1)

Бритни исчезла накануне. У затяжного анализа фактов ты урвал несколько часов сна. Проснулся в своей литской[5] квартире от ощущения безнадежности, как от толчка. Автоответчик высветил номер Кита Гудвина — ты совсем забыл о вчерашней встрече анонимных наркоманов. В шесть утра ты уже сидел в пустой лаборатории отдела обработки информации и прокручивал видеозапись.

Толку от нее было немного. Густая и плотная паутина видеокамер, в поле наблюдения которых каждый британец попадает, в зависимости от образа жизни, от десяти до сорока раз на дню, истончалась по мере удаления от центра города, в квартале же Бритни от нее остались одни ошметки. Несколько эпизодов из вчерашнего утра, однако, были зафиксированы: Бритни мелькнула в смазанной, продолжительностью меньше минуты записи охранной системы своего дома, затем, благодаря камерам слежения за скоростью, появилась на экране еще несколько раз, по пути к дорожной развязке. Ты задействовал все профаммы и функции, способные поднять цену этих расплывчатых кадров.

Ты их растягивал, замедлял, приближал и удалял, чтобы заглянуть в каждый закоулок, в каждую щель, пригодные в качестве места для засады. По затылку Бритни, по ее повернутой в профиль головке ты пытался проследить за направлением ее взгляда, увидеть мир ее глазами. В жару, словно чахоточный старатель, ты просеивал пригоршни фактов, надеясь отыскать крупицу золота, могущую стать ключом к идентификации похитителя.

В полиции Лотиана и Бордерса никто не знал о насильниках больше тебя. И никто больше тебя не стремился раскинуть сеть в полную ширину.

Пока ты просматривал черно-белые записи с промельками обреченной девочки, в голове твоей билось и пульсировало одно имя: Роберт Эллис. Эллис вот уже три года как сидел за убийство двух девочек, одной из Уэлуин-Гарден-Сити, что в Херт-фордшире, другой из Манчестера. Тебе казалось, в деле Бритни много общего с делами Ньюлы Эндрюс и Стейси Эрншоу. Как и следовало ожидать, Эллис заявлял о своей непричастности к этим страшным убийствам.

Потом ты подумал о Джордже Марсдене, члене хертфордширской целевой группы, которая упекла Роберта Эллиса в тюрьму за похищение и убийство двенадцатилетней Ньюлы. Обвинение установило, что Эллис часто слонялся по парку, где в последний раз видели девочку, у развилки, откуда одна дорожка вела к дому ее тетки.

Один только Джордж считал, что осудили невиновного. Да, в деле Ньюлы действительно было немало общего с делом Стейси Эрншоу, труп которой двумя годами ранее нашли в лесу в Лейк-Дистрикт. Для полиции Хертфордшира аргументом явился тот факт, что Эллис незадолго до убийства Стейси регулярно ездил в Престон к своей девушке. Эта девушка, по имени Мария Росситер, выложила таблоиду несколько самых что ни на есть обыденных подробностей их с Эллисом взаимоотношений, таблоид же придал им зловещий оттенок и приправил сас-пенсом. Вкупе со следами, невольно оставленными Эллисом в парке, этот факт способствовал установлению его вины. Джордж Марсден не сомневался: Ньюлу Эндрюс и Стейси Эрншоу из Манчестера убил один человек. Джордж Марсден не сомневался также, что этот человек — не Эллис. В Уэлуин-Гарден-Сити, в переулке, примыкающем к парку, примерно в одно время с исчезновением Ньюлы был замечен белый фургон. Теперь Эллис за решеткой, а Владелец Белого Фургона вернулся.

Ты взглянул на часы. Девять утра. По рукам и ногам разлилась свинцовая тяжесть. С момента исчезновения Бритни прошло уже больше суток. В глаза словно песку насыпали; ты решил дать им отдых и направился в «Стокбриджские сласти», чтобы выпить еще черного кофе и позвонить Джорджу Марсдену. Вы с ним были в дружбе с тех пор, как несколько лет назад, по окончании курсов ДНК-тестирования, вместе набрались в Херрогейте.

— Значит, снова белый фургон, — спокойно подытожил Джордж, выслушав лаконичное изложение событий. Твое лицо исказила судорога; не в силах ни подтвердить, ни опровергнуть эту подробность, ты надеялся только, что молчишь не слишком красноречиво.

Ты опять засел за просмотр видеозаписей и немедленно был вознагражден. Бритни в очередной раз выбежала из подъезда, повернула головку, и тут-то ты заметил, что она как будто чуть посторонилась, косвенно обозначив появление кого-то справа от себя. Ты увеличил изображение; увеличение только подтвердило твою догадку. Человек не попал в поле наблюдения видеокамеры, но явно входил в подъезд. Ты просмотрел список соседей. Затем загрузил базу данных насильников, и в глаза тебе бросилось фото Томми Локрана.

Вместе с Нотменом вы занялись соседями Бритни и обнаружили, что за кадром остался именно Локран. Это он утром выгуливал собаку. За Локраном тянулась дурная слава: народные мстители регулярно процарапывали на грязных окнах его квартиры и дублировали на кирпичной стене лозунг «Смерть извращенцам».

Охранник, старый эксгибиционист и вдобавок завязавший алкоголик, производил впечатление грешника, с энтузиазмом кающегося, но рассчитывающего, что жизнь, прежде чем начаться с чистого листа, даст еще пару раз полакомиться. Ты сделал вывод, что при такой склонности к самоуничижению выбить из Локрана признание будет нетрудно. Загвоздка состояла в том, что, выгуляв собаку и взглядом проводив Бритни, Локран сел в переполненный автобус и поехал в кинотеатр, где местные студенты организовали утренние сеансы. Трансакция по кредитке «Бэнк оф Скотланд», а также видеозапись из кинотеатра подтвердили, что Локран смотрел документальный фильм Вернера Херцога «Человек-гризли». Ты вспомнил, что этот фильм — о самоуверенном защитнике природы, съеденном зверем, которого он и пытался защитить, — горячо обсуждали в столовой полицейского участка. Вспомнил, что Херцог отмахивался от заявлений погибшего о духовном превосходстве медведя. В звере немецкий режиссер видел только «жестокое безразличие природы». Ты бы с удовольствием поинтересовался у Локрана: «Как по-вашему, в чем состоит посыл этого фильма?» То-то бы у него физиономия вытянулась.

Билли Лумсден, школьный сторож, обыкновенно беседовавший с Бритни (впрочем, он почти со всеми детьми любил поговорить), в день похищения опоздал на работу и был доставлен в участок для помощи следствию. Ты выяснил, что год назад семейная жизнь Билли пошла прахом, он оставил жену и троих детей. Лумсдена уже ловили с поличным — он выпивал на работе. Он признался тебе, что его гнетет одиночество. Глубина сострадания, которое ты почувствовал к этому человеку, шокировала тебя. Вдруг Лумсден и есть насильник? Но он же раздавлен, у него едва ли не тихое помешательство. Позднее выяснилось, что мать Лумсдена в то утро упала у себя в квартире и жестоко расшиблась. Соседи и хозяин местного магазинчика подтвердили присутствие Лумсдена за четыре мили от места похищения девочки.

Дело Бритни мучило тебя почти физически. Время шло. Исчезновение само по себе было ужасно. Но оно также показывало, что на закланье системе правосудия всегда уготованы самые уязвимые. Вероятность судебной ошибки огромна. Эта мысль посеяла в тебе болезненный нравственный релятивизм, твою душу обметало сомнениями и неуверенностью. Ты распалял себя мыслью, что Бритни похитили. Не могла она просто растаять в тумане за три минуты, что отделили ее от Стеллы и Андреа, а их — от поворота на шоссе Карр. Зло имело лицо, имя юфамилию. И ты поклялся их выяснить.

Для начала ты решил проверить всех мужчин, контактировавших с Бритни в школе, дома или через Анджелу. Список подозреваемых медленно сокращался. Отец Бритни отпал сразу: он давно бросил семью и сейчас работал на нефтяной платформе в Северном море. Под вопросом оставался один мужчина; ты похолодел при мысли, что он исчез примерно в одно время с девочкой. До сих пор не нашли Ронни Хэмила, деда Бритни — его квартира в Дэлри пустовала. Соседи сказали, это дело обычное — Ронни исчезает на несколько суток, когда счета приносят. Первым деда заподозрил Гиллман.

— А у сукина-то сына рыльце в пушку, — хмыкнул он, взглянув на фото Ронни с Анджелой и девочками. — Старый Гари Глиттер.

На поиски Ронни Хэмила ты бросил всю группу. Патрульные получили инструкции и фото. Квартиру Хэмила поставили под круглосуточное наблюдение. Группа многие часы потратила на проверку заведений, завсегдатаем которых был Хэмил — букмекерских контор, пивных и забегаловок в Дэлри и Джорджи-роудс. Но сам ты не принимал участия в охоте. Ты разрабатывал другую версию, ты не мог от нее отказаться.

— У меня свои соображения, — сообщил ты Бобу Тоулу.

Тоул, по своему обыкновению, в ответ скривился, будто лимонного соку хватанул. Он понял: ты напал на след. Ты заподозрил, что речь не о типичном случае изнасилования ребенка. Внутренний голос подсказывал: извращенец, к которому приведет след, — не из тех, что нередки на Британских островах. Ты часами смотрел на фото педофилов в базе данных: священники, школьные учителя и вожатые скаутов; дядюшки с нездоровым влечением к племянницам, воспользовавшиеся случаем отчимы и родные отцы, отлично умеющие подвести под патологию объяснение, самонадеянное и створаживающее кровь своей рациональностью. Не то, все не то. Тебе казалось, преступление это в американском духе, точнее, в духе американских триллеров, поскольку ты полагал, что реальные преступления в Америке ничем не отличаются от преступлений в Британии. Нет, данное преступление — американское по духу: охотник-одиночка, хищник; такие не разъезжают по бесконечным и пустынным внутриштатным автострадам обширного континента — такие еле пилят в белых фургонах по перенаселенной, подозрительной Британии.

И вот что ты сделал: ты тайно поехал в аэропорт, успел на дневной рейс до Гэтвика, там запрыгнул в поезд до Истбурна, где теперь поселился Джордж Марсден. После дела Ньюлы Эндрюс он вышел в отставку и жил тем, что устанавливал охранные системы и давал советы нервным пенсионерам. Биография Джорджа Марсдена не отличалась оригинальностью. Служил в морской пехоте, участвовал в первой войне в Персидском заливе. Давно развелся и принципиально снова не женился. Плечи игрока в рэгби, буйная грива седых волос и обаятельная улыбка как подтверждение: по ночам Марсден редко мается в одиночестве. Неизменно отутюженные брюки, свежая рубашка и прочее предполагали такой же педантизм при ведении расследования. Кроме случаев, когда очевидный ему расклад не сходился с ответом — тогда Марсден впадал в отчаяние.

За чашкой эспрессо в кафе вы с Джорджем глазели на его потенциальных клиентов, фланировавших по набережной. Джордж рассказывал про Эллиса. Эллис в свое время был грозой родного Уэлвина. Прирожденный манипулятор, сам он в юности не совершал особо тяжких, хотя под его дудку плясали многие. Эллис привлекался неоднократно, главным образом за кражи со взломом, однако имелось и обвинение в изнасиловании, снятое за недостатком улик. Несмотря на то что Эллис не трогал несовершеннолетних, презирали его все без исключения: он являл собой образчик отщепенца, от появления которого ни один слой общества не застрахован. Ни полиция, ни обыватели не стали бы оспаривать изрядный срок, назначенный Эллису обвинением. Совсем иное впечатление производила Ньюла Эндрюс — маленькая, хрупкая, личико полупрозрачное, как у эльфа, невинная жертва, вдобавок и близко не тянувшая на свои двенадцать лет. Тебе вспомнилась фотография в рубрике «Объявлены в розыск»: сияющие, кроткие, как у лани, глаза ни одного британца не оставили равнодушным. Ньюла шла к тетке, чтобы помочь по хозяйству — ни дать ни взять Красная Шапочка, а Эллис, соответственно, злой и страшный Серый Волк. Роберт Эллис стал самым ненавидимым человеком в Британии, подобно Хантли или Брейди. И в извращенной погоне за славой он по собственной инициативе сделал своего рода признание.

Однако, кем бы ни был Эллис, данное преступление не следовало записывать на его счет. Джордж Марсден и слушать не хотел о виновности Эллиса; уйти в отставку и завершить карьеру столь бесславно его вынудила честь. Джордж верил в добро и зло; вера эта сильно мешала жить. Можно назвать ее религией, с оговоркой, что к перестраховке, ради которой большинство людей по воскресным дням заглядывают в церковь, вера Джорджа не имела никакого отношения. Итак, Джордж обсуждал с тобой убийство Ньюлы Эндрюс, перечислял схожие моменты и отличия от убийства Бритни. Потом вы говорили о Стейси Эрншоу, убитой возле торгового центра в Сэлфорде.

— Эллис тут ни при чем, — горячился Джордж. Ни один город не обходится без своего Эллиса. Боб Тоул каждого эдинбуржца примерял к делу Бритни. Сам он уже несколько лет грозился уйти в отставку и теперь, когда срок замаячил на горизонте, хотел запомниться успешным раскрытием громкого дела. Газеты, первоначально распявшие Эллиса, теперь, в свете дела Бритни, принялись намекать на фатальную судебную ошибку. Общественность тем временем занималась обычным для таких случаев делом — жаждала мести.

Ты ни одной живой душе не сказал о поездке в Истбурн, ты страшился телефонного звонка, могущего тебя выдать, но получил только сообщение о том, что дедуля Ронни пока не обнаружен. Чувство вины не отпускало тебя; тебе казалось, надо колотить в каждую дверь и вместе со следственной группой сутками сидеть в засадах. По пути в Эдинбург, в самолете, ты отключился и окончательно очнулся не ранее, чем взгляд твой, уже в аэропорту, упал на газетный стенд: с фотографии открыто и весело, и прямо на тебя, смотрела Бритни. Завтра ее причислят к лику святых. Ты взял такси до своего дома в Лите, новом районе возле доков. Ты планировал поговорить с Тоулом о деле Эллиса. Потом до тебя дошло, что, усталый, ты забыл по выходе из самолета включить мобильник. Обнаружилось одно звуковое сообщение от Труди и два — от босса. Во втором из них Тоул чуть ли не визжал.

— Рэй, кажется, мы его сцапали! Ты не сомневался, что знаешь, кто похититель; тем более ты был удивлен, когда по приезде в участок обнаружил, что Ронни Хэмила до сих пор не нашли, а под следствием находится юнец по имени Гари Форбс. Форбс признался, что похитил Бритни, убил ее и спрятал тело в Пертширском лесу. Ты бросил взгляд на Боба Тоула, теперь совершенно подавленного; за время, прошедшее между его звонком и твоим приездом, Тоулова уверенность в правомерности ареста полностью улетучилась. И неудивительно: Форбс был идиот, жаждущий внимания к своей персоне. Неуклюжий, дерганный интроверт, он помешался на убийствах и маньяках, собирал газетные вырезки на эту тему. Обделенный, заброшенный подросток упивался фальшивым статусом плохого парня. Форбс уже в открытую мечтал, как толпы сумасшедших женщин станут ему писать, а там и на тюремные свидания набегут. Хуже всего, однако, были неуклюжие попытки следственной группы подогнать Форбса под шаблон. Твои коллеги цеплялись за хрестоматийные истории — о соседе, заявлявшем, что замучил волнистого попугайчика, о двоюродном брате, по которому колония плачет.

— Мы что, больше ни на что не способны? — Одно за другим ты оглядел лица коллег: Хэрроуэр, Нотмен, Гиллман, Драммонд, Маккейг.

Вокруг Тоула сгущалась злокачественная тишина.

— Мы, конечно, можем поверить этому недоумку на слово и прочесать Пертширский лес, только это, Боб, будет пустая трата сил, — произнес ты. — Пусть он покажет паре наших людей, где якобы спрятал тело, а тогда уж мы его привлечем за умышленное введение в заблуждение.

— Ты прав, — бросил Тоул, почти не разжимая губ. — Выполняйте, — отрывистым кивком велел он Гиллману. Остальные гуськом вышли из кабинета. Тоул закрыл дверь, выражение лица и жесты его не предвещали ничего хорошего. — Леннокс, где тебя черти носили? Почему ты телефон отключил?

— Тебе это не понравится.

У Тоула на лице ни один мускул не дрогнул.

— Я летал в Гэтвик и говорил с Джорджем Марсденом. Он вел дело Ньюлы Эндрюс…

— Мне известно, кто такой Марсден, — процедил Тоул. — Геморрой ходячий, вот кто! — Затем босс покачал головой, как бы не в силах поверить. — Ты прохлаждался с бывшим копом, со слабаком, в то время как твоя группа искала пропавшую девочку и главного подозреваемого? Не ожидал я от тебя. Честное слово, Рэй, не ожидал.

Ты хотел вслух сравнить преступления в Уэлвине и Манчестере, но время было неподходящее. Всякий, кто серьезно занялся бы манчестерским делом, понял бы, что Роберт Эллйс никак не мог похитить Стейси Эрншоу. Да и улики, собранные против него по делу Ньюлы Эндрюс, были ввысшей степени спорны. Но такая дискуссия явилась бы выпадом против высших полицейских чинов и судебной системы. А ты не чувствовал в себе сил начать эту войну, не говоря уж о надежде ее выиграть.

Тоул был настроен скептически.

— Тебе известно, что Ронни Хэмила до сих пор не нашли?

— Мы делаем все, что можем. — Твои слова прозвучали жалко.

— Нет. Это твоя группа делает все, что может. — Тоул повысил голос. — Ты не раскроешь это дело, ошиваясь в Уэлвине да Манчестере. Попомни мои слова: копать надо гораздо ближе — в семье. Найди Ронни Хэмила, Рэй!

Ты покорно кивнул и настроился на очередную бесконечную ночь.

ДЕНЬ ВТОРОЙ

5. Две женщины Ч.1

Полдень, автострада почти пуста, Леннокс сидит на переднем сиденье Джинджеровой машины, Джинджер против обыкновенного хмур и молчалив. Леннокса это устраивает — ему легче, когда ближнему скверно. Он изнурен, но утреннее солнце в гостевой спальне обрадовало его, потому что избавило от липкого кошмара. Леннокс с дрожью вспоминает одно из сегодняшних мучительных сновидений. Он стоял на Джинджеровом балконе. В квартире, за стеклом, ухмылялся Мистер Кондитер, держа под мышкой перепуганную Бритни, которая вскоре превратилась в белую от ужаса Труди. Ленноксова мать, Авриль, сидела в кресле и наблюдала, чуть ли не подначивала Извращенца. Леннокс пытался отодвинуть дверь, дверь не поддавалась. Леннокс молотил по стеклу, пока на руках не выступила кровь. Он оглянулся. Перил уже не было. Просторная лоджия скукожилась до козырька.

Гудок вырывает Леннокса из тисков.

— Псих! — рычит Джинджер, проскакивая перед фурой. На мгновение Леннокс ослеплен солнечным светом, отраженным от хромированного крыла. Джинджер поворачивается к Труди. — Я, наверно, вчера не в лучшем виде себя показал?

— Нет-нет, — чуть поспешнее, чем следовало бы, говорит Труди. — Вы с Долорес такие гостеприимные, я прекрасно провела время, только мне еще нездоровится из-за перелета и смены климата.

Задний двор отеля — джунгли в миниатюре; кипарисы, дубы, сосны и неизбежные пальмы, специально, чтобы вернувшиеся под утро могли проскочить в свой номер, никому не попавшись на глаза. Там они прощаются. На Леннокса и Труди жалко смотреть. У консьержа для них заготовлена заговорщицкая подобострастная улыбка: дескать, вы на курорте, ребята.

— Мне срочно нужно лечь, — стонет Труди, прикладывая пластиковый ключ к замку. Стоны прекращаются, когда вспыхивает зеленый.

Это у нее похмелье, заключает Леннокс. Он идет в ванную. Несколько часов сна в Джинджеровой квартире не считаются, антидепрессанты кончились. Труди он об этом сказать не может. Что-то должно произойти. Он это чувствует, сидя на унитазе. Произойти. Изойти, только не из его кишок. Из кишок ничего не изойдет.

Леннокс выходит из ванной. Труди уже легла. Ладонью прикрыла глаза от солнца. На ней только небесно-голубые стринги. Которые красиво оттеняют ровный салонный загар. Почему она одеялом не укроется? Свет точен, как резец скульптора. Леннокс отмечает, какое крепкое у Труди тело. Фитнес и диета. Внизу живота у него некоторое движение. Во рту скапливается слюна.

Леннокс садится на кровать и хватает Труди за грудь; жест неуклюжий, подростковый, Леннокс удивлен не меньше Труди. Она отстраняется, морщится.

— У меня соски ноют, — оправдывается она жалобным голосом. — Месячные скоро.

Леннокс ничего не чувствует, кроме облегчения. Секса опять не будет. Он поверить не может: это обстоятельство его радует. Он делает все возможное, чтобы уклониться от секса с Труди. Только этого и хочет. Сколько уже так продолжается? На лбу выступает холодный пот, на спине тоже. Леннокс знает: если в ближайшее время они не займутся сексом, их отношениям придет конец.

Они накрываются одеялом. Труди поворачивается к Ленноксу спиной, он обнимает ее сзади. Поза ложки. Раньше она Труди нравилась. Давала ощущение, что она защищена и любима. Труди сама говорила. Вскоре Труди начинает вертеться. Взмокает. Отпихивает Леннокса.

— Рэй, не трогай меня. Жарко, сил нет.

Теперь у Труди ощущение, что Леннокс поймал ее в силок. Сковал по рукам и ногам. Леннокс ложится на спину. Труди быстро засыпает. Ленцокс лежит без сна, сгорает в своем черепном аду. Ему вспомнился юнец в пабе «Джини Дине», что в эдинбургском районе Саут-Сайд. Остряк-самоучка, каких хватает, он травил своим дружкам грязные байки; и рассказчик, и слушатели были слишком молоды, чтобы иметь представление о боли, утратах или морали. Леннокс сыграл партию в бильярд. Изрядно выпил. Забыл, где находится.

Как раз недавно после пересадки костного мозга умер маленький мальчик по имени Мартин Макфарлейн. Это был славный, храбрый малыш; его печальная история широко освещалась в местных газетах. Общественность собирала деньги на операции в американских и голландских клиниках. Операции не помогли: болезнь победила. Юнец в пабе громко спросил своего приятеля:

— Какая разница между Мартином Макфарлейном и Бритни Хэмил?

Когда приятель покачал головой — дескать, не знаю, просвети — юнец выдал:

— Мартин Макфарлейн умер девственником!

Безнадежно дурное воспитание рассказчика, а также фактор места и времени заставили большинство его приятелей вздрогнуть или поперхнуться. Леннокс, сидевший в углу с коллегами из саутсайдского убойного отдела, поднялся и пошел к компании. Юнец увидел, что перегнул палку, и поспешно промямлил извинение.

Все поняли, что Рэю Ленноксу башню снесло, потому что он не ударил и даже не обругал остряка. Он попытался заговорить, но слова застревали в горле.

— Я сделал все что мог… — оправдывался Леннокс перед перепуганным юнцом. — Все, что мог, чтобы спасти малютку…

Лишь когда он почувствовал, что его взяли за плечи, когда трижды услышал свое имя, когда заметил трещину в деревянном полу и оценил расстояние от нее до собственных глаз, Леннокс понял, что стоит на коленях. Друзья подняли его с пола и отвезли к Труди домой. Труди вызвала врача и позвонила Тоулу.

И вот он лежит в постели в камерном отельчике Майами-Бич и думает о Бритни. Старается не думать о том, как у нее отнимали невинность. Заставляет себя думать о Бритни, словно забыть о масштабах ее ужаса — само по себе разновидность презрения и трусости.

«Может, это признаки сумасшествия… может, просто нельзя все так близко к сердцу принимать…»

Дрожь идет изнутри, рябью распространяется по телу. Утихает, только когда Леннокс делает попытку думать не о Бритни, а о ее матери. Перед глазами появляется Анджела Хэмил, в руке у нее сигарета. Следствие только что началось; ее девочка только что пропала. Леннокс хочет как следует встряхнуть Анджелу и сказать: Бритни исчезла. А ты тут сидишь и куришь как ни в чем не бывало. Все правильно. Сиди дома и кури, а поисками твоей дочери займемся мы.

Леннокса бросает в пот, простыня сыреет. Сердце стучит мерно и громко, так боксеры по своим грушам колотят. Он пытается наполнить пересохшие легкие стерильным прокондиционированным воздухом, но горло сжимает спазм. Против Леннокса восстает собственное тело. Слышится храп Труди — громкий, отрывистый рык, такой больше под стать пьяному чернорабочему. Под веками густо клубятся демоны, тянут измотанную душу в свои владения. Леннокс противится, но его изнуренный мозг капитулирует.

Они просыпаются далеко за полдень. Оба ужасно голодны.

У Леннокса ощущение, будто его мозг пульсирует в черепе, треплет края о шероховатую, твердую кость.

Они готовятся выйти на жару. Леннокс натягивает футболку с принтом альбома «Рамонес», «Конец века». Она лучше, чем футболка с символикой «Хартс» — та слишком плотная. В такую жару лучше всего хлопок. Есть, правда, еще белая футболка с коричневой надписью «Believe». Но Леннокс ничего никому не хочет объяснять, не хочет за границей говорить с земляками и врать о роде своих занятий, как всем полицейским приходится делать. Он надевает легкие полотняные брюки, достаточно строгие, на случай, если им с Труди захочется перекусить в приличном заведении, и бейсболку с символикой «Ред Сокс». На Труди короткая белая плиссированная юбка. Ноги у нее длинные, загорелые. Облегающая розовая майка. Руки тоже загорелые. Волосы собраны в хвостик. Темные очки. Ленноксова рука оказывается у Труди на талии. Оба молчат. В первый раз Леннокс не отреагировал эрекцией на эту юбку. Снова подступает ужас, теперь его хватка крепче.

Они голодны, но не могут решить, что будут есть. Принять решение мешают похмелье и перемена климата; в таких случаях нельзя полагаться ни на себя, ни на уверенность спутника. Неправильный выбор вызовет взаимные обвинения: тягостное молчание перейдет в скандал. Оба это знают. Но поесть надо. От вчерашней текилы и в мозгах, и в животах свистопляска.

Они проходят мексиканский ресторан «Сеньор Лягушка». Леннокс вспоминает, кое-кто из его сослуживцев обедал в «Сеньоре Лягушке» во время канкунского симпозиума полицейских. Потом в участке долго байки ходили. Леннокс тогда тоже хотел поехать, да они с Труди как раз начали встречаться после долгого перерыва, все между ними было зыбко. Между ними всегда все было зыбко. Вдобавок поехал Гиллман, и данное «против» перевесило все остальные. Леннокс обращает внимание Труди на мексиканский ресторан. Однако Труди сейчас хочет усесться хоть где-нибудь, все равно где, лишь бы в холодке. Хорошенькая, но с виду неприступная молодая мексиканка проводит их к деревянному столику и снабжает ламинированным меню. Народу порядочно, ужинают компаниями и парами. В баре пьет группа белых парней в красно-белых полосатых футболках. Труди берет бесплатную местную газету и бормочет что-то о шоу в театре Джеки Глисона.

— Миннесотский Жирдяй, — говорит Леннокс, вспомнив Глисона в «Короле бильярда».

Столы огромные. Не меньше, чем в участке, в комнатах для допросов. Расстояние между Ленноксом и Труди близко к идеальному. Ленноксу нужно выпить. У него позыв допрашивать Труди. Вместо этого он в очередной раз допрашивает себя.

«Подъем. Завтрак. Улица. Поворот. Похищение. Пленка. Видеокассета».

Теперь ему отчаянно хочется выпить. Ему необходимо выпить. Официантка явно занята.

— Я бы пива взял, — говорит Леннокс, указывая на бар. — У меня в горле пересохло. Ты не хочешь?

— Рэй Леннокс, пиво — последнее, чего я хочу. У тебя вообще-то период реабилитации! Мы вообще-то свадьбу планируем! А если официантка подойдет?

— Закажи мне «Маргариту».

Труди смотрит презрительно, фыркает, лезет в свою белую сумочку. Достает журнал «Идеальная невеста» и записную книжку.

Леннокс чуть не бежит к бару и заказывает пинту «Стелла Артуа». Надо же, оно здесь бочковое, вот не ожидал. Белый фон, красная картинка: как будто старого друга встретил. Сначала чуть отхлебнуть, только чтобы ощутить во рту суховатую горечь алкоголя. Второй глоток вмещает сразу пол пинты. Парень в красно-белой футболке ловит взгляд Леннокса. У компании английский акцент. Они явно откуда-то с юго-запада. Уже захмелели. Футболки цветов Эксетерского футбольного клуба. Счет между «Хартс» и «Килмарноком» парням неизвестен. Леннокс перебрасывается с ними парой фраз, парни из Эксетера выражают симпатию к «Хартс», его любимой команде. Леннокс с удивлением узнает, что Эксетер покинул Лигу, клуб перешел в национальную футбольную конференцию. Чокнутый владелец. Финансовый кризис. И не такое бывает.

Леннокс пробирается обратно к своему столику. Там уже кукурузные чипсы и сальса. К его изумлению, появляются и две запотевшие «Маргариты».

— Мы же как-никак на отдыхе, — говорит Труди, улыбка у нее покаянная, верный признак, что через минуту-другую Труди забудет о правилах. Приносят заказ: фахиту с морепродуктами для нее и буррито с говядиной для него.

Леннокс наблюдает, как Труди аккуратничает с фахитой. Сыр и жареные бобы забраковываются, отодвигаются на край тарелки. Остальное заворачивается в низкокалорийную лепешку. Труди откусывает по чуть-чуть, рассчитывает насытиться прежде, чем доест. Леннокс, наоборот, заглатывает крупные куски, даже мясо почти не жует. Чили попадает ему на слизистую, горло жжет с такой силой, что Леннокс едва не теряет сознание.

В баре девонская компания явно набрала критическую алкогольную массу. Парни начинают скандировать «ЭК-СЕ-ТЕР!!! ЭК-СЕ-ТЕРП!»

До прихода взмокшего от волнения управляющего официантка и бармен разбавляют недовольство остальных посетителей снисходительными улыбками. Управляющий вступает в переговоры. Эксетерская компания быстро допивает и отправляется продолжать. Один парень на прощание машет Ленноксу, Леннокс отвечает тем же.

— Славные ребята, — поясняет он. — Из Эксетера.

— Держу пари, ты хочешь быть с ними, — мрачнеет Труди вслед шумным девонцам. Она угадала. — Сейчас футболисты дойдут до кондиции и начнут ошалевать.

— Глупости, — говорит Леннокс, здоровой рукой сжимая ручку Труди.

Они сворачивают на Оушен-драйв. У Леннокса ощущение, будто он не мяса, а кирпичей наглотался. Труди хочет на пляж, Леннокс против.

— Давай завтра целый день у моря проведем, — предлагает он у входа в данс-бар, эксплуатирующий тему джунглей. Девушки в леопардовых бюстгальтерах и таких же шортах танцуют на тротуаре, пытаются заканить новых посетителей. Ленноксу ободрение не нужно. Ему нужен алкоголь.

Леннокс входит в бар, Труди нехотя следует за ним. Они садятся за столик, Леннокс заказывает два «Морских бриза».

— Рэй, я не хочу все время пить. Я…

— Знаешь, я не для того сюда прилетел, чтоб культурные мероприятия посещать.

— Конечно, единственное, что тебе хочется посещать — это бары. Ну и сидел бы в Эдинбурге!

В Ленноксовой опухшей голове зреет замечание, что человечьи тела и души жаждут яду, молят о чувстве собственной всесильности и временном забытьи; алкоголь дает возможность сбросить оковы приличий и уж точно является необходимым условием для прихода вдохновения и любви.

— Я по крайней мере пытаюсь развлечься.

— Вот, значит, как это называется.

Внезапно, по ее взгляду и тону, Леннокс понимает всю глубину своего одиночества. Он хочет сказать: «Я умираю, пожалуйста, спаси меня», а получается:

— Что хочу, то и делаю, тем более в отпуске. А если ты против, иди на фиг.

Вот так. Да еще плечами пожал.

Глаза у Труди округляются, в них ужас. Она морщится от злости, и Леннокс готов из воздуха втянуть свои слова обратно.

— Ах так! Сам иди на фиг, алкаш!

Труди вскакивает, хватает сумочку и убегает.

Леннокса будто к стулу приклеили, руки и ноги тяжелые, он может только смотреть вслед рассерженной Труди. Взгляд его падает на стол. Труди забыла «Идеальную невесту» и записную книжку. Легкий ветерок неспешно, по одной, переворачивает страницы, будто душа Труди осталась за столом. «Она при деле», — думает Леннокс. В висок его бьется одно-единственное слабенькое утешение: «По крайней мере я не сказал, что она у себя в «Скоттиш Пауэр» ерундой занимается. Она этого терпеть не может».

Является с коктейлями смущенная официантка — она наблюдала всю сцену. Ставит бокалы и поспешно уходит. Леннокс залпом приканчивает коктейль Труди. Маленькими глотками потягивает свой. В бокале густая, зловещая зелень, Леннокс почти жалеет, что притронулся к ней. Двое за соседним столиком коротко взглядывают на Леннокса, отворачиваются. «С таким уродом, как я, никому неохота связываться», — глумится над собой Леннокс. Подзывает официантку, расплачивается. Плечи его мелко трясутся от нервного смеха, но, поднявшись из-за стола, он чувствует, что слезы — постыдные, крупные, соленые слезы — бегут по лицу, вытекают из-под солнечных очков, моментально сохнут на щеках, саднят.

Едва ли осознавая, что в руках у него «Идеальная невеста» и записная книжка, Леннокс идет по улице. Сейчас он способен думать только об одном — об алкоголе. Даже не столько об алкоголе, сколько о том, где можно выпить. Солнце скрылось за небоскребами, подступившими к самой воде залива Бискейн. Тепло; вокруг Леннокса роится темнота.

Леннокс идет, не соображая, что делает и куда направляется. Ему просто приятно идти. Смотреть по сторонам. На людей. На здания. На автомобили. На рекламные щиты. На витрины. На жилые дома. Лишь когда икроножные мышцы сводит судорога, он осознает, что жара уступила место усталости. Леннокс все еще в отпуске и на побережье, но он миновал невысокие колониальные отельчики района ар-деко и оказался в засилье туристического мейнстрима. Среди платных пляжей и гольф-клубов торчат отели-небоскребы и многоквартирные дома.

Интересно, далеко ли отсюда до Джинджерова дома в Форт-Лодердейле, если пешком. Наверняка очень далеко, а может, вообще нереально дойти. Похоже, туг все строилось с расчетом на автовладельцев. Леннокс не сразу соображает, что многочисленные бело-зеленые столбы, которые он миновал, на самом деле автобусные остановки. Большинство сидящих на скамейке на этой конкретной остановке — не белые и не богатые, в отличие от граждан в кабриолетах. На Леннокса смотрят косо. Его это не волнует. Подъезжает автобус, Леннокс входит, по примеру худого, как палка, негра сует в автомат купюру, которую считает долларовой.

— Это пять баксов, приятель… Все, ушли, теперь не достать, — небрежно замечает водитель. — А мы сдачи не выдаем. Ты только что три с половиной бакса на ветер выбросил.

Леннокс кивает и садится. На негров он поглядывает украдкой и с любопытством, так же, как они на него. Два-три негра, которых ему доводилось встречать в Шотландии, до настоящего момента казались экзотичными, но теперь Леннокс понимает: они — шотландцы до мозга костей. Леннокс заворожен местными чернокожими: как они двигаются, будто у каждого в ушах свои ритмы звучат. Речь, интонации настолько отличаются от речи и интонаций белых и латиносов, будто чернокожие — с Марса. Внутри что-то ворочается, Леннокс молится, чтобы это оказалось любопытство, а не расизм.

Нутром чуять. Внутренний голос.

Следственные процедуры. Придуманы, чтобы с опорой на теорию ликвидировать предубеждение. Чтобы преследовать, вооружившись вероятностью. Семьдесят процентов убийц знакомы со своими жертвами. Тридцать три процента приходятся им родственниками.

Автобус подпрыгивает на колдобинах. Леннокса трясет. Он должен жить. Он должен внушать страх. Извращенцы, они же повсюду. В этом самом автобусе как минимум один едет. Взгляд у Леннокса подозрительный. Леннокс извращенцев нюхом чует, так они воняют.

Автобус идет в никуда: через некоторое время разворачивается и возвращается по следам своих же шин. Внимание Леннокса не ослабло ни на йоту. Боль нужно побороть. Боль нужно запить. Наконец на Четырнадцатой, возле Вашингтон-авеню, Леннокс замечает его. Вот куда ему надо. В бар. В бар «Два очка».

Леннокс пробирается к выходу, паникует — автобус и не думает тормозить, тащится еще черт-те сколько, бар давно позади; наконец причаливает к остановке. Леннокс выскакивает, спешит против хода движения автобуса к бежевому бункеру с вывеской «Два очка». Возле бункера стоит супермаркетовская тележка, в ней — всякое старье. Жалюзи опущены, Леннокс прикидывает, что их в принципе не поднимают. Он проходит в застекленную дверь и оказывается в клубе. Темнота такая, что несколько секунд он не различает контуров.

Почти все пространство занимает барная стойка. Длиннющая, она извивается, как ручей, сначала образует два порога в форме двойной подковы, потом огибает все помещение. В углу висит огромный плазменный телевизор. Возле бильярдного стола, ближе к туалету, устроилась бомжиха, поминутно отгибает жалюзи, отслеживает свою тележку. Настоящий бар, для знакомств спроектирован: изгибы говорят о том, что в помещении должно быть почти пусто, чтобы два клиента уселись на достаточном расстоянии друг от друга. Зеркало во всю стену — не встретиться взглядом с ближним практически нереально. Над музыкальным автоматом часы с зеленой подсветкой, по ним Леннокс сверяет время.

Под определенным углом из неонового хаоса вдруг возникают две лежащие женские фигуры, выпукло-вогнутые контуры очерчены красным. Точно русалки, думает Леннокс; нет, недвусмысленно отставленные ноги выдают в них существ сухопутных.

Счесть заведение сугубо питейным мешает неистребимый душок шикарного злачного места, из тех, которые ценятся не за секс-услуги, а за их ханжеское предоставление «из-под полы». Леннокс усаживается на изгибе «подковы», поближе к двери и к двум портретам Хамфри Богарта и одному — Кларка Гейбла. Смотрит в диптих старинных зеркал, оценивает резные рамы. Клуб «Два очка», наверно, одно из лучших в мире заведений своего, да и вообще всякого, рода.

Бармен — длинноволосый татуированный здоровяк при усах и бороде. Не иначе, бывший байкер, давным-давно взявшийся за ум, прикидывает Леннокс. Улыбка у бармена широкая, хотя и несколько застенчивая.

— Что будем пить? — Бармен изгибает бровь.

— Водку. «Столичную». С содовой. — Леннокс потирает верхнюю безусую губу. Он всегда носил усы, и теперь чувствует, как они колются — говорят, инвалиды тоже чувствуют боль в ампутированных конечностях.

Разливая, бармен одобрительно смотрит на Ленноксову футболку.

— Ты англичанин?

— Шотландец.

— Знаю: Роберт Берне. Правильно?

— И он тоже. — Леннокс смотрит на красное пятно на барменовом запястье, выхваченное неоновой вспышкой, и залпом выпивает водку.

Бармен изучает Леннокса, мысленно формулирует объяснение, передумывает объяснять.

Водки налили сколько надо; что в Штатах хорошо, так это обычаи в барах. Тут не крохоборничают, фигней не страдают, пипетками да мензурками алкоголь не меряют. Уже ради одного этого стоило революцию затевать. Леннокс подкрепляет свои мысли бутылкой вполне сносного пива, импортированного из Европы.

Он обмякает на барном табурете, смотрит в телевизор. Показывают американский футбол: «Чикаго Беарз» против «Грин Бэй Пэкерс». Леннокс не понимает, прямая это трансляция или запись. Хочет спросить, потом прикидывает: если это ключевые моменты, он скоро и сам разберется. «Идеальную невесту» он кладет на барную стойку, записную книжку и ручку запихивает в задний карман. Водка с пивом не уняли ни дрожи в теле, ни пульсации в мозгу: от них злокачественное предчувствие под ложечкой только сгустилось, сползло по нематериальному тракту, что идет параллельно тракту пищеварительному, прилипло к свинцовому комку, оттянувшему толстый кишечник.

В баре почти пусто. В уголке играют в бильярд двое тощих белых юнцов — явно, чтобы выпить, предъявили поддельные удостоверения личности, иначе откуда беспокойные взгляды, которыми они реагируют на каждый хлопок двери? За барной стойкой сидят две женщины: вряд ли старше тридцати, но заметно потрепанные жизнью. Бомжиха наметанным взглядом то и дело проверяет сохранность своих пожитков. Поодаль от Леннокса пристроился толстяк, писклявым голосом, несообразным наружности, обсуждает с барменом неконституционность системы налогообложения.

Леннокс заказывает еще водки. Потом еще. Достойные чаевые гарантированно исключают недолив. Бармен явно в курсе, что не каждый, кто приходит в бар в одиночку и с намерением набраться, хочет общения. Такие граждане хотят выяснить, не предстанет ли дерьмо, заполнившее их мысли, в ином качестве под воздействием алкоголя.

Пожалуй, зря Леннокс ушел с сеанса психотерапии. Он просто замкнулся. Он этим назойливым подлецам ничего о себе не рассказал, ничего, что можно было бы занести в личное дело: они бы занесли, даром что клялись в конфиденциальности. С тех пор как его подняли с пола в пабе «Джини Дине», Леннокс был на сеансах дважды. Психиаторша, Мелисса Коллингвуд, всего лишь старалась помочь, понять, откуда ноги растут, но Леннокса она раздражала. Особенно когда они заговорили о смерти. О смерти маленькой Бритни.

— Не могу смириться с тем, что девочка умерла в одиночестве и страхе, — сказал Леннокс. — Эта мысль меня с ума сводит.

— Но разве не так — в одиночестве и страхе — умирают все люди? — Потуги Коллингвуд на искренность выражались в округлении глаз.

Леннокс отреагировал немедленно:

— Ей же было всего семь лет, понимаешь ты это, чертова кукла? — рявкнул Леннокс и выскочил из кабинета, и побежал, и перевел дух только в Стокбридже, в баре «У Берта». Туда он ходил с самого начала расследования, игнорируя автоответчик, переполненный сообщениями от своего поручителя по «Анонимным наркоманам», жизнерадостного пожарного Кита Гудвина; под саундтрек его множащихся просьб искать — и находить — забвение было легче.

Теперь антидепрессанты кончились, а Леннокс хочет кокаина.

Из музыкального автомата доносится кантри, поют в основном про выпивку. Незаметно народу в баре прибавилось. Теперь уже человек пятнадцать. Бомжиха ушла. Леннокс делает глоток пива. Поначалу голоса громче музыки, вскоре музы-ка их заглушает, потом голоса опять берут верх. И так всю дорогу. Люди заглядывают, выпивают и уходят, но большинство засели прочно, локти на барной стойке расположили, не сдвинешь.

Боковым зрением Леннокс замечает, что одна из женщин, подстрекаемая другой, строит ему глазки. В первый момент он не принимает взгляды на свой счет, не в том он состоянии, чтобы полагаться на свои догадки. Однако женщина соскальзывает с табурета и приближается к Ленноксу. Она хрупкого телосложения, одета в короткую джинсовую юбку и ярко-зеленую блузку, откровенно завязанную узлом под грудью. Кожа на обнаженном животе белая, мягкая складка выпирает из-под ремня, в пупке броский пирсинг.

— Закурить не найдется? — Она растягивает слова, так говорят на Юге; здесь, в Майами, чаще услышишь речь уроженцев северных штатов.

— Пожалуйста. — Леннокс достает зажигалку, которую прихватил в отеле. На ней надпись «ФЛОРИДА» и пальмы. Женщина реагирует на пламя, как мотылек.

Она крашеная блондинка с очень белой, почти прозрачной кожей. Ее рот в ярко-алой помаде напоминает открытую — может, в изумлении — рану. Глаза запавшие, с темными мешками, которые Леннокс сначала принимает за «фонари», но в свете пламени видит, что это следствие усталости. Лицо изможденное. Впрочем, черты правильные; ей бы пополнеть немного. А то скелет скелетом. Перед Ленноксом жертва наркотиков; с другой стороны, прикидывает он, кофе с сигаретами на завтрак, обед и ужин тоже приводят к подобному результату.

— Странный у тебя акцент, — произносит женщина грудным, тягучим голосом.

— Я шотландец.

— Вот здорово! — Возглас такой искренний, что Ленноксу хочется немедленно пересмотреть свои соображения. — Расслабляешься здесь, вдали от проблем?

— Вдали от проблем, да, — бормочет Леннокс. Он думает о Труни. Где она? В отеле? Или уже летит в Эдинбург? Это вряд ли.

Впрочем, он не знает. Он сейчас не в состоянии анализировать.

Он смотрит на свою забинтованную руку, сжимающую стакан с пивом. Смотрит как на инородное тело.

— Меня зовут Робин, — объявляет блондинка. — Как мальчика.

— А меня Рэй. Тоже как мальчика, — парирует Леннокс.

Хочет добавить, что в Шотландии Робинами зовутся главным образом неправильные мальчики, но передумывает. — Ты родилась в Майами?

Робин качает головой:

— В Майами никто не рождается, сюда попадают. Я сама с Алабамы, с Мобила — это город такой. — Она идет к своей спутнице, Леннокс вынужден следовать за ней.

— Познакомься — моя подруга Стэрри.

Перед Ленноксом женщина ростом пять футов семь дюймов, с несколько вытянутым лицом и длинными, иссиня-черными волосами, которые крупными кольцами спадают ей на плечи. У Стэрри внешность типичной мексиканки, Леннокс с самого своего прилета не раз молча восхищался такими же тонкими бровями вразлет, подчеркивающими глубину и яркость огромных темных глаз, способных испепелить незащищенного. Нос у нее прямой, правильный, такой в Шотландии редко увидишь.

Возраст, образ жизни и, возможно, другие обстоятельства почти стерли красоту в общепринятом смысле слова, но в том, что осталось, пульсирует энергия. Узкие голубые джинсы сидят на Стэрри отлично, а тот факт, что она в кедах, Леннокс отмечает только потому, что в пору его детства многие такие кеды носили. Леннокс смотрит то в темные глаза, то на серебристо-серый эффектный топ, едва скрывающий глубокую ложбинку между грудями.

Стэрри улыбается, будто не спеша оценивает Леннокса. Оценила, дала добро. Улыбка явно отрепетированная, но выдает ум и расчетливость, и Леннокс неожиданно для себя проникается уважением. Эта женщина видала виды. Впрочем, что-то подсказывает Ленноксу: ее сила в той же мере Богом данная, в какой и благоприобретенная.

«Она из категории переживших, — думает Леннокс. — Как же опошлено это слово. Я пережил рождественскую распродажу. Я пережил Холокост. Я пережила выходные в обществе свекрови. Я в детстве пережила сексуальные домогательства». Леннокс составляет собственный список: преступления на сексуальной почве, наркотическая зависимость, разлад в отношениях с любимой, крах карьеры, нервный срыв, жизнь.

Это слишком. Он устал переживать. Пора жить. Леннокс замечает ему адресованное нетерпение Робин.

— Не хотите ли выпить, девушки?

Они согласно кивают и озвучивают свои предпочтения. Бармен занят напитками, Леннокс чувствует, что его разводят на выпивку, но легкая обида вызвана только очевидной уверенностью Робин в том, что он, Леннокс, не понял ее маневра.

— А это Рэй из Шотландии, — улыбается Робин.

— Чем ты занимаешься, Рэй? — спрашивает Стэрри.

— Продажами, — лжет Леннокс. В компании он никогда не говорит, что он — полицейский. Только если хочет от этой компании избавиться.

5. Две женщины Ч.2

Напиток за Ленноксов счет Стэрри принимает с кислейшей миной. Она подначивает Робин, чуть ли не толкает ее к Ленноксу. Улыбки у обеих заговорщицкие. Ясней ясного, по чьей инициативе тут все происходит, думает Леннокс. Жалкая иллюзия победы. Сколько он их перевидал, сколько женщин, с которыми ему приходилось сталкиваться по работе, тешилось такими иллюзиями.

«Анджела просила так мало. Похищение, изнасилование и убийство дочери раздавили ее. Но гнева не вызвали. Жизнь давным-давно одержала победу над Анджелой; Анджела вела себя так, будто ждала, и не только ждала — заслужила этот кошмар, будто только его и не хватало для полного комплекта. Смерть Бритни стала для Анджелы просто очередным несчастьем, довеском к уготованному ей бремени».

Отдел по борьбе с особо тяжкими преступлениями.

Какие действия подразумеваются под этим названием? Убийство. Изнасилование. Нанесение тяжких телесных повреждений. Похищение человека. Вооруженный грабеж. Конечно, такие преступления совершают главным образом люди социально обделенные. Но о скольких жертвах можно сказать то же самое. Слишком часто жертву и преступника сводят похожие обстоятельства.

— Шотландия, наверно, замечательная страна, — произносит Стэрри.

Акцент, интонация, выбор слов типично американские.

— Не жалуемся, — натягивает улыбку Леннокс.

— А ты будто всё еще там. Знаешь, почему среднестатистический мужчина заходит в первый попавшийся бар и тратится на коктейли, вот как ты сейчас? Причина обычно только одна.

И эта причина — женщина.

Анджела Хэмил. Труди Лоу.

— Женщина, говоришь. Кстати, женщины и тут имеются, — острит Леннокс.

— Ну, и как же нынче идут продажи? — поет Стэрри.

Формулировка безобидная, подтекст не вызывает сомнений.

— Недурно идут. Сама, небось, знаешь, — подыгрывает Леннокс.

Взгляд у Стэрри провоцирующий: дескать, а дальше, чего замолчал? Не дождавшись продолжения, она спрашивает:

— И чем же ты торгуешь?

— Я, когда расслабляюсь, о работе не говорю. Замечу только вот что: не товар имеет значение, а покупатель.

У Стэрри от этой двусмысленности вспыхивают глаза. Она снова толкает локтем свою спутницу, Леннокс пытается уяснить смысл игры. Девушки явно делят его, причем с энергичностью давних соперников, успевших извалять и отмутузить друг друга в душном спортзале.

— А ты прикольный, — хихикает Робин.

Леннокс видит, она пьяна, пожалуй, они обе пьяны, только Стэрри лучше держится.

Разговор идет своим чередом, Леннокс выработал сопротивляемость к американскому акценту — зазывность напускная, обусловлена манерой растягивать гласные — и теперь легко представляет этих женщин в любом замызганном пабе на окраине Эдинбурга. Робин явно курила всю сознательную жизнь; такое впечатление, что ее серая кожа и броская дешевая одежда притягивают сигаретный дым, сколько его ни есть в баре, как магнит — металлические опилки.

— Выходит, ты имел дело с такими женщинами, — произносит Стэрри, косясь на Ленноксову забинтованную руку. — Следует ли из этого, что ты среднестатистический? Хотя кого я обманываю, можно подумать, бывают другие мужчины.

Леннокс слишком много времени провел в ночных клубах Эдинбурга, чтобы лезть в карман за ответом на не связанный с политикой феминистский выпад.

— Мы отлично делаем глупости, — говорит он и добавляет: — Но по части безумств с вами, женщинами, даже тягаться не рискнем. И ничего тут не попишешь.

Стэрри смеется, рот открывает так широко, будто собралась проглотить бар со всем содержимым. Леннокс смотрит на рифленое розовое небо, язык яркий, кажется, дотронься — спружинит как матрас; вот свернулся в трубочку, теперь в нем змеиная угроза.

— Так-то! Знайте свое место!

— Девушки, извините, я слышу настойчивый зов природы.

Сейчас приду.

Леннокс соскальзывает с табурета и направляется в уборную.

«Почему они называют туалет уборной?»

Ленноксу действительно хочется убраться. Убраться из действительности. Лечь на кафельный пол с мокрыми отпечатками подошв, обрывками салфеток и сигаретным пеплом и уснуть сном младенца. Однако он всего лишь вытягивает поврежденную руку и начинает разматывать бинты. Они уже невообразимого цветам воняют. Леннокса охватывает ужас, он почти готов увидеть безжизненную, словно чужую конечность в черно-зеленых гангренозных пятнах. На поверку рука крепкая, красноватая и несколько распухшая, ссадины на костяшках воспалены, и, когда Леннокс пытается сжать кулак, из глаз брызжут слезы. Впрочем, никаких признаков воспаления или отторжения, дело, похоже, идет на поправку. Леннокс рискует расстегнуть молнию и достать член больной рукой и не может вынести вида темной, вялой струи, беспорядочно бьющей в край металлического писсуара.

Леннокс тщательно моет руки, не дает поблажек поврежденной кисти: мол, пора возвращаться к своим обязанностям.

«Чтобы схватить девочку, затолкать в фургон, заткнуть ей рот, связать руки электрическим шнуром и рвануть с места, ему понадобилось тридцать пять секунд».

Сует руки под элекросушилку. Затекшая, измученная кисть блаженствует в горячей струе.

По выходе из туалета Леннокс буквально наталкивается на взгляды обеих женщин. Стэрри обнаружила и даже успела пролистать «Идеальную невесту». Однако теперь на сцене и некто четвертый — мужчина, отделившийся от тени в глубине бара; он подходит к Робин и Стэрри одновременно с Ленноксом. Смотрит на Стэрри в замешательстве.

Леннокс соображает, что мужчина примерно одного с ним роста, около шести футов двух дюймов, и примерно одного возраста, хорошо за тридцать.

— Я занимаюсь продажами, — склабится он в адрес Стэрри и Робин, игнорируя медленно закипающего Леннокса. «Ублюдок подслушал наш разговор и вздумал меня передразнивать».

Леннокс хватает его за плечо и разворачивает на сто восемьдесят градусов.

— Ты у меня сейчас знаешь чем займешься? Ты у меня полетами над барной стойкой займешься, если не свалишь отсюда. Понял?

Мужчина моргает, он явно не ожидал отпора.

— Мальчики… — заводит Стэрри, отложив «Идеальную невесту», — не ссорьтесь.

— Послушай, приятель… — ободряется мужчина, но Леннокс видит, что крыть ему нечем.

Леннокса трясет от ненависти. Этот тип его взбесил.

— Я тебе не приятель. Сечёшь?

— Занимайся своим делом…

— Я стараюсь. А теперь проваливай.

Мужчина пожимает плечами, поднимает руки — дескать, а я что — и ретируется в дальний угол бара.

— Ты чего это завелся? — спрашивает явно раздосадованная Стэрри.

— Физия мне его не понравилась, — объясняет Леннокс, не сводя глаз со своего противника. Тот наскоро допивает и уходит.

— Вроде симпатичный, — продолжает Стэрри, гладя на Робин.

— Не знаю, по-моему, на ящерицу похож, — возражает Робин.

— Много ты понимаешь.

Робин кривится и поводит плечами, затем адресует Ленноксу тихую улыбку.

Стэрри, похоже, справилась с досадой.

— Слушайте, а давайте куда-нибудь переместимся.

Обсуждают, куда именно. Ленноксу самое время вернуться в отель. Помириться с Труди. Да и усталость вдруг навалилась. Но он не сможет посмотреть Труди в глаза. Лучше дождаться, пока она заснет.

— Что это? — спрашивает Стэрри. В руке у нее «Идеальная невеста». — Ты свадьбу планируешь?

— Ну да. Только не свою, — отвечает Леннокс, удивляясь инерции лжи, видимо, сродни той инерции, что не дает балерине упасть в разгар пируэта. Разница между полицейским и негодяем в том, что полицейский — лгун куда более умелый, вдобавок на зарплате, однажды сказал его наставник Роббо. — Это и есть мой товар, — уточняет Леннокс. — Свадьбы. Полный пакет услуг.

— Так ты организуешь свадьбы? Как в «Свадебном переполохе»? — Робин едва не визжит от восторга.

— Да. — Леннокс смотрит на Стэрри, та выжимает кислую улыбку, пока ее мобильник не заводит «На сей раз не купимся…». Стэрри извиняется, идет к двери и только там отвечает на звонок.

— Хорошая у тебя, должно быть, работа. Каждый день видишь счастливых людей, — замечает Робин.

— Нервотрепка изрядная, но и светлые моменты выпадают.

С предложением продолжить в клубе «Миопия» возвращается Стэрри. Робин не хочет идти.

— Мне домой пора, как там Тиа одна без меня.

— Что ей сделается, — напирает Стэрри. — Всего-то по коктейльчику возьмем. У меня для вас кое-что есть.

— Глаза у Робин вспыхивают.

— В смысле, ты раздобыла… — Она осекается на полуслове.

Леннокс в курсе, «кое-что» означает кокаин. Кокаин ему нужен. Необходим, Одна дорожка белой пыли. Кокаин придаст ему сил. Прогонит из-под век образы мертвых детей. Успокоит совесть. Робин объясняет, что «Миопия» всего на несколько кварталов южнее. Как раз по пути к отелю.

— Вот, а журнал твой я в сумочку положу. А то на стойке он точно промокнет.

— Спасибо. — Леннокс благодарно подмигивает, все трое выходят из бара и движутся по Вашингтон-авеню.

На входе Стэрри и Робин предъявляют водительские права, а Леннокс — удостоверении личности, выданное полицейским департаментом Лотиана и Бордерса, еще со старой фотографией, где у него усы. Вышибала, огромный негр, заглядывает Ленноксу в глаза, на секунду пришпиливает его взглядом к полу, чуть поводит бычьей шеей — проходите. Леннокс поспешно прячет удостоверение в карман, чтобы девушки не заметили. Когда же они достанут кокаин? Леннокс прямо видит его, небось завернут в бумажку, отпотевает у Стэрри в сумочке. Судя по взгляду Робин, у нее те же галлюцинации.

«Миопия» оказывается дансингом; их тотчас поглощает толпа загорелых, стройных, ухоженных юнцов, они трое тут старше всех. Стэрри и Робин, не теряя времени, идут в уборную. Их нет подозрительно долго, Леннокс боится, что они попросту сбежали. Он волнуется, потом начинает психовать. Торчит тут в одиночестве у барной стойки, так называемая музыка пульсирует в висках, софиты дезориентируют, разодетая молодежь бросает неодобрительные взгляды. На девушках короткие платья, преимущественно одноцветные, они облегают тело будто под действием статического электричества. На фоне стильных рубашек его футболка «Конец века» выглядит, наверно, полным отстоем. Ну точно Майкл Дуглас из «Основного инстинкта», сцена в ночном клубе. Леннокс утешается мыслью, что такой степени нелепости ему не достичь.

Беспокойство его растет. Он замечает, что за ним следят. Проныра из «Двух очков», менеджер по продажам, притулился на другом конце барной стойки. Ярость бодрит, Леннокс спрыгивает с табурета, пробирается сквозь довольную толпу к выходу, но за спиной у мерзавца резко останавливается. Тот выгибает шею, шарит глазами по полу.

— Кого-то ищешь? — орет Леннокс, перекрывая шумовой фон, заставляя противника подпрыгнуть. — Может, потанцевать вздумалось или еще чего?

— Послушай, я…

Договорить типу не удается, Леннокс хватает его здоровой рукой, пальцы стискивают горло.

— Нет, это ты послушай. Не знаю, что за игру ты ведешь, только сейчас ты поднимешь свою грязную задницу и вынесешь ее вот в эту вот дверь, — рявкает Леннокс, усиливая хватку. — Ты меня понял?

Степень собственной смертоносной злобы Леннокс определяет по ужасу в глазах противника. Вдруг соображает, что на них смотрит куча народу, и разжимает пальцы. Потерпевший, тяжело дыша, пятится к двери, трет шею. Вышибала не застал завязку, но, как и Леннокс, довольствуется тем, что провожает менеджера по продажам до таблички «Выход».

Тщетно пытаясь компенсировать утечку адреналина, Леннокс заказывает еще коктейль и продолжает ждать. Ну что же они не идут? Он приказывает себе не дергаться, ничего не предпринимать, уговаривает себя, что количество напускного спокойствия рано или поздно перейдет в качество спокойствия настоящего. Наконец девушки возвращаются, Робин разрумянилась, в глазах появился блеск. Ленноксу украдкой суют крохотный пакетик.

— Я уж думал, вы сбежали, — улыбается Леннокс.

— Ну что ты, разве можно, — говорит Робин. В голосе уверенность, это действие кокаина. Одна дорожка — и становишься таким, каким всегда мечтал быть. Ему ли не понять. Стэрри такой допинг, по-хорошему, и не нужен. Она встряхивает головой (блестящие локоны рассыпаются по плечам), адресует Ленноксу улыбку. Он спешит в уборную. Кабинки шаткие, дверцы чисто символические. Не то что в Британии. В щели при желании можно все увидеть или, если вздумается, сверху заглянуть. Спокойствие. Он высыпает кокаин прямо на бачок унитаза. С виду хороший товар. Удостоверением личности подравнивает кучку, делает дорожку. На секунду вспоминает о Труди, наверно, она сейчас в отеле, потом о Ките Гудвине, об «Анонимных наркоманах», сколько они пользы принесли. Пользыли? Сейчас все как ветром сдует. И посиневшее, холодное, в кровоподтеках личико Бритни. И тошнотворную ухмылку Мистера Кондитера. Все как ветром сдует.

Видения вычеркнуты белой дорожкой, Леннокс вышагивает по залу как колосс, грудь вперед, подбородок вверх. Стэрри и Робин танцуют, он присоединяется, двигается легко, естественно. Остальные танцующие чувствуют его превосходство, не могут не чувствовать здорового презрения к ним, пигмеям. Скукоживаются на глазах. Леннокс без боли вспоминает, сколько раз скверносебя вел — из-за его поведения они с Труди надолго расстались; каждая такая победа была что цацка на браслете дутого золота, и каждый проступок он совершал именно в таком состоянии.

Почему он так поступает, спрашивал себя Леннокс всякий раз, когда драйв, вызванный кокаином, заканчивался. Его невеста сейчас в отеле, по крайней мере он себе это внушил. Леннокса постоянно преследует мысль, что некое стоящее событие, реальная вечеринка, проходит без него. Его радар — мурашки под кожей — подсказывает: сейчас такой случай. В следующую секунду Леннокс соображает, что он — полицейский и что всякая стоящая вечеринка по определению проходит без него, она — для штатских. И если он, Леннокс, это сборище обнаружит, его задача не присоединиться, а разогнать. Впрочем, на две недели он тоже штатский. И здесь очень славно. «Мир рушится, и слава богу, что хватает людей слишком молодых или откровенно глупых, способных отплясывать в клубе и вообще вести себя так, будто вечеринка только началась».

Стэрри откидывает волосы и непроницаемыми своими глазами встречает Ленноксов полный вожделения взгляд.

— Мы продолжим у Робин дома. — Теперь она смотрит на подругу.

— Пойдем с нами, — приглашает Робин. — У нас еще кое-что есть.

Под «кое-чем» она, по мысли Леннокса, разумеет кокаин, а не марихуану, которую Леннокс терпеть не может.

— Пойдем. А где ты живешь? — Леннокс перекрикивает музыку.

— Там, в Майами.

— Я думал, Майами тут.

— Тут Майами-Бич, глупыш, — поддразнивает Робин. — А Майами — за дамбой.

— А, ну да. — Труди и Джинджер так и объясняли.

Они выходят на улицу. Головы легкие от кокаина. Леннокс намерен поймать такси, Стэрри его останавливает.

— Вон автобус. — Она кивает в сторону остановки. — Так дешевле.

На сей раз Леннокс платит ровно столько, сколько нужно. В автобусе полно пьяных, обычная ситуация в ночном транспорте, театр на колесах. Все трое садятся на последние места, Леннокс у окна, Робин рядом с ним, Стэрри перед ними. Стэрри говорит по мобильнику на испанском языке. Робин явно встревожена, тревога передается Ленноксу. В автобусе нет заднего стекла, только глухая стена, это спокойствия не добавляет. Противоестественно как-то: не видеть, откуда едешь.

— С кем ты разговаривала? — подозрительно спрашивает Робин — она еле дождалась, пока Стэрри нажмет «отбой».

— Так, подружка из моей забегаловки. — Стэрри пытается успокоить Робин поглаживанием по шее, а сама распространяется о неприятностях на работе: — Наш Мано, ну, я тебе рассказывала, так вот, он просто зверюга…

Повторив береговую линию, автобус внезапно разворачивается, минует длинный мост над полоской воды и въезжает непосредственно в Майами. Стэрри скребет ногтем пятно клея на стекле, пока не соображает, что клей снаружи. В окно видны доки с подъемными кранами и танкерами. Но особенно хороши круизные суда, их около дюжины, они словно плавучие дома, они великолепны; впрочем, настоящие небоскребы Майами, охраняющие бухту, все-таки их визуально принижают. Леннокс под впечатлением, голова после кокаина пустая, он снова сильный. Он скрипит зубами. Ему нравятся эти загадочные желтые огни, как они мерцают над водой по ту сторону заплеванного, замасленного, черного залива. Леннокс хочет туда, подальше от солнечного света и безупречных, белых, идеальных невест.

6. Вечеринка Ч.1

Темнота помавает балахоном, траченным неспящими окнами небоскребов местного сити; в центре Майами пусто, как в зачумленном бурге. Впечатление усиливается, когда трое выходят из автобуса. Впереди большая стройка, небоскребы — армия зомби; разной степени незавершенности, они одинаково обескуражены и молча ждут команды. Над ними, подобно омерзительным грифам, нависли скелеты подъемных кранов, терзают мертвую плоть.

— А вот отсюда дешевле на такси, — просвещает Стэрри.

Нетвердой походкой все трое направляются к стоянке, расположенной рядом с автобусной остановкой. Основная масса пассажиров вышла раньше, в порту, возле станции наземного метро, возле стадиона «Американ Эйрвейз» и не доезжая до центра, в квартале, переполненном ювелирными магазинчиками. Теперь перед ними ковыляет только одинокий пьяница, он разинул рот на задние габаритные огни автобуса, ясно, что это не его остановка. Леннокс запрокидывает голову, над ним знаменитый Метромувер, надземное метро: Майами больше похож на Бангкок, чем на американский или европейский город, по крайней мере из тех, где Ленноксу доводилось бывать. Единственное здание относительно старой постройки — суд графства Дэйд, внушительное, многоярусное, с широкими лестницами и колоннами. Величавый патриарх среди зеленых пижонов.

На стоянке три такси. Они усаживаются, Робин закуривает, сквозь кашель выдает не внушающему доверия водителю адрес. Последний кажется Ленноксу, устроившемуся на переднем сиденье, набором цифр, вроде шифра. На зеркале у водителя флажок, Леннокс опознает в нем государственный флаг Пуэрто-Рико. Профессиональное чутье подсказывает ему, что здесь опаснее всего работать не в полиции и не в пожарной части. Основная группа риска в Майами — таксисты, в большинстве своем нищие иммигранты. Круглосуточные автозаправки сейчас полностью на самообслуживании, кассиры ночных супермаркетов поголовно сидят за пуленепробиваемыми стеклами, да еще, пожалуй, и кнопку вызова полиции имеют под рукой. А вот искать удачи на пустынных улицах, иметь дело с наличными действительно рискованно.

Они едут по нищим районам, здесь нет жилых домов, здесь торгуют ширпотребом. Неряшливые, закрытые металлическими щитами лавки явно заброшены, не видно ни баров, ни других индикаторов наличия ночной жизни. Леннокс чувствует, назад пути нет, в нем крепнет дух противоречия. Водитель раздражен, раздражение проникает сквозь экран из оргстекла. В голосах Стэрри и Робин скрежещет металл, Ленноксу ясно: женщины ссорятся. Упоминают погибшего мальчика, сына Стэрри. Боль, вызванную этим упоминанием, Леннокс употребляет на то, чтобы распалить свое отвращение к Майами. Город, в котором он сейчас находится, и Майами-Бич — совсем не одно и то же. Здесь полно транспортных развязок, такси мчится по одной из них, несколько секунд Леннокс уверен, что они направляются в аэропорт. Внезапно они съезжают с бетонной дороги и оказываются в окрестностях Семнадцатой улицы. Ощущение, как если соскользнуть с краешка одного плоского мира и опуститься на качественно иное «блюдце».

— Добро пожаловать в Гавану, — произносит Стэрри. Она вскидывает черную бровь, возбуждение, улегшееся было после Ленноксовой потасовки с «менеджером» в баре, шипит и пузырится в ней, как в бутылке спрайта.

— Маленькая Гавана южнее. — Голос у Робин всё еще хриплый. — А у нас пошли Риверсайд.

— Риверсайд, ха! Тебе просто стыдно признаться, что ты живешь в кубинском квартале. — Стэрри вроде бы просто поддразнивает, но теперь с махровым акцентом, гундосит, как Рози Перес.

— Подумаешь, — парирует Робин. — Это же Майами. Здесь что ни квартал, то кубинский.

Пафосное «Риверсайд» коробит Леннокса. В Эдинбурге планировщики назвали Лит и другие районы, расположенные у воды, «Эдинбургской Ривьерой». Поскольку Лит ассоциировался с футбольным клубом «Хиберниан», а Леннокс болел за «Хартс», ему нравилось говорить, что его новая квартира расположена в «прибрежном районе».

— Видишь ли, — произносит Стэрри, глядя на Леннокса, — для вас, для гринго, все латинские кварталы одинаковы.

Леннокс вынужден признать, что его глаз не улавливает различий между слабо освещенными улицами с однотипными домами. Кварталы не назовешь фешенебельными, но и на гетто они не тянут. Дома в основном одноэтажные. Такси начинает петлять по переулкам, теперь дома ближе, в окнах и на террасах свет, и Леннокс видит, как они непохожи друг на друга. Где-то и лужайка, и садик содержатся в идеальном, доходящем до фанатизма порядке, а где-то больше напоминают пустыри. Первые — в собственности, вторые — сдаются внаем, прикидывает Леннокс. Робин живет в многоэтажке, туда ведут ворота, фасад отштукатуренный, бледно-оранжевый, подъездная дорожка освещается фонарями. На алюминиевой панели двенадцать домофонных кнопок, стало быть, здесь двенадцать квартир; в чистом, без излишеств, холле, с синюшной ночной подсветкой столько же почтовых ящиков.

Леннокс привык к крутым лестницам в эдинбургских многоквартирных домах; тем легче ему, движимому гормональной свистопляской, перешагивать сразу через две ступени и прыжком преодолевать кафельные площадки. Робин живет на третьем, самом верхнем этаже. Она выуживает ключ из бог знает чем набитой сумочки, шепчет «Тс-с!» и открывает дверь. Леннокс чувствует на ягодице ладонь Стэрри. Секунду он выжидает, затем шагает в прихожую, минует стол с телефоном. Над столом висит большая белая пластиковая доска, исписанная телефонными номерами. Леннокс чувствует укол совести, поспешно отворачивается, проходит в ближайшую комнату, по ее виду безошибочно определяет, что квартира съемная: черный кожаный диван с бежевыми подушками и такие же кресла, конечно, тут еще с восьмидесятых, куплены в магазине, снабжавшем, по всей видимости, хозяев съемного жилья во всех городах, где побывал Леннокс. Пол деревянный, покрыт ковром, с виду недешевым, на самом деле неизвестно. Столик дымчатого стекла завален журналами; потолочный светильник бросает, словно вызов, блик на столешницу, этот обязательный предмет нюхательной церемонии. Ниша, увитая елочной гирляндой, ведет в маленькую, выложенную керамической плиткой кухню.

— У тебя уютно, — комментирует Леннокс.

Робин поясняет, что живет в этой квартире уже около года. А сама она с юга Алабамы, оттуда переехала в Джексонвилль вместе с дочерью (в «дочери» Ленноксу слышится тройное «р») в поисках работы. Когда в Джексонвилле не вышло, она подалась дальше на юг, сначала в Серфсайд, где недолго работала в доме престарелых, затем сюда. Робин говорит, что квартплата невысокая и до поликлиники добираться удобно.

— Только придется эту работу бросить, — продолжает она виновато, — а то я дочкой совсем не занимаюсь.

— А сколько ей?

— Десять. — Робин вспыхивает от гордости и на цыпочках идет в детскую.

Стэрри провожает подругу взглядом, полным такой нескры-ваемой, такой ядовитой злобы, что, когда Леннокс перехватывает этот взгляд, ей делается по-настоящему неловко. В целях самозащиты Стэрри вздергивает подбородок и выпячивает глянцевые от помады губы.

Возвращается Робин, тихо закрывает за собой дверь, с облегчением произносит;

— Спит без задних ног.

В школе, объясняет она Ленноксу, удочки проблемы. Большинство детей и дома, и в классе говорят по-испански, так что Тианна, так зовут девочку, чувствует себя в изоляции.

— Она в последнее время такая замкнутая, — грустно произносит Робин, перехватывает мрачный взгляд Стэрри и быстро меняет пластинку: — Ну ладно, мы же развлечься собрались. Да?

— Да. — Леннокс плюхается на диван, взгляд его падает на темное пятно, будто выползающее из-под ковра. Хочет задать вопрос, быстро спохватывается. Это вечеринка, он в отпуске. Никаких расследований. Никаких свадебных планов. Только отдых.

Стэрри бросает на Робин, согнувшуюся над плеером, еще один презрительный взгляд. Чтобы не участвовать, Леннокс смотрит на Робин, но при виде ее тонкой, жалкой шейки в его памяти, имеющей неприятное свойство фиксировать образы, после вызывающие спад, всплывает шея отца в день их последней встречи. Робин ставит диск с модной попсовой песенкой, выпрямляется, поднимает Леннокса с дивана. По комнате ползет легенький мотивчик, бесхребетный перепев классики рок-н-ролла, Ленноксу против воли приходит на ум старый друг Роббо — любитель мягкого рока, а также супермаркеты и лифты, которые американцы называют подъемниками.

Робин делает шаг вперед, теперь их ноги образуют перевернутую «дабл-ю», похоть лезет у Робин из ушей, похоть как липкий вонючий мешок. Робин покусывает бесчувственные губы Леннокса, Леннокс машинально отвечает; рот у Робин узкий, кокаин прореживает атомы в запахе табачногадыма, иначе Леннокс не выдержал бы, отшатйулся. Глаза остекленевшие, неживые, как у Марджори, обожаемой куклы Ленноксовой старшей сестры Джеки. Маленьким мальчиком Леннокс «любил» Марджори, «хотел пожениться» на Марджори и носился с ней не меньше, если не больше, своей сестры-командирши.

Как-то он рассказал об этом Труди.

— Тебе нравятся женщины пассивные, как игрушки, — безжалостно фыркнула Труди, прежде чем сесть на него верхом и загнать до седьмого пота.

Труди. Нельзя допустить, чтобы поцелуи Робин притупили чувство к ней. Стэрри ловит его взгляд, кивает на журнальный столик, и Леннокс высвобождается из объятий. У Стэрри уже готовы несколько белых дорожек. «Идеальную невесту» она положила на столик; «Невеста» сразу потерялась среди женских журналов, телепрограмм и глянца. Леннокс берет нечто толстое, под названием «Оушен-драйв», видимо, такие бесплатно раздают в камерных отельчиках. Блондинка, знаменитая тем, что является богатой наследницей, а также тем, что не получает реального удовольствия от секса со своим, бойфрендом (доказательство — растиражированная любительская видеосъемка), треплется о своей карьере поп-певицы: вот, дескать, где она — звезда. Леннокс вспоминает видео на холостяцкой вечеринке. Он тогда подумал, как бы девушка ни пела, все будет лучше ее секса.

Леннокс сворачивает банкноту в трубочку, втягивает кокаин здоровой ноздрей. В голове шумит. Хороший товар. Леннокс смотрит на Робин, та ему улыбается.

— Как твое горло? Споешь? — спрашивает Леннокс.

— Спою. — Робин по-птичьи вскидывает головку, вызывая в Ленноксе одновременно желание и тошноту.

Он идет в ванную, на этот раз спокойно смотрит на струю мочи, упругую, хоть ложку ставь. Вода в ноге унитаза окрашивается в золотисто-оранжевый цвет. Теперь, когда Леннокс один, верх берет его природная критичность, в то время как природная же коммуникабельность отступает. Повсюду следы быстро проходящих благих порывов. Флакон из-под ополаскивателя для рта пылится явно не первый месяц. Рядом с душем, с которого вода капает прямо на кафельный пол, неначатый тюбик герметика. Из слозманного элекроэпилятора торчит ржавая батарейка.

По возвращении в гостиную Леннокс застает Робин сидящей на диване. Взгляд скользит по ее коленям, бедрам, забирается под юбку. Робин улавливает направление, плотно сдвигает ноги, расправляет юбку, будто засмущалась.

«С ней все ясно. Косит под наивную девочку, глазки строит, как в первый раз. Жертва по жизни. Ее дочку, скорее всего, ожидает та же участь. Однако надо мне самому поосмотрительнее, а то я от чего ушел, к тому и приду».

Стэрри принесла напитки — пиво «Миллер», водку и пепси и теперь на журнальном столике готовит новые кокаиновые дорожки. Чем больше, тем лучше — вот первый закон общества потребления. А второй — вынь да положь. Видимо, настоящее веселье еще впереди. Стэрри перехватывает его несытый взгляд.

— Давай же, горец, — кокетничает она.

Ленноксу на ум приходит вестхайлендский терьер Храброе Сердце. Что ж, для затравки прочистим забитую ноздрю. Леннокс тянется к импровизированной соломинке, и тут на пороге возникает девочка в ночной рубашке.

Девочка, в отличие от матери, смуглая; тем удивительнее впечатление потусторонности, совершенно такое же, как от Робин. Продолговатое лицо обрамлено каштановыми волосами длиною до плеч. Нарочитым, театральным жестом девочка трет заспанные глаза. Пристыженный Леннокс бросает скрученную банкноту и подскакивает.

— Привет. Меня зовут Рэй, — произносит он, заслоняя собой журнальный столик.

— Тианна Мэри Хинтон… юная леди… немедленно в постель. Время недетское. — В голосе Робин паника, наверно, с такими интонациями в узком кругу говорят рекламные риелторши из Саут-Бич, ну, когда узнают о падении цен на рынке недвижимости. Робин смотрит не на дочь, а на Леннокса, овечья покорность сменяется тупым упрямством, и наоборот. Наконец и девочка удостаивает его взглядом. Взгляд холодный.

Скорее оценивающий, нежели осуждающий. Без сомнения, она таких, как Леннокс, уже видела. И добра от них не ждет. Да ведь она же была дома одна, пока он, Робин и Стэрри таскались по барам Майами-Бич. «Это неправильно. Детей нельзя оставлять без присмотра. Бритни Хэмил нельзя было пускать в школу одну». Леннокс чувствует приступ гнева, старается запить его пивом, как таблетку. Он все еще стоит между девочкой и журнальным столиком. Едва Тианна отвлекается на суетливые манипуляции матери, Леннокс прикрывает кокаиновые дорожки «Идеальной невестой». В очередной раз замечает во взгляде Стэрри адресованное Робин презрение.

— Я не могла заснуть, — тянет девочка. — Услышала, как вы вошли. — Она толкает мать локтем, требуя объяснений.

— Солнышко, это Рэй. Мой друг из Шотландии.

— Где мужчины ходят в юбках, — сладкакривится Стэрри. — Верно, Рэй?

— Верно. — Леннокс отвечает машинально, его внимание приковано к девочке. Руки и ноги у нее непропорционально длинные. Волосы жидкие. Она худенькая, угловатая, типичный гадкий утенок. Но глаза… Он перехватывает промельк противоестественной, недетской осведомленности. Целую секунду у Леннокса сосет под ложечкой от ощущения, что эти глаза молят о помощи, мольба адресована всем — и никому. Потом ощущение проходит, десятилетняя Тианна снова просто хронически невысыпающееся, обделенное заботой дитя.

— Доченька, иди спать, моя хорошая, — уговаривает Робин.

Позевывая, девочка пятится из гостиной, не то прикрывает рот рукой, не то вяло машет на прощание. Едва дверь за ней захлопывается, Стэрри меняет диск и прибавляет громкость. Звучат кубинские ритмы. С этим жанром Леннокс знаком исключительно по фильму «Клуб «Буэна Виста»» — они смотрели фильм с Труди, Ленноксова политкорректная невеста потом еще диск ему купила. Ленноксу нравились мелодии, несмотря на то что Олли Нотмен, энергичный молодой полицейский с замашками ловеласа, пронюхал про диск и обозвал Леннокса либералом, читающим «Гардиан». В тот вечер ребята из отдела зашли к Ленноксу промочить горло. Среди них был мрачный Даги Гиллман, взявший на себя роль Ленноксовой Немезиды; он весь вечер с Леннокса ледяных глаз не сводил. Однако эта музыка ничего общего не имеет с буэнавистовским диском. Судороги ударных, перекаты струнных, полушепот духовых — Леннокс в жизни ничего печальнее не слышал. Вокал на испанском, исполнители — кубинцы, но Леннокеа не отпускает ощущение, что и музыка, и слова сочинялись здесь, в этом районе Майами. Он хочет спросить, как называется группа, — и душит порыв: пока не знаешь рокового слова, оно, даже и случайно услышанное, для тебя безопасно.

Неровно пульсируют мысли о Труди. Что она сейчас делает? Конечно, она в отеле. Тешится одной из двух своих любимых мантр: «я до смерти устала» и «мне параллельно». Может, повторяет их по очереди, для пущего эффекта.

— К черту, — шепчет Леннокс, дергаясь на диване от смеха.

Стэрри нависает над ним, поднимает на ноги. Некоторое время, пока Робин в туалете, они танцуют. Обе женщины из кожи вон лезут. Леннокс прикидывает, каков был бы секс втроем. Разве не экстрим ему нужен, чтобы снова почувствовать себя мужчиной? Конечно, экстрим. В прошлый раз, когда работа и наркотики обездвижили его тело и душу, помог именно экстрим. Но между Стэрри и Робин повисает напряжение. Они оспаривают Леннокса, борьба жестокая и неприкрытая. Наступают друг на друга, глаза бешеные, зрачки широкие от вожделения, губы плотно сжаты. Ленноксу вспоминаются «Зажигательные танцы». Робин прижалась лобком кего лобку, обнимает за шею. Висит на нем, как пиджак от Армии спасения, предъявляет права, пытается задвинуть Стэрри.

Звонит домофон. Леннокс соображает: еще кого-то принесло, в то время как ноздри его, хоть и забиты так, что аж булькают, улавливают запах волос Робин. Кокаин в совокупности с вожделением, спиртным и разницей во времени составляет зловещую квадригу. По глазам бьет изнеможение, дыхание перехватывает. Несколько секунд — или минут — с изнанки век лопаются лиловые кляксы, закручиваются воронками, утекают во тьму извилин.

Робин отстраняется. Леннокс открывает глаза. Прямо перед ним морщинистое серое лицо, коротко стриженные бесцветные волосы словно налеплены на череп и до окаменелого состояния смазаны гелем. Лицо принадлежит тощему, но жилистому и с виду сильному белому мужчине, его змеиные глаза язвят Леннокса, и Робин тоже. Леннокс невольно отшатывается. Он отмечает, что джинсовая рубашка заправлена в джинсы, а спортивные туфли, или, как принято говорить по эту сторону океана, кроссовки, ослепительно-белые. Отрывисто кивнув Ленноксу и скроив улыбку столь мимолетную, что зафиксировать ее смогла бы только видеокамера, вновь прибывший обращается к Робин.

— Снова приключений искала? — Артикуляция как у деревенщины, близка к нулю.

— Это Рэй, — лепечет Робин. Ленноксу ясно: здесь не только прошлое, здесь еще и незавершенное настоящее.

— Меня зовут Ланс, Ланс Диринг. Рад познакомиться, Рэй. — Диринг склабится, протягивает руку. Леннокс на всякий случай пожимает ее здоровой рукой, это неудобно, но он чувствует облегчение: у Диринга рука сильная, пусть знает, что Леннокс тоже не слабак. — Где это тебя угораздило? — спрашивает Диринг, кивая на Ленноксову правую руку, болтающуюся на перевязи.

— Производственная травма, — бодрится Леннокс.

Однако Ланс Диринг явно прочел на лице Леннокса замешательство. Голос его звучит мягко:

— Расслабься, Рэй, ты тут никому дорожку не перешел. Мы все взрослые люди и развлекаемся, как считаем нужным. Вопросов друг другу не задаем. Верно, девочки?

Стэрри сверкает жемчужными зубами, брови ее ползут вверх, как у фастфудовского менеджера среднего звена, который и лицо, и душу продал родной забегаловке. Робин улыба-ется кисло, с виноватой поспешностью наливает Лансу и еще какому-то типу. Этот; второй — коротконогий, коренастый латинос, волосы у него сальные, до плеч, подбородок сизый. На Леннокса смотрит с неприкрытой враждебностью.

— Познакомься, это Джонни, — улыбается Ланс.

— А ты, верно, не местный, — скрежещет Джонни.

Лицо у него великовато: глаза, нос, рот будто со шпателя метнули в середину жалкой кляксой. С возрастом, думает Леннокс, эффект будет только усиливаться, время ведь — оно храповик, только в одну сторону движется, усугубляет, было бы что. Огромные, как у мясника, ручищи выглядят устрашающе; плюс плотно сбитый торс и бегающие глазки — и мы имеем человека, привыкшего брать что захочется, в уверенности, что возражений не последует. Впечатление разрушает дряблое брюхо, обтянутое футболкой со слоганом «Трахаюсь за дозу».

— По-моему, он не тот парень, о котором ты, Джонни, подумал. — Ухмылка Ланса адресована Ленноксу. — Но мне тут сказали, ты продажами занимаешься.

Дались им эти продажи, думает Леннокс. Шифр у них такой, что ли?

— Нуда.

— Я тоже, — улыбается Ланс. Стэрри сдавленно хихикает.

— Задницей чую, этот парень совсем не такого рода коммерсант, как ты, — смеется Джонни.

— Пожалуй, — скорбно произносит Ланс Диринг. — И все же я считаю, что существуют только два вида коммерсантов: хорошие и плохие. Верно, Рэй?

Леннокс молчит, по тому как Стэрри покусывает губы, ясно: именно с Дирингом и Джонни она и разговаривала по телефону. Для Робин их приход полная неожиданность, причем не из приятных. Леннокс самоустраняется, садится на пуф. В подобных ситуациях всегда лучше молчать, это он давно понял.

Леннокс шарит глазами по комнате, и всякий раз взгляд его возвращается к ногам, бедрам или заднице Робин. Он понимает, что хочет переспать с ней, но, к стыду своему, уверен: хочет только из-за того, что шансы с появлением Ланса и Джонни резко сократились. Этак у любого встанет. В условиях конкуренции.

От внушительной белой горки на столике Леннокс отделяет себе очередную дорожку. Товар принадлежит Стэрри; она водрузила пакет на стол, хотя вероятность, что девочка придет снова, остается. Леннокс втягивает дорожку. Смотрит на стену: там висит принт с изображением полуобнаженной женщины. Снова прикидывает, что связывает Робин с Лансом и Джонни. Тревога, вызванная их появлением, улетучилась. Страх испаряется, Леннокс с наслаждением добивает остатки. Теперь в нем только черная ярость, ледяная, однородная. Он больше не думает о Бритни Хэмил, хотя и знает: если эта мысль явится снова, за смерть девочки он убьет всякого.

Он хочет кого-нибудь убить. Тумак, пинок, даже травма его не устроят. Бешенство разливается по венам подобно яду. О, такие лица ему не раз встречались: у Диринга насмешливая, безгубая улыбка, так мог бы улыбаться ящер; у Джонни несытый взгляд. Этим двоим и невдомек, какая опасность над ними нависла. Леннокс скрипит зубами, прекращает это занятие, только вообразив, как трескается эмаль. Но он полицейский. Да еще за границей. Успокойся, мать твою,

Леннокс идет на кухню, тащит из холодильника очередное пиво. Пиво нивелирует приступы кокаинового бешенства. Робин плетется следом. Он хочет трахнуть ее и поубивать остальных. Даже Стэрри. Стэрри первую. Что-то в ней подозрительное. Она как Протей: вот только что предлагала себя, а вот уже исходит злобой и выпитого ни в одном глазу. Контролирует ситуацию. С приходом Диринга и Джонни Стэрри изменилась. Леннокс это физически чувствует. В глазах у нее читает. Может, все из-за кокаина. Хороший товар. Почти без химии. Может, все потому, что он, Леннокс, больше других вынюхал. Не предложить ли Стэрри денег? В кармане пачка двадцаток.

6. Вечеринка Ч.2

Ленноксовы мысли не дают заднего хода, боковые ветки тоже не предусмотрены. Ход сугубо линейный, обороты набраны, локомотив мчится к пункту назначения, давно известному и неизменному.

И остановить локомотив способна лишь очередная доза. Кокаин. Кокаин поможет обогнать мысли. Леннокс чуть не бежит обратно в гостиную, Робин тащится за ним, бухтит о гороскопе на сегодня. Леннокс берет со стола «Идеальную невесту». Дорожки, которые он прикрыл журналом, в полном порядке. Стэрри наклоняется, удлиняет их — для Ланса и Джонни.

Ни Ланс, ни Джонни, ни Стэрри больше не внушают подозрений, они вообще не люди, их функция — доставать кокаин. В Ленноксе закипает упрямое ощущение вседозволенности. Он в отпуске. К черту умницу-разумницу Труди. У Стэрри обнаруживается еще один приличный пакет кокаина. Теперь точно проймет. Ночь будет долгая. Долгая-долгая ночь уместится в полчаса.

Вдохнем еще по дорожке. Никогда Ленноксова потребность в наркотиках не достигала такой интенсивности. Они, необстрелянные полицейские, бывало, собирались в «Винограде» или у кого-нибудь на квартире, чаще всего у Леннокса, шумно хвастали, как убрали этого урода, да поставили на место того козла, да посадили небезызвестного ублюдка, да скоро доберутся и до небезызвестного отморозка. Впрочем, настоящий сарказм на преступников не разбазаривали, его берегли для власть имущих: высших полицейских чинов, а еще политиков, как местного, так и государственного уровня. Именно эти кретины портили жизнь, мешали работать.

Леннокс прошел курс реабилитации и до сих пор посещает собрания, или, на его жаргоне, сходки «Анонимных наркоманов». Ему известно, как действует наркотик: сплющивает тебя, словно какую-нибудь ромашку для гербария. Ты вроде ты, но вместо трех измерений существуешь в одном. Дерганый, вырванный с корнем, ты даешь волю сарказму, в тебе доминирует ощущение вседозволенности — словесной, физической и сексуальной.

Девушка, ну та, в Таиланде; она же была совсем дитя.

Мальчишник в Бангкоке. Девушки очень юные, но с этими азиатками никогда не угадаешь — такие они миниатюрные. И вообще, мы были на отдыхе. Напились в баре «Панкин». У меня на коленях тайка, выкрашенная в блондинку. Нотменов пьяный шепоток:

— Хочешь узнать кискину масть — смотри на брови, а не на волосы.

Вот интересно, вписался бы в нашу компанию “Правильный Джордж Марсден, любитель отутюженных костюмов? Может, окажись он тут, повел бы себя как положено полицейскому? А как положено вести себя работникам правоохранительных органов, когда они не при исполнении? Служба службой, а отдых отдыхом.

И тут я увидел, что Гиллман тоже держит на коленях девушку. Точнее, девочку. Я ему сказал что-то типа «поищи кого постарше», а он:

— Ей за это платят, значит, все путем.

Я был пьян. Мы повздорили. Я спихнул с колен свою «блондинку». Спихнул с Гиллмановых колен Гиллманову девочку. Гиллман вскочил. Головой долбанул меня в лицо, обрушил на пол. Потом уже Нотмен довел меня до такси. Бангкокские врачи мне битый час нос вправляли, и все равно он теперь кривой. Потом я узнал, что за мое заступничество поплатилась Гиллманова девочка. Он на нее сорвался. Она была совсем ребенок. Сначала маленькая тайка, потом Бритни…

Хватит рефлексировать.

Порошок попадает на слизистую. Образ Бритни вытесняет реальная женщина, соблазнительная в своей неряшливости.

Робин. Приторно-девчачий голосок становится сексуальным. Красавица с Юга: Скарлетт О’Хара. А Ретт Батлер, конечно, он. «Я сама с Алабамы…»

— Расслабиться не хочешь, красавчик? — мурлычет Робин.

Ленноксу известно: одного ощущения, что готов оттрахать весь мир, недостаточно, нужен экстрим, бешеный, извращенный экстрим, чтобы его вялый пенис хоть мало-мальски затвердел.

— Погоди, — мямлит он, наливает водки.

Он будто сам себе яму вырыл.

На пуф пикирует Ланс Диринг, начинает грузить разговорами о рыбалке. Леннокс знает — это кокаин подействовал, Диринг сейчас не Диринг, вот и пытается материализоваться: он здесь, он сильный, он главный.

— Вчера такую рыбину вытащил, жуть. Тащу, а сам думаю: ведь она мне сейчас удочку сломает. Но все равно тащу. Врешь, не уйдешь. Для тебя, рыба моя, все кончилось, когда ты крючок заглотила.

Рэй Леннокс кривится на Дирингову безгубую улыбку и выдавливает односложные ремарки. Смотрит на мосластое лицо, замечает слюну, скопившуюся в углу рта, и ничего не чувствует: ни симпатии, ни отвращения. Куда что девалось? Их с Дирингом связывает только наркота, и то в один отдельно взятый вечер. Леннокс скрипит зубами. Они с Дирингом — препятствия на пути друг у друга. Так пилоты Формулы-1 на скорости пытаются вписаться в поворот. А тут что? Обмен репликами, мимолетная откровенность в уродливой форме, взаимная демонстрация обнаженных нервов. Ланс встает, танцует с Робин, которая явно его боится, потом с улыбающейся Стэрри, с которой явно спит.

Нельзя ему жениться на Труди. Если бы они намеревались пожениться, они бы уже давно это сделали. Они познакомились, когда ей было восемнадцать, а ему двадцать семь. Восемь лет назад. Он как раз получил второе серьезное повышение, стал детективом-инспектором. Его прочили в самые молодые начальники полиции в Шотландии. Шутили, конечно, но в каждой шутке есть доля правды. Однако с тех пор все заглохло. Болото какое-то. Леннокс втягивает очередную дорожку. Тогда они с Труди расстались.

А через три года возобновили отношения. Он как раз вернулся из Таиланда, весь в благих порывах, записался к «Анонимным наркоманам», снова занялся кикбоксингом. Они встретились в новом спортзале, где Леннокс тренировался. Он не знал, что у Труди абонемент. Кофе попили и разошлись. Оба в свободном поиске. Щелкнуло, закоротило. Не погасло. Склеилось. Поужинали вместе. Сходили в кино. Он поднялся выпить кофе. Постель. И тут сладилось. Секс. Секс был лучше, чем три года назад. Труди: ухоженная, уверенная в себе владелица годового абонемента в фитнес-клуб, а не полноватая неопытная девчонка. Леннокс: свободная от алкогольных паров секс-машина. Отношения строились на чистом сексе. Все равно что капусту по седьмому разу разогревать, говорили приятели. Берегись. Ошибку совершаешь. Леннокс отмахивался.

Но Труди любила его. Любила, потому что он был, что называется, висяком, а степень собственного тщеславия Труди — достаточно убедительной: с ее, Труди, любовью, без баловства и поблажек, любовью, которую она возвела в брэнд, Рэй Леннокс, Проект “Леннокс”, успешно реализуется. Леннокс, вышедший в тираж супермен, произведет на свет здоровых шотландских детей протестантского вероисповедания, каковые дети проявят выдающиеся способности не только в науках, но и в спорте, и станут образцовыми гражданами, что вообще характерно для шотландцев. По крайней мере для экспортных партий шотландцев.

Труди видела, как изменился Леннокс. Зрелый — вот какое определение она чаще всего употребляла. Первое ее прикосновение к Ленноксу после разлуки было не рукопожатие, не объятие — она провела пальцами по его переносице.

— У тебя нос теперь кривоватый.

— В Таиланде сломал, — пояснил Леннокс, глядя ей в глаза. — Поэтому и с наркотиков решил слезть. Понял, до чего они доводят. Понял, что я потерял.

Труди увиденное понравилось.

Но видела она то, что хотела видеть. Леннокс был раздавлен. С виду циник, а душа — как фарш. Непробиваемый Леннокс с расщепленными нервами. Так Роббо говаривал, а Роббо был проницательный.

Леннокс исправно молотил боксерскую грушу. Иногда это помогало. От тренировок крепли мышцы, обострялась реакция, росла уверенность. Леннокс стал ходить вразвалку, смотреть свысока. Знал: другие мужчины чувствуют, это не пустое чванство. Но иногда, если случалось что-то действительно скверное, помогали только разговоры. В Эдинбурге же люди разговаривают разве что за стаканом спиртного, а кокаин дает возможность дольше не пьянеть и соответственно дольше разговаривать. Дело Бритни Хэмил было из разряда действительно скверных. И вскоре Леннокс уже пропускал сходки в «Анонимных наркоманах», а грушу молотил вполсилы. Всякий раз, когда в попытках угадать, кто похитил девочку, Леннокс открывая базу данных и вглядывался в лица педофилов, его потребность в кокаине делалась нестерпимой.

— Давай же, милый, — шепчет Робин, чуя крушение планов. — Я хочу секса. — Ее отчаяние напоминает Ленноксу о стриптизерше из Форт-Лодердейла или даже о Труди. — А что?

Только не говори, что это эгоизм.

«Еще какой, — думает Леннокс. — Шансонетка чертова, у тебя же дочь через стенку спит».

— Да нет. Просто я не хочу тебя трахать. В смысле, — он делает паузу, мрачно смакует эффект, — не могу, я с кокаином, кажется, переборщил.

Робин украдкой взглядывает на Ланса и Стэрри, увлеченных зажигательным латиноамериканским танцем. Судя по липким гримасам и презрительному шепоту, они сговариваются уничтожить и Леннокса, и Робин. Джонни пригорюнился в кресле, от его бегающих глазок воздух в комнате затхлый. Леннокс смотрит на Робин: личико с кулачок, глаза круглые, как у безнадежно напуганного в нежном возрасте.

— Давай тогда просто полежим в соседней комнате, — шепчет Робин, в голосе неприкрытая мольба. — Мне нужно, чтобы кто-то был рядом. Рэй, я по уши в дерьме, я качусь по наклонной. Я запуталась. Меня только мысли о Тианне и держат… Если я что хорошее и сделала в своей проклятой, гребаной, убогой жизни, так это дочь родила…

Робин не замечает, что шепот давно перешел в полувизг и вся компания с интересом слушает ее исповедь.

— Вот это действительно смешно, — глумится Стэрри. — Профессиональная жертва и чувак, который не способен ее трахнуть!

— Ну ты и язва. — Ланс закатывает глаза, Джонни утробно хохочет. Теперь ясно: эти трое заодно.

— Почему, — ноет Робин, хватая Леннокса за больную руку и волоча за собой к двери, — почему люди такие безжалостные?

Почему? Откуда в них столько жестокости?

— Ну, завелась, — шипит Стэрри. Вслед Ленноксу летит ее смех. — Да она вприпрыжку прибежит, как только доза понадобится.

— Па моим подсчетам, минут через двадцать. Время пошло, — глубокомысленно добавляет Ланс.

Леннокса уводят от пакета с кокаином, источника, из которого он черпал силу. Как же мы любим то, что нас убивает. Уверенности все еще хоть отбавляй, только не там, где надо; Робин тащит его к кровати, задирает юбку, под ней телесного цвета стринги с надписью «Моя киска — мои правила».

Стринги летят на пол, являют лобок, лохматый, как панковская прическа. Робин прикладывается к Ленноксову рту. В ее выдохе перестоявший табачный дым, Леннокс стискивает челюсти. Робин отрывается от его плотно сжатых, неуступчивых губ, ложится на кровать. В скудном свете Леннокс видит, как ее нижняя челюсть проваливается, исчезает в неряшливом зобе, откуда он только взялся, ассоциации с экзотической лягушкой, способной в считанные секунды раздуть горло до шокирующих размеров. Леннокс в столбняке, вблизи от этих гипнотизирующих, навыкате глаз он словно насекомое. Внезапный рывок — и Робин повисает на нем, расстегивает ширинку, шарит в брюках и трусах, ее пальцы настырно задают один и тот же вопрос, но желаемого ответа не получают.

Сквозь кокаиновый угар прорывается зевота. Леннокс пытается сдержаться, но лицо само собой растягивается, челюсть со щелчком отвисает и не закрывается, ее постиг спазм. Где-то внизу Робин повторяет, задышливо и безнадежно:

— Хороший мальчик… все у нас получится…

Вряд ли сейчас далеко за полночь, но Леннокс уже чувствует приближение безжалостного рассвета.

Он бросает взгляд на Робин. Ее глаза все еще выпучены, как у сумасшедшего зоолога.

— Сейчас, Рэй, я тебя в норму приведу. Я знаю, что любят большие мальчики!

Она роется в тумбочке, извлекает пару опушенных мехом наручников.

— Все будет, как тебе нравится. Хочешь приковать меня к кровати? Можешь делать что взду…

Бормотание прерывает крик ужаса. Им полнится пространство, он пропитывает воздух. Зависает на одной ноте. Первая мысль Леннокса: крик детский. В следующую секунду Леннокс и Робин оба понимают: кричит Тианна. Леннокс застегивается и бежит в детскую, Робин за ним. Он распахивает дверь. Джонни расселся на кровати, коленями прижал вырывающуюся девочку, одной рукой пытается закрыть ей рот. Одеяло валяется на полу, другая рука Джонни ищрит под Тианниной ночной рубашкой.

Леннокс обеими руками хватает Джонни за длинные волосы, сделать это непросто, волосы склизкие, а одна рука больная, отлепляет мерзавца от девочки, сталкивает с кровати; поврежденную руку пронзает боль. Джонни вопит, его вопли сливаются с надрывными, как вой сигнализации, криками Тианны. Леннокс тащит Джонни по полу, не забывая пинать каблуками.

В следующую секунду его левую руку заламывают за спину. Боль ослепляет, предплечье и плечо будто огнем объяты, подступает тошнота. Ленноксов каблук бьет в коленную чашечку, хватка сразу слабеет. Леннокс высвобождается и оказывается лицом к лицу с Лансом Дирингом, который, морщась, припадает на ушибленную ногу.

— Хватит! — предупреждает Диринг, толкая Леннокса в грудь, теснит его в гостиную. Леннокс нянчит заломленную руку, тщится вернуть ее к жизни. Он движется боком, словно сам себя тащит на буксире, ищет равновесие. Рука, все еще бесполезная, висит как веревка.

— Уберите из детской этого выродка! — рявкает Леннокс.

Девочка все еще кричит, Робин и Стэрри охрипли от ругани. Леннокс проскакивает впереди Ланса Диринга. Диринг хватает его, снова пытается заломить руку, но Леннокс теперь начеку, да и левая его рука более или менее пришла в норму. Он выскальзывает из Дирингова захвата, вот они сцепились, летят прямо на журнальный столик.

— Весь товар мне угробили! — визжит Стэрри.

Кокаин и битое стекло сыплются на ковер, на дощатый пол.

Леннокс и Диринг каким-то чудом не порезались, пытаются подняться на ноги. Леннокс преуспел первым, он спешит назад в детскую. Джонни получает в челюсть хук справа, отчего поврежденные Ленноксовы костяшки словно огнем обдает. Робин гоняет Стэрри по комнате, визжит. В крике Тианны мольба, Леннокс берет девочку за руку, они бегут в ванную, Леннокс запирается изнутри.

— Спаси меня от них! — подвывает Тианна.

Она скорчилась на крышке унитаза, вцепилась себе в волосы.

— Все хорошо, малютка, все хорошо, — бормочет Леннокс.

В правой руке боль пульсирует, в левой жжет. — Они просто перепили. Больше тебя никто не обидит.

— Он пытался… Я просила, чтоб он от меня отстал! Почему они от меня не отстанут?

— Все позади… — Леннокс тщится выдавить что-нибудь утешительное. За дверью скандалят: Робин в истерике, вряд ли понимает, что говорит, у Стэрри ни в одном глазу, знай себе подначивает. Голоса женщин перекрывает невозмутимый, властный голос Ланса Диринга.

— Так, успокоились все. Вы двое, выходите из ванной.

— Нет! — визжит Тианна.

— Тиа, доченька, — блеет Робин.

Леннокс прижимается щекой к двери и выкрикивает:

— Слушай, ты, прогони этого сального козла к такой-то матери! Я два раза повторять не буду!

Силы, конечно, неравны: двое ублюдков и сука Стэрри. Но девочке на сегодня и так хватило, нечего ей еще раз смотреть на эту компанию. Нет, он не отопрет дверь.

Леннокс перехватывает Тианнин взгляд. Этот мужчина меня защищает. Впрочем, он, может, такой же, как остальные. Только одного и хочет. Вот же он со всей компанией нанюхался противного порошка. Девочка отворачивается, смотрит на пластмассового попугайчика, прикорнувшего на подоконнике. Попугайчик из Попугайных садов, Тианна была там с Четом и Эми. Если б только оказаться сейчас на яхте, подальше от этого гадюшника.

Снаружи слышно бурчание Джонни, он вроде как оправдывается:

— Я ж просто молоденькие киски люблю.

— УРОЙТЕ ГРЕБАНОГО КОЗЛА! — рычит Леннокс, и тут же оглядывается на девочку.

На первый план выходит голос Диринга, Диринг говорит спокойно, примирительно, властно:

— Ладно, ладно. Как скажешь, Рэй. Как скажешь. Мы тут все малость перебрали. Не будем усугублять. Джонни уже уходит. Я его провожу, а потом отведу девочек выпить кофе — тут рядом круглосуточная кафешка есть. Нам всем просто надо успокоиться. Рэй, ты меня слышишь?

— Слышу. Пошевеливайся там.

Они еще некоторое время спорят, затем хлопает входная дверь. По кафельным ступеням стучат каблуки, шаркают подошвы.

Сердце у Леннокса прыгает, как подорванное. Он опускается на край ванны. Девочка так и сидит на унитазе, дрожит, тихонько плачет, жалкая, несчастная. «Почему ребенок вынужден жить в таком дерьме?»

— Ты нормально себя чувствуешь?

Обреченный кивок. Сквозь пряди волос почти не разглядеть маленького, сморщенного от плача личика.

— Он тебе больно не сделал?

Тианна только головой качает; конечно, девочка в шоке, думает Леннокс.

Волосы упали на лицо, Тианна их не откидывает, смотрит на Леннокса сквозь этот щит. У него такие же сумасшедшие глаза, как у остальных. Может, из-за спиртного и наркотиков. Но с виду сильный: пожалуй, не слабее Джонни, Тигра и им подобных.

Некоторое время оба молчат. Леннокс почти уверен, в квартире они одни, как вдруг слышит скрип дверцы кухонного шкафа, затем шаги пары ног и щелчок замка.

Леннокс приоткрывает дверь. Выходит. Дверь за ним тут же захлопывается. Он озирается по сторонам.

— Никого. Все ушли, — провозглашает Леннокс. Минуты через две Тианна несмело выходит из ванной. — Твоя мама скоро вернется. Ложись спать. Ложись давай, поздно уже, — поторапливает Леннокс. — Я останусь сторожить. Никого не пущу, только маму.

— Честно? Только маму?

— Честно, — заверяет Леннокс. — Прошу тебя, ложись спать.

Тианна несмело направляется в спальню, Леннокс идет в гостиную, надо бы там прибраться. «Идеальная невеста» брошена среди битого стекла, с обложки скалится фотомодель, вся в белом, улыбка сахариновая, несовместимая с общим натюрмортом. Стэрри явно предприняла попытку спасти хоть сколько-нибудь кокаина, но на ковре его еще в избытке. С секунду Леннокс размышляет, не втянуть ли кокаин через трубочку из долларовой купюры, затем поспешно втаптывает его в ковровый ворс.

Леннокс плетется в прихожую, запирает дверь. Всякий, кто захочет войти, будет иметь дело с ним. Он возвращается в гостиную и, опустошенный, обрушивается на диван.

7. Эдинбург (2) Ч.1

К утру пятницы ты был на пределе, но все же, крадучись, точно взломщик-дебютант, выбрался из своей литской квартиры. Тебя терзали угрызения совести на почве экспроприа-ции нескольких часов сна. Воздух поскрипывал, как стекло под пальцем, листья из желтых стали бурыми. Ты заскочил в «Стокбриджские сласти», наскоро выпил двойной эспрессо и только потом направился в участок. Служащие пижонски называли его Феттс, но для основной части населения «Феттс» была старая частная школа, расположенная через дорогу, а полицейский участок оставался полицейским участком. Под птичье чириканье, активизировавшееся по мере того, как на серых мостовых густел слой разбавленного света, ты размышлял о Лите. Лит — не просто модель Эдинбурга в миниатюре, он модель всего Соединенного Королевства. Престижное учебное заведение и полицейский участок, явившийся по звонку медного колокольчика, чтобы контролировать процесс просвещении масс, имеющий место в государственной школе Бротон.

С момента пропажи Бритни Хэмил прошло двое суток, однако работникам книжного магазина «Запретная планета» понадобилось всего пять минут, чтобы вдребезги разбить мечты Гари Форбса о статусе Главного британского чудовища. Они заверили Аманду Драммонд, что в роковое утро Гари, по своему обыкновению, отирался среди стеллажей. Как ты и предсказывал, Форбса осудили за умышленное введение полиции в заблуждение после того, как он битых полдня таскал двоих полицейских по Пертширскому лесу.

Иначе обстояли дела с Ронни Хэмилом. Наблюдатели за его квартирой в Дэлри упорно докладывали: не появлялся. Соседи в один голос твердили, что Хэмил исчезает регулярно, бог знает где шляется, и вообще он грубый, во всех отношениях подозрительный тип, по натуре бродяга, и вечно от него табачищем и перегаром несет. Ты знал, Хэмил скоро выплывет на поверхность, наверно, завис в каком-нибудь притоне, и надеялся, вопреки собственному здравому смыслу, что выплывет Хэмил не один, а со своей внучкой, живой и невредимой.

История Бритни попала в национальные СМИ. Тебе казалось, твоя следственная группа на осадном положении: крохотная, вызывающая клаустрофобию комнатушка, очередной выпуск новостей, очередное явление накачанной транквилизаторами Анджелы Хэмил, молящей о возвращении дочери, у коллег очередной приступ плохо скрываемой зевоты. Гари Форбс с самого начала не тянул на версию, однако разочарование группы слишком бросалось в глаза. Все, за исключением разве что Аманды Драммонд, смотрели на тебя, как пропойцы на собутыльника, ни с того ни с сего заказавшего апельсиновый сок. Они отведали крови. Они не собирались прекращать трапезу. Разве можно заявить голодному львиному прайду: эй, вы притащили не ту зебру. После таиландского инцидента ты опять коротко сошёлся с Гиллманом. Несколько раз ловил себя на том, что нервно постукиваешь пальцами по собственной переносице.

Личность преступника все еще не была установлена. В сопровождении Аманды Драммонд ты пошел к Анджеле Хэмил. Отчаяние, а также чувство вины за изначальное неприятие кандидатуры Ронни Хэмила вынудили тебя вести жесткую игру. Ты сидел на потертом Анджелином диване, держа треснутую кружку со слабым чаем.

— Итак, ваш отец — безработный, а вы целый день крутитесь как белка в колесе. Однако же он никогда не погуляет с девочками, не посидит с ними. Почему?

В ответ на твои намеки Анджела опустила усталые, покрасневшие глаза.

— Он с детьми не умеет, — пролепетала она, нервно затянулась и сразу же потушила сигарету.

Ее покорность тебя взбесила, скрыть раздражение было нелегко.

— Почему вы не просите отца присмотреть за девочками?

Анджела, едва дыша, зажгла очередную сигарету; казалось, она боится, что ее легкие не выдержат достаточно глубокого вдоха, если он не будет сопровождаться порцией табачного дыма. Ты живо представил: в один прекрасный день у Анджелы кончатся сигареты, и она упадет замертво, не дотянет до ближайшего киоска.

— Он никогда с детьми не умел, — выдавила Анджела.

— Неужели так трудно на пару часов взять девочек к себе? — спросил ты, и успел заметить, что у Драммонд глаза округлились от твоей напористости. — Вы ведь одна зашиваетесь.

— Мне сестра помогает, Кэти… отец только иногда заглядывает, — вымучивала Анджела Хэмил. Она не умела лгать.

Аманда Драммонд не скупилась на сочувственные взгляды.

Ты окончательно перестал церемониться.

— Вот как! И когда же он заглядывал в последний раз?

— Не знаю. Не помню!

Ты глубоко вдохнул, но кислорода в комнате уже не осталось, только дым.

— Анджела, я вынужден говорить без обиняков. Только потому, что ваша дочь пропала, а вашего отца уже несколько дней никто не видел. Вы меня понимаете?

Молчание разлилось по комнате, пришибло Анджелу. Рука с тлеющей сигаретой судорожно дернулась.

— Вы меня понимаете?

Анджела Хэмил медленно кивнула сначала тебе, потом Аманде.

— Ваш отец когда-нибудь давал вам повод счесть его обращение с девочками неприемлемым? — Секундная пауза. — Ваш отец вел себя неприемлемым образом с вами, когда вы были ребенком? — бесстрастно добавил ты. Ты видел, как Анджела вздрогнула и замерла. Почти слышал, как, точно зуб, расшатывается в ее душе неплотно подогнанный стержень. — Прошу вас… — Ты напирал не повышая голоса — так пес кажет зубы, прежде чем зарычать. — На карту поставлена жизнь вашей дочери.

— Да, — выдохнула Анджела. — Да, да, да, он так делал.

Я никому не говорила… — Она глубоко затянулась, резко выступили скулы. Сигарета истлела в считанные секунды. Анджела потушила окурок в синей, казенного вида пепельнице и зажгла новую сигарету. Желтоватое ее лицо от ужаса стало белым. Она постарела буквально на глазах. — Вы же не думаете… — У Анджелы началась истерика. — Что он и Бритни… нет, только не Бритни… нет… — Драммонд скользнула на диван, обняла Анджелу за худенькие плечи. — Если он мою Бритни тронул, — помятое лицо вдруг стало грозным, — я его вот этими руками… Пустые, бессмысленные угрозы, подумал ты с презрением.

— Понимаю, это очень тяжело. Аманда, побудь пока с Анджелой. — Ты кивнул в знак прощания, но в твоем прищуре Драммонд прочла инструкцию: вызнай сколько сможешь.

Подробности тебя не интересовали. Ты бросился вниз по лестнице, на ходу набирая номер Боба Тоула. Босс был прав, ты ошибался. Похититель — Ронни Хэмил, охота теперь исключительно на него, на других не отвлекаемся. Ты собрал все видеозаписи, зафиксировавшие происходящее в районе Дэлри за последние несколько дней, до и после исчезновения Бритни. На сей раз проблема была в обилии материала: дом Ронни оказался вблизи стадиона «Тайнкасл», видеонаблюдение там на уровне. Пытаться выделить дедулю из толп футбольных болельщиков, ищущих вчерашний день обывателей и бессчетных пьянчуг было все равно что высматривать на заснеженном склоне полистироловую бусину.

Но ведь твоя жизнь не ограничивалась работой. У тебя была Труди. Ты вернулся в кабинет, отомкнул ящик стола и достал кольцо с бриллиантом — оно там уже четыре месяца лежало. Ты все ждал подходящего момента. Может, думал ты, лучше сделать предложение в неподходящий момент — глядишь, хоть что-нибудь изменится. Ты сидел и смотрел на бриллиант, поддавался его гипнозу, и тут в дверь просунулась голова Даги Гил-лмана.

— Что, нашего Гари Глиттера еще не вычислили?

— Нет.

Ты не спеша закрыл коробочку, поставил ее на стол, склонился на бумагами; все это время ты ощущал на себе Гиллманов взгляд. Прошло не менее трех полновесных секунд, прежде чем ты услышал хлопок двери и шаги по коридору. У африканской фиалки еще несколько листочков скукожились. Кипя от ненависти к бестактному Гиллману, ты спрятал коробочку в карман.

После смены, впустую измочалившей мозги, ты завернул в паб и впервые за много месяцев выпил. Вторая порция вынудила тебя оставить машину возле школы Феттс и ехать к Труди на такси. По дороге какая-то радиостанция транслировала вялые дебаты на тему «Как отметить трехсотлетнюю годовщину союза Шотландии и Англии, заключенного в 1707 году». До указанного события оставалось около полутора лет. Идей у респондентов не было, энтузиазма тоже. Ты отвлекся — увидел в окно Джока Аллардайса, он шел по Лотиан-роуд. С секунду тебе казалось, Джок заметил твой приветственный жест, но ты, конечно, обознался, ведь ответного жеста не последовало.

Труди работала над отчетом, что-то о реструктуризации в ее отделе. Она принялась объяснять подробно, ты не слушал.

— Рэй, что это ты? — спросила Труди. — О чем ты думаешь? — Она прищурилась. — Ты пил?

— Пил. — Ты расплылся в улыбке.

— А как же «Анонимные наркоманы»? АДит Гудвин?..

— Мне надо было собраться с силами.

— На работе вымотался? Это из-за похищения бедняжки Бритни?

При взгляде на нее тебя захлестнула нежность.

— Я подумал, мы с тобой должны пожениться.

И ты подполз к Труди на коленях и зарылся лицом в ее подол, и достал кольцо, и поднял глаза, и спросил ее согласия. Она сказала «да», потом вы легли и почти до самого утра занимались любовью. У тебя в голове не укладывается, что это был последний раз.

Потому что на следующее утро, проснувшись, ты осознал: Бритни нет уже трое суток, и следов тоже нет. Осознание раздавило тебя. Крах усугубляла Труди: она мерила шагами гостиную и, едва не визжа от восторга, сообщала подругам «потрясающую новость».

— Я зарезервировала столик в «Обелиске». На воскресенье.

Только я, ты, наши мамы с папами, Джеки с Энгусом и Стюарт, и кого он там захочет привести… — Труди водрузила последнюю соломинку.

Ответом ей стало твое окаменевшее лицо.

— Ну да, на воскресенье. Сам попробуй зарезервируй столик в приличном месте на субботний вечер!

— Да я не про то… я пока не хотел афишировать…

— Нет, Рэй, родным надо сообщить. Ведь ближе них у нас никого нет. — Труди поспешно поцеловала тебя в губы и с пафосом продолжила: — Помолвка, это же здорово! Я всех обзвонила, теперь не отвертимся! Все, что от тебя требуется, — явиться завтра к восьми и вести себя как положено!

— Ладно.

Тут тебе на сотовый позвонил Нотмен.

— Ронни Хэмил только что ввалился к себе домой. В жутком виде. Привезти его в участок?

— Не надо, я сейчас сам в Брантсфилде. Буду через десять минут. Хочу выяснить, где его носило.

В глазах Труди отразилась попытка закрасить белые пятна на Рэе Ленноксе.

— Извини, милая, но мы, кажется, только что сцапали насильника, — объяснил ты и, вспомнив, где накануне оставил машину, был вынужден попросить у Труди ключи от ее «эскорта».

Нотмен ждал тебя в синем фургоне возле многоэтажки. Ронни Хэмил жил на последнем этаже, все квартиры в доме были съемные, а сам дом чудом избежал сноса — район последние тридцать лет подвергался бесконечным перепланировкам. Оба, и дед, и дом — замусоренный, скверно освещенный, с выщербленными ступенями, — казались пережитками семидесятых.

Ронни открыл на второй полновесный удар по притолоке. Неопрятный, недоверчивый старик, лицо в гармошку, плотоядная улыбка обнажает черно-желтые зубы. Последняя деталь к фотороботу Типичного старого извращенца — бронхитный присвист. Ты представил Анджелу маленькой девочкой, оскверняемой этими желтыми от никотина пальцами. Но виновен ли Ронни в том, что сегодня ночью пальцы Анджелы, трже желтые, и тоже от никотина, гладили по головке только одно дитя?

— Полиция! — Ты едва не поперхнулся этим словом.

Вы с Нотменом шагнули за порог, и вас обоих едва не свалила ужасающая вонь. Сразу заслезились глаза. Как ни странно, Ронни Хэмил вони явно не замечал. Он пригласил вас в гостиную.

Ты сел в раздолбанное кресло, с сиденья пришлось сбросить пачку старых газет. Ты никогда не видел столько газет сразу: они валялись на полу, на тумбочке, на диване, аккуратными стопками и бесформенными грудами, некоторые были желтые, ты надеялся, что от старости. Навскидку, Хэмил держал дома только два издания — «Дейли рекорд» и «Эдинбург ивнинг ньюс». Запали — не треснет, подумал ты, но вскользь, не отвлекаясь от главного.

— Мистер Хэмил, где вы пропадали?

— Это мое личное дело.

— Нет, теперь это наше дело. Вы что, газет не читаете? — Ты ляпнул не подумавши, огляделся, вскинул брови. Поклясться мог, что только отвратительный запах мешает Нотмену расхохотаться.

— Бедняжка, она была сущий ангелочек, — скорбно произнес Ронни Хэмил. В следующий момент его глаза сверкнули ненавистью. — Я бы этого мерзавца своими руками задушил…

— Где вы были начиная со среды?

— В загул ушел маленько. — Губы гнусного кровосмесителя изогнулись в усмешке. — А, не важно.

— Вы дружны с внучками? — спросил ты и закашлялся, потому что вонь приближалась, сгущалась, кажется, прямо у тебя в ноздрях.

— Ну, бывает, заглядываю к дочке чайку попить.

— А девочки к вам не приходят?

Хэмил изменился в лице. Изменение было столь кардинальным и внезапным, будто нечто невидимое шарахнуло старого мерзавца в челюсть. Голос его зазвучал глуше на целую октаву.

— Приходят. Только редко.

— Редко — это как? Раз в неделю? Раз в год? Вам хотелось бы, чтобы они приходили чаще? — В твоих словах звучал вызов, ты с отвращением глядел на облезлые обои, на кучу коробок и мешков, но главным образом на газеты. Хуже всего, однако, была густая вонь. Ты снова закашлялся и едва сдержал позыв на рвоту. Нотмен расстегнул верхние пуговицы, у него задергалось левое веко. Ни мусор, ни подгоревшая еда, ни заплесневелый хлеб с протухшим беконом, ни табачный дым, хотя бы и все вместе, так вощть не могли. В квартире что-то разлагалось. Будто выкуривало вас с Нотменом. Тебя пронзила страшная догадка.

— О чем бишь мы? — буркнул Ронни Хэмил, будто умудрился забыть о причине вашего прихода.

— Мистер Хэмил, вам придется проехать с нами в полицейский участок для дальнейшей дачи показаний, — произнес ты, изо всех сил стараясь сохранять бесстрастность в голосе. Беспощадная вонь подступала со всех сторон, заползала в рот. Ты заметил, что у Нотмена брови и волосы встают дыбом. Нет, ты никуда не уйдешь, пока не отыщешь ответ на другой вопрос: откуда эта разъедающая кожу вонь. — Здесь скверно пахнет. — Ты поднялся и стал осматривать комнату. Первая мысль была проверить чердак.

— Я думал, это от соседей несет…

Источник вони обнаружил Нотмен. Мертвый черный котенок — он, видно, пытался грызть провод от лампы, и его убило током. Котенок лежал за кушеткой, под кипой газет, и весь был усеян чем-то похожим на рисинки. В первый момент ты решил, что котенок отравился какой-то китайской снедью, картонная упаковка валялась тут же, но «рисинки» двигались. Ты присмотрелся. Мертвый котенок кишел червями.

— Эмлин, дурашка, — в неподдельном отчаянии воскликнул Ронни Хэмил. — Так вот куда тебя занесло… — И Ронни рухнул на колени перед разлагающимся кошачьим трупиком.

Ты пулей выскочил из квартиры, отметил в блокноте «Позвонить в Управление гигиены окружающей среды и в Общество защиты животных». К стадиону стекались толпы. Нотмен затолкал Ронни в фургон и со стоном произнес, об-ращаясь к тебе:

— Сегодня финал, а мы из-за гребаного педофила в пролете.

Ты тоже сел в фургон (машину Труди потом решил забрать). Нотмен сделал крюк, проехал мимо трибуны, возведенной Арчибальдом Литом, — последней уцелевшей части старого стадиона, имеющей в составе запрещенный ныне асбест. Рекламных «бутербродов» из местных на поле заменили «понаехавшие». Вместо пологих террас, где болельщики вопили, пили, дрались, обнимались и мочились друг на друга, понаставили трибун, да еще и розовых. Соседний пивоваренный завод закрылся, запах хмеля успел выветриться.

Зато всю дорогу до участка воняло Ронни Хэмилом. На допросе Хэмил показал, что утром в среду, примерно в то же самое время, когда исчезла Бритни, он вышел промочить горло, а промочив, побрел к каналу. Свидетелей нет. Хэмил клялся, что его постиг «провал», и очнулся он в субботу утром в квартире своего собутыльника, в Каплоу-Корт, многоквартирном доме в районе Оксгангс, предназначенном под снос. Вроде еще один козел отпущения. Но ты засомневался. Старик-то совсем плохой. Даже если учесть элемент неожиданности, разве у Ронни хватило бы сил в считанные секунды справиться с внучкой? Вдобавок Ронни никакого отношения не имел к тому, в чем Тоул видел причину твоей болезненной одержимости, — к белому фургону. У Ронни Хэмила были водительские права, но не было автомобиля, и ни единого свидетельства, что в последнее время он брал в аренду или у приятелей хоть какое-то средство передвижения, не всплыло.

Аманде Драммонд ты велел заодно поспрашивать старшую сестру Бритни, Тессу. Девочка, успевшая оклематься после отравления, подтвердила: им с Бритни было велено избегать деда.

— Мама не разрешает к нему ходить. Говорит, он на голову больной.

Вы с Ношеном, воодушевленные новостью о том, что «Хартс» выиграли со счетом 2:0 и это уже одиннадцатая победа подряд, со свежими силами насели на Ронни Хэмила. Хэмил струил замутненные перегаром слезы, тебя жене оставляло ощущение, что свет флуоресцентной лампы выпаривает его, как лужу. Хэмилова трехдневного загула и признания Анджелы в том, что отец в детстве ее домогался, Тоулу бы вполне хватило. Однако труп ребенка до сих пор не обнаружили. Так что к алкоголику, насиловавшему родную дочь, из всех мерпресечения применили только круглосуточный надзор. Ты хотел, чтобы Хэмила выпустили — может, он приведет тебя к Бритни. Или к ее останкам.

Ты проводил Ронни Хэмила к выходу. Дождался, пока его шарканье растворится в ранних сумерках, пошел обратно в кабинет. Заглянул Нотмен.

— Есть новости, — мрачно сказал он. Целую секунду ты ожидал отчета об обнаружении тела Бритни. — Романов таки выжил Берли.[6]

Ты крутнулся в кресле.

— Быть не может!

— Может. На «Скай» в новостях сообщили.

— Но мы же первые в Лиге. Ни одного проигрыша! Какого черта этому Романову надо?

— Спроси чего полегче.

Внезапно ты дал волю гневу. Твой гнев относился к «Хартс» постольку поскольку, хотя ты и рявкнул:

— Блин! А на следующей неделе Дерби, мать его!

Твой футбольный клуб снова сам себе ногу прострелил; впрочем, кого бы они сейчас ни назначили тренером, разницы особой не будет; слава конца пятидесятых — начала шестидесятых ушла безвозвратно. У Глазго позиция другая: там за свои интересы удавятся, и, только удавившись, вспомнят об интересах болельщиков.[7] Ну и пусть их, заодно с им подобными, пусть упиваются славой по доверенности. Ты хотел одного: найти девочку живой и невредимой.

На следующий день близ Колдингема двое фанатов пеших прогулок, бросившие вызов холоду, порывистому ветру и колючему дождю, заметили в бухте, у самой воды, на камнях, обнаженное синюшное тело маленькой девочки.

— Она точно кукла была, — позднее рассказывал один из очевидцев. — Я сперва и не подумал, что это настоящий ребенок.

Информация застала тебя у Труди дома. Уже на шоссе, по пути к морю, тобой овладело странное успокоение. Потом ты смотрел на мертвое дитя: волны уже занялись обычной шлифовкой, Бритни перекочевала в разряд предметов неодушевленных.

7. Эдинбург (2) Ч.2

— Прости меня, малютка, — прошептал ты еле слышно, твои руки тоже помертвели от холода. Больше всего в своей работе ты ненавидел говорить с жертвами насильников. Как правило, они были женского пола, так что это предусмотренное протоколом испытание выпадало тебе нечасто. Бритни никогда не расскажет, кто над ней надругался. Ты поднес руки ко рту, задышал на них. В нескольких ярдах от тела валялся школьный портфель, в нем — учебники. На погибшей не было одежды; в этом свете брошенный портфель выглядел скорее вызовом, нежели промахом, и никак не вписывался в общую картину преступления.

С помощью вертолета тело извлекли из воды и доставили в морг. Смерть наступила не ранее чем четырнадцать часов назад, в то время как отсутствовала девочка уже более трех суток. Убийца сначала задушил ее, а потом бросил на скалы, рассчитывая, что тело унесет прибой. Дайверы прочесали всю прибрежную полосу, но ничего не обнаружили. В тот же день, три часа спустя, примерно в обед, Ронни Хэмилу было предъявлено официальное обвинение в убийстве внучки.

Тебя это не удовлетворило. От Ронни несло перегаром, старик явно не просыхал уже много дней. Неужели у него достало бы сил и соображения, чтобы совершить такое? Почерк выдавал педантичность и предусмотрительность преступника, один портфель не лез ни в какие ворота. На теле обнаружили следы лубриканта, но не спермы. Убийца пользовался презервативом. Ни крови, ни частичек кожи, ни волос, ни слюны — ничего, позволяющего выявить чужую ДНК, только остатки клея со скотча, которым были перетянуты щиколотки и запястья Бритни. К Ронни не вела ни единая ниточка. Правда, его отпечатки нашли на тетради; правда и то, что там и других отпечатков хватало. Весьма возможно, Бритни показывала деду тетрадь, когда он, по его словам, неделю назад проведывал внучек. Напротив, картина преступления очень уж походила на оба дела Эллиса.

Так что ты позвонил одному парню, с которым познакомился год назад на семинаре по идентификации потенциальных насильников. Тебе помнилось, что парень сильно смахивает на больного туберкулезом: сутулый, будто тяжкое бремя тащит, а глаза возбужденные, будто в маячащей на горизонте неминуемой отставке он единственный уже разглядел перспективы полного освобождения. Уилл Торнли вел дело манчестерской девочки Стейси Эрншоу. В отличие от Джорджа Марсдена, Уилл за честь мундира определенно удавился бы. Твой звонок оторвал его от работы в саду и соответственно нисколько не обрадовал. Уилл так скрытничал, что к концу разговора окончательно уверил тебя: Эллис к убийству Стейси отношения не имеет.

Ты не проникся атмосферой веселья, царившей в участке. Слава богу, Гиллмана в баре при столовке не было, и он не видел, как Нотмен сердечно похлопал тебя по спине со словами:

— А мы таки прищучили этого выродка..

— Угу, выродок и есть, — кивнул ты, в первый раз радуясь, то на сегодня у тебя запланировано семейное сборище.

И ты ушел со сборища корпоративного, но под занавес заглянул к Бобу Тоулу. Босс предложил тебе гаванскую сигару, ты отказался.

— Рэй, не нравится мне трои вид, — скривился Тоул. — Ты чего победу не торжествуешь?

— Боб, знаю, тебе не это хочется услышать, но совесть не позволяет мне замалчивать результаты расследований по херт-фордширскому и манчестерскому делам.

— К черту официоз. Валяй, выкладывай.

Ваши глаза встретились, на секунду повисла ледяная пауза. Тоул не хотел слушать. Ты не хотел говорить. Но ты заговорил.

— По-моему, Эллис невиновен. Имела место грубая подтасовка. Она еще аукнется.

— Значит, ты ставишь под сомнение приговор, на который трудились сразу два полицейских департамента?

— Если бы они действительно трудились, сейчас бы голова ни у кого не болела, — сказал ты, причем слова, сорвавшиеся с твоих губ, для тебя же прозвучали нелепо.

Миндальничать с тобой Тоул не собирался. — А вот интересно, Рэй, где ты раньше был со своими домыслами? На Луне?

— К делу Эрншоу Эллис непричастен, это и ежу понятно.

Задачку под ответ подогнали. И по уэлвинскому делу ни единый мало-мальски существенной улики не найдено.

Тоул так яростно тряхнул головой, что челюсти щелкнули, вызвав у тебя секундную ассоциацию с выбравшейся из воды ищейкой.

— Ты, что, не слушал запись, которую прокручивали у могилы убитой девочки? Или слушал, но не слышал? — Тоуловы глаза вылезли из орбит. — Эллис все перечислил, все, что сделал с бедной малюткой.

От воспоминаний тебя затошнило.

— Эллис — больной человек, но девочек он не убивал,

И потом, он никакого отношения не имеет к белому фургону…

— НА ХРЕН БЕЛЫЙ ФУРГОН! — взревел Тоул. — Давай теперь всех пересажаем — и разнорабочих, и типчиков, что с чужими женами путаются, и недоносков, что на процессию школьниц мастурбируют. Как же, у них же у всех белые фургоны! Все, Рэй, проехали! Преступник у нас в руках!

После такой отповеди ты обнаружил у себя первые симптомы смирения. А первым, с кем ты столкнулся в коридоре, был ухмыляющийся Гиллман.

Ресторан «Обелиск» представлял собой заведение выше средней категории, получившее целых две мишленовских[8] звезды. Медные лампы на терракотовых стенах и массивных деревянных столах сеяли тусклый свет. Ты явился не в лучшем настроении. Твоя мать Авриль и сестра Джеки опередили тебя на пару минут, метрдотель как раз помогал им раздеться. Мать в экстазе округлила глаза.

— Рэй, по какому поводу сбор? Ничего не случилось?

— Нет. — Ты отбил охоту к дальнейшим расспросам. — Сейчас все узнаешь.

— Ну и хорошо, — с облегчением кивнула Авриль и долго примеривалась, прежде чем подставить тебе щеку для поцелуя, который ты послушно отвесил. Второй поцелуй получила твоя против всего и вся предубежденная сестра.

— Энгуса не будет, он в Лондоне на конференции, — сообщила Джеки. В кивок ты вложил сожаление, а удовлетворенную улыбку удержал.

Дональд и Джоанна Лоу уже сидели за столом подле дочери. Труди надела синее платье, которого ты прежде не видел, и тщательно уложила волосы. Ты поцеловал ее, подмигнул и похвалил наряд, затем поздоровался с ее родителями. Ты симпатизировал обоим. Моложавые, они были ближе по возрасту к тебе, чем к своим пятидесятилетним ровесникам. Дональд — красивый мужчина, лицо тонкое, волосы только начали седеть и редеть — занимал не последнюю должность в автобусной компании и когда-то профессионально играл в футбол, стоял на воротах для «Мортона» и «Ист Файф». Джоанна — ухоженная женщина, глаза светятся, словно окна родного дома, улыбка что твой джекпот — держала в Ныовингтоне сувенирный магазин с эзотерическим уклоном.

Энтузиазм четы Лоу вылился в неловкие объяснения Авриль и Джеки по поводу отсутствия их мужей, особенно усерд-ствовала Авриль: Джон, дескать, скоро придет.

— Он на работе задержался. — Авриль закатила глаза. — И по воскресеньям покоя нет! — добавила она тоном слишком высоким для твоих истерзанных нервных окончаний.

Твой отец всегда работал по воскресеньям, говорил, если дело касается железнодорожных перевозок, воскресенье — самый суматошный день. Джон Леннокс контролировал местные перевозки из крохотного кабинетика в Хэймаркете, куда его перевели после давнего инфаркта; прежде он сам водил поезда. Тебе нравился этот обшарпанный, темный кабинетик, было в нем что-то готическое, ты нередко заглядывал к отцу, и вы вместе шли перекусить в ближайшую пивную. Несмотря на то что ручной труд давно заменили компьютеры, отец все накладные, отчеты и схемы хранил в аккуратных папках. Он гордился, что не зависит от исправности компьютера.

Отец пришел через несколько минут, кивнул тебе, поцеловал Труди и пожал руки Дональду и Джоанне, а на жену и дочь едва взглянул.

— Что, Стюарта не будет? — спросил он.

Скотина Стюарт, подумал ты, паршивец младшенький, непременно все мероприятие сведет к своей персоне.

— Стюарт просил начинать без него, — произнес ты и заказал шампанское. Смешно, честное слово: все делают вид, что не догадываются о причине сбора. Косят на руки Труди, она в перчатках кремового цвета, но ясно ведь: перчатки не просто так.

— У нас новость, — сказал ты, решив, что довольно комедию ломать. — Мы собираемся пожениться. В будущем году, скорее всего в сентябре.

Труди сдернула перчатки и получила положенную порцию охов и ахов. Ты наблюдал за реакцией и чрезмерной радости ни с чьей стороны не заметил. Меньше всего энтузиазма продемонстрировали твои родители; глядя, как Дональд с Джоанной обнимают и целуют Труди, ты ощутил укол зависти. Твой отец ограничился кивком, выражение лица у него было в точности такое, какое он усвоил во время одного из матчей, когда у «Хартс» наконец произошла замена, предсказанная им еще на первых минутах. Он только что вслух не произнес: «Да и пора бы уж». Твоя мать передернула жилистую шею, как помповое ружье. Поршень кадыка застрял, помешав ей сию же секунду проблеять: «El mondo, мальчик мой El mondo» — твое детское прозвище, вместе с постерами, изображающими корриду, вывезенное во время оно из Испании. Постеры потом еще долго висели у тебя в комнате, над кроватью.

Твой полупьяный братец явился, когда дело уже приближалось к десерту. Джон Леннокс, сидевший рядом с женой, подвинулся, чтобы сын мог сесть между папой и мамой, будто они собирались по очереди присматривать за младшеньким.

— Вчера ездил в Глазго на пробы, — пояснил Стюарт. — Проторчал в этой дыре, поезд задержали. Из-за инженерных работ.

Ты скроил улыбочку.

— Что, папа, железные дороги в упадок приходят?

Твой отец был человек, склонный рассуждать о том, что и когда подгнило в Соединенном Королевстве, причем неизменно сводил причину всех бед к железным дорогам. Слова «Бичинг»[9] и «приватизация» в его устах звучали, как в иных звучат названия болезней, передающихся половым путем, однако сегодня Джон Леннокс оставил свое мнение при себе.

— Стюарт, твой старший брат женится, — произнесла Джеки. Тебя раздражала ее манера сглаживать острые углы, если дело касалось Стюарта; адвокат по уголовным делам, причем весьма стервозный адвокат, Джеки больше ни с кем не вела себя подобным образом.

— Тоже мне новость, — рассмеялся Стюарт. — Я, между прочим, сразу догадался, по какому случаю поляна. — Стюарт налил себе шампанского. — За Рэя и Труди, — произнес он. — Да пребудет с ними крестная сила!

— Стюарт, — напряглась Джеки.

Твой брат проигнорировал твою сестру — он смотрел на невесту.

— Знаешь, Труди, братьев не выбирают, но по доброй воле выйти замуж за полицейского? Ты отважная девушка. Сними те это с этого, коль я / Неправ…

С удовольствием снял бы твою самовлюбленную черепушку с плеч, подумал ты, но прикусил язык и удовлетворился простым:

— Извини, что доставил тебе столько переживаний.

— Я несу этот крест с достоинством. — Стюарт расхохотался и взглянул на Дональда, вскинувшего бровь, а затем на Джоанну, которая, судя по всему, получала удовольствие от его спектакля, просто растворялась в нем, как аспирин в стакане воды. — Знаете, лет сто назад мы с приятелями из театрального училища каждое утро ходили в Данди, чтобы примкнуть к пикету на заводе «Тай-мекс». Я и спросил у Рэя: «Как ты можешь этим заниматься, да еще за деньги — богатеньких защищать, а на бедных гадить?»

— Ну конечно, сейчас ты всем сообщишь, что я тогда ответил. — Ты изображал скуку, барабанил пальцами по столу и смотрел в потолок.

— Обязательно. Ты ответил, что сам себе этот же вопрос задаешь. Причем ежедневно. — Стюарт сделал паузу, оглядел Притихшую компанию и повторил: — Ежедневно.

— Ну и что? — Ты попытался зевнуть.

Однако Стюарт уже вошел в образ. Да и аудитория не разочаровала пока.

— Нет, что он безумен, то правда… Ты выразился примерно так: «Я делаю это, чтобы избавить общество от разных мерзавцев. Спроси самых уязвимых в Мурхаусе или в Нидцри, кого они на самом деле боятся, и тебе скажут: мерзавцев, которые с нами бок о бок живут». Тогда я продолжил тему: «Отлично, Рэймонд, а как насчет богатеньких мерзавцев?» — Стюарт уставился на тебя, приглашая всех последовать своему примеру.

Губами ты произвел звук, больше похожий на те, что вырываются из другого отверстия.

— Богатенькие мерзавцы сами сваливают, если у них хоть капля соображения есть, — признал ты. — Ими уже ведомство нашей Джеки занимается, в смысле уголовное право. Я только промежуточное звено.

— Вот уж увольте, — сказала Джеки.

Ты вспомнил, что Стюарт этим ответом никогда не удовлетворялся. И правильно делал. Ты не кривил душой, но тут присутствовал еще один фактор, личный — ты не мог заставить себя его озвучить, Никогда не мог. Теперь ясноглазый Стюарт, конечно же, уловил недомолвку, причем не в первый раз, однако роль разоблачителя на себя брать не захотел.

— Ну выручай же, Рэй, — взмолился он. — Я пытаюсь тебя понять.

Лоу, на твой взгляд, весьма предусмотрительно, успели завести с твоим отцом разговор на какую-то животрепещущую тему. Твоя мать оказалась в ловушке: все доели и допили, рты занять нечем, вот дети и ссорятся.

Ты не выдержал.

— А помнишь ту куклу, как там ее звали? — спросил ты, хотя прекрасно помнил Марджори.

Джеки бросила на тебя ненавидящий взгляд.

— Рэймонд, — взмолилась Авриль.

— Все в порядке, мама, — заверила Джеки. — Так всегда бывает, когда мы всей семьей собираемся. Стюарт изводит Рэя за то, что он — полицейский, а Рэй — меня за то, что я адвокат.

Слова Джеки тебя ошеломили, Главным образом потому, что ты понял: так и есть. Ты пытался ответить на выпад Стюарта, но выбрал окольный путь. Готовился развивать тему Марджори: я, дескать, так любил эту куклу, что папа волновался, нормально ли у меня с ориентацией. К тому времени, как открылась ориентация Стюарта (вот он-то как раз и есть гей), Джон Леннокс успел сменить политику отцовской опеки на политику невмешательства и забыть об инциденте с Марджори, который вгонял в краску и тебя, и твою сестру.

— Он был таким славным мальчиком! — воскликнула Авриль в отчаянной попытке замять дело. — Мой милый, милый малыш El Mondo.

Ну конечно, ты же все обо мне знаешь, с горечью подумал ты и по очереди окинул взглядом отца, мать, брата и сестру. Дональд Лоу обнял Труди.

— А я вот что скажу: наша девочка нам ни дня беспокойства не доставила. Верно, Джоанна? У нас идеальная дочь, — гордо заявил он.

— Ну, насчет идеальной ты загнул. — Джоанна рассмеялась и разразилась банальнейшим случаем из детства Труди; слава богу, теперь Труди краснеет, думал ты. Затем, на секунду или две, все исчезли, и ты видел только валун и синюшное тельце на нем.

Внезапно и не по сезону заработавший кондиционер заставил тебя вздрогнуть и стряхнуть видение. Ты уставился на конусообразную настенную лампу.

— Сынок, все нормально? — Твоя мать заметила, как ты подскочил.

Ты метнул взгляд на Стюарта. Ангелочек давно вырос из ползунков и превратился в категоричного самовлюбленного пижона, а с ним почему-то до сих пор носятся как с писаной торбой.

— Хорошо, что у меня есть ты. А то кто бы мне рассказывал об утопическом светлом будущем свободной Шотландия, которое давно состоялось бы, если б я не стал полицейским.

Стюарт поднял руки: дескать, сдаюсь, и едва не хихикнул.

— Ладно, Рэй, извини. Просто я не в своей тарелке. Так хотел сняться в «Таггарте»[10] — и пожалуйста, облом.

— Но, сынок, ты ведь уже снимался в «Таггарте», — принялась утешать Авриль.

— Мама! Я ведь о другой роли говорю!

Однако на сей раз ты решил не давать ему спуску.

— А еще я рад, что ты на правах человека полностью осведомленного о характере моей работы мне же и рассказываешь о том, как я притесняю бедняков. Вот только что мне привиделось тело изнасилованной семилетней девочки. Я вытащил ее из моря. Я кругом виноват: не предотвратил, не успел вовремя.

Девочка из нищего квартала: пожалуй, я и ее притеснял.

— Довольно! — рявкнул Джон Леннокс. — Нашли время разборки устраивать. Успокойтесь, оба!

Вы со Стюартом вымучили по примирительному взгляду. Явился официант, сообщил, что сейчас подадут десерт. Ты налил себе еще шампанского. За столом теперь говорили о «Хартс», обсуждали вынужденный уход Джорджа Берли. Ты хотел высказаться, но зазвонил твой мобильник. Это был Кит Гудвин.

— Привет, Рэй. Что случилось? Где тебя носит?

— Сижу в ресторане с родными, пью шампанское, — ответил ты. — Я только что обручился.

— Поздравляю. Но, Рэй, шампанское — это ведь алкоголь.

А как же наша программа? После стольких усилий…

— Кит, я тебе попозже перезвоню. — Ты нажал «отбой».

Зануда — всегда зануда, хоть о спиртном и наркотиках нудит, хоть о чем другом. Ты поклялся сегодня как следует выпить.

Именно так поступают люди, когда обручаются и когда педофилов-убийц за решетку сажают.

Удар пришелся на утро понедельника. Следственная группа пребывала в эйфории после корпоратива, тебя мутило от съеденного и выпитого в «Обелиске».

Ронни Хэмил не смог предоставить алиби. Алиби предоставило Бюро происшествий. Любитель вечерних пробежек выловил Ронни из Юнион-канала, куда тот свалился в пьяном виде после возлияний, во вторник вечером, накануне исчезновения Бритнй. В больнице Хэмила продержали до среды, до десяти утра, по выходе же он продолжил пьянку у приятеля, довел себя почти до комы и знать не знал, что вся Шотландия спит и видит его за решеткой. Эпизод с каналом стерся из Хэмиловой памяти, однако его спаситель, случившийся поблизости бегун, все прекрасно помнил.

Сразу после того, как Хэмила выпустили, ты позвонил Джорджу Марсдену и обрисовал ситуацию.

— Что и требовалось доказать, — сухо заметил Марсден.

Видимо, Марсденово злорадство оказалось заразно. В тот вечер твоя следственная группа как бы нехотя подтягивалась в бар «У Берта». Ощущение провала преследовало каждого, как дурной запах. Ты не мог поручиться, что на лице у тебя написано «А я вам говорил», однако и клясться, что не написано, тоже не стал бы. Полицейские пили молча, воздух потрескивал. Первым не выдержал Олли Нотмен.

— Хэмил — гнусный извращенец. Это его работа, ясно же.

— Хэмил — мешок с дерьмом, но девочку он не убивал, если же его посадить, настоящий убийца окажется безнаказанным, — отрезал ты. Пара человек за столом кивнули. Большинство избегали на тебя смотреть. Ты оказался, не в первый раз и не в последний, непричастен к преступлению под названием «мое дело сторона».

На следующий вечер ты выходил из участка с намерением дома продолжить просмотр видеозаписей. Уже в дверях на фотоэлементе тебя, задыхаясь и путаясь в длиннополом пальто, остановил твой убеленный сединами босс.

— Рэй, ты как?

— Извини, Боб. У нас ничего нет. Пусто! — ответил ты. С тех пор как невиновность Ронни Хэмила была доказана, ты не видел Боба Тоула. Теперь твой босс выглядел не менее измотанным, чем ты себя чувствовал.

— Продолжай работать, — кивнул Тоул. Отеческого хлопка по плечу, усвоенного в Тоулову бытность футбольным тренером, оказалось достаточно — за тобой жидко хлюпнула промозглая эдинбургская тьма.

Ты проникся собственной бесполезностью. Ке полицейский, а прямо философ — последователь Карла Поппера: какую бы версию ни выдвинули коллеги, ты тут же ее опровергаешь. С каждым днем ты все больше сочувствовал боссу. Пенсия не за горами, Тоулу неинтересно завершать послужной список строчкой «Дело не раскрыто». В любом полицейском участке, где громкое преступление превращается в висяк, винят в первую очередь начальника. Таковы правила. Работать приходится в стесненных финансовых условиях. Уже планировались меры по урезанию расходов. Прошел слух о дисциплинарном взыскании. Да еще за халатность привлекут. И без массовых увольнений не обойдется. Вопрос только в одном: до каких чинов докатится волна репрессий.

Стали раздаваться голоса против. «Индепендент» на первой полосе опубликовала результаты независимого расследования, чем посеяла сомнения в правомерности заключения Роберта Эллиса и укрепила твою уверенность в том, что серийный убийца на свободе. Однако ты, будучи под Тоуловым давлением, продолжал разрабатывать версию с мужчинами Анджелы Хэмил.

— Ублюдок где-то рядом, эта потаскушка у него только для отвода глаз. — На «потаскушке» Тоулов претенциозный выговор сгустился до местного диалекта, характерного для заведений улицы Толлкросс, и продемонстрировал прежде скрытые задатки твоего босса, в частности его перспективы в иных обстоятельствах оказаться пр ту сторону баррикады. — Займись Анджелой вплотную, Рэй, — продолжал босс. — Мне уже такое доводилось видеть. Со слабыми женщинами оно не редкость. Какой-нибудь мерзавец ее охмуряет, и вот она уже слова поперек пикнуть не смеет. Выясни, кто он!

И вот, как и остальные сотрудники из отдела особо тяжких, ты стал проявлять повышенный интерес к личной жизни Анджелы Хэмил. Ты глумился над Анджелдй, в открытую хмыкал при словах «я никогда не водила мужчин домой — из-за дочек». Знал, что у Анджелы не осталось сил на запирательства. Ты ненавидел ее покорность, замечал за собой — нет, чувствовал, — что сам становишься по отношению к Анджеле агрессором, далеко не первым в ее жизни, но не мог остановиться. Одно имя ты из нее выжал: некто Грэхем Корнелл тоже работал в Департаменте по делам Шотландии. Анджела сказала, что он «просто друг».

Через пару дней ты снова стоял в отделе особо тяжких и с ужасом смотрел на белую доску для записей. Олли Нотмен пригласил тебя выпить. Вы пошли в бар «У Берта». Все ваши были уже в сборе. Они все подстроили. Не успел ты выдохнуть, как Гиллман и Нотмен сделали первую подачу. Дуэтом.

— Это Корнелл, тут и думать нечего.

Настала очередь Хэрроуэра и Маккейга вступить в хор. Ты наша надежда. Ты лидер. Ты у нас главный. Не бросай нас. Он же с нас с живых не слезет.

И ты согласился. Отчасти. Потому что Корнелл действительно наводил на мысли. Однако чуть позже, на Хэллоуин, ты поговорил с ним лично. Ты застал его на выходе из дома, в красном костюме с рожками и раздвоенным хвостом. Да бог бы с ним, с костюмом: все повадки Грэхема Корнелла выдавали в нем гея. С твоей точки зрения, нелепо было предполагать, что гею вздумается похитить ребенка женского пола. Однако некоторые члены следственной группы, например Гиллман, приравнивали геев к педофилам. Ты мог бы без конца гонять Гиллмана и ему подобных на семинары по идентификации педофилов, но искоренить формировавшийся веками стереотип тебе было не по плечу; он пребывал в латентном состоянии, поджидал условий для рецидива. Рецидив постиг группу измотанных, доведенных до отчаяния мужчин, потеющих под флуоресцентными лампами в тесных кабинетах, портящих зрение за компьютерами, бегающих по свидетелям и задающих одни и те же вопросы. Ты боялся, что тебя единственного миновала стальная хватка массового психоза. Когда в кабинет входила Драммонд (единственная женщина в группе), все замолкали. Даже Нотмен, несмотря на то что жил с ней.

На одолевавшие тебя вопросы, мольбы и версии ты отреагировал по-своему: поддался старым пристрастиям. Пасмурный ноябрьский день шел на убыль. Поезд привез тебя к границе с Ньюкаслом. Ты поймал такси и через несколько минут был в грязной забегаловке района, в этом городе выполнявшего функции Уэст-Энда; там ты, шотландский полицейский, решился на несколько граммов кокаина, первые за четыре года.

Они были нужны тебе не меньше, чем Корнелл — твоей группе. Кто бы это допустил, чтобы серийный убийца, выродок разгуливал на свободе. Слишком многие юристы и полицейские сделали карьеру на аресте Роберта Эллиса и предъявлении ему обвинения; теперь им грозил крах. Настоящий же преступник остаток дней проведет на Багамах, притом за счет налогоплательщиков. Коллективный разум организации, являющейся порождением бюрократической системы, встал на путь наименьшего сопротивления — и приговорил Корнелла. Ты сделал то же самое, только на свой лад.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

8. Только бы не девочка

Труди Лоу сидит в номере отеля, невидящим взглядом смотрит в телевизор и перебирает в памяти случаи из их «прошлой жизни», так она ее про себя определила. Несколько лет назад Рэй явился пьяный до бесчувствия и для прикрытия своей вины использовал щит из сырых, ничем не обоснованных обвинений. Она знала, где он был. Они поругались, и он выкрикнул: «Да у тебя о мужчинах представления, как у курицы!»

Сейчас «прошлая жизнь» вернулась. «А я-то думала, он изменился». Труди проглатывает далеко не свежую мысль, в висок стучит издевательское «курица».

Однако ярость, готовая перелиться через край, почему-то не переливается. Труди встает, ходит кругами по комнате, выглядывает в окно. Ярость загустела, не выплеснешь. И вот Труди снова в кресле, пропитанная ядом, отяжелевшая от яда, как от воды.

Когда они возобновили отношения, Рэй все прежнее списывал на кокаин. Но ведь «Анонимные наркоманы» подействовали. Их с Рэем новая совместная жизнь тянула на настоящее возрождение, ни больше ни меньше. Они ходили в тренажерный зал и на курсы французского, смотрели фильмы, активно занимались сексом, участвовали в пеших прогулках в горы, даже многодневных. Конечно, Рэева работа никуда не делась, но он вроде в нее с головой не погружался: работа и работа, правда, из тех, что всегда с тобой, и специфическая. А потом он снова стал пить. Все валил на убийство маленькой девочки и, конечно, на смерть отца и последовавшее за ней отчуждение от матери, сестры и брата. Однако, каковы бы ни были причины, пьянство остается пьянством. Оно повлечет за собой кокаин, а кокаин — случайные связи. И тогда их отношениям придет конец.

Да у тебя о мужчинах представления, как у курицы! В пустом номере отеля эта обидная фраза из прошлого отдается гулким, пронзительным эхом. Но ведь ее папа не такой, Труди помнит, как в Толлкроссе он держал ее ладошку в шерстяной перчатке, они стояли в очереди в кино, и все вокруг было серо-голубое от холода. Воспоминание столь объемное, даже запах тогдашнего отцовского одеколона, что, очнувшись, Труди ощущает разлад с собственным «я», словно переместилась в тело своей будущей дочери. Да и Рэев отец — добрый, достойный человек. Труди ковыряет кутикулу вокруг намзникюренных ноготков, сама себе дает по рукам. В голове одна-единственная мысль: предполагается, что у них с Рэем сейчас бурный секс. Они здесь для того, чтобы вернуть интимную жизнь в прежнее русло. У Труди переизбыток гормонов, близятся месячные, ей нужен Рэй. А Рэя нет.

Ей известно, с каким презрением он относится к ее работе; вспомнив о множестве услуг, благодаря которым бьется пульс целой страны, Труди внезапно находит способ превратить парализующий гнев в энергию. Энергия толкает ее в бар, но там пусто, и Труди не задерживается, выходит на улицу. Через несколько шагов ее осеняет: она вольна делать то же самое, что и Рэй, однако желания обходить местные бары ни малейшего, там галдят накачанные пивом мужланы, ни одна категория ей не подходит, от настырных юнцов до лысых любителей клубнички. На Линкольн-авеню Труди острее чувствует свой новый статус свободной женщины, ее внимание привлекают произведения искусства в витрине художественного салона. В салоне почти никого. Оригиналы дорого стоят, но вот репродукция на холсте, цена вполне приемлемая. Труди щурится, прикидывает, одобрит ли репродукцию Рэй. Вряд ли. Вот и повод для покупки. И тут приближается он.

В голове неразбериха голосов. Одним глазом удается зафиксировать белый потолок. Другой глаз не открывается, веки слиплись. Леннокс трет их пальцами; в ребра врезаются пружины видавшего виды дивана. На грудь наброшено покрывало. Он запутался в ночи, он получил несколько часов сна, больше похожего на обморок. Ночные события ломятся в череп. «Ты снова наделал дел», вступает в хор функция самобичевания. Сквозь линялое желтое кружево штор брызжет солнце; в виске пульсирует невралгия.

Труди.

Голоса. Это телевизор. Леннокс приводит себя в сидячее положение. Видит девочку, Тианну — она лежит на полу перед ящиком, пьет пепси из банки. Леннокс пытается встать. Преуспевает. Потягивается, разражается зевком. Сверху вниз смотрит на девочку.

Она поглощена мультиками, но следила за ним, пока он спал. Лицо у него было искаженное, будто он продолжал драться, только в снах. Храпел так громко, что пришлось прибавить звук. Не только чтобы слышать телевизор — ей хотелось разбудить его. Раскусить.

— А где все? — спрашивает Леннокс и отмечает про себя, что на ковре полно осколков журнального столика. Вчера он пытался навести порядок, но убрал далеко не все.

Черт, девочка-то босиком.

Она лежит на животе, уставилась в телевизор. На ней синие шорты и желтая майка. Видимо, оделась не подумавши: вон вся голень в кровоподтеках. На Леннокса даже не смотрит, отбивает ритм правой ногой о левую. Как будто Леннокса вовсе нет. Или вовсе нет, или он тут все время торчит, вот в чем вопрос, думает Леннокс.

— Где Робин?

— Понятия не имею.

Тианна садится, поворачивается к нему. На майке золоченая надпись «СУКА». Окидывает Леннокса взглядом, снова укладывается на живот.

Она не из тех детей, которых хочется приласкать, побаловать, отмечает Леннокс. Обходит квартиру. Никого. Пожимает плечами — дескать, а я что — и направляется к двери. Стоп. Он не оставит девочку одну, по крайней мере пока не выяснит, когда явится Робин. Что как вернется этот скользкий кусок дерьма?

Из головы не идет Труди. Волнуется ли она? Возможно. Вероятно. Вот успокоилась и стала думать: «Где-то сейчас Рэй?» Леннокс почти не в состоянии представить, что кто-то по нему скучает.

Но Труди, конечно, будет скучать. Она ведь его невеста. Он был болен. Он и сейчас болен.

Я на ночь не пришел. Что я наделал, так меня и так?

Моя киска — мои правила. Боже милосердный.

Нет. Труди обиделась. Может, она улетела домой ближайшим рейсом на Эдинбург, может, рассказала его семье — жалким остаткам его семьи, — что с ним снова случился срыв. Может, его уже полиция ищет! Или же Труди поехала к Джинджеру с Долорес.

Но девочку одну оставлять нельзя.

Это неправильно. Ее мать —…

— Ты часто бываешь одна? — Леннокс обращается к распростертой на ковре Тианне. Не дожидаясь ответа, начинает собирать битое стекло. Столик вызывает ассоциации со вчерашней ночью. Голова гудит, как осиное гнездо. Носовые пазухи и горло будто наждачкой почистили.

— Случается. — Она пожимает плечами.

— Когда мама вернется?

— А тебе-то что? — Леннокс готов одернуть девочку, но помимо упрека в ее голосе толика заинтересованности.

Леннокс оставляет стекло в покое, садится на диван. Пора уходить. Но что если Робин сдернула на другую вечеринку и забыла о дочери? Нюхни еще, сам забудешь обо всех и вся. А ведь Робин наверняка нюхнула на дорожку. Леннокс замечает пустую пачку из-под сигарет; ему становится тошно.

Он встает и направляется на кухню. В холодильнике осталось пиво, «Миллер», банок шесть. Ему нужно выпить. Только одну банку. Но пить при ребенке гадко. Гадко, потому что они все именно так и поступали. Топали к холодильнику — все, буквально все, кто бывал в этой квартире, в любое время суток. Леннокс видит их словно наяву. Прослеживает тропу от дивана, как зоолог — медвежий маршрут к реке, куда на нерест приплыл лосось. Леннокс хочет показать девочке, что это ненормально. Ясно же, в ее дом, в ее жизнь чередой входят мужчины с пивной отрыжкой, входят без приглашения. Если она привыкнет считать это нормальным, она и повзрослев будет обречена на мужчин с пивной отрыжкой, круглосуточной, ежедневной. А такие мужчины женщин до добра не доводят. Откуда им знать, где оно, добро?

Какое оно?

Итак, Рэй Леннокс варит себе кофе и ждет.

Ждет долго.

Минуты множатся, группами по пятнадцать наваливаются на звенящие нервы, предел прочности достигнут — и вот мучители упруго отскакивают, и тогда в носовой перегородке, в глазных яблоках бьется, ноет, сводит с ума загнанный пульс. Каждые четверть часа походят на растянутый во времени весельный взмах, Леннокс будто раб на давшей течь галере, тщащийся успеть, пересечь неспокойное море. Это епитимья за спиртное и наркотики, за то, что накануне они играючи разъяли пространство и время. Что теперь делать? Мысли медлят, прячутся друг за дружку.

Надо позвонить Труди. Вот и пластиковый ключ от номера в кармане. У Труди есть дубликат. Отдельно — визитка с адресом. Труди, наверно, сейчас крепко спит. Еще рано, 8:33, судя по электронным часам. Вряд ли Труди обрадуется, если он разбудит ее звонком. Что делать? Ему нет оправдания. Труди так и скажет: за твой поступок тебе нет оправдания. Я жду объяснений. У него есть причины, но изложение причин неизбежно переходит в попытку оправдаться.

Когда ты только повзрослеешь. Ему исполнилось тридцать пять. Половина земной жизни, если принять приговор древних насчет семидесяти отпущенных лет. Леннокс снова садится на диван, смотрит мультики. Кукушка-скороход в миллионный раз издевается над Койотом.

Тианна то и дело взглядывает на Леннокса. Она вставала с полу только раз — взять еще пепси. Незнакомый голос, заикаясь, как собравшаяся перегореть флуоресцентная лампа, излагает обстоятельства, приведшие Леннокса в эту комнату. Способность соображать постепенно возвращается и принуждает к действиям. Леннокс идет на кухню, шарит в холодильнике и шкафах.

«Ребенку позавтракать нечего, зато пива хоть залейся».

Леннокс снова садится на диван, наблюдает, как Тианна щелкает пультом. Она заметно нервничает, и дело не только в химической пепси.

«Идеальная невеста» брошена на полу. Леннокс медленно наклоняется, протягивает руку, мышцы как после дыбы. Читает о свадебном этикете. Кто-то будет у него шафером? На ум приходит старый друг, Лес Броуди — мальчиками они заключили договор. Качались на тарзанке у Колинтонского туннеля. Поклялись, что будут шаферами друг у друга на свадьбах, если, конечно, вообще женятся. А потом был тот случай, и больше они к Колинтонскому туннелю не приближались. Леса Броуди он много лет не видел, встретились они несколько недель назад, на похоронах Джона Леннокса. Когда Рэй все выплеснул, всё, что накопилось. «И правильно сделал, эти твари отца до инфаркта и довели. Хоть кто-то им правду сказал». Стоп, проехали. Он женится. Ему нужен шафер. Придется просить сослуживцев, больше некого. С Лесом все ясно, о Стюарте и речи быть не может. Пожалуй, он попросит Олли Нотмена. Основание? Вот оно: вероятность, что за Нотмена придется краснеть, ниже, чем в случае с остальными. Если, конечно, женитьба все еще в повестке дня.

Брючный карман оттягивает записная книжка Труди. Площадь и плотность прикосновения, как у живой Труди. Леннокс достает книжку, листает. Заметки лаконичные, в одно-два слова. Списки. Вебсайты. Почерк школьный, с сильным нажимом. Этот нажим словно Ленноксу на горло. Усугубляя удушье, листает дальше: несколько раз на странице написано «Труди Леннокс», «Л» и «о» такие же, как в «Лоу». Наверно, пора набрать ее номер, попробовать все объяснить.

Ничего не случилось.

Неправда. Случилось много чего. И явно еще не все, что могло.

Тианна отводит взгляд от телевизора, смотрит на Леннокса, будто собирается с духом. Ее нерешительность взрывает телефонный звонок, телефон на полу, оба, Леннокс и Тианна, подпрыгивают. Сверлят друг друга глазами. Каждый хочет, чтобы на звонок ответил другой.

— Это, наверно, твоя мама, возьми трубку, — говорит Леннокс, голос как у испуганного ребенка, он сам в шоке.

Тианна берет трубку. Только тут Леннокс замечает, что у девочки недостает переднего зуба. С этой щербинкой она выглядит как нормальный ребенок.

«А не как…»

— Со щербинкой она как нормальный американский ребенок. Героиня семейной саги. Лезут ассоциации с белеными заборами. Будь Тианнина мать из другого теста, она бы поставила дочке брекеты. Все детство и отрочество Тианну дразнили бы Ганнибалом Лектером, зато потом она светила бы рекламной улыбкой.

— Привет, милая… — Тианна рада слышать голос матери, но тон ей слишком знаком, мать бьет на жалость, сейчас начнутся извинения, а кончится все как всегда: «Детка, буду поздно, ложись спать, меня не жди». И хозяин небось заставит заразбитый столик платить.

— Привет, — отвечает Тианна. С точки зрения Леннокса, у нее будто гора с плеч свалилась. До сих пор девочка сидела нахохлившись, теперь уронила руки. На другом конце провода, однако, нервничают, если не сказать, паникуют, Ленноксу с дивана слышно. И голос знакомый. Тианна оглядывается на диван.

— Дяденька, который не по-нашему выговаривает? Да. Да, он здесь. — В одной руке у Тианны трубка, в другой — сам телефон, в глазах нетерпение.

Едва Леннокс берет телефон и трубку, Тианна с внезапной и тревожащей поспешностью исчезает в дверях.

— Алло.

— Рэй… это ты?

Голос Робин. Леннокс не ошибся.

— Я. А ты где? Мне надо…

— Рэй, скажи, Тиа в порядке?

— Да, вот мультики смотрела. Когда ты вернешься?

Робин снова перебивает:

— Тиа нас не слышит?

Леннокс подходит к двери, выглядывает. Тианны нет.

— Не слышит. Она, наверно, у себя в комнате…

Так, в третий раз перебила. Теперь Ленноксу понятно: напористость вызвана не столько кокаином, сколько отчаянием.

— Рэй, пожалуйста, послушай… — Мольба в сочетании с настойчивостью не предвещает ничего хорошего. — Я не могу долго разговаривать. У тебя есть бумага и ручка?

— Робин, у тебя все нормально?

— Нет, Рэй, не нормально. У меня все ужасно. Я пока не могу вернуться домой, а ты должен забрать из квартиры Тианну. Прямо сейчас! Слышишь? Прямо сейчас!

— Что случилось? Где ты? — Леннокс повышает голос, он зол, он для этой хабалки уже и так достаточно сделал. — Если ты влипла, давай в полицию позвоним. Ночью эти твои дружки…

— Нет! Рэй, обещай мне, обещай, что, не станешь звонить в по-ли-ци-ю. А то у меня отнимут Тианну, в приемную семью отдадут! Пожалуйста, прошу тебя, — голос хриплый, если не сказать придушенный, — не звони в полицию! Обещай! Поклянись!

— Ладно, не буду.

— Ты должен мне помочь. Ты ведь поможешь? У тебя есть ручка и бумага?

— Что надо сделать? — В дверях появляется Тианна, Леннокс, сложив пальцы щепотью, царапает воздух, но Тианна уже отпрянули, скрылась. Конечно, записная книжка Труди, вот и ручка на кольчатом корешке болтается. — Да, нашел. Что протисходит?

— Ты должен кое-куда отвезти Тианну. Прямо сейчас.

— Я? Как ты можешь оставлять дочь с первым встречным? — возмущается Леннокс. — Ты же ничего обо мне не знаешь!

— Рэй, я тебе доверяю, — поспешно шепчет Робин и на выдохе выдает адрес.

Ленноксу знакома категория мужчин, которым доверяет Робин, он немало таких за решетку отправил, все они умеют расположить к себе женщину. Как? Достаточно посмотреть на этих женщин, и все сразу ясно. Леннокс нехотя записывает адрес. Собирается повторить его, но тут раздается утробный звук, и дальше тишина, даже гудков не слышно.

Леннокса бросает в пот, в голове одна мысль — набрать 999, через секунду он соображает, что здесь надо набирать 911.

— Робин? — В горле внезапно пересыхает, голос обрывается.

За дверью дрожит Тианна. Леннокс ей видел сквозь щель, лицо застывшее, глаза бегают, пальцы стиснули трубку. «Может, он им всем скажет, всем — и змеюке Лансу, и борову Джонни, и злобной сучке Стэрри — чтоб убрались и оставили нас с мамой в покое. Давай, скажи им!»

Леннокс знает, что Тианна смотрит на него. Вдруг в трубке прорезывается новый голос.

— Алло. С кем я говорю?

— А я?

С другого конца провода доносится спокойное:

— Это наш шотландский друг Рэй.

Ланс. Леннокс узнал бесстрастный тон. Ланс Диринг. Они разбили журнальный столик Робин. Точнее, столик хозяина квартиры.

— Да, это я. Где Робин?

— У нас тут небольшие проблемы, — невозмутимо отвечает Диринг. — Робин малость перебрала. Сам знаешь чего. А ведь у нее дочь. Разве можно, при ребенке-то? Я прав?

— Прав, — бормочет Леннокс. Голова идет кругом. Он смотрит на Тианну. Из-за двери видны только часть лица, одна рука и одна нога. Нижняя губка дрожит, конечности в гусиной коже.

— Не знаю, чем вы вчера в ванной занимались, — смеется Ланс. У Леннокса желчь подступает к горлу. — А правда, чего вы так долго не открывали? Старушка Робян совсем запуталась.

Ну и теперь у нее чертова куча проблем.

— А по-моему, запуталась не только и не столько Робин.

— Ладно, мы все малость запутались. Стол вот кокнули, — говорит Ланс Диринг, и Леннокс невольно щупает холодный металлический каркас и ножки. — Слышь, приятель? Давай без обид.

Леннокс не отвечает.

Диринг не спешит нарушить молчание. Ленноксу кажется, связь прервали, но тут раздается голос Диринга.

— Я скоро сам загляну. А пока Джонни пошлю, пусть у Робин меня дожидается.

— Ты рехнулся? Нет! Нет, я сказал! — рычит Леннокс. Тианна вошла в гостиную, села на диван, коленки подтянула к подбородку. Спутанные волосы падают на лицо.

— Старина Джонни вчера просто чуток побаловал. Снежку перенюхал, с кем не бывает.

— Я видел его баловство, — ровным голосом произносит Леннокс. — И если он еще раз приблизится к девочке, — Леннокс делает страшную ледяную паузу, — я отрежу его грязные яйца и ему же их и скормлю. И это будет последнее, что выродок съест в своей фебаной жизни, — шипит Леннокс. Сообразив, что Тианна все слышала, осекается и не смеет поднять на нее глаз.

— Полегче на поворотах, Рэй, приятель. Не дури.

— Я тебе не приятель, — выплевывает Леннокс.

Диринг говорит теперь на полтона выше, однако сохраняет полное самообладание.

— По-моему, ты вчера просто не въехал. Мне жаль, что между нами возникло некоторое недопонимание. Однако тебе следует узнать, что Робин — не женщина, а тридцать три несчастья… — Леннокс невольно подпадает под действие Дирингова благоразумия и хладнокровия. — Робин у нас проблемы просто притягивает. Я, пожалуй, слишком о ней пекусь, только и всего. Но теперь, похоже, и ты стал принимать ее интересы близко к сердцу.

Леннокс вспоминает о Джонни.

— О ком конкретно ты печешься, вот как вопрос стоит. Дай трубку Робин.

— Рэй, у Робин истерика. Ты же видел, в каком состоянии она вчера была.

— С ней дочь будет говорить, — напирает Леннокс. Тианна откидывает волосы со лба. — Давай сюда Робин.

— Я скоро сам буду. А ты бы, старичок, пока поостыл…

— Последний раз повторяю: дай трубку Робин или я иду в полицию.

— Отлично! — ухмыляется Ланс. Мысленным взором Леннокс видит, как он отходит от телефона, повышает голос — последнее действие рассчитано на Ленноксовы уши. — Слышала, ты, сука безмозглая? Рэй решил сделать то же самое, что и я, — он идет в полицию. Вместе с твоей дочкой!

— НЕ-Е-ЕТ! — Робин реагирует моментально, вопль разбивается о Ленноксову барабанную перепонку, как о щит; пусть, лишь бы Тианна не слышала. Крик замирает, рука, сжимающая трубку, совсем занемела. Леннокс не в силах расцепить покореженные пальцы. Со скрипом разгибает локоть, кладет мертвую трубку на рычаг. Раздается щелчок.

Тианнины глаза сверкают.

— Что случилось? Где мама?

Что ей ответить?

— Мама больна. В общем, ей нездоровится.

Из Тианны словно воздух выпустили. Она съеживается в кресле, смотрит в одну точку.

— Это из-за наркотиков? — В голосе никакого удивления, дескать, я так и знала. — Ей нельзя было нюхать кокаин.

— Что тебе об этом известно?

Тианна меряет Леннокса оценивающим взглядом.

— Ничего. А тебе?

— И мне ничего, — выдавливает Леннокс.

— Судя по тому, как ты сопишь и гундосишь, ты наверняка спец, — произносит Тианна. В ее голосе презрение искушенного существа. Леннокса коробит.

Он пробует отшутиться.

— У меня насморк. Я же из Шотландии. Там климат не то что во Флориде.

Тианна снова откидывает волосы со лба, взгляд у нее ястребиный.

— Ага, конечно.:

Леннокс чувствует себя последним мерзавцем.

— Скажи, а твоя мама… гм… раньше уже болела? Ну, в смысле… — Он не может заставить себя произнести «из-за наркотиков».

— Она недавно с лечения.

— А кто за тобой присматривал, пока она лечилась?

— Стэрри, кто ж еще.

— Разве у тебя нет бабушки с дедушкой? Мамины родители живы?

Тианна отрицательно качает головой и опускает глаза. Вспомнив Ронни Хэмила, Леннокс закрывает тему: некоторые дети терпеть не могут бывать у бабушек и дедушек.

— А Стэрри, Джонни и Ланс тебе не нравятся, так?

В Тианниных глазах ярость.

— Они говорят, что они мамины друзья. Только на самом деле никакие они не друзья.

Эта фраза убеждает Леннокса: надо как можно скорее уходить. Встречаться с Лансом Дирингом или Джонни ни малейшего желания.

— Ну, что делать будем? Ты голодная? — спрашивает Леннокс. Робин дала адрес. Если это недалеко, он выполнит ее просьбу, доставит девочку куда сказано. А потом вернется в отель. Помирится с Труди. Ляжет спать. Или на пляже поваляется, почему бы нет?

Труди. Боже милосердный, я так и не позвонил,

— Я не хочу здесь оставаться. — Их с Тианной чувства явно совпадают. — Я хочу к Чету.

— Кто такой Чет?

— Дядя Чет. Он клевый, — объясняет девочка. Ее улыбка наводит на мысли о способности детей за восхищением скрывать недоброжелательство.

Леннокс смотрит в записную книжку. Едва узнает собственный почерк. ЧЕТ ЛЬЮИС, «ОКЕАНСКИЙ РАССВЕТ», ПРИСТАНЬ «МАНГРОВЫЙ ПЛЯЖ», БОЛОНЬЯ.

Робин не дала телефон, но по крайней мере Тианна знает человека, который по желанию матери должен за ней присмотреть, и сама не против к нему поехать.

— У тебя есть телефон дяди Чета?

— Он должен быть в прихожей, на доске для записей.

Леннокс идет в прихожую. Смотрит на доску, холодеет: доска девственно чиста. Вчера вечером на ней живого места не было от имен и телефонов.

— Кто все стер?

Тианна шла следом, теперь переводит недоуменный взгляд с Леннокса на доску и обратно.

— Не знаю.

Леннокс вспоминает, как Олли Нотмен мыл доску на работе, широкими, размашистыми движениями возил губкой. Стер все. Конец расследованию. Имя БРИТНИ, написанное огромными заглавными буквами, исчезло навсегда.

При виде чистой доски в чужой прихожей Леннокс вот так же вздрогнул. Здесь, в Майами, по его спине побежали знакомые мурашки.

Как и положено полицейскому, он регулярно обследует места преступления на предмет писем, записок, чеков, счетов и прочего. Здесь ни единой улики. Ленноксу ясно: безалаберная женщина вроде Робин вытереть доску не додумалась бы. А вытерли на совесть, хоть и в спешке, пока они с Тианной сидели запершись. Диринг. Он последним уходил. На доску ему несколько секунд понадобилось, и еще несколько минут, чтобы вещи Робин собрать — он явно знал, где что лежит.

Тианна стала чуть поодаль. Ждет. Руки на груди сцепила.

— Так мы к Чету поедем?

— А сколько до него ехать?

— Не знаю.

— Пешком не получится?

Погасший взгляд показывает, что вряд ли.

— Давай для начала где-нибудь позавтракаем. Тогда и подумаем, что делать. Не знаю, как ты, а я голодный.

— Я тоже.

Леннокс смотрит на Тианнины голые руки. На желтую майку с непристойной надписью.

— Ты бы куртку надела. На улице, по-моему, не жарко.

И возвращается в гостиную за «Идеальной невестой».

9. Полиция

Солнце светит сквозь неплотный слой облаков, однако ветер методично, на одной ноте выдувает тепло. Леннокс не ошибся: на улице холоднее, чем обещал прогноз. У Тианны рюкзак в виде сплющенной овечки и голубая джинсовая куртка; последняя вызывает Ленноксову зависть — он бы тоже с удовольствием набросил что-нибудь на плечи. Бейсболку и солнечные очки он потерял, должно быть, забыл в баре или в автобусе. Здоровая рука сжимает «Идеальную невесту». Леннокс понятия не имеет, куда — и зачем — направляется. Из-за угла выруливает белый фургон, у Леннокса волосы встают дыбом. Из фургона выбирается человек в комбинезоне и с коробкой, вроде как для противогаза, на спине. Тианна бросает «Здрасьте».

— Кто это? — спрашивает Леннокс.

— Дезинсектор, — объясняет девочка. Недоумение в Ленноксовых глазах заставляет ее добавить: — Он тараканов травит.

Они проходят несколько кварталов (тротуары широченные, бетонные), дворами выбираются на главную улицу, к торговому центру. Ничего примечательного: агентство недвижимости, охранная фирма, парикмахерская. Впрочем, район совсем неплохой. Ленноксу доводилось видеть много хуже. Девочка шагает рядом, думает о своем. Ветер откинул волосы с ее лица, и Леннокс представляет ее по дороге в школу. Как Бритни.

Но пешком Тианна ходила в школу только в Алабаме. Там, в Алабаме, идти надо было по берегу заболоченной Таллапузы, там тени, звуки и запахи громоздились и перемешивались, там целый суматошный день исчезал с единственным смачным хлюпом. В Майами детей возят в школу на автобусе, по улицам с чахлыми пальмами. В Майами Тианну с самого начала дразнили за то, что она не понимала местного англо-испанского диалекта. В первый же день двое мальчишек выхватили у нее портфель и принялись играть в «а ну-ка, отними». Тианна знала: мальчишки хотят, чтобы она бегала за портфелем, как собачка. Но внезапно Тианна вспомнила его слова: ты женщина, а не какая-нибудь девчонка; воспоминание пригвоздило ее к месту, она просто дождалась, пока мальчишкам надоест забава, Они швырнули портфель к Тианниным ногам и выругали ее по-испански, но беззлобно, потому что уже выбирали новую, более чувствительную жертву. Да, папочка Вине учил в том числе и полезным вещам.

От бара до особняка, выстроенного с оглядкой на принципы сдержанной роскоши и фунрхиональности, Труди быстро добирается на такси. Бассейн и джакузи размещены в патио со стеклянной крышей и с видом на океан; вода и в бассейне, и в океане в этот час чернильно-синяя, небо такое же. Он пригласил Труди в гости, она подумала о Рэе, нанюхавшемся кокаина, пьяном и, пожалуй, тискающем какую-нибудь шлюху, и согласилась.

Впечатление от Аарона Резингера отнюдь не идет вразрез с впечатлением от его жилища. Волосы у Аарона темные, вьющиеся. Тело мускулистое, со студенческих лет шлифуемое в тренажерных залах. Наверняка трудоголик; поведал, что он — один из немногих уроженцев Южной Флориды. В Университете Майами изучал риелторское дело и городскую архитектуру, капитал нажил в начале девяностых, на буме кондоминиумов. За успех пришлось поплатиться — несколько месяцев назад он разорвал многолетнюю связь.

— Видимо, я с тех пор все никак не залижу раны, — кокетничает Аарон, открывая в улыбке великолепные зубы.

Кофе Труди выпила, коллекцию картин оценила; они с Аароном стоят в патио, смотрят на эфемерную границу между заливом Бискейн и Атлантическим океаном.

— Я построил этот дом и понял: лучшего места не найти, — мурлычет Аарон Резингер. Труди чувствует себя киногероиней, осчастливленной и возвеличенной вниманием конкретного мужчины. Она отвечает на его поцелуй. Сначала без энтузиазма, но при мысли о том, как поступил с ней Рэй Леннокс — с отчаянным желанием забыться. Они разнимают объятие, он откидывает волосы с ее лица, заглядывает в глаза и произносит с искренностью, на взгляд Труди, граничащей с ущербностью:

— Я очень хочу заняться с тобой сексом.

Труди улыбается и позволяет за руку отвести себя в хозяйскую спальню. Она отдает себе отчет в том, что под рассказ об Аароне Резингере за бокалом вина ее подружки будут по очереди прыскать. Но в роскошном доме, при полной луне, под шум прибоя для Труди, разгоряченной алкоголем и мыслями о вероломном, равнодушном женихе, и этот рак — рыба.

В такт собственной дерганой походке Леннокс бьет себя журналом по бедру. Он пытался завязать разговор, но девочка отвечала односложно или вообще не отвечала. Легче добыть информацию у закоренелого преступника. Леннокс не стал давить — угадал тщательно закапсулированную душевную травму.

Во рту будто кошки ночевали, надо жвачку купить. В обществе маленькой американки Ленноксу неловко, слава богу, они добрались до полицейского участка. Однако не хватало, чтобы у девочки возникли подозрения. К счастью, через дорогу обнаруживается забегаловка.

— Я здесь уже бывала, — признается Тианна, — Здесь Стэрри работает.

Возможно, Стэрри сумела бы разрулить ситуацию. Правда, вчера она вела себя как законченная стерва, но вдруг все дело в кокаине? И потом, она же подруга Робин. Подруга ли? Леннокс скоро выяснит.

Работать в заведении под названием «У дядюшки Мано», наверно, необременительно. Зальчик узенький, в виде кочерги, столов как таковых нет, только длинная стойка вдоль стены и стулья. Посетители, пожалуй, могут руками дотянуться до поваров, тут же и стряпающих дежурные блюда; один из них, прикидывает Леннокс, и есть дядюшка Мано. Вторая стойка, оснащенная табуретами, тянется по периметру, вдоль плексигласовых окон. Леннокс так и видит Стэрри — вот она изогнулась, передает тарелки прямо через головы сидящих у той стойки, что ближе к кухне.

Леннокс спорить готов, что при дядюшке Мано Стэрри себе подобного не позволяет. На постере, прикрепленном над стойкой, изображен, без сомнения, именно дядюшка Мано — правда, моложе, стройнее и без лысины, но точно он. Понизу серьезное предупреждение: «Здесь вам не «Бургер Кинг» — здесь все делается по-моему».

Вслед за Ленноксом Тианна неохотно переступает через порог. Вот и дядюшка Мано в деле — орет на официанток, брызжет злобой, достаточно концентрированной, чтобы отравить все съестное в радиусе мили. И тут Леннокс видит, что коридорчик, ведущий в туалет, открывается обеденным залом. Империя Мано, оказывается, включает обеденный зал со столиками, стульями, еще одной стойкой, кассовым аппаратом и дополнительной кухней.

Ленноксу смутно помнится, что накануне Стэрри обмолвилась: она у Мано уже четыре года. Для подобного заведения это, наверно, ужасно долго, прикидывает он. Полупьяная, Стэрри сама над собой язвила, не то хвалилась, не то жаловалась: дескать, в жизни нигде постольку не работала. Не важно, что наличном фронте, не важно, насколько затянулась вечеринка, а в свою смену как штык выхожу, ни разу не откосила. Вчера Леннокс усомнился. Теперь же ему просто неловко выслушивать ответ официантки, на которую только что накричал Мано. В глазах девушки неприкрытая враждебность.

— Ты что, приятель этой сучки? Ну и где она?

— Я надеялся, вы мне скажете.

— Ха! Я-то откуда знаю? Мне пришлось не в свою смену выйти. — Девушка произносит, как выплевывает.

Леннокс и Тианна садятся за столик. Тианна, кажется, рада, что Стэрри нет. Ленноксу хочется молочный коктейль. В свое время они с ребятами пили такие в Нью-Йорке, на Таймс-сквер, когда учились в университете Говарда Джонсона. Вкусно было. Правда, скоро они перешли на «Кровавые Мэри».

Они заказывают шоколадный молочный коктейль и тост с яичницей для Леннокса и кока-колу, бургер и жареную картошку для Тианны. Аппетит у Леннокса быстро улетучивается. Он надкусывает тост с яичницей, роняет желток на «Идеальную невесту», потягивает коктейль, приятно холодящий измученное горло. Девочка, напротив, явно голодна. Она набрасывается на еду, откусывает помногу, почти не жует. Интересно, когда она последний раз ела по-человечески?

— Побудь здесь, — просит Леннокс, поднимаясь. — Я за сигаретами сбегаю. — Ложь срывается с губ легко, как у полицейского, привыкшего к специфическим методам работы.

— Угу, — с набитым ртом отвечает девочка. Теперь глаза ее кажутся Ленноксу огромными. — Сигареты — это клево.

— Сигареты для меня, — раздражается Леннокс и повторяет: — Жди, никуда не уходи.

Из забегаловки Леннокс прямиком направляется к новенькому зданию с вывеской «Полицейский департамент графства Майами-Дэйд». Здание занимает чуть ли не квартал. Внутри, ясное дело, мужчины и женщины, такие же, как его коллеги, и так же зарабатывают на жизнь — правопорядок обеспечивают. Вот ерунда-то: Леннокс опытный полицейский, но даже близко не представляет, что будет говорить. У него тут ни авторитета, ни статуса; он урезан до собственной сущности, а сущность его такова: вечно сомневающийся тип, имеющий дело с обществом, где сомнения считаются непозволительной роскошью. Леннокс застывает у стеклянных дверей. «Сейчас не время колебаться. Сейчас время действовать».

Парень вроде Даги Гиллмана шагнул бы через порог и заявил дежурному офицеру о похищении человека, о ребенке, оставшемся без попечения родителей, о сексуальных домогательствах и попытке изнасилования несовершеннолетней. Причем не просто заявил, а с презрением: дескать, куда у вас тут, в Штатах, полиция смотрит. Именно на такой тон настраивает себя Леннокс, стоя у стеклянной двери; он думает о своем брате Стюарте, актере — Стюарт рассказывал, как входит в роль.

Леннокс открывает дверь и видит женщину огромных размеров, грудью навалившуюся на стойку ресепшена. Невероятный зад, обтянутый розовыми леггинсами, заслоняет от Леннокса дежурного офицера, пишущего со слов великанши. Наконец офицер отрывается от записей, и они с Ленноксом застывают в обоюдном шоке.

Первым открывает рот Ланс Диринг — в тот момент, когда Рэй Леннокс, поддавшись побуждению немедленно бежать, резко поворачивается спиной.

— Рэй, подожди минутку…

Но Ланса обрывает бочка в розовых леггинсах:

— Вышвырните из моего дома этого урода! У него прав таких нету — в моем доме жить!

— Мэм, если вы позволите… — Диринг делает шаг из-за стойки.

Рэй Леннокс торопится к стеклянным дверям, прочь из полицейского участка. Его стаккато по ступеням напоминает «собачий вальс» в исполнении концертного пианиста. Ступени заканчиваются, Леннокс переходит на рысь, а затем и на спринт. Перерыв в занятиях спортом более чем заметен: начинается резь в боку, одышка, боль в мышцах. Панели под его подошвами все в трещинах и выбоинах, Леннокс всерьез боится упасть. Затем открывается второе дыхание, и Леннокс почти летит.

Тианна там, где он ее оставил, доедает, косится на журнал. По Ленноксову виду девочке ясно: что-то случилось — и прежде чем Леннокс оказывается у стола, она запихивает в рот сразу несколько ломтиков картошки, сдобренных кетчупом.

— Нам надо идти, — выдыхает Леннокс, отсчитывая банкноты.

— Ты что-нибудь узнал про маму? — Вопрос девочки заставляет Леннокса вспомнить о собственной матери.

— Твоя мама нездорова, но она поправится. — Леннокс роняет руки на стол, грудная клетка ходит ходуном. На него устремлен подозрительный взгляд дядюшки Мано. Как в кино, ей-богу. — Тианна, нам пора к Чету. — Леннокс делает акцент на слове «пора», берет журнал и направляется к стойке. Расплачивается, подталкивает Тианну к двери. — Расскажешь мне об этих двоих, что вчера вломились к вам домой? Как их там? Джонни и Ланс, верно?

— Не хочу о них говорить. — Наводящий на мысли рывок каштановой головки. — Ненавижу их!

— Кто они такие? — не отстает Леннокс. — Они и раньше к тебе приставали?

Девочка смотрит мимо, боли еще нет, а зрачки широкие заранее. Она отстранилась, в то время как Ленноксу нужно ее присутствие, и не только физическое. Мягко, но настойчиво он разворачивает Тианну за плечи, заглядывает ей в глаза.

— Знаю, ты уже слышала эти слова — «Доверься мне»; могу гарантировать, еще не раз услышишь. Но пойми: именно теперь они — не пустой звук, именно теперь ты поступишь правильно, если и правда доверишься.

Тианна смотрит поверх Ленноксова плеча. Глазй ее вспыхивают.

— Бежим! — Она хватает Леннокса за руку и тащит к туалету. Леннокс успевает оглядеть помещение. Через противоположную дверь, оказывается, вошел Ланс Диринг — вошел и шарит глазами по столикам. Взгляды Леннокса и Диринга встречаются, Диринговы брови ползут к переносице, нижняя губа кривится. Дирингу решимости не занимать, положение же его отчаянное; Диринг запросто пристрелит его, Леннокса, прямо в переполненной забегаловке, а потом заявит, что предотвратил похищение ребенка. С этой мыслью Леннокс отпускает пружинную дверь.

Тианна явно знала, что из туалета можно выйти во второй зал забегаловки, а оттуда — на парковку. Они лавируют меж немногочисленных автомобилей. При мысли о снайперской пуле в собственной спине Леннокс сгибается в три погибели, его голова теперь на уровне Тианниного плеча. Девочка, однако, не паникует и не отстает ни на шаг. Они выбираются на улицу. Леннокс оглядывается. Диринга не видать. Вряд ли он станет преследовать их пешком. Наверняка уже ведет наблюдение из машины. От главной улицы ответвляется с полдюжины переулков, в одном т них исчезают Леннокс и Тианна. Они бегут, огладываются, готовые увидеть четырехколесный хвост. Леннокс совершенно не ориентируется, кварталы как под копирку. Стало заметно жарче, а Ленноксу хватило казуса в полицейском участке, теперь он чуть живой. Солнце печет в затылок и шею; к тому моменту, когда Тианна переходит на рысь, а потом и на широкий шаг, Леннокс уже потерял способность соображать (в мозгу кислородное голодание), онемел от страха и совершенно выдохся, хоть бери его теплого и вези в участок.

Однако ничего подобного не происходит. Они продолжают движение как в замедленном кино, радуются скудной пальмовой тени, хоть как-то прикрывающей от солнца и от преследователя.

Тианна думает о мальчишках в школьном автобусе. Они обзывали ее сучкой, она не брала в голову. Этим же словом мальчики припечатывали маленьких латиноамериканок, даже когда те, в белых носочках и клетчатых платьицах, выходили из католического храма. То есть из ветхой часовенки с мутными окнами и выцветшей штукатуркой — лохмотья пальмовых листьев от вездесущего солнца не спасают. Тианне хотелось войти в часовенку; вдруг, думала она, клетчатых девочек постигла та же участь, вдруг решение нашлось именно в церкви? Однако у мамы не было времени на этакую блажь, на потное старичье с постными физиономиями, в сутанах и разбитых башмаках. «На остальных-то дядек времени хоть отбавляй». Тианна смотрит на высокого шотландца — она окрестила его Бобби, в честь бейсболиста Бобби Томпсона, шотландца, который всю жизнь играл в Штатах — только он сам с собой разговаривает и глазами вращает: псих, как есть псих. До слуха Тианны доносится полнейший бред: типа, надо идти, типа ему, Бобби, видно, на роду написано с детьми возиться. Да что он, мать его, о себе вообразил, недоносок шотландский? Он о ней, Тианне, ни черта не знает. «Тут ему не Мобил, чтоб пешком разгуливать».

У Леннокса одна мысль: девочке неловко, что я все время молчу. Впрочем, он, наверно, бурчал себе под нос, бредил — жара, пробежка и отходняк после вчерашнего повлияли. Вероятно, он даже ляпнул насчет необходимости продолжать путь.

Потому что теперь Тианна на него кричит. Первые несколько секунд Леннокс не разбирает слов — он слышит только однотонный шум, не менее навязчивый, чем тишина. Леннокс вынужден остановиться, напрячься.

— …я люблю гулять, и я уже взрослая. — Тианна морщится от злости. — Так что нечего со мной обращаться, как с соплячкой!

— Хорошо, — обещает опешивший Леннокс.

Они идут молча, каждый ждет от другого подвоха, впечатление, будто уже миль десять протопали, добрались до конца Седьмой улицы, щурятся, как скованные одной цепью беглецы в пустыне. От каждого полицейского фургона у Леннокса падает сердце. При каждом шаге журнал ударяет по бедру.

Лесничий обернулся браконьером, Леннокс чувствует на себе подозрительные взгляды прохожих. Он здорово выделяется из толпы — и одет не так, и незагорелый, и оглядывается воровато. А может, дело в Тианне: девочка не сводит с него припухших глаз, будто ждет: вот он сорвется, наплюет на свое обещание. Воздух горячий и липкий, ладонь, сжимающая глянцевый журнал, взмокла. На тротуарах никого, только они двое — белый мужчина и девочка. Леннокс поражен простой мыслью: по Тианниному виду не определить национальность ее отца. Он с равным успехом может быть афроамериканцем, азиатом, белым или латиносом. На ум приходит гольфист Тигр Вудс. Вот уж точно образчик нового американца. Леннокс тщится вычленить из Тианниного облика черты Робин. Робин расползается, единственная ее черта, навязчиво всплывающая в мозгу, — лохматый лобок.

«В районе, где жила Бритни, на нас с Тианной никто бы и внимания не обратил. Там народ другим занят: воюет с боснийским беженцем (а нечего чужим жилье предоставлять) или с одиноким стариком, тихо помешанным на сооружении моделей железнодорожных станций. Или с маляром, который безработным числится, с вытекающим отсюда пособием, а сам, слыхали, дом за домом белит. На худой конец, с ушлой соседкой, перехватившей последнюю упаковку бифштексов, и с угодливым вонючим пакистанцем, ей эту упаковку продавшим. А то и с громилой, который взломал дверь и, пока дышащий на ладан судебный пристав размахивал ордером, телик и стерео вынес. Или с недотепой-мужем, крайним по жизни и просадившим квартплату на пиве и скачках. Обстоятельства места программируют на безработицу, нищету, крушение надежд; отравленным с рождения остается только отравлять жизнь ближнему. Под перекрестным огнем дрязг настоящее чудовище уходит незамеченным.

Зато в опрятное место обитания среднего класса Мистер Кондитер в жизни бы не сунулся — там сознательные и бдительные граждане, заметив белый фургон, не замедлят позвонить в полицию».

Перед ними стадион — появление такового в поле зрения способно взбодрить любого шотландца. «Орандж-боул», объясняет Тианна. По пути попадается очередной замызганный торговый центр. Рядом такси со значком «свободен».

В автомобиле духотища. Ленноксова паранойя прогрессирует. Теперь он твердо решил спрятать девочку от Диринга, Джонни и Стэрри; эти люди для Тианны опасны, а Робин не в силах ее защитить. Вероятно, защитить Тианну сумеет Чет, или как там его. Девочка определенно попала в ловушку, Леннокс показывает таксисту адрес. Таксист по-английски двух слов связать не может, название впервые слышит. Знай повторяет: я из Никарагуа, я неместный.

Во попала, думает Тианна, нарвалась на двоих тормозов, оба неместные. Шотландец Бобби по крайней мере хлопочет, видно, и правда решил доставить ее к Чету. Тианна смягчается.

— Чет живет очень далеко.

Сначала Леннокс воспринимает Тианнины слова с тоской, затем настроение у него резко улучшается. Наконец-то девочка заговорила первой.

— Где? В другом штате?

— Нет, здесь, во Флориде. У моря, только надо долго ехать по фривею.

Не полететь ли самолетом, прикидывает Леннокс. А то с этим таксистом каши не сваришь. Раз Чет живет во Флориде, значит, на самолете мигом получится. Они едут в аэропорт, Леннокс собирает мысли в кучку. Голова кружится. Антидепрессанты кончились. Его трясет от страха. Рассуждай как полицейский, велит себе Леннокс, тщась привести в порядок болтунью из серого вещества. В глазах с недосыпу двоится, в виске пульсирует невралгия.

«Ланс Диринг. Рассуждай как полицейский. Угадывай ход мыслей Диринга. Что за игру он затеял?

Легко было сразу сообразить, что Диринг — полицейский. Захват, залом руки за спину — это же рычаг, с помощью которого, по мнению легавых, можно мир перевернуть. И в интонации чванство намертво въелось.

И как Леннокс его в первую же минуту не заподозрил? Даже с поправкой на тот факт, что прежде копы ему рук не заламывали, он, Леннокс, совсем квалификацию потерял.

У Тианны дрожат губы.

— Мы от полиции убегаем или только от Ланса?

Хороший вопрос.

— Только от Ланса, — отвечает Леннокс. — Твоя мама просила отвезти тебя к Чету, ни в коем случае не оставлять ни с кем другим. Так что мне без разницы, полицейский Ланс или не полицейский. Мы едем к Чету.

Тианну, похоже, его слова успокоили. Леннокс слушает ломаный английский никарагуанца, последний подтверждает Ленноксовы подозрения относительно большинства таксистов в Майами.

— Я ночью нипочем не работать. У меня быть семья. Просить у босса пуленепробиваемый стекло, да он жадный.

На рев моторов Леннокс вскидывает глаза, видит снижающийся самолет. Соображает, сколько народу застрелил Ланс Диринг именем закона и просто так.

10. Лучший шейк во Флориде Ч.1

Итогом всегда бывали одиночные упражнения в предъявлении обвинений, отточка последних с целью усилить разрушительный эффект. Сколько раз ты меня кидал, а, Рэй? Изменился, говоришь? Как бы не так. Ты не способен измениться. Твои же слова: я — это я, принимай какой есть. Опять дурой меня выставил. Однако теперь, в постели с первым встречным, репетиция с самого начала не заладилась.

Рядом с ней спит чужой мужчина. Дышит тихо — не храпит, а скорее оттеняет практически бесшумный кондиционер. Ночью мужчина вставал, чтобы снять презерватив. От первых двух он вот так же потихоньку избавился. Как будто для нее использованные презервативы — зрелище крайне непристойное. Однако когда он осторожно стягивал со своего выдохшегося члена этот, третий, презерватив, Труди заметила на нем кровь. Значит, пора пойти в ванную, подмыться и вставить тампон, уже несколько дней болтающийся в сумочке. На чужой простыне ее кровь как ржавчина; забираясь обратно в постель, Труди попала на мокрое пятно — словно в грязь вляпалась. Что я наделала? До Труди Лоу с жестокой, однозначной, шокирующей ясностью доходит: Рэй Леннокс, ее жених, болен.

Его патология из категории душевных. Речь не о мужском легкомыслии, не о мужском эгоизме и не о прочих мужских недостатках. Поддавшись растущей панике, Труди выскальзывает из чужой постели, собирает с полу одежду и на цыпочках выходит за дверь. Оказывается в холле с роскошной мебелью и небольшим зимним садом. Консьерж, невозмутимый, маленький, проворный человечек (повадки выдают бывшего боксера-легковеса), вызывает для Труди такси. В ожидании они перекидываются десятком фраз, когда же такси подъезжает, консьерж берет Труди за руку и ведет — словно к алтарю — вверх по лестнице к многоуровневому выходу прямо на пальмовую аллею по ту сторону залива. В жестах консьержа только сдержанная галантность, ни намеков, ни поползновений — он естественным образом вписывается в одноактную ночную пьесу. Такси ждет, преисполненная благодарности Труди садится на заднее сиденье.

Чем больше она думает о Ленноксе, тем меньше терзается угрызениями совести. О, она отплатит Ленноксу за каждую ночь, за каждый раз. Дорогой, тебя пригласили на вечеринку? Отлично, меня тоже. Ты хорошо повеселился? Молодец. И я с пользой время провела.

Ей нужно скорее в отель, какую бы боль ни сулил пустой номер. Полночи спонтанная измена кружила ей голову; теперь же вызывает мурашки омерзения. Труди входит в номер. Слава богу, никого. Нет, не слава богу: подлец, ублюдок, он так и не явился. Наваливается тоска, Труди, стараясь не поддаваться, устремляется в душ, смывает риелторов запах. Индикатор сообщений на телефоне не горит. «Значит, мерзавец Леннокс даже не звонил». Не звонил и не возвращался. Ладно же, думает Труди. Она лежит на спине, пульсация внизу живота еще не утихла. Этот Резингер — сильный мужчина, боец, что называется. Плевать на Леннокса.

Да у тебя о мужчинах представления, как у курицы!

«А вдруг — вдруг! — Рэй Леннокс в «травме», или — с ножом под лопаткой — в темном переулке?»

Труди рывком садится в кровати. Комната по-прежнему пуста. «Мой солнечный лучик» — так она его называла. Она все никак не привыкнет к эффекту присутствия Рэя Леннокса: от самых мыслей о нем трясина тишины превращается в эфир, обуянный электрической бурей, непредсказуемой в отсутствии громовых раскатов. Вечно у Рэя крайности — то полное охлаждение, отягощенное самокопанием, то без переходного периода — нежное предложение руки и сердца. Вот как с таким жить?

Край бледно-голубого неба выбелен предгрозовым светом. Леннокс прищурил один глаз, стоит строго в профиль к солнцу и к ряду особняков. Другой глаз, скрытый от солнца искривленным носом, отмечает почти неоновые в тревожном свете стены и ломаную линию лужаек. Курчавый гражданин в грязной желтой рубахе мерно толкает супермаркетовскую тележку, уставился на ее содержимое, лишь изредка поднимает голову. Визжат тормоза, рычат моторы, надрываются клаксоны — оживленный перекресток, отмечает Леннокс. Перед офисным зданием пепельного цвета, во избежание несанкционированных парковок выставлены бетонные контейнеры с хилыми эвкалиптами. На краю одного контейнера, закинув ногу на ногу, уселась с журналом Тианна. Леннокс наблюдает за бомжом с тележкой, прослеживает его взгляд — тот упирается в вывеску.

БАРКЛАЙ И ВАЙСМАН ВСЕГДА ГОТОВЫ ВОЗМЕСТИТЬ УШЕРБ

У крыльца лежит негодная автомобильная шина, в ней — мертвый голубь. Забранный в черное кольцо трупик кажется Ленноксу удачной метафорой решимости местных властей противостоять вездесущим птицам. Так и надо, думает Леннокс, потягивается, зевает, отлепляет от живота пропотевшую рубашку — вентиляцию устраивает.

В это время в своем кабинете Т.У. Пай слышит скрип мягкого стула под собственной обрушившейся тушей. Пай потягивает кока-колу кинг-сайз и жует биг-мак. Жир течет по его потным пальцам и по зыбким, пятнистым от ожирения печени подбородкам — вся конструкция напоминает трюфель-переросток или монструозное жабо. Паю сорок лет; с нежного возраста он страдает избыточным весом по причине пагубной склонности к фаст-фуду и кока-коле. Недавно Пай осознал; что фаст-фуд и кола лишили его здоровья, энергичности и сексуальной привлекательности. В частности, у него ни разу не было бесплатной женщины.

Пренебрежение принципами здорового питания аукается Паю одышкой, болями в груди и плечах, изматывающими депрессиями и ночными приступами паники. Однако поистине катастрофические последствия для самооценки имеет безжалостный поток информации. Со всех сторон Паю твердят: он чуть ли не с рождения роет себе могилу, причем не ложкой, а прямо руками. Телик хоть не включай — на каждом канале свой, до омерзения поджарый диетолог-либерал вещает об участии его, Пая, в собственном погребении.

Ну да ничего. Мир — по крайней мере та его часть, что вынуждена контактировать с Паем — за все заплатит. У фирмы «Скоростной прокат» репутация самого лояльного игрока в своей нише, а значит, Паевы клиенты — граждане в основном отчаянные и стесненные во времени. Пая минимум раз в неделю допрашивает полиция. Однако Т.У. Пай любит сам задавать вопросы, наслаждается властью над своими еще более незадачливыми клиентами. Под телефонный трезвон Рэй Леннокс делает шаг в пустой кабинет. Шнур красного бархата, более уместный в ночном клубе, обозначает границы загона для воображаемых клиентов. Пай отвлекается от биг-мака, берет трубку, бегло оглядывает Леннокса. Подбородки демонстрируют раздраженное неодобрение.

— Слушаю! Гус! Как дела? Кто, черт побери, этот пидор с костлявой задницей?.. Ладно… Гус, я же сказал: ладно.

Леннокс прослеживает взгляд толстяка. Толстяк смотрит не на Леннокса, а несколько вбок, на календарь с красоткой: бюст, явно силиконовый, выпирает из желтого бикини.

— Очень странно, Густав. Очень, очень странно. Конечно, старик. Вечером приводи. Я буду дома.

К тому времени, когда Пай изволит взглянуть непосредственно на Леннокса, тот уже закипает. В следующую секунду зарождается взаимное отвращение.

— До вечера. Увидимся; Гус. — Пай неторопливо кладет трубку. Глубоко посаженные глазки смотрят на Леннокса с бодрой злостью. — Слушаю вас. — Пай внезапно разражается подобострастным оскалом.

— Мне нужна машина. Я еду в Болонью.

— Очень хорошо, — улыбается Пай. Леннокс берет со стола лицензию. Несколько секунд рассматривает ее на свет, словно крупную купюру. — Вы ведь не собираетесь пересекать границу штата?

— Нет. Мне нужно в Болонью, это во Флориде. Обернусь за пару дней.

Т.У. Пай роняет голову на грудь, чувствует, как его улыбка медленно превышает лимит его же вероломства.

— Видите ли, мы не дадим вам машину, если вы намерены пересечь границу штата, поскольку вы — иностранец. У нас новые предписания, обусловленные борьбой с терроризмом. Вот «Херц» или «Авис» могли бы вам посодействовать в данной ситуации. Они — компании крупные, монстры автомобильного проката…

— Я не собираюсь пересекать границу. Я поеду в Болонью.

Болонья находится во Флориде, — повторяет Леннокс, роль просителя для него непривычна. — Машина нужна мне от силы на два дня.

— Что ж, могу предложить «фольксваген поло». — Пай не спускает с лица улыбки, несмотря на то что по щеке бежит соленая струйка — словно след бритвы медлящего психопата. — Автомобиль европейский, экономичный. Вам подойдет. Вы от куда будете?

— Сколько? — Леннокс тянется за своей платиновой «визой».

Пай откидывается на стуле, отрывисто, как брехливый пес, выдает тарифы, условия, обязательства. Леннокс поспешно кивает. Вдруг дверь распахивается, и в кабинет впархивает Тианна. Куртку она сняла и держит на одном пальце за плечом, журнал свернула в трубку и постукивает себя по бедру, подражая Ленноксу. Пай отмечает темно-синие шорты, горчичного цвета майку с вызывающей надписью, тонкие руки и стройные ноги. Взгляд становится плотоядным: глазки сужаются, подбородки подтягиваются, багровеют. Леннокс улавливает мускус нездорового влечения, до сих пор пребывавшего в анабиозе, и скрипит зубами.

Пай спохватывается, переводит взгляд на Леннокса; напускает на себя вежливое безразличие к отирающейся у стола Тианне.

— С дочкой путешествуете?

Во взгляде Леннокса немая угроза. Он хватается за столешницу. В больной руке вспыхивает боль, Леннокс старается ее не замечать.

— Это мой дядя Рэй, — вмешивается Тианна, голосок у нее сладчайший, интонации заговорщицкие. Ленноксу не по себе. — Он прилетел из Шотландии.

— То-то я смотрю, вы с акцентом говорите, — елейничает Пай.

— Все с акцентом говорят, — бесстрастно замечает Леннокс.

Хватка его на столешнице слабеет, боль откатывает, стихает. — Могу я получить ключи?

— Идемте со мной. — Тучный клерк, отдуваясь, встает из-за стола. Леннокс и Тианна следуют за ним по ковролину в коричневую шашечку. Местами шашечки отстают от цементного пола, так и ногу подвернуть недолго. В фанерной перегородке «под каштан» — дверь с рифленым стеклом, ручка склизкая.

Ленноксу противно к ней прикоснуться: все равно что по шесть раз на день доставать Паев член из штанов и направлять его на писсуар.

Они идут по коридору, минуют две приоткрытые пожарные двери, выходят на стоянку. По пути Леннокс замечает белую доску учета возвращенных автомобилей — очередной возведенный в систему идиотизм, демонстрация откровенной предсказуемости версий. Руки тоскуют по мокрой тряпке.

Отсюда, из Америки, доска в отделе особо тяжких представляется Ленноксу коллективной аппликацией дошколят на тему «Масленица». Расцвеченная неоновыми маркерами и фломастерами, в пестрых гирляндах стикеров и фотографий, доска походила скорее на языческое капище; видимость активной следственной деятельности была особенно омерзительна в неумолимом контексте: Бритни Хэмил мертва. Драммонд с Нотменом усердствовали в обновлении информации, и в самом многообразии прикладных средств Ленноксу мерещилось оскорбление памяти погибшей девочки.

Или доска в квартире у Робин: несмотря на кокаин, компании хватило ума стереть все имена и телефонные номера. «Конечно, это Дирингова работа: только копам свойственна такая предусмотрительность. Копам да еще мерзавцам».

Вот он, Леннокс, катит от подозрительного менеджера пункта проката автомобилей; с ним чужой ребенок, девочка — с момента знакомства и суток не прошло. «Но я ведь увожу ее от педофилов — они чуть ли не у нас на хвосте. Знаком ли этот жиртрест с Дирингом? Может, у них тут целая сеть. Куда ни глянь, всюду педофилы. Какое-то братство вольных педофилов. Тайное педофильское общество».

Нелепость какая. И вообще, у него явное умственное расстройство — разве он способен делать адекватные выводы?

Детей нужно защищать. И сексуальные домогательства — пресекать на месте. Поэтому-то он и стал полицейским, поэтому и затеял одиночный крестовый поход — уверился в его необходимости. Именно наличие педофилов оправдывает профессию полицейского. Это вам не стоять на страже траченых молью устоев правопорядка и собственности денежных мешков: Это открытая борьба добра со злом — в противовес лицемерным попыткам исправить следствия нищеты, скуки, глупости и алчности.

Они в прокатном «фольксвагене», еле пилят по бульвару — час пик, пробка. Девочка молча плавится на переднем сиденье, покусывает нижнюю губку. «Фольксваген» вытесняют на крайнюю полосу, потом на фривей. Сообразив, что не представляет, куда ехать, Леннокс рулит к ближайшей развязке.

— Тианна, сколько миль до Болоньи?

Тианна уткнулась в журнал, свадебное платье захватано Ленноксовыми грязными пальцами.

— Много.

— А по времени сколько ехать?

— Часа два или три. Может, больше. Не помню.

Черт. Нужно найти автосервис. Или заправку. И карту купить.

По радио передают эминемовских «Солдатиков». Припев вызывает у Леннокса мурашки. Его руки на руле побелели. Правая опять ноет. Парень просто гений, мать его, думает Леннокс. К горлу подступает комок, глаза наполняются слезами. Мы все падём.

Окоченевшее тельце Бритни. Кругом кровоподтеки; шейка и вовсе синяя. В последнюю отведенную Бритни секунду — секунду боли и ужаса — глаза вылезли из орбит, да так и застыли. Может ли быть грех тяжелее, чем вот так, без колебаний, вывернуть, выкрутить из ребенка душу, словно черенок или косточку? Мистер Кондитер. Не человек — холоднокровная тварь.

Леннокс вспоминает Бритни в морге, смотрит на Тианну. Прикидывает, какие планы на нее имел Джонни — и, насколько ему известно, заодно и Ланс со Стэрри. Явно планы куда более далеко идущие, чем у Мистера Кондитера относительно Бритни. Однако он, Леннокс — иностранец в прокатной машине, с девочкой, которую совсем не знает. Если его остановит полиция, пролить свет на собственные действия будет не легче, чем объясниться с Труди.

Тианна пытается составить мнение о мужчине, что везет ее бог знает куда. Они с ним оба теперь вне закона, они спасаются от Диринга. Чет по крайней мере не выдаст ее Лансу. Пожалуй, и Шотландец Бобби не выдаст. Интересно, что будет, если он попробует к ней прикоснуться? Тианна вспоминает Винса, рыхлого, угреватого, его медлительные ласки, увещевания — последние начинались всегда на грани, Тианна глотала слезы и умирала в его мягких, как у женщины, руках. Наверно, из Шотландца Бобби получилось бы чудовище того же сорта, проникни ему в вены черная злоба: глаза от нее стекленеют, в ушах гудит. Не таков был Клемсон — тот не играл в доброго дядю, кривая ухмылка с первой секунды обещала мучения, а от взгляда и стая диких собак подползла бы к нему на брюхе. Тианна закрывает глаза, чтобы ярче представить Шотландца Бобби. Всемирно известного. Глаза резко открываются.

— Мы правда едем к Чету?

— Разумеется, к Чету, в Болонью.

— Хорошо, — откликается девочка, сама удивляясь своей искренней радости.

— Нам нужно горючее. Бензин, по-вашему. И карта Флориды.

Тианна глубокомысленно покусывает нижнюю губку.

— Горючее, — повторяет она, видимо, находя слово забавным.

— Ты знаешь номер Четова дома? А то твоя мама адрес дала, а дом не указала. — Леннокс кладет Тианне на колени блокнот со своими каракулями.

Девочка качает головой.

— Чет живет на яхте. Это клево.

Леннокс снова смотрит в блокнот. Кривится от запоздалой мысли: конечно, откуда взяться номеру, если речь о яхте. Вот же он сам нацарапал: пристань. Бог знает почему Леннокс вообразил, будто здесь, во Флориде, слово «пристань» не имеет никакого отношения к воде. Так, пафосное название какого-нибудь кондоминиума, от которого до побережья в лучшем случае полдюжины миль. Отчаяние давит на плечи: он никудышный полицейский. В упор не видит очевидного, склонен к полету фантазии. Разве не того же рода притянутый за уши «результат» в деле Бритни. Разве Ленноксово продвижение по службе не обусловлено внутренней политикой? Просто в конкретный момент понадобился конкретный крайний. У Леннокса неумолимо краснеют щеки.

— Заедем потом в интернет-кафе — хочу узнать счет в Шотландском кубке, — поясняет он на удивленный взгляд. — Я за «Хартс» болею. Это футбольная команда. Любишь футбол? По-вашему, соккер.

— Ага. Одно время даже играла.

— А почему бросила?

— Не знаю. Трудно было. Я никак не могла запомнить правила офсайда.

— Вот почему ни одна девушка не способна запомнить правила офсайда? Это же проще простого. Когда разыгрывается мяч, главный нападающий должен находиться как минимум на одном уровне с последним защитником. В противном случае мы имеем офсайд. Однако если судья сочтет, что главный нападающий не повлиял на игровой момент — например, в случае…

— Хватит! У меня уже мозги плавятся!

Леннокс смеется. Во что играют здесь, в Штатах? Во-первых, в бейсбол. Хорошая игра. Правда, Леннокс ни разу не был на бейсбольном матче. Он вспоминает, как, изрядно поддатый, спорил в Вегасе с американским студентиком и пожилым ирландцем, членом Гэльской спортивной ассоциации. Юный янки утверждал, что самое сложное в бейсболе — попасть по летящему мячу дурацкой битой. Ирландец сорвал голос, объясняя, что в ирландском хоккее на траве приходится ловить мяч клюшкой, клюшкой же удерживать и клюшкой же гнать, в то время как кучка психов того и гляди подрежет. Леннокс подумал о шотландском варианте ирландского хоккея на траве — в нем игроки используют более массивные клюшки. Вспомнил о матче по шинти[11] между Кингусси и Ныотонмором.

— А бейсбол тебе по вкусу? Как эта ваша команда называется — «Мерлины»? Наверно, потому, что на поле они творят чудеса.

— Не «Мерлины», а «Марлины».

— Как Мэрилин Монро?

— М-А-Р-Л-И-Н-Ы. — Тианна произносит по буквам, кривится, однако не может сдержать улыбку. — Это рыба такая.

Ну, ты, наверно, знаешь. Типа меч-рыбы.

Леннокс кивает и спохватывается: надо следить за незнакомой дорогой. Каждый гудок, каждый пронесшийся мимо автомобиль действуют на истрепанные кофеином нервы. Перестроиться на фривее не так-то просто: вот прогремела фура, вот, подобно дротику, просвистел кабриолет, вот, тая угрозу, прошелестел джип — этакий вышибала в автомобильном мире.

Тианна вспоминает матчи по детскому бейсболу. Они играли в парке. Майки и трусы из полиэстера так приятно пахли. Тианну даже чуть не взяли в софтбольную команду. Она как сейчас видит: мама на открытой трибуне, «хвост» выпущен из бейсболки, свитер и джинсы слишком тесные, обтягивающие, не то что у других мам-болельщиц. Знай из-под козырька глазами стреляет. А потом рядом с мамой появился улыбчивый дядя Вине. Потом они перебрались в Джексонвилль, оттуда — в Серфсайд, из Серфсайда — еще южнее. Они вообще все время продвигались на юг, будто постепенно сползали в океан. Тианна играла в соккер с азартными латиноамериканками. Мама болела с трибуны: волосы теперь короче, выражение лица важное — типа отслеживает мяч, а сама косит по сторонам, нового ухажера высматривает.

По радио передают запись интервью с Элвисом: Элвис делится приятными впечатлениями от армейской службы. Леннокс уже слышал эти излияния: в Грейсленде,[12] проникнутые успешно сдерживаемым отвращением, они совершенно не походили на нынешнюю грубо сработанную пропаганду, призванную мотивировать молодых малоимущих граждан Соединенных Штатов вступать в ряды вооруженных сил. Для нынешних новобранцев ни отдельные квартиры в Германии, ни четырнадцатилетние Присциллы не предусмотрены. Родители, по примеру армейского руководства, сквозь пальцы смотрели на совращение дочери королем рок-н-ролла. Знай себе повторяли: «Элвис — джентльмен».

Леннокс сворачивает на заправку. Бензиновые пары смешиваются со зловонием химикатов глубокой прожарки из примыкающего «Макдональдса». Пожалуй, в такую жару быстрая еда еще токсичнее водянистого пива, синим неоном блазнящего Ленноксово исстрадавшееся горло. К заправке лепится покрытый вековой пылью магазинчик. Чем здесь только не торгуют: магнитами для холодильника с символикой штатов, газетами, долгоиграющими продуктами вроде чипсов (для Леннокса они—хрустящий картофель). Имеется в продаже и устрашающего ввда нечто, если верить ценнику, вяленая говядина. Короче, эта отрыжка победившей вакуумной ущковки точно не располагает съедобным товаром. За стеклом на вертелах жарятся куры размером с голубей. Позади кассы приткнулся автомат по продаже табачных изделий, на верхней полке стопка порножурналов, сразу подозрительная из-за нарочито нейтральных обложек.

Тианна смотрит на магниты с символикой штатов. Мама их коллекционирует, но как-то по-дурацки: на холодильнике красуются два иллинойсовских магнита, и только. «Глупо собирать такую мелочовку, вечно она теряется, полного комплекта все равно не выйдет».

Леннокс покупает географический атлас графства Майами-Дэйд и карту основных автодорог и городов штата Флорида.

— Не подскажете, есть тут поблизости интернет-кафе? — обращается он к кассиру.

— Вроде нет. А вы откуда будете?

— Из Шотландии.

— Знаю: Шон Коннери!

— Да. Я только хотел посмотреть счет в футбольном матче.

Кассир оглядывается, убеждается, что в магазине они одни, манит Леннокса в комнатушку с табличкой «Только для персонала». Включает компьютер, входит в интернет.

— Я сам из Мексики. Шотландия в Кубок Мира не попала? — Кассир сокрушенно качает головой и заходит на официальный сайт «Хартс». «Хартс» против «Килмарнока», счет 2:1 в пользу «Хартс». Отлично, будет задел для следующего матча. Леннокс заглядывает на «Кикбэк», фанатский форум. Безбашенный-в-Бордовом опять отметился.

Этот недоносок критикует — да какое там критикует — опускает Крейга Гордона, и за что? За одну-единственную промашку. Ну, сейчас ты у меня попляшешь.

Леннокс заходит в форум под ником «Солнечный Луч».

«Кто это здесь варежку раскрыл? Неужели после трех десятков лет бесплодных потуг Шотландия наконец разродилась первоклассным вратарем только для того, чтобы ублюдки вроде Безбашенного-в-Бордовом озвучили свое авторитетное мнение: Крейг Гордон для «Хартс» рылом не вышел?»

Леннокс благодарит кассира, желает Мексике победы в Кубке, через секунду соображает, что мексиканская сборная носит зеленую форму, совсем как ненавистный «Хиберниан». На улице солнце печет; щурясь, Леннокс штудирует карту Майами-Дэйд, не обнаруживает ничего хоть приблизительно похожего на Четов адрес или на пристань в Болонье. Берется за карту Флориды. Болонья, оказывается, на побережье Мексиканского залива. Значит, надо пересечь штат поперек. Таблица на задней обложке говорят Ленноксу, что Тианна была права: поездка займет минимум три часа.

— Тианна, садись в машину. Я только позвоню.

— Маме?!

— А ты знаешь ее сотовый?

Тианна качает головой.

— Странно. Почему?

— А смысл? — мрачнеет девочка. — Во-первых, у нее вечно нулевой баланс, во-вторых, она номер постоянно меняет, я запоминать не успеваю.

— Ладно, от Чета маме позвоним. Может, он номер знает.

А может, у мамы к тому времени ситуация прояснится.

— Ага, как же, — скептически роняет Тианна. — Мне нужно в уборную.

Она направляется в сторону туалета, Леннокс через весь зал спешит к телефону-автомату. Звонок в «Колониальный отель» предваряется глубоким вздохом.

— Алло! — почти визжат в трубке.

— Труди, это я.

— Рэй! Где тебя черти носят? Я тут с ума схожу! Я в полицию собиралась звонить! Я больницы собиралась объехать!

Я даже хотела звонить твоей матери и Бобу Тоулу! — рыдает Труди. После своей измены она будто поездом раздавлена и радуется, что Рэй не видит ее лица. — Рэй, ты цел?

— Целехонек. — Усилием воли Леннокс отгоняет очередную волну измождения. — Ни в коем случае не звони в полицию.

— Ты что, опять за старое взялся? — Труди паникует, допрос переходит в истерику. — Ты кокаин нюхал, да?

Леннокс колеблется. Решает по возможности не темнить.

— Ну, принял на вечеринке пару дорожек. — Он замолкает, борется с желанием вывалить всю популярно-психологическую муть, преподнести ее покаянным тоном, который Труди расценит как грамотный самоанализ. Радуется, что не видит ее лица. — Но на меня не подействовало. Знаешь, я, наверно, хотел убедиться, что поборол свою пагубную склонность. Один раз — не водолаз. — Тон становится серьезным. — Понимаю, это странно звучит. Просто я хотел удостовериться, что кокаин больше не является частью моей жизни, что я избавился от зависимости.

— Может, ты и от наших отношений заодно решил избавиться? По принципу «гулять так гулять»? Рэй, где ты был всю ночь!

— Я виноват… Прости… Мне требовалось время подумать…

Я ошибся.

— Время подумать? У тебя была прорва времени — думай не хочу. Все наши проблемы от твоих раздумий! — На секунду Труди замолкает. — Рэй, что случилось? Ты во что-то вляпался? Где ты был? Где ты сейчас! Ты вляпался, да? Вляпался?

— Нет, что ты. То есть это не я вляпался. Я вчера вечером малость перебрал. Познакомился с двумя… с двумя девушками… то есть женщинами, меня пригласили домой на вечеринку. Потом явились двое типов, один из них стал приставать к ребенку, к девочке. Мать этой девочки попала в переплет. Ее парень бросил — ну, они повздорили — и теперь она хочет, чтоб я отвез девочку к дяде. Это часа два-три на машине, мы уже в пути. Я взял машину напрокат.

— Что?!

— Я взял машину напрокат. Не мог же я бросить ребенка на произвол судьбы.

— А мать что себе думает? И вообще, ты тут с какого боку?

Послушай, Рэй, в Майами своих полицейских достаточно, пусть они занимаются обездоленными детьми. Это не твоя забота!

— Я не могу бросить ребенка, — упорствует Леннокс. — Только отвезу девочку к дяде, и сразу назад.

10. Лучший шейк во Флориде Ч.2

Следующие несколько минут телефонная линия напоминает пороховую дорожку, Ленноксово ухо — фугас, а набирающий высоту голос Труди — неотвратимое пламя.

— Ты кем себя вообразил? Американская девочка не имеет к тебе никакого отношения. Я имею к тебе отношение. Я твоя невеста! У нас отпуск!

— Здесь что-то скверное происходит. Я должен убедиться, что девочка в безопасности. — Повинуясь шестому чувству, Леннокс поднимает взгляд. На стоянке Тианна треплется с двумя юнцами. Боже, что за вид, что за манеры! Точь-в-точь мечта дальнобойщика.

— Ты должен? Ты? Да ты же настоящую пургу гонишь! Ты сам-то себе веришь, а, Рэй? Заткнись на минуту, мать твою, сам себя послушай и попытайся поверить в фигню, которую изрыгает твой грязный рот! Вот, значит, какой из тебя муж получится? — Труди переходит на причитания. — Когда ты только перестанешь играть в полицейского? Ты же ведь не законченный идиот! Или законченный?

Вот хорьки вонючие. Один, судя по нагло кривящейся физии, дорос до осознания принадлежности себе, и только себе. Второй, постарше, пребывает во власти гормонального взрыва и в поисках достойного приложения прущей из ушей энергии.

— Труди, мне пора. Все будет в порядке, — частит Леннокс.

Юнцы окучивают Тианну. Им не видно, что он на них смотрит.

— Все будет в порядке?! Ничего не будет в порядке, пока ты не прекратишь идиотскую игру в «Полицию Майами»! Кем ты себя возомнил? — От отвращения Труди почти шипит. — Целую ночь шляешься неизвестно где, неизвестно с кем…

— Люди в беду попали. Может, тебе плевать, а я, знаешь ли, не за нашивки работаю, — ревет Леннокс, не сводя глаз с Тианны. Она что, в машину к этим недоноскам сесть собралась? Ну, вы у меня попляшете!

— Давай, Рэй, давай! Опускай меня, издевайся. Ты напыщенный, зазнавшийся кобель, вот ты кто! Я всего лишь хотела отдохнуть и обдумать нашу свадьбу. Прости меня за это, Рэй. — От сарказма, кажется, даже провод дрожит. — Я искренне раскаиваюсь. И в том, что хотела провести отпуск со своим женихом. И в том, что возмутилась, когда мой жених всю ночь куролесил с цервой встречной женщиной, а теперь имеет на хвосте ее ребенка. Наконец, в том, что была такой чудовищной дурой!

Тианна флиртует, ложится на капот, подражая фотомоделям, откидывает волосы. У старшего юнца лицо невозмутимое, ноги подергиваются в беззвучном рэпе. Младший едва челюсть не роняет.

— Слушай, Труди, мне правда…

Труди швыряет телефон ни пол. Спохватывается, хочет возобновить разговор. Набирает номер ресепшена, спрашивает, откуда поступил звонок.

Леннокс в сердцах вешает трубку, почти бежит к заправочным автоматам. Его спешка вызывает у юнцов обоснованные подозрения.

— Тианна, ты представляешь? — В горле пересохло, голос звучит как рык. — «Хартс» выиграли, 2:1. Играли на стадионе «Тайнкасл». Не знаю, на чьем счету голы. Я так и говорил. Говорил или нет? Нет? — произносит он, теперь глядя на юнцов в упор. — Наверно, потому, что не знал, за кого ты болеешь. Ну, и за кого?

— Сэр, мы просто болтали. — Младший моментально превращается в пай-мальчика. Старшего на испуг не возьмешь: он окидывает Леннокса мрачным взглядом, явно рассчитывает на тяжелую артиллерию в лице приближающейся супружеской пары.

Отец семейства — крепкий, мускулистый, в рубашке с короткими рукавами и шортах цвета хаки. Поросль на его лице говорит о не легкой ночи. Его жена в тесном платье, подчеркивающей приличный срок беременности. Руки у нее крупные, мягкие.

— Что здесь происходит? — мрачнее мужчина.

— Сыновей своих спросите, — рявкает Леннокс. Замечает у отца семейства грязь под ногтями. Слышит набат в собственной голове.

— Мы просто болтали, — повторяет пай-мальчик.

— А кто вам право дал?

— Не понимаю, мистер, из-за чего вы шум подняли. — Счастливый отец смотрит на Тианну. — Не вам шуметь, раз вы позволяете дочери так одеваться. Да сколько ей лет? Знаете, что я думаю? А думаю я вот что: уноситека отсюда свою задницу, пока я копов не вызвал. Они такого сукина сына, как вы, мигом в обезьянник отправят.

— Что?

Тианна вспыхивает.

— Они всего лишь… Я хочу сказать, мы всего лишь разговаривали. Он не соврал. — Тианна кивает на младшего мальчика.

Леннокс смотрит сначала на отца семейства, потом на Тианну. В первый раз замечает, что девочка накрашена: тени, тушь, помада. Она выглядит много старше своих лет. Так вот зачем ей в уборную понадобилось. Из ярости, как из мяча, будто воздух выпустили; Леннокс принимает решение отступить.

— Что ж, от разговоров никакого вреда. Пойдем, солнышко, — кивает он Тианне, — а то дядя Чет небось уже заждался.

Супруги провожают их подозрительными взглядами. Леннокс при каждом шаге внутренне содрогается. Они могут заявить в полицию, и тогда мне конец. Какой же я болван. Тут Диринг замешан, а я разбушевался. Леннокс думает об эдинбуржце по имени Кении Ричи,[13] который в ожидании смертного приговора провел в тюрьме Огайо двадцать лет, а ведь даже власти штата признавали, что Ричи просто физически не мог совершить преступления, в котором его обвинили. «Здесь — как, впрочем, и везде — судебная система от средневековой недалеко ушла. Нужны деньги и связи; в противном случае не докажешь, что ты не верблюд. У здешней судебной системы свой цвет — зеленый.

Тут правосудие двух видов — правосудие Родни Кинга[14] и правосудие О. Дж. Симпсона[15]».

Не обращая внимания на трезвон телефона-автомата, Леннокс с Тианной садятся в «фольксваген», Леннокс жмет на газ, в зеркало заднего вида наблюдает, как удаляется взбешенное семейство. Они минуют жилой квартал, раздробленный парковками и торговыми центрами с малодоходными предприятиями вроде дешевых страховых контор, мастерских по ремонту электроприборов и магазинов «Все для домашних питомцев».

По ошибке Леннокс сворачивает на север, на Двадцать седьмую авеню. Квартал раскален от злобы чернокожих юнцов, что стаями отираются на перекрестках, оккупируют ветхие террасы. На подсознательном уровне Ленноксу понятны их чувства. Юнцы живут в гетто, в условиях экономического и социального карантина — потребность пинать закрытую дверь вполне естественна.

— Главное, на светофорах не останавливайся, — волнуется Тианна. — По-моему, это Либерти-сити.

По возможности подчиняясь, Леннокс рулит на запад, поворачивает на юг, снова на запад.

— Тианна, а ты всегда так одеваешься? — интересуется он как бы между прочим.

В ответе сквозит мрачный вызов:

— Да, а что?

— А другие девочки в школе тоже так ходят?

— Конечно.

По мере того как здания становятся все ниже, а потом и вовсе сходят на нет, Ленноксовы сомнения относительно правильности выбранного пути усугубляются. Тианна что-то достает из рюкзака. Это карточки; бейсбольные карточки. Девочка перебирает их, Леннокс включает радио.

Колонки лязгают популярным диско. Леннокс ощупью находит нужную кнопку, прибавляет звук. На измученное тело музыка действует подобно кокаину — Леннокса передергивает, как от электрического разряда, в голове наступает никчемное просветление. Металлический долбеж подобен клинку под ребром. У Леннокса чувство, что он поступает противозаконно: интересно, оно оправданное или нет? Он тщится справиться с нервным тиком. Полжизни готов отдать за свои успокоительные. Жаждет прокрутить, как пленку, похмелье и, подобно цветку, раскрыться для потребления даруемых жизнью благ.

Тианна понимает, что болтовней с мальчишками огорчила Леннокса. Она сразу просекла, куда старший смотрел. «Так я ему и дала, ага, щас. Меня теперь никто не проведет. Тем более обычный пацан, почти ровесник. А шотландец-то, Бобби-Рэй! Он вроде как ревновал! Наверно, если девочка может быть женщиной, то и мужчина может быть мальчишкой». Тианна опускает оконное стекло, встряхивает головой (волоры подхватывает ветер), высовывает локоть. Эх, сюда бы еще стильные солнечные очки!

Через некоторое время «фольксваген» въезжает на парковку внушительного торгового центра.

— Почему мы остановились? — спрашивает Тианна.

— Потому что Тебе нужна новая одежда.

— Вот еще!

— Я сам выберу, — заявляет Леннокс, распахивая дверцу. — Во всяком случае, без моего одобрения ничего куплено не будет.

Как-никак ты со мной едешь. И нечего губы надувать.

Тианна вылезает из машины, захлопывает дверь. Смотрит на Леннокса поверх крыши, щурится на солнце. Очередное модельное обезьянничанье.

— А что ты мне за это купишь?

Тианна приближается дразнящей походкой, от которой Леннокса тошнит.

— Молочный коктейль. — Он кивает на вывеску над ларьком с мороженым. — Видишь, написано: «Мы делаем лучший шейк во Флориде».

Тианна резко поворачивается на пятках, мелко трясет бедрами и провозглашает:

— Лучший шейк во Флориде делаю я!

Леннокса разбирает смех — очень уж забавно у Тианны получается. Однако она ведь не стриптизерша, в ее возрасте так вести себя — неправильно. Леннокс в зародыше душит нервное хихиканье, хмурится.

Тианна улавливает его очевидное недовольство.

— Да ладно, не злись.

Леннокс открывает рот, однако слов не находит. Он всего-навсего шотландский полицейский; у него проблемы с психикой и вечно недовольная, авторитарная невеста — ей требуется слабый Леннокс, чтобы под настроение играть в Мать Терезу. Разговаривать с детьми его не учили.

— Просто я хочу купить тебе одежду… гм… поскромнее.

— Зачем?

— Затем, что слишком много открытого тела вызывает у людей определенную реакцию. Ты умная девочка, а кто это видит? Окружающие видят только твои голые руки и ноги. Тебя не принимают всерьез, не считают личностью… — В собственном тоне Ленноксу слышатся голоса крайних феминисток и заповеди Талибана.

Для девочки его слова как удар под дых. Правильно, открытое тело. Вине, Клемсон и все остальные на тело и реагировали. Тианна размышляет над этой загадкой, в глазах отражается боль.

— Но ты ведь видишь во мне личность, да?

Подействовало. Проняло. Леннокс впервые чувствует, что Тианнина реакция на его слова — не только внешняя. А может, он просто выдает желаемое за действительное.

— Конечно, я вижу в тебе личность. — Он с улыбкой похлопывает девочку по спине — и отдергивает руку, будто обжегся.

Сколько добреньких дяденек предваряли переключение передачи именно этим дружеским жестом?

Снаружи торговый центр не кажется пафосным, однако, едва расползаются автоматические двери, в лицо Ленноксу вместе с кондиционированным воздухом бьет многократное превосходство этого сооружения над аналогичными британскими. Где тот «Сэлфорд Шопинг Центр»? До него, навсегда запятнанного исчезновением Стейси Эрншоу, отсюда, из засилья бледно-оранжевых, лимонных, насыщенно-розовых красок, как до Луны. Напротив телефонов-автоматов магазин видеопродук-ции, Леннокс дает Тианне две двадцатки.

— Мне нужно позвонить. А ты пока сбегай купи нам что-нибудь живенькое в дороге слушать.

— Клево, — отзывается Тианна, берет деньги и вприпрыжку удаляется.

У дежурной в бюро информации Леннокс берет телефонный справочник. Номеров полицейских участков, находящихся в ведомстве полицейского департамента Майами, хоть пруд пруди. Леннокс намерен проверить реакцию Диринга — к нему, похоже, все ниточки тянутся. Леннокс уставился на адрес: Район Аллапата, блок № 1888, с-з, 21 — я ул. Нет. Он слишком устал, еще не отошел после перелета, у него кокаиновая ломка. Ужас накатывает и отступает, пульс сбивчивый, Ленноксу хочется принять успокоительное. Нужно перетерпеть; но, черт возьми, паника разъедает ему душу, как дурно приготовленное карри разъедало бы пищевод. Право, в таком состоянии вести машину, да еще с ребенком, чревато. Секретарша объявляет, что в их участке нет Ланса Диринга. Леннокс звонит в Западную Маленькую Гавану — лишь потому, что название «улица Флэглер», заявленное против номера, кажется знакомым. В трубке женский голос с сильным испанским акцентом.

— Позвоните в Северную Маленькую Гавану. Ланс Диринг там работает, — бодро информируют Леннокса.

Он находит нужный телефон. А Стэрри-то была права — Робин действительно прикрывается «Риверсайдом». Леннокс набирает номер и спрашивает Ланса.

— Дежурный Ланс Диринг, Северная Маленькая Гавана. Чем могу помочь?

От Дирингова голоса бегут мурашки. Мурашки не скачки пульса; перемена ощущений дает нужный настрой. Пора прибавить жару.

— Молись, чтоб тебе самому кто помог. На данном этапе тебе больше ничего не остается.

— Кто говорит? Какого черта?..

До Диринга дошло, по тяжелому дыханию ясно. Слава богу, Диринг простой полицейский, а не старшина подразделения. Там таких что грязи. Однако Дирингову задницу наверняка прикрывает вышестоящий извращенец. Вспоминается сетевая распальцовка Безбашенного-в-Бордовом, его угрозы посетителям «Кикбэка». Безбашенный, конечно, ботаник, небось до сих пор с мамочкой живет; Леннокс ловит себя на том, что копирует его стиль.

— Ах ты, грязный педик. Я тебя раскусил. Я теперь знаю, кто ты, где живешь и где работаешь. А самое главное, мне точно известно, чего и от кого тебе надо. Ты у меня попляшешь, причем очень скоро. Готовься морально, голубчик ты мой;

Если Ланс Диринг и напрягся, самообладания ему не занимать.

— А, наш шотландский друг. Слушай сюда, Рэй: ты влип по-крупному. Если ты не вернешь девочку матери, с каковой матерью меня связывают продолжительные дружеские отношения, я натравлю на тебя кого следует и обвиню в похищении ребенка. Даже не сомневайся. А оно тебе точно не надо, Рэймонд; уж мне поверь.

Что и требовалось доказать. Речь настоящего профессионала. Не скрывает истинной серьезности ситуации, однако же обращается по имени — дружелюбие и понимание демонстрирует. Рассчитывает, что я поведусь. Выставляет себя как единственного моего союзника, можно сказать, виртуально локтями работает.

— Ясно: ты вздумал всем постам разослать мои приметы, — произносит Леннокс. Вряд ли Диринг останется голословным.

— Угадал. А если до сих пор тянул, то лишь потому, что мои действия только навлекли бы на Робин и Тианну дополнительные проблемы с социальными службами. Вторая причина: я, может, круглый осел, да только я считаю, ты принял их интересы близко к сердцу. Послушай меня, Рэй: ты глубоко заблуждаешься. Будешь препятствовать возвращению девочки домой — наживешь гемор, а заодно подставишь и мать, и дочь.

— Девочка не может считать домом притон, где педофилы кишмя кишат! — слышит Леннокс собственные слова.

Каждый атом в Ленноксе пульсирует уверенностью: речь не о пьяном извращенце и нанюхавшейся мамаше-потаскушке, в очередной раз бросившей свое дитя. Нет, дело куда серьезнее. Леннокс не знает, во что вляпался, не может вычислить Дирингову роль.

— Не сомневаюсь, Рэй: ты все неправильно истолковал. Ты непоправимо далек от истины.

Придется напрячь мозги, попробовать вызнать у Тианны. И у Чета, кем бы он ни был.

— Я еще позвоню. Или на работу, или на мобильник. Тебе решать.

— Рэй, ты где? — Голос теперь значительно мягче.

Леннокс сыт по горло телефонными допросами.

— Быстро диктуй сотовый, или я трубку повешу.

После короткой паузы у Ланса Диринга напористости поубавилось.

— Ладно, Рэй, уговорил. Присматривай там хорошенько за нашей Тианной.

Диринг четко диктует телефон, Леннокс записывает в блокнот Труди. Первая победа слегка кружит голову.

— Рэй, главное, не подведи малышку и ее мамочку, — предупреждает Диринг.

Подозрительно быстро он капитулировал. Не иначе, бдительность усыпляет, а сам пару козырей в рукаве припас. Впрочем, Леннокс в данном вопросе на свою интуицию полагаться не может.

В следующую секунду Леннокса обжигает воспоминание о сальном Джонни, взгромоздившемся на Тианну. Я ж просто молоденькие киски люблю, Дирингово невозмутимое: «Мы все взрослые люди и развлекаемся, как считаем нужным. Вопросов друг другу не задаем».

— Запомни: перевезешь девочку через границу штата — окажешься в заднице… — заводит по-новой Ланс.

— Заткни свою поганую пасть, педофил вонючий, — шипит Леннокс. — Это ты в заднице окажешься, можешь и к бабке не ходить. — Леннокс грохает трубку на рычаг. Видит бегущую вприпрыжку Тианну. Пытается умерить дрожь.

— Выбор тут не фонтан. Сплошной отстой. Но я таки добыла сносный музон. — Девочка достает пластиковый пакетик из своего рюкзака-овечки.

— Ух ты. — Леннокс просматривает диски. Путь предстоит долгий. Переводит взгляд на Тианну. — Давай-ка купим тебе новую одежду. Прикроем тебя маленько.

— Давай.

Понедельник, утро; многие магазины закрыты, в том числе «Мейси» — если верить вывеске, на инвентаризацию.

— Зато «Сиарс» работает. — Леннокс указывает на большой универмаг.

— В «Сиарс» даже мамина бабушка и то бы не пошла, — кривится Тианна. И правда: между вешалок водят носом исключительно божьи одуванчики. «Будь моя мать американкой, она бы отсюда не вылезала», — думает Леннокс. Попытки подобрать для Тианны адекватную одежду вызывают ощущение, что из сутенера он превратился в суетливую тетушку — старую деву. «Тианна еще ребенок, нельзя ей выглядеть, будто по ней панель плачет».

Леннокс покупает Тианне соответствующую возрасту одежду, себе — новую бейсболку «Ред Сокс» взамен потерянной и новые солнечные очки. Из туалета Тианна выходит уже в джинсах и приличной футболке. «Другое дело», — думает Леннокс, упрашивая девочку умыться. В конце концов она снова исчезает в туалете.

— Вот и славно, — радуется Леннокс по ее возвращении — теперь Тианна выглядит на свои десять.

— Полный отстой, — заключает Тианна. Впрочем, недовольство напускное.

Они идут в кафе и делают заказ. Леннокс получает лучший шейк во Флориде, шоколадный. Тианна — клубничный флоат.[16] Леннокс наблюдает, как Тианна с восторгом — и с неприличными звуками — тянет через соломинку растаявшие остатки лакомства. Она всего лишь дитя. Почему он с ней возится?

Потому что я полицейский.

Я никудышный полицейский. Я своего потолка достиг.

Нет. Неправда.

Он сделал все, что мог, в конкретном случае. Он поймал выродков, он возглавил следствие. Очередное повышение превратит его в Тоула номер два, иными словами, привяжет к кабинету.

Темная сторона работы в полиции — его удел, его крест; впрочем, любую другую задачу он счел бы тратой времени. Просто нельзя было распускаться. Вон Даги Гиллман — вечером захлопнул за собой дверь — и забыл, и спит как сурок. У тебя так не получается. Зато Гиллмана и не повысят. На идиотски-однообразные вопросы любой комиссии он будет выплевывать односложные ответы и думать: «Вот лохи, настоящего дела не нюхали». А члены комиссии, конечно, уловят его презрение и ярость. Не смогут взглянуть в ледяные, ненавидящие глаза. Потому что Гиллман режет правду-матку, а правда-матка пока еще способна устыдить и осудить высокопоставленных лицемеров.

Гиллман хороший полицейский. И Роббо был хороший полицейский, пока с катушек не съехал. Гиллман внушает страх — такие парни в команде всегда кстати. Леннокс из другого теста. В драке он Гиллмана под орех разделал бы. Но ни в коем случае не насмерть. Так что Гиллман поднялся бы и задул Леннокса, как свечу. В отличие от Леннокса, Гиллман себе лимитов не уста-навливал. Леннокс, хоть и выше по званию, рядом с Гиллма-ном что лояльный папаша, не верящий в телесные наказания и имеющий дело с собственным отпрыском — расчетливым психопатом-манипулятором.

Странно думать о Гиллмане, пялясь на смазливенькую официантку-латиноамериканку — миниатюрная, легконогая, она порхает меж столиков, разносит кофе.

— Как по-твоему, она красивая? — спрашивает Тианна.

— Пожалуй. — Леннокс в очередной раз отмечает наблюдательность девочки и укрепляется в решении никогда не заводить собственного ребенка, особенно дочь. Низа что.

— Я хочу сделать вот так, — мурлычет Тианна, вальяжно потягивается, нарочито запускает пальцы в волосы.

Блеск в ее глазах Леннокс идентифицирует как лицемерие — и холодеет. Тианна тотчас улавливает его реакцию, приподнимает надо лбом несколько прядей.

— Вот примерно так. Мне пойдет?

— А, ты о челке. Ну да, пойдет. — Будто камень с души.

И пульс нормализуется.

В Тианнином взгляде нежданная холодность. Леннокс давится следующей репликой. Отеческая нежность, уже было охватившая его, испаряется — Леннокс вдруг видит себя Тианниными глазами. С такой же проницательностью, с таким же презрением взбалмошная богатенькая красотка могла бы смотреть на лопоухого копа-новобранца, утверждающего, что в данном конкретном месте парковка запрещена.

Дядя Чет должен быть в курсе, думает Леннокс. Голова гудит. Чет все по полочкам разложит. Леннокс просит счет. В кафешку набежали мамаши с детьми, копы, окрестные продавцы. Тианна рассказывает об огромной Четовой яхте, на которой он бороздит Мексиканский залив. Внезапно меняет тему.

— Мужчины, которых мама приводит, все до одного ублюдки. — Голос приглушенный, чуть подрагивает, словно девочка почти готова выслушать нотацию о вреде сквернословия.

— Но Чет ведь не ублюдок?

Тианна с энтузиазмом мотает головой.

— Чет — мамин брат? Или папин?

— Он просто Чет. — Девочка снова замыкается. Спешит со счетом официантка, косится на очередь за дверью. Леннокс ловит намек, быстро расплачивается и ведет Тианну к выходу.

Значит, очередной суррогатный дядюшка. С другой стороны, почему сразу отрицательная коннотация? Он сам сейчас исполняет ту же роль, причем практически ничего не зная о десятилетних девочках. Леннокс пытается вспомнить, какой была Джеки в Тианнином возрасте. Впрочем, откуда в детских воспоминаниях объективность? Джеки на пять лет старше Леннокса; именно на нее родители возлагали большие надежды. Взять хотя бы уроки верховой езды — успехами Джеки хвастались направо и налево. И она не разочаровала. Стала адвокатом; вышла замуж за адвоката (Ленноксу, обремененному необъяснимой уверенностью, что всякий мужчина, зарабатывающий на жизнь болтовней, — это кусок дерьма, приходится постоянно подавлять бьющую через край гадливость).

Леннокс чувствовал: по окончании каждого урока верховой езды презрение Джеки к родителям и братьям только укрепляется. Ненавидел отступничество матери, гордившейся надменностью Джеки. Мать расценивала надменность как личный успех: дескать, воспитала в дочке отвращение к собственному социальному статусу (синих воротничков), а значит, дочка скорее пробьется, пусть и ценой родственных уз.

У Джеки дом в георгианском стиле в Нью-Тауне,[17] загородный дом в Дисайде, успешный муж и вежливые сыновья — ученики престижной школы. Это ее жизнь; насколько известно Ленноксу, именно к такой жизни сестра всегда стремилась. Труди алчет аналогичного статуса, словно уверена: Леннокс из того же теста, а она своей любовью, словно скальпелем, сумеет соскрести лузгу и поставить убежденного копа на правильную беговую дорожку.

Уроки верховой езды. Лошадиная деликатность.

Пока Джеки каталась верхом, Леннокс и его приятель Лес Броуди катались на велосипедах. Им было велено держаться подальше от шоссе, вот они и уезжали к Колинтонскому туннелю. Гнали через рощу, над рекой, и ныряли в черную пасть.

Леннокс отшатывается — нечто просвистело, едва не задев скулу. Переводит дух: всего-навсего трое ребятишек на парковке затеяли игру во фрисби, пока мать загружает продукты в багажник.

— Простите, сэр. — У маленького хулигана ровный загар и тощие коленки. В печальных щенячьих глазах готовность загладить вину; мальчик из тех, кому суждено вечно вызывать уколы жалости, отмечает Леннокс, привычно не теряя нити собственных мыслей. Он берет диск, бросает мальчику (у того уже глаз горит: мол, теперь-то поиграем по-настоящему), получает обратно и пытается втянуть в игру Тианну. Однако девочка и не думает перехватывать диск. Тот пролетает мимо.

Тианна любит фрисби, но с кем тут играть? С малыми детьми? Он так и говорил: «Ты не должна вести себя как ребенок, ты женщина, прекрасная юная женщина». Он объяснил Тианне, что биологический возраст не имеет значения; все дело в возрасте психологическом. Кто-то в десять лет на десять и тянет. Кто-то тянет на пять лет. Некоторые двадцатилетние девушки психологически недалеко ушли от четырехлеток. К Тианне это не относится, она всегда была женщиной — сильной, гордой, сексуальной; тут нечего стыдиться. Вине, папочка Вине говорил: она не должна стыдиться, что не успела побыть глупой девчонкой.

Собственное детство скользит мимо, словно тарелка фрисби, для того и сделанная, чтобы пойти по рукам.

11. Дорога

Карта вибрирует в Ленноксовой распухшей, дрожащей руке, самого же Леннокса не отпускает ощущение, что он дождался настоящего дела, и дело этр дрянь. Езда, сопровождаемая одновременным чтением плана города Майами и карты автомобильных дорог штата Флорида, определенно чревата. Леннокс мысленно клянет типографию. В его усталых глазах план предстает набором нечетких разноцветных линий — они походят на черную решетку, оживленную десятком красных и синих и парой совершенно неуместных зеленых прутьев. Шрифт очень мелкий, Леннокс его едва разбирает. Что все это значит? Ленноксу делается не по себе, когда он обнаруживает, что едет по сорок первому хайвею на запад, а вовсе не по семьдесят пятому междуштатному шоссе, прозванному Аллеей Аллигаторов, как планировал. Хуже того, хайвей ведет назад в район, откуда они с Тианной бежали, к квартире Робин. Сама Тианна застыла на пассажирском сиденье и молчит — ушла в себя, отгородилась от Леннокса непробиваемой стеной.

Остается ехать на запад. По междуштатному шоссе до Болоньи часа два-три; по сорок первому хайвею, Тамайами-Трейл, явно больше. Знак «скорость не выше пятидесяти пяти миль в час» крушит Ленноксовы планы; алюминиевый барьер вдоль разделительной полосы, весь во вмятинах совершенно определенного происхождения, бесстрастно подтверждает адекватность рекомендуемого скоростного режима.

Пригороды Майами слишком быстро и неожиданно, на взгляд Леннокса, сменяются болотами национального парка Эверглейдс. В небе зависли хищные птицы — Леннокс таких прежде не видел, походят на помесь гигантских ворон с ястребами. Немало их распластано на дороге — верно, спустились, привлеченные погибшими под колесами мелкими зверушками, и сами стали жертвами. Весь хайвей своими перьями да кровищей испоганили. Местами по лесу словно коса прошлась — не иначе, последствия урагана, прикидывает Леннокс. А местами деревья согнуты в дугу, скрючены, листья на них желтые, будто пострадали не от ветра, а от жары, целые участки ограждения вовсе снесены. Белые цапли в немыслимых позах зависли на изможденных деревьях. Ленноксу в очередной раз вспоминается друг Лес и чайки.

Тианна достала бейсбольные карточки и взялась их пересчитывать.

— Я смотрю, тебе карточки нравятся. Ты их коллекционируешь?

— Да нет. Просто эти вот храню. Они мне от папы достались. — Волосы снова служат девочке щитом, она ждет Ленноксовой реакции. — Вообще-то от них никакой пользы, но у папы были и довольно ценные. А ты любишь бейсбол?

— Не особо. Честно говоря, я от американских видов спорта не в восторге. Бейсбол — та же лапта, забава для малышни. — Леннокс усмехается, прежде чем соображает, сколько лет Тианне. — В смысле, в бейсбол ни один шотландец никогда не играл!

— Так уж и не один? — Тианна с довольным видом вручает ему карточку.

БОББИ ТОМПСОН

(д.р. 23 октября 1923 г. Глазго, Шотландия)

264 гола за 14 сезонов. Всемирную славу ему принес знаменитый удар, который обеспечил победу в Кубке Национальной лиги для «Нью-Йорк Джайентс» против «Бруклин Лоджерс» в 1951 г.

«Американский шотландец» был шестым, младшим ребенком в семье, иммигрировавшей в США в пору его детства. Он играл за «Джайентс», «Брейвс», «Кабс», «Ред Сокс» и «Ориолс». В настоящее время на заслуженном отдыхе. Живет в Саванне, штат Джорджия.

Леннокс косится на карточку, не разжимая пальцев на руле.

— Убедила!

Тианна со смехом прячет карточку. Внезапно внимание ее привлекает автомобиль с двумя велосипедами на багажнике.

— Клево! — восклицает девочка. — А у тебя в детстве был велосипед?

— Был. — При мысли о бело-голубом «ралее», подарке на одиннадцатый день рождения, Леннокс вздрагивает. Родители тогда все уши прожужжали: мол, береги его, никому не давай…

— А какой?

— Велосипед как велосипед. — Леннокс отвечает отрывисто; отрывистость, почти грубость обусловлена болью. После вчерашних возлияний его мучает горькая отрыжка; память косой прошлась по давно и густо заросшим тропам. Леннокс сглатывает ком. — А еще чем ты увлекаешься? — произносит он, чтобы сменить тему. — Я хотел сказать, ты любишь, гм, животных?

Тианна с минуту размышляет. Парадоксальным образом ее желание придать вопросу значимость, на которую он явно не тянет, заставляет Леннокса почувствовать себя законченным болваном.

— Пожалуй, я люблю дельфинов. Мы за ними с Четовой яхты наблюдали. Еще мне нравятся тюлени, аллигаторы, рыбы и ламантины. Короче, все морские обитатели.

— Ты, должно быть, порядочно их насмотрелась, во Флориде-то живя.

— Нет, в основном я о них читала.

— Ну, уж аллигаторов-то ты точно видела.

— Живых — никогда, — вздыхает девочка. — Мы через Эверглейдс раз пятнадцать проезжали, только взрослые всегда говорили, нам некогда на рептилий глазеть. Просто на свои вечеринки торопились. Подгоняли все время. Мама со Стэрри, и — Тианна отворачивается, не в силах закончить фразу.

Леннокс прямо видит Робин со Стэрри, нанюхавшихся кокаина, мчащих на очередную тусовку, с сонной Тианной на заднем сиденье.

— И кто? — спрашивает Леннокс. — Кто тебя подгонял? Мама?

— Мама и другие.

Леннокс смотрит на девочку. Та уставилась в пол, мусолит во рту прядь волос.

— Другие — это типы вроде Ланса и Джонни?

— Рэй, я не хочу о них говорить. — Личико сморщилось, голосок звенит. — Давай не будем о них говорить, пожалуйста!

— Ладно, ладно, солнышко, не будем, успокойся. — Леннокс неловко гладит острое плечико. Лучше не давить. Путь неблизкий. Девочка сама расскажет, когда будет готова. Кстати, она в первый раз обратилась к нему по имени. Вот сучки. Времени у них нету. Ребенок, можно сказать, вырос на мангровых болотах, а живого аллигатора не видел. Кого она имела в виду под «другими»?

Леннокс включает джаз-авангард, для успокоения, однако успокоительность зашкаливает — такое впору в доме престарелых слушать. У Леннокса мороз по коже, Тианна судорожно тянется к кнопке, убирает звук.

— Меня от этой музыки тошнит!

— А что ты там в торговом центре купила? Давай-ка сюда!

Девочка роется в своей сплющенной овечке, с гордостью достает диск Келли Кларксон и пытается загнать его в плеер. Леннокс в душе рад, что плеер упорно выплевывает диск. Остальные диски постигает та же участь.

— Дурацкая система!

— Нажалуемся в пункт проката, — говорит Леннокс, пытаясь сдержать улыбку. Улыбка прорывается, Тианна шлепает Леннокса по руке.

— Ты знал! Ты нарочно!

Они настраиваются на волну 101.5 Лучшего РМ, которая сама себя анонсирует как «Радиостанцию Номер Один в Южной Флориде». Звучит «Как трудно сказать «извини» группы «Чикаго», Леннокс думает о Роббо.

За композицией следует обильная реклама. Разнообразные голоса с преувеличенным, хотя и искренним восторгом предлагают ссуды частным лицам и кредиты практически на все, но главным образом на недвижимость и автомобили. Золотым дождем проливаются серьезные предложения серьезных агентств по оптимизации долгов и сокращению расходов. Кажется, одни и те же граждане вещают, прикидывает Леннокс, поднося к губам бутылку минералки «Эвиан». Очередной залп по распоясавшемуся сушняку.

Рекламу прерывает замогильный голос: «Если вы сидите в темноте с дробовиком и разрабатываете план уничтожения собственного босса, настройтесь на лучшее. Настройтесь на РМ».

По настоянию Тианны Леннокс переключает каналы. Нарывается на битловскую «Люби меня», вспоминает о Труди, обгоняет грузовик со стикером «Поддержи наших ребят» и начинает подпевать с преувеличенным ливерпульским акцентом. Тианна присоединяется — чуть слышно, однако быстро входит во вкус. Задолго до конца композиции они уже дерут глотки исключительно друг для друга.

Смолкают последние аккорды. Леннокс и Тианна оба смущены вкравшейся в их отношения искренностью. Они едва не отшатываются друг от друга, точно парочка из голливудского мюзикла, завершившая красноречивый танец. Тианна откидывает волосы с лица и робко спрашивает:

— Там, на заправке, ты своей девушке звонил, да?

— Да. Да, девушке.

— В Шотландию?

— Нет, она, гм, сейчас в Майами. — Леннокс кивает на журнал на Тианниных коленях. — У нас свадьба через несколько месяцев.

Некоторое время Тианна размышляет. Затем спрашивает:

— А какая она, твоя невеста?

— Она хорошая, — говорит Леннокс, ив тот же миг чувствует, как бедно звучат его слова. Труди столько с ним натерпелась, а он вот он, здравствуйте пожалуйста: катит от нее с девочкой, которую второй день знает.

Во взгляде Тианны бдительность.

— Ты же моей маме не бойфренд, правда?

— Нет! — поспешно заверяет Леннокс. Он почти видит лохматый, как гусеница, лобок Робин, почти чувствует ее руку у себя в трусах и только что не корчится от отвращения. — Мыпросто друзья.

Кажется, девочка довольна.

— Рэй, ты мне нравишься, — произносит она, широко улыбаясь.

— А ты мне нравишься, — улыбается и Леннокс, и тут соображает, что делает. В следующий момент он каменеет, потому что девочка, ничтоже сумняшеся, обеими руками обнимает его за талию. Заметив его панику, немедленно ретируется на свое место, подгоняемая и рукою Леннокса.

— Больше так не делай. — Леннокс мгновенно меняет тон. — Я же за рулем!

Он стискивает на руле пальцы правой руки. Переломанные кости впиваются в сухожилия. Тианна уже откинулась на сиденье, глаза у нее сияют. Она снова берется за бейсбольные карточки.

Леннокс вдруг понимает: он боится этой девочки; боится ее физического присутствия в непосредственной от него близости, боится, что теперь, когда девочка почувствовала свою над ним власть, она может натворить дел. Жертвы нередко становятся тиранами, причем тиранами расчетливыми и хладнокровными; Ленноксу не раз приходилось наблюдать этот процесс. Единственное, что он может — пытаться ненавязчиво взывать к уму и доброте Тианны.

Звучит композиция «Ангел утра». Не дожидаясь слов «Пусть тени шепчут о грехе — ну что же, я сама хотела», Леннокс торопливо жмет на кнопки, останавливается на каком-то хипхо-повском канале, слышит визг диджея: «С нами Бейонси — и ее большие сиськи!»

Тианна хихикает, наблюдая за Ленноксовыми судорожными манипуляциями. Он чувствует, как она поедает его глазами. Молчание затягивается. К счастью, они проезжают бутафорскую индейскую деревню, и Леннокс тормозит. Ему необходимо размяться. Напряжение и недосып дают о себе знать. Леннокс надевает новую бейсболку с символикой «Ред Сокс», возится с ремешком — как ни застегни, все неудобно, не то что в старой. Замечает вывеску, приглашающую на экскурсию по болотам. Они только что говорили об аллигаторах, а Леннокс, кстати, тоже ни разу их живьем не ввдел. Он—ладно, но Тианна-то во Флориде живет. Лишний час погоды не сделает. Тианна тянется к водительскому сиденью, кладет журнал на приборную панель. Ленноксово горячее дыхание будоражит тоненькие волоски у нее на запястье. Леннокс выскакивает из машины, в процессе соображает, что рубашка прилипла к спине, как вторая кожа. Встряхивается, тщится привести себя в божеский вид, смиряется. Разминает руки и ноги, подставляет их щедрому солнцу.

— Давай-ка посмотрим, что за звери эти аллигаторы, — улыбается Леннокс, ловит Тианнин восторженный взгляд, ждет от нее очередного «клево», и Тианна оправдывает ожидания.

Они покупают билеты на экскурсию. По бортам катера закреплена металлическая сетка, двояко воздействующая на пассажиров — вроде внушает уверенность, но и на мысли наводит. Поодаль от гида с диковатым взглядом (Леннокс и Тианна сидят напротив, Леннокс почти упирается коленями в гидовы тощие коленки) расположились две пожилые женщины и две молодые пары, у одной пары малыш лет полутора. Мотор с треском заводится, катер срывается с места, и гид, представившийся как Четыре Реки, предупреждает:

— Если хотите вернуться с пальцами, не суйте их в ячейки!

Катер тарахтит по мангровому болоту, буквально кишащему разнокалиберными аллигаторами. Тианна под впечатлением. Некоторые твари дрейфуют, точно бревна, над ватерлинией только глаза и видны, другие нежатся в грязи. Большинство же блаженствуют на заиленных участках в тени мангровых деревьев и в зловещей неподвижности.

— Супер! — верещит от восторга Тианна.

Не доверяет Леннокс этим аллигаторам. Особенно вон той группе крупных экземпляров. Мордастые, склабятся, будто чего замыслили — ни дать ни взять футбольные фанаты со стажем под маркизой континентального кафе. Такие не станут носиться в поисках жертвы себе на ужин. Такие дождутся, пока жертва сама проскочит в непосредственной близости от безжалостной пасти. Не удивительно, что брэнд «Лакоста» так популярен в криминальной среде.

Внезапно раздается звук, вызывающий ассоциациях иерихонской трубой. Четыре Реки улавливает напряжение пассажиров, ухмыляется:

— Это аллигатор.

— Не думала, что они так рычат, — произносит пораженная Тианна. Очень уж рев рептилии похож на рев млекопитающего.

— Кстати, днем аллигаторов почти не слыхать. Зато как стемнеет, только держись. Ночь напролет ревут — перекликаются. Ночью сюда и врагу не пожелаешь сунуться, — авторитетно заверяет гид. Дальше следует стандартный набор леденящих кровь историй из жизни аллигаторов. Непосредственная близость гида и его диковатый взгляд давно уже напрягают Леннокса. Наконец он понимает, что с парнем не так: голос. В голосе гида смешались с полдюжины акцентов, не поддающихся Ленноксовой идентификации. Вдобавок гид проявляет явный интерес к Тианне.

— А вы, юная леди, неужто ни разу не видали живого аллигатора? В зоопарке не считается, я имею в виду, в дикой природе.

— Я их не видела, потому что спала на заднем сиденье, зато моя мама на хайвее чуть не наехала на аллигатора. Говорит, он полз к обочине, хотел обратно в болото. Мы остановились, но из Машины не вышли.

Четыре Реки нарочито хохочет; Ленноксу открывается набор гнилушек, из гидова рта разит перегаром. На ум приходит полицейский участок дома, в Шотландии.

— И правильно. Потому что аллигаторы в длину бывают до семнадцати футов и прыгнуть могут, что твой лев, и вообще…

— Так уж и семнадцать футов? — встревает Леннокс. — А сами-то вы таких длинных видели?

— Почти таких. Попался один не меньше пятнадцати футов, — склабится коварный Четыре Реки. — А вы, сэр, откуда будете?

У Леннокса привычный столбняк. Что ответить: из Шотландии? из Британии? из Европы?

— Я из Шотландии, что в Соединенном Королевстве Великобритании и Северной Ирландии, которое, в свою очередь, является членом Европейского Союза, — заявляет Леннокс и сам же пугается собственной напыщенности.

— Как ни назови, а этот ваш островок и есть островок, и уж там-то точно ни одной зверюги в дикой природе не осталось, — подначивает Четыре Реки с расчетом на поддержку остальных туристов.

— Верно, по сравнению со Штатами Великобритания не велика, — признает Леннокс. — Но вот в Египте, на Ниле, я таких крокодилов видел, по сравнению с которыми ваши аллигаторы — просто плотва.

На катере хихикают. Поединок всех забавляет, особенно Тианну.

— Крокодилы больше аллигаторов, да, Рэй?

— Аллигатор, как наш друг только что нас просветил, — Леннокс нарочито потягивается и кивает на Четыре Реки, взгляд которого заметно потяжелел, — могут достигать семнадцати футов в длину. А крокодилы бывают до тридцати футов, то есть вдвое длиннее этого катера.

Леннокс ловит себя на отличном самочувствии. Да, он устал, но теперь усталость приятная, потому что похмелье отпустило. Четыре Реки ему противен, однако угрызений совести никаких. Причина? Пожалуйста: если бы он проникался симпатией к каждому представителю расы воинов с гипертрофированной гордыней, от которых разит перегаром, он бы в Шотландии ни одного отморозка не арестовал, И тем не менее Леннокс поверить не может, что оспаривает Тианнино внимание.

Катер тарахтит мимо причала, и Леннокса бросает в дрожь. Там, на причале, поджидает полицейская машина, в ней двое копов и трое харизматичных краснокожих на подхвате. Краснокожий указывает на Леннокса, Тианна в панике стискивает ему локоть. У обоих замирают сердца, но удар пропущен всего один — и Леннокс, и Тианна мгновенно понимают, что поли-ции нужен гид. Полицейские заталкивают понурого Четыре Реки в патрульный автомобиль.

Леннокс, испустив мысленный вздох облегчения вслед полиции, спрашивает индейца о причине ареста гида и узнает, что Четыре Реки не имел разрешения управлять катером и вдобавок нарушил границу резервации.

— Выходит, он не из племени миккосуки?

Ухмылка.

— Он вообще не индеец. Он чокнутый ирландец, Я посудину свою в покер выиграл.

Леннокс и Тианна переглядываются, одновременно хмыкают. Уф, пронесло.

Они обедают тут же, в индейской деревне. Жареная зубатка очень хороша; хороши и мелкие твари, из тех, что, вроде креветок, питаются донной слизью. В Шотландии, в какой-нибудь забегаловке, пошли бы на ура с печеными бананами и сладким картофелем, на замену родным пирогам. Завершается обед мороженым, а Леннокс берет еще и двойной эспрессо: дорога долгая, надо взбодриться.

Тианна заметно повеселела. Рассказывает о Мобиле, который в штате Алабама. Утверждает, что это Новый Орлеан в миниатюре. Девочка увлеклась, южный выговор особенно заметен. Признается, что скучает по старой школе и подругам. Вскоре, однако, искра гаснет, Тианна мрачнеет, утыкается в «Идеальную невесту».

На развороте ослепительный жених обнимает за талию свою нареченную. Довольная физиономия вызывает в памяти Винса — и отчаянное желание продлить обязательную вспышку нежности без примесей; но в следующую секунду Тианна видит лицо, искаженное животной, какой-то щенячьей потугой, и спешит вернуть образ Винса нежного. Она постоянно жаловалась Винсу: больно, неприятно. — Однажды тебе станет приятно, солнышко, — уверял Вине. — Просто для тебя, крошка, оно в новинку, тебе надо привыкнуть, привыкнуть быть женщиной». А после обнимал маму, а она смотрела на него снизу вверх сладким взглядом, и он улыбался нам обеим, будто больше ничего и не было.

— Смотри! — От размышлений Тианну отвлекает голос Рэя, Шотландца Бобби-Рэя, что это он чуть не в ухо кричит. Бобби-Рэй указывает на крупную белую цаплю. Их там, на болоте, вдоль шоссе, полно. Рэй останавливает машину, чтобы взглянуть на аллигаторов, которые, словно бревна, свалены прямо за изгородью, разделяющей дорогу и болото. Столько они даже с катера не видели. Эти тоже разнокалиберные, и тоже блаженствуют в иле, под мангровыми деревьями. Бобби-Рэй снимает солнечные очки, жмурится. Тианне ужасно хочется солнечные очки, но Бобби-Рэй и так уже и одежды ей накупил, и кормил ее — она не решается поднять тему очков.

Растительность, в предместьях Майами заметно поблекшая, теперь, когда они добрались до Большого Кипарисного заповедника, снова стала пышной, даже буйной.

— А здесь «Тарзана» снимали, — произносит девочка.

— Да ну?

— Представь себе. Первого «Тарзана». Ну, там еще этот тип из Европы играл. Ему роль дали, потому что он умел петь йодлем.

— Джонни Вайсмюллер, что ли? — Леннокс удивлен. Они с Труди дома, в Эдинбурге, состоят в клубе любителей кино и друзей кинотеатра «Филмхаус». Для Леннокса кинотеатры — те же храмы; в них служат искусству. Кинотеатр — чуть ли не единственное место, где Леннокс может полностью расслабиться, отдаться зрелищу (качество фильма тут совершенно ни при чем) и забыть о позывах напиться. Леннокс порой ходит на три сеанса подряд, часто задремывает прямо в зале, саундтрек проникает в мысли и сны, и получаются вариации на тему, куда более впечатляющие, чем сам фильм.

— Да, кажется.

Странно, что девочка ее лет знает такие подробности.

— Откуда тебе известно про Джонни Вайсмюллера?

— Дядя Чет рассказывал. Он по Флориде спец.

Еще пища для размышлений. Сколько, интересно, этот Чет знает о Робин? О ее проблемах с наркотиками, о ее исчезновении? Или о Стэрри. Или о Лансе Диринге и Джонни. Чет представляется Ленноксу этакой дружественной стихией, в нем, незнакомом, проступают черты его собственного отца. Леннокс вспоминает, как отец шутил с внуками, сводив их в музей. Он-то воображал, что быть адресатом этих милых шуток — привилегия его самого, Джеки и Стюарта. Секунды две Леннокс даже ненавидел сыновей Джеки, юных узурпаторов.

— Смотри скорей! — кричит Тианна. Перед ними дорожный знак:

Болонья 32 Пунта-Горда 76

Просто бальзам на душу. Они это сделали, пересекли штат от побережья Атлантики до Мексиканского залива. На картах Флорида такого же размера, как Великобритания, на месте же оказывается, что она меньше. Наконец можно расслабиться. Хоть в плечах напряжение спадет. По Америке на машине ез-дить легче легкого, когда привыкнешь. Дороги шире, лучше, а главное, они прямые. Осталось выяснить, можно ли доверять этому Чету. Потом позвонить Труди, извиниться за свое поведение и двигать назад в Майами.

Леннокса гложут мысли о Робин. Впрочем, это Четова головная боль; он, Леннокс, свою миссию выполнил и перевыполнил. Благодаря ему малютке Тианне больше не грозят извращенцы вроде Джонни или Диринга. До них он тоже доберется, уж придумает как. Есть же, в конце концов, международные связи, правоохранительные органы ими пользуются. Леннокс шепнет словцо-другое кому следует. Главное — цель поставить, а средства найдутся.

Снова эта песня по радио — Брэд Пэйсли, «Алкоголь». Теперь они с Тианной оба подпевают. Леннокс несколько смущен: Тианна знает слова наизусть. «Неправильно это, она совсем ребенок. Впрочем, она не испорченная, не то, что называют «порочная». Она веселая, умненькая, ее так просто не сломить. Ей можно доверять. Она лучшей доли заслуживает».

Тианна под впечатлением от «Идеальной невесты».

— А вы в замке будете жениться? Свадьба в замке — это же просто сказка!

— Слишком дорогое удовольствие.

— Зато память на всю жизнь, — возражает Тианна. — Вот Мадонна выходила замуж в шотландском замке.

— Ну да. В горах где-то, — кивает Леннокс. За англичанина, режиссера, который на криминальных драмах специализируется. Леннокс смотрел один его фильм. Понравилось. Бред, конечно, как почти все, что снимают на эту тему для кино и телевидения, зато динамично. Не оторвешься.

Неужели преступление — необходимо? Необходимо для развлечения и отвлечения мозгов? Что бы мы делали без людских пороков? Голливуд и дня бы не продержался. Может, мы в неоплатном долгу у гангстеров и прочих отморозков. Снабжая нас преступлениями, они обеспечивают спрос. Спрос на телохранителей, полицейских, тюремщиков, судей, строителей, душе-приказчиков, электриков, сантехников, политиков, писателей, актеров, режиссеров. Куда мы без них?

А вот названия замка Леннокс припомнить не может.

— Большой такой. Кажется, в окрестностях Перта. Его часто в аренду сдают.

— А это близко от твоего дома?

Хороший вопрос. Часа три на машине? И да и нет. Вот, например, Муирхаус близко от Баритона? И да и нет.

— Недалеко.

Теперь Тианна объясняет ему правила игры в бейсбол. Достала из рюкзака блокнот и рисует ромб, вдается в подробности. Очередь подачи мяча: от начала до конца. Питчеры, бьющие, кетчеры. Четыре мяча. Три подачи. Дома. Перебежки. Площадки для питчеров. Тианне нравятся «Брейвс» из Атланты, штат Джорджия, потому что они — ближайшая к Алабаме команда главной лиги.

Она показывает свои карточки. Ценности никакой не представляют, все переиздания выпуска не раньше 1992 года. Шотландец Бобби. Микки Мэнтл. Джо Димаджио. Бэйб Рут. Реджи Джексон. Вилли Мэйз. Большинство умерли прежде, чем Тианна на свет появилась. Впрочем, для Леннокса эти имена зне киношного контекста ничего не значат. Вроде один из бейсболистов спал с Мэрилин Монро. Димаджио. «Вот-вот, в точности как в песне Саймона и Гарфункеля. Монро вечно трахалась с типами вроде ДФК и Артура Миллера. Интересно, кем она была? Охотницей за денежными мешками — или их трофеем? Или, как сказал бы какой-нибудь слюнявый беллетрист, имело место всепоглощающее взаимное влечение харизматичных личностей, которому не могла противостоять ни одна из сторон?»

— И все-таки вам надо жениться в замке, — гнет свое Тианна. — Это было бы клево.

Леннокс пробует идею на зуб. Сам он в полном облачении горца, Труди в неизбежном белом платье. Для Леннокса все невесты на одно лицо, особенно когда волосы назад зализывают, будто пытаются подогнать себя под некий шаблон. Вид сразу такой… неумолимый. Скверно, если Труди будет выглядеть так же. Когда у Труди волосы сколоты на затылке, а не в свободном полете находятся, упреки в десять раз болезненнее. Леннокс успел прочитать в «Идеальной невесте», что среднестатистическая британская новобрачная в день свадьбы весит на девять фунтов больше, чем обычно. Логично было бы предположить, что девушки перед свадьбой голодают с целью хорошо получиться на фотографиях, потом, во время медового месяца, расслабляются и разъедаются и вступают в борьбу с ожирением длиною в жизнь. Ан нет: перед свадьбой невеста на нервах, следовательно, переедает, и под венец идет с девятью лишними фунтами. Похоже на правду: по крайней мере объясняет наличие толстух на фото в «Ивнинг ньюс».

— Ну, не знаю. В замке, конечно, эффектно. — Леннокс поджимает губы. — Труди, моя девушка… моя невеста, — поправляется он, — Труди хочет пышную церемонию. А я думаю, лучше потратить деньги на отпуск. В смысле, на медовый месяц.

— А вы сразу попробуете завести ребеночка? — Тианнина настырная осведомленность коробит Леннокса, а в следующую секунду вызывает тошноту. Она всего лишь десятилетняя девочка, она просто поддразнивает тебя. Он смотрит в зеркало заднего вида, и его пробирает озноб. Серебристая машина нагоняет их, сбавляет скорость. Уже во второй, если не в третий раз.

— Такие вещи касаются только супругов. Это не принято обсуждать вслух. — Тон высокомерный, Леннокс сам себе на поминает собственную сестру.

Тианна призадумалась.

— Нет, это обсуждают вслух. Вот Брэд Питг в интервью сказал, что у них с Анджелиной Джоли будет ребенок.

— Так ведь они голливудские звезды. Звезды стремятся всех посвятить в свои дела, потому что известность — она как наркотик… как сладости. Звезды без нее жить не могут. К известности много народу стремится, только вскоре выясняется, что известность действительно слишком уж на конфеты похожа — тошнит, если переесть, — размышляет Леннокс, глядя на серебристый автомобиль. Он теперь впереди. Козел. Куда эта скотина направляется?

Тианна отворачивается, запускает щетку в спутанные волосы. Зачесывает их назад, закрепляет эластичной лентой. Такие мягкие, не то что Клемсоновы — у того волосы торчали как иглы, а кожа была вечно влажная. Тианна думает о его вонючей пасти, внутри все сжимается. Следующая мысль — о том, как она дрожала на чердаке и вдруг громыхнула приставная лестница и послышался рев Клемсона: «Вот ты где, грязная сучка». Мама спала на первом этаже, Клемсон предусмотрительно накачал ее седативными. Тианна тогда решила, лучше спуститься и пройти через это, чем жить в страхе.

12. Болонья Ч.1

Труди мелкими глоточками пьет черный кофе и смотрит в телевизор. Там пара с искусственными улыбками и в спортивных костюмах использует дэух раскормленных, флегматичных кошек в качестве гантелей. Смысл в том, чтобы дать высокооп-лачиваемым трудоголикам возможность сочетать фитнес и качественное общение с домашними питомцами. На растопыренную ладонь женщины грудью навалился рыжий кот, другой рукой женщина поддерживает зверя под брюхо. Медленно и ритмично она качает кота — вверх-вниз, вверх-вниз — и приговаривает:

— Двадцать раз в одну сторону, двадцать раз — в другую.

— Великолепно, Мелани, — исходит улыбкой мужчина. — По-моему, и Фебу это тоже нравится, судя по его довольной мордочке.

Сам ведущий, сидя на кровати, качает пресс, удерживая на лодыжках окладистого полосатого кота.

— Это упражнение потрудней. Помните: если кошка ерзает или вовсе убегает, значит, вы задали слишком быстрый темп. — Он медленно поднимает зверюгу на вытянутых ногах. — Не спешим. Такой темп для кошки наиболее комфортный. К счастью, наш Хайдеггер сейчас как раз немного устал. Раз… два… три…

Не побоюсь еще раз подчеркнуть, насколько важно удерживать размеренный темп и контролировать ситуацию… Мелани? Как у вас дела?

Труди Лоу укладывает в сумку спортивный костюм и направляется на Вашингтон-авеню, в фитнес-клуб «Кранч». Аарон Резингер говорил, что тренируется в «Кранче» — там удобно и атмосфера ненапряжная. Народ разный — и толстые, и очень толстые — но у каждого цель и решимости хоть отбавляй. Не люблю, сказал Аарон, фитнес-клубы, куда ходят мускулатуру демонстрировать.

Женоподобный юноша на ресепшене сначала практикует высокомерное безразличие, однако, услышав акцент Труди и идентифицировав его как экзотический, решает, что патетика больше соответствует его настроению.

— Боже, какой прелестный акцент! Откуда вы родом?

Пока юноша выписывает абонемент за двадцать четыре доллара, Труди обстоятельно отвечает на вопрос. Как истинная дочь Каледонии, она немедленно забывает о лирике, едва абонемент оказывается у нее в руках. Изучает его до последней запятой, прикидывает, стоит ли рассчитывать на бонус в лице Аарона, приходит к выводу, что вряд ли. Аарон наверняка на работе, впаривает фешенебельные особняки. Конечно, его здесь нет. Как я рад тебя видеть. Извини, что ушла не попрощавшись. Не обижаешься? Может, кофе? С удовольствием.

Приходится думать об Аароне, потому что, когда Труди думает о своем женихе, ее охватывают гнев, разочарование и отчаяние. И он еще смел — имел наглость — спрашивать ее о мужчинах, с которыми она встречалась во время их разрыва — разрыва, спровоцированного его же изменами. А теперь Рэй везет чужого ребенка — девочку — из Майами бог знает куда.

От ресепшена в зал ведет узкая лесенка. Труди бросает в дрожь. Ей вспомнился Рэй, как он сидел на голой земле, обхватив голову руками, и мычал нечто маловразумительное о тайских девочках. Тогдашнее подозрение, глубоко запрятанное в подкорку, теперь оживает, становится ярче, долбит в виски, качественно меняется — Труди осознает, что страшно ей не за Леннокса.

Сорок первый хайвей прорезает парк Эверглейдс. На подступах к Болонье хайвей идет уже по берегу океана; так продолжается до самой Тампы. Несмотря на кондиционер, Ленноксовы ладони взмокли на руле, едва не соскальзывают. Труди все дальше, Тианна снова впала в угрюмое молчание, перебирает свои карточки. Такие периоды повторяются с пугающей регулярностью — девочка несмело поднимает головку, вдруг нечто вызывает у нее ассоциации с прошлым, точно гнилью с помойки потянуло: очередной уход в свою скорлупу предопределен. Ничего, Леннокс умеет играть на длинных пасах.

Юго-западный, флоридский участок Тамайами-Трейл засижен, словно мухами, фастфудовскими забегаловками, магазинами и рынками подержанных автомобилей, которые на поверку оказываются пригородами Болоньи. В атласе Флориды имеются рудиментарные сведения на тему, что Болонья, названная в честь одного итальянского города, проектировалась по образу и подобию города другого — немыслимой Венеции. За основу в обоих случаях бралась обширная система каналов. Во флоридской Болонье, однако, каналы выполняют по большей части развлекательную функцию. Военные в отставке и лица, предпочитающие жить ирямо на яхтах, в восторге от водных путей сообщения, берущих начало прямо у заднего крыльца особняка, по сути являющегося пристанью, и охватывающих десять тысяч островков Мексиканского залива.

Леннокс смотрит на свеженькую разметку шоссе, на кондоминиумы с охраной у ворот, неизбежной бермудской травой и искусственными прудиками. Местные рекламные агентства понапридумывали пасторально-тропических названий без оглядки на географические реалии и окружающий пейзаж — сплошные «Луговые ручьи», «Океанские водопады» да «Коралловые лагуны». Вероятно, военные в отставке, всю жизнь прослужившие родине в северных штатах, где зимы беспощадны, а солнце имеет сакральное значение, иначе на глянцевые и сетевые посулы не ведутся. Вот застройщики и уничтожили на корню пышную растительность, понаставили стандартных коробок, детализированных панелями ПВХ, гипсокартоном и шлакоблоками, обнесли каждую оградой, несмотря на то что коробки шли в комплекте с гарантией низкой преступности в регионе. С последними штрихами не заморачивались — на флагштоках вяло, без вариантов, трепыхаются звездно-полосатые полотнища.

Леннокс и Тианна движутся к центру едва ли не старейшего на юго-западе Флориды поселения. Особняки, один другого роскошнее, окружены матерыми пальмами, мангровыми деревьями и не столь тропической растительностью. В центре Болоньи, небольшом по площади, в первых этажах теснятся фешенебельные магазины, над ними нависают ажурные балкончики, скопированные с фасадов Саванны, Чарльстона, Нового Орлеана и других городов американского Юга. Чем ближе к пляжам, тем меньше вкуса — там высятся шеренги кондоминиумов и щетинятся геометрически правильные газоны. Лен-нокс опускает окно; они едут по узким раскаленным улочкам, зеленый «фольксваген» явно не к месту среди внедорожников и шикарных кабриолетов. При такой всеобщей роскоши преступление должно бы отмереть как жанр. Похоже, здесь у каждого достаточно денег, однако деньги зачастую только возбуждают аппетит к другим маленьким радостям. Какой соблазн — считать, что не одни деньги делают тебя особенным. Шоссе упирается в стену с воротами и вывеской:

КЛУБ «МАНГРОВЫЙ ПЛЯЖ» И ЧАСТНАЯ ПРИСТАНЬ

— Приехали! — подпрыгивает на сиденье Тианна.

Леннокс паркуется на задворках торгового центра. В гавани яблоку негде упасть. Яхты в основном непристойно огромные, на почтительном расстоянии жмутся суденышки нормальных размеров. Над гаванью нависают башни кондоминиума. Одна еще в лесах, на мостках балансируют латиносы в оранжевых касках.

Стоянка полнехонька. Не успевает Леннокс застолбить место и выйти из машины, как черный «порше» (за рулем блондин в красной рубашке и солнечных очках) при попытке выехать цепляет бампером припаркованный пикап. Ущерб ничтожен, однако блондин, взбешенный собственной неосторожностью, выскакивает из автомобиля и вопит на водителя пикапа:

— Идиот! Отклячился, как у себя дома, твою мать!

Низенький коренастый латинос в каске и рабочем комби-незоне, уж на что с виду забитый, и то возмущен такой несправедливостью:

— Вы же… вы же сами в меня въехали!

— Я в тебя не въезжал! У тебя у самого, что, глаз нету? Ты где работаешь? На каком участке? — У белого скачет кадык, трясется зоб. Белый тычет в сторону стройки.

Латинос при мысли асвоем бригадире проглатывает язык.

Белый смотрит на Леннокса и Тианну — свидетелей наезда, ищет поддержки. Леннокс избегает его взгляда.

— Нет, вы видели? Сэр, я к вам обращаюсь!

Белый настырен, Леннокс вынужден остановиться и по-смотреть ему в лицо.

— Я говорю, вы видели? Засвидетельствовать сможете? — Впрочем, белый зря изображает праведный гнев — не на того напал.

— Видел. — Леннокс смотрит на истца, переводит глаза на строителя. Снимает солнечные очки, цепляет их на рубашку и вперяет в белого тяжелый взгляд. — И настоятельно рекомендую вам извиниться перед этим джентльменом. — Он кивает на латиноса.

Голос у Леннокса такой властный, что белый пятится к своему «порше». Темные круги у него под мышками раздаются еще на миллиметр. Лицо, по крайней мере та его часть, что не скрыта очками, становится тоном багровее.

— Но я…

— Вы не правы. Либо вы сейчас извинитесь, либо я буду вынужден принять меры.

— Кто вы, черт побери, такой?

Леннокс делает шаг вперед, теперь ему видны бегающие влажные глаза под темными очками. Удостоверяется в наличии злобы и расовой ненависти. Сцена успела привлечь любопытных.

— Я сейчас не при исполнении. Вы приглашаете меня в свидетели. Я считаю это личным вызовом. Простое «извините» в адрес пострадавшего джентльмена и мы мирно разойдемся. В противном случае увидите, куда я заведу дело. Так что выбирайте.

Блондин переводит взгляд с Леннокса на латиноса. Последний изумлен не меньше своего обидчика.

— Извините… Я думал, впишусь… Я всего неделю на этой машине езжу… да еще чертова парковка вечно под завязку забита…

— Все в порядке, — лепечет латинос. Прежде чем усесться за руль, он делает неловкий благодарный жест в адрес Леннокса.

Белый ретируется в свой кабриолет, давит на газ. Леннокс поднимает голову, в глазах мельтешат хвостатые красно-зеленые вспышки. Он поспешно надевает солнечные очки, оглядывается на «Омаровый ресторан Каннингема», к которому ведут все местные дороги.

— А клево ты отбрил этого козла, — одобрительно замечает Тианна.

— Козел и есть, — заговорщицки улыбается Леннокс.

— Так ты, значит, коп? Ну, в Шотландии? — Тианна почти не скрывает разочарования. — Это ты имел в виду, когда сказал, что не при исполнении?

— Хуже, — привычно лжет Леннокс. — Я в страховой компании работаю. Этому типу в крутой тачке еще повезло. Мог бы на такие деньги попасть, десять лет бы не расплатился.

— Тебе нравится твоя работа?

Замешательство равносильно крушению поезда. В Шотландии синие воротнички внушают своим детям — из лучших побуждений — ничего не рассказывать полицейским. Вряд ли в Штатах дела обстоят иначе, вдобавок Тианне известно, чем зарабатывает на жизнь Диринг.

— Ну да, нравится, только сейчас у меня отпуск и хотелось бы отключиться. — Леннокс осекается, не желая множить ложь. — Умираю от жажды. А ты? — Он указывает на ресторан.

— Но… — Тианна, в свою очередь, указывает на гавань. — Но ведь Четова яхта вон там, сразу за углом.

— Я не дойду, у меня в горле пересохло, — стонет Леннокс.

— Неудивительно, — язвит Тианна. — Горлышко бо-бо, да?

— Ну да.

— Ну да, — звонко повторяет Тианна и встряхивает волосами. — Нуда! Обожаю, когда ты говоришь «ну да». Скажи еще раз!

— Ну да, — пожимает плечами Леннокс. Девочка хихикает, они вместе идут к ресторану.

У Леннокса действительно горлышко бо-бо — впрочем, как обычно, — но он хочет выяснить, что известно Тианне, прежде чем передать ее Чету с рук на руки.

В баре роскошь прет изо всех щелей. Кого ни попадя в этом уравнении не учитывают, сразу нейтрализуют, как случайный запашок в ослепительном гостиничном туалете. Леннокс с Тианной садятся за столик. Тианна заказывает диетическую пепси, Леннокс следует ее примеру, хотя на самом деле ему хочется пива. «Ни за что детей не заведу. Свадебную церемонию выдержу, дом построю, какой Труди захочет. Но никаких детей».

Чем, интересно, сейчас занята Труди. Кажется, уже неделя прошла с тех пор, как он в это дело ввязался. Однако энтузиазм чуть не переливается через край, особенно при мысли об инциденте на парковке. Леннокс явно делает успехи; во всяком случае, в ситуации с пижоном он вел себя умнее и эффектнее, чем с семейством на заправочной станции. «К черту. Сам нарвался. Таких лечить надо». Ленноксу снова хочется жить, ощущение знакомое, оно появлялось дома, в Шотландии, на работе — привкус праведного гнева на языке. Сейчас оно подогревает мысль, что некто все-таки заплатит за преступление.

И преступление ведь было: Джонни домогался десятилетнюю девочку. Удастся ли предъявить ему обвинение? Сможет ли Робин дать показания? Что скажут Ланс и Стэрри, если вызвать их в качестве свидетелей? Случай непростой. Голова варит неважно, однако внутренний голос подсказывает, что Джонни, явно — явно! — прикрываемого Дирингом, голыми руками не возьмешь. Но почему?

Леннокс смотрит в меню. Из-за алкогольного воздержания его тянет на всякую дрянь. Он пытается заниматься самовнушением. Размахивает вкладышем, кривится:

— Для такого шикарного заведения ассортимент препаршивый. Одни жирные бургеры…

Тианна передергивает плечами, взгляд у нее насмешливый.

— Это ресторан для богатеньких пожилых дяденек. Они пафоса не любят.

Леннокс оглядывается по сторонам, переоценивает обстановку. Пресыщенные владельцы недвижимости в курортных зонах, придурки вроде яппи на парковке здесь в меньшинстве. В большинстве — немолодые люди, которые всю жизнь горбатились, кой-чего скопили и застолбили место под солнцем. А малютка-то соображает. Очень даже хорошо соображает. В правильных условиях она бы сумела избавиться от вывернутой наизнанку потребности в эмоциональной поддержке, как большинство детей избавляются, когда взрослеют. Получила бы высшее образование. Стала бы уверенной в себе, научилась бы общаться по-нормальному. А так ей светит вырасти в разбитную сучку, каковая сучка в один прекрасный день попадет под горячую руку собственному сожителю — и все будет кончено. Если этой малютке помочь, она разорвала бы порочный круг насилия, которое, пожалуй, у нее в генах. А может, и не в генах, может, это Робин — слабое звено, урод в семье.

— Твоей маме, верно, нелегко пришлось?

Тианнин взгляд становится жестким, она поджимает губы, теребит волосы.

— Мама у меня хорошая. Она меня любит. Я думаю, она просто еще молодая, ну, типа, не натусовалась. Только ей как-то подозрительно на сволочей везет. В смысле, сначала они вроде нормальные парни, но очень быстро меняются. Один ты пока не изменился.

Леннокс проглатывает ком. Он бросил Труди одну, свалил и нанюхался кокаина с двумя незнакомыми женщинами. От этой мысли стынет позвоночник. «О чем я только думал?»

— Рэй, а твоя мама — она какая? — спрашивает Тианна.

И добавляет с сарказмом: — Безбашенная, вроде Робин?

— Не знаю. Мать как мать. — Голос звучит отрывисто, Леннокс прикидывает, как нелепо было бы назвать ее по имени.

«Авриль. Авриль Леннокс, в девичестве Джеффрис. Мать. Что, черт возьми, это слово значит?»

— Сто процентов, она хорошая. — От последующих Тианниных слов у Леннокса отвисает челюсть. — Твоя мама хорошая. Иначе в кого ты хороший? Ты не похож на бойфрендов моей Робин… Правда, Вине тоже первое время был хороший.

— Так Вине был парнем твоей мамы?

Тианна медленно кивает — и замолкает, повесив голову. Леннокс не отстает, он должен разговорить девочку, нельзя снова дать ей захлопнуть створки.

— А с отцом ты видишься?

— Он погиб в аварии, когда я была совсем маленькой. — Тианнин взгляд исподлобья провоцирует: что, не веришь?

— Какое горе, — ответствует Леннокс. Ясно, что девочка лжет.

— Я его почти не помню.

А вот это правда. Именно из-за отсутствия отца Ленноксова фигура приобрела для Тианны столь крупный масштаб. Борясь с зевотой — сколько он уже за рулем — Леннокс смотрит на бейсбольные карточки. Переводит взгляд на Тианнину спину. Теперь кажется, что она расплющила овечку, когда откидывалась в кресле.

— Вот почему тебе так дороги карточки.

— А, карточки… Ну да, — тянет Тианна. И отводит глаза.

«Она заслуживает лучшего, но для начала она должна выжить. Нужно спасти ее от Диринга, Джонни и им подобных. Подонки? Да, хотя и не волки-одиночки вроде Мистера Кондитера. Дело дурно пахнет. Впечатление, будто от извращенцев плюнуть некуда. Похоже, вокруг Робин и ее дочки вьется целая стая грязных педофилов. Нет, у меня не паранойя. Взять хоть этого Винса: знаком ли он с Дирингом? А с Джонни?»

Они допивают пепси и выходят. Солнце уже сместилось, однако печет почти по-прежнему. Небо безоблачное. Леннокс трет глаза, в них словно песку насыпали. Надевает бейсболку, затягивает ремешок потуже. Тианна тщетно пытается опознать «Океанский рассвет», Ленноксу ясно: она просто не видит различий между этими во всех смыслах ослепительными яхтами. По ту сторону залива стройка, Леннокс смотрит на рабочих, перекуривающих прямо на лесах. Один рабочий несмело машет ему. Это латинос с парковки. Леннокс машет в ответ.

Будка смотрителя пристани втиснута между будками брокера и страхового агента. Самому смотрителю за шестьдесят, он в джинсах, сапогах и гуябере,[18] а зовут его Дональд Уинтер. Темперамент необузданный, волосы седые, расчесаны на пробор, сходство с комиком Стивом Мартином шокирующее. Ленноксу хочется разразиться остротой, однако он ограничивается вопросом.

— Вы знаете Чета Льюиса?

— Кто ж не знает старину Чета? — Уинтер ведет Леннокса и Тианну на пристань показать, где обычно швартуется Чет.

Только яхта на месте отсутствует. — Ленноксово уныние не укрывается от взгляда Довд Уинтера.

— Чет поплыл вдоль побережья, проверить верши — может, что путное попалось. Нынче хорошая рыба редка стала, мы уж почти ничем не брезгуем. А Чет, пожалуй, вернется завтра утром. Даже точно завтра утром — я знаю, потому что он кой-чего заказывал, и как раз завтра забирать. Обычно Чет навещает старину Моу — тот на острове поселился.

Они там то в картишки, то пивка попьют вдвоем. — Уинтер говорит как человек, опасающийся умереть посреди положенного по сценарию монолога.

— Как туда добраться, на этот остров?

— А никак, только на лодке, да и то если в мореходстве смыслите, — качает головой Уинтер. — И вообще, Чет, может, сейчас на побережье.

Леннокс благодарен за информацию, только он смертельно устал, а Уинтер пустился разглагольствовать о приливах, отливах и погоде. Просто терпение испытывает. Леннокс смотрит на Тианну, по гримаске определяет, что Уинтер перешагнул порог Тианниной скуки. Под Уинтерову болтовню Леннокс ловит себя на мыслях о допросе пожилых свидетелей по делу Бритни. У тех просто рты не закрывались, каждый отводил себе главную роль в драме под названием «Короткая жизнь Бритни Хэмил». Конечно, такая словоохотливость объяснялась просто — одиночеством, и поначалу Леннокс невольно сочувствовал так называемым свидетелям, однако источник его благодушия быстро иссякал. Под конец каждого допроса он готов был раскроить хрупкую старческую черепушку и взреветь: «Ты, старый хрен, тут речь не о тебе. Тут убийство расследуется».

А хуже всех был Ронни Хэмил, прокуренный дедуля.

Потом эта Анджела. А теперь Робин. Даже собственной матери, так ее и так, нельзя доверять.

Хватит, успокойся.

Появление хорошо одетой женщины средних лет позволяет Ленноксу и Тианне скрыться от словоохотливого смотрителя, не будучи заподозренными в грубости. Они уезжают с пристани. Теперь путь их — в город, затем — на хайвей. Леннокс не представляет, что делать дальше. Клянет себя на чем свет стоит. «Дернул же черт тащиться глазеть на аллигаторов да пить молочные коктейли!»

— Я не хочу домой! — Тианна говорит страшным шепотом, глаза у нее округляются. — Я хочу остаться с Четом.

Скоро начнет темнеть, а Чета они до завтра не увидят. Леннокс взвешивает варианты. Квартира Робин к последним не относится. Он и Тианна бежали оттуда — и от людей, знающих этот адрес. Можно устроить Тианну на ночь в отеле в Майами-Бич или отвезти ее к Джинджеру в Форт-Лодердейл, а утром передать Чету с рук на руки. Внезапный гудок грузовика, кажется, срывает с Леннокса пять слоев кожи. Леннокс давит на тормоза, благодарит высшие силы за то, что за ним никто не едет. Еще бы чуть — и аварии не избежать. Это обстоятельство, а также Тианнин затравленный взгляд заставляют его принять решение. Он слишком устал, ему нужно выспаться. В таком состоянии он сам представляет для Тианны опасность, ничуть не меньшую, чем ее преследователи. Леннокс заворачивает на ближайшую заправку и звонит Труди.

— Рэй, где тебя черти носят? Ты сказал, ты скоро вернешься…

— Я сейчас с беззащитной девочкой, о которой тебе говорил. Ей всего десять. Она и ее мать в большой беде. Труди, пойми, я не могу все пустить на самотек, как в случае с Анджелой и Бритни. Не могу.

— А полиция тут, конечно, не функционирует.

— С полицией связываться нельзя. Видел я местного полицейского. Он-то как раз и преследует девочку. Поэтому я и не рискну пойти в полицию, пока не выясню, что он за птица и сколько от него зависит. Мне надо найти человека, которому можно доверять на сто процентов. Я здесь заночую. Утром вернется дядя девочки — он сейчас в море; с ним-то я ее и оставлю. Хорошо?

— Так ты сейчас с маленькой девочкой?

— Да. Ее зовут Тианна.

— И ты намерен провести ночь — провести ночь — с этой девочкой в отеле?

— В мотеле, — уточняет Леннокс, думая о мотелях, мимо которых они сегодня ехали — сорок первый хайвей укомплектован ими под завязку. — Ну, то есть я сниму два номера. Мы с Тианной, конечно, будем спать в разных номерах. Я устал, как собака, мне передышка нужна.

— Нет, Рэй, это я от тебя устала, как собака! — кричит Труди. — Скажи, где ты, и я к тебе приеду! Джинджер меня подбросит!

— Это опасно.

— Ты рехнулся. Тебя за нос водят, тебя… — Труди не хватает воздуха, перед глазами внезапно возник Рэй, Рэй с разбитой рукой, Рэй, бормочущий о Бритни Хэмил, о Таиланде и бог знает о чем еще. Она, Труди, на себе втаскивает его в квартиру. Видит собственную руку с кольцом — символом помолвки — взявшую в кольцо подвергшийся обрезанию лиловый риелто-ров член. Голос Труди смягчается. — Рэй, пожалуйста, послушай. Ты… у тебя был трудный период. Я знаю, ты не взял с собой седативные. А они тебе необходимы. Если сам не хочешь возвращаться, давай я приеду к тебе…

Резкая смена интонации обескураживает Леннокса. Гнев отпустил, теперь ясно: Труди искренне переживает. Она так старается, а он не ценит. Не видит в упор — на свадебных планах она зациклилась, чтобы отвлечься от собственной боли. Голос Яеннокса дрожит, чувство готово прорваться.

— Не надо, родная. Я, честное слово, завтра к обеду вернусь. Мы с тобой обойдем все магазины, потом сядем спокойно и обсудим список приглашенных…

— Да плевать мне на приглашенных! Я за тебя переживаю! — Голос у Труди убитый, она думает об идиотском свидании с вкрадчивым риелтором. Рэй ее любит. Рэю она нужна. — Милый, мне больно видеть, как ты мучаешься. До сих пор мучаешься! Мне казалось, ты на поправку пошел. Пожалуйста, возвращайся! Я тебя так жду, мой хороший!

У Леннокса все внутри переворачивается, в горле сухо.

— Ты должна мне верить. Это очень важно. Умоляю, верь мне.

Да у тебя о мужчинах представления, как у курицы!

— А ты, Рэй, должен вери1ъ мне! Скажи хотя бы, где находишься, — всхлипывает Труди.

— Я примерно в трех часах езды на запад от нашего отеля, ехать через парк Эверглейдс. На противоположном побережье, у Мексиканского залива. Больше пока ничего сказать не могу.

Я скоро позвоню. Правда позвоню.

Повисает мучительная пауза. Наконец Труди выдавливает:

— Честно?

— Да.

— Хорошо. Будь осторожен. Пока. — Голос ровный, и, когда Труди добавляет «Я тебя люблю», впечатление, будто он, голос, из склепа вырвался.

Раздаются короткие гудки. Леннокс тупо смотрит на телефонную трубку, решимости у него поубавилось.

12. Болонья Ч.2

Труди ложится на кровать. Тело приятно ноет, как всегда после разминки в фитнес-клубе — адреналин выплеснулся и уступил место блаженной усталости. Аарона не было, что одновременно и хорошо, и плохо, зато к Труди клеился другой парень, что также и хорошо, и плохо. Есть жизнь и без Рэя; и, надо признать, жизнь очень неплохая. Труди молода. Время работает на нее. Стоит ли тратить время на человека, с которым заведомо ничего не выйдет?

«Он просто помешался на насильниках. Вообще на сексе. И на педофилах».

А что он нес в туннеле, когда руку повредил? Что он бормотал о Таиланде и о тайских девочках?

«Рэю есть что скрывать. И это не маленькие безобидные сек-реты. Это тайны. Странные. А может, и страшные». Труди Лоу ежится, садится на постели. Судорожно глотает минералку. Тянется к пульту кондиционера. Что-то зябко.

Леннокс с Тианной проезжали мотель «Америка», одноэтажный, с облезлым звездно-полосатым флагом и пыльной неоновой вывеской, которая подмигивала красным «СВОБОДНЫЕ НОМЕРА». Мотель показался Ленноксу вечным приютом отчаяния и разбившихся надежд. Теперь ему кажется, он обоняет засохшую сперму тысяч извращенцев, запах, пропитавший не только постели, но и самые стены. Леннокс уже ни о чем думать не может, только об этом запахе; запах бросает вызов, провоцирует на противостояние. Тианна внешне спокойна, не выдает она эмоций и в ответ на Ленноксово нарочито небрежное:

— Вроде, местечко не хуже прочих.

Они заезжают в «Уолгринз» за мылом, зубной пастой и щетками. Леннокс, измотанный, напряженный, удручен разницей между ценами в магазине и реальной стоимостью туалетных принадлежностей — у него в голове все никак не улягутся налоги с продаж. Затем они возвращаются в мотель и подходят к стойке ресепшена.

На ресепшене сидит пожилой белый, смертельно бледный мужчина: Кожа у него почти прозрачная, лицо такое усталое от борьбы с болью, что кажется, сними он рубашку, и метастазы можно будет увидеть невооруженным глазом. Он спрашивает у Леннокса документ, удостоверяющий личность. На сей раз Леннокс предъявляет паспорт. Клерк тянется за регистрационной книгой, тело его напружинивается, как веревка под весом висельника. Леннокс ставит подпись. Клерк тем временем рассматривает Тианну, занявшуюся рекламными проспектами на древней пластиковрй этажерке. Этажерка подпирает стену с картой штата, по виду нарисованной еще до прихода первых поселенцев.

— Это ваша дочь? — спрашивает клерк, в упор глядя на Леннокса.

Леннокс выдерживает взгляд.

— Нет, я друг семьи, — недрогнувшим голосом произносит он. И добавляет: — Нам нужны два отдельных номера.

Клерк вскидывает брови, секунда у него уходит на то, чтобы оценить Леннокса. Он углубляется в регистрационную книгу. Леннокса передергивает. Теперь ему ясно: плохая была мысль переночевать в мотеле. Но он измотан, он нуждается в отдыхе. Тианна длинно зевает. Сколько ночей (недель, месяцев) она толком не спала?

Они идут в свои номера. Латунное солнце, как символ зря прожитой жизни, закатывается у Леннокса на глазах, жалит веки. По другую сторону хайвея Леннокс замечает восхитительную, желанную неоновую вывеску — там пивная. Еще не поздно. Пара пива— всего пара — гарантировала бы ему крепкий сон. Нет, он не может оставить девочку, даже если она сразу заснет. Вместо пивной Леннокс ведет Тианну к автомату по продаже напитков, который торчит тут же, на ресепшене, по-купает ей пепси, а себе — минералку.

Несколько преувеличивая собственную усталость, Леннокс объявляет Тианне, что намерен сразу лечь спать, и советует ей сделать то же самое. Девочка медлит, но все же направляется в свой номер, через две двери от Ленноксова.

У Леннокса номер замызганный и функциональный: кровать, тумбочка с ночником, стол и стул, ванна, унитаз, умывальник. Два раздолбанных зеленых кресла с желтыми подушками (в каждой подушке историй больше, чем достанет желания выслушать) чуть не вплотную придвинуты к большому, хотя и старорежимному телевизору. Леннокс проходит по истещиемуся ковру в сигаретных оспинах, раздвигает шторы, и взгляду его предстают задворки, такие же невдохновляющие, как и подъездная аллея. Ряды стандартных коробок за высокими заборами (каждая коробка ждет своего покупателя, скупо поблескивая стеклами в закатных лучах). Старлетки, ради света рампы готовые на все, а пока играющие свои эпизодические роли.

Леннокс находит липкий пульт, включает телевизор. Возится с настройкой древнего кондиционера — большущей железной коробки, встроенной в стену, обнаруживает на тумбочке стакан, смотрит в него на свет. Вроде чистый. Леннокс наполняет стакан минералкой, оставляет на тумбочке на ночь. Допивает оставшуюся минералку из горлышка, плюхается в кресло, ноги пристраивает на подлокотнике, смотрит в телевизор. От щелканья пультом напряжение отпускает, мысли возвращаются к Труди. Она вела себя адекватно, более чем адекватно. Она его поняла. «Таких понимающих женщин — одна на миллион».

Стук возвращает Леннокса в замызганный номер мотеля. Леннокс открывает дверь, на пороге Тианна, в Тианниных глазах — надежда.

— Мне спать совсем не хочется. Можно я с тобой посижу, телик посмотрю? Совсем чуть-чуть?

— Можно, — отвечает Леннокс. — Но только полчаса, потому что я как разбитое корыто.

Тианна усаживается в кресло. Ленноксу сейчас совершенно не нужна компания, однако он понимает: девочка слишком долго была предоставлена самой себе, нужно поговорить с ней, хотя бы и через силу. Вдруг она расслабится настолько, что выдаст сведения о выродках Диринге и Джонни, а заодно и о Винсе из Мобила. Тианна берет пульт, щелкает на МТВ. Показывают старый клип Бритни Спирс. Школьница Бритни вызывает у Леннокса тошноту. На весь мир афишировала свою девственность. Леннокс тогда ее презирал, теперь такой промоушен кажется ему не лишенным смысла. Тианна ошеломлена. Внезапно она спрашивает:

— А тебя нынешняя Бритни заводит? Я видела ее в мамином журнале — она так раскоровела, ужас!

Леннокс думает о синюшном тельце Бритни Хэмил, распластанном на столе в морге. Девочка, названная в честь поп-звезды, девочка, которой не суждено было пережить даже славу этой звезды.

— У нее недавно родился ребенок, — говорит Леннокс. — Дай срок, она снова похудеет.

Как-то неловко смотреть на Бритни Спирс в присутствии Тианны. Леннокс просит переключить, неубедительно бормочет, что клип устарел. Тианна щелкает кнопками, внезапно останавливается, восторженно пищит:

— «Красавицы и умники»!

Леннокс ловит себя на мысли, что ему нравится это шоу со знакомствами и свиданиями; впрочем, с куда большим удовольствием он посмотрел бы его в одиночестве. Идея в том, чтобы заставить так называемых красавиц, каковые красавицы в большинстве своем — стандартно-смазливенькие недалекие девушки, строить отношения с прыщавыми, одержимыми идеей фикс закомплексованными ботаниками, преуспевшими в науке, бизнесе или компьютерных технологиях.

Поначалу Леннокс на стороне неуклюжих косноязычных юношей — легкой с виду добычи не в меру бойких охотниц за капиталом. Вскоре он понимает: юношам надо только одно — усовершенствовать собственные навыки общения, чтобы легче кадрить женщин. Последние, хотя и казалисыпустышками, как выяснилось, были настроены на искренние романтические отношения. Да, они стремились найти парня с деньгами и перспективами, да, они хотели придать своим ботаникам лоску, чтобы те адекватно смотрелись на свадебных фотографиях, но они хотя бы допускали мысль, что перепих — не вершина отношений мужчины и женщины. Постепенно, однако, Леннокса начинает утомлять предсказуемость сюжета. Его также беспокоит Тианнина поглощенность программой. Он усиленно моргает — глаза слипаются.

— Тебе понравилось шоу? — спрашивает Тианна под титры.

— Ну да, ничего.

— Мы с мамой от него тащимся.

И Робин видится Ленноксу образчиком материнской безответственности, погрязшим в нарушенных обещаниях. Робин позиционирует себя не матерью Тианны, а старшей сестрой или даже приятельницей старшей сестры, приучает девочку к реалити-шоу, особенно к таким вот, про «отношения». Забивает ей голову дерьмом, которое, в тандеме с собственным поведением Робин, формирует мировосприятие. Тианна щелкает по каналам. Шоу похожи как две капли воды. Смотреть телевизор еще скучнее, чем бродить по улицам или ошиваться в барах. Телеведущие из кожи вон лезут, чтобы выдать на-гора как можно больше эмоций, иначе шоу не пропустят в эфир. Впечатление, будто телекомпании не могут найти людей достаточно толстокожих — все приглашенные в разной степени смущены фактом своего участия в банальщине, в то время как темы, важность которых очевидна — как бы не для обсуждения, как бы под плакатом «Не влезай — убьет». Леннокса охватывает бессильная злоба.

— Лучше бы ты другие программы смотрела, какие девочки твоего возраста смотрят.

— А точнее?

— Ну, не знаю. Должны же быть специальные передачи для детей. Ты мультфильмы любишь?

— Да, «Симпсоны» мне нравятся. Потом еще «Южный парк» — тоже клевый мультик. И «Гриффины» ничего.

— Понятно, — реагирует Леннокс. Снова взывает к Тианниному человеколюбию: — Я как выжатый лимон. С ног валюсь. — И указывает на дверь.

Тианна не хочет уходить. Леннокс вынужден подняться, открыть дверь и выпроводить девочку чуть не насильно. Однако минут через десять снова раздается стук. Леннокс знает, кто это. Тианна жует прядь волос, улыбается зазывно, нараспев произносит:

— Я не могу заснуть.

Эта улыбка, эти ужимки вызывают у него приступ отвращения. Нет, ее нельзя и на порог пускать.

— Иди в свою комнату и посмотри телевизор.

— Можно, я лягу с тобой? — канючит Тианна.

Сердце колотится — кажется, снаружи слышно — в унисон с кондиционером. Леннокс держит дверь, словно ресторанный вышибала.

— Ни в коем случае. Как только тебе такое в голову пришло?

— Просто ты мне нравишься. А я тебе нравлюсь? — Тианна, округляет глаза — по ее представлениям, взгляд получается сексуальный.

— Нравишься — как друг. Я бы никогда…

— Это все из-за Труди. Ты ее любишь! Наконец-то мне по-настоящему захотелось быть с мужчиной, а он другую любит! — Тианна почти хнычет и яростно топает ножкой. Во влип…

— Нет, — обрывает Леннокс, в панике оглядывая коридор.

Слава богу, никого. Леннокс переводит дух.

— Послушай, Тианна. Труди — моя девушка, но даже если бы у меня не было девушки, ты все равно слишком мала. Мужчины моего возраста… — до Леннокса доходит, сколько лет Тианне, — мужчины любого возраста Не должны ложиться с девочками твоего возраста!

Взгляд у Тианны пронзительный. — А некоторые ложатся.

— К сожалению. Таких называют педофилами. Мне их немало в жизни попалось. Одни — настоящие чудовища, другие — просто слабые и жалкие. Но все они — выродки, извращенцы. Все доединого. Потому что не имеют права спать с детьми. А теперь, прошу тебя, — Леннокс говорит как может твердо, — иди в свою комнату!

Леннокс следит, чтобы унылая Тианнина спина скрылась за дверью, закрывает собственную дверь, выключает кондиционер. Еще с минуту аппарат вяло машет лопастями, не желает сдаваться. Леннокс забирается в постель. Перед глазами назойливо вертится лохматый лобок Робин, вызывает непристойные мысли. Леннокс борется с ними, нейроны, отвечающие за возбуждение, представляются ему перебежчиками, предателями. Он думает о Тианнином лобке, которого не видел, затем о неопушенных половых губах обреченной эдинбургской девочки. Хоть — слава богу! — последняя мысль не вызывает у Леннокса возбуждения, он проклинает ее — и иже с ней — за то, что не способен их контролировать. Он удручен низостью своих видений, ему кажется, он ничуть не лучше, чем эти.

Через две двери от Ленноксова номера Тианна ложится в постель. На сердце у нее тяжело, на застиранной наволочке мгновенно взмокает лоб. Под одеялом мучительно душно; Тианна его сбрасывает, кондиционированный воздух обдувает ей живот, грудь и ноги, но в комнате кишат тени, и каждая чревата отдельным ночным кошмаром. Джинсовая куртка, висящая на двери ванной, кажется злобным горбуном. Тианна готова закричать от страха, она натягивает одеяло до подбородка, надеется поскорее завязнуть в сне, как в зыбучих песках. И действительно вязнет, однако через несколько минут начинает барахтаться и выбирается, задыхаясь, на край сознания.

Леннокса, отделенного от Тианны несколькими стенами, бесит жужжание. «Откуда только взялась крылатая тварь». До чего мерзкий звук. Вот опять. Вроде затих. Леннокс отпивает воды из стакана. Резко садится на кровати, не в силах от ужаса даже вдохнуть. В горло что-то попало. Леннокс судорожно кашляет. Нечто шевелится, оно живое, оно жужжит и внутри. Леннокс плетется в ванную (там запах греха еще нестерпимее), глазам больно, будто он плачет кровавыми слезами. Он пытается выкашлять инородное тело, ничего не получается. В итоге внутренности подвергаются жестокому спазму, однако ядовитая волна желудочного сока, похоже, наткнулась на препятствие, кислота обжигает горло и в несколько приемов возвращается обратно в желудок.

В голове одна мысль: вот так все и заканчивается.

Несчастный, себя не помнящий от страха и головокружения, Леннокс пытается вызвать рвоту, но получает только приступ натужного кашля. В голове пульсирует боль. Леннокс заглядывает в унитаз, видит своего мучителя. Не бабочка, а целый крылатый хомяк, черные глазки-бусинки, мохнатое золоченое брюхо. Чудовище трепыхается в трансформировавшемся молочном коктейле, одно крыло вывернуто под неестественным углом.

— Туда тебе и дорога, — с присвистом выдыхает Леннокс в адрес гигантской моли, спускает воду. Тварь, прежде чем сгинуть в канализации, вертится, словно дервиш.

Несколько минут Леннокс прижимается разгоряченной щекой к прохладной кромке унитаза.

Потом встает, пошатываясь, плетется обратно в постель, в ушах все еще мерзкое жужжание, будто призрак ночной бабочки вздумал донимать Леннокса до конца его дней. Леннокс отключается, сон как провал, кишащий темными мыслями и безумными видениями. Леннокс не представляет, сколько прошло времени. Горячечная свистопляска сменяется образом Труди, она у его кровати, кажется, стоит руку протянуть… Труди раздевается.

— Рэй, я хочу тебя. Я выполню любое твое желание.

Только руку протянуть.

Потому что она здесь.

Дверь в его номер открыта. Он видит фигурку, освещенную луной со спины, всего несколько секунд, пока сквозняк не захлопывает дверь и не погружает его снова во тьму. Леннокс бросает взгляд на часы — 2:46. Она забирается к нему в постель.

— Я люблю тебя. — Она говорит с придыханием, почти умоляет. — Делай со мной что захочешь. Я знаю, ты мне боли не причинишь.

Леннокс холодеет. Выскакивает из постели, включает свет. Тианна здесь, устроилась под одеялом, на ней футболка и желтые пижамные штанишки с вышитой белой бабочкой. Леннокс шарит по стулу в поисках брюк, судорожно натягивает их. Слава богу, в трусах лег.

— Ты что за игру затеяла, черт побери!

Тианна надувает губки.

— Я не могу заснуть.

— Придется постараться, потому что здесь тебе быть нельзя! — кричит Леннокс. Девочка принимается всхлипывать. Леннокс понижает голос. Его берет за горло низкий, подленький страх: что как клерк ее услышит. Перед глазами встает Ланс Диринг, звучат его слова: «Я ж просто забрал ее мамочку в надежное местечко, чтоб поостыла, а малышку оставил на старину Рэя. Я ж не знал, что Рэй ее похитит и повезет через весь штат. Да, я сплоховал, это верно…» В животе от страха начинаются спазмы.

— Тианна, иди к себе в номер, включи телевизор. Пожалуйста, — умоляет Леннокс. — Телевизор помогает заснуть.

Девочка кривится, мотает головой. И ни с места.

— Не хочу. Позволь мне остаться с тобой, я тебя не буду трогать, честно.

— Нет! Иди к себе! Сейчас же!

Тианна поджимает ноги, плотнее заворачивается в одеяло, смотрит исподлобья. На секунду маленькая хищница с исковерканной психикой кажется ребенком, у которого переднего зуба не хватает.

— Но я… я, кажется… я там постель… испортила. В номере.

Леннокс переводит дух.

— Ладно, ладно. Оставайся здесь.. — Он идет к двери. — Я переночую в твоем номере. Увидимся утром, — выдавливает Леннокс. Горло после инцидента с бабочкой ужасно саднит. — Раз тебе так приспичило. Попробуй заснуть.

Босой Леннокс шлепает на крыльцо. Камень приятно холодит пятки. Пахнет бензином и машинным маслом. Все еще тепло, народу никого, единственный признак обитаемости — фонарь над конторой. В отдалении слышится шум моторов — до хайвею идет колонна грузовиков. Мигает неоновая вывеска на баре. Ветер, как дружелюбный слюнявый пес, облизывает Ленноксовы живот и грудь. Леннокс зевает, потягивается, берет минералку из автомата, идет в Тианнин номер и на этот раз закрывает за собой дверь на замок. Постель разворошена, остальное вроде в порядке. Леннокс стягивает брюки, ныряет под одеяло, отдергивает ногу, попавшую на мокрое.

— Твою мать, — рычит он, выскакивая из постели. — Какого черта!

Он забирает одеяло и скукоживается на кушетке. Как сорока на колу, честное слово. Встает, тащит с кровати матрас, щупает его снизу. Слава богу, Тианна написала недостаточно, не насквозь матрас промочила. Леннокс переворачивает матрас сухой стороной вверх, скатывает в ком мокрую простыню, натягивает на себя одеяло. Несмотря на физическое изнеможение, нервы как струны, заснуть не получается. Леннокс снова встает, ищет спасения в телевизоре, щелкает пультом, пока не попадает на канал «Дискавери».

Документальный фильм посвящен проблеме вымирания панд в Китае и попыткам спасти их. Последним заняты ученые. Работа заключается в том, чтобы всячески досаждать пандам и их детенышам. Ученые отнимают детенышей у матерей, втыкают им в уши датчики, делают татуировки во рту. Американка, которая в компании с сыном читает закадровый текст, назвала программу «путешествие в себя». По степени вмешательства в жизнь панд американская парочка не отстает от китайских зоологов. Ленноксу кажется, умей панды говорить, они бы заявили: «Отвяжитесь, дайте нам спокойно жевать бамбук, мы и без вас вымрем».

«Нет, зверушки, не на тех напали. Вас уничтожала человеческая алчность, теперь спасти вас — дело принципа. С людьми всегда так».

Тианна. Что если она — его личная маленькая панда? Зачем он помогает ей — ради нее самой или потому, что его эго не желает оставлять победу за извращенцами вроде Мистера Кон-дитера или Диринга? В конечном счете, решает Леннокс, мотив йе важен. Важны действия. Важно поступать правильно.

Леннокс выключает телевизор и пытается устроиться по-удобнее. Заснуть не удается. На столе Тианнин рюкзачок. Сплющенная овечья морда будто глумится над Ленноксом. Он берет рюкзак. Копаться в Тианниных вещах ни малейшего желания, но он же полицейский, а девочка попала в переплет. Нужно выяснить о ней побольше. Открывая карманы и кармашки, Леннокс чувствует себя мерзавцем, измыслившим новый способ насилия над девочкой; право полицейского только обостряет это ощущение. Полицейский и извращенец — две стороны одной медали. Отдельно от бейсбольных карточек, щетки для волос и косметики обнаруживается блокнот в черной обложке. На первой же странице красноречиво мелким Тианниным почерком написано:

Привет Нушка!

Извини что долго не писала — не могла выкроить время Кажется я становлюсь ленивой. Спорим, ты не угадаешь, что со мной случилось. Я встретила своего принца. Его зовут Рэй он живет в настоящем замке в Шотландии далеко за морем Я называю его Бобби-Рэй. А теперь главная новость — мы безумно влюблены и собираемся по-жениться! Я хочу, чтобы ты была у меня подружкой невесты! В замке в Шотландии, где мы с Бобби-Рэем будем жить. А ты можешь приезжать к нам в гости Сможешь остаться насовсем. Маму мы тоже возьмем с собой — она поселится в отдельном коттеджике, и мы будем о ней заботиться Она будет приходить к нам в замок смотреть телевизор и обедать в большой зале

Рэй не такой, как другие, не такой, как ты-знаешь-о-ком-я. Рэй похож на дядю Чета, только он моложе и красивее У него темные волосы, очень коротко постриженные, ну, типа он служит в морской пехоте.

Я очень боюсь за маму. Я за нее молюсь. Но я знаю: Рэй ей поможет. Я знаю, что мой Бобби-Рэй и Чет все уладят. Я бы хотела жить в Мобиле Но там сейчас Вркн Винм, и вообше, тогда я бы не повстречалась с моим возлюбленным Бобби-Рэем.

Твооя преданная подруга,

Тианна Мэри Хинтон.

Блокнтот шлепается на стол. Леннокс в очередной раз встает, выжимает последыши из мочевого пузыря. Нушка, похоже, воображаемая подруга. Отчасти Леннокс польщен, что девочка видит его принцем, верит в него. Это просто детская влюбленность. Он сам был влюблен в начальной школе в учительницу, мисс Милн, только за то, что она к нему хорошо относилась. Да, но тогда он понятия не имел о сексе, а Тианну насиловали мерзкие педофилы, значит, ее фантазии потенциально опасны. Ладно, пусть; Лдевочка верит в него, хочет верить — этот факт перевешивает все щекотливые моменты. Нет, он ее не оставит. И однако, инцидент с постелью крайне неприятный, Леннокс представляет на своем месте других, уже известных Тианне, его коробит.

Леннокс прячет блокнот обратно в рюкзак, снова просматривает карточки. Бэйб Рут. Реджи Джексон. Микки Мэнтл. Джо Димаджио. Шотландец Бобби. Читает краткую биографию на обороте. Бобби Томпсон играл в другой лиге, не в той, что остальные, несомненно, гиганты бейсбола. Легендарный статус Бобби Томпсон заслужил одним-единственным ударом, а не постоянными, из года в год повторяющимися победами. И однако, Тианна хранит эту карточку. Леннокс не понимает одержимости бейсболом. Наверно, чтобы понять, надо родиться в Америке. Зевает так, что чуть челюсть не вывихивает; вроде сейчас удастся заснуть.

Через несколько минут Леннокс растворяется в сне, как, дождевая вода в канаве.

13. Эдинбург (3)

Сидя в кафе «Стокбриджские сласти», ты думал о последних днях Бритни, ненадежное бледно-серое небо усугубляло твое состояние. Видимо, тело Бритни было сброшено с поросшего травой утеса в залив, прямо на камни, в предательскую ночь на воскресенье. Утром его обнаружили любители пеших прогулок. Убийство же, согласно заключению эксперта, произощло в субботу днем, посредством удушения. Мистер Кондитер держал девочку в плену трое с половиной суток. Трое с половиной суток ада, мгновения нанизаны одно на другое стараниями дотошных патологоанатомов и судмедэкспертов.

На тебя в упор смотрела старуха, потому что рука твоя дрожала и чашка с черным кофе клацала по блюдечку. Ты поставил чашку, окинул взглядом посетителей кафе. Белокурые, рыжие, черные головы, перемежающиеся головами седыми. Каждый выглядел типичным жителем Северной Европы и вместе с тем носил отпечаток известной потрепанности — такое под силу, пожалуй, только шотландцам.

Для расследования по делу Ньюлы Эндрюс полиция Уэлвина соорудила фальшивую могилу с памятником и поместила некрологи в местных газетах. Обычная тактика. Полицейские знают, насколько сильна у преступников тяга к исповеди, знают, что убийца зачастую испытывает непреодолимое желание прийти на могилу жертвы и выговориться. С целью запечатлеть каждого, кто ощутит такую тягу и поддастся ей, на деревьях были спрятаны микрофоны и видеокамеры.

Джордж Марсден одобрял этот прием, однако теперь у него появились оговорки, что выяснилось в ходе очередного телефонного звонка в Истбурн.

— Рэй, мы не того взяли.

Но ты начинал думать, что это последний шанс: по горячим следам преступника схватить не удалось, оставался только Грэхсм Корнелл, однозначно тупиковый вариант. Роберта Эллиса подогнали под ответ, он «сознался» на могиле жертвы в Хертфордшире. Дешевый трюк. От видеозаписи тебя тошнило. Исповедь превратилась в глумление, невинная Ньюла — в искушенную и жадную до грязных удовольствий потаскушку. Хотя Эллис стоял спиной к камере, было ясно: по ходу своей безумной речи он мастурбирует прямо на могильную плиту. Следствие утвердилось во мнении, что Эллис — неадекватен; пожалуй, за ним водятся и грешки; впрочем, трезвые головы задавались вопросом: а убийца ли он? Тогда логично было предположить в Эллисе сверхчеловеческую способность продумывать свои и чужие действия на много шагов вперед. Однако занятые в расследовании полицейские жали: общественность уже почуяла запах крови, а боссы отправятся на заслуженный отдых задолго до того, как пресса, поддержавшая линчевание, обнаружит желание или смелость пойти в расследовании до конца. Вскоре наличие трезвой головы стало считаться моветоном.

Ты в очередной раз изучил уэлвинское дело, особое внимание уделив человеку, никакими особыми действиями не отметившемуся. Он вообще появился лишь однажды. Тесный капюшон дождевика придавал ему сходство с водолазом. Человек в дождевике стоял на могиле, пока его не спугнули. Спугнул, по иронии судьбы, Роберт Эллис. Человек в дождевике присел на корточки и какое-то время смотрел на надгробие, затем, когда в кадре возник Эллис, поднялся и зашагал прочь. Они с Эллисом едва перекинулись парой слов, причем реплику Эллиса микрофон зафиксировал, а реплику человека в дождевике заглушил низко надвинутый капюшон, на видео же неизвестный предстал со спины.

Ты сел за руль и рванул в Манчестер. Эллис тогда уже сидел в тюрьме Стрейнджвейз. Он пару раз наведывался в Манчестер, по пути от своей девушки, которая жила в Престоне, следовательно, должен был знать город. Ты хотел выяснить, как время повлияло на Эллисову память.

Вид у Роберта Эллиса был соответствующий месту пребывания, глаза сверкнули надеждой. Ты в жизни не курил, однако на подобные свидания обязательно брал пачку сигарет. Эллис вежливо отказался. Отказ тебя впечатлил, и ты тут же возненавидел это чувство; впрочем, было ясно: перед тобой уже не тот человек, что мастурбировал на детской могилке. Эллис прекрасно понимал иронию своего положения; тюрьма, в которую он попал безвинно и в которой провел несколько лет, тщетно пытаясь выйти, странным образом изменила его сознание.

— Хоть я и жертва судебной ошибки, это место меня спасло, — произнес Эллис. — Да, я был идиотом, каких мало, так меня и так. Но чтоб ребенка убить? — Он горько усмехнулся. — Нет уж, увольте.

— Что вы скажете о человеке в дождевике?

— Да я его и не видел толком. У него полфизии было шарфом замотано. Помню только, на меня из-под капюшона глаза глянули. Совершенно безумные глаза. Я вообще-то нормально выношу, когда на меня пялятся, но тут прямо мурашки по спине побежали. Прямо мурашки.

— А что он сказал?

— Я говорю: «Жаль девчушку», а он: «Дети все время мрут.

То от недоедания, то от болезней».

— Может, у него был какой-то особенный голос? Высокий, или низкий или он с акцентом говорил?

— Акцента я не заметил. По крайней мере, шотландского. — Эллис улыбнулся тебе, затем кивнул на молчаливого конвойного. — И северо-английского тоже не было, и такого, как у меня. Интонации вроде пафосные, но не те, что у образованных людей бывают. Нет, не могу объяснить.

— Почему вы говорили такие гадости о девочке, да еще на ее могиле?

Эллис стиснул челюсти, уставился в одну точку. Пожалуй, ему стыдно, подумал ты.

— Потому что я был идиотом. Я был затюканный, озлобленный, я жаждал привлечь к себе внимание. И знаете что? — Эллис окинул взглядом убогую койку, стул, умывальник и широко улыбнулся. — Сработало! — Улыбка пошла на убыль. — Да только я не собираюсь слишком привыкать к здешним удобствам.

— Почему?

— Потому что вы ведь меня вытащите, разве нет?

Пожалуй, Эллисово сознание изменилось все же не кардинальным образом. Под полировкой проступила старая инкарнация.

— Я намерен найти ублюдка, который убил Бритни Хэмил.

— Я тоже, приятель, — закивал Эллис.

Однако в течение следующих мучительных дней тучи собрались и разразились над Корнеллом — он сломался и раскололся. Только не в убийстве Бритни. Корнелл сознался в любовной связи с женатым членом шотландского парламента, сведения просочились в прессу. Член парламента, ко всеобщему разочарованию, подтвердил информацию, чем угробил собственную карьеру, зато снял с крючка невиновного. Тоула эти события подкосили; тогда-то он и позволил тебе устроить фальшивую могилку на Стокбриджском кладбище.

Фальшивые похороны Бритни преобразовались в настоящие. Нищая Анджела умоляла:

— А нельзя, чтоб мою девочку по правде сейчас похоронили? Я для нее ничего даже близко похожего не смогу устроить…

В итоге расходы оплатили из полицейского бюджета. Когда же останки Бритни были преданы земле, ты принялся ждать. Ты сидел в фургоне, смотрел на мониторы, изучал каждого, кто приближался к месту упокоения Бритни. Обязанность тяжкая, практически бессмысленная, чреватая болью в спине и онемением шеи. Ноябрь наступал на пятки, серость давила на окно, как могильная плита.

Раз ты вышел в туалет. Вернувшись, обнаружил Нотмена на пороге фургона, болтающим с женщиной. Ты взбеленился, набросился на коллегу:

— Какого черта ты тут прохлаждаешься?

Нотмен стал извиняться, смущенная женщина поспешила прочь.

— Да я только на пять минут, ноги совсем затекли…

Ты вошел в фургон, прокрутил пленку назад. Ничего. Сердцебиение улеглось. Ты стал думать о своей следственной группе. Для них смерть Бритни — звук пустой, поиски убийцы — повод разинуть рот в пабе или в столовке. Обрыдшая рутина, от которой отлынивать сам бог велел. Ты и сам так поступал и ТО же самое чувствовал — когда другие дела расследовал. А теперь Нотмен тебя раскусил. Черт.

— Рэй, для тебя это дело вроде личного, да?

— Мне нужно найти мерзавца.

— Надеюсь, ты не подумаешь, что у меня нос слишком любопытный, — продолжал Нотмен, — только вид твой ужасен.

Ты хоть спишь?

— Нет. Эта малютка за нас обоих отоспится.

Ты работал по две смены подряд. Усталый и взвинченный, горстями ел бензедрин и без счету вдыхал кокаиновые дорожки, чтобы не отключиться в неприметном фургоне на краю кладбища. Ты знал: шансов выпадет не больше одного.

В это же время разворачивалась другая драма. Большинство полицейских болели за футбольный клуб «Хартс». Новость, что пользовавшегося популярностью тренера Джорджа Берли заменили Грэхемом Риксом, англичанином, отбывшим наказание за связь с пятнадцатилетней девочкой, шокировала всех. В день, когда об этом стало известно, ты, сидя в участке, составлял расписание дежурств на кладбище. Вошел Дата Гиллман с новой кофейной кружкой, а старую, с символикой «Хартс», на ходу метнул в мусорную корзину.

— Ну и чем тебе «Хартс» не угодили? — осведомился Нотмен.

— А тем, что, пока у них заправляет извращенец, будь я проклят, если эту кружку к губам поднесу. Иначе получается пародия на все, за что мы тут стоим, — прорычал Гиллман.

Тебя передернуло. Ты поднял взгляд — и выдал Гиллмана.

— А за что мы стоим, Даги? Вот ты, например, в Таиланде за что стоял?

— В Таиланд мы ездили расслабиться. Это совсем другое дело.

— Да что ты.

Однако Гиллман и не думал оправдываться.

— Ах ты предусмотрительный наш. Роббо проворонил, да и девчушку тоже.

У тебя перехватило дыхание.

— Бред ты несешь… Роббо был непредсказуем!

Однажды вы с Роббо во время дежурства застукали юную парочку в момент половой близости. Девушка оказалась несовершеннолетняя. Роббо велел тебе допросить паренька в гостиной, а сам занялся девушкой в спальне. У нее в сумочке Роббо обнаружил наркотик, экстази и не преминул призвать тебя в свидетели.

Затем вернулся в спальню и заключил с девчонкой сделку. При мысли о том, какого рода была эта сделка, тебя бросало в дрожь. Характерно, что никакого обвинения Роббо не предъявил.

— Роббо этой историей нам в столовке все уши прожужжал. Заставил бедняжку отсосать, — произнес Гиллман. —

Я слышал, она потом приняла смертельную дозу наркотика. Ей промывание желудка делали.

— Если что подобное и произошло, учти: я не участвовал и вообще не в курсе!

— Тебе известно, что за птица был наш Роббо. Непредсказуемый, говоришь? Я бы сказал — хитрозадый. А ты его наедине с несовершеннолетней оставил. Подумай об этом, — криво усмехнулся Гиллман. — Подумай об этом, когда в следующий раз захочется выставить себя святым и рассказать пару-тройку назидательных историй. Не нарывайся, ангелочек Ленни. — Гиллман постучал себя по лбу: дескать, я-то в курсе. Твои глаза наполнились слезами, как тогда, в бангкокском баре, от удара в лицо Гиллманова лба.

Однако у тебя хватало забот и помимо разгорающейся войны с Гиллманом. День был как прополощенный в спитой тьме. Еще не пробило четыре, когда окупились все одинокие напряженные дни и ревматические ночи, проведенные в фургоне. Ты отлучился в забегаловку «У Грегга», шел назад, радуясь отсутствию компании, нес блеклые пирожки и кофе себе и Нотмену. Вдруг посыпался град. Словно с неба стреляли ледяной дробью. Ты нырнул в фургон, Нотмен, прилипший к экрану, даже не шевельнулся. Небесный сторож палил по железной крыше. Скоро кончится, подумал ты, и действительно, град скоро кончился, правда, не прежде, чем утроил силы. Ты с наслаждением прихлебывал кофе, разглагольствовал о «Хартс» и его новом владельце, любителе конфликтных ситуаций из Восточной Европы. Под руководством Рикса команда впала в анабиоз, как кладбищенские деревья к зиме.

И тут на экране ты увидел его. Человека в дождевике. В том же самом дождевике. Того же самого человека. Он стоял над Могилкой Бритни. Как прежде — над могилкой Ньюлы, пока Эллис его не спугнул. У дождевика глухой плотный капюшон, да еще град барабанит — будет ли слышно хоть что-нибудь из сказанного? Не важно. Ты бросился к главным воротам, крикнул Нотмену бежать к калитке, перерезать путь к отступлению. Ты летел по мокрой дорожке, в какой-то момент потерял равновесие и едва не рухнул. Однако человек в дождевике, казалось, не чувствовал твоего приближения, во всяком случае, он не оглянулся. Ты сбавил скорость, ты подобрался настолько близко, что видел клубы пара, как-то вбок вырывавшиеся из-под капюшона.

— Сэр! — крикнул ты, выхватывая удостоверение полицейского. — Вы арестованы!

С другой стороны спешил Нотмен. Вы взяли мерзавца в клещи. Ты приготовился к сопротивлению, возможно, ожесточенному. Однако подозреваемый даже не сделал попытки убежать. Наоборот: он медленно повернулся к тебе, словно ждал этого момента.

Ты понял: перед тобой Кондитер. Взгляд как магнит, а глаза мертвые. Густые каштановые волосы, начинающие седеть на висках. Багровые щеки. Низенький, коренастый, крепко сбитый, словно фермер в энном поколен