/ / Language: Русский / Genre:detective / Series: Интеллектуальный бестселлер

Семь минут

Ирвин Уоллес

Выход в свет скандально известной книги Дж Дж Джадвея «Семь минут» вызывает возмущение в обществе. Книгу считают непристойной, порнографической, требуют запретить ее продажу. Масла в огонь подливает то обстоятельство, что подросток, которого обвиняют в жестоком изнасиловании его подружки, признается, что совершил преступление именно под влиянием этой книги. Молодой перспективный адвокат Майкл Барретт, прочитав книгу, принимает решение выступить в ее защиту. Собирая доказательства в пользу своей «подзащитной», он пытается распутать клубок тайн, окружающих личность автора книги.

Ирвин Уоллес

Семь минут

Миссис Дигби рассказывала мне, что когда она жила в Лондоне вместе со своей сестрой миссис Брук, то их время от времени навещал доктор Сэмюэл Джонсон, лексикограф и писатель. Однажды он посетил их сразу после публикации своего бессмертного словаря. Обе дамы осыпали его комплиментами по этому поводу. Сестры особо отметили, что он исключил из своей работы все «дурные» слова. «Как, мои дорогие! Неужели вы специально разыскивали их?» — воскликнул знаменитый моралист.

Г. Бест. Личные и литературные записки (Лондон, 1829)

1

В одиннадцать часов наконец выглянуло солнце, и жительницы Оуквуда, в основном домохозяйки в летних платьях, отправились на машинах в деловой район за покупками.

Из-за этого поток машин на улицах неожиданно стал плотнее, и зеленый двухдверный «форд-купе» с глубокой вмятиной на переднем бампере был вынужден сбросить скорость.

Отто Келлог, развалившийся на переднем сиденье рядом с водителем, недовольно фыркнул, потом нетерпеливо выпрямился и посмотрел в окно. Сейчас ему ужасно хотелось побыстрее покончить с делом.

Сидевший за рулем Иверсон внезапно нажал на тормоза, и раздался громкий скрежет.

— Черт бы побрал баб за рулем! — сердито пробормотал он.

— Это точно, — поддержал его Келлог. — Теперь и вовсе остановились.

На заднем сиденье расположился еще один пассажир, самый старший по возрасту. Эубанк был более терпеливым, чем его коллеги, не так остро реагировал на внешний мир, и поэтому задержка не действовала ему на нервы. Он подался вперед и посмотрел в лобовое стекло через плечо Иверсона.

— Итак, это Оуквуд, — произнес он. — Неплохой городишко! Столько раз проезжал по этой дороге, но никогда не обращал на него внимания.

— Ничего особенного, — ответил Иверсон, снимая ногу с педали тормоза. — Типичный пригород Лос-Анджелеса.

— Оуквуд выглядит более процветающим и спокойным, — сказал Эубанк.

— Мы нарушим это спокойствие, — проговорил Иверсон. — Устроим им небольшую встряску. — Он бросил взгляд на Келлога и ухмыльнулся. — Что скажешь, Отто? Готов к работе?

— Угу, — буркнул Келлог. — Только я сомневаюсь, что мы когда-нибудь доберемся до места. — Он посмотрел в окно сквозь свои солнцезащитные очки. — Следующий поворот направо. Третья улица, за углом.

— Знаю, — кивнул Иверсон.

Вереница машин вновь двинулась с места, и зеленый «форд», проехав по Центральному бульвару, резко свернул направо, на Третью улицу.

На боковых улицах машин было меньше, и водитель облегченно вздохнул.

— Вон там, в середине квартала, — сказал он. — Рядом с «Акми джюэлриз» их вывеска. Видите? «Фремонт бук эмпориум». Как вам названьице? «Эмпориум»!

— Кажется, здесь есть где припарковаться, — заметил Эубанк. — Я боялся, что придется остановиться далеко от места.

— Как только сворачиваешь с Центрального бульвара, места для парковки всегда достаточно, — ответил Иверсон, потом ловко подъехал к ювелирному магазину и остановился.

Выключая зажигание, он заметил молодую блондинку в шортах и облегающем свитере, которая собиралась перейти через улицу, и восторженно присвистнул.

— Эй, вы только взгляните на эти буфера! — Он с восхищением посмотрел на блондинку. — Все остальное, кажись, тоже ничего, но я отношусь к мужикам, которые любят буфера. Они должны быть большие. И чтобы слегка подпрыгивали. — Он обратился за поддержкой к напарнику: — Что скажешь, Отто?

Сейчас Отто не разделял интереса друга к женщинам. Его мозг мог работать только в одном направлении, и это направление уже было задано. Келлог сунул правую руку за пазуху спортивного клетчатого пиджака и что-то поправил внутри. Потом повернул свою мрачную вытянутую физиономию к Иверсону.

— У меня все в порядке? — поинтересовался Отто, застегивая среднюю пуговицу пиджака и поправляя воротник спортивной рубашки. — Ничего не видно?

— Все в порядке, — успокоил его Иверсон. — Ты похож на обычного любителя тенниса. Нет, шучу, шучу. Все отлично, Отто… Ты похож на страхового агента или бухгалтера, который взял отгул, чтобы купить что-нибудь своей жене.

— Надеюсь.

— Не беспокойся, все в порядке.

— Который час?

— Одиннадцать… Четырнадцать минут двенадцатого.

— Мне пора. — Келлог быстро обернулся. — Ну как, настроил, Тони?

Эубанк похлопал по откинутой крышке своего чемоданчика, лежавшего на заднем сиденье, и кивнул.

— Все готово.

Келлог вновь повернулся к водителю.

— Будешь ждать здесь?

— Не сдвинусь ни на дюйм, пока тебе не понадоблюсь.

— Ладно. — Келлог кивнул. — Я на десять минут, не больше.

Он открыл дверцу, неловко вылез, захлопнул и на мгновение задержался у машины, поправляя пиджак. Потом равнодушно миновал ювелирный магазин, прошел мимо входа в книжный, стоявший немного в глубине, и остановился перед витриной. Под нарисованным в нижнем правом углу Пегасом было написано: «Бен Фремонт бук эмпориум, основан в 1947 году». В другом углу на уровне глаз к стеклу было приклеено липкой лентой газетное объявление на всю полосу. В нем большими буквами сообщалось о выходе новой книги:

ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ ВЫ СТАНЕТЕ СВИДЕТЕЛЯМИ ТОГО, КАК ДЕЛАЕТСЯ ИСТОРИЯ ИЗДАТЕЛЬСКОГО ДЕЛА!

Келлог быстро пробежал глазами оставшуюся часть объявления.

После 35 лет замалчивания самая хулимая и восхваляемая книга в истории человечества, написанная американцем, переехавшим за границу, станет наконец доступной читателю!

ВЫ ДОЛЖНЫ ПРОЧИТАТЬ —

«Самую запретную книгу всех времен».

«Оссерваторе Романо», Рим

ВЫ ДОЛЖНЫ ПРОЧИТАТЬ —

«Самую непристойную книгу со времен Гуттенберга… Блестящее и незабываемое откровение одного человека».

«Ля Фигаро», Париж

ВЫ ДОЛЖНЫ ПРОЧИТАТЬ —

«Одну из самых честных и заслуживающих внимания работ в современной западной литературе».

Сэр Эсмонд Ингрем, «Таймс», Лондон

С ОГРОМНОЙ ГОРДОСТЬЮ ИЗДАТЕЛЬСТВО «СЭНФОРД-ХАУС» ПРЕДСТАВЛЯЕТ АМЕРИКЕ И ВСЕМУ МИРУ ПОЛНЫЙ И ОРИГИНАЛЬНЫЙ ВАРИАНТ СОВРЕМЕННОЙ ПОДПОЛЬНОЙ КЛАССИКИ КНИГУ «СЕМЬ МИНУТ», НАПИСАННУЮ ДЖ ДЖ ДЖАДВЕЕМ

Келлог не стал читать остальное, потому что уже видел объявление целиком в воскресном номере.

Он окинул беглым взглядом витрину, на которой возвышались три пирамиды, сложенные из «Семи минут». На светло-серой обложке был выдавлен бледный силуэт голой женщины, лежащей на спине с высоко поднятыми, слегка согнутыми и широко раздвинутыми ногами. Под написанным красными буквами заголовком стояла фамилия автора: «Дж Дж Джадвей» без всяких точек.

Да…

Келлог сунул правую руку в пиджак и вновь коснулся холодной металлической поверхности под левой мышкой. Он был готов.

Отто Келлог быстро вошел в ярко освещенный веселенький и тесный магазинчик. Прямоугольные столы в центре были завалены новыми поступлениями. Келлог подошел к ближайшему, где лежали «Семь минут», и огляделся по сторонам. В магазине были еще два покупателя: пожилой джентльмен, стоящий у полок с табличкой «Книги в тонкой обложке», и маленькая женщина, вероятно, заботливая мамаша, перебирающая книги для юношества. Неподалеку от покупателей толстуха в халате доставала из картонной коробки книги и раскладывала на столе.

Потом Келлог заметил еще одного человека. Футах в пятнадцати левее книжные шкафы были отодвинуты от стены и образовывали как бы нишу, открытую сторону которой загораживала стойка. На ней стоял кассовый аппарат и высилась еще одна стопа «Семи минут». На стуле за стойкой сидел худощавый мужчина лет сорока с бледно-розовой кожей и редеющими волосами. Лысина с лихвой возмещалась густыми каштановыми бакенбардами. Мужчина просматривал накладные. Его глаза казались искаженными за очками в толстой металлической оправе, нос с горбинкой и выступающая челюсть напоминали карикатуру, коричневый пиджак был застегнут не на те пуговицы.

Келлог видел его впервые, но догадался, кто это. Он затаил дыхание, робко приблизился к стойке и шумно выдохнул воздух.

— Привет! — поздоровался он голосом страхового агента, взявшего отгул, чтобы купить жене какую-нибудь книгу.

Близорукий продавец поднял голову, и на его лице немедленно появилась привычная улыбка.

— Доброе утро, сэр, — вежливо поздоровался он, встал и отложил в сторону накладные. — Я могу быть вам чем-то полезен или вы хотите просто побродить и посмотреть сами?

— Мистер Фремонт… Могу я видеть Бена Фремонта?

— Я Бен Фремонт.

— Очень рад вас видеть. Не помню, заходил к вам раньше или нет. У вас очень милый магазинчик. Надо бы читать побольше, но я так занят… половину жизни провожу в дороге. В нашей семье любитель книг — жена. Она одна из ваших покупательниц. Я хочу сказать, что она время от времени заходит к вам.

— Замечательно, — кивнул Фремонт. — Если бы вы назвали свою фамилию, я, несомненно…

— Нет, нет. Она просто изредка заглядывает к вам. Да… Я не позволяю ей тратить много денег. Вы же знаете женщин.

— Конечно, конечно.

— Я пришел сюда по ее просьбе. Сама она не может. У нее был камень в почках. Сейчас он вышел, и с ней все в порядке, но она по-прежнему лежит в больнице Святого Иоанна и хочет что-нибудь почитать. Телевизор временами ужасно надоедает.

— Сейчас многие стали больше читать именно благодаря телевидению, — с серьезным видом согласился Фремонт. — Ничто не может сравниться с хорошей книгой, и ваша жена, несомненно, знает это.

— С хорошей книгой, — повторил Отто Келлог. — Именно это я и хочу ей купить.

— Ну что же, у нас книги на любой вкус. Если бы вы дали мне хоть какую-то подсказку…

Келлог сделал шаг к стойке.

— Старушка читает все, даже по истории, но, по-моему, больше всего она любит беллетристику. Не думаю, что для чтения в больнице годится что-нибудь серьезное или печальное. Ей бы подошла книга, которую можно быстро и легко прочитать, книга с эдакой изюминкой. И что-то новое, действительно новое, что она наверняка еще не читала. Вчера вечером я спросил, что именно она хочет, но она ответила: «Отто, ты должен преподнести мне приятный сюрприз. Если хочешь достать что-то действительно хорошее, пойди к Бену Фремонту и спроси, что он предложит». И вот поэтому я здесь.

— Уверен, что мы сможем найти…

— Я тоже не сомневаюсь, — прервал его Келлог и, наклонившись над стойкой, понизил голос: — Мне кажется, она не станет возражать, если в книге будет немного натурализма. Ну, знаете, чего-нибудь этакого…

— Конечно, конечно, я понимаю.

— Только не поймите меня превратно. Она читает и серьезную, умную литературу, но ей ужасно понравилась «Леди Чаттерлей». В этой книге есть настоящая изюминка. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду? Книга должна относиться к классике, но и не быть скучной, поскольку моя жена в больнице. И если у вас есть что-нибудь хотя бы немного похожее и совершенно новое…

— Что-нибудь хотя бы немного похожее? — Бен Фремонт словно пробудился к жизни. — Как только вы начали описывать свою жену, я сразу понял, что вам предложить. Послушайте, у меня есть совсем новая книга, официально еще даже не поступившая в продажу. Она в десять раз лучше «Чаттерлей» и тому подобной классики, может, даже в сто раз лучше. Я говорю это каждой женщине, которая заходит в магазин, а я никогда не рекламирую плохие книги. Готов поспорить, что через пару недель глаза каждой жительницы Оуквуда, — да что там Оуквуда, всего Лос-Анджелеса! — будут прикованы к этой книге. — Фремонт схватил книгу из стопки, колонной стоящей рядом с кассой. — Вот. Ваша жена в больнице. Ни один врач не сможет выписать лучшего лекарства.

Келлог начал сдвигать очки на лоб.

— Что тут написано на обложке?

Указательный палец Фремонта уткнулся в заголовок.

— «Семь минут», автор Дж Дж Джадвей. Эту книгу не забудет ни одна женщина. Ваша жена… «Семь минут» встряхнут ее и страшно возбудят… И все же это настоящая литература.

— Литература… Я не уверен…

— Простите, я неточно выразился. Я хотел сказать, для искушенного читателя в ней нет ничего постыдного. Большинство же — не искушенные читатели, а болваны и тупицы. Прочитав ее, они могут оскорбиться, но, если вы знаете жизнь, вы по достоинству оцените потрясающую откровенность этой книги. Возьмите самых больших писателей этого направления: Клеланда, Лоуренса, Фрэнка Харриса, Генри Миллера. После Дж Дж Джадвея они покажутся вам детскими писателями. Они ничего не знают о сексе. В сексе никто не разбирался, пока не появился Джадвей и не придумал настоящий секс. Он придумал его для своих «Семи минут», только у него секс реальный, самый реальный, какой я когда-либо встречал.

— А вы сами-то ее читали?

— Дважды. Первый раз в Париже, издание «Этуаль». Французы запретили ее издавать на своем языке. Соединенные Штаты и Великобритания — на английском. Поэтому ее издали в Париже крошечным тиражом для туристов. Потом я прочитал, это, первое массовое издание. Разве вы не видели рекламное объявление в воскресной газете? «Самая запретная книга в истории».

— Почему «Семь минут» запрещали? — захотел узнать Отто Келлог. — Потому что она непристойная?

— Книга была запрещена… — Фремонт нахмурился. — Да, по-моему, можно сказать, что ее повсюду запрещали, поскольку считали непристойной. До тех пор пока один крупный издатель из Нью-Йорка не набрался смелости и не сказал: может, мир немного повзрослел и созрел, чтобы воспринять эту книгу, потому что, как бы она ни называлась — непристойной или еще как-нибудь, — все равно это шедевр.

— Как книга может быть одновременно и непристойной, и шедевром?

— «Семь минут» может. Она и то, и другое.

— А по-вашему, мистер Фремонт, эта книга непристойна?

— Кто я такой, чтобы судить? К тому же что такое «непристойность»? Есть слово из трех букв, которое одни считают грязным и непристойным, а другие — прекрасным. Так и с этой книгой. Некоторые, возможно даже большинство, назовут ее непристойной, но немало читателей будут считать ее достойной.

— Вы имеете в виду тех самых «искушенных» читателей?

— Им плевать на непристойности, если при этом они получат замечательное чтиво, которое помогает по-новому взглянуть на мир, на природу человека.

— И «Семь минут» помогут? — полюбопытствовал Келлог.

— Еще как!

— Несмотря на все запреты? О чем она?

— Она проста, как все гениальное, — ответил Фремонт. — Девушка, молодая женщина, лежит в постели и думает о любви. Такова основная сюжетная линия.

— Так весь сыр-бор из-за такой ерунды? — удивился Отто Келлог. — Вы уже почти уговорили меня, но когда сказали, о чем она… Это же скучно.

— Скучно? Подождите минуту, послушайте меня. Я сказал, что она лежит в постели, но она не просто лежит, а занимается любовью. И все это время думает, а Джадвей показывает, какие мысли у нее в голове относительно того, что происходит ниже пояса. Он описывает, что она думает о других мужчинах, с которыми спала, или о тех, с которыми хотела бы переспать. И то, как автор все это описывает, может свести с ума.

— Вот сейчас звучит немного лучше. — Келлог улыбнулся. — Несомненно, лучше. Думаете, моей жене понравится?

— Можете быть уверены, она забудет о своем камне, — улыбнулся в ответ Фремонт.

— Сколько?

— Шесть долларов девяносто пять центов.

— Чертовски дорого для такой маленькой книжечки.

— Динамит всегда используется в маленьких дозах, — парировал Фремонт. — Можете мне поверить, это настоящий динамит. Официально книга появится в продаже только на следующей неделе, а я продаю ее просто потому, что сюда раньше прислали. После рекламы в газете на «Семь минут» возник такой спрос, что пришлось начать продажу. Джадвей у меня уже расходится лучше всех.

— Уговорили. — Келлог достал бумажник. — С десятки сдача будет?

— Конечно.

Отто Келлог подождал, пока Фремонт выбьет чек, потом взял сдачу и книгу, которую продавец положил в полосатый бумажный пакет.

— Простите, что я оказался таким трудным покупателем, — извинился Келлог.

— Мне нравятся такие покупатели, — улыбнулся Бен Фремонт. — Я всегда рад возможности поспорить. Помогает поддерживать форму. И не беспокойтесь. Книга поможет вашей жене быстрее встать на ноги, поверьте мне. Всего хорошего.

Выйдя на улицу, Келлог сунул руку в пиджак и нажал рычажок на коробочке под мышкой. Потом торопливо направился к «форду», подняв над головой полосатый пакет. Из машины вылез Айк Иверсон с таким же пакетом и двинулся навстречу. Они встретились у ювелирного магазина.

— Как дела у Эубанка? — спросил Келлог.

— Громкая и чистая запись. Послушай, что-то ты там долго торчал.

— Беседы на литературные темы всегда занимают много времени. — Отто Келлог подмигнул и потряс пакетом. — Книга в пакете. Дункан будет доволен. Ладно, давай сравнивать.

Келлог достал «Семь минут», вытащил ручку и написал на первой странице свои инициалы и дату. Когда он закончил, Иверсон уже открыл свой экземпляр «Семи минут».

— Готов? Давай побыстрее покончим с этим делом, — сказал Иверсон. — Обложка и название те же, так?

— Так.

— Издательство, дата выхода в свет, знак охраны авторских прав — все совпадает, правильно?

— Правильно.

— Столько же страниц, да?

— Да.

— Давай сравним подчеркнутые отрывки в моем экземпляре с теми же в твоем.

— Давай, — кивнул Келлог.

Они быстро сравнили с полдюжины страниц.

— Все то же самое, — сделал вывод Иверсон. — Книги идентичны, Отто, согласен?

— Согласен.

— А сейчас нам придется нанести еще один визит мистеру Фремонту.

— Угу, — согласился Отто, пряча книгу в пакет.

— Отто, не забудь «Фарго».

Келлог сунул руку в пиджак, нашел на портативном устройстве «Фарго Ф-600» нужную кнопку рядом с микрофоном и нажал на нее.

— Включил.

Она направились в книжный магазин.

Фремонт продолжал стоять за стойкой. Сейчас он наливал колу в огромный бумажный стакан. Келлог шел первым, а Иверсон следовал за ним.

Фремонт поднес стакан к губам, когда узнал Келлога.

— Здравствуйте еще раз…

— Мистер Фремонт, вы Бен Фремонт, владелец «Бен Фремонт бук эмпориум»?

— Что вы имеете в виду? Конечно. Вы же сами знаете.

— Мистер Фремонт, мы должны официально представиться. Я сержант Келлог из отдела по борьбе с проституцией ведомства шерифа округа Лос-Анджелес. — Он показал и спрятал в карман значок. — Мой партнер — инспектор Иверсон, тоже из отдела по борьбе с проституцией.

— Я… я не понимаю, — изумленно пробормотал владелец книжного магазина. Он резко поставил стакан на стойку и расплескал колу. — Что происходит?..

— Бен Фремонт, — прервал его Келлог, — вы арестованы за нарушение статьи триста одиннадцать пункта два уголовного кодекса штата Калифорния. В этой статье говорится, что каждый человек, который намеренно распространяет непристойную продукцию, совершает преступление. В подпункте «а» разъясняется, что непристойностью считается то, что у среднего, по общепринятым стандартам морали, человека вызывает похоть, иными словами — то, что выходит за рамки нравственных правил общества и не несет в себе никакой социальной значимости. Окружной прокурор считает, что книга под названием «Семь минут», которую написал Дж Дж Джадвей, будет признана в суде непристойной, и, следовательно, вы подлежите аресту за распространение этой книги.

Лицо Бена Фремонта посерело. Он открыл рот и схватился за край стойки, тщетно пытаясь найти слова.

— Подождите минуту… Подождите, вы не можете арестовать меня. Я просто продаю книги. Таких, как я, тысячи. Вы не можете меня арестовать.

— Мистер Фремонт, вы арестованы, — сообщил Отто Келлог. — Чтобы не причинять себе дополнительных неприятностей, делайте то, что мы вам скажем. Нам нужны накладные на «Семь минут» от издательства «Сэнфорд-хаус». Мы конфискуем все экземпляры «Семи минут», находящиеся в вашем магазине. Мы также снимем с витрины газетное объявление и другие материалы, рекламирующие эту книгу.

— А я?

— Я думал, вы знаете, как происходит арест. На улице нас ждет полицейская машина. Вам придется поехать с нами в контору шерифа на Уэст-Темпл-стрит.

— В контору шерифа? За что? Черт побери, я не преступник.

— За продажу непристойной книги, — неожиданно рассердился Келлог. — Разве вы мне сами не сказали десять-пятнадцать минут назад…

Иверсон быстро положил руку на плечо коллеги.

— Одну минуту, Отто. Позволь мне рассказать джентльмену о его правах. — Он повернулся к Бену Фремонту. — Мистер Фремонт, все, что вы сказали перед арестом и что сказали сейчас, записано на магнитофон с помощью устройства, которое находится у сержанта Келлога. Перед арестом напоминать о правах мы не должны. Сейчас же, когда вы арестованы, я должен напомнить вам, что вы не обязаны отвечать на вопросы и имеете право вызвать адвоката. Сейчас вы знаете о своих правах и должны сами решить: будете отвечать на вопросы или нет.

— Вы больше не услышите от меня ни слова, черт побери! — закричал Фремонт. — Я буду молчать до тех пор, пока не приедет адвокат.

— Можете позвонить ему, — спокойно сказал Келлог, взяв себя в руки. — Позвоните своему адвокату и пригласите его в контору шерифа.

Гнев Фремонта внезапно прошел, и остался только страх.

— У меня… у меня нет адвоката. Я хочу сказать, что не знаю ни одного адвоката. У меня есть только бухгалтер. Я просто…

— Суд может назначить вам адвоката!.. — начал Келлог.

— Нет, нет, подождите, — прервал его Фремонт. — Вспомнил. Когда агент «Сэнфорд-хаус» в Калифорнии продавал мне книги, он сказал, что, если возникнут какие-нибудь неприятности, я должен немедленно позвонить ему, потому что издательство собирается защищать свою книгу. Издатель, молодой Сэнфорд, пообещал в случае необходимости достать всем адвокатов. Я хочу позвонить их агенту. Можно?

— Звоните куда хотите, — кивнул Келлог. — Только побыстрее.

Фремонт схватил трубку, но, прежде чем набрать номер, посмотрел на полицейских. Ему в голову, казалось, пришла новая мысль, и он не знал, высказать ее или промолчать.

— Послушайте, парни. Вы хоть представляете, что делаете? — спросил он дрожащим голосом. — По-вашему, это все ерунда? Думаете, что просто арестуете бедного торговца книгами, и все? Ничего подобного! Знаете, что вы делаете? Вы арестовываете вместе с книгой мертвого писателя и все то, что наболело у него в душе. Вы арестовываете свободу, одну из наших демократических свобод, и если вы считаете это ерундой, посмотрим, что будет…

Лишь проезжая по Уилширскому бульвару, где-то посередине между адвокатской конторой в Беверли-Хиллз, которую он только что навеки оставил, и своей трехкомнатной квартирой в Брентвуде, Майк Барретт полностью осознал случившееся.

Наконец после стольких лет борьбы он обрел свободу.

Он стал свободным человеком. Он добился своего.

Краешком глаза Майк видел картонную коробку на соседнем сиденье. Час назад он наполнил ее личными бумагами и вещами, скопившимися в столе орехового дерева, за которым он просидел два года. В коробке лежали атрибуты неудавшейся карьеры второсортного адвоката, на которую он потратил десять лет из своих тридцати шести. Сама картонка и сам факт ее изъятия символизировали его победу (о которой он мечтал не одну бессонную ночь, полную ненависти к самому себе), которой он уже и не чаял добиться.

Это событие требовало праздника: торжественного шествия под триумфальной аркой или, по крайней мере, цветочных гирлянд. Все это ярко рисовало ему воображение, но требовалось и какое-то реальное празднование победы и успеха. Крепко держа руль одной рукой, Майк другой развязал узел галстука и сдернул его. Потом расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и распахнул воротник. Чем не праздник — без галстука в самый разгар рабочего дня. Lèse-majesté[1] в царстве Американской ассоциации адвокатов, если вы сами не majesté.

Потом ему на ум пришла латинская фраза. Rex non potest peccare. «Король не может ошибаться».

Господи, какой замечательный день! Прекрасное солнце! Прекрасный Город Ангелов! Улицы полны прекрасными людьми, его подданными! Прекрасная «Осборн энтерпрайсиз»! Прекрасная Фей Осборн! Все друзья прекрасны… может, не все, за исключением Эйба Зелкина. Эйб сам был прекрасным парнем, но через несколько часов их дружба могла кончиться. Майк сразу почувствовал вину, и его радостное лицо омрачила печаль.

Внезапно он заметил, что его «понтиак» с опущенным верхом едет по Уэствуду, тротуары которого заполнены людьми. Но это были не его подданные, рукоплещущие ему в великий день. Они напоминали ему Эйба Зелкина, укоряющего Майка за предательство, за то, что он продал друга.

Честный Эйб. Кому, черт побери, нужна эта совесть с ее постоянными придирками, когда ваш друг — Честный Эйб?

И все же, как ни странно, если честно, то именно Зелкин бросил семена, которые проросли в этот день: разрыв между Зелкином и Барреттом, союз Барретта с Осборном. Он принялся отслеживать начало этой перемены, по кусочкам восстановил все, чтобы подготовиться к объяснению с Эйбом за ланчем.

Где же все началось? В Гарвардском университете? Нет. Все началось, когда они водили дружбу с Филом Сэнфордом и жили в одной комнате. Нет, точно не в Гарварде, а позже, в Нью-Йорке. Но не в той адвокатской фирме, похожей на огромную фабрику, в которой Майк начинал и которая ему страшно не нравилась. Его всегда больше интересовала защита прав человека, а не имущественные дела. Правда, сейчас все это казалось чистой воды идеализмом, а Майк виделся себе скудоумной деревенщиной. Все началось, когда он перешел в «Гуд гавенмент инститьют» на Парк-авеню, где все жалованье состояло из заплаток для локтей поношенных пиджаков и цитат из Кардозо и Холмса[2] о высшей цели правосудия. «Гуд гавенмент инститьют» — фонд, поддерживаемый двадцатью крупными промышленными компаниями для успокоения нечистой совести. Все дела попадали туда из Американского союза гражданских свобод, и все клиенты были жертвами несправедливости и обездоленными людьми. Шесть лет работы в институте Майк считал, что борется с настоящими врагами, пока не понял, что институт — всего лишь декоративная ветряная мельница, созданная для рекламы общественной деятельности учредителей. Через шесть лет он узнал имена настоящих врагов, узнал, что делал не то, что нужно, узнал, что помощь другим — попросту обман. За шесть лет он понял, что им просто манипулировали люди, обладающие властью. Когда они с Эйбом Зелкином увидели это, то ушли из института.

Они уволились с интервалом в месяц. Барретт ушел первым. Его разочарование в институте стало особенно невыносимым после смерти матери. Майка потрясло то, что новое лекарство, которое должно было поддерживать жизнь матери, на самом деле ускорило ее кончину. А поскольку у него был нюх охотничьей собаки, он вскоре узнал о других случаях безвременных смертей от апластической анемии — результата побочного действия этого лекарства. Возмущенный Барретт уже прикинул план судебного процесса, нашел подходящего истца и в конце концов написал докладную записку директору института, в которой требовал предъявить обвинение одной из самых известных и крупных фармацевтических компаний Америки. Барретт просил выделить деньги на проведение полного дознания, так как считал, что, если расследование подтвердит его подозрения, необходимо подать на фармацевтическую компанию в суд или потребовать слушания дела перед федеральной комиссией по фармацевтической и пищевой промышленности. Он не сомневался, что получит разрешение на проведение такого расследования.

Через несколько дней Майка Барретта вызвали в кабинет директора. Директор говорил, а Барретт изумленно слушал. Предложение провести полное расследование, за которым должен последовать судебный процесс против фармацевтической компании, было отклонено советом директоров. Доказательства Барретта сочли слишком легковесными, и к тому же… дело не совсем ясное, поэтому оно не интересует институт. Изумление Барретта продлилось всего сорок восемь часов, за которые он методом осторожных расспросов узнал правду. Оказалось, что одним из главных покровителей института была именно та фармацевтическая компания, против которой Барретт хотел возбудить дело.

На другой день Майк Барретт уволился из «Гуд гавенмент инститьют».

Эйб Зелкин, тоже разочарованный, ушел через месяц.

Перед обоими встал выбор. Насколько помнил Барретт, Зелкин сделал свой выбор первым: он переехал в Калифорнию, сдал экзамен на право занятия адвокатской практикой и устроился на работу в лос-анджелесское отделение американского союза гражданских свобод.

Барретт оказался слишком большим циником, чтобы последовать примеру друга. Он принял собственное решение. Если не можешь бороться с врагами, стань таким же, как они. Майк решил войти в мир власти, большого бизнеса, в правительственные круги. Если он и собирался по-прежнему помогать кому-нибудь, то только одному человеку — самому себе. Взрослые дяди играли в игру под названием «деньги». Майк тоже стал взрослым. Прощай, восьмитысячное жалованье плюс крошечные премии. Привет, новая жизнь с окладом восемнадцать тысяч в год и новой целью — стать одним из них, одним из власть предержащих.

Новая жизнь началась с должности младшего помощника в огромной адвокатской конторе на Мэдисон-авеню, которая была похожа на улей с четырьмя десятками адвокатов и специализировалась на корпоративном праве. Он два года терпел эту скуку. Работа была чисто технической и однообразной. Ему редко представлялась возможность лично увидеть клиента, и он ни разу не попал в зал судебных заседаний, о чем так мечтал в студенческие дни. Начальство считало, что их подчиненные должны посвящать свободное время нью-йоркской светской и культурной жизни. Перспективы серьезного финансового успеха почти не было. Поскольку он чувствовал себя несчастным и был невесел, его скромная светская жизнь тоже была безрадостна. У Барретта были два романа: с привлекательной разведенной брюнеткой и хитрой рыжеволосой фотомоделью. С плотской точки зрения обе удовлетворяли его, но в других отношениях — нет. Он скучал наедине с собой, а теперь стал скучать в обществе.

Наконец положение начало проясняться. Прежде он хотел перейти на другую сторону — перестать пыжиться, присоединиться к «ним» и стать одним из «них». О, они встречали каждого «фауста» с распростертыми объятиями, засыпали радужными обещаниями, кормили не хлебом, а пирожными, а потом запирали в темницу корпоративного права и выбрасывали ключ от нее. Да, сейчас положение прояснилось. Сильным мира сего можно служить, но присоединиться к ним оказалось не так-то легко, потому что на вершине мало места, потому что кто-то должен именно служить им и потому что их волшебная власть действовала безотказно. Или, по крайней мере, так казалось Барретту, когда он переживал пору глубокого отчаяния.

Требовалась решительная перемена, и в один прекрасный день она стала возможна. В своем ежемесячном письме Эйб Зелкин сообщил, что в Лос-Анджелесе есть много хорошо оплачиваемых мест для способных и опытных адвокатов. Зелкину самому предложили несколько таких мест, и, хотя он отклонил предложения, одно-два из них, надо признаться, казались очень заманчивыми. После этого письма Барретт постоянно думал о Калифорнии и вскоре решил туда переехать.

Он сдал адвокатские экзамены и через несколько месяцев уже работал в небольшой, но очень почтенной конторе под названием «Тэйер и Тёрнер» на Родео-драйв в Беверли-Хиллз. Кроме него там работали еще четырнадцать адвокатов. Все клиенты были либо знаменитыми, либо богатыми, или и знаменитыми, и богатыми одновременно. Близость к успеху еще раз зародила в нем надежду на богатство. После двух тяжелых лет, проведенных в библиотеке фирмы, в кабинете, в судах и конторах богатых клиентов, он постепенно стал специализироваться на налоговом праве. Барретт мало-помалу начал приходить к выводу, что судьба не предначертала ему успех.

Он обладал многими достоинствами и мог здраво оценивать их. Да, он не античный красавец, но у него мужественное обветренное лицо с морщинами в уголках прищуренных по привычке глаз и приподнятыми бровями. Эта привычка отражала его скептицизм и разочарование в жизни. Среди его предков были поляки, валлийцы и ирландцы, от которых ему передались густые черные волосы, выразительные глаза, короткий прямой нос, впалые щеки и квадратная челюсть. Его рост почти достигал шести футов, а покатые широкие плечи и жилистое тело свидетельствовали о том, что когда-то он занимался плаванием. Несмотря на свой несколько беззаботный внешний вид, он, как всякий мужчина, знал, что внутри у него как бы сидит еще один человек, настороженный, всегда начеку, будто спринтер, ждущий выстрела стартового пистолета. Только никакого пистолета не было.

Трудился Барретт на совесть и весь рабочий день был серьезным и сдержанным человеком. В свободное же время он производил впечатление обаятельного молодого человека (если не пребывал в угрюмом настроении), поскольку обладал здоровым чувством юмора, знал, чем развеселить других людей, и понимал, почему они ведут себя так, а не иначе. Он обладал даром оратора, но пользовался им довольно редко. Он много читал и даже когда-то собирался поступить на факультет литературы, но, с другой стороны, хотел быть практичным, а юриспруденция предлагала для этого более широкие возможности. Еще Барретт обладал двумя уникальными качествами, идеально подходящими для профессии адвоката. У него была почти сверхъестественная память. Примерно такая же, как у раввина Элиа из Литвы, который помнил содержание двух с половиной тысяч научных трудов, включая Талмуд и Библию, и кардинала Меццофанти, куратора Ватиканской библиотеки, жившего в девятнадцатом веке и изучившего сто восемьдесят шесть языков и семьдесят два диалекта. Более того, глаз Барретта обладал свойством фотоаппарата навсегда запечатлевать увиденное. Майк Барретт мог прочитать наизусть большую часть свода законов Хаммурапи, завещание Шекспира и эпитафию сэра Джона Стрейнджа («Здесь лежит честный адвокат по имени Стрейндж»), Второе его уникальное качество — любознательность. Он получал удовольствие от всевозможных загадок, тайн, игр. Майк знал, что идеально подходит для поприща адвоката, но особенно его привлекала в этой профессии возможность бросить вызов другим людям. По сравнению с юриспруденцией литература казалась простым развлечением и как бы размораживанием прошлого.

Но несмотря на достоинства, лежащие на поверхности, в глубинах характера коренились изъяны и определенные недостатки. Майк прекрасно знал о них, потому что часто размышлял о своем характере часа в три утра. Он был искушенным адвокатом, но ему не хватало денежного чутья и хватки. Будучи созидателем по своей природе, он стеснялся рекламировать себя, стеснялся почивать на лаврах, когда удавалось их снискать Он был слишком задумчивым и интеллигентным, может быть чересчур склонным к самоуничижению, чтобы публично рекламировать себя или свою роль в делах. Майк Барретт не был ни экстравертом, ни интровертом, скорее уж противоречивой натурой. Наверное, часто думал Барретт, когда он остался один, пострадало его эго.

Барретт сомневался, что руководители, Тэйер и Тёрнер, когда-либо считали его уникальным человеком. И хуже всего — да, хуже всего для него было то, что он и сам не верил в полезность своей работы, в ее важность, считал ее лишь средством, с помощью которого можно жить как хочется. И как ни старался он скрыть этот недостаток рвения, руководство, будто чуткий радар, прекрасно улавливало его. Положение складывалось, по мнению Майка, такое же, как если бы Генри Дэвид Торо[3] в конце концов стал адвокатом по налоговым делам.

Он зашел в тупик, решил Майк, несколько месяцев тому назад. Работа стала утомительной и скучной, подобно однообразному ежеутреннему пробуждению, а Лос-Анджелес, как однажды выразилась родственная душа, был, «черт побери, простым чередованием прекрасных дней». С отчаяния Барретт даже обратился за помощью к психоаналитику, но четыре пятидесятиминутных сеанса не прогнали ощущение бесполезности жизни. Ему совсем не хотелось обсуждать своих умерших родителей или по-настоящему углубляться в свое нездоровое подсознание. Поэтому на пятый сеанс Барретт не пошел.

Потом однажды вечером будто рассеялся туман и пробился проблеск надежды, а еще через несколько недель случилось маленькое чудо, быстро переросшее в большое.

Сначала надежду подал Эйб Зелкин, превратившийся к тому времени в видного члена лос-анджелесского общества с большими связями. Эйб решил уйти из американского союза гражданских свобод и открыть собственную фирму. Он надеялся на приток клиентов, о которых они с Барреттом когда-то мечтали, и дел, которые обогатят их как духовно, так и материально. Как всегда, особенно его привлекала возможность бросить вызов несправедливости, бесчеловечности и безжалостному эгоизму. Для открытия фирмы Зелкину был нужен партнер, и он хотел, чтобы этим партнером стал Барретт.

Предложение снова обрести молодость и бодрость и наполнить дни полезными делами взволновало Барретта. Он станет независимым, оживет, вновь начнет помогать людям. У него будет все, за исключением того, о чем он так долго мечтал и чего так жаждал, — богатства, которое дарило власть.

Барретта очень заинтересовало предложение Эйба Зелкина, но все же он заколебался и решил хорошенько его обдумать. Он хотел быть уверенным в правильности своего следующего хода. Да, стать адвокатом от идеализма очень заманчиво. Зелкин сказал, что можно не спешить с ответом, поскольку ему самому необходимо закончить кое-какие дела. И только потом Барретт должен дать ответ. Если он будет положительным, они создадут свою фирму.

Эту надежду ему подарил Зелкин. А четыре недели спустя, как голубое видение из тумана, возникло предложение Осборна. Тогда-то Майку Барретту и стало казаться, что он наконец добился своего.

Сейчас он словно очнулся от сна и с удивлением обнаружил, что свернул с Уилширского бульвара на бульвар Сан-Винсенти и почти добрался до дома. На Баррингтон-авеню он притормозил возле «Торселло» (владелец здания запомнил свой медовый месяц в Италии на всю жизнь), шестиэтажного дома с бассейном во внутреннем дворике. Майк снимал здесь трехкомнатную квартиру.

Барретт въехал в подземный гараж, вылез из машины и посмотрел на часы. До встречи с Зелкином оставался час, уйма времени, чтобы вновь принять душ, переодеться в более легкий костюм и отрепетировать то, что он должен сказать Зелкину.

Он обошел машину, нагнулся, вытащил картонную коробку, словно тяжелую ношу прошлого, и живо отправился к лифту, который поднял его на третий этаж «Торселло». Пройдя по коридору, открыл дверь и поставил коробку в темный чулан.

Жалюзи на окнах были опущены, и в квартире царила прохлада. Квартира показалась менее удобной и более чужой, чем раньше, но, с другой стороны, стала красивее. И это тоже благодаря Фей, которая, как большинство богатых женщин, которым некуда девать время, обладала задатками декоратора. Впервые увидев его мебель, она возмутилась: «Ну и вкусы у этих домовладельцев! Из какого века эта мебель? Ранний Сан-Фернандо Вэлли?» Вскоре старый продавленный диван был заменен дорогой копией строгой софы в стиле «чиппендейл», стены обтянуты тканью, лампы утоплены в потолок; в одном углу появились стол с откидной крышкой конца Викторианской эпохи и французский стул орехового дерева в деревенском стиле. После первого стремительного налета неуклонное наступление хорошего вкуса получило продолжение. Майк Барретт смирился с кофейным столиком из стали и стекла, слишком низким, чтобы использовать его по назначению. Об этот столик он лишь то и дело спотыкался по утрам, отчего окончательно просыпался. И самое последнее новшество: телефон был спрятан в резной деревянный шкафчик, который попал на улицу Декораторов в Лос-Анджелесе из парижской Свисс-Вилидж. На нем стояла лампа и две хрупкие фарфоровые вазочки, сделанные в Лиможе. Когда Майк был один, как сейчас, он менял местами вазы и телефон.

Поставив вместо телефона в шкаф вазы, он набрал номер телефонистки в холле.

— Это Майк Барретт. Мне кто-нибудь звонил?

— О, я рада, что вы вернулись, мистер Барретт. За последние полчаса было два очень важных междугородных звонка от мистера Филиппа Сэнфорда из Нью-Йорка. Он просил вас немедленно перезвонить и оставил свой служебный и домашний телефоны.

— Ну-ка, посмотрим. Сейчас в Нью-Йорке только двадцать минут четвертого. Наберите его контору.

Встав с софы, Майк снял и отбросил в сторону рубашку, потом отправился на кухню выпить. Готовя напиток, он думал о Филиппе Сэнфорде. Его звонки всегда отличались двумя странностями. Он звонил очень редко, всего несколько раз в год, и только вечером. Звонил он обычно просто так, как подтверждение того, что старая дружба не забыта. Бедняга Сэнфорд получал мало душевного тепла от жены, а его отец-тиран вообще не знал, что это такое. Но сегодняшние утренние звонки отличались от обычных. Во-первых, рано, во-вторых, срочные. Барретт задумался, с чего бы это.

Отпивая шипучий напиток из корнеплодов, приправленный мускатным маслом, Барретт вспоминал давнего приятеля и их дружбу, которая была гораздо старше дружбы с Эйбом Зелкином, хотя и не такой легкой. После Гарварда, когда они с Филиппом приехали в Нью-Йорк, Барретт стал фанатично помогать другим, а Сэнфорд начал работать редактором в знаменитом издательстве своего отца. В то время Майк часто встречался со своим товарищем по комнате в общежитии. Он не только любил Фила, но и многим был ему обязан. Сэнфорд помогал ему в тот трудный год после смерти матери. Даже когда Сэнфорд женился, они продолжали регулярно раз в неделю обедать в ресторане «Барокко» и время от времени ходили на спортивные состязания в Мэдисон-сквер-гарден. После переезда в Калифорнию Барретт видел Сэнфорда всего раз пять, и эти встречи оставили не очень приятные воспоминания. Фил всегда делался угрюмым, когда говорил о жене и двух детях. Он очень переживал и по поводу своего бесправного положения в «Сэнфорд-хаус», где отец правил единолично.

Три с небольшим месяца назад, когда Майк Барретт прилетел на день в Нью-Йорк по какому-то делу, они поужинали в «Оук-рум» в «Плазе». Эта встреча прошла веселее, чем обычно. За время между этой и последней встречей жизнь Сэнфорда очень изменилась. Впервые он получил возможность показать, на что способен. Тогда, в ресторане, его переполняло не только беспокойство, но и воодушевление.

У гиганта издательского дела, Уэсли Р. Сэнфорда, отца Фила, внезапно случился сердечный приступ. Хотя приступ был легким, он стал весьма недвусмысленным предостережением, и Сэнфорд-старший решил уйти в отставку. Этот больной седой исполин, при котором «Сэнфорд-хаус» давно превратился в покровителя и открывателя дарований, писателей, награжденных Нобелевскими, Пулитцеровскими и Гонкуровскими премиями, посчитал, что издательство осталось без головы. На своего единственного наследника, Фила, могучий Уэсли всегда смотрел снисходительно и даже с презрением. Создалось впечатление, будто он, добившийся всего в жизни собственными руками, давно разуверился в возможности родить подобного себе отпрыска. Он считал своего сына ничтожным слюнтяем, неопытным, вечно поющим за упокой. Такое мнение отца угнетало Фила, а то, что он так долго сносил грубое обращение и не уходил из издательства, оказало влияние и на его жену, которая тоже стала считать Фила бесхребетным слабаком.

Слухи о том, что Уэсли Р. Сэнфорд оставил свое процветающее издательское дело, быстро долетели до Уолл-стрит. Огромные коммуникационные конгломераты, пытающиеся расширить сферу своих интересов, очень хотели купить прибыльное и престижное издательство. Едва придя в себя после приступа, Уэсли Р. Сэнфорд стал подумывать о его продаже. Но тут к его постели пришел единственный сын, который впервые в жизни попросил отца дать ему шанс. То ли болезнь лишила Уэсли Р. Сэнфорда твердости, то ли он давно ждал такой просьбы от наследника, так или иначе, старик севшим голосом ответил сыну, что даст ему попробовать.

Уэсли Р. Сэнфорд дал сыну два года, чтобы тот доказал, что способен стать независимым издателем. Если за это время престиж фирмы вырастет, она останется собственностью семьи, Филипп станет ее президентом, а потом и владельцем. Если же Филипп не сумеет добиться успеха и наломает дров, его отстранят от руководства компанией и она будет продана.

Не привыкший принимать независимые решения и командовать, Филипп Сэнфорд начал карьеру неудачно. Из двадцати книг, изданных за первый год, почти все провалились. Остальные едва покрыли затраты, и лишь несколько принесли маленькую прибыль. Ни одну из них нельзя было как-то отметить и уж тем более назвать бестселлером. Ни одна из них не попала в какой-нибудь книжный клуб и не была допечатана позже в бумажной обложке. В конце концов Филипп Сэнфорд впал в черное отчаяние и, осмелев из-за этого, решил попытаться обрести полную самостоятельность. Он надумал издать то, что хотел, а не то, что нравилось отцу. Филипп приобрел права на повесть, которую с восхищением прочитал, возвращаясь морем из Гавра в Нью-Йорк. Эта книга была под запретом не только в англоязычных странах, но и во всем мире. Она называлась «Семь минут», и на нее Филипп поставил все свое будущее.

Во время последнего нью-йоркского ужина Сэнфорд с увлечением расписывал достоинства «Семи минут». Впервые современный общественный климат благоприятствует появлению такой книги, утверждал он. Западный мир, который наконец-то принял «Любовника леди Чаттерлей» и «Фанни Хилл», достаточно созрел, чтобы принять и «Семь минут». Книга уже печаталась в типографии, и интерес к ней в издательском мире рос не по дням, а по часам. Она обещала стать супербестселлером. После этого успеха Сэнфорд получит издательство, обеспечит себе будущее и станет свободным человеком. Почти весь ужин Фил проговорил о себе, и на то, чтобы поинтересоваться, как дела у Барретта, осталось всего десять минут. Майк пожаловался на свою несостоявшуюся карьеру у Тэйера и Тёрнера, а единственными лучиками света назвал предложение Эйба Зелкина и свою любовь к дочери Уилларда Осборна.

И вот сегодня Сэнфорду неожиданно понадобилось срочно о чем-то поговорить. Майк, хорошо знавший характер друга, с любопытством гадал, к чему такая спешка.

В этот миг зазвонил телефон.

— Алло? — сказал он, снимая трубку.

— Майк? — Это был голос не секретарши, а самого Сэнфорда, который сразу взял трубку, что лишний раз подчеркивало важность разговора. — Это ты, Майк?

— Я. Как поживаешь, Фил? Извини, что тебе пришлось столько раз звонить. Я недавно вернулся домой. Как дела?

— Как обычно, как обычно, если ты имеешь в виду семью. Я звоню по делу. Майк, я очень рад, что ты быстро перезвонил.

Барретт сразу заметил, что Фил нервничает и суетится, а это было очень на него непохоже.

— Ты говоришь таким тоном, будто что-то случилось. Я чем-нибудь…

— Да, ты можешь помочь мне.

— Выкладывай.

— Майк, помнишь, во время нашей последней встречи я рассказывал, как неудачно прошел у меня первый год? Я имею в виду мои собственные книги, а не книги Уэсли Р.

Барретт знал, что Фил всегда называл отца Сэнфорда-старшего Уэсли Р. и никогда — «отцом».

— Да, но у тебя тогда было такое оптимистическое настроение…

— Вот именно. Потому что у меня есть одна книга, «Семь минут» Дж Дж Джадвея, на которую я поставил. Или все, или ничего! Помнишь?

— Помню, — подтвердил Барретт. — Книга, которую тридцать пять лет боялись издавать. Я видел твое рекламное объявление в воскресной газете. Потрясающе!

— Ты получил книгу? — встревоженно поинтересовался Сэнфорд. — Я послал тебе авиапочтой сигнальный экземпляр.

Взгляд Барретта виновато переместился на дверь в спальню. Он получил книгу около трех недель назад, но она до сих пор лежала неоткрытая на столике рядом с его двуспальной кроватью. Майк собирался прочитать ее и поздравить друга с успехом, но за эти три недели в его жизни произошло столько важных событий, что у него просто не дошли до нее руки. Черт бы побрал добрые намерения!

— Да, я получил ее, Фил. Она лежит рядом с кроватью. Каждый день я собираюсь поблагодарить тебя и пожелать успеха, но у меня дел по горло. Я просмотрел книгу и согласен, что она супербестселлер.

— Все верно, — возбужденно согласился Сэнфорд. — Судя по всему, она станет самой сенсационной книгой года, а может, самым большим бестселлером десятилетия. Ты даже понятия не имеешь, что сейчас творится в книжных магазинах. Мы еще не объявили официально о ее выходе в свет и тем не менее вышли на второе место по количеству заявок. При тираже двести тысяч экземпляров уже набрали заказов на сто тридцать тысяч. Понимаешь, что это значит, Майк? Черт, ты должен разбираться в книжном деле после стольких лет знакомства со мной. Обычно, когда дело касается первого издания неизвестного писателя, а в случае с Джадвеем это именно так, печатают не больше четырех тысяч экземпляров. Продавцы могут насобирать тысячи две заказов. Ты отправляешь их, но это еще не значит, что ты уже продал две тысячи книг. Через год, в лучшем случае через полгода реализуется штук семьсот пятьдесят. Это самая темная часть книжного бизнеса. Огромное количество критических рецензий и рекламных кампаний практически мало что значат. Очень редко, раз в несколько лет, если издателю очень повезет, попадается «блокбастер», бестселлер, и тогда первая же книга неизвестного писателя продается с реактивной скоростью. «Семь минут» относятся именно к таким бестселлерам. Одни запреты на ее издание уже стали достаточной рекламой, не говоря о криках, что это непристойная книга. Кстати, все совсем наоборот. Сейчас впервые за тридцать пять лет люди смогут прочитать ее и сами судить о ее нравственных достоинствах. Итак, у нас теперь заказов на сто тридцать тысяч экземпляров, и, я уверен, мы реализуем все двести уже через неделю. И это только начало, Майк. Как только она появится в книжных магазинах по всей стране, люди начнут говорить о ней, обсуждать, ажиотаж будет постоянно поддерживать спрос. Мы сможем продать триста… четыреста тысяч через несколько месяцев. Все это как минимум. Потом объявим конкурс на самое выгодное предложение на переиздание ее в мягкой обложке. Когда издатели увидят, что читатели приняли ее, они начнут просить у нас продать право на переиздание, что сразу же может принести миллион долларов, не говоря уже о будущем. «Сэнфорд-хаус», купив авторские права, получает еще пятьдесят процентов прибыли от продажи ее в мягкой обложке. Понимаешь, что я имею в виду, Майк? Здесь не видно предела. Знаешь последние цифры по «Любовнику леди Чаттерлей»? В твердом переплете и мягкой обложке ее продали более шести миллионов экземпляров, а сейчас цифра, скорее всего, приближается ко всем семи. А наши «Семь минут», возможно, похлеще «любовника». Ты знаешь, при каких обстоятельствах мне удалось оказаться во главе издательства. Ты знаешь, что это для меня значит, Майк. Никто, кроме тебя и моих родных, не знает этого.

Почти истерический поток слов внезапно остановился, и в трубке стало раздаваться только тяжелое дыхание.

— Да, знаю, — согласился Барретт. — Мне кажется, ты наконец добился своего.

— Я добьюсь своего, Майк, если ничего не случится.

— Но что может… — автоматически начал Барретт.

— Цензура, — прервал его Фил Сэнфорд. — Я ничего не добьюсь, если полиция не позволит магазинам ее продавать, а читателям — покупать. Если это произойдет, я не только не добьюсь никакого успеха, но потерплю полное фиаско. Уэсли Р. даст мне под зад так же, как моя красавица Бетти. Я лишусь своего дела и своих детей. У меня не останется средств к существованию, кроме фонда матери, а этого страшно мало, поверь мне, Майк.

Барретта начали немного раздражать дурные предчувствия друга.

— Фил, ты издаешь хорошую книгу и почему-то ждешь беды, когда ею даже не пахнет. Слишком мало шансов, что цензура запретит продавать «Семь минут». Мы сейчас живем совсем в другое время, когда все знают, что у королев тоже есть бедра, и не только бедра, но и кое-что другое. В каждой аптеке сейчас можно купить «Фанни Хилл». Помнишь, как мы зачитывались в юности копиями, сделанными на ротаторе? Помнишь «эту роскошную щель в женской плоти, которая приветствует приятный, обросший волосами мужской орган»? А помнишь, как в «Леди Чаттерлей» Конни «обняла его белые стройные бедра и привлекла его к себе так, что ее раскачивающиеся груди касались кончика взметнувшегося вверх фаллоса»? И этого продано… сколько, ты сказал?., шесть или семь миллионов экземпляров. Значит, жизнь изменилась и так будет продолжаться вечно или до тех пор, пока людям не надоест и они опять не вернутся в век многоточий и примечаний. Но если это произойдет, то в далеком будущем, а не сейчас. Люди перестали бояться секса, особенно когда его описывают с искусством.

— Книгу Джадвея запрещали не просто из-за секса, — прервал Сэнфорд, — а потому что об определенном сексе нельзя говорить.

— Мне наплевать, в чем там дело, — ответил Барретт. — Множество специалистов, тайком прочитавших твои «Семь минут», публично заявили, что это произведение искусства. У тебя не будет проблем. Ты ждешь проблем, которых не существует.

— Подожди, Майк, я к этому и веду. Поэтому я и пытался найти тебя. Понимаешь…

Внезапно Барретт как бы прозрел. Его друг привык жить в будущем, рисовать грядущие успехи и неприятности так же, как некоторые люди — прошлые. Это был один из самых неприятных недостатков Сэнфорда, ибо он не позволял ему честно говорить о настоящем.

— Одну секундочку, Фил, — прервал друга Майк. — Ты не раз повторял, что все будет в порядке, если ничего не случится. — Барретт сделал паузу и спросил через пару секунд: — Что-нибудь случилось?

— Да, — почти мгновенно ответил Сэнфорд.

— Почему ты сразу об этом не сказал?

— Я хотел объяснить, как важна для меня эта книга.

— Что случилось?

— Пару часов назад в вашем городе за продажу «Семи минут» арестовали одного владельца книжного магазина. Возможно, я и преувеличиваю, потому что нервничаю. Скорее всего, это ерунда, но я хочу убедиться в этом на все сто процентов.

— Ладно, рассказывай.

— Нашему агенту в Калифорнии в панике позвонил владелец книжного магазина… Сейчас посмотрю, у меня все записано… Бен Фремонт, владелец «Бен Фремонт бук эмпориум» в Оуквуде. Даже не знаю, где это.

— Это в западном Лос-Анджелесе, между Уэствудом, Брентвудом и Санта-Моникой, ровно в десяти минутах езды от меня. Оуквуд не город, но и не обычный район Лос-Анджелеса, он входит в округ Лос-Анджелес. Там живет довольно много преуспевающих дельцов. Ладно, рассказывай дальше.

— С Фремонтом у нас неплохие отношения, но, поскольку он мелкий продавец, у него нет адвоката. Поэтому он обратился за помощью к нашему агенту, и, конечно, мы должны ему помочь. Агент позвонил мне, а я — тебе. В Оуквуде есть группа под названием ОБЗПЖ — Общество борьбы за праведную жизнь, и их президент, миссис Сент-Клер, прочитала «Семь минут» и немедленно заявила протест окружному прокурору Лос-Анджелеса. Оуквуд, видимо, подпадает под его юрисдикцию.

— Правильно. Районы, которые не имеют статуса городов, находятся в ведении окружного прокурора и шерифа.

— Окружной прокурор зарегистрировал протест миссис Сент-Клер и, в свою очередь, потребовал от шерифа немедленно провести расследование. Шериф подготовил рапорт, и прокурор приказал ему сегодня утром послать двух человек из отдела по борьбе с проституцией арестовать Бена Фремонта. Они изъяли все оставшиеся у него экземпляры «Семи минут», около восьмидесяти книг.

— Так. Еще что-нибудь?

Сэнфорд быстро описал арест Фремонта, о котором тот рассказал агенту издательства.

— Фремонт уже несколько часов сидит в тюрьме и ждет, что его отпустят под залог, — продолжал он. — Необходимо, чтобы его немедленно выпустили. Мы готовы заплатить любые деньги. Я бы послал к вам своего адвоката, но на это уйдет много времени. К тому же мои адвокаты не знают калифорнийских законов. Мне нужен человек в Лос-Анджелесе, который смог бы начать действовать немедленно и который знает, что к чему в вашем городе. И чтобы он понимал, что значит для меня эта книга. Майк, я не могу позволить сделать из этого маленького дела громкий процесс. Я хочу, чтобы его быстро закрыли. Тогда все в книжном бизнесе будут знать, что мы готовы защищать каждого продавца, каждую книгу. Тогда все безбоязненно будут ее продавать. Не исключена возможность еще одного-двух мелких арестов, похожих на этот. И нам придется защищать этих людей точно так же. Мы обязаны добиться того, чтобы «Семь минут» продавали в больших городах. Через несколько недель, когда она получит всеобщее признание, никакие правоохранительные органы не посмеют мешать нам. Мы будем в безопасности. Поэтому я и хочу погасить этот мелкий скандал в самом зародыше, чтобы как можно меньше просочилось в газеты. Естественно, я сразу подумал о тебе, Майк. Я знаю, что у тебя есть работа, но, если бы ты смог…

— Я ушел от Тэйера и Тёрнера сегодня утром, Фил. Мне предлагают значительно более выгодное место. Я тебе обо всем расскажу как-нибудь в другой раз. У меня как раз есть свободное время, и я тебе с радостью помогу.

— Замечательно! Просто замечательно, Майк! Мне нужен человек, который знает, как много эта книга для меня значит. Уверен, что ты за вечер все сделаешь.

Барретт взял ручку и блокнот.

— Ты сказал, что Бен Фремонт в тюрьме? Нужно сегодня же найти залог. Что, по-твоему, он должен сказать?

— Ты имеешь в виду «виновен» или «невиновен»?

— Да. Если он не признает себя виновным, не избежать суда.

— Господи, только не это! Я хочу быстро и тихо вызволить его из тюрьмы, чтобы остальные увидели, что им нечего беспокоиться. И самое главное, чтобы было как можно меньше шума.

— Тогда нам придется признать себя виновными. Насколько я помню, распространение порнографии в Калифорнии первый раз считается мелким правонарушением и наказывается штрафом в тысячу долларов плюс пять долларов за каждый предмет, пропагандирующий порнографию. У Фремонта конфисковали восемьдесят книг, значит, еще четыреста долларов. Итого, тысяча четыреста. Еще можно загудеть на шесть месяцев в тюрьму. Второй арест за распространение порнографии считается уже уголовным преступлением и наказывается штрафом в две тысячи долларов плюс те же четыреста и годом в тюрьме. Это ведь первый арест Фремонта?

— Второй, Майк, второй. Его уже задерживали… не знаю, когда, но очень давно, потому что он сам забыл, когда… Тогда у него был маленький магазинчик в другом районе Лос-Анджелеса. Его арестовали за продажу неприличных журналов. Если продажу «Семи минут» признают уголовным преступлением, ему грозит целый год в тюрьме? Я не могу позволить, чтобы продавец, торгующий нашими книгами, сидел в тюрьме так долго.

— Тем не менее или это, или суд, — повторил Барретт.

— Суд еще хуже, — застонал Сэнфорд.

— Существует еще одна возможность, — заявил Барретт. — Если этот арест не получит большой огласки…

— Я почти уверен в этом.

— В таком случае, может, мне удастся быстро и тихо уладить все дело. Фремонт признает себя виновным, заплатит штраф, но взамен получит отсрочку от тюрьмы.

— Было бы замечательно!

— Думаю, я смогу провернуть это. Наш окружной прокурор, Элмо Дункан, очень покладистый человек. Он реалист и хорошо знает, когда нужно давать, а когда — брать. Поэтому мне кажется, что с ним можно будет договориться. Я знаком с ним не по работе. Мы встречались два-три раза на вечеринках у Уилларда Осборна. Думаю, он помнит меня и то, что у меня роман с дочерью Осборна. Надеюсь, все это заставит его проявить благоразумие.

— Майк, ты даже не догадываешься, как я буду признателен…

Барретту захотелось прервать Сэнфорда и сказать, что это не услуга, а маленькое возвращение долга, о котором он не забыл. Но Барретт промолчал.

— …потому что я по-настоящему волнуюсь. Сейчас мне стало легче. Майк, ты творишь чудеса.

— Пока я ничего еще не сделал, — кисло возразил Барретт. — Я очень надеюсь уговорить окружного прокурора пойти на сделку. Знаешь что? Я позвоню Элмо Дункану и попытаюсь договориться о встрече сегодня после обеда. Потом найду знакомого поручителя для залога на Хилл-стрит, чтобы он вызволил твоего продавца… — Майк Барретт делал пометки в блокноте. — Бен Фремонт из Оуквуда, правильно? Узнаю точно, что произошло, что он сказал, и постараюсь успокоить его. Потом отправлюсь на встречу с прокурором. Как только добьюсь от него чего-нибудь реального, сразу позвоню тебе. Скорее всего, это будет завтра.

— Как скажешь, Майк. Действуй, как хочешь, раз взялся за дело.

— Взялся. Через сорок восемь часов эта история будет забыта.

— Спасибо, Майк.

— Буду держать тебя в курсе.

Положив трубку, он задумчиво осушил стакан. Отставив его в сторону, почувствовал, что проголодался. Потом вспомнил, что обедает с Эйбом Зелкином. Они договорились встретиться в «Браун дерби» в Беверли-Хиллз. Место устраивало обоих, так как ресторан находился в двадцати минутах езды от квартиры Барретта и всего в пятнадцати — от новой конторы Зелкина в высотном здании в Беверли-Хиллз.

Перед тем как звонить поручителю и окружному прокурору, Майк решил позвонить секретарше Эйба и попросить, чтобы та перенесла обед на полчаса позже и чтобы Зелкин захватил с собой фотокопии той части уголовного кодекса Калифорнии, в которой говорится о распространении порнографии. По крайней мере, это позволит Майку как-то оттянуть время, прежде чем придется сказать правду. Как ему хотелось просто взять да и объяснить, как обстоят дела: «Эйб, послушай, честность и бедность — хороши, очень хороши, но, поверь мне, Эйб, честность и богатство лучше, гораздо лучше».

Интересно, поймет Зелкин или… хотя бы простит его?

Они сидели в удобной полукруглой кабине под карикатурами актеров в рамках, допивали коктейли и почти не разговаривали о деле. В «Браун дерби» было шумно, и Барретт с Зелкином относились к числу совсем немногих молчаливых посетителей.

Майк Барретт притворялся, будто перечитывает фотокопии параграфа уголовного кодекса Калифорнии, и краешком глаза видел, как Зелкин, пьющий маленькими глотками мартини, изучает огромное меню. Он казался веселым, и от этого Майк только острее чувствовал свою вину. Конечно, Барретт знал, что Зелкин всегда выглядит расслабленным, веселым и невинным, но внешний вид был обманчивым, потому что под этой маской скрывался тиф. Особенно это бросалось в глаза, когда Зелкин расследовал дело, в которое верил. Барретт когда-то давно обнаружил (и сейчас вспомнил об этом), что голова Зелкина похожа на маленькую тыкву, украшенную черной шевелюрой и крошечным, похожим на яйцо носиком, который торчит из-под больших очков с черными дужками. Эйб Зелкин был полным человечком небольшого роста, с вечно засыпанными сигаретным пеплом лацканами. Крупные мужчины всегда считали его беззащитным, крупные женщины смотрели на него, как на сына, но ни те, ни другие не понимали, что этот человек, похожий на игрушку, не уступает сообразительностью компьютерам.

Зелкин обладал двумя немного странными чертами характера: он был кристально честен по отношению к другим и к самому себе, независимо от последствий, и никогда не ругался. Эйб очень редко употреблял бранные слова (в состоянии сильного потрясения он обычно пользовался неуклюжими ругательствами из дешевой литературы). Еще одна его странность заключалась в том, что он любил защищать билль о правах от любых посягательств. Он разделял опасения Верховного судьи Уоррена, который однажды заметил, что, если бы Конгрессу сегодня представили билль о правах, едва ли он был бы там принят.

К ним подошел официант.

— Вы готовы сделать заказы, джентльмены?

— Как ты, Майк? — Зелкин опустил меню. — Хочешь еще коктейль?

— С меня хватит, — ответил Барретт, накрывая ладонью стакан с виски и водой. — Давай поедим. Что ты будешь?

— Я бы много чего выбрал. — Эйб Зелкин печально посмотрел на свой торчащий живот. — Вчера вечером младшая дочь забралась ко мне на колени, похлопала по животу и спросила: «Папа, ты беременный?» Где, черт побери, она узнала это слово: у какой-нибудь прогрессивной няньки или по телевизору? Однако я действительно растолстел. — Он пожал плечами и посмотрел на официанта. — Парную отбивную средних размеров без гарнира и черный кофе.

— Два кофе, — сказал Барретт. — А мне салат с острым соусом.

Официант отошел от столика. Они остались одни, но Барретт еще не был готов сказать правду. Он мимоходом упомянул звонок Фила Сэнфорда и арест Бена Фремонта. Майк по-прежнему радовался, что Фил позвонил, поскольку дело Фремонта помогало отсрочить серьезный разговор. Он поднял фотокопии.

— Голова кругом идет от того, как здесь определяется непристойность. Четких критериев нет.

— Ричард Ках, — ухмыльнулся Зелкин, — помощник окружного прокурора в Нью-Йорке, однажды заметил, что определять непристойность так же бесполезно, как пытаться прибить гвоздем к дереву заварное пирожное. А судья Кэртис Бок назвал определение непристойности сродни попытке крепко схватить вывалявшуюся в луже свинью. Но мне больше нравится судья Стюарт. Он однажды заявил, что не может сформулировать понятие непристойности, но сразу распознает ее, как только столкнется с ней.

— Возможно, — с сомнением произнес Барретт. — Лично мне больше нравится Хавелок Эллис: как можно описать понятие настолько туманное, что оно содержится не в самой вещи, а существует в голове человека, который созерцает ее? Показываешь одному картинку обнаженной женщины, и он говорит: это искусство. Потом показываешь другому и получаешь ответ: грязная порнография.

— Мой дорогой Майк, голая женщина — всегда искусство.

— Эту задачку ты решил сразу, — рассмеялся Барретт. — Хотелось бы, чтобы все было так же просто и с книгой. У нас есть Сэнфорд, который, несмотря на денежную заинтересованность, искренне верит в чистоту книги Джадвея. У нас также есть Элмо Дункан, который стоит на страже общественного спокойствия и который самим арестом Фремонта объявил «Семь минут» неприличной книгой. С одной стороны — Сэнфорд, считающий, будто «Семь минут» имеют общечеловеческую ценность, с другой — Дункан, твердящий, что книга будит только… как это называется?.. ах да, «постыдный интерес» к сексу и «начисто лишена социальной значимости». А наш бедный продавец безнадежно застрял посередине.

Зелкин допил мартини и заметил:

— Иногда хороший процесс и апелляция, которая может за ним последовать, оказываются важным шагом к выработке более четких критериев.

— Только не на этот раз. Я знаю, что Сэнфорд не хочет суда, но ему не нравится и то, что Фремонт признает себя виновным. Он просто хочет, чтобы все закончилось тихо и мирно. Мне кажется, он прав. Во всяком случае, у меня в полчетвертого встреча с окружным прокурором. — Барретт сделал паузу. — Надеюсь, за рабочим столом с ним так же приятно, как и за обеденным.

— Ты его хорошо знаешь? — полюбопытствовал Эйб Зелкин.

— Естественно, мы не называем друг друга по имени. Просто он несколько раз был гостем на ужинах у Осборна, где присутствовали и мы с Фей.

— Это тебе не повредит.

— Нет, нет… — Барретт посмотрел на собеседника. — А ты его хорошо знаешь?

— Дункана? О, неплохо! Мы не закадычные друзья, но после его избрания прокурором, когда я еще работал в союзе гражданских свобод, мы неоднократно встречались и в суде, и за его пределами. — Зелкин развернул салфетку и накрыл ею колени. — Он мне нравится. Не знаю, смогу ли я сообщить тебе что-нибудь полезное. Хочешь знать его достоинства? Герой Вьетнама, два Пурпурных Сердца. Тридцать два года, хороший семьянин, имеет четырех детей, способный адвокат, честный, справедливый, откровенный. Великолепный оратор, замечательно выступает по телевидению, прямой и решительный. Прирожденный политик. Знает, что всегда выйдет победителем. Когда его избрали окружным прокурором, это стало самой большой сенсацией в нашей местной избирательной истории. Элмо Дункан знает, что заслуживает большего. Ходят слухи, будто об этом известно и еще кое-кому. Одной большой шишке. Когда-нибудь слышал о Лютере Йерксе?

— «Глобал индастриз»? Авиация и электроника? Конечно. Я однажды читал о нем в «Форчун». О нем самом было мало, в основном речь шла о его миллионах и миллиардах. Я и не знал, что он живет в Калифорнии.

— Живет, живет, — кивнул Зелкин. — У Лютера Йеркса дворец в Малибу, тридцатикомнатный коттедж в Бель-Эйре и дом в Палм-Спрингсе. Ты не знаешь всего этого, потому что Йеркс не любит высовываться на поверхность. Он любит деньги и власть, но ему наплевать на славу. В этом есть глубокий смысл. Если верить хорошо информированным источникам, Йерксу захотелось иметь собственного сенатора в Вашингтоне, не сенатора от Калифорнии, а сенатора от Йеркса. Насколько тебе известно, наш нынешний сенатор Никелс попал в немилость к денежным мешкам вроде Йеркса. Говорят, Никелс начал кампанию в конгрессе за проведение расследования положения дел в авиационной промышленности. Он считает, будто они завышают стоимость правительственных контрактов. А Лютер Йеркс имеет этих контрактов больше, чем кто-либо другой. И ему не нравится, что какой-то любопытный сенатор пытается насолить. Как остановить подобное расследование? Конечно, убрать вожака. Избавиться от него и тем самым показать его соратникам, что может случиться с ними, если не одумаются. Но как избавиться от вожака, чтобы все было законно? Да просто найти кого-нибудь более привлекательного, сделать ему рекламу и обеспечить победу на выборах. И знаешь, кто этот «кто-нибудь»? Ты уже догадался, конечно. Элмо Дункан, прокурор округа Лос-Анджелес, который сейчас идет в гору. Естественно, у меня нет доказательств и все это просто слухи. Обрати, кстати, внимание, что наш окружной прокурор вдруг превратился в авторитет по всем вопросам, от «А» до «Я». В последние месяцы по телевизору или на митинге никого, кроме Элмо Дункана, и не увидишь. Короче, Майк, наш Дункан сейчас старается сделать так, чтобы понравиться всем, особенно сильным мира сего. Например, твой Уиллард Осборн Второй входит в их число, вместе с Фей. А ты жених Фей. Сейчас ты хочешь, чтобы Элмо оказал тебе маленькую услугу. Я думаю, ты получишь желаемое, так что можешь расслабиться.

— Мне уже полегчало, — сказал Барретт.

Зелкин снял очки и протер их салфеткой.

— С одной стороны, все же плохо, — пробормотал он, — что ты пытаешься замять арест Фремонта. Дойди дело до суда, оно послужило бы отличным трамплином для Зелкина и Барретта. Это наш хлеб, Майк, хорошее дело, в котором можно проявить себя. Обеспечивается дармовая реклама и все остальное. Но какого черта! — У нас впереди будет много других дел. — Зелкин надел очки и покосился на Барретта. — Ты уходишь от Тэйера и Тёрнера?

Барретт почувствовал, как к горлу подступил ком, и судорожно сглотнул.

— Я уже уволился, Эйб. Сегодня утром.

— Замечательно! — воскликнул Зелкин и захлопал в ладоши. — Почему сразу не сказал? К чему такая тайна?

На лбу Барретта появились капельки пота.

— Эйб, сначала позволь мне рассказать, попытаться объяснить… — решительно начал он.

— Извините меня, джентльмены. — Официант подкатил тележку, уставленную тарелками. — Простите, что так долго. Отбивная еще горячая, салат тоже.

Зелкин отбросил в сторону салфетку и выскользнул из кабинки.

— Подожди, Майк, — радостно попросил он. — Я хочу сбегать в комнату для маленьких мальчиков, а потом выслушаю твой рассказ. Я мигом. Ужасно хочется знать все подробности.

Барретт с несчастным видом смотрел, как его друг пошел в сторону бара.

Не обращая внимания на официанта, который расставлял тарелки, Барретт вновь сел, закрыл глаза и попытался осмыслить, что произошло и как это воспримет его друг… или бывший друг.

Все началось с дела Осборна.

Уиллард Осборн II, президент «Осборн энтерпрайсиз», имел крупные пакеты акций в четырнадцати теле- и радиостанциях Лос-Анджелеса, Финикса, Лас-Вегаса, Сан-Франциско, Сиэтла, Денвера и других городов на Западе. Его интересы только в этих станциях, не считая дополнительных вложений в кинокомпании, фирмы по производству пленки, развлекательные центры и отели, достигали сорока двух миллионов долларов. Хотя Осборн и не был Лютером Йерксом, супермагнатом, он жил, как говорится, на широкую ногу. Кроме денег он обладал честолюбием. Создавая собственную империю, Осборн вступил в сложные переговоры, чтобы сделать новое огромное приобретение. Но переговоры зашли в тупик из-за очень сложных проблем с налогами. Он обратился в фирму «Тэйер и Тёрнер». И Тэйер, и Тёрнер очень поверхностно разбирались в налогах и переложили работу, как обычно, на плечи своих подчиненных. Сколько человек занимались делом Осборна, Майк Барретт точно не знал. Он знал лишь, что должен отложить другие дела и уделить все время только проблеме Осборна.

Работа оказалась очень трудной. Приходилось вкалывать без перерывов и выходных, к вечеру страшно болела спина и раскалывалась голова. Как ни недолюбливал Барретт налоговое право, ему все же нравилось дело Осборна, поскольку оно подвело его вплотную к изнанке власти. Когда он видел, как цифры превращались в огромные особняки с королевскими садами, его силы удваивались, а усталость исчезала. Закончив работу, он с неохотой отдал свои предложения и выводы и вновь вернулся к проблемам других клиентов, людей тоже состоятельных, но не миллионеров.

О деле Осборна он вспомнил через несколько месяцев, примерно четыре месяца назад, когда старик Тэйер объявил на собрании, что их предложения помогли Осборну успешно заключить многомиллионную сделку в области средств массовой информации. И вот он, Тэйер, от себя лично и от имени Тёрнера хочет поблагодарить всех, кто участвовал в работе.

Через три дня старый Тэйер пригласил Майка в кабинет и, к удивлению Барретта, предложил ликеру. Он сообщил, что Осборн хотел бы поговорить с Барреттом сегодня после обеда, но не в «Осборн-тауэр-билдинг», а в своем доме севернее бульвара Сансет в Холмби-Хиллз. Когда Барретт поинтересовался, в чем дело, Тэйер после некоторых колебаний ответил, что Осборн просто захотел познакомиться.

— Думаю, вы найдете в нем занятного собеседника, — добавил он с легкой улыбкой.

После обеда Барретт отправился во владения Осборна. Несмотря на то что он уже приготовился увидеть роскошь, памятуя о рассказах коллег, которым посчастливилось побывать тут в ходе работы над делом Осборна, особняк, построенный в стиле испанской асиенды, превзошел все ожидания Майка. Как он слышал, Осборн перестроил дом, чтобы тот стал похож на плаза де Эспана в Мадриде. Барретт видел фотографии оригинала, но эта маленькая копия производила столь же внушительное впечатление. Подъездную аллею обрамляли яркие сады, а фасад украшали дорические колонны с красочными пилястрами.

Барретт, разинув рот, проследовал за безупречно одетой служанкой через огромный вестибюль, затем по длинному широкому проходу — в библиотеку с высоким потолком. Там, в окружении картин фламандских художников и под великолепной акварелью Гойи, его ждал Уиллард Осборн II, сидевший на диване около резного стола, поддразнивая дружелюбного волкодава. При появлении Барретта Осборн немедленно встал и пожал гостю руку. Это был высокий, печального вида седой аристократ с плотными ресницами и угловатыми чертами. Он жестом пригласил Барретта сесть на диван и присел рядом.

Потом медленно повернулся к Барретту и внимательно посмотрел на него.

— Итак, мистер Барретт, — после небольшой паузы начал он, — вам, наверное, интересно, почему я попросил Тэйера прислать вас сюда. Во-первых, я хотел познакомиться лично. Во-вторых, хотелось посмотреть на молодого человека, который помог мне сэкономить на налогах два миллиона долларов.

Когда Барретт услышал цифру, его брови поползли вверх. Осборн даже не попытался скрыть удовольствие.

— Все верно, мистер Барретт, — продолжал он. — Нелегко было выяснить, кто предложил рекомендации. Тэйер с Тёрнером хотели приписать все заслуги себе или своей фирме, но я не стал слушать эту ерунду. Когда я припер их к стене, они признались, что из всех предложенных идей именно ваша оказалась самой оригинальной и действенной и именно на ней основывались рекомендации фирмы. — Он помолчал. — Умный юридический совет, богатое воображение… в наши дни, когда кругом одни посредственности, редко встречаешь таких сообразительных молодых людей. Я хотел бы узнать, как вам пришла в голову сама идея. Но, может, сперва выпьем кофе?

Пока они пили кофе, их уединение нарушила Фей Осборн, дочь хозяина и единственный ребенок в семье. Она пришла прямо с теннисного корта, заглянула в библиотеку и напомнила отцу о какой-то встрече. Осборн представил дочь Барретту. Когда он рассказал ей, чем обязан Барретту, Фей решила посидеть с ними.

Следующие полчаса Барретту с большим трудом удавалось поддерживать беседу о налогах. Фей ни на миг не сводила с него взгляда. Создавалось впечатление, будто она холодно изучает его, как любительница лошадей, разглядывающая победителя дерби, которого скоро выставят на аукцион в качестве племенного жеребца. Что касается Барретта, то он был рассеян. Внимание его было приковано к безупречной фигуре Фей, к холодной красоте ее черт. Выгоревшие на солнце белокурые волосы были зачесаны назад и стянуты красной лентой. В античном лике девушки не было ни единого изъяна. Вырез полурасстегнутой белой блузки приоткрывал высокую грудь. Фей Осборн сидела, скрестив длинные стройные ноги. Наверное, лет двадцать восемь, подумал Барретт. Очевидно, закончила школу в Швейцарии. И несомненно, избалована.

После кофе и беседы Фей его проводила. У двери она сказала:

— Я пригласила в субботу на ужин интересных людей и хотела бы видеть и вас.

— С удовольствием.

— Хорошо. — Она посмотрела ему в глаза. — Вы кого-нибудь приведете с собой?

— Нет.

— Тогда приходите один. Я поменяю своего кавалера. Вы не откажетесь поухаживать за мной?

— Об этом можно только мечтать.

Так начался их роман. В последующие два месяца Майк зачастил в особняк Осборна. Он повсюду сопровождал Фей. Однажды вечером, по дороге в Холмби-Хиллз из филармонии, Фей попросила Барретта показать ей его квартиру. После двух коктейлей она прильнула к нему и призналась в любви. Барретт ответил, что тоже любит ее.

— Почему ты скрывал это? — прошептала она.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты меня никогда к себе не приглашал. И я еще не видела твою спальню.

— Боялся. Твое богатство обескураживало меня.

— А если бы я была секретаршей или продавщицей?

— Я бы раздел тебя на первом же свидании.

Ее рука погладила его бедро.

— Майк, сноб ты этакий, пожалуйста, раздень меня.

С этого вечера они стали встречаться четыре-пять раз в неделю. Иногда при этом присутствовал Уиллард Осборн II, и Барретт часто ловил на себе изучающий взгляд старика.

Занимаясь скучной работой в конторе, Майк предавался мечтам. Именно эти мечты и удержали его от утвердительного ответа месяц назад, когда позвонил Эйб Зелкин. Зелкин хотел знать, согласен он наконец стать его партнером или нет? До знакомства с Фей Барретт решил прекратить участие в этих крысиных гонках и согласиться на предложение Зелкина, но теперь засомневался. А вдруг он неправильно истолковал интерес к себе старшего Осборна и его роман с Фей — обычная причуда взбалмошной богатой девицы?

Он ответил Зелкину, что в конторе полно работы и что появилась перспектива повышения, потому он еще не решил, уходить или нет. Не мог бы Эйб дать ему еще немного времени? «Немного дам, — согласился Зелкин. — Но учти, я не могу долго ждать. Я написал заявление об уходе из АСГС и открываю собственную контору. Есть несколько славных парней, которые хотели бы стать моими партнерами, но никто из них не сможет сравниться с тобой. Послушай, я согласен месяц тянуть лямку один. Надеюсь, через месяц ты ответишь „да“. Буду ждать твоего звонка».

А Барретт все откладывал этот звонок на потом. Три дня назад он пришел к выводу, что, хотя его отношения с Фей — самые что ни на есть настоящие, надежды, связанные с ее отцом, все-таки призрачны. Он уже собрался было позвонить Зелкину и согласиться на его предложение, но день спустя позвонила Фей и передала просьбу отца приехать к ним вечером.

Осборн приглашал Барретта по делу. Большие надежды Майка выросли пуще прежнего, но он все-таки прогнал их прочь.

И вот вечером он опять сидит вдвоем с Уиллардом Осборном в библиотеке.

— Майк, — начал Осборн. — По-моему, вы достаточно проницательны, чтобы заметить мой интерес к вам. Я просто ждал подходящего момента для серьезного разговора. Сейчас время настало, и я принял решение. Вы, несомненно, слышали, как я обсуждал перспективы покупки телестудии «Мидуэст». Я могу приобрести ее, если утрясу налоговые проблемы. Мне необходим человек, который мог бы это сделать. Передо мной стоял выбор: повысить одного из моих старых служащих или взять нового. Я решил взять нового человека, но только с одним условием: он должен будет приступить к работе со следующей недели. Майк, не хотели бы вы стать вице-президентом «Осборн интепрайсиз» с окладом семьдесят пять тысяч долларов в год?

Наконец-то! Вот это удача!

После этого разговора Майк Барретт провел долгую бессонную ночь. Он бы чувствовал себя совершенно счастливым, если бы его не мучил один вопрос. Сейчас он вел дело, которое могло затянуться не на одну неделю, и обещал хозяевам не бросать его без их согласия. Вчера Майк рано явился на работу и принялся дожидаться Тэйера, а потом вошел в его кабинет и выложил фантастическое предложение Осборна. Слушая его, Тэйер несколько раз фыркнул. Когда Барретт умолк, ему показалось, что старик поднимет шум, но Тэйер просто сказал:

— Я пришлю к вам Магилла. Введите его в курс, чтобы он заменил вас. Завтра утром можете забирать свои вещи. Счастливо. Наша политика предписывает нам не стоять ни у кого на пути.

Тэйер сделал ударение на словах «ни у кого», и Барретт понял: старик имел в виду не его, а Осборна. Так этим утром он стал свободным человеком.

Он хотел немедленно позвонить Фей, потом ее отцу и по всей форме принять его предложение, но вместо этого позвонил Эйбу Зелкину и договорился о ланче, не набравшись храбрости отказать другу по телефону. Желание позвонить Осборнам не прошло, но верх одержали дисциплина и порядочность. Всему свое время. Сначала необходимо увидеться с Зелкином и покончить с этим неприятным вопросом. Ведь только после этого разговора он обретет настоящую свободу.

И вот он сидит за столом с Эйбом Зелкином.

Барретт медленно открыл глаза и с удивлением увидел улыбающегося Зелкина, сидящего напротив.

— Мне было интересно, когда ты выйдешь из транса, — сказал Эйб. — Для человека, у которого хорошие новости, ты что-то невесел. Или ты медитировал и передо мной лицо человека, который был в экстазе? Скажу тебе честно, Майк, я очень рад. — Он взял нож и вилку и принялся за мясо.

— Эйб, позволь мне…

— Да-да, извини. Ты собирался рассказать, как все произошло.

— Да, позволь мне все рассказать. — Майк поковырялся в салате, но не стал есть. — Все началось в тот день, когда я познакомился с Фей Осборн. Помнишь, я тебе рассказывал?

— Замечательная девушка Фей.

— Да, но сейчас я не об этом. Я хочу рассказать о ее старике. Не перебивай меня, Эйб. Дай договорить до конца, потому что я именно за этим и пришел.

Барретт осторожно заговорил, построив свой рассказ на воспоминаниях. Наконец он дошел до того момента, когда Фей позвонила и сказала, что отец хочет встретиться с ним. После этого Майк начал рассказывать о позавчерашнем разговоре с Осборном в библиотеке. Он старался не смотреть на Эйба, когда сообщил о предложенной должности вице-президента и семидесяти пяти тысячах долларов.

Как Майк ни старался, он не смог удержаться, чтобы не бросить взгляд на Зелкина, который поднял свою голову-тыкву от тарелки. Мышцы его лица, покрытые складками жира, напряглись, и Зелкин перестал жевать.

Решив, что больше нет смысла избегать взгляда этих обиженных глаз, Барретт посмотрел на Эйба.

— Я встречаюсь с Осборном завтра вечером и собираюсь принять его предложение. Извини, Эйб, но я просто должен сделать это. Как бы я ни хотел работать с тобой, такой шанс подворачивается только раз в жизни. У меня нет выбора, я не могу упустить этот шанс и обязан использовать его. Я… я надеюсь, ты попытаешься понять…

Зелкин растерянно промокнул губы салфеткой и сказал:

— Что я могу ответить, черт побери? Я не стану утверждать, что мое предложение в материальном плане можно сравнить с предложением Осборна. Наша фирма способна дать тебе лишь крохи по сравнению с его семьюдесятью пятью тысячами долларов. Ты можешь проработать тридцать лет и не получить семьдесят пять тысяч даже за три самых удачных года, не говоря уже об одном годе. И хотя я снял уютную контору, она покажется сараем по сравнению с тем, что может предложить Осборн. И клиенты… ты же знаешь, мы будем вести дела обиженных, обездоленных, а у Осборна тебе придется иметь дело с большими шишками. Вопрос в том, чего ты хочешь?

Барретт не мог позволить себе размякнуть.

— Я знаю, чего хочу, Эйб.

— Правда? Что-то я никогда не замечал в тебе уверенности, даже после ухода из «Гуд гавенмент инститьют». Тебя никогда не тянуло сыграть в игру «как быстро разбогатеть». В конце концов, ты ведь собирался стать моим партнером.

— Собирался, и собирался искренне, но это было до предложения Осборна. Такого шанса я ждал долгие годы.

— Я не уверен, что тебе нужно именно это, — покачал головой Зелкин. — Ты решил предать самого себя. Ведь ты хотел помогать другим. Теоретически можно помогать и богатым. Как однажды сказал Либлинг о журналисте Уэстбруке Пеглере: «Пеглер — храбрый защитник прав меньшинств, например, людей, которые платят огромные налоги». Прости меня, Майк. Я не хотел тебя обидеть, я просто неудачно пошутил. Сейчас я хочу попробовать подойти к этому с другого конца, Майк. Ты адвокат, но собираешься заниматься бизнесом. Ты хочешь стать дельцом. Естественно, в глазах всего мира ты добьешься больших успехов, но сам ты рано или поздно увидишь, что бизнес дает значительно меньше возможностей проявить себя, если сравнивать с юриспруденцией. Ты будешь работать не с простыми людьми, и они станут требовать от тебя не той помощи, которую потребовали бы наши клиенты. Чем тебе так понравилось это предложение?

— Деньгами, — откровенно ответил Барретт. Никому, даже Эйбу Зелкину, не удастся отговорить его. — Чистыми деньгами, честно заработанными. Как сказал Мильтон в «Возвращенном рае»: «Деньги приносят честь, друзей, победы и царства».

— А Теккерей сказал: «Деньги часто достаются нам слишком дорогой ценой».

— Эйб, я сейчас не буду никого цитировать, а скажу сам, — с неожиданным раздражением проговорил Барретт. — Пожалуйста, прекрати вешать мне лапшу на уши. Я сейчас расскажу тебе то, о чем никогда не рассказывал. Моя мать считала каждый цент и во всем себе отказывала, чтобы я смог закончить Гарвард. Они со стариком приплыли в Америку на пароходе еще детьми, как иммигранты. Мои родители росли в страхе и одиночестве. Каждый считал своим долгом унизить их, потому что они были бедны. После того как они встретились и поженились в Чикаго, мой отец вкалывал двадцать пять часов в сутки, чтобы удержаться на плаву и отложить несколько долларов на черный день. После его смерти в банке остались кое-какие деньги, — ничтожная сумма, по нашим понятиям, — на которые мы с матерью и жили.

— Майк, все это мне знакомо. — Зелкин кивнул. — У моих родителей было примерно так же.

— Хорошо, тогда тебе будет легче понять все остальное. Когда я окончил школу, мать не стала беречь эти крохи, поскольку знала, что главное в нашей золотой Америке. Деньги тут — центр мироздания. Если, например, хочешь изучить язык, нужно учиться в лучшей школе города. Когда добиваешься успеха, становишься личностью, обретаешь свободу, и никто больше тебя не унижает. Поэтому она потратила все, что осталось, на своего сына, чтобы я смог поступить в Гарвард и добиться успеха. Обыкновенная житейская проза, тебе ли ее не знать.

— Конечно, я знаю и могу оценить…

— Ты не можешь полностью оценить то, что я говорю, Эйб, потому что знаешь еще не все. И после того как услышишь все, Эйб, перестань вешать мне на уши фрейдистскую лапшу о матерях и сыновьях; почему моя мать поступила так, а не эдак, как это повлияло на меня, и тому подобное. Посмотри, я такой же взрослый, как ты, и я сильный человек, если верить Фрейду, но мне осточертело это поколение умников, которые считают тебя ненормальным, если ты говоришь что-то хорошее о своей матери, защищаешь ее или считаешь себя чем-то ей обязанным. Черт побери, если верить Конфуцию, я обязан ей очень многим. Она делала это не затем, чтобы я вернул долги, а только для того, чтобы я мог жить лучше, чем они с отцом. Я многим обязан ей, но, когда пришло время возвращать долги, когда ей понадобилась помощь, я не смог помочь ей, потому что у меня не оказалось денег. Вместо денег я мог предложить ей только дутый идеализм.

— Майк, я не хотел…

— Дай мне закончить, — хрипло продолжал Барретт. — Я постараюсь не рассусоливать. После университета я отклонил несколько заманчивых предложений ради института, желая одного, — чтобы людям лучше жилось на земле. Тогда мы с тобой и познакомились. Моя мать очень серьезно заболела. Я не стану вдаваться в медицинские подробности. Чтобы выжить, ей были необходимы лучшие хирурги, лучший уход, все самое лучшее. Ей были нужны деньги. А где их было взять? Я сейчас говорю о тех деньгах, от которых зависит жизнь и смерть, а не о деньгах, позволяющих жить в роскоши. Сбережения на черный день ушли на меня, а сам я был слишком занят помощью другим, чтобы скопить что-нибудь на трудные времена.

— Ты был занят тем, что должен был делать. Ты создавал свое дело. Ты только начинал…

— Не надо меня выгораживать. Я отвернулся от реальных проблем, от ответственности, окунулся в свою ничтожную анархию и притворился, будто большого мира, в котором нужно жить, просто не существует. Послушай, Эйб, вот голые факты. Мне срочно понадобились деньги, но у меня их не оказалось. Вместо них у меня были похвальные грамоты и вымпелы, которые не могли заменить деньги. Я решил найти денег. Знаешь, куда я за ними пошел?

— Понятия не имею, Майк, — спокойно ответил Зелкин:

— С миром богачей меня связывала только одна ниточка. Фил Сэнфорд. И я отправился к нему. Он давно умолял меня перейти в его издательство и зарабатывать настоящие бабки, до я отнесся к этому предложению так же, как отнесся бы к предложению работать в доме терпимости. Я был адвокатом, и я принадлежал к миру несчастных людей. И вот я пришел к нему со шляпой в протянутой руке, говоря, что передумал и не прочь перейти на более высокооплачиваемую работу в «Сэнфорд-хаус». Я всегда ценил Фила за то, что он тогда сделал. Может, он тряпка и не отличается большой наблюдательностью, но в тот день у него словно включилось третье ухо, настроенное на мою волну. Он почуял беду и попытался выяснить причину моего внезапного решения. Сначала я молчал, но после долгого разговора и нескольких коктейлей все ему рассказал. Он не отнял у мира адвоката только из-за того, что у меня не хватает денег. «Ну, если это только деньги…» — сказал он и заставил меня взять их взаймы. Я нанял лучших хирургов, и они спасли мою мать. С помощью этих денег мне удалось нанять лучших сиделок и обеспечить ей самый внимательный уход в последующие дни. Деньги — вот что имеет силу. Деньги спасают. Деньги приносят свободу. Но одного урока в молодости мало. Только во время второго кризиса, когда мать, как ты знаешь, начали лечить тем новым лекарством, которое, как мы потом выяснили, следует запретить, я усвоил свой второй урок. После того как лекарство убило ее, я понял, что ты бессилен помочь другому, если рубишь сук, на котором сидишь. Только после смерти матери я прозрел. Я раб, сказал я себе, и только деньги могут освободить меня. Если подвернется тот самый Большой Шанс, клянусь, что воспользуюсь им. Поэтому я должен поступить на работу в «Осборн энтерпрайсиз».

Зелкин сидел очень тихо и смотрел в свою пустую кофейную чашку. В конце концов он кивнул и заявил:

— Ясно. Пожалуй, я могу тебя понять.

— Для полной уверенности, позволь мне добавить еще одну вещь. Я знаю голливудовцев, и у них бытует поговорка, грубая, но четкая. Она гласит: «Ты добился своего, заработав деньги, и теперь можешь посылать всех подальше». Короче, имея деньги, ты можешь послать любого подлеца подальше. Только с деньгами ты становишься свободным человеком. А я хочу быть свободным человеком.

— Я все прекрасно понял. — Зелкин слабо улыбнулся. — Только, Майк, существует много путей к свободе.

— Справедливо. — Барретт достал из бумажника кредитную карточку и положил сверху на счет. — Позволь мне заплатить, Эйб. В конце концов, это я собираюсь стать вице-президентом.

— Ладно. Но следующий обед — за мой счет.

— Я рад, что ты сказал «следующий», — обрадовался Барретт. — Очень на это надеялся. Не хотелось ломать нашу дружбу.

— Не беспокойся, — заверил Зелкин. — Мне нравятся и богатые друзья.

Барретт подписал чек, оставил чаевые и посмотрел на часы.

— Пора бежать. Через двадцать минут я должен быть во Дворце правосудия, где меня будет ждать наш мистер Дункан. Не возражаешь, если я побегу, Эйб? Помни, это мой последний поступок в ипостаси человека, помогающего другим и желающего вернуть свой последний долг.

За три минуты до назначенного времени Майк Барретт подошел к построенному полвека назад зданию окружной прокуратуры, в котором Элмо Дункан надзирал за работой двухсот шестидесяти своих сотрудников. Над высоким сводчатым входом виднелись высеченные в камне слова, повергающие в благоговейный трепет: «Дворец правосудия».

Войдя в одну из дверей, Барретт спустился по нескольким ступенькам, миновал знакомый холл с многочисленными автоматами, выдающими еду и напитки, и в последнее мгновение успел юркнуть в закрывающийся лифт. На шестом этаже девушка, сидевшая за суперсовременной конторкой, направила его по широкому коридору. Напротив комнаты для прессы Майк увидел стеклянную дверь с надписью: «Элмо Дункан, окружной прокурор».

За дверью размещалась средних размеров приемная с двумя столами. На левом стояла табличка с надписью «Лейтенант Хоган». Он, как знал Барретт, служил у прокурора и шофером, и телохранителем. Стул за этим столом пустовал. У другого стола — в противоположном углу приемной, стояло несколько стульев. За столом печатала девушка. Она так увлеклась работой, что заметила Барретта, только когда он подошел совсем близко. Девушка виновато подняла голову, и Майк представился. Она быстро просмотрела список посетителей, кивнула и сказала, что окружной прокурор Дункан ждет в кабинете мистера Виктора Родригеса, который располагается в другом конце коридора. Она позвонит мистеру Дункану и предупредит о приходе мистера Барретта.

Майк вернулся к лифту, прошел мимо и в самом конце коридора увидел комнату с табличкой «Отдел апелляций». Когда он вошел в приемную, привлекательная шатенка оторвалась от машинки и встала.

— Мистер Барретт? Сюда, пожалуйста. Окружной прокурор ждет вас.

Секретарша открыла дверь кабинета. Барретт на ходу поблагодарил девушку. У стола о чем-то оживленно беседовали двое мужчин. Барретт тотчас узнал Элмо Дункана. Тот был намного выше своего собеседника, шесть с лишним футов росту. Гладкие белокурые волосы, узкие голубые глаза, тонкий нос и подбородок с ямочкой. На светлой коже — редкие веснушки. Прокурор был облачен в элегантный синий костюм из альпаки, сшитый на заказ, и рубашку в голубую и белую полоску.

У его коренастого собеседника были иссиня-черные вьющиеся волосы и смуглое лицо. Над аккуратно подстриженными густыми усами нависал несколько непропорционально длинный нос.

Как только дверь закрылась, Дункан прервал беседу и направился навстречу Барретту, широко улыбаясь и протягивая руку. Обменявшись с гостем рукопожатием, он сказал:

— Рад вас видеть, мистер Барретт. Извините, что заставил вас ходить из кабинета в кабинет. У себя совершенно невозможно заниматься делами. Мы с Виктором… Ах, может, вы не знакомы… Это мой помощник, Виктор Родригес. Виктор, это мистер Барретт, один из самых удачливых адвокатов.

Барретт пожал руку Родригесу.

— Мистер Родригес оставит нас… У него деловая встреча… если только нам не понадобится его присутствие, — объяснил Дункан. — Вы сказали, что хотели обсудить… э… как фамилия того человека?

— Бен Фремонт, — подсказал Родригес.

— Да, Фремонт. — Дункан кивнул. — Виктор Родригес как раз занимается делами, связанными с порнографией. Конечно, я просматриваю их, как и все остальное, но если вы хотите, чтобы мистер Родригес остался…

— В этом нет необходимости, — ответил Барретт.

Родригес быстро ушел. Дункан показал на два кожаных кресла, стоящих перед столом.

— Присаживайтесь. Устраивайтесь поудобнее.

Барретт подошел к одному из кресел, отодвинул его от книжных полок поближе к столу. Дункан обошел стол со стеклянной крышкой, сел на кожаный вращающийся стул и показал на графин с водой, но Барретт отрицательно покачал головой. Тогда прокурор предложил сигареты.

— Если вы не возражаете, я закурю трубку, — ответил Барретт.

Пока Барретт набивал и раскуривал свою английскую вересковую трубку, Дункан молча дымил сигаретой.

— Кажется, мы впервые встречаемся за пределами маленького дворца Уилларда Осборна, — заметил Элмо Дункан. — Как поживает Уиллард? У меня не хватает времени смотреть телевизор, но, похоже, все телезрители знают его студию. Так что, полагаю, дела у него идут неплохо.

— По-моему, у него только одна проблема — с департаментом налогов и сборов, — улыбнулся Барретт.

— Жаль, у меня такой проблемы нет, — пошутил Дункан. — Знаете, Уиллард Осборн — один из немногих богатеев, которые нравились бы мне, даже став бедняками. Он умный человек и умеет развлекать гостей.

Барретт согласился. Ему захотелось сообщить окружному прокурору, что совсем скоро он станет вице-президентом «Осборн энтерпрайсиз». Это помогло бы произвести более сильное впечатление. Но Дункан продолжал говорить, и Майк понял, что в этом нет нужды. Элмо Дункан сам все за него сделал. Окружной прокурор вспомнил ужины в доме Осборна, на которых присутствовал и Барретт, сделал несколько комплиментов Фей и рассказал длинный анекдот о процессе против Осборна, победить в котором Осборну помог его недюжинный ум.

Минуты шли. Внезапно Дункан умолк, закурил новую сигарету от окурка предыдущей, придвинул свой стул к столу и сказал:

— Достаточно. Я уверен, что вы хотите перейти к делу. Чем могу служить, мистер Барретт?

Барретт вытащил трубку изо рта, выбил золу в пепельницу и ответил:

— Вы можете оказать мне услугу?

— Какую угодно. Конечно, в пределах разумного.

— Я пришел не по поручению Уилларда Осборна, а по просьбе одного клиента из Нью-Йорка, моего старого друга Филиппа Сэнфорда, президента издательства «Сэнфорд-хаус» и издателя «Семи минут», книги…

— Знаю. Дело Бена Фремонта.

— Точно. — Барретт посмотрел на привлекательного блондина, сидящего напротив за столом. — Мистер Дункан, можно спросить: вы читали книгу?

— Если честно, нет.

Барретт кивнул.

— Я тоже. Но несколько видных критиков и ученых прочитали ее задолго до появления в Соединенных Штатах и считают настоящей литературой, а не крутой порнографией, которую издал в коммерческих целях и выбросил на прилавки аптек и книжных магазинов какой-нибудь подпольный грязный издатель из Реседы или Ван-Найса. Ее написал легендарный в тридцатых годах человек. Это труд всей его жизни. Книгу выпустило одно из самых уважаемых издательств. Небольшое утреннее недоразумение обеспокоило моего клиента и может нанести ему немалый финансовый урон. Поэтому я решил прийти к вам и…

— Сейчас посмотрим, — прервал его Элмо Дункан, поднимая гору папок на столе, — в чем там дело. — Он принялся разглядывать надписи на обложках. — Вот. «Фремонт, Бен. Статья 311».

Он вытащил нужную папку и отодвинул остальные в сторону. Перед тем как открыть ее, Дункан сказал:

— Надеюсь, вы понимаете, что мы не производили подобных арестов без тщательной проверки. После жалобы Родригес с Питом Лукасом, специалистом по порнографии и хорошим адвокатом, прочитали эту книгу. Сейчас поглядим. — Он открыл папку и начал просматривать страницы.

Барретт вновь молча набил трубку, раскурил и принялся ждать.

Пролистав содержимое папки, Дункан положил ее на стол и потер подбородок.

— То, что я вам сейчас скажу, разумеется, должно остаться между нами. Миссис Оливия Сент-Клер, президент оуквудского филиала ОБЗПЖ, подала жалобу. Пит Лукас и затем Виктор Родригес, как я уже сказал, прочитали «Семь минут», и оба в один голос утверждают, что это чистейшей воды порнография. Весь вопрос в том, считать ли ее непристойной по современным меркам, принятым в обществе.

— Раз уж ваши помощники прочли книгу, именно к этому я и хотел привлечь ваше внимание, — быстро произнес Барретт. — Когда-то, во времена Флобера, «Мадам Бовари» считалась непристойной книгой. Сегодня же в ней видят трогательную и печальную историю о неверной жене. Недавно я прочитал анонимные мемуары джентльмена, жившего в эпоху королевы Виктории. Они называются «Моя тайная жизнь». В них автор просто и подробно описывает, как он «трахал» — это его выражение — тысячу двести женщин восьмидесяти национальностей из двадцати семи стран. Единственная национальность, которую он обошел вниманием, по-моему, были лапландки.

Дункан заерзал на стуле и натянуто рассмеялся.

— В прошлом веке, — продолжил Барретт, — он не смог их опубликовать. В наши же дни они стали бестселлером, и не думаю, что волосы на голове какого-нибудь читателя станут дыбом или поседеют. Почему? Да потому, что мы живем в другом веке и играем в новую игру по новым правилам. А коли так, почему не писать о сексе открыто, так же, как люди занимаются им? По-моему, Анатоль Франс однажды сказал: «Из всех половых извращений самым необъяснимым и странным является целомудрие».

Дункан едва заметно улыбнулся, но ничего не сказал. Он ждал.

Барретт решил развить успех.

— Не думаю, что открытость в вопросах секса причинит кому-нибудь в нашей стране вред. Доктор Стивен Маркус написал об этой новомодной вседозволенности так: «Для меня она не служит признаком деградации или старения общества. На мой взгляд, мы не становимся более распущенными. Просто это свидетельство тому, что порнография потеряла свою былую опасность, лишилась прежней силы». Я полностью согласен с этой мыслью.

Окружной прокурор пошевелился.

— В ваших словах немало правды, но я не могу полностью согласиться с ними. Может, какая-то часть порнографии и потеряла былую опасность, но, боюсь, далеко не вся. Мы могли бы спорить по этому сложному вопросу очень долго.

— Простите, я увлекся, — извинился Барретт. — Меня понесло. Я собирался говорить только о книге Джадвея. Согласен, в тридцатые, сороковые, даже пятидесятые годы ее можно было считать непристойной, но сегодня… Мистер Дункан, когда вы в последний раз ходили в кино? Наверняка вы видели на экране не только простой акт совокупления, но и женскую мастурбацию, гомосексуализм и все, что угодно. Я хочу сказать, что сегодня для среднего человека, который разделяет моральные стандарты современного общества, книга Джадвея не более и не менее откровенна, чем другие подобные вещи, не считающиеся произведениями искусства. Что же тогда послужило причиной ареста мистера Фремонта?

— Да, да, арест Бена Фремонта — спорный вопрос. Мои люди в конце концов решили арестовать Фремонта по двум причинам. Большая группа так называемых «средних» женщин, разделяющих, как вы сказали, моральные стандарты современного общества, подала протест в прокуратуру. Они утверждают, что данная книга переходит все допустимые границы…

— Вы считаете женщин, которые входят в общество борьбы за праведную жизнь, «средними»? — недовольно поинтересовался Барретт.

— Конечно, — удивленно ответил Дункан. — Они ничем не отличаются от остальных женщин: так же выходят замуж, рожают детей, занимаются хозяйством, стряпают, развлекаются, читают книги. Конечно, они самые настоящие средние люди.

Барретт хотел поспорить, но увидел, что Дункан говорит совершенно искренне. Он вспомнил, как Эйб Зелкин назвал его «честным» и «откровенным». Споры сейчас ни к чему не приведут. Поэтому Барретт промолчал.

— И если у дам, входящих в такую большую организацию, очень большую… — продолжал Дункан.

«Большая организация» — много голосов на выборах, подумал Барретт, вспомнив о любви окружного прокурора к политике.

— …эта книга вызвала тревогу, то, быть может, этот факт показывает, что в Оуквуде больше людей, обладающих высокими нравственными качествами, чем можно судить по количеству зрителей на фильмах, о которых вы говорили. Эта мысль сразу пришла нам в голову. Вторая, и более важная причина заключается в следующем. Поток возмутительной литературы, мерзкой садомазохистской грязи грозит захлестнуть нас, и его необходимо остановить, особенно нельзя допустить, чтобы он дошел до молодежи и впечатлительных людей. Возможно, времена действительно изменились, границы допустимого расширились, и сейчас больше открытости и терпимости. И все же существуют пределы, где-то должна быть последняя черта. Возможно, как умно подметил один священник, наша страна страдает от оргии открытости. Я помню речь судьи Верховного суда Пенсильвании Майкла Мусманно. «Широкая река грязи течет через страну, загаживая берега и распространяя ужасное зловоние. Больше всего тревожит то, что люди, чьи носы должны быть особенно чувствительны к этой вони, совсем не слышат ее. Я говорю об окружных прокурорах и работниках прокуратур по всей стране». Мистер Барретт, я никогда не забуду этих слов. Я намерен быть одним из тех окружных прокуроров, чей нос улавливает зловоние.

— Полностью согласен с вами, — кивнул Барретт. — Едва ли найдется приличный человек, который не хотел бы остановить бурный поток «крутой» коммерческой зловонной порнографии…

— Нет, — прервал его Дункан, подняв руку. — Нас беспокоят не хитрые мелкие продавцы «крутой» порнографии, а случаи, когда те же грязные вещи продаются крупными фирмами вроде «Сэнфорд-хаус» и появляются в каждом книжном магазине. Мы выбрали книгу Джадвея именно из-за высокой репутации Сэнфорда, чтобы это послужило предупреждением другим крупным издателям. Издание грязных книг перешло все границы, и этому необходимо положить конец. Таковы были причины утреннего ареста. Но, мистер Барретт, я не хотел бы делать из мухи слона. Я хочу сказать, что в этом конкретном случае с Беном Фремонтом я не испытываю таких сильных чувств. Я негодую по поводу общей тенденции в литературе и кино в масштабах всей страны и не собираюсь превращать процесс «Народ против Бена Фремонта» в cause célèbre.[4] У нас есть более важные преступления, и «Семь минут» для нас сравнительно незначительное дело.

— Тогда…

— Вся сложность в жительницах Оуквуда. Они оказывают на прокуратуру большое давление и имеют для этого некоторые основания. Мы должны выполнить их требования. Надеюсь, вы понимаете это.

— И, арестовав Фремонта, вы выполнили их требование, — вставил Барретт.

— Верно, мы выполнили свой долг. У вас есть клиент и обязанности перед ним. Я готов помочь вам в разумных пределах, ведь Фремонт уже арестован и находится в тюрьме. Естественно, вы освободите его под залог. Какой следующий шаг вы собираетесь предпринять?

Барретт затянулся и выпустил дым. Потом посмотрел, как он поднимается кверху, и облокотился на стол.

— Я тоже хочу проявить благоразумие, мистер Дункан. Мой клиент предлагает сделку. Бен Фремонт признает себя виновным и платит штраф в две тысячи четыреста долларов, но тюремный срок должен быть условным. Если эти условия вас удовлетворят…

— Ммм… Если мы заключим такую сделку, надеюсь, вы понимаете, что признание подсудимым своей вины на деле означает запрет на продажу «Семи минут» во всем Оуквуде? Все книжные магазины в Оуквуде испугаются ОБЗПЖ и прокуратуры.

— Нам плевать на Оуквуд, — ответил Барретт. — Пусть ее не будет в Оуквуде. Это вы выполните требование оуквудского филиала ОБЗПЖ. Запрещайте продажу «Семи минут» в Оуквуде, но не трогайте остальную территорию округа.

— Так оно и будет.

— Очень хорошо. Моего клиента интересует округ, сам Лос-Анджелес и другие большие города по всей стране. Главное, чтобы книга продавалась в нашем округе. Что касается Оуквуда, то никого из его добропорядочных жительниц не оскорбит вид этой книги в родном городке. Те, кому она понадобится, смогут проехать несколько кварталов в Брентвуд, Уэствуд или какой-нибудь другой пригород Лос-Анджелеса и купить ее там. Таков наш план. Возмущение от ее появления быстро пройдет, ее примут, и больше «Семь минут» не доставят моему клиенту хлопот. А вы выполните свой долг, мистер Дункан.

Барретт умолк в ожидании ответа.

Элмо Дункан погасил окурок, задумчиво встал, сунул руки в карманы брюк и принялся медленно мерить шагами небольшое пространство между кожаным вращающимся стулом и полками, заставленными толстыми юридическими книгами.

Неожиданно он остановился.

— Мистер Барретт, ваше предложение кажется мне довольно разумным.

— Отлично.

— Мы успокоим дам из ОБЗПЖ. Правда, Лукас и Родригес так увлеклись этим делом, что порой мне кажется, будто они ищут предосудительное в каждом слове. Вообще-то это понятно. Они почти каждый день получают жалобы и должны на них реагировать. Я не сомневаюсь, что сумею уговорить своих помощников. Я бы мог прямо сейчас заключить с вами сделку, но, чтобы все выглядело прилично, мне необходимо сначала обсудить ваше предложение со своими сотрудниками. Ведь они отдали этому делу очень много времени и сил. Я вполне согласен с вами, но давайте из вежливости подождем до завтра, мистер Барретт. Вы поговорите со своим клиентом, а я возьму на себя судью. Фремонт признает себя виновным, выплачивает штраф и получает условный срок. Справедливо?

— Справедливо, — кивнул Барретт и встал.

Окружной прокурор быстро вышел из-за стола, чтобы пожать ему руку и проводить до двери.

— Не забудьте позвонить мне завтра утром.

— Не беспокойтесь, не забуду.

Когда Барретт открыл дверь, Дункан сказал на прощание:

— Кстати, если увидите Уилларда Осборна…

— Завтра я ужинаю у него.

— Не забудьте рассказать о нашей встрече и передайте ему наилучшие пожелания. Я очень благодарен, что его студия последнее время уделяет мне так много внимания. Передайте мою искреннюю благодарность.

«Как на рынке», — мелькнула мысль у Барретта.

Дункан поднял голову и посмотрел на часы, висящие на стене.

— Мне пора бежать. Очень напряженный день и совсем кошмарный вечер.

День был теплый, но к вечеру с запада подул свежий ветерок. Особенно прохладным он был у океана.

Элмо Дункан продрог и забился в угол заднего сиденья огромного «кадиллака», который прислал после ужина Лютер Йеркс. Дункан взглянул на стекла, чтобы убедиться, что они плотно закрыты. Потом решил попросить шофера включить обогреватель, но увидел, что до Малибу осталось минут пять езды. Скоро он забудет прохладный ветер.

После долгого и утомительного рабочего дня у него едва нашлась свободная минутка поболтать с женой и детьми и спокойно поужинать. Когда к новому дому Дункана в Лос-Фелисе прибыл «кадиллак», чтобы отвезти его к Йерксу на берег океана, прокурор пожалел, что Йеркс не использовал для встреч более доступные места, например свою огромную виллу в Бель-Эйре, построенную в стиле французского поместья. По крайней мере, можно было бы проводить эти тайные совещания в выходные в уединенном особняке в Палм-Спрингс, потому что по выходным расстояние не играет такой большой роли. Несмотря на недовольство, Дункан понимал мудрость выбора места встречи. Этот особняк стоял поодаль от других домов и отлично подходил для дел, которые следует держать в тайне.

Регулярные встречи между прокурором округа Лос-Анджелес и самым богатым промышленником Калифорнии, которые могли вызвать подозрение у многих, начались несколько месяцев назад. Сперва они проходили раз в неделю, но после того, как в компанию влились Харви Андервуд и Ирвин Блэйр, они стали встречаться дважды или трижды в неделю. Конечно, союз между Дунканом и Йерксом когда-нибудь перестанет быть тайной, но пока время для этого не пришло. Подпольная тактика была необходима, чтобы держать в неведении оппозицию, сторонников сенатора Никелса. О сегодняшней встрече, кроме присутствовавших на ней, знали только два человека: жена Дункана и шеф полиции.

Когда Элмо Дункан рассеянно смотрел на коттеджи, стоящие на берегу вдоль Пэсифик-Коуст-хайвей, он думал, что ему очень повезло. Эта мысль часто приходила в голову именно здесь. На него обратил внимание человек, который возводил на троны королей. Он считал, что у Дункана более высокое предназначение, чем карьера прокурора. Большинство из этих домов были летними резиденциями богачей. Элмо подумал, что неплохо бы иметь такой домик, но еще лучше обладать властью.

Элмо Дункан вырос в Глендейле, в благополучном районе, где не было лишений и бедности, но не было и никаких излишеств и роскоши. Его родители постоянно твердили: никогда не трать больше, чем необходимо, знай свое место. Многие люди всю жизнь выполняли эти правила, но в Элмо давно назревал бунт против экономной жизни с ее унижениями и смирением, когда приходится подчиняться людям, стоящим выше нас, но те никогда не прислушивались к вашим советам. Дункан проделал большой путь наверх. В ночь, когда выборы окружного прокурора принесли безоговорочную победу, ему показалось, что он достиг вершины, поскольку только после двух громких процессов, на которых его искусство обвинителя раскрылось в полной мере, имя Дункана стало известно в Лос-Анджелесе и до него начали доходить слухи, что он может стать окружным прокурором. Даже после того как Элмо Дункан понял, что существуют вершины и повыше поста окружного прокурора, он не верил в свою способность покорить их; точнее, не верил до тех пор, пока этот сказочный герой Лютер Йеркс не обратил на него внимание и не посвятил в рыцари. Элмо Дункан знал, что Йеркс ставит только на победителей.

Дункан вспомнил тот незабываемый уик-энд прошлой зимой в особняке Йеркса в Палм-Спрингс. Его вновь захлестнула радость, и усталость исчезла. В пятницу вечером по дороге в Палм-Спрингс Дункан гадал, зачем его пригласили. Йеркс не нуждался в услугах простого окружного прокурора. Йеркс не собирал коллекцию имен. Значит, за этим приглашением скрывалась более важная причина. Но вот прошла пятница, суббота и большая часть воскресенья, а Йеркс не сделал ни одного хода. Надежды Дункана начали таять.

Он вспомнил, что перед последним ужином, после которого он должен был вернуться в Лос-Анджелес, он был сам себе противен за это свое безрассудное честолюбие. Элмо ненавидел Йеркса за то, что он выставил Дункана дураком перед самим собой. Сейчас в его памяти всплыло воспоминание о том, как до самого воскресного ужина он старался прогнать отвращение, испытанное при первой встрече с Йерксом.

При своих жалких пяти футах и пяти дюймах роста Лютер Йеркс весил сто восемьдесят фунтов. Круглое лицо, вечно невозмутимое, а временами даже доброе, венчал мохнатый каштановый парик. Напускное равнодушие, несколько подбородков и внешнее обаяние, по мнению Дункана, вводили в заблуждение приглашенных ко двору. Но когда он узнал Йеркса поближе, увидел его у телетайпа, слышал, как он разговаривает по телефону, сам беседовал с ним, то понял, что за голубыми очками, которые он всегда носил дома, скрывались холодные, похожие на кусочки мрамора глазки, а за добрым мясистым лицом пряталась хитрая и высокомерная натура. Женственные ручки в кольцах и жеманная походка тоже создавали ложное впечатление, потому что эти пухлые ручки могли подписать смертный приговор, а меняющаяся походка просто помогала сохранять равновесие при ходьбе по людским головам.

В последний вечер того уик-энда в Палм-Спрингс они ужинали вдвоем. Как только они сели за стол, Лютер Йеркс заговорил отчетливым хрипловатым голосом. Он вещал полчаса, умолкая на несколько секунд, чтобы проглотить пищу. Йеркс пригласил Дункана, поскольку слышал о нем много хорошего. Но прежде навел справки о прошлом и настоящем прокурора, изучил карьеру, семью, родственников и даже друзей. Он много знал об Элмо Дункане, но не видел его, не слышал и не разговаривал с ним. Поэтому пятницу, всю субботу и большую часть воскресенья он присматривался.

Сейчас Йеркс хотел сказать Дункану, что взвесил все «за» и «против» и решил, что тот подходит. Подходит для чего? Для того чтобы стать новым сенатором от Калифорнии. А сенатор Никелс? Конечно, Никелс выставит свою кандидатуру на предстоящих выборах, но он перестал отвечать требованиям, предъявляемым к сенаторам Соединенных Штатов. Его можно победить, но сделать это не каждому под силу. Йеркс решил, что Дункан был тем самым человеком, который сумеет победить Никелса. Если Элмо согласится следовать советам Йеркса, то станет сенатором Соединенных Штатов. Дункан никогда не жаловался на мозги и моментально сообразил, что, если будет слушать Йеркса и достигнет одного из высших постов в этой стране, от него потребуют кое-каких услуг.

Дункан всегда гордился своей честностью, но уже успел понять, что в жизни политика приходится идти на мелкие уступки для достижения больших результатов. И честность, по крайней мере в главном, может при этом вовсе не пострадать. Лютер Йеркс не мог не понимать, что Дункан сумеет быть «его» человеком лишь в разумных пределах, и должен был уважать его за это.

За ужином Йеркс стал совсем другим человеком. Сейчас он спокойно объяснял Дункану свои планы, как заботливый отец сыну. Когда Йеркс провожал прокурора до машины, Дункан согласился на его предложение. Отныне Йеркс — его наставник и патрон.

Все три часа по дороге в Лос-Анджелес Элмо Дункан что-то радостно напевал.

Только спустя несколько дней он решил навести справки о своем покровителе так же, как тот навел справки о нем самом. Дункан всегда знал, что Йеркс — богатый человек, обладающий большой властью, но сейчас, поскольку и он, и его жена были людьми любопытными, ему захотелось точно установить степень богатства и влияния Йеркса. Расследование провела жена Дункана, Тельма. Космические и электронные предприятия Йеркса оказались такими огромными и разветвленными, что простому человеку разобраться в них было очень сложно. Йеркс владел «Спейс парт сентер» близ Сан-Диего, где работали семь тысяч человек. Стоил он пятьдесят пять миллионов долларов. «Флайт пропалшн дивижн», что в пригородах Пасадены, принес ему только в прошлом году миллиард долларов. Далласская «Реком компани» перехватила у «Локхида», «Боинга» и «Дугласа» правительственный заказ на новый двухсотдевяностотонный транспортный самолет общей стоимостью в двадцать семь миллиардов долларов. Еще Йеркс контролировал «Дэйта системс дивижн», которая выпускала компьютеры. Для финансирования проектов в Латинской Америке и на Ближнем Востоке он приобретал крупные пакеты акций иностранных фирм.

Йерксу было шестьдесят лет. В молодости он развелся и почти сорок лет жил один. Его любимыми увлечениями были ловля мерланов и бейсбол, причем он даже владел бейсбольной командой высшей лиги. Еще он коллекционировал полотна французских импрессионистов и «роллс-ройсы» и «бентли» ручной сборки. Его интересы в политике никогда не были достоянием широкой общественности. Тем не менее существовали косвенные доказательства тому, что он финансировал четырех кандидатов на пост президента США, шестерых кандидатов в сенаторы и трех кандидатов на пост губернатора. Соперниками ставленников всегда были люди, чьи предвыборные программы представляли угрозу его империи. Все подопечные Йеркса, как выяснил Дункан, победили на выборах. Но больше всего Йеркс любил деньги. Он всегда поддерживал не какую-то партию конкретно, а только деньги. Его политическая платформа заключалась в следующем: уничтожить всех, кто препятствует или желает препятствовать развитию свободы предпринимательства.

Поэтому у Элмо Дункана возникло довольно приятное чувство, что Лютер Йеркс питает к нему не какой-то меркантильный интерес, а принимает участие в его судьбе, собираясь сделать молодого способного человека сенатором от Калифорнии.

— Приехали, сэр, — объявил шофер.

Машина свернула с Пэсифик-Коуст-хайвея и въехала через ворота в богатый и процветающий Малибу.

Когда лимузин остановился возле особняка Йеркса, Дункан, не дожидаясь шофера, сам открыл дверцу и ступил на мощенную камнем дорожку. Сильный ветер взъерошил белокурые волосы и прижал к ногам плащ. Дункан нажал кнопку звонка. Через несколько секунд дверь открыл дворецкий-шотландец и принял у него плащ.

— Вас ждут в бильярдной, мистер Дункан, — сообщил он.

— Спасибо.

Элмо Дункан быстро прошел в уютную бильярдную, где господствовал громадный старинный резной стол с музами.

Харви Андервуд, облаченный, как всегда, в твидовый костюм, смахивал на задумчивую цаплю. Он расставлял на столе три шара, а взъерошенный курчавый Ирвин Блэйр в мешковатом бежевом костюме из дакрона мазал мелом острие кия. Он объявил, что этот фантастический удар получается не чаще одного раза из трех попыток. Лютер Йеркс сосал мятную таблетку (недавно он бросил курить) и без интереса наблюдал за ними. Йеркс был в спортивной клетчатой рубашке, светло-коричневых брюках и смешных замшевых индейских сапогах до лодыжек. Беспристрастному наблюдателю он показался бы близнецом Хетти Грин,[5] будь у той брат-близнец. Дункан же по-прежнему считал его блистательным джентльменом.

Прокурор причесал взлохмаченные волосы, спрятал расческу и театрально кашлянул. Йеркс бросил взгляд сквозь свои голубоватые очки и двинулся к гостю.

— Наконец-то, Элмо.

— Застряли в пробке на Сансет, — объяснил Дункан. — Извините, что заставил вас ждать.

Андервуд и Блэйр приветствовали его, и он дружески поднял руку:

— Привет, Харви! Привет, Ирвин!

— Пошли в гостиную. Приступим к делу, не откладывая, — сказал Йеркс. — Уже пять минут одиннадцатого. Я не хочу сидеть всю ночь.

На подвижном прыщавом лице Блэйра отразилось уныние.

— Эй, что, никто не хочет посмотреть на мой удар?

— Нет, — язвительно ответил Йеркс. — Поберегите свои силы для дела. Пошли.

Йеркс своей смешной походкой двинулся во главе шествия в огромную гостиную, размеры которой немного скрадывала дорогая мебель в стиле барокко, зеркала в позолоченных рамах, резные стулья и антикварная конторка с фантастической перламутровой инкрустацией. Даже шум волн за окнами такой комнаты звучал глуше.

Вокруг кофейного столика стояли два глубоких кресла и длинный десятифутовый диван. Йеркс направился к одному креслу, жестом велел Дункану садиться в другое, а Андервуд и Блэйр заняли диван. Только сейчас Дункан заметил у Андервуда тонкую папку, из которой тот начал доставать желтые листы бумаги.

Шотландец-дворецкий молча внес поднос с напитками. Он уже знал, кто что пьет. Перед Йерксом он поставил графинчик с арманьяком, второй такой же графинчик, только со стаканом воды, — перед Дунканом, который попросил арманьяку в свой первый визит, потому что его пил хозяин. Андервуду подали шотландское виски, а Блэйру — кока-колу.

Совещания походили на строгий ритуал: присутствующим надлежало неторопливо пить маленькими глотками. Дождавшись, когда Йеркс нальет себе арманьяку, остальные тоже взялись за налитки.

Дункан с наслаждением отхлебнул чуть подогретого бренди и посмотрел на пару, устроившуюся на диване. Трудно было найти двух человек, настолько не похожих друг на друга. Андервуд был спокойным мужчиной, который признавал только факты и обладал великолепным математическим умом. Блэйр являл собой его полную противоположность. Он был экстравертом, весь кипел фантазиями и идеями и умел безупречно создавать образы. Еженедельные опросы общественного мнения давали точную информацию о том, что интересовало и тревожило простых людей на улицах. Эта информация анализировалась и возвращалась к людям в виде цифр. Андервуд и Блэйр объясняли им, чего хочет «средний» человек. Андервуд и Блэйр были партнерами. Они составляли мозг «Андервуд ассошиэйтс». Андервуд был директором одного из самых авторитетных в Америке институтов, проводящих частные опросы общественного мнения для политиков и предпринимателей. Он основал «Андервуд ассошиэйтс». Позже, поняв, что ему необходим помощник, он взял в партнеры Ирвина Блэйра.

Сначала Блэйр работал в индустрии развлечений и отвечал за связи с прессой, но зрелища не давали ему в полной мере раскрыть свое дарование. Когда актер, дела которого он вел, решил выставить свою кандидатуру в палату представителей, не обращая внимания на насмешки коллег, Блэйр принял вызов. Используя обаяние и миловидность своего клиента, Блейр заставлял его постоянно пожимать всем руки и со всеми знакомиться, а поскольку у него были куриные мозги, разрешал открывать рот только для того, чтобы улыбнуться. Блэйр придумал с полдюжины нехитрых лозунгов и выпустил множество листовок и афиш с портретом клиента. Потом Блэйр принялся за уничтожение соперника. Он применил блестящую «технику», которой пользовалась фирма под названием «Кампейн инкорпорейтед». Она состояла из супружеской пары — Клема Уайтейкера и Лены Бакстер, перед которыми Блэйр преклонялся. Их наняли, чтобы провалить Эптона Синклера, когда тот решил баллотироваться на пост губернатора штата Калифорния. Они попытались отвлечь внимание избирателей от привлекательной программы Синклера и переключить его на угрозу общественному порядку, которую откопали в ранних литературных произведениях этого писателя. Уайтейкер и Бакстер нашли художника, который нарисовал тридцать карикатур, изображающих самые милые картинки калифорнийской жизни, а потом нанес на каждую пятно черной краски и поместил рядом выдержки из трудов Эптона Синклера, в которых тот представал анархистом и чудовищем. Эптон Синклер потерпел поражение. Следуя примеру Уайтейкера и Бакстер, Ирвин Блэйр наголову разбил противника своего клиента. Актер стал конгрессменом, получив в три раза больше голосов, чем разгромленный соперник. После этого Блэйр сменил хозяев. Теперь он был специалистом по связям между прессой и политиками и вскоре уже работал у Харви Андервуда.

Три месяца назад Лютер Йеркс за астрономический гонорар нанял Андервуда и Блэйра, чтобы те подготовили предвыборную программу Элмо Дункана.

Наблюдая сейчас за ними, Дункан вновь почувствовал неловкость, как и в тот день, когда узнал, что Йеркс нанял их. Он терпеть не мог, когда манипулировали людьми, и особенно им самим. Андервуд и Блэйр создавали общественное мнение и показывали американцам, чего те хотят. Дункан считал, что ему в этом процессе отведена роль простого орудия. Он никого не обманывал, но все равно создавалось впечатление мошенничества.

Прокурору все это очень не понравилось, но он не стал возражать, потому что Тельма обвинила его в чрезмерной щепетильности и еще потому, что он хотел занять более высокий пост, чем пост окружного прокурора.

Андервуд пошелестел желтыми страницами, потом принялся оглашать итоги опроса тысячи человек со всех концов штата, выбранных наугад и разделенных по принципу половой, религиозной, национальной и профессиональной принадлежности. По результатам опросов эта четверка пыталась определить, что волнует общественность, дабы Дункан знал, на какие проблемы ему следует обратить внимание. Каждый вопрос рассматривался с точки зрения выгод, которые он мог принести окружному прокурору. После выбора общего направления Блэйр должен был убедить общественность, что интересы Дункана совпадают с ее собственными интересами, которые он будет защищать, решая волнующие людей проблемы.

Первую задачу Йеркс поставил еще три месяца назад: Элмо Дункана должны знать все жители Калифорнии. Он не должен уступать известностью своему противнику, сенатору Никелсу. Добившись известности, компания принялась раздувать достоинства Дункана и всячески чернить нынешнего сенатора от Калифорнии. Однако даже теперь, после трехмесячных трудов, первоначальная задача еще не была решена полностью. Элмо Дункана сейчас знали только в Южной Калифорнии благодаря процессу по делу об убийстве, который он с блеском выиграл. Элмо по-прежнему оставался фигурой местного масштаба, «провинциальным героем», как выразился Йеркс. А он должен стать героем всего штата, таким, которого знали бы и любили в Сан-Франциско и Фресно, Сакраменто и Салинасе, Соноре и Юрике так же, как в Лос-Анджелесе.

— Элмо нужен один-единственный громкий процесс, — услышал Дункан слова Йеркса, сказанные Андервуду. Эту мысль Йеркс повторял уже не первую неделю. — Необходимо откопать что-нибудь стоящее, Харви.

Дункан машинально кивнул. Правильно, большой процесс решил бы все проблемы.

Андервуд опять пошелестел бумагами.

— Факты — упрямая вещь, мистер Йеркс. У меня здесь результаты нашего последнего опроса. Мы еще, правда, не опрашивали людей по международным вопросам. Нас по-прежнему больше интересует, что важно для них в жизни страны. Еще раз повторяю, что самая наболевшая проблема — насилие на улицах наших городов. Она намного важнее проблем образования и налогов. Почти на тридцать пунктов. Людей сейчас беспокоят беззаконие, угроза их жизни, преступность не только расовая и организованная, но и молодежная. Я не обобщаю проблему. Вы знаете, я всегда стараюсь говорить конкретно. С помощью второго вопроса мы пытались раскрыть причины тревог и в ответ слышали одно и то же. Мы проработали два типичных ответа, но не нашли ничего полезного для мистера Дункана. Две недели назад мы взялись за третью группу ответов, в которых в качестве основной причины роста преступности среди молодежи выдвигаются книги и фильмы, пропагандирующие насилие. Мы решили, что этот вопрос мог бы заинтересовать Элмо. Мы узнали о появлении «Семи минут» и обратили на них внимание Элмо. Потом пришли к выводу, что он должен попытаться применить закон штата, запрещающий непристойности, и сделать так, чтобы о процессе знали не только в Оуквуде, но и во всей остальной Калифорнии. Он должен сразиться с…

— С издательской мафией, которая подрывает нравственные устои общества, — подсказал Ирвин Блэйр.

— Да, — кивнул Андервуд. — После ареста владельца книжного магазина и последующего процесса его будут знать как защитника молодежи и стариков, как врага литературы, пропагандирующей насилие. Мы согласились попробовать…

— Мы не согласились, — прервал его Дункан. — Это вы трое согласились, а я с самого начала был против.

— Вы согласились с нами, — мягко напомнил ему Йеркс. — В конце концов вы решили попытаться.

— Конечно, но… — начал Дункан.

— И я узнал, что вы уже предприняли первый шаг, — продолжал Андервуд. — Мистер Йеркс сообщил, что сегодня утром наконец арестовали Фремонта. Вам не кажется, что, прежде чем обсуждать следующие шаги, нам следует подождать…

— Нет, — ровным голосом возразил Дункан. — Я приехал прояснить этот вопрос с непристойностями и хочу обсудить его именно сейчас. Повторяю, мне с самого начала не понравилась эта задумка, и теперь она тоже мне не нравится. Сейчас мое скептическое отношение к ней подкреплено реакцией прессы. Несомненно, что вся эта затея лопнула, как мыльный пузырь. Я предлагаю забыть о ней и придумать что-нибудь новое, более многообещающее.

— Подождите, Элмо. — Ирвин Блэйр остановил его, подняв руку. — Вам не кажется, что вы немного нетерпеливы? Возможно, действие триста одиннадцатой статьи сказывается не сразу, а постепенно. Согласен, мы не добились мгновенной реакции, но…

— Зашипело, хлопнуло и улетучилось, — отчетливо произнося каждое слово, сказал Дункан и машинально встал, потому что на ногах всегда выглядел внушительнее. — Харви, вы придерживаетесь только фактов. Я тоже. Мы заклеймили книгу как непристойную и арестовали продавца по обвинению в распространении порнографии. Из четырех газет, которые я успел просмотреть сегодня, три лишь мельком упомянули об аресте, а одна и этого сделать не соизволила. В одной из тех трех, которые сообщили об аресте, заметка заняла два абзаца на шестой полосе, а две другие отвели этому событию лишь один абзац где-то на полосе объявлений и некрологов.

Ирвин Блэйр так резко вскочил на ноги, что едва не упал.

— Послушайте, вы что же, утверждаете, будто я плохо выполняю свою работу? — обиделся он. — Сейчас расскажу, что я сделал. Позвонил в редакции газет. Мне пообещали выделить место, но ведь не я распоряжаюсь в отделах городских новостей редакций. В самый последний момент заметки, наверное, сократили или отодвинули на задний план из-за более «горячих» новостей. Зато по меньшей мере два телеобозревателя упомянули об аресте в выпусках последних известий.

— Успокойтесь, Ирвин, — сказал Йеркс. — Никто не обвиняет вас в небрежности. Ни Элмо, ни я. Давайте не будем тратить драгоценное время и силы на взаимные упреки. Элмо прав. Мы должны придерживаться фактов.

Обиженный Блэйр уселся, а Элмо Дункан подошел к своему креслу и повернулся к остальным.

— Да, фактов, господа. Вот вам простой факт. Непристойность нынче — не злоба дня, ибо обыватель, даже если он ворчит об опасности, которую несет фривольная литература, едва ли увидит связь между книгами и разгулом преступности на улицах. Книга — неодушевленный предмет. Для начала позвольте мне заметить, что не так уж много людей читают книги. А если и читают, им трудно поверить, что в этих печатных страницах таится угроза их безопасности или даже жизни. Кое-кому может не понравиться то, что мы указываем им, читать ту или иную книгу или не читать. С помощью этого дела мы можем потешить только горстку пуритан и гранди,[6] которые никак не могут повлиять на результаты выборов. Я искренне верю, что некоторые непристойные книги, величаемые «литературой», несут в себе семена зла и порока. Моя прокуратура старается вести борьбу с худшими образчиками, но мои собственные убеждения вовсе не означают, что надо раздувать из мухи слона и, применив закон об оскорблении общественной нравственности, превращать эту книжонку во всеобщую проблему. Кроме того, такой процесс едва ли будет работать на создание образа. Что тут сразу бросается в глаза? Прокурор громадного города выступает против мелкого книготорговца и каких-то туманных неодушевленных слов, которые читал, может, один человек из тысячи или даже того меньше. Господа, это будет слишком неравный поединок, в котором я предстану не с лучшей стороны. К счастью, мало кто узнает о нем, потому что тема оказалась слишком скучной и неинтересной, чтобы уделять ей место в газетах. Повторяю: дело это, по-моему, бесперспективное, давайте покончим с ним как можно скорее. Я пообещал адвокату издателя, что не буду возражать против его быстрого закрытия. Господа, поверьте, нам не удастся тронуть сердца миллионов избирателей, убеждая их, что эта книга может принести серьезный вред.

— Но книга может принести серьезный вред, — подал голос Харви Андервуд с дальнего конца дивана.

Дункан бросил на него колкий взгляд, Йеркс с Блэйром тоже повернулись к Андервуду. Тот пригладил густые брови.

— Пока вы говорили, Элмо, я думал о книгах, которые по силе своего воздействия могут сравниться с землетрясениями. Они заразили злом огромные массы людей, целые народы. Сколько миллионов погибло из-за книги под названием «Майн кампф» Адольфа Гитлера? Сколько людей сгинуло или было обращено в рабство «Капиталом» Карла Маркса? Сколько и созидательных, и разрушительных сил разбудил памфлет или, если хотите, книга под названием «Общий смысл» Томаса Пэйна, маленький очерк Генри Торо в книге «Гражданское неповиновение», «Хижина дяди Тома» Гарриет Бичер-Стоу? — Он немного помолчал и добавил: — Элмо, вы недооцениваете книгу как вдохновителя и подстрекателя.

Дункан нахмурился, его пальцы, сжимавшие спинку кресла, побелели.

— Я не стану спорить с вами по поводу этих книг. Однако вы упустили вот что: книги, названные вами, сыграли роль в развязывании войн, разгуле насилия, свершении революций, в беспорядках и бесчинствах лишь потому, что каждая из них напрямую выражала насущные потребности людей. Эти книги могли стать руководством к действию, поскольку их авторы пытались как-то решить жизненно важные вопросы. Книга Гитлера раскрыла немцам глаза на то, в каком опасном положении они очутились, и указала выход из него. Книга Маркса дала голодной России, созревшей для революции, рецепт насыщения. Работы Торо вооружили Ганди посильнее британских винтовок и пушек и освободили Индию. Тот же самый очерк Торо дал молодежи Соединенных Штатов оружие против наших «медных касок». Конечно, «взрывную» книгу можно использовать не хуже динамита. Но с чем имеем дело мы? Что у нас есть? Грязная порнографическая повесть, которую написал давно умерший человек. Американцы боятся за свои жизни, их тревожит беззаконие и насилие, и им нельзя сказать: «Мы собираемся запретить эту книгу и книги, ей подобные, и, как только мы сделаем это, ваши страхи, или по крайней мере большая их часть, исчезнут и ваша жизнь мгновенно станет безопасной». Мы, конечно, можем сказать такое, и отчасти это будет правдой, но, уверяю вас, никто нам не поверит. Без веры нет крестового похода, а без крестового похода не будет и героя. — Дункан медленно вернулся к кофейному столику и остановился. — Мы же собрались здесь именно для этого, не так ли? — спросил он чуть насмешливым тоном, дабы скрыть смущение. — Чтобы сделать Элмо Дункана героем?

— Элмо, сядьте, — сказал Йеркс. — Вы высказались. Теперь выпейте бренди и дайте сказать мне. — Он неторопливо снял голубоватые очки и оглядел остальных. — Я выслушал ваши доводы, Харви и Ирвин, и выслушал вас, Элмо. Позвольте мне теперь рассудить вас. — Он обратился к сидевшим на диване. — Элмо Дункан сделал все, о чем мы его просили. Мы предложили ему взять воздушный шар и посмотреть, наполнится ли он воздухом. Элмо как окружной прокурор сделал все, что мог, но ему весьма мешает наше уголовное законодательство и взаимоотношения в обществе. Он хотел взять на прицел крупную книгу, а закон заставил его переключиться на продавца, мелкую дичь. На прессу сегодняшний арест не произвел большого впечатления. Даже два сообщения в теленовостях, о которых вы говорили, Ирвин, если быть честным, устроил я. Я позвонил секретарю Уилларда Осборна и сказал, что буду благодарен, если они сообщат об аресте в своих передачах. Больше ничего не произошло. Ни по указке, ни спонтанно. По-моему, наш окружной прокурор совершенно прав. Слабая кампания — то же самое, что и слабая акция. С ней лучше не мучиться, а постараться побыстрее сбагрить и купить новые акции.

— Если вы настаиваете, мистер Йеркс… — сказал Андервуд.

— Настаиваю, — кивнул Йеркс. — Давайте доверимся инстинкту Элмо. Он прирожденный политик, а каждый прирожденный политик обладает чутьем, которое лучше любого компьютера подсказывает ему, что принесет выгоду, а что нет. Элмо предлагает забыть о книге и найти другой объект, чтобы привлечь внимание миллионов людей, и я с ним согласен. Чем можно привлечь их внимание? Мы знаем, что не книгой. Тогда чем же? Мне вспомнились слова одного писателя. Кто знает, может, это и есть ответ на наш вопрос. Он написал, что детективы пользуются такой популярностью и завораживают всех потому, что убийство — это необратимое преступление. Оно окончательно, после него ничего нет. Можно вернуть драгоценности, но не человеческую жизнь. В некотором роде это относится и к нам. Элмо политик и наш окружной прокурор. Ему нужно дело, исполненное общественной значимости, такое, из которого он смог бы раздуть громкий процесс. Ему нужно большое непоправимое преступление, которое действует одинаково и на человека с улицы, и на домохозяйку, — что-то вроде убийства. Непристойность — не такое преступление, она сродни краже драгоценностей и затрагивает небольшую группу людей, но не широкие массы. Наша сегодняшняя задача состоит в том, чтобы найти большое преступление. Вы следите за ходом моей мысли?

Дункан и Андервуд кивнули.

— Давайте вернемся к делу, — предложил Ирвин Блэйр.

— Хорошо, — кивнул Йеркс, взял бокал и медленно поболтал бренди на дне. Наконец он сказал: — Последний опрос Харви еще раз подтвердил, что больше всего людей беспокоит разгул преступности и то обстоятельство, что в нее все шире вовлекается молодежь. Прекрасно. Мы живем в огромном городе, в котором, как подтвердит Элмо, ни минуты не проходит без какого-нибудь преступления или нарушения общественного порядка. Видели последние данные ФБР? Каждые тридцать минут в Соединенных Штатах происходит изнасилование. Это только один вид преступления. Лишь Богу известно, сколько других совершается каждую минуту, не говоря уж о получасе. Преступления совершаются в эту минуту, в те секунды, пока я говорю. Мы должны войти в игру в нужный момент, откопать самое подходящее преступление, представить его Элмо и сказать: сделай из него процесс, а мы прославим тебя на весь штат. А сейчас, Харви, послушаем результаты последнего опроса. Потом немного пофантазируем, не забывая при этом о практической стороне дела, и решим, какое ночное преступление в этом огромном городе нужно Превратить в громкий процесс для прославления окружного прокурора Лос-Анджелеса, который скоро станет сенатором Соединенных Штатов от Калифорнии. Только это преступление должно быть сродни убийству, а не краже драгоценностей…

Господи, подумал он, если кто-нибудь узнает правду, он убьет себя.

Ему хотелось наложить на себя руки прямо сейчас, сию секунду.

После случившегося прошло три часа. Джордж ошибся, сказав, что со временем ему станет легче. Ничто не помогало: ни время, ни травка… ни разговоры. Все было бесполезно. Ну разве что сейчас он не так сильно дрожал. Теперь все тело как бы онемело, кости ныли, и ему хотелось все забыть.

Он бросил взгляд на свои бледные пальцы, сжимавшие руль «ровера», будто белые крючья.

— Эй, с тобой все в порядке? — спросил Джордж Перкинс с соседнего сиденья.

— Кажется, да, — ответил Джерри Гриффит. — Сейчас все хорошо.

— Вид у тебя что-то неважный. Ты похож на зомби.

— Все нормально, — повторил Джерри.

Он повернул на восток от Келтон-авеню и подъехал к студенческому городку Калифорнийского университета, где Джордж жил вместе с двумя парнями.

— Не беспокойся, — успокоил его Джордж, почесав бороду. — Забудь обо всем и держись так, будто ничего не произошло. Если увидишь себя в этом, значит, ничего просто не было. Постарайся отвлечься и думать о чем-нибудь другом, как в йоге. Понимаешь?

— Со мной все в порядке, — сказал Джерри Гриффит.

— Умерь прыть, приятель. Ты проехал мою берлогу.

Джерри нажал на тормоза, как ему показалось, не ногой, а каким-то обрубком, после резкой остановки крепко ударился грудью о руль, но боли не почувствовал.

— Прости, — извинился он перед Джорджем, который налетел на приборный щиток.

Джерри ждал, когда Джордж вылезет из машины, но Перкинс продолжал сидеть и пристально смотреть на него. Джордж пригладил длинные баки песочного цвета и бороду, не сводя глаз с Гриффита.

— Джерри, мой мальчик, я хочу сказать тебе кое-что на прощание, — начал он. — Я твержу тебе всю ночь, что ты чист и свободен. Никто не знает, что ты был там.

— Она знает.

— Но ей неведомо, как тебя зовут.

— Я забыл…

— Ты чист, — повторил Джордж. — Но не забудь: если что-то случится…

— Ты же говорил, что ничего не может случиться.

— Ничего и не случится без твоей помощи, — многозначительно произнес Джордж. — Я тебе уже говорил, что твой самый злейший враг — ты сам.

— Знаешь, Джордж…

— Конечно, я все знаю о твоем старике. Это единственное, что меня беспокоит. Ты вернешься сам не свой, и он мигом расколет тебя. А эта роскошная куколка, которую ты называешь кузиной… Мэгги…

— Перестань, Джордж.

— Я должен сказать, о чем думаю. Ты зациклился на том, что случилось, но, если ты признаешься ей, ты сам себе выроешь могилу.

— Я же тебе сказал, что все останется между нами.

— Смотри… Потому что, если что-нибудь случится, запомни: ты все сделал один. Меня там вообще не было. Только ты. Если ты когда-нибудь скажешь, что я там был, это будет предательством, и мне придется рассказать, кто все это сотворил. Хотел ты или нет, но это был ты. Так что давай заключим соглашение. Меня там не было, а значит, я не смогу никому сказать, что там был ты. Понимаешь?

— Ладно, Джордж.

Джордж Перкинс открыл дверцу, потом заколебался и, вновь заговорив дружеским тоном, добавил:

— Но я тебе уже говорил, беспокоиться не стоит. Ничего не произошло.

— Хорошо, хорошо…

— Просто постарайся помнить об этом, как я. Признайся, ведь трахнуть ее было чертовски приятно.

— Да.

— Можешь поблагодарить меня за то, что я вскрыл ее. Она была закрыта, как раковина, когда я начал. Но после того как забрался внутрь, это стало напоминать скольжение по намазанному маслом склону. А от ее криков, укусов и брыканий я чуть не сошел с ума. Класс!

— Да, класс, — согласился Джерри, — если б только…

— Об остальном забудь, — прервал его Джордж. — Я тебе уже излагал свою философию. Думай только о хорошем, а плохие мысли гони прочь. Не забывай это, приятель.

— Ладно.

— Поедешь прямо домой?

— Да.

— Тогда до завтра. Увидимся после твоей лекции по литературе.

— До встречи.

Джордж Перкинс вылез из машины, взбежал на крыльцо, перепрыгивая через ступеньку, и скрылся в подъезде.

Джерри Гриффит снял онемевшую ногу с тормоза и нажал на газ. Он выбрал самый короткий путь домой: авеню Ветеранов, потом Сансет и Пэсифик-Палисэйдз, где стоял его дом. Джерри хотел попасть туда как можно быстрее, потому что не мог долго оставаться один. Сейчас ему стало еще хуже, опять нахлынули мысли о самоубийстве.

Но на бульваре Сансет, остановившись перед светофором, за которым нужно было повернуть налево, Джерри Гриффит понял, что он не один.

С ним была та восемнадцатилетняя кричащая девушка по имени Шери Мур.

Только теперь она не кричала, а лежала неподвижно и молча, будто труп.

Джерри считал, что принадлежит к числу людей с хорошо развитой зрительной памятью, потому что мысли и воспоминания чаще всего являлись к нему в зримых образах и графических картинах, а не в словесной форме, как у большинства людей. Сейчас ему уже хотелось побыть одному, но это было невозможно. Сейчас ему очень хотелось перестать принадлежать к числу людей с хорошей зрительной памятью, но это тоже было невозможно.

Перед глазами стояла одна картина.

Девушка лежала, совсем голая, на коврике рядом с кроватью, раскинув руки и раздвинув полные, кремового цвета бедра. Почти вся ее промежность была на виду, похожая на вывернутые женские губы. Одна рука касалась ночного столика, вторая безжизненно покоилась на животе; маленькие кремового цвета груди поникли, словно из них выпустили воздух. Рот был открыт, а глаза закрыты; в спутанных волосах виднелась красная струйка крови.

Эта картина стояла сейчас у него перед глазами.

Он попытался прогнать ее, и ему это удалось, но место этой картины заняли другие, потому что он обладал хорошей зрительной памятью.

Они с Джорджем в дискотеке, пьют кока-колу и танцуют. Джордж слышит, как одна девушка говорит кому-то, что хотела бы поехать домой. Джордж сообщает ей, что у его друга есть машина. Он спрашивает девушку, где она живет, потому что, если им по пути, они с радостью подбросят ее.

Ее звали Шери, и она жила с подругой, Дарлин, рядом с бульваром Санта-Моника, на Догени-драйв. Так что им оказалось по пути.

Другая картина. Шери целуется с Джорджем на заднем сиденье. Хлопчатобумажное платье задралось, обнажив бедро. Джерри хотелось сорвать с нее платье и всю ночь заниматься любовью. Как всегда, он представлял все это визуально. Потом девушка и Джордж неожиданно вышли из машины. Джордж сказал, что они должны, как джентльмены, проводить ее до дверей квартиры.

Другая картина. Квартира Шери. Девушка прошла через спальню в ванную комнату. Джордж подмигнул, погладил себя между ног и сказал, что, вне всяких сомнений, она хочет «этого». Знает она это или нет, но она вполне созрела для такого дела, так что ему лучше, пожалуй, подождать ее в спальне, а потом наступит очередь Джерри.

Новая картинка. За Джорджем закрывается дверь спальни, а он пьет пиво из банки. Через какое-то время дверь немного приоткрывается, и Джерри видит совершенно голого Джорджа, высокого и волосатого, с большим членом, болтающимся между ног. Джордж ухмыляется и говорит: «Решил малость ее удивить». В этот миг слышится голос Шери, и Джордж закрывается в спальне. Девушка что-то говорит о Дарлин, потом доносятся какие-то звуки, напоминающие шум борьбы. Джерри вскакивает и захлопывает дверь, чтобы не слышать их.

Очередная, на этот раз расплывчатая картина. Голая Шери лежит на кровати, он, тоже голый, зажимает ей рукой рот. Промежность у нее мокрая.

Он встает, надевает трусы и брюки. Девушка бросается на него, он роняет одежду и отталкивает ее. Шери поскальзывается на коврике, падает и ударяется головой об острый край ночного столика. Соскользнув на пол, пытается встать, но валится на спину.

Потом — монтаж из многих картин, на этот раз с диалогом. Джордж вбегает в спальню и спрашивает, какого черта он это сделал? Джерри, заикаясь, отвечает, что все произошло случайно. Джордж велит быстро одеваться, наклоняется над Шери и говорит, что она в ужасном состоянии, но, слава богу, жива, хотя и без сознания. Джерри одевается и хочет вызвать врача, но Джордж выхватывает у него из рук трубку и говорит, что Джерри спятил и хочет, чтобы его поймали. Джерри настаивает на анонимном звонке врачу, но Джордж требует, чтобы он живее одевался, говорит, что в любую минуту может вернуться Дарлин и вызвать доктора, а им лучше побыстрее сматываться.

И опять перед глазами Джерри Гриффита возникает первая картина: голое тело, раздвинутые ноги…

Остальные картинки были расплывчатыми, будто недопроявленные. В основном это обрывки разговоров и зрительных образов. Он видел, как они ехали в машине. Джордж заявил, будто Джерри не в состоянии вести ее, и сам сел за руль. Перкинс решил, что в таком виде Джерри нельзя показываться дома, и поехал в гараж. Это и впрямь был гараж. Джордж снял его на паях с дружками и переоборудовал в клуб. Теперь тут устраивались вечеринки с «травкой». Джерри махнул рукой: пусть делает что хочет. По дороге в гараж Джордж сказал, что все утрясется. Если Шери выкарабкается, она будет молчать, чтобы не пришлось объяснять, как они попали к ней в квартиру. Ведь на замке не было следов взлома. А если не выкарабкается, и подавно не сможет ничего сказать. В гараже торчали трое ребят и две девушки, завсегдатаи клуба. В воздухе, несмотря на запах одеколона, явственно ощущался дух «косяка», но всем было наплевать. Джерри тоже закурил «косяк», глубоко затянулся и почувствовал, как дым постепенно успокаивает его, только вот слишком медленно. Потом они с Джорджем долго гуляли. Наконец Джерри успокоился, сам сел за руль и отвез Джорджа домой.

И напоследок — опять самая первая картина: голая девушка на коврике, влажный холмик волос между ног и запекшаяся кровь на голове.

Надо взять себя в руки, иначе не миновать беды. Джерри посмотрел на часы на приборном щитке. Почти полночь. Мать с отцом уже спят, и Мэгги, возможно, тоже спит. Так что ему ничего не грозит.

Джерри свернул с Сансет на углу возле станции техобслуживания, нажал на газ и скоро уже был на подъездной аллее своего дома. Во дворе он выключил фары и медленно подъехал к гаражу. Отцовский «бентли С3» уже стоял на привычном месте, и Джерри поставил «ровер» рядом.

Только выйдя из гаража, Джерри заметил свет за шторами в гостиной. Его мать была инвалидом и не могла бодрствовать в такое позднее время. Может, отец сидит с друзьями, но скорее всего, это Мэгги зачиталась допоздна. Нужно быть готовым к встрече и с отцом, и с сестрой. Необходимо взять себя в руки.

Картинки происшедших несколько часов назад событий вылетели у него из головы, и Джерри почувствовал себя более уверенно.

У входной двери он сунул ключи от машины в карман плаща и полез в брюки за связкой ключей с красивым серебряным брелоком, на котором было выгравировано его имя. Этот брелок Мэгги подарила ему на прошлый день рождения. Джерри всегда держал ключи от машины отдельно от остальных, потому что они с Мэгги ездили на «ровере». Мэгги часто куда-то засовывала свои ключи и брала его.

У дверей Джерри порылся в кармане, но не нашел ключей. Он сунул руку в другой карман, но и там их не оказалось. Встревоженный юноша безуспешно обшарил карманы спортивной куртки, и внутри у него похолодело. Нахлынула волна паники.

Слева в кустах послышался шорох, и внезапно яркий луч фонарика осветил его лицо. К нему подошел рослый полицейский в форме.

В свободной руке он держал блестящий серебряный брелок, к которому была прикреплена цепочка со связкой ключей.

— Ты их ищешь, сынок? — поинтересовался он. Луч фонарика упал на ключи, лежащие на ладони. Джерри растерянно замигал, заметив свое имя на диске. — Ты Джерри Гриффит?

— Да. — Джерри затрясло. Он потянулся за ключами, но полицейский быстро сжал их в кулаке. Джерри поднял голову. — Где… где вы их взяли?

— Мы нашли их, Джерри, пару часов назад на полу спальни в квартире на Догени рядом с телом девушки, которую изнасиловали. Ты поступил жестоко, Джерри.

— Я никого не насиловал!

— Нет? Подружка нашла мисс Мур и вызвала «скорую». Мисс Мур на полминуты пришла в сознание и рассказала, что ее изнасиловали. Когда ее увезли в больницу, она была в забытьи. У нее проломлен череп. Девушка в тяжелом состоянии, Джерри.

— Все произошло случайно! — пробормотал Джерри. — Она поскользнулась, упала и ударилась головой…

— А может, кто-то ударил ее, когда она сопротивлялась, а, Джерри? Сейчас это неважно. Можешь молчать до тех пор, пока не приедет твой адвокат. — Полицейский бросил взгляд через плечо юноши, и Джерри услышал шаги на цементной дорожке за спиной. — Нат, это он. Обыщи его.

Шаги приблизились, и пара опытных рук быстро обшарила его карманы. Потом лицо Джерри вновь осветил луч фонарика.

— Ты был один?

— Я… я… да, я был один. Послушайте, дайте мне…

Полицейский еще раз посмотрел через его плечо:

— Что нашел, Нэт?

— Бумажник. Немного мелочи. Еще ключи. И перочинный нож.

Полицейский с фонариком кивнул.

— Все верно, нож. Так я и думал. Они всегда берут с собой что-нибудь в этом роде, когда в одиночку пытаются изнасиловать женщину.

Джерри почувствовал, что краснеет. Его ноги внезапно стали ватными.

— Послушайте… Нет… Этот нож — сувенир из Швейцарии, когда я был… У него всякие приспособления, ножницы и…

— И лезвия, — закончил полицейский. — От чего другие ключи?

— От… от… машины, моей машины.

— Слышал, Нэт? Хорошенько обыщи машину, а я отведу его в дом. Когда закончишь, приходи туда. — Он взял Джерри за руку. — Пошли в дом.

— Нет!

— Не создавайте себе лишних хлопот, молодой человек. У вас их и так хватает… Родители ждут твоего возвращения и приезда семейного адвоката. Ты идешь со мной в дом. Тебе будет предъявлено обвинение в изнасиловании и нанесении телесных повреждений. Так что лучше не сопротивляйся, Джерри. Пошли.

Лютер Йеркс снял тяжелые золотые часы «Ролекс» и поднес их к голубым стеклам очков.

— Полпервого, — удивленно произнес он. — Я даже не подозревал, что уже так поздно. По-моему, мы неплохо поработали.

Элмо Дункан встал, потянулся и зевнул.

— Я чувствую себя как выжатый лимон.

Андервуд сложил бумаги в кожаную папку и заметил:

— Надеюсь, совещание не прошло впустую.

— Давайте соберемся через несколько дней, — предложил Ирвин Блэйр, быстро вставая. — Мы составили большой перечень новых идей, над которыми следует поработать.

— Я так устал, что даже не могу сказать, придумали мы что-нибудь дельное или нет, — сообщил Дункан. — Но мне нравится ваша энергия.

Йеркс допил третий бокал арманьяка.

— Мы не собираемся сдаваться, Элмо. — Он неожиданно наклонил голову. — Кто это может быть в такой час?

Из бильярдной донеслись тихие телефонные звонки, потом послышался приглушенный голос дворецкого.

— Наверное, моя жена, — с коротким смешком сказал Дункан. — Ну что же, господа, пожалуй, я…

В сводчатом дверном проеме возникла фигура дворецкого.

— Это вас, мистер Дункан.

— Видите? Я же вам говорил! — воскликнул Элмо.

— С вами хочет поговорить шеф полиции Паттерсон, мистер Дункан, — добавил дворецкий.

— Это хуже, — застонал прокурор. — Значит, что-то стряслось.

— Можно не ходить в бильярдную, Элмо, и поговорить отсюда. Если конечно, разговор не секретный. Здесь установлен «спикерфон» — это микрофон и громкоговоритель, чтобы можно было разговаривать прямо из гостиной. — Йеркс показал на два маленьких зеленых ящичка с дырочками над микрофоном и усилителем, стоявшие на столе между креслами.

— Да какие там секреты. Включайте, Лютер.

Йеркс наклонился и нажал кнопку на микрофоне.

Дункан кивком поблагодарил и сказал в микрофон:

— Привет, Тим. Это Элмо. Что стряслось?

— Очень не хотел вас беспокоить, Элмо, — раздался скрипучий голос шефа полиции. — Ничего необычного. Простое изнасилование на Догени в западном Голливуде. У жертвы пролом черепа, ее без сознания отвезли в больницу «Гора Синай». Самое обычное дело, если не считать того, что в нем замешана важная птица. Когда мне доложили, я подумал, что, может, вам будет интересно.

— Какая важная птица, Тим?

— Парню двадцать один год, и он во всем признался. Это сын… Фрэнка Гриффита.

— Владельца рекламного агентства? — уточнил Дункан.

— Его самого.

Лютер Йеркс вскочил на ноги и замахал рукой.

— Элмо, спросите, не ошибся ли он? «Рекламная компания Гриффита» часто выполняет мои заказы. Может, это другой…

Дункан повернулся к микрофону.

— Это был мистер Йеркс, Тим. Вы слышали, что он спросил?

— Слышал, — затрещало в микрофоне. — Да, это сын Фрэнка Гриффита.

— Не могу поверить своим ушам, — заявил Йеркс. — Знаете, кто такой Фрэнк Гриффит? Он в одной команде с Бентоном и Боулзом, Янгом и Рубикамом, Дойлем Дейном Бернбахом. Едва ли не лучшая в мире репутация… Был олимпийским чемпионом… в десятиборье… много лет назад. Сегодня он один из самых уважаемых людей в городе. Как мог его сын… Невозможно, чтобы это был его сын!

Дункан нагнулся к микрофону.

— Слышали, Тим? Вы уверены, что это сын Гриффита?

— Мои ребята задержали парня, когда он возвращался домой. Фрэнк Гриффит был дома, и он вызывал своего адвоката, Ральфа Полка. И, как я уже сказал, парень признался в изнасиловании.

Дункан посмотрел на Йеркса, потом — на громкоговоритель.

— Признался? Отлично… Что еще известно?

— Жертве, мисс Мур, восемнадцать лет. Она живет вместе с одной девушкой. Та вернулась домой и нашла мисс Мур на полу. Она пришла в сознание буквально на несколько секунд и успела сказать, что ее изнасиловали. Подруга позвонила в полицию. Джерри, так зовут парня, оставил около жертвы брелок с ключами, на котором выгравировано его имя. Он утверждает, что был один. Мы нашли у него нож, так что это, наверное, правда. Врачи подтвердили, что мисс Мур была изнасилована. После ареста в машине Джерри Гриффита нашли окурок со следами губной помады, который лаборатория проверит утром, и… дайте-ка взглянуть… да, четыре книги в багажнике. Три учебника, а четвертая лежала под запасным колесом. Хотите — верьте, хотите — нет, но это та самая неприличная книга, из-за которой мы утром арестовали владельца книжного магазина в Оуквуде. Как же она называется, черт побери? Да, «Семь минут». Она была там…

— Тим, вы хотите сказать, что нашли эту книгу в машине парня?

— Угу. Он спрятал ее под запасное колесо. Я подумал…

Йеркс подскочил к окружному прокурору и схватил его за плечо.

— Элмо, попрощайтесь с ним. Скажите, что позвоните позже, — шепотом потребовал он. — Я хочу отключить эту чертову машину.

Дункан покорно сказал:

— Все ясно, Тим. Спасибо, что позвонили. Я перезвоню позже. Большое спасибо.

Он сбросил руку Йеркса и нажал кнопку «выкл.». Йеркс был похож на больного пляской святого Витта. Он схватил Блэйра и Андервуда под руки и взволнованно уставился на Дункана.

— Элмо, Элмо, неужели вы не понимаете?

— Кажется, понимаю. Книга… парень… но я не уверен, что мы сумеем…

— А я уверен! Совершенно уверен! — закричал Йеркс. — Сын Гриффита не насиловал девчонку и не наносил ей серьезных телесных повреждений. Он не виноват. Знаете, кто виноват? Эти мерзкие и отвратительные «Семь минут». Они — ваш настоящий преступник. Они заставили хорошего юношу из приличной семьи изнасиловать девушку. Вот вам несомненное доказательство того, что порнография сводит юнцов с ума, гонит на улицы, превращает их в зверей и толкает на самые ужасные преступления. Во всем виновата эта ужасная книга, Элмо. Она истинный насильник!

Андервуд и Блэйр кивали как загипнотизированные. Неожиданно Дункан поймал себя на том, что тоже с жаром кивает головой.

— Господи, Лютер! Вы правы, совершенно правы! — пробормотал окружной прокурор. — По-моему, можно…

Йеркс снял очки, явив миру маленькие глазки, горящие фанатичным огнем.

— Элмо, — ровным голосом сказал он. — Ваш сегодняшний утренний арест — уже не дело о простой краже драгоценностей. Знаете, что это? То самое непоправимое убийство, которое поднимет на ноги миллионы людей не только в нашем штате, но и по всей стране. Элмо, забудьте о сне и осторожности. Поезжайте как можно быстрее к Фрэнку Гриффиту и возьмите дело в свои руки. Наконец-то нам повезло. Это верняк, причем самый лучший, какой можно найти. Не упустите его. Переломайте воспитателям насильников все косточки по очереди и оградите общество от тошнотворных книг, которые ведут к насилию. Если вы сделаете это, то станете сенатором Элмо Дунканом!

2

Майку снилось, что он на борту своей белоснежной яхты в Канне и купается в лучах ослепительного средиземноморского солнца. Неожиданный взрыв разрушил грезы, рассеял их и швырнул его обратно на двуспальную кровать в Лос-Анджелесе.

Майк лежал с закрытыми глазами и все еще слышал отзвуки взрыва, которые постепенно становились все тише и тише.

Когда голова немного прояснилась, звук стал более отчетливым, и Майк понял, что это звонит телефон.

Майк Барретт открыл глаза, повернул голову и увидел, что уже семь часов утра. Он приподнялся на локте и снял трубку, лишь бы этот проклятый телефон поскорее замолчал. Майк поднес трубку к уху и подумал: ну, если кто номером ошибся, так бы и убил!

Нет, номер набрали правильный.

— Мистер Майк Барретт? — поинтересовался далекий женский голос, явно принадлежавший секретарше.

— Да, — ответил он с хрипотцой, которая обычно исчезала только после завтрака.

— Мистер Филипп Сэнфорд из Нью-Йорка. Одну секунду пожалуйста.

Прижимая трубку к уху, Майк Барретт отбросил одеяло сел на кровати и свесил ноги на пол.

— Майк, извини, что разбудил, — послышался взволнованный голос Сэнфорда. — Я больше не мог терпеть.

— Ничего, Фил. Что-нибудь?..

— Ты не слышал, что у нас случилось ночью? Не видел утренние газеты?

— Нет еще.

— Тогда я тебе сейчас прочту один из заголовков. Он не на самом видном месте. — Сэнфорд сделал паузу, чтобы набрать в грудь воздуху, и начал читать вслух: — «Сын известного рекламщика признается в совершенном им изнасиловании. Он утверждает, что во всем виновата порнографическая книга». Слышал? Он грешит на нашу книгу.

Теперь Барретт окончательно проснулся:

— В чем дело?

— Все газеты подробно описывают происшествие. Я не отхожу от телевизора. Ни один известный обозреватель не пренебрег этой новостью. Можно подумать, будто изнасилование совершено впервые в истории человечества.

— Фил, будь добр, расскажи мне толком…

— Извини. Вчера мне казалось, что я расстроен, но после этого… Какой-то парень подцепил восемнадцатилетнюю девчонку, подвез ее домой, вошел в квартиру, пригрозил ножом и изнасиловал. Очевидно, она пыталась сопротивляться, потому что он ее чем-то ударил. Девчонка упала. Она сейчас в больнице без сознания. Когда он одевался, из его кармана выпали ключи, и полиция нашла его по брелоку. Знаешь, что было спрятано в машине парня? Конечно, ты уже догадался. Наши «Семь минут». После ареста мальчишка признался в изнасиловании и свалил все на книгу. В одной из статей… где она?.. в общем, там говорится: «Я прочитал ее, она захватила меня и возбудила. Потом словно что-то щелкнуло у меня в голове, и я, кажется, сошел с ума». А позже он добавил: «Да, меня толкнула на это книга».

— Уверен, что последние слова принадлежат не ему, — заметил Барретт, — «Толкнула» — не из словаря современной молодежи. Это придумал или полицейский, или пресс-агент. Мне кажется, парня научили, что говорить.

— Однако он сделал это. Факт. И в машине лежала книга.

— Я не сомневаюсь в этом. Я имею в виду кое-что другое. Просто факты можно подать по-разному. Ничего. Во всяком случае…

— Майк, по-моему, мы попали в переплет. Сейчас я по-настоящему встревожен. Я отнюдь не против рекламы книги. Черт побери, я обеими руками за, но боже меня избави от такой рекламы. После нее все будут против нас. Уэсли Р. все утро звонил мне. Это один из тех редких случаев, когда мой… мой… мой отец вспомнил, что я существую. Я не подходил к телефону. Заставил своих людей ответить, что меня нет.

— Что за парень, который изнасиловал девчонку?

— Приличная семья, прекрасное воспитание. Прочитать?

— Давай. Только покороче.

Следующие пять минут Сэнфорд дрожащим голосом читал Барретту статьи из газет. Закончив, он сказал:

— Ну вот, теперь ты все знаешь. Не понимаю, почему история получила такую огласку. Может, потому, что парень — сын Фрэнка Гриффита, все-таки большая шишка.

— Нет, — возразил Барретт. — Простое совпадение. Изнасилование последовало сразу за арестом твоего Фремонта, который продавал якобы непристойную книгу. Оба эти события по отдельности не сенсация, но, соединенные вместе, они становятся настоящей бомбой. Похоже, они опровергают хорошо известные слова Джеймса Дж. Уолкера.

— Что ты имеешь в виду?

— Джимми Уолкер вроде бы сказал: «Я никогда не встречал девушку, которая забеременела бы от книги». По-моему, это означает: «Я никогда не встречал девушку, которой книга причинила какой-то вред».

— Да, я слышал это.

— Теперь, судя по всему, мы имеем дело с ситуацией, которая опровергает эту мысль. Пресса объединила два этих события. Очень хитрый ход. Причина: книга заставила парня изнасиловать девушку; следствие: книга погубила девушку. Вот что беспрецедентно!

— Меня только волнует, как все это отразится на нас! — возбужденно закричал Филипп Сэнфорд. — Что теперь будет с Беном Фремонтом, арест которого ты собирался замять? Ты виделся с окружным прокурором?

— Да, но лучше задавай вопросы по порядку, — спокойно ответил Барретт, обдумывая положение. — Сначала надо выяснить, как это событие повлияет на арест Бена Фремонта и на твою книгу. Очевидно, пресса пытается свести два этих дела в одно. Очевидно, что вкупе они составят сенсацию. Верно, это сенсация, но в строго юридическом смысле преступления не имеют между собой ничего общего. Забудь прессу, и давай рассуждать строго в рамках закона. Бен Фремонт был арестован за распространение непристойной книги. Это одно. Джерри Гриффит арестован за изнасилование девушки и нанесение ей телесных повреждений… Это другое. По закону читательские вкусы Джерри не имеют никакого отношения к обвинениям против Бена Фремонта. То, что Гриффит читал «Семь минут», не может быть веским основанием для признания книги непристойной. Что касается закона, Фремонт обвиняется только в нарушении статьи триста одиннадцать Уголовного кодекса.

— Однако теперь против нас не только закон, но и общественное мнение, — возразил Филипп Сэнфорд. — Как насчет общественного мнения?

Барретт знал, что это трудный вопрос, предвидел и ждал его. Но сейчас было слишком рано давать ответ. Возможно, он сумеет ответить позже, может быть, даже сегодня, но только не сейчас.

— Не будем переправляться через реку раньше, чем подойдем к мосту, — сказал он. — Сейчас давай ограничимся законом. Теперь твой второй вопрос. Встречался ли я с прокурором Элмо Дунканом и разговаривал ли с ним о деле Фремонта? Да, Фил. Он держался по-приятельски и выразил готовность помочь. Дункан согласился, что вся эта возня с цензурой и арест — ерунда, и ясно дал понять, что заинтересован в долгом и дорогостоящем процессе не больше нашего. Он хотел узнать наши условия, и я рассказал ему, что мы предлагаем. Дункан счел нашу просьбу приемлемой. Бен Фремонт должен признать себя виновным, потом прокурор сделает так, чтобы Бена оштрафовали и дали условный срок. Твою книгу запретят продавать в Оуквуде, который не имеет статуса города в округе Лос-Анджелес, но в других частях округа ты сможешь ее продавать.

— Так вы договорились?

— Не совсем. Поэтому я и не стал звонить тебе вчера. Я хотел покончить со всем сразу. Все было оговорено. Когда я уходил, окружной прокурор попросил дать ему время, чтобы как следует обсудить мое предложение со своими сотрудниками, так сказать, из вежливости. Он попросил меня позвонить сегодня, и наше соглашение станет официальным. Таково положение дел.

— Таким оно было… вчера. Сегодня — совсем другой день.

— Фил, я еще раз повторяю, что с точки зрения закона ничего со вчерашнего дня не изменилось. Дункан, конечно, не глупее меня. Он знает, что обвинение в изнасиловании не имеет ничего общего с нарушением Фремонтом триста одиннадцатой статьи. Прокурор позаботится, чтобы Фремонт получил по заслугам. И я не сомневаюсь, что он выполнит наше вчерашнее соглашение. Я уверен в этом.

В трубке послышался шорох — облегченный вздох Сэнфорда.

— Спасибо, Майк. Сейчас мне намного легче… Но остается еще одно. Моя секретарша сунула мне под нос бумажку. В наш отдел сбыта названивают книготорговцы со всей страны и хотят узнать, что мы намерены делать. Мне очень хочется ответить им, чтобы они не беспокоились, что мы без труда освободим Фремонта и что они могут продавать «Семь минут». Чем скорее мы сможем сказать это, тем будет лучше. Ты сумеешь закрыть это дело сегодня?

— Постараюсь, — ответил Барретт. — Я должен позвонить окружному прокурору. Но сейчас мне кажется, что лучше лично заехать к нему на несколько минут. Я тоже заинтересован в том, чтобы побыстрее освободиться от твоего дела. Я тебе вчера сказал, что ушел от Тэйера и Тёрнера и что передо мной открываются прекрасные перспективы. Я говорю о должности вице-президента «Осборн энтерпрайсиз».

— Здорово, Майкл! Поздравляю!

— Спасибо. Сегодня я должен дать окончательный ответ, но в условия сделки входит немедленное вступление в должность, поэтому я, как и ты, хочу как можно быстрее избавиться от этого цензурного дела. И я надеюсь закрыть его сегодня. Позвоню тебе позже, как только все улажу.

С тех пор как Мэгги Рассел приехала жить к Гриффитам в Калифорнию, ей казалось, что Земля перестала вращаться и жизнь остановилась. Дни сменялись так незримо и быстро, были так похожи один на другой, что месяцы пролетали совсем незаметно. Хотя, по ее мнению, это была ненастоящая жизнь, а просто форма тихого существования, но на нынешнем этапе она устраивала Мэгги. В юности она потеряла отца и лишилась корней в Миннесоте, потом осталась без матери и лишилась корней в Огайо. Мэгги переехала к родственникам в Алабаму и попыталась устроиться на службу, чтобы зарабатывать себе на жизнь и продолжать учебу. После этих суматошных лет ей нравилось вести рутинную и размеренную жизнь, в которой дни скользили однообразной чередой, в которой можно было без тревог и забот спать по ночам и просыпаться наутро.

Это спокойствие только усугубляет потрясение, думала Мэгги, тихо сидя у окна в гостиной дома Гриффитов и наблюдая за напряженной суетой, которая царила здесь последние сутки.

Неожиданное и внезапное нарушение мерного хода этой жизни изрядно потрясло и Мэгги. Нельзя сказать, что очень уж легко привыкнуть к новым людям, пусть даже родственникам, особенно таким знаменитым и требовательным, как дядя Фрэнк (хотя тетя Этель и кузен Джерри были образцами доброты и мягкости, и их Мэгги искренне любила). Такая жизнь казалась ей уютным коконом, где один яркий день неминуемо сменяется другим, столь же ярким. Но прошлым вечером этот мир перевернулся с ног на голову и теперь вращался с бешеной скоростью, не подчиняясь никаким законам.

Вчера в этот час в гостиной царили тишина и покой, а сегодня она напоминала маленький сумасшедший дом, полный тревог и опасностей.

Или он всегда потенциально был таким, подумала Мэгги, а она просто не желала ничего видеть и слышать, поскольку жаждала недостижимого совершенства?

Кроме нее в гостиной было пять человек, которые непрерывно разговаривали. У лестницы, рядом с домашним лифтом, смонтированным для тети Этель несколько лет назад, когда она совсем перестала ходить, стояло пустое кресло-каталка. Мэгги была рада, что оно пустовало, что доктор напичкал тетю успокоительным и уложил в постель. Хватит тете вчерашней ночи в обществе полицейских и окружного прокурора! Мэгги сама была очень расстроена, увидев Джерри в окружении этих людей, такого жалкого и напуганного обвинением, предъявленным ему спустя четверть часа после возвращения домой…

Мэгги Рассел внимательно оглядела тех, кто был в гостиной.

Двоих она не знала, хотя их имена часто мелькали в газетах, да и дядя их упоминал. Ее представили обоим, но она впервые видела этих людей в доме Фрэнка Гриффита. Знакомым было только имя Лютера Йеркса. Он произвел на нее большое впечатление своей диковинной наружностью, одеждой и прошлым. Мэгги Рассел сразу заметила, что дядя Фрэнк, обычно такой властный и не терпящий возражений, сейчас выказывал всяческое почтение этому супермагнату. Ей захотелось узнать почему. Может быть, потому, что Йеркс был одним из самых крупных клиентов Фрэнка Гриффита? Или потому, что такой богатый и влиятельный человек решил помочь деловому партнеру в трудную минуту?

Лютер Йеркс не произвел на Мэгги впечатления филантропа, но каких-то десять минут назад она слышала, как он сказал, что сделает все возможное для сына Фрэнка Гриффита, сделает все для осуждения настоящего преступника, а именно — грязной книги.

Рядом с Йерксом сидел человек, которого ей представили как советника Йеркса по связям с прессой. Он молча что-то писал в черном блокноте. Она не уловила его имени, — кажется, Ирвин, — но хорошо запомнила, что его фамилия Блэйр. Его волосы были похожи на кучу хлама на распродаже старых вещей, а голос звучал как тромбон. Она так и не могла понять, какая роль отведена этому незнакомцу.

В центре сидел мужчина, с которым она время от времени виделась. Это был адвокат семьи Гриффитов, Ральф Полк, который вечно ходил в фетровой шляпе (это в Калифорнии-то!), в галстуках-удавках и носил крахмальные воротнички. Он всегда проявлял сдержанность и был ярым консерватором.

Дальше сидел дядя Фрэнк, обычно очень энергичный человек, но сейчас неестественно тихий, беспрерывно жующий незажженную сигару. Фрэнк Гриффит пугал ее с первого дня пребывания в доме Гриффитов, причем ее страшили не только его деловые успехи. В семье Расселов, — а тетя Этель до замужества носила фамилию Рассел и была сестрой матери Мэгги, — знали, что Фрэнк Гриффит начал свой путь к успеху с помощью удачно вложенного приданого своей невесты. Мэгги давно поняла, что деньги ее матери растратил отец, а то, что от них осталось, было неудачно вложено. Когда Мэгги осталась сиротой, даже за похороны матери пришлось заплатить Гриффитам. В отличие от отца Мэгги, Фрэнк Гриффит выгодно использовал деньги жены, открыв рекламное агентство, которое сейчас процветало и имело филиал в Чикаго. Фрэнк Гриффит умело пользовался своей славой олимпийского чемпиона. Хотя Мэгги была секретаршей и компаньонкой тети, время от времени ей приходилось по вечерам печатать дяде какие-то документы, и она знала, что из более чем восьмидесятимиллионного оборота агентства семь миллионов приходилось на долю Йеркса.

Больше всего Мэгги Рассел пугали в дяде Фрэнке не деловые успехи, а геркулесова энергия и невероятная самоуверенность (он мог убедить вас в своей правоте, даже если вы точно знали, что он ошибается). В домашнем спортивном зале в окружении фотографий в рамках и спортивных кубков и медалей лежали наборы гантелей, которыми он занимался каждое утро с такой же регулярностью, с какой посещал церковь. Он увлекался также теннисом, гольфом, лошадьми, которых держал на ранчо рядом с Викторвиллом, имел собственный самолет «лир». Фрэнк Гриффит постоянно пребывал в движении: клубы, банкеты и вечера в Лос-Анджелесе, частые полеты в Чикаго, Нью-Йорк, Лондон.

Этого было достаточно, думала Мэгги, чтобы заставить простого смертного чувствовать себя неполноценным, как Тулуз-Лотрек. Физически, во всяком случае.

Сейчас она наблюдала за ним: только что из парикмахерской, цветущее и одновременно волевое лицо, мускулистое тело в тонком фланелевом костюме цвета древесного угля, большие руки, на одном из пальцев — золотой перстень-печатка. Он всегда казался обывателям суровым дельцом, заботливым мужем и отцом, видным гражданином, символом успеха, которого добился собственными руками.

Но сейчас перед ней был другой Фрэнк Гриффит: робкий и притихший человек, чей наследник проявил слабость и поставил под угрозу не только себя, но и всю семью. Сейчас на лице Фрэнка Гриффита была написана тревога, и Мэгги задала себе несколько сократовских вопросов. Считать ли эту тревогу результатом растерянности отца, чей, казалось бы, так хорошо воспитанный сын совершил дурной поступок? Или его тревога была прагматичной и порождалась боязнью, что скандал отрицательно отразится на положении фирмы и его собственной репутации? Или это все-таки тревога за судьбу сына?

Раньше Мэгги думала, что хорошо знает дядю, но она впервые видела его в трудном положении и поэтому не могла ответить на эти вопросы.

Наследник.

Лучше всех Гриффитов она знала Джерри, больше всех любила. Больше всех сейчас ее волновал Джерри, который нервно ерзал на стуле, то и дело закидывая ногу на ногу. Он казался таким жалким, таким юным и таким потерянным. Мэгги знала, сколько ему лет, но цифры лгали. Джерри был двадцать один год, а ей — двадцать четыре, но Мэгги казалось, что он лет на десять моложе. Он был ребенком, а она — женщиной. Он был умным, но робким и замкнутым мальчиком, клубком противоречий и проблем (как большинство его сверстников, всегда думала она). Мать была озабочена собственной болезнью и страданиями, отец все время работал, друзья были такими неверными. У Джерри остался только один человек, которому он мог довериться и в котором так нуждался. Мэгги отличалась спокойствием, терпимостью, нередко — мудростью, всегда понимала его немного суховатый юмор и постепенно стала доверенным лицом и самым близким другом Джерри. Причем не только другом, но чем-то вроде отца, матери, советника и отдушины. Она думала, что знала Джерри лучше всех на свете, но все же оказалась совершенно не готова к событиям вчерашней ночи. Она знала его проблемы и все же не могла поверить, что он способен изнасиловать девушку. Его нельзя было назвать уродом или психопатом, он пользовался вниманием девушек. При своих пяти футах и девяти дюймах он казался ниже, чем был на самом деле, особенно по сравнению с загорелыми, рослыми и крепкими ребятами из Южной Калифорнии, с которыми он учился в университете. Несмотря на хрупкое телосложение, Джерри был привлекательным парнем.

Мэгги продолжала изучать его. Каштановые волосы, как всегда, аккуратно разделены пробором, задумчивое аскетичное лицо сейчас кажется более болезненным, чем обычно. В него будто въелись беспокойство и тревога. Джерри умел быть привлекательным и нередко ходил на свидания, причем порой у него были одновременно две девушки, так что причина его вчерашнего поступка крылась не в этом. Какой злой дух овладел им и заставил напасть на девчонку, ничего из себя не представлявшую? Во всем виновата книга, кричал вчера ночью его отец. Это книга, кивнул окружной прокурор. И Джерри в конце концов согласился, что его похотливые фантазии были вызваны книгой.

Мэгги с трудом верила, что книга, особенно эта, оказалась Франкенштейном, породившим такое насилие, Джерри прочитал ее, и от этого никуда не деться. Джерри признался, что «Семь минут» возбудили его. Кто, кроме него самого, мог разобраться в его чувствах? Поэтому не оставалось ничего другого, как поверить ему. Вчера ночью выяснилось, что это обстоятельство может облегчить наказание. Для Мэгги одно это сводило на нет все другие мотивы и недоверие. Она беспокоилась о Джерри, но не могла не беспокоиться и о книге, которая предала их обоих.

Мэгги Рассел смотрела на Джерри, и вчерашнее происшествие по-прежнему казалось ей невероятным. Насильник не может быть похож на нормального человека, всегда думала она, читая газеты и глядя на фотографии. Какой он? Грязный, отвратительный, больной человек. А Джерри… Джерри выглядел как обычный Джерри, тот же самый юноша, с которым они шутили, читали и обсуждали «Алису в Стране чудес», Германа Гесса и Вивекананду. Однажды вечером они беседовали о Торо и нонконформизме, и Джерри по памяти процитировал: «Если человек не способен идти в ногу со своими товарищами, может, это оттого, что он слышит другого барабанщика». И все же никогда, не только в разговорах наедине, но и своим поведением на людях Джерри не производил впечатление человека, шагающего под другой барабан. Какого же барабанщика услышал Джерри вчера ночью? Барабанщика по имени Дж Дж Джадвей, ответил сам Джерри.

Бедная Шери, как там ее фамилия… бедняжка Шери лежит в больнице. И бедный Джерри, бедняга Джерри.

Это было преступление без преступников, с одними жертвами.

Мэгги спросила себя, что его ждет, и поняла, что задала себе этот вопрос, потому что услышала, как присутствующие обсуждают этот риторический вопрос.

Сейчас говорил Ральф Полк, семейный адвокат Гриффитов, и Мэгги внимательно прислушалась.

— Позвольте мне еще раз описать саму процедуру, — говорил Полк. — Вчера ночью, когда мы ездили в полицейский участок, на Джерри завели дело, а я освободил его под залог. Сейчас, несмотря на все, что Джерри наговорил под влиянием эмоций и шока, он по-прежнему считается невиновным до тех пор, пока не будет доказана его вина. Я хочу сказать, что закон предоставляет нам выбор, и я намерен воспользоваться этой возможностью и предпринять все необходимые меры, пока мы не будем полностью уверены, что Джерри на самом деле захочет признать себя виновным.

— Вы хотите сказать, что он может отказаться от своих вчерашних признаний? — уточнил Фрэнк Гриффит.

— Да. Сейчас я все объясню. В подобных делах существует так называемое «первое обвинение». Благодаря помощи нашего окружного прокурора мы получили его сегодня утром. Это произошло у вас на глазах. Заместитель окружного прокурора зачитал обвинение и назначил дату предварительного слушания. Цель этого предварительного слушания заключается в следующем: суд должен убедиться, есть ли у обвинения достаточные доказательства для возбуждения дела. На слушании прокурор представит свои доказательства, свидетелей и так далее. У меня есть право задавать вопросы этим свидетелям и оспаривать доказательства. Если судью удовлетворят объяснения прокурора, он заставит Джерри явиться в суд. Следующим шагом будет второе предъявление обвинения. Джерри спросят, признает он себя виновным или нет. Если он считает себя невиновным, будет назначена дата судебного разбирательства. Вы знаете, что, если он признает себя виновным, ему грозит срок от трех лет до пожизненного заключения в тюрьме штата. Судья в подобных делах обладает значительной свободой в выборе меры наказания. При некоторых обстоятельствах наказание может быть минимальным. При других, если здоровье мисс Мур не поправится, наказание будет максимальным. Теперь…

— Не надо мне ничего! — закричал Джерри. — Какой от этого толк? Я уже сказал, что изнасиловал ее.

Фрэнк Гриффит сердито повернулся к сыну.

— Замолчи! Не прерывай Ральфа.

Мэгги вскочила на ноги. Она хотела броситься между отцом и сыном и защитить Джерри, но увидела, что Джерри глубоко вздохнул, посмотрел на отца и остальных и взял себя в руки.

Полк сел вполоборота и обратился к Джерри, прервав беседу с нахмурившимся Лютером Йерксом.

— Я как раз собирался объяснить и сейчас объясню, почему предлагаю воспользоваться любой возможностью, которая открывается перед нами. Мне знакома процедура судебного разбирательства, Джерри, и, поверь мне, есть причины поступить так. Я адвокат твоего отца, сейчас я твой адвокат и хочу помочь тебе. Позволь мне объяснить стратегию. Во-первых, как адвокат, я участвовал во многих судебных процессах и знаю, что обвиняемые в момент шока, который следует сразу за совершением преступления, готовы раскаяться, во всем признаться и утверждать, что они виновны. Через какое-то время шок проходит, и у них убавляется уверенности в своей вине, а порой они даже начинают считать, что невиновны. Вот здесь у нас и появляется шанс…

— Я виновен, и я сказал, что виновен, — стоял на своем Джерри.

— Джерри, я тебя предупреждаю, если ты не заткнешься… — начал Фрэнк Гриффит.

— Все в порядке, Фрэнк, — терпеливо сказал Полк. — Я хочу попытаться втолковать ему. — Сейчас он обращался только к Джерри: — Согласен, многое из этого может показаться тебе глупым. Ты можешь подумать, что я уговариваю тебя продолжать проигранную игру. Джерри, я не советую тебе признать себя невиновным и пойти в суд. Я только пытаюсь объяснить, что такая возможность существует и ее стоит рассмотреть. Окружной прокурор тоже не хочет процесса. У него и без тебя хватает дел, и этот процесс отнимет у него время и больно ударит по карманам налогоплательщиков. Но мы можем сыграть на этом, притвориться, что не возражаем против процесса. Таким способом можно улучшить свое положение и добиться более легкого наказания. Да, я согласен с тобой, что при существующем положении дел признание себя невиновным будет не только нечестным, но и бесполезным. Суд станет бессмысленным мероприятием, исход которого известен заранее, и я никогда не посоветую тебе пойти на это, если не будет шансов на победу. По правде говоря, — конечно, это останется между нами, — я намерен предложить тебе признать себя виновным при втором предъявлении обвинения, поскольку истинная причина для проведения слушания заключается совсем в другой стратегии, к которой я пришел в результате краткой беседы с окружным прокурором вчера ночью и с мистером Йерксом сегодня утром. И это… это важно.

— Это должно тебе помочь. Джерри, — кивнул Йеркс. — Я предлагаю тебе выслушать мистера Полка.

— Будем откровенны, — продолжал Полк. — За закрытыми дверьми окружной прокурор может оказать немалое влияние на судью, который будет выносить приговор после того, как ты признаешь себя виновным в изнасиловании. Прокурор Дункан и мистер Йеркс сходятся в одном: ты стал жертвой отвратительной книги «Семь минут». Они считают истинным преступником книгу, влияние, которое она оказывает на молодых впечатлительных читателей, и намерены заклеймить ее как не соответствующую Уголовному кодексу Калифорнии. По мнению мистера Йеркса и мистера Дункана, общественность поймет, что, если такие книги будут недоступны молодым людям с неустоявшейся психикой — вроде тебя, Джерри, — множество преступлений, таких как вчерашнее изнасилование, можно будет избежать. Одним словом, книга перевозбудила тебя на короткий промежуток времени. Нам нужно время, чтобы дать этой мысли устояться в головах американцев. Если это произойдет, создастся более благоприятная для тебя атмосфера, и у нас появится надежда, что судья вынесет мягкий приговор. Вот почему я хочу, чтобы ты вытерпел и предварительное слушание, и второе предъявление обвинения. Нам необходимо выиграть время.

Джерри покачал головой:

— Мистер Полк… Мистер Полк, мне наплевать на приговор и на то, что со мной будет. Мне уже все равно.

— Я понимаю, Джерри, — адвокат сочувственно улыбнулся. — Ты много перенес, и твое теперешнее настроение вполне объяснимо. — Он повернулся к Фрэнку Гриффиту. — Это вызывает еще один вопрос, Фрэнк. Учитывая состояние Джерри, я бы порекомендовал… О, мы, конечно, можем выслушать мнение Джерри по этому вопросу, но я бы все равно посоветовал еще один способ смягчения будущего приговора. Было бы очень хорошо, если бы удалось доказать, что это преступление вопиюще противоречит характеру вашего сына. Я думаю, защита должна заявить, что Джерри действовал в состоянии аффекта. Для этого потребуется помощь самого лучшего психиатра… например, доктора Роджера Тримбла.

— Я готов на все, если это поможет моему сыну, — заявил Фрэнк Гриффит. — Вы уговорите Тримбла посмотреть его?

— Доктор Тримбл мой друг и друг мистера Йеркса. Думаю…

— Нет! — На этот раз Джерри вскочил на ноги. Он весь дрожал. — Я еще могу согласиться на слушание, но не позволю никакому дуролому…

Гриффит встал и, как гора, возвысился над сыном. Мэгги Рассел охватил ужас, но, к ее удивлению, впервые за последние сутки Гриффит заговорил успокаивающим тоном:

— Джерри, мы собрались, чтобы помочь тебе всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Я не намерен отказываться ни от одной возможности.

— Я знаю, отец, но не могу…

— Ральф Полк разбирается в законах. Если он говорит, что встреча с психиатром может помочь…

— Да, может, — быстро подтвердил Полк, тоже вставая. — Судья примет во внимание тот факт, что ты ни разу в жизни не был замешан ни в каком преступлении. Поэтому он отдаст распоряжение людям, которые следят за поведением условно осужденных, покопаться в твоем прошлом, разузнать о тебе побольше у твоих родственников, учителей. Когда он узнает, что ты лечишься у доктора Тримбла, психоаналитика с мировым именем, то может принять более мягкое решение.

Джерри опять покачал головой:

— Мистер Полк, нет… Я не могу… Я не хочу никакого психоаналитика. Что бы вы ни думали, я не сумасшедший. Это было просто… временное затмение. Даже прокурор вчера ночью сказал это. Он согласился, что виновата книга.

— Конечно, никто не может заставить тебя обратиться к психоаналитику. — Полк пожал плечами, — но, по-моему, это был бы умный ход.

Фрэнк Гриффит обнял сына и обратился к адвокату:

— Не беспокойтесь, Ральф. Джерри можно уговорить сделать то, что пойдет ему на пользу. Можете позвонить доктору Тримблу и договориться о приеме. Джерри, ты много пережил за эти сутки. Пойди наверх, приляг и прими таблетку успокоительного. Мы разберемся и без тебя.

Джерри посмотрел на отца, неожиданно вырвался и, не сказав ни слова, выскочил из гостиной.

Мэгги проводила его взглядом. Когда все снова расселись по своим местам и закурили сигареты и сигары, Мэгги вышла из гостиной и торопливо поднялась по лестнице.

Она догнала брата на втором этаже.

— Джерри…

Он остановился и попытался изобразить улыбку. Ничего не получилось.

— Мне жаль, что они так тебя мучили.

Он молчал.

— Я совершенно уверена, они только хотели помочь, — продолжала Мэгги.

Руки Джерри нервно теребили свитер.

— Мне не нужна ничья помощь. Я совершил неправильный, сумасшедший поступок и заслуживаю наказания. Пусть меня накажут. Но я не хочу лишних страданий. Я не хочу ходить ни в какие залы судебных заседаний, мне вполне хватило сегодняшнего утра. Не хочу, чтобы адвокаты и судьи копались в моей голове и выносили мои мысли на всеобщее обозрение. Не хочу, чтобы какой-нибудь психиатр забрал у меня последние мозги. Я просто хочу, чтобы все оставили меня в покое.

— Хорошо, Джерри.

— Все это… Это то же самое, что заставить меня расстегнуть ширинку при людях.

— Я понимаю.

— Я поступил плохо. Пусть меня накажут и оставят в покое. Я хочу, чтобы меня не трогали. Я имею в виду не тебя, Мэгги, а всех остальных. Я хочу, чтобы меня оставили в покое, хочу принять то, что заслужил. — Он внимательно посмотрел ей в лицо и добавил: — Ты понимаешь. Убеди и их, Мэгги.

— Я… я могу попробовать. Я попробую. Может, не сегодня, но в ближайшее время.

— Спасибо… Я препаршиво себя чувствую. Наверное, мне лучше прилечь.

— Отдыхай. Тебе нужен отдых.

— Да.

Джерри направился в свою спальню. Когда он скрылся в комнате, Мэгги в задумчивости медленно пошла вниз по лестнице.

Совещание в гостиной продолжалось, голоса манили. Мэгги тихо подошла к дверям и прислушалась. Мужчины были так увлечены разговором, что не заметили ее присутствия.

Ральф Полк кивнул, выслушав Лютера Йеркса, и заметил:

— Да, мистер Йеркс, об этом не может быть и речи. Эта порнографическая книга — наш самый красноречивый довод в пользу Джерри. Как вы сказали, она — ключевой фактор в этом деле. По одной этой причине, даже не будь других, я бы хотел показать мальчика доктору Тримблу. За несколько приемов доктор, уверен, сумеет увидеть, какую травму перенес Джерри, прочитав «Семь минут». Для нас показания известного психоаналитика бесценны. — Он улыбнулся Йерксу. — И я уверен, эти показания очень помогли бы и окружному прокурору в случае судебного дела, связанного с этой книгой.

Глаза Йеркса были скрыты за голубыми очками, его круглое лицо оставалось бесстрастным.

— Мне кажется, что Элмо Дункан может пойти на процесс против книги, но это только мои догадки. Однако… — Он встал, и Блэйр немедленно вскочил на ноги. — Побывав в этом доме, увидев своими глазами горе, которое причинила эта мерзость, кое-кем называемая литературой, воспитанному юноше и приличной семье, которое она может принести всем американцам, я убедился, что должен всеми силами бороться за введение цензуры. Если в нашей стране не будет цензуры, начнется хаос и разгул преступности. Вы пообещали присоединиться к этой борьбе не только потому, что она поможет вам в вашей собственной беде, но и потому, что она благотворно скажется на будущем нашего общества и поможет правосудию.

— Обещаю, мистер Йеркс, — выпалил Фрэнк Гриффит.

— А я вам обещаю, что с этой минуты приложу все силы, дабы избавить нашу страну от развращающих мысли и разрушающих души торговцев. Знаете, что мы сделаем вместе? Мы бросим им в лицо их собственную книгу и навсегда изгоним из храма алчных менял и насильников!

Майк Барретт не удивился, узнав, что окружной прокурор очень занят и что у него совсем мало времени.

Элмо Дункан четко установил временные границы несколько секунд назад, позвонив секретарше, приказав три-четыре минуты не соединять его ни с кем и сказать ожидающим приема, что встречи откладываются на несколько минут.

По дороге к Дворцу правосудия Майк Барретт мечтал, чтобы забрезжила хоть маленькая надежда, которая как-то оправдала бы его оптимизм в разговоре с Сэнфордом. Он был уверен, что окружной прокурор выполнит вчерашнее обещание и новые события, связанные с «Семью минутами», не отразятся на его уступчивости в деле Фремонта.

Барретта провели мимо личной кухни прокурора в комнату, где ждала секретарша Дункана. Она ввела его в просторный светлый кабинет, обставленный в современном стиле. Барретт обратил внимание, что дверь в комнату отдыха открыта, и подумал, не пригласит ли его Дункан туда. Дункан жестом предложил ему сесть в одно из двух кожаных кресел, стоящих перед красивым шведским столом. Этот жест означал, что обмена любезностями не будет — только дело. Надежда Майка начала угасать.

Сейчас он видел, что перед ним не тот человек, который так приветливо встретил его вчера, а совсем другой. Лицо Дункана было напряжено, словно прокурор с трудом сдерживал нетерпение. За креслом с высокой спинкой стоял американский флаг, и его древко, казалось, торчало прямо из головы прокурора.

Окружной прокурор нервно переложил на столе какие-то бумаги, бросил взгляд на телефон и графин с водой, потом на полку, на которой стояли книги в красивых переплетах, и наконец с неохотой посмотрел на Барретта.

— Я вас не ждал, — сказал он. — Кажется, мы договаривались, что вы позвоните. Я… Боюсь, у меня очень много дел.

Дункан умолк, ожидая, что скажет Барретт.

— Мне показалось, что так будет лучше, — объяснил Барретт. — Я буду краток и не отниму у вас много времени. Мы должны решить дело Фремонта.

— Да.

Дункан молчал, и Барретт понял, что придется принять к сведению неожиданный поворот событий и прямо перейти к делу.

— Конечно, я видел газеты. Я имею в виду дело сына Гриффита и книгу Джадвея. Все произошло так, как пишут газеты?

— Да.

— Ясно. По тону, взятому прессой, можно подумать, что изнасилование совершила тень Дж Дж Джадвея.

Дункан нашел на столе испанский нож для вскрытия конвертов, сделанный в форме меча, взял его и принялся внимательно разглядывать. Не поднимая глаз, прокурор сказал:

— Прокуратура рассматривает дела Фремонта и Гриффита отдельно. Решать их будет не пресса, мистер Барретт, а прокуратура.

— Значит ли это, — осторожно произнес Майк Барретт, — что вы не связываете их и не изменили свою вчерашнюю точку зрения?

Когда окружной прокурор медленно повернул нож, свет заиграл на лезвии из толедской стали.

— Это значит, что по закону мы рассматриваем два эти дела порознь. Мы отлично понимаем, что это два разных дела, но мы так же отлично понимаем, что в глазах общественности они могут слиться в одно.

— Вы хотите сказать, что общественное мнение может повлиять на ваше решение рассматривать их как отдельные и не зависящие друг от друга дела?

Дункан подался вперед и поставил локти на стол. Его глаза сузились.

— Мистер Барретт, мы выдвинули обвинение против продавца непристойной книги. Мы также выдвинули обвинение против юноши, который совершил изнасилование и нанес тяжкое телесное повреждение под влиянием той же самой книги. Общественность быстро заметила эту связь, причем не только в масштабах штата, но и всей страны. Несмотря на то что защищающее закон ведомство не подвержено влиянию общественного мнения, оно не может игнорировать его, когда требования общественности совпадают с его собственной позицией. Вы должны всегда помнить, мистер Барретт, что закон служит орудием в руках народа. Народ создал закон для защиты самого себя. И где бы я ни находился, мистер Барретт, я остаюсь слугой народа.

Барретт притих. Ему только что прочитали, свысока, будто школьнику, высокопарную лекцию, за которой крылись истинные политические цели. Элмо Дункан говорил одно, а думал другое.

Майк почувствовал, как его настрой на победу улетучивается.

— Вчера, мистер Дункан, тоже будучи слугой народа, вы были готовы рассматривать обвинение против Фремонта как несерьезное и даже спорное. Вы, по сути дела, заверили меня, что, если я уговорю Фремонта признать себя виновным, вы ограничитесь штрафом и условным тюремным сроком. Вам было нужно только время, чтобы объяснить все это своим помощникам, как вы сказали, из вежливости. Сейчас я приехал за вашим официальным ответом. Вы по-прежнему готовы ограничиться штрафом и условным сроком?

Окружной прокурор бросил на стол нож и ответил:

— Боюсь, после того как я посоветовался со своими помощниками, мое решение изменилось. Вчера у нас появилось новое свидетельство против «Семи минут». Я посмотрел на книгу и обвинение более внимательно, и у меня исчезли всякие сомнения в том, что мы имеем дело не с мелким нарушением закона, а с серьезным преступлением, которое может нанести очень сильный удар общественной безопасности.

— Вы имеете в виду прокатившуюся волну изнасилований? — сухо полюбопытствовал Барретт.

— Я имею в виду распространение опасной и грязной книги под названием «Семь минут», — строго ответил прокурор и холодно посмотрел на собеседника. — Можете сообщить своему клиенту, что, если вы объявите Фремонта невиновным, мы приложим все силы и используем все свои возможности, чтобы осудить его. Мы начнем процесс и попытаемся доказать виновность продавца и общественную опасность книги. Если же обвиняемый признает себя виновным, он получит максимально строгое наказание за свое преступление — и штраф, и двенадцать месяцев в тюрьме. Никаких сделок, мистер Барретт, никаких уступок и поблажек.

Он больше не боится моей дружбы с Уиллардом Осборном II, подумал Майк Барретт. Окружной прокурор разговаривал с позиции силы. Очевидно, у него есть более богатый и влиятельный покровитель, чем Осборн.

— А насчет двух дел? — спросил Барретт. — Вы по-прежнему собираетесь рассматривать их порознь?

— Это отдельные дела, — невинно ответил Дункан, но тут же добавил: — Конечно, если начнется процесс над книгой, нам придется вызвать в качестве свидетеля Джерри Гриффита.

— Свидетеля, мистера Дункан?

— Когда молодого впечатлительного человека, по его собственным словам, прочитанная книга толкает на отвратительное преступление, по-моему, эта книга несет зло, должна быть запрещена, и распространение ее считается уголовным преступлением. О да, я ни на минуту не сомневаюсь: все, что нам расскажет об этой книге Джерри Гриффит, о том, что она с ним сделала, имеет самое прямое отношение к делу.

Барретт непроизвольно покачал головой. Он хотел возразить, но сейчас они находились не в зале судебных заседаний. Окружной прокурор окольным путем представил два совсем разных деда и тут же объединил их в одно. Как слуга народа, с горечью подумал Барретт, выполняет волю народа или, что более вероятно, Лютера Йеркса. Нет, решил Майк, он не даст окружному прокурору возможности высмеять закон в зале суда.

— Насколько я понял, это ваше последнее слово? — спросил он.

— Да, — ответил Дункан, не вставая. — И сейчас мне хотелось бы услышать ваше последнее слово, мистер Барретт. Что вы намерены посоветовать своему клиенту: признать себя виновным или не признать?

— Если бы я сам мог принять решение, я бы принял его прямо сейчас, — объяснил Барретт, поднимаясь. — Мне необходимо посоветоваться с моим нью-йоркским клиентом.

Дункан тоже встал и произнес ровным голосом:

— Не сомневаюсь, что вы недвусмысленно ему объясните: не может быть никакой речи о компромиссе. Если Фремонт признает себя виновным, он проведет год в тюрьме, а продажа книги для начала будет запрещена в Оуквуде. Если Фремонт не признает себя виновным, тогда это даст вам шанс, что продавец и книга… могут быть оправданы, но тогда вы будете вынуждены пойти на риск судебного разбирательства.

— Я все ему объясню самым подробным образом, — кивнул Барретт.

«Можешь быть спокоен, я все ему объясню, — подумал он. — Я скажу Филу Сэнфорду, что мы не дадим этим сволочам шанса развлечься и устроить за наш счет цирковое представление». Он подошел к двери и открыл ее.

— Я сообщу вам о нашем решении после обеда.

Элмо Дункан, стоящий за своим столом, немного расслабился и впервые улыбнулся:

— Я буду ждать.

Фил Сэнфорд с нетерпением ждал новостей, поэтому Майк Барретт решил немедленно позвонить в Нью-Йорк. Не пожелав воспользоваться телефоном во Дворце правосудия, он быстро направился в великолепное здание Дворца записей на Темпл-стрит и закрылся в пустой телефонной будке.

До Нью-Йорка он дозвонился очень быстро. Барретт удивился, что Сэнфорд так долго не подходит к телефону, поскольку считал, что Фил с нетерпением ждет его звонка. Сначала Майк удивился, потом разозлился. Когда наконец Сэнфорд подошел к телефону, он рассеянно извинился и объяснил, что у него в конторе царит беспорядок похлеще, чем на центральном вокзале. Барретт прервал его излияния и начал рассказ.

Не позволив Сэнфорду перебивать себя замечаниями или вопросами, передал разговор с окружным прокурором, рассказал о предательстве Дункана и изложил все возможные варианты даже более подробно, чем просил прокурор.

Через несколько минут он спросил, словно желая прояснить ситуацию для себя:

— Итак, что мы имеем? Я тебе сейчас объясню, что мы имеем, и дам совет. Дункан молол чушь и пытался уговорить меня объявить Фремонта невиновным, чтобы таким образом затеять процесс. Зал судебных заседаний ему нужен как сцена, на которой он мог бы выставить себя крестоносцем в глазах общественности. У него уже разработан сценарий, который рассчитан в основном на простых американцев. Я не говорю, что он лжет на каждом слове, я хочу быть к нему справедливым. Очевидно, он искренне считает, что «Семь минут» могут принести человечеству непоправимый вред. Правда, он не испытывал таких сильных чувств вчера, но он уверен, что изнасилование Гриффита служит наглядным доказательством тому, что простая книга может вызвать антиобщественное поведение. Я убежден, что он верит в это. Видит Бог, он имеет на это основания, но ты знаешь, как я отношусь к праведности. Факт остается фактом: с Гриффитом, как главным свидетелем обвинения, он раздует дело, в котором разум будет пущен побоку, и превратит процесс в буйство эмоций. В случае победы его имя прогремит на всю страну. И он не сомневается в победе. Честно говоря, я склонен с ним согласиться.

— Что ты говоришь, Майк? Ты хочешь сказать, что у нас нет шансов?

Барретт крепче прижал трубку к уху.

— Буду с тобой откровенен. Да, принимая во внимание то немногое, что мы сейчас знаем, преимущество, причем подавляющее, на стороне обвинения. Знаю, я сам говорил тебе утром, что перед нами обычное дело о непристойности и что дело Гриффита официально не имеет с ним ничего общего. Это и сейчас верно, и Дункан тоже признает это, но наш недавний разговор заставил меня взглянуть на вещи по-новому. Сейчас я вижу, как действует противник: обработка общественного мнения и давление на общественность; желание ввести в дело мальчишку Гриффита как свидетеля через черный ход; политические амбиции окружного прокурора или тех, кто стоит за ним. Они могут преуспеть в своем стремлении объединить дела. Если им это удастся, практически не будет шансов на то, что судья или присяжные признают Фремонта невиновным. Как, о господи, можно вести защиту в таком деле? Ты утверждаешь, что эта книга — произведение искусства, и призываешь на помощь конституцию, где говорится о свободе печати для произведений искусства. Противник же в ответ просто предъявит девушку, которая лежит без сознания в больнице и которую недавно изнасиловал человек, утверждающий, что его толкнуло на это твое произведение искусства. Как бы ты сам отнесся к таким доводам? Послушай мой совет. Бену Фремонту нельзя заявлять о своей невиновности под страхом судебного процесса. Лишняя слава и почти неизбежное поражение вызовут цепную реакцию запретов на продажу твоей книги во всех крупных городах Америки. Тебе придет конец, Фил…

— Подожди, Майк. Послушай. Я…

— Дай мне закончить, — резко прервал его Барретт. — Ты сделаешь то, что я тебе скажу. Объясни положение Бену Фремонту. Он поймет. Он не захочет пройти через предсудебные процедуры со всеми их требованиями и невыгодной оглаской. Ему будет в десять раз выгоднее признать себя виновным. Штраф за него заплатят. Год в тюрьме… конечно, не шутка, но и не гильотина, и ты можешь возместить ему это деньгами. Как только ты уговоришь Фремонта признать себя виновным, то сразу расстроишь Дункану все представление и обеспечишь будущее «Семи минутам». В процессе какое-то время будут мусолить приговор Фремонту, но скоро о нем все забудут. Если где-то еще выдвинут похожие обвинения против продавцов «Семи минут», по крайней мере они не будут связаны с изнасилованием. После закрытия дела ты сможешь продавать «Семь минут» везде, кроме Оуквуда. Я не сомневаюсь, что ты согласишься со мной. Мы должны признать себя виновными. Давай я прямо сейчас позвоню Дункану и сообщу о нашем решении.

— Майк…

— Звонить?

С минуту в трубке слышалось хриплое дыхание Сэнфорда, жившего за три тысячи миль от Калифорнии.

— Поздно, — наконец ответил Фил. — Я пытался сказать тебе, Майк, что уже поздно.

— О чем ты говоришь?

— Я заявил публично о том, что мы не признаем себя виновными, что будем защищать в суде Бена Фремонта и… «Семь минут». Все, конец.

Не веря своим ушам, Майк Барретт посмотрел на трубку и опять прижал ее к уху.

— Я не ослышался? Ты не шутишь? Сейчас совсем не до смеха.

— Менее часа назад я сделал заявление для прессы. Мы будем судиться, Майк, и нам потребуется все…

— Если ты говоришь правду, единственное, что тебе потребуется, — это смирительная рубашка и с десяток психиатров.

— Майк, ты не даешь мне возможности объяснить. Ты не знаешь или не понимаешь, что здесь происходит, — пожаловался Сэнфорд. — После нашего утреннего разговора меня забросали телеграммами со всех уголков страны, телефон накалился докрасна. Почти все наши самые крупные оптовые покупатели: Бэйкер и Тэйлор, Макклург, «Америкэн ньюс», Рэймар, «Демонестайн», «Букэзин», практически все задавали один и тот же вопрос: что мы собираемся делать с Беном Фремонтом? Если мы отдадим на растерзание Фремонта, значит, отдадим и «Семь минут». Если мы без борьбы согласимся с тем, что Фремонт виновен и заслуживает года тюрьмы, у всех книготорговцев создастся впечатление, будто мы согласны с тем, что «Семь минут» — непристойная книга, недостойная прилавка. Наш отказ от защиты Фремонта фактически означает, что арест может грозить любому книготорговцу, продающему «Семь минут», и мы даже не попытаемся защищать его. Такое ощущение, что американская книготорговая ассоциация говорит мне: или сражайся с цензорами сейчас и останови распространение цензуры, или поставь на «Семи минутах» крест, потому что, если «Сэнфорд-хаус» выкинет белый флаг, никто не отважится продавать ее. Послушай, мы знаем, что происходило в подобных ситуациях раньше, Майк. Говорят, когда «Гроув-пресс» издало «Тропик Рака» Генри Миллера, против книготорговцев было возбуждено более шестидесяти уголовных и гражданских дел. И несмотря на то, что издатель согласился защищать или помогать защищать их всех, другие продавцы так перепугались, что в «Гроув-пресс» вернулось… ты слышишь меня?.. три четверти из двух миллионов напечатанных книг. Когда «Путнам» издало «Фанни Хилл», они не дали никаких гарантий книготорговцам, но, столкнувшись в самом начале с волной запретов и обвинений, быстро поняли, что никто не согласится продавать книгу, если ее не защищать. Поэтому они выбрали ключевые города, где книга подверглась самым жестоким нападкам: Хакенсак, Бостон и Нью-Йорк, — и дали бой цензорам. В результате они добились разрешения читать и продавать «Фанни Хилл». В некотором смысле нам везет больше, Майк. Против нашей книги пока возбуждено одно дело, может, более трудное и сенсационное, чем другие, но в случае нашей победы цензоры в других штатах не посмеют запрещать «Семь минут». Как можно даже не попытаться защитить книгу? Оптовики и торговцы немедленно вывалят мне на колени тысячи и тысячи экземпляров. «Семь минут» умрет, даже не успев родиться. Мне сегодня ясно дали это понять. У меня нет выбора, Майк. Я был в отчаянии. Я был в таком отчаянии, что даже в конце концов позвонил Уэсли Р. Знаешь, что я получил от него? Знаешь, почему он звонил мне после того, как прочитал утренние газеты? Хотел сказать, что сам он всегда знал, что я дурак, но сейчас это подтвердили другие. Причем я не просто дурак, а кретин, если издал Джадвея. А когда я попросил у него отеческого совета и помощи, знаешь, что он мне ответил? «Варись в своем собственном соку». Потом добавил: «Надеюсь, от фирмы еще что-то осталось, и ее пока можно кому-нибудь продать?» Так я оказался один в печке, и весь деловой мир, торгующий книгами, ждал моего ответа. Я медлил и медлил, надеясь, что ты договоришься с окружным прокурором, но понимал, что в любом случае будет поздно и на «Семь минут» ляжет несмываемое пятно пособничества насилию. Поэтому в конце концов я позвал своих людей, и мы составили текст заявления для прессы. Мы еще раз подчеркнули свою убежденность в пристойности «Семи минут» и заявили, что собираемся защищать книгу от ханжей. Мы объявили, что будем отстаивать Фремонта и книгу Джадвея, что не признаем себя виновными, что будем сражаться против Лос-Анджелеса, против страны, против всего света. Я дал слово, что мы используем для этого все наши силы и возможности.

— То же самое почти слово в слово сказал мне окружной прокурор.

— Что?

— Что он использует все силы и возможности, чтобы сражаться с тобой.

— Я… ждал этого, — медленно произнес Сэнфорд. — Ведь ты врал, когда говорил, что у нас нет ни одного шанса, Майк?

Барретту неожиданно стало жаль друга.

— Может, я немного сгустил краски. Я хотел сказать, что не хочу процесса. Все судебные процессы отвратительны и стоят дорого. Нередко после их окончания трудно сказать, кто выиграл, а кто проиграл, потому что две стороны оказываются по уши в дерьме. А это дело особенно трудное. Обвинение будет вооружено тяжелыми орудиями. Конечно, до начала процесса ты тоже можешь успеть вооружиться. — Неожиданно Майк почувствовал усталость. — Ладно, мне надо позвонить прокурору и сообщить, что Фремонт отказывается признать себя виновным. Я очень не хочу этого делать, но, похоже, ты не оставил нам выбора.

— У меня у самого не было выбора, — упрямо стоял на своем Сэнфорд. — Если я сдам Фремонта, прорвет все шлюзы. Это будет означать конец свободы слова в стране.

— Так твоя главная забота — свобода слова, Фил?

— Ну ладно, ты, негодяй. Собственная шея тоже меня беспокоит.

— Это больше похоже на правду. — Барретт невольно улыбнулся. — Если тебя беспокоит собственная шея, позволь мне дать тебе совет и на этот раз последуй ему. Ты сейчас вышел на линию огня, и тебе нужен отличный стрелок. Я хочу сказать, что тебе нужен лучший адвокат в Соединенных Штатах. Ты должен найти его.

— Я уже нашел его.

— Нашел? Отлично. Кто он?

— Ты, Майк. Я нанял тебя вчера. Помнишь?

— О нет, только не это, Фил. Ты меня вовсе не нанимал, — ровным голосом возразил Барретт. — Я просто согласился временно помогать издателю, попавшему в беду. Речь шла о простой формальности: обвиняемый признает себя виновным, и все. Процесс — совсем другое дело. Он может растянуться на недели и даже месяцы, а я занят.

— Ты же сказал, что ушел от Тэйера и Тёрнера. Я бы не стал настаивать, если бы не знал, что ты свободен.

— Фил, я не свободен, — раздраженно поправил его Майк Барретт. — Разве ты не слышал, как я сказал, и не однажды, а целых два раза, что перехожу на новую работу в «Осборн энтерпрайсиз»? Такой шанс подворачивается только раз в жизни. А основное условие моего принятия — немедленный выход на работу. Я объяснил тебе это сегодня утром.

Но сейчас он понял, что придется все вновь объяснять, только на этот раз более подробно и убедительно. Пытаясь скрыть усталость, Барретт рассказал Сэнфорду о своей встрече с Осборном и о предложении миллионера.

— Теперь ты знаешь, почему я не могу быть твоим адвокатом, — закончил он.

— Ты можешь пойти к Осборну и сказать, что выйдешь на работу после процесса, — упрямо заметил Фил Сэнфорд.

— Я не могу ничего требовать от Осборна. Мне и так страшно повезло, что он заметил меня. Послушай, Фил. В Штатах триста тысяч адвокатов, и как минимум двести тысяч из них возьмутся за твое дело и проведут защиту лучше меня. Черт побери, Фил, я ни разу в жизни не занимался делом о порнографии.

— У тебя было много дел, связанных с Первой поправкой, когда ты работал в «Гуд гавенмент инститьют». Дело Фремонта тоже связано с Первой поправкой, с той лишь разницей, что главное в нем — не политика, а литература. Все равно надо защищать свободу личности…

Он знал, что предстояло защищать. Он знал, что поставлено на карту. Перед глазами возник плакат с девизом Американского союза гражданских свобод, который висел в его старом кабинете в институте. Он напоминал, что в обществе принципы часто приходят в противоречие, но в некоторых вопросах никаких разногласий быть не может. Человек не имеет права причинять вред другим людям, клеветать, подстрекать к беспорядкам, создавать опасность противозаконных сексуальных проявлений, переворотов или вредительства. Он четко помнил эти слова: «В этих пределах люди имеют право говорить, что хотят. В противном случае трудно возразить, если большинству ваши идеи могут показаться оскорбительными». Эти слова были его девизом на политических процессах, и Сэнфорд был прав. Их можно применить к свободе печати и слова, люди должны иметь право писать, говорить и читать что хотят. Он с самого начала занимал в этом деле неверную и проигрышную позицию.

— Хорошо, Фил, — согласился он. — Можно признать, что у меня есть кое-какой опыт, но как быть с моей занятостью? Еще раз повторяю, я могу найти тебе адвоката, целую когорту адвокатов, не только опытных, но и располагающих временем и готовых помочь. Так что не упрямься и позволь мне найти кого-нибудь.

— Нет, — ровным голосом возразил Сэнфорд. — Ты единственный человек, которому я могу доверить свою судьбу. Только ты знаешь меня. Ты знаешь, что я поставил на карту. Я тебе не безразличен. Ты будешь защищать меня, как свою собственную жизнь. Я тебе друг, я не просто клиент. Ты знаешь и издательское дело в Нью-Йорке, и судебную практику в Калифорнии. Еще ты знаешь, что такое книга. Ты единственный знакомый мне адвокат, который любит литературу не меньше юриспруденции. — Последовала многозначительная пауза, после которой Сэнфорд добавил: — Майк, ты должен это себе… и мне.

Барретт заколебался. Его друг вставил слово «должен». Барретт прекрасно знал определение этого слова. «Быть должным кому-то… Иметь перед кем-то обязательство…» На нем всегда висел неоплаченный долг Сэнфорду. Прошли годы, но время не стерло воспоминаний. Когда он в отчаянии искал деньги для матери, только один человек вызвался помочь. Он давным-давно вернул Филу деньги, но так и не выплатил проценты, которые можно было отдать только в особой валюте — в валюте дружбы, только услугой за услугу. Никто из живущих на земле не помогает ближним из чистого человеколюбия. Все надеются получить что-то взамен: любовь, доверие или хотя бы юридический совет.

И все же Барретт не мог позволить себе сдаться. Сэнфорд заявил, что защита Фремонта и «Семи минут» будет возвратом долга не только их дружбе, но и самому Барретту. Под словом «защита» подразумевалось, что он должен учинить добрую драчку. Или, что вероятнее всего, поддержать загнанного в угол друга. Все высокие слова о долге и дружбе были просто-напросто казуистикой, призванной хоть как-то смягчить прямую просьбу. Барретт прекрасно сознавал долг перед собой. Он должен принадлежать самому себе, раз и навсегда избавиться от вины и забыть о процентах по оплаченным долгам. Его долг перед собой сейчас заключается в том, чтобы отказать Сэнфорду, как вчера он отказал Зелкину, и отправиться к Уилларду Осборну II. Он не мог позволить себе рисковать таким щедрым посулом. В то же время он не мог, по крайней мере сейчас, оттолкнуть друга.

— Майк, ты меня слышишь? — спросил Сэнфорд.

— Слышу. Просто я задумался.

— Майк, ты не можешь бросить меня в беде. — В голосе Филиппа Сэнфорда послышалась обида. — Ты мне нужен.

— Ты загнал меня в угол, Фил. Что же мне делать? Я попытаюсь вечером убедить Осборна дать мне отсрочку. Скажу, что принимаю его предложение стать вице-президентом, но мне нужно время. Я расскажу о тебе и нашей дружбе, о том, как много этот процесс значит для тебя. А потом останется только надеяться на лучшее. Но, Фил, я хочу сказать тебе одну вещь. Если он откажется предоставить мне отсрочку, я приму его предложение. Тогда я попытаюсь подыскать тебе здесь адвоката. Я знаю, ты поймешь меня, если это будет кто-то другой.

— Я пойму только одно. — Сэнфорд уже просто капризничал. — Что дружба — главнее всего на свете. Если бы ты попал в беду и нуждался в моей помощи, я бы не стал раздумывать. Я бы на все пошел, чтобы помочь тебе.

Эти слова задели Барретта, и он сказал, стараясь скрыть раздражение:

— Ты прекрасно знаешь, что я готов пойти на все, чтобы помочь тебе, конечно, в разумных пределах. Я пообещал попробовать, и я попробую сегодня вечером. Единственное, чего я не могу сделать, если до этого дойдет, так это собственными руками разрушить свое будущее. Если ты этого не понимаешь, Фил, мне жаль.

— Я буду ждать твоего звонка, — сказал Фил и дал отбой.

Барретт сердито повесил трубку. Он хотел немедленно выйти из телефонной будки, но надо было сделать еще одно дело.

Бросив в автомат очередную монету, он набрал номер окружного прокурора. Очевидно, звонка ждали, поэтому Майка почти тотчас соединили с Элмо Дунканом.

Барретт сообщил прокурору, что обсудил дело со своим нью-йоркским клиентом и они решили не признавать себя виновными. Сейчас он собирался отправиться в Оуквуд и проинформировать об этом Фремонта.

— Мы не признаем себя виновными, — закончил разговор Майк Барретт.

— Не признаем… — промурлыкал Дункан, будто исполнял веселую рождественскую песню. — Хорошо, очень хорошо… До встречи в суде.

Барретт хотел ответить, что прокурор, скорее всего, увидит в суде не его, а кого-нибудь другого, но лишь эхом откликнулся:

— До встречи в суде.

Выходя из будки, он едва ли не надеялся, что Уиллард Осборн откажет в отсрочке. Старик понимал, что зал судебных заседаний станет для Майка не полем битвы, а кладбищем.

Он и так всю жизнь избегал засад и не мог позволить себе потерпеть поражение сродни тому, какое потерпел генерал Кастор от индейцев при Литтл-Бигхорн.

Ужин у Осборнов начался раньше обычного, потому что Барретт с Фей должны были ехать в музыкальный центр смотреть «Спящую красавицу» в исполнении труппы Большого театра.

К ужину накрыли в очень милой столовой в сельском стиле. Над головой — неструганые деревянные балки, пол выложен шестиугольными плитками. Еда, как всегда, была великолепной. Когда со стола, накрытого рыжевато-коричневой мексиканской скатертью с ручной вышивкой, убрали посуду, в самом центре остался только старинный железный подсвечник. Слуга принес открытую коробку с сигарами. Уиллард Осборн взял одну, но Барретт отказался, показав на трубку, которую начал набивать табаком из кожаного кисета.

Сидевшая напротив Фей вставила в золотой мундштук новую сигарету. Ее белокурые волосы были зачесаны назад и оттеняли жемчужные нити на белоснежной шее. Она поймала взгляд Барретта и подмигнула, слегка кивнув в сторону отца и как бы давая понять, что момент наступил. Барретт посмотрел на Осборна, сидевшего во главе стола. Отец Фей отрезал кончик сигары и ждал, когда слуга поднесет спичку. Наконец они остались втроем. Во время ужина беседа за столом поддерживалась Фей, и речь шла о светских сплетнях и искусстве. О делах не разговаривали. Барретт ожидал, что за ужином зайдет разговор о предложении Осборна, но тот тщательно обходил дела молчанием. До Майка наконец дошло, что для Уилларда Осборна, по понятиям воспитанного человека, работа и еда несовместимы.

Ужин закончился, и через двадцать минут они с Фей должны были отправиться в театр.

Долговязый Уиллард Осборн выпрямился и посмотрел на Барретта из-под густых бровей.

— Ну что же, мы поговорили о кораблях и башмаках, о сургуче, королях и капусте, а сейчас, кажется, осталось обсудить самое важное — вопрос о вице-президенте. Мы договорились, что сегодня вечером вы дадите мне ответ, Майк. Вы готовы к разговору?

— Я только ждал, когда вы заговорите об этом, — улыбнулся Барретт. — Конечно, решение мое положительное. Я принял предложение в тот миг, когда вы его высказали, но не сразу дал ответ. Из-за Тэйера и Тёрнера. Сейчас я с радостью могу сказать, что эта проблема решена. Вчера я уволился.

— Замечательно, Майк! — радостно воскликнула Фей.

— Единственное…

— Я очень рад, — прервал его Уиллард Осборн. — Я знал, что вы можете уладить любую проблему. Очень хорошо. Значит, все идет по плану. К понедельнику ваш клиент будет готов. Я хочу, чтобы вы ознакомились с документами и коллегами и через неделю отправились в Чикаго с небольшим войском на переговоры о приобретении телестудии.

Майк Барретт не знал, как умерить воодушевление Осборна, и с тяжелым сердцем слушал его. Необходимо как-то его прервать.

— На моем пути осталось последнее препятствие, Уиллард.

— На пути к чему?

— К немедленному вступлению в должность. Понимаете, один мой друг, один из моих самых близких друзей, просит, чтобы я защищал его интересы на процессе, который скоро начнется в Лос-Анджелесе. Мне не удалось убедить его нанять другого адвоката. Он считает, что в этом деле нужен человек, который хорошо его знает и которому он может доверять. Я бы никогда не согласился, если бы не старая дружба. Он всегда хорошо относился ко мне, и я многим ему обязан.

Осборн положил сигару и придвинулся ближе к столу.

— Вы немного удивили меня, Майк. Не могу представить, какое важное дело могло бы вызвать задержку, о которой вы говорите. Что в этом деле такого особенного? Почему ему нужны только вы?

— Ну… — Барретт неловко пошевелился. — Это дело… Вся карьера моего друга зависит от его исхода. Прежде чем я расскажу о нем, если вы не возражаете, мне лучше вкратце объяснить, какие между нами отношения.

Уставившись на холодную трубку в своей руке и ни разу не подняв глаз, Барретт начал торопливо рассказывать о том, как познакомился с Филом, о годах учебы, о помощи Сэнфорда его матери, когда та серьезно заболела, о сложных отношениях Фила с его знаменитым отцом, об испытательном сроке на посту главы издательства. Потом, еще торопливее, Барретт поведал о «Семи минутах», аресте Бена Фремонта и решимости Фила Сэнфорда защищать в суде и продавца, и книгу.

— Сегодня утром по просьбе Филиппа я сообщил окружному прокурору, что мы отказываемся признать себя виновными, и пообещал Филу, если будет возможность, взять на себя защиту.

Он поднял глаза и посмотрел на Фей, которая сидела напротив, но увидел только ее точеный профиль, потому что она в тревоге повернулась к отцу. Потом Барретт усилием воли заставил себя посмотреть на Уилларда Осборна.

Обычно хладнокровное, похожее на лик патриция, сейчас его лицо слегка покраснело и выражало странную смесь изумления, разочарования и страха.

— Эта книга… — произнес он, выговорив слово «книга» как ругательное. — Вы собираетесь защищать эту мерзкую книгу? Не может быть! Вы шутите.

Барретт почувствовал легкое раздражение.

— Я не знаю, мерзкая она или нет. Пока только наш прокурор считает ее мерзкой, а противоположную сторону еще не выслушали. Я не читал «Семь минут», но тем не менее она заслуживает…

— Ничего она не заслуживает! — резко прервал его Осборн. — Она заслуживает, чтобы ее порвали и выбросили в мусорный ящик. Вы не знаете, грязная она или нет? Я искренне удивлен, что человек с вашими мозгами, Майк, делает такое замечание. Не нужно читать книгу, чтобы знать, пристойная она или нет. Это можно почувствовать по запаху. Лично я без всякого чтения прекрасно знаю, что это такое. Существует достаточно свидетельств, чтобы судить о ней. Я знаком с нашим окружным прокурором. Вы сами встречались с ним в этом деле. Он честный и приличный человек и далеко не ханжа. Если он считает возможным назвать «Семь минут» непристойной книгой, я не вижу причин не доверять его суждению. Если вам недостаточно его слов, вспомните ее историю. Сегодня утром ее напечатали все газеты. За исключением одного паршивого полуподпольного издательства в Париже, ни один издатель ни в одной стране более чем за три десятилетия не выпустил ее. И когда ваш так называемый «друг», чья мораль, несомненно, искажена злостью на отца, когда ваш друг решил издать ее, что случилось в самом начале? Книга попала в руки сына Фрэнка Гриффита, заставила забыть все моральные устои и спровоцировала на насилие.

— Пока это только слова потрясенного юноши, — попробовал возразить Барретт, изумленный горячность Осборна.

— Его слов мне вполне достаточно. Майк, может, вы не знаете, но я много лет знаком с Фрэнком Гриффитом. Он закупил сотни часов рекламы на моих телестудиях для своих многочисленных клиентов. Среди его клиентов самые крупные и уважаемые дельцы Америки, среди которых он пользуется прекрасной репутацией. Он истинный патриот и воспитал сына по своему образу и подобию. Только эта мерзкая порнографическая книга заставила юношу забыть все, чему его учил отец. Вы меня уже немного узнали, Майк, и согласитесь, что едва ли меня можно отнести к пуританам. Вы должны знать, что я против людей, которые ограничивают наши свободы. В мире телевидения я веду с ними войну, которая не прекращается ни на день. Но даже свобода имеет свои границы. Если позволить алчным и порочным людям делать все что угодно, они обратят нашу свободу против нас самих и испортят нашу молодежь. Я призываю открыть двери перед откровенностью и новым реализмом, когда они чисты и расширяют наш кругозор, но я требую захлопнуть дверь перед таким чудовищем, как «Семь минут». Ради вашего собственного блага, Майк, не говоря уже о нашем совместном будущем, надеюсь, вы пошутили, когда сказали, что будете защищать эту книгу?

Слушая Уилларда Осборна, Барретт испугался, но не самого Осборна, а неудержимого гнева, который нарастал в его душе. Он боялся, что этот гнев вырвется наружу и заставит произнести слова, которые перечеркнут его светлое будущее. Он не знал, что ответить, но, к счастью, сейчас ему и не пришлось ничего говорить, потому что Фей обратилась к отцу:

— Отец, я согласна с тобой, но, по-моему, ты совсем забыл то, что пытался объяснить Майк. Майк мог шутить или говорить серьезно по поводу защиты этой книги, но он с самого начала дал понять, что если возьмется защищать продавца, то лишь из чувства долга перед старым другом. Он пытался втолковать тебе, что согласился заниматься этим делом только из-за мистера Сэнфорда, а вовсе не из-за «Семи минут».

— Возможно, но сама мысль об участии Майка в этом процессе… — Осборн опять повернулся к Барретту. — Что касается старой дружбы, то я понимаю и приветствую ее, но по собственному немалому жизненному опыту знаю, что нельзя позволять дружбе становиться всесильной. Большинство из нас отдает дань дружбе, но мы никогда не должны при этом вредить себе. Помните это, Майк. — Он взял сигару и поднес к ней столовую зажигалку. — Теперь о вашей работе в «Осборн энтерпрайсиз». Я особо подчеркнул, что вы нам нужны немедленно, но нет таких вопросов, по которым нельзя было бы достичь компромисса. Сколько вам понадобится времени… на этот ваш процесс?

— Сейчас рано об этом говорить. Может, месяц, может, немного больше.

— Об этом не может быть и речи, — покачал головой Осборн. — Боюсь, это невыполнимая просьба. Я не могу оставлять пост вице-президента вакантным так долго. Придется искать другого кандидата. К тому же, честно говоря, меня весьма смущает еще один нюанс, связанный с вашей защитой книги Сэнфорда. Это будет, скорее всего, грязный и сенсационный процесс. Часть этой грязи неизбежно выплеснется на вас, а когда вы станете вице-президентом «Осборн энтерпрайсиз», запачкает и компанию. В глазах консерваторов, которые дают рекламу на наших студиях, вы и «Осборн энтерпрайсиз» предстанете не в лучшем свете. Мне будет очень трудно объяснить вашу роль в этом деле, особенно учитывая, что я даю вам такой высокий пост в компании, связанной со средствами массовой информации и влияющей на умы и молодежи, и пожилых людей. — Он неожиданно погасил сигару. — Какого черта я тут распинаюсь! Вы прекрасно понимаете, к чему я клоню. Вы достаточно умны. Поэтому я и хочу, чтобы вы работали у нас.

Осборн встал и отодвинул стул, опять мигом превратившись в добряка. Мимолетно улыбнувшись дочери, он одарил Барретта широкой улыбкой.

— Я знаю, что могу верить в ценности, которые вы исповедуете, Майк, — сказал он. — Процесс над «Семью минутами» едва ли можно будет занести в список ваших достижений. Для вас найдутся более привлекательные и важные дела. Мой вам совет — забудьте об этом процессе. Можете сказать своему другу Сэнфорду, что пытались меня уговорить, но я был непреклонен. Можете передать, что я даже отказался обсуждать отсрочку и потребовал, чтобы вы исполнили обещание, данное вами мне раньше, чем ему. Когда вы ему все это выложите, он поймет, что вы настроены решительно, перестанет пытаться использовать вас и сделает то, что следовало сделать с самого начала: найдет какого-нибудь адвоката, который не гнушается ничем и специализируется на защите порнографии и непристойностей, человека, лишенного вашей честности и порядочности. Что касается вас, Майк, я хочу, чтобы вы заняли подобающее вам место среди настоящих людей. Надеюсь увидеть вас в добром здравии рано утром в понедельник. А теперь идите и развлекайтесь. В конце концов, вам есть что отпраздновать.

Спектакль русского балета кончился без двадцати одиннадцать. Артистов раз десять вызывали на бис, потом — обычная пробка на выезде со стоянки, привычные заторы на шоссе, и только съехав с автострады, Майк смог увеличить скорость. Сейчас, в четверть двенадцатого, он ехал в своем автомобиле с откидным верхом по Сансет-стрит.

Фей без умолку превозносила достоинства «Спящей красавицы» и мастерство труппы Большого театра. Барретт неожиданно осознал, что почти ничего не помнит. Пока шел спектакль, он лишь краем глаза смотрел на сцену. Балерины, как пушинки, парили в воздухе и выделывали пируэты, но голова Барретта была занята мрачными мыслями.

— Эта новая балерина, — болтала Фей, — ну, которая танцевала принцессу Аврору… никак не могу запомнить эти ужасные русские фамилии… Ты не помнишь ее фамилию, Майк?

— Нет.

— Кажется, я еще не видела такого прекрасного балета. В программке написано, что эта роль прославила Уланову за один вечер. По-моему, эта девушка станет еще более знаменитой. Как ты считаешь, Майк?

— Да.

— Ее танец вдохновляет, от него хочется плыть… Смотри, «Виски гоу-гоу». Может, заедем?

— Что? Куда заедем?

— Потанцевать. Ты ведь даже не слушал меня. Плохое настроение?

— Не сегодня, дорогая. Как-нибудь в другой раз.

Они въехали в Беверли-Хиллз, и Барретт вновь замолчал. Фей пожала ему руку.

— Майк, дорогой…

Он покосился на нее. Прекрасное, но встревоженное лицо Фей напоминало хрупкое фарфоровое блюдо, пересеченное трещиной.

— Майк, в чем дело? Ты будто воды в рот набрал. Что тебя тревожит? Отец? Ты из-за него расстроился?

Она очень любила Уилларда Осборна, и Майк всегда настораживался, когда разговор заходил о нем. Правда, у Майка не было причин грешить на Уилларда Осборна, тот всегда хорошо относился к нему, но в глубине души Майк Барретт всегда считал Осборна отцом невесты и своим покровителем в служебных делах. Другие черты Осборна, так сказать, на человеческом уровне, Майк познавал через поведение его дочери. Порой, правда, очень редко, его удивлял не Осборн, а Фей. Тогда они сливались для него воедино, и ему трудно было их разделить. В тех редких случаях, когда Фей чем-то злила его, он не знал, по чьему почину она это делает, и вел себя осторожно.

Сегодня Майк весь вечер думал об Осборне, и его раздражение не уменьшалось. Ему хотелось выговориться, выкинуть Осборна из головы, и хотелось сделать это сейчас. Он решил говорить честно, но осмотрительно. В конце концов, они с Фей любят друг друга, хотя между ними еще не было близости. Близость для Барретта означала нечто большее, чем просто слияние тел.

— Из-за отца? — повторила Фей. — Ты о нем думаешь?

— Наверное, — ответил Барретт. — Видимо, я думал над тем, что он сказал после ужина, а это в свою очередь вызвало другие мысли. Так что, скорее всего, это не только из-за твоего отца.

— А что ты думал об отце?

— Я не ожидал от него ультиматума. Когда я рассказывал о своих затруднениях, о дружбе с Филом, то думал, что он поймет меня, но он не понял или не захотел понимать.

— Ты несправедлив, Майк. Я же присутствовала при разговоре. Несмотря на отрицательное отношение к книге и процессу, на тревогу из-за Джерри Гриффита, он с пониманием отнесся к твоей проблеме и был готов изменить свои условия, немного уступить. Ты нравишься ему, и он хочет, чтобы ты добился подобающего тебе успеха в жизни. Майк, он же спросил, сколько времени тебе нужно на процесс.

— Вот именно, и я о том же, — согласился Барретт. — Он был готов дать мне время, которого, по его мнению, вполне должно хватить. Если бы процесс касался какого-нибудь другого дела, уверен, он бы проявил большую гибкость. Единственная причина, по которой он поставил предел своему великодушию, мое намерение защитить в суде продавца «Семи минут». Он сделал благородный жест, но обставил его такими невозможными условиями, что все потеряло смысл. Он прекрасно знает, что невозможно подготовиться к судебному процессу и провести его за несколько дней или недель. Он знает, что мне понадобится не меньше месяца. Когда я попросил месяц, он отказал. Почему? Если я ему на самом деле так необходим в понедельник, чтобы уже через неделю вести в Чикаго переговоры, он бы не согласился ни на какие отсрочки вообще. Но мы с ним оба прекрасно знаем, что невозможно сделать человека вице-президентом только ради одной сделки. Если человек и впрямь ценен, его ценность сохраняется много лет, и нужно смотреть в будущее. Поэтому я и говорю, что, если бы попросил у него время на помощь другу в каком-нибудь гражданском деле, связанном с налогами или корпоративным правом, таким, чтобы речь шла о голом предпринимательстве, он бы не отказал. Ему не понравилось содержание дела, в которое я впутался. Поэтому он постарался сделать невозможным мое участие в этом процессе, если, конечно, я не намерен отказаться от его предложения.

Фей слушала его, закусив нижнюю губу. Когда он умолк, она вдруг сказала:

— Майк, ты расстроен и, естественно, сердишься. А от злости у тебя все искажается. Никто не знает отца лучше меня. Можешь мне поверить, он не хочет заставить тебя идти на поводу. Он заботится о тебе, о твоем будущем. Он знает, как люди используют своих ближних, и прекрасно понимает, что Сэнфорд манипулирует тобой. Отец не хочет, чтобы твое имя связывали с этой грязной книгой и страдала твоя репутация.

— Я не… — начал Майк Барретт, но тут же одернул себя: спокойнее, Барретт, спокойнее, ты уже сыграл свою роль и все сказал. Сейчас полегче. — Может, ты и права, Фей. Трудно разобраться в чужих побуждениях. Скажем, меня беспокоит его упрямое предубеждение против книги, которую он никогда не читал и о которой ничего не знает, за исключением того, что окружной прокурор, любитель славы, считает необходимым запретить ее.

— Майк, а ты сам-то что думаешь? Ты сам признался, что не читал книгу, и все же судишь о ней, защищаешь ее.

Майк сделал вид, будто приподнимает шляпу.

— Ты совершенно права, моя дорогая. Готов проглотить свои слова, хотя и не все, а только часть. Твой отец не разбирается в книгах, а я с помощью Фила Сэнфорда, по крайней мере, знаком…

— Майк, дело не в том, читал или не читал. Ты меня удивляешь. От совершения некоторых поступков удерживает общественное мнение или отрицательное отношение к ним людей, которым мы доверяем. Если человек видит на пузырьке этикетку со словом «яд», разве этого недостаточно? Неужели каждому необходимо попробовать этот яд, чтобы в следующий раз держаться от пузырька подальше?

— Это не одно и то же, — возразил Барретт. — Яд можно заранее классифицировать как опасное вещество и проверить, но с произведением литературы сделать это далеко не просто.

— Ну пожалуйста, Майк. Эта кошмарная книга подверглась самой что ни на есть научной экспериментальной проверке у нас на глазах, при помощи живого человека. Джерри Гриффит хлебнул из пузырька и отравился.

— Ты вспомнила Джерри Гриффита. Давай посмотрим на него повнимательнее. Я адвокат, Фей. Меня учили не оценивать людей и их поступки по тому, как они выглядят, исследовать, задавать вопросы и нередко находить мотивы, которые в корне отличаются от лежащих на поверхности. Может, только «Семь минут» и виноваты в преступлении Джерри. А может, были и другие причины, и книга послужила только детонатором, вызвавшим взрыв. Если виноваты не «Семь минут», значит, детонатором явилось что-то другое. Ответить на этот вопрос можно, только если копнуть глубже, а не ограничиться лишь поверхностным осмотром. Я не готов осудить книгу на основании слов одного Джерри. Знаешь, что меня особенно удивляет и расстраивает? То, что так много образованных людей вроде твоего отца, тебя самой и еще тысяч горожан готовы стреножить свободу слова без каких-либо серьезных оснований.

Фей достала из сумочки мундштук и сигарету.

— Мы удивляем тебя, а я, если честно, дивлюсь тебе, Майк. Я думала, что главная причина твоего желания защищать непристойную книгу — старая дружба. Это я еще могу понять. А сейчас оказывается, что дело вовсе не в дружбе, а в свободе слова.

— Наверное, сегодня вечером я просто завелся. Я уже давным-давно забыл, что когда-то был идеалистом, и не думал, что сохранил эти чувства.

— Жаль, что ты не направил их на что-нибудь более достойное. — Она подняла мундштук. — Знаю, знаю, я не должна говорить это до тех пор, пока не попробую яд.

Барретт попытался сдержать раздражение.

— Или, по крайней мере, до тех пор, пока не будешь полностью уверена, дорогая Фей, что кто-то не напутал с ярлыком. — В его голосе послышались едкие нотки, и он попытался придать ему мягкость. — Фей, в одном ты права: ни один из нас не читал эту книгу. Ты не читала, твой отец не читал, я тоже не читал «Семь минут». И никто из нас не знает, что это такое: чистейшей воды порнография или произведение эротического искусства. Как же мы можем обсуждать ее дальше?

— Произведение искусства! Ха! Можешь ее читать, только я не собираюсь. Вопрос закрыт. На балете было веселее. — Она откинулась на спинку кресла и закурила. Когда машина свернула с Сансет, девушка неожиданно выпрямилась. — Майк, куда ты меня везешь?

— Домой.

— Это что-то новое. — Она повернулась к нему. — Разве мы не собирались к тебе? Только не рассказывай, что ты рассердился на меня из-за того, что я не согласна с тобой.

— Конечно нет. Ты же меня знаешь, Фей.

— Тогда почему мы так рано расстаемся?

— Потому что сегодня вечером у меня будет другая компания. Сегодня я лягу в постель с… книгой. — Он свернул на подъездную аллею у дома Осборнов. — Попробую испытать на себе то, что проповедовал. Хочу проверить, правильная на пузырьке этикетка или нет.

— Ну, если дело только в этом… — Фей расслабилась и неожиданно повеселела. — Только не забудь, если она возбудит тебя, тебе не нужно выскакивать на улицу и насиловать какую-нибудь бедняжку. Я всегда к твоим услугам и всегда жду.

— Не забуду.

Майк Барретт остановил машину перед красивым зданием, построенным в испанском стиле, но не стал выключать мотор. Он хотел выйти, чтобы проводить Фей до двери, но она остановила его, спросив:

— Майк, ты думал над предложением отца отказаться от защиты «Семи минут»?

— Я сам не знаю, что думать. Скорее всего, я не стану рисковать предложением твоего отца. С годами у меня поубавилось храбрости. К тому же я не хотел бы лишиться возможности обеспечить тебе такую жизнь, к какой ты привыкла.

— Но ты не отказал Сэнфорду и собираешься прочитать книгу.

— Верно, дорогая, — кивнул он. — Но только потому, что не хочу постареть и растолстеть, и чтобы меня всю жизнь глодали романтические сожаления о чем-то важном, не сделанном однажды. Один мудрец давным-давно сказал: нет на свете ничего глупее сожаления. Я хочу поставить все точки над «i», чтобы без угрызений совести присоединиться в понедельник утром к команде твоего отца.

— Забавно, — рассмеялся Фей, но улыбка тут же исчезла. — Нет, серьезно, Майк…

— Если хочешь, можно и серьезно. Боюсь, выбор у меня невелик, но тем не менее я сохранил толику совести, разбуженной в молодости Кларенсом Дарроу.[7] И она требует от меня объяснения некоторых поступков. Пусть она ничтожна и не задает много вопросов, но она есть. Перед тем как отказать завтра Сэнфорду, перед тем как поставить крест на книге, по-моему, необходимо дать ей возможность высказаться самой, необходимо беспристрастно во всем разобраться. Эта маленькая толика совести успокоится, если я предоставлю обвиняемому все возможности для зашиты. Сегодня ночью я прочту «Семь минут» с единственной целью: установить, непристойна ли она. Приму окончательное решение по этому вопросу, и только после этого с чистой совестью завтра откажу Филу Сэнфорду.

— А если ты прочтешь и решишь, что это не просто порнография?

— Я такого не допущу. — Майк улыбнулся. — Если это все же произойдет, мне придется вступить в борьбу с этой толикой совести и попытаться заставить ее замолчать.

Он вылез, быстро обошел машину и помог Фей выйти. Она взяла его руку, и они молча направились к солидной дубовой двери. Фей нашла ключ и приоткрыла дверь, но потом опять закрыла и повернулась к Барретту.

— Майк, я уверена, что ты не натворишь никаких глупостей. Но если… если по какой-то совершенно непонятной причине тебе не удастся избавиться от чувства вины за то, что ты отказался помочь Сэнфорду, если ты поймешь, что терпишь поражение со своей совестью, тогда знай, что я на твоей стороне. — Она обняла Барретта и положила голову ему на грудь. — Я смогу заставить отца сделать все, что угодно. Если придется, я заставлю его держать для тебя пост вице-президента свободным, пока ты не закончишь свой процесс.

Барретт поцеловал Фей и почувствовал вожделение. Он быстро высвободился из ее объятий и прошептал:

— Спасибо, дорогая.

Потом повернул Фей к двери и легонько подтолкнул.

Когда дверь за ней закрылась и Барретт остался один, он неторопливо посмотрел на ночное синее небо, освещенное мириадами звезд, сверкающих, как драгоценные камни, и похожих на призмы из горного хрусталя в какой-то драгоценной люстре. Где-то там, наверху, рождалась совесть. Ее путешествие вниз, туда, где жили люди, было трудным, и совесть снисходила на землю слабой и хрупкой. Защитная броня после путешествия становилась очень хлипкой, и казалось чудом, что на земле совесть все-таки продолжала жить.

Этим вечером Барретта удивило то, что жалкие остатки совести донимали его ничуть не меньше, чем возвышенное и куда более постыдное честолюбие. И что еще поразительнее, он подчинился ее тоненькому голоску.

Он пообещал дать книге выступить в свою защиту и сейчас должен был выслушать ее речь.

Барретт направился к машине.

Он прочтет эту чертову книгу, чтобы разобраться во всем раз и навсегда.

Электрические часы на прикроватной тумбочке показывали четыре утра.

Откинувшись на две большие подушки, Майк Барретт, в пижаме и байковом халате, перевернул последнюю страницу «Семи минут», дочитал последний абзац и медленно закрыл книгу. Несколько секунд он недоверчиво смотрел на нее, потом неохотно положил на одеяло.

Он был потрясен до глубины души.

Прежде лишь одна книга так действовала на него, но то была не беллетристика. Еще в школе он прочитал «Общее введение в психоанализ» Зигмунда Фрейда. Хотя тогда Майк не понял и половины, у него хватило ума осознать, что книга потрясла его. Раньше-то Барретт верил консервативным современникам Фрейда, считавшим, что в сексе есть нечто постыдное и неприличное. Одним махом, вооружив юношу своей теорией, Фрейд почти освободил Майка от чувства неприятия секса. Тогда он был еще не в состоянии верно оценить прочитанное. Только позже книга Хэйса помогла ему разобраться в причинах его юношеского потрясения. «Общество, которое стыдливо прикрывает ножка пианино, должно прочитать у Фрейда, что невинность детей и чистота женщин, два его самых любимых фетиша, являются чистейшей воды мифом и выдумкой. Эта мысль ошеломляет так же, как атака Дарвина на сад Эдема».

Сейчас, в эти ранние утренние часы, во второй раз в жизни книга смогла пробудить в душе Майка Барретта такие сексуальные переживания.

Он неподвижно полулежал на подушках, пытаясь разобраться в своих чувствах. Главным из них было бьющее через край желание выбежать на улицу и наброситься на первую попавшуюся женщину, но не для того, чтобы утолить страсть или потешить плоть, а чтобы поделиться откровением, попытаться искупить черствость и грубость, с которыми большинство мужчин относилось к женщинам. Он бы рассказал, что прочитал книгу и увидел свет, который открыл истинную душу женщины, ее мысли и сердце. Этот свет мог бы заставить его и других мужчин по-новому взглянуть на противоположный пол. Под лучами этого безжалостного очищающего света личинки стыда и страха, вины и непонимания уползут восвояси в свои доисторические норы и больше не смогут грызть обнаженные нервные окончания отношений между мужчиной и женщиной.

О, как возвышенны были в эту минуту его помыслы и надежды!

Желание поделиться с другими своим открытием возникло, когда Майк уже дочитывал «Семь минут». Состояние евангелического восторга вызвали не стиль, герои или сюжет, а поразительное проникновение автора этой замечательной книги в святая святых, где рождалась человеческая совесть, и безупречная честность в изображении всех сторон эволюции поведения человека.

Майк попытался взять себя в руки и трезво проанализировать свои эмоции. Он только что прочитал обычную книгу, не глубокий научный трактат по психологии человека, а короткую повесть, написанную сердцем, а не разумом. И если рассматривать ее не как единое целое, а по частям, если бы ее можно было разбить на разделы, то в ней не составит труда найти немало ошибок. Конечно, отважные белые охотники за непристойностями нашли бы в ней много дичи: неприличные слова, грубые фразы, целые абзацы, описывающие запретный и кощунственный в их понимании секс. Но как единое целое книга отнюдь не была образчиком порнографии. Она заключала в себе красоту правды, без которой невозможно самопознание.

В общем, «Семь минут» — произведение искусства. Ты уж, пожалуйста, прости меня, Фей.

Майк Барретт вновь взял книгу. Взял любовно и уважительно. В ней была всего сто семьдесят одна страница, и внешне она выглядела очень неприметно.

Он раскрыл «Семь минут». Вторая страница обложки и титул воспроизводили неприличную картинку с обложки парижского издания. В первый раз он пропустил это и прочитал только сейчас:

СЕМЬ МИНУТ

Дж Дж Джадвей

«Этуаль-пресс», рю де Берри, 18, Париж ©

«Этуаль-пресс», Париж, 1935

Напечатано во Франции.

Все права защищены.

Перевернув более привлекательный титульный лист американского издания, Барретт увидел, что отличаются только выходные данные. То же название, тот же автор, только издательство было нью-йоркское и называлось «Сэнфорд-хаус», да стоял текущий год.

На первой странице он не нашел ни строчки о предыдущих книгах Джадвея. Потом Барретт вспомнил, что на обратной стороне суперобложки написано, что эта замечательная книга была первым и последним произведением автора, который безвременно погиб под Парижем в результате несчастного случая в возрасте двадцати семи лет. Больше о жизни автора он ничего не узнал.

Страница с посвящением оказалась еще более загадочной. Она содержала всего два слова: «Посвящается Касси».

На следующей странице был помещен эпиграф, который, как уже понял Барретт, помог автору структурно выстроить повесть. Он вновь перечитал его.

«Несмотря не великое множество вариантов, большинство женщин достигает оргазма тем или иным способом в течение семи минут». (Данные опроса женщин, проведенного институтом «Коллингвуд». Возраст опрашиваемых — от восемнадцати до сорока пяти лет. Лондон, 1931.)

Эти семь минут, как теперь знал Барретт, соответствовали семи главам книги, то есть каждая глава представляла собой описание одной минуты в жизни женщины, которая занималась любовью с каким-то безымянным мужчиной. Вся книга состояла из ее мыслей, ощущений, воспоминаний и фантазий в течение семи минут полового акта. Такова была структура и замысел «Семи минут».

Неожиданно Барретту стало интересно, знал Джадвей Джойса в последние годы его жизни в Париже или хотя бы встречался с ним? И читал ли Джадвей «Улисса», напечатанного издательством «Одиссей-пресс» в Париже в те годы? Несомненно, Джадвей читал «Улисса» или, по крайней мере, отрывок из двадцати пяти тысяч слов, немного печальный, немного счастливый и непристойный, но, по всеобщему мнению, блестящий внутренний монолог Молли Блум.

Описание этих семи минут джадвеевской Кэтлин было чем-то похоже на поток сознания джойсовской Молли Блум. Может, Джадвей позаимствовал идею у Джойса?

Любопытство заставило Барретта встать и босиком подойти к книжным полкам. Через несколько секунд он держал в руках «Улисса» и листал до тех пор, пока не нашел сцену с Молли в постели.

Начав читать, он как бы очутился в постели с Молли, которая думала о Блэйзе Бойлане, о молодом Стивене Дедуласе, о муже, Леопольде Блуме, о своих любовниках и мужчинах, с которыми хотела бы переспать в будущем или не смогла переспать в прошлом.

«…Надену лучшие панталоны нижнюю юбку и дам ему как следует на все посмотреть так чтобы у него встал пускай знает раз он сам этого хотел что его жену е… да и отъе… досыта как надо только не он пять или шесть раз подряд на простыне след от семени а я даже не стану трудиться выводить его утюгом это должно его убедить если не веришь пощупай мой живот или остается только чтоб я его заставила стать тут посреди и заправить того в меня тянет рассказать ему все до малейшей мелочи и заставить чтоб он сам себе сделал у меня на глазах он это заслужил его одна вина если я прелюбодейка…»[8]

И в самом конце — радостная Молли:

«…Когда я приколола в волосы розу как делают андалузские девушки или алую мне приколоть да и как он целовал меня под Мавританской стеной и я подумала не все ли равно он или другой и тогда сказала ему глазами чтобы он снова спросил да и тогда он спросил меня не хочу ли я да сказать да мой горный цветок и сначала я обвила его руками да и привлекла к себе так что он почувствовал мои груди их аромат да и сердце у него колотилось безумно и да я сказала да я хочу Да».

Барретт рассеянно вернул Молли Блум на полку и опять лег в постель. Сейчас его уверенность в том, что Кэтлин списана Джадвеем с Молли Блум, поколебалась. Так или иначе, сейчас это не имеет значения. Единственное, в чем он был совершенно уверен, так это в том, что Джадвей ничего не заимствовал у Джойса. Эта приятная мысль напомнила ему о джойсовском «потоке сознания с вечно меняющимися, как в калейдоскопе, впечатлениями», как определил его судья Булей; о джойсовских длинных предложениях без знаков препинания, о непонятном английском языке Джойса и сложных словах; о джойсовской поэзии, о любви к иронии. В джадвеевских «Семи минутах» он почти не обнаружил этих новшеств. И все же Джадвей взялся решить задачу не менее трудную, чем Джойс. Несмотря на то что вся книга представляет собой внутренний монолог, несмотря на то что временами в ней встречаются эффектные отрывки со свободной словесной ассоциацией, большая часть «Семи минут» относилась к вполне нормальным произведениям литературы: в книге были знаки препинания, строгий порядок слов в предложениях, хронологическая последовательность. Там, где Джойс хотел объяснить, что думает герой, и старался показать хаотические блуждания человеческой мысли, Джадвей хотел узнать, что думает читатель, который сам должен был анализировать мысли героя, и переводил и без того нечастую словесную эквилибристику на более понятный язык привычной речи.

Барретт сел на кровать, взял со столика бутылку и налил себе бренди. Отхлебывая маленькими глотками, попытался найти причину, заставившую его сравнить Джойса с Джадвеем. Она лежала на поверхности. Литература была здесь совершенно ни при чем. Все дело заключалось в юридических аналогиях. Книга Джойса была издана в Париже в 1922 году и запрещалась в Соединенных Штатах до 1933 года, когда в окружном суде Нью-Йорка судья Джон Вулси объявил, что, несмотря на «необыкновенную откровенность книги, я нигде не обнаружил сластолюбца. Посему я провозглашаю, что это не порнография». А в 1934 году судья Огастес Хэнд из апелляционного суда оставил решение Вулси в силе.

Сейчас «Семи минутам» предстоял похожий и, возможно, даже более трудный процесс.

Смогут ли судья или присяжные заявить, что это не порнография? Или заклеймят как непристойность?

Майк попробовал кратко изложить содержание «Семи минут», поставив себя на место «среднего человека, руководствующегося моральными устоями современного общества», и задумался.

Молодая женщина, Кэтлин, лежала голая в постели, неизвестно в каком городе. Книга начиналась с ее мыслей и чувств, когда партнер, тоже голый, вошел в нее и начал медленно заниматься любовью. По ходу полового акта ум Кэтлин реагировал на совокупление на двух уровнях. На первом осмысливались сиюминутные телесные ощущения. На втором постепенно растущее возбуждение вызвало у нее сексуальные воспоминания, которые она превращала в дикие эротические фантазии. Она представляла, как занимается любовью с Иисусом Христом, Юлием Цезарем, Шекспиром, Шопеном, Галилеем, Байроном, Вашингтоном, Парнеллом. В эти фантазии вплетались мысли о половых актах с африканцем, азиатом и американским индейцем.

Вызывая эти яркие образы в сознании, она также вспоминала, как спала с тремя реальными любовниками. Эти трое очень разнились между собой как физическими достоинствами, так и своим отношением к женщинам и любви. Каждый из них что-то дал ей, чему-то научил, и встречи с ними делали ее настоящей женщиной. Кэтлин решила связать с одним из них свою жизнь и именно его взяла к себе в постель этой ночью, именно он был в ней все эти семь минут. Только на последней странице, когда он вскрикнет, испытав оргазм, автор откроет имя человека, которого она выбрала.

Таково было краткое содержание «Семи минут».

Находясь в роли «среднего читателя, руководствующегося моральными устоями современного общества», Майк понимал, что само по себе содержание не может считаться непристойным, так как половой акт тоже не может быть признан «грязным» в юридическом смысле этого слова.

Но тут Барретт понял, что не смотрел на «Семь минут» совершенно беспристрастным взглядом и заменял грубый «постельный» язык Джадвея эвфемизмами. Кратко излагая содержание «Семи минут», он исказил джадвеевскую правду.

В его воображении Кэтлин занималась любовью, прелюбодействовала, совокуплялась.

В представлении самой Кэтлин она просто…

Это старинное слово само по себе больше не могло помешать судье или присяжным заседателям признать «Семь минут» произведением искусства, потому что нередко встречалось в современной литературе. Само слово не переводило книгу в разряд порнографии, ибо получило законное право на существование в ходе исторического обмена репликами, так оживившего процесс над «Улиссом».

Барретт вспомнил, как в зале суда обсуждался язык Джеймса Джойса. И вся дискуссия, пожалуй, сводилась к вопросу, правомерно ли употребление Джойсом этого слова.

Адвокат Джойса сказал:

«Ваша честь, что касается слова, обозначающего половой акт, то в одном этимологическом словаре прослеживается его происхождение от латинского facere, что означает „делать“. Фермер facere семена в землю. Это слово, ваша честь, звучит куда честнее, чем эвфемизм, встречающийся каждый день во множестве современных литературных произведений и описывающий именно это действо».

«Приведите пример», — попросил судья Вулси.

«Ну… „Они спали вместе“ означает то же самое», — ответил адвокат Джойса.

«Но, защитник, это далеко не всегда правда!» — с улыбкой ответил Вулси.

После того процесса слово получило доступ на страницы книг.

Нет, не язык мог повлиять на решение жюри, состоявшего из «средних» граждан. Вопрос заключался в следующем: в каком контексте применялся этот язык? Для Молли Блум быть трахнутой человеком по имени Бойлан — это одно. Для джадвеевской Кэтлин быть трахнутой отцом нации и страны или Сыном Божьим могло означать нечто совсем другое.

Тут же возникала новая проблема — откровенного и подробного описания секса, которое «заметно переходило все допустимые границы и нормы в описании секса… то есть книга не имеет ровным счетом никакой общественной ценности».

Перед тем как приступить к чтению, Барретт положил на столик «Любовника леди Чаттерлей» и отчет о «Процессе „Леди Чаттерлей“», собираясь пролистать их. Сейчас было уже поздно, но он все равно раскрыл «Любовника леди Чаттерлей». Барретт не сразу нашел нужный отрывок, в котором Меллор занимался любовью с леди. Простите меня, мистер Джойс. Меллор делал с ней совсем другое. Барретт прочитал отрывок:

«…Его прыгающие бедра, убыстряющиеся толчки казались ей смешными. Подскоки ягодиц, сокращение бедного маленького влажного пениса — и это любовь! Да, это была любовь: смешное подпрыгивание его ягодиц и бедный влажный пенис, который казался таким маленьким и незначительным. Да, это была божественная любовь!»[9]

Он принялся листать «Любовника», встречая то там, то здесь: «он нежно погладил ее бедра, ею руки скользнули вниз меж ее мягких теплых ягодиц». И: «она держала мягкий пенис в руке», и так далее, и тому подобное.

Барретт закрыл книгу, положил на столик и взял отчет о лондонском процессе. Он открыл его на том месте, где выступал кембриджский профессор, биограф Лоуренса. «Сексуальные отрывки, которые вызвали особенно много обвинений, занимают не более тридцати страниц, а книга содержит более трехсот страниц… Ни один человек в здравом рассудке не напишет триста страниц обычного текста из-за тридцати страниц секса».

Только тридцать страниц секса и двести семьдесят — «нормальной» литературы, и тем не менее лоуренская «Леди» долгие годы производила эффект разорвавшейся бомбы. Неужели двести семьдесят обычных страниц несли в себе достаточно общественной значимости, чтобы возместить откровенно сексуальные сцены? Барретт открыл изложение вступительной речи защиты:

«Автор опять, и это ясно из содержания, описывает определенные стандарты нашего общества двадцатых годов, годов депрессии и кризиса, против которых он боролся… Он считал… что болезни, которыми страдает общество, невозможно вылечить средствами политики, и исцелить его может восстановление правильных и гармоничных отношений между людьми. Одним из величайших даров природы, по его мнению, можно считать взаимоотношения любящих друг друга мужчин и женщин. В значительной степени это — физиологические отношения, в которых нет ничего противоестественного, их не следует стыдиться и можно откровенно обсуждать».

Общественная значимость… И при этом только каждая десятая страница посвящена чистому сексу.

А в книге Джадвея сексу посвящена не каждая десятая страница, а вообще все без исключения страницы числом сто семьдесят одна. Но, черт побери, «Семь минут» все равно не о том, чем занимаются животные, иначе Барретт не получил бы такого духовного очищения, не стал бы всего за несколько часов относиться к женщинам столь возвышенно-благоговейно. Описание секса было приемом, с помощью которого автор раскрывал суть отношений между полами — любовь, жалость, нежность, мечты и смысл жизни и смерти. В поведении Кэтлин не было ничего предосудительного, и оно не нуждалось ни в каких оправданиях, но если закону потребуется «общественная значимость», найти ее можно на каждой странице.

Тем не менее Барретт понимал, что существует много проблем, включая побуждения и намерения автора. Какая жалость, что Джадвея нет в живых, чтобы не только объяснить причины, побудившие его написать «Семь минут», но и ответить на множество вопросов, разбросанных по страницам книги. К сожалению, он оставил после себя только книгу, которая и будет представлять его в суде. Да, серьезных проблем великое множество, но вопрос о том, что есть «Семь минут» — порнография или настоящая литература, не входил в их число, по крайней мере, с точки зрения Барретта.

Если книга — произведение настоящего искусства, тогда кто-то должен защищать ее. Точно так же, как в случае нападок на права и свободы американских граждан, кто-то должен встать на защиту конституции и билля о правах.

Майк Барретт вспомнил страсть Зелкина к защите конституции и тревогу Верховного судьи Уоррена по поводу того, что сегодня Конгресс едва ли принял бы Первую поправку, гарантирующую свободу слова, печати, собраний и совести. Потом он вспомнил другого великого адвоката, Эдуарда Беннета Уильямса, который считал, что билль о правах даже не вышел бы из подкомиссии и не был поставлен на голосование в Конгрессе.

«За последние три десятилетия мы допустили эрозию свободы личности, — говорил Уильямс. — Причем это явилось не результатом сверхактивной деятельности правительства, не результатом целенаправленных атак на свободы в прошлом десятилетии, а итогом всеобщей летаргии и абсолютной беспечности. Мне думается, что мы допустили подмену в нашей национальной системе ценностей, настоящее эволюционное изменение, плоды которого начинаем только сейчас пожинать в полной мере. Мы поставили на первое место безопасность и подчинили ей свободу личности».

Если человек не может сегодня открыто говорить о сексе, тогда в один прекрасный день он перестанет говорить о религии, политике, общественных институтах, бедности, расовом неравенстве, несправедливости. В один прекрасный день этот «средний» человек, который вобрал в себя черты всего нашего общества, станет глухим. Тогда билль о правах прекратит свое существование.

Этот страшный процесс мог начаться с запрета книги.

Потрясенный, Майк Барретт уставился на «Семь минут».

Он принял решение.

Часы показывали полпятого, значит, в Нью-Йорке половина восьмого.

Фил Сэнфорд уже проснулся и, наверное, ждет звонка.

Барретт снял трубку, набрал код Нью-Йорка и домашний номер Сэнфорда.

Сэнфорд не спал, он так волновался, что его голос дрожал.

— Не знаю, что сказать Осборну, — сказал Барретт, — но я только что прочитал «Семь минут» и точно знаю, какие чувства сейчас испытываю, Фил. Книгу стоит защищать. Не имею ни малейшего представления, как закончится процесс, но нам следует дать бой, чтобы с нами считались. Если сейчас сдаться и выбросить белый флаг перед цензорами, то можно проститься со свободой слова и печати. Нас задавят, навсегда заткнут нам рты. Время пришло, и, какими бы ни были последствия, я готов пройди весь путь до конца.

— Майк, я люблю тебя!

— Теперь нас могут повесить вместе или порознь. Собирай чемоданы, на следующей неделе ты должен быть в Лос-Анджелесе. С этой минуты мы объявляем войну.

Положив трубку, Майк Барретт не испытал никакого сожаления. Вполне возможно, это решение будет стоить ему поста вице-президента «Осборн энтерпрайсиз», но, скорее всего, Уиллард Осборн не откажет, поскольку Фей была на стороне Майка и обещала уладить дело с отцом. Может быть, в его решении и не было особого риска и самопожертвования, и не такой уж он отчаянный адвокат. Зато он сделал то, что хотел, и этот уход от привычного был ему приятен.

Барретт взял часы и поставил будильник на девять. Спать осталось всего четыре часа, но он проснется свежим и отдохнувшим. Он встанет рано, потому что нужно позвонить Эйбу Зелкину и сообщить, что у него есть партнер, хотя бы на одно громкое дело.

Короче говоря, на вывеске будет написано: «Барретт и Зелкин, адвокаты, помогающие людям».

3

Когда Майк Барретт вернулся в отель «Беверли-Хиллз» с Эйбом Зелкином, Филипп Сэнфорд ждал их в прохладном вестибюле. В последние десять дней Зелкин с Сэнфордом много раз разговаривали по телефону, поэтому Барретт не стал представлять их друг другу. Они обменялись теплым рукопожатием.

— Из Уэствуда звонил Лео Кимура, — сообщил Барретт издателю. — Он предупредил, что немного запоздает. Я сказал, что мы будем ждать возле бассейна. — Когда они втроем зашагали к бассейну, он добавил: — Мы с Эйбом чувствуем себя более уютно, когда Лео опаздывает. Значит, он что-то разнюхал. Нам бы никогда не удалось подготовиться к процессу без Кимуры.

— Иметь в помощниках такого человека — все равно что иметь стаю ищеек. Только им в любом случае не сравниться с Лео Кимурой, — с удовлетворением добавил Эйб Зелкин.

— А я-то думал, что все японцы в Калифорнии работают садовниками или содержат рестораны, — заметил Сэнфорд.

— Их отцы занимались этим, — объяснил Зелкин. — Они входили в число тех ста десяти тысяч американских граждан японского происхождения, которых посадили за колючую проволоку после Пирл-Харбор. Наш собственный маленький опыт в создании концлагерей. Отец Кимуры сидел в «Туле-Лейк релокейш сентер». Вот вам и разговоры о справедливости, да? Нынешнее поколение японцев в Америке не забыло этого. Во всяком случае, сам Лео всегда помнит об этой несправедливости и не хочет, чтобы она когда-нибудь повторилась. Поэтому он закончил юридический факультет Южно-Калифорнийского университета. Открыв фирму, я встретился с ним и сразу понял, что без него мне не обойтись. Исход половины судебных дел решается в библиотеках или на улицах, где приходится больше работать ногами, а не головой. В нашем деле я взял на себя библиотеки, Кимура — беготню, а Майк занимается всем, включая тренировку голосовых связок перед процессом.

Они спустились к бассейну. Стоял спокойный безветренный день, у воды сидело немало состоятельных гостей в легкой летней одежде или купальных костюмах. Барретт заметил среди полудюжины купающихся трех привлекательных девушек в бикини. Хоть он и был в легком костюме, но сразу почувствовал, что слишком тепло одет. Ничего, напомнил себе Барретт, он пробудет здесь недолго. Этот день, как и все остальные дни в последние две недели, был расписан по минутам.

Зелкина и Сэнфорда повели к заказанному заранее столику, который стоял чуть поодаль от бассейна под желтым зонтиком. Зелкин и Сэнфорд являли собой странную парочку. Зелкин он и есть Зелкин, и этим все сказано: голова — тыква, а ниже мешковатый зеленоватый пиджак спортивного покроя и брюки без стрелок. Другое дело — Филипп Сэнфорд. Ну просто загляденье!

Даже в легкой одежде, в которую он облачился, едва приехав из аэропорта (полотняная пляжная куртка, шорты-«бермуды» и плетеные итальянские мокасины), он выглядел безупречно с точки зрения портного. Сэнфорд был примерно того же роста, что и Барретт, только стройнее, и обладал атлетическим сложением. Правда, всю эту стать сводили на нет прилизанные волосы цвета ржавчины и мертвенно-белая кожа. В придачу к этим двум не очень приятным чертам, лишавшим Филиппа индивидуальности, на лице его, казалось, навечно застыло выражение тревоги.

Барретт догнал друзей и присоединился к ним, когда они заказывали коктейли. Метрдотелю сообщили, что они ждут еще одного человека и закажут ланч позже. Новое упоминание о Кимуре спровоцировало Сэнфорда на ряд тревожных вопросов о том, как продвинулось дело за полторы недели с тех пор, как Бен Фремонт отказался признать себя виновным, а Барретт вместе с Зелкином взялись защищать его. Зелкин начал с воодушевлением описывать приготовления к процессу.

Барретт надел солнцезащитные очки и угрюмо посмотрел на плавательный бассейн. Его внимание ненадолго привлекла только что вышедшая из воды стройная, изящная девушка калифорнийского типа лет двадцати. Узенькие полоски лифчика едва прикрывали высокую грудь, и Барретту показалось, что она, того гляди, вывалится наружу. Девушка стояла на краю бассейна, с ее тела стекали струи воды. Она поправила лямки бюстгальтера и победно улыбнулась Барретту. Он робко улыбнулся в ответ и сделал вид, будто поглощен беседой.

— Сейчас вы видите, Фил, что главная проблема заключается во времени, — говорил Зелкин. — Вы дали нам очень мало времени. Я понимаю, что иначе нельзя, но…

Официант принес джин с тоником. Барретт взял свой стакан и слегка передвинул стул. Неторопливо потягивая джин, он подставил лицо лучам солнца и с наслаждением закрыл глаза.

Майк знал, что все упирается во время, вернее, в его недостаток на предпроцессной стадии. Он затронул этот вопрос в разговоре с Сэнфордом по дороге из аэропорта, но из собственных эгоистических соображений не стал заострять на нем внимание.

Барретт приехал в международный аэропорт Лос-Анджелеса за полчаса до прибытия самолета из Нью-Йорка. И правильно сделал, потому что самолет Фила приземлился на четырнадцать минут раньше, чем следовало по расписанию. Барретт не стал попусту тратить ни минуты и по настоятельной просьбе Зелкина сразу завел разговор о времени.

Носильщик поставил чемоданы рядом с Майком и Филиппом. Стоя на цементной площадке перед зданием аэропорта, друзья ждали, когда подгонят машину Барретта. Тут-то Майк и заговорил о времени.

— Фил, скоро начнется большой процесс, и Дункан или люди, которые стоят за ним, изо всех сил раздувают ажиотаж. Это все больше смахивает на цирковое представление вроде процесса над Скоупсом или Бруно Гауптманом, — начал он.

— Как быстро он добился популярности, даже не верится! — с нескрываемым удовольствием произнес Сэнфорд. — Причем не только на Востоке, не только во всех газетах Америки, но и за границей: во Франции, Англии, Германии, Италии, везде. Нам даже пришлось посадить человека вырезать статьи…

— Я знаю, что происходит, и это тревожит меня, — ответил Барретт. — Довольно с нас и того, что дело сложное. Но гораздо страшнее стремление радио, телевидения и большинства газет сделать из него процесс века. У нас всего две недели на подготовку, и мы худо-бедно успеем, но только если будем трудиться и день и ночь, как сейчас. У нас как бы не две, а четыре недели, но если вспомнить, каковы ставки, я бы не отказался и от трех месяцев.

— У вашего окружного прокурора времени не больше, чем у вас, — возразил Сэнфорд, — но он уже рвется в бой.

— Обвинение почти всегда желает разбирательства больше, чем защита. Государство — агрессор. Прокуратура начала готовить наступление на «Семь минут» еще до ареста Фремонта, и у обвинения уже есть козырная карта. Сейчас им выгодно выйти на сцену, пока общественное мнение на их стороне, пока не утихла истерия по поводу влияния порнографических книг на незрелые умы. Каждое утро нас приветствуют сводками из больницы «Гора Синай» о состоянии здоровья Шери Мур. Она в критическом состоянии, по-прежнему без сознания, и каждая сводка о ее здоровье сопровождается напоминаниями о том, как она очутилась в больнице, причем пишут не о Джерри Гриффите, а о Дж Дж Джадвее. Зелкин мне постоянно напоминает, что испокон веку именно защите не хватает времени; защита выдумывает всякие проволочки не только для смягчения отрицательного климата вокруг дела, но и для того, чтобы получить дополнительное время для всесторонней подготовки. Сейчас мы постоянно догоняем обвинение. Мы только отбиваемся, и нам нужно время, чтобы прийти в себя и перехватить инициативу. Не будь давление таким мощным, мы могли бы требовать одну отсрочку за другой и оттянуть начало процесса хоть на полгода или на год. Эйб очень просил меня еще раз напомнить тебе обо всем этом. Неужели никак нельзя убедить тебя попытаться отсрочить процесс?

— Это невозможно, — заявил Сэнфорд. — Любая задержка для меня так же губительна, как и проигрыш дела. Весь тираж уже разослан. Куда его девать? Владельцы магазинов просто побоятся продавать «Семь минут». Складские помещения для длительного хранения есть далеко не у всех. Большинство владельцев магазинов, скорее всего, запаникуют и вернут «Семь минут». Едва ли нам удастся через год оживить труп. Нет, мы вынуждены идти на риск, каков бы он ни был.

В этот миг подогнали машину Барретта, и, пока грузили багаж, Майк гадал, насколько правдивы причины, которыми Сэнфорд объяснил отказ от борьбы за отсрочку. У него мелькнула мысль, что Сэнфорд, так же как Элмо Дункан, возможно, только рад шумихе вокруг процесса и «Семи минут».

Усевшись за руль, Барретт понял, что часть вины лежит и на нем. Он выполнил просьбу Зелкина и постарался уговорить Сэнфорда потянуть с началом процесса, но сам Майк не очень-то хотел этой задержки, а потому говорил без должного красноречия. Фей действительно уговорила отца месяц не назначать вице-президента. У Барретта еще не угасли надежды на успешное будущее, и он не хотел убивать их своими руками.

Сейчас, по дороге в Лос-Анджелес, в нем проснулась совесть. Он согласился защищать книгу, в которую верил, но, с другой стороны, он не меньше своего клиента, Фила Сэнфорда, виноват в том, что у защиты осталось всего несколько дней на подготовку, а за такое короткое время трудно возвести неприступную крепость. Их положение было не просто рискованным, а очень опасным.

Фил Сэнфорд будто прочитал его мысли и, когда они свернули на шоссе Сан-Диего, высказал свои сомнения вслух:

— Майк, твои разговоры в аэропорту заставили меня немного поволноваться. Ты говорил как пораженец.

— Я кто угодно, только не пораженец, — возразил Барретт. — Я намерен выиграть это дело. Мы все хотим этого. Меня просто беспокоит мысль о вступлении в бой с ружьем, тогда как, имея время, я мог бы вооружиться ракетной установкой.

— Когда вам с Эйбом ни позвонишь, у вас вечно такие голоса, будто вы вооружаетесь тяжелой артиллерией.

— Правильно, правильно, но я просто хочу быть уверенным в том, что пушки достаточно мощны и надежны. Не буду терять времени и, пожалуй, введу тебя в курс дела.

Барретт принялся называть имена уже выбранных свидетелей защиты. За «Семь минут» согласился вступиться сэр Эсмонд Ингрэм, пожилой и уважаемый профессор из Оксфорда, который давным-давно назвал «Семь минут» одним из «самых честных и заслуживающих внимания произведений в современной западной литературе». Это высказывание «Сэнфорд-хаус» использовало при рекламировании книги.

Сейчас сэр Эсмонд ушел на покой. Он трижды женился на англичанках вдвое моложе себя. А сейчас, после трех разводов, отдавал все силы и энергию разным фондам, созданию всемирного языка и крестовому походу в защиту вегетарианства. Он дважды недолго сидел в тюрьме за то, что лежал перед домом номер десять на Даунинг-стрит,[10] протестуя против гонки ядерных вооружений. Из-за растущей эксцентричности сэра Эсмонда Барретт порой даже сомневался, не повредит ли «Семи минутам» его поддержка, но Зелкин считал, что американцы поймут пожилого англичанина и его чудачества, что английский акцент, по его мнению, подействует на публику и присяжных устрашающе. К тому же, черт побери, кто еще из известных людей когда-нибудь хвалил «Семь минут»?

Сэра Эсмонда нашли в коттедже в Сассексе, и он с воодушевлением согласился выступить на стороне защиты (хотя у Барретта возникли подозрения, что английский профессор перепутал «Семь минут» с «Любовником леди Чаттерлей»), Да, он с радостью станет в один строй с борцами против «поджигателей книг», если защите удастся убедить американские иммиграционные власти, что он не анархист. Зелкину удалось убедить власти в благонадежности профессора, и сэр Эсмонд Ингрэм должен был стать одним из главных свидетелей защиты.

Барретт уверил Филиппа Сэнфорда, что у них есть и другие свидетели. Гай Коллинз, известный сторонник натуралистического направления в литературе, часто писал о громадном впечатлении, которое произвела на него книга Джадвея, и согласился выступить свидетелем защиты. Сейчас они пытаются уговорить двух-трех литературных критиков, которые были в восторге от «Семи минут». Окружной прокурор, несомненно, постарается доказать с помощью Джерри Гриффита и других свидетелей, что книги, подобные «Семи минутам», толкают американскую молодежь на преступления и угрожают безопасности общества, поэтому Барретт и Зелкин искали свидетелей, чьи показания расстроили бы замысел обвинителя. Они уговорили выступить свидетелем доктора Йейла Файнгуда, специалиста по юношеской преступности, и доктора Рольфа Ладергрена, шведского сексолога, чьи работы принесли ему всемирную известность и сделали его почетным профессором Риэрдон-колледжа в Висконсине. И Ладергрен, и Файнгуд считали, что в молодежной преступности виноваты вовсе не грязные книги и фильмы, и их согласие выступить на стороне защиты вселяло добрые надежды.

— Только, пожалуйста, не обманывайся на счет главного обвиняемого, — сказал Барретт, сворачивая на бульвар Сансет. — Истинным обвиняемым в этом деле будет не Бен Фремонт, а Дж Дж Джадвей. В каждом крупном процессе подобного рода основной вопрос — вопрос о побуждениях и целях автора, что, в свою очередь, ведет к проблеме общественной значимости. Это тонкий лед, и мы должны заранее решить, ступать на него или отправиться в обход. У нас есть выбор, так же как и у окружного прокурора. Каждая сторона должна выработать план действий до начала перестрелки.

— Какой смысл ты вкладываешь в слово «побуждения», Майк?

— Если мы не сумеем доказать, что Джадвей при написании «Семи минут» руководствовался добрыми намерениями, следует попробовать доказать, что в его побуждениях хотя бы не было никакой непристойности. Это уже не раз с успехом делалось. Возьми, например, дело Гинзбурга. Судья Дуглас считал, что «книга должна рассматриваться сама по себе, независимо от причин, вызвавших ее появление, или приемов, использованных при продаже». Даже если мы зацепимся за это, все равно будем ходить по тонкому льду. Правда, мы всегда можем привести довод, который использовал Чарльз Рембар при защите «Фанни Хилл». Защищая «Любовника леди Чаттерлей», Рембар без особого труда доказал, что Лоуренс руководствовался самыми добрыми побуждениями, но при защите «Фанни Хилл» этот довод был опасным, поскольку есть доказательства, что Клеланд написал ее только из коммерческих побуждений. Помнишь? Джон Клеланд сидел в долговой тюрьме, и ему были нужны деньги, чтобы выбраться на свободу. Один издатель предложил ему двадцать гиней, вполне достаточно, чтобы выйти из тюрьмы, если он напишет неприличную книгу, которую можно будет легко продать. Считается, что Клеланд написал «Фанни Хилл», чтобы раздобыть денег и выйти из тюрьмы. Он вышел на свободу, а издатель заработал на «Фанни Хилл» десять тысяч фунтов.

— Точно, — согласился Сэнфорд. — Ну и как защитник объяснил это?

— Рембар объяснил это разумно. Мотивы Клеланда, настаивал он, имеют отношение к истории литературы, а не к закону. Рембар ответил так: «Через два с лишним столетия суд просто не в состоянии определить, что творилось в мозгах Клеланда». Самое главное — конечный результат, книга, ее идеи, взгляды на жизнь, а не личные мотивы, которые заставили автора ее написать. К тому же, считал Рембар, «было бы и бесполезно, и неприлично… вторгаться в сложные и запутанные материи, из которых писатели черпают вдохновение. Жалкая критика писателей в адрес собственных произведений, смешные разглагольствования, которые мы иногда слышим от этих одаренных людей, показывают, что их слова не имеют никакого значения, а главное то, что они создают».

— И какое решение вынесли судьи?

— Они сказали «нет». Впечатляюще, но недостаточно, — кисло ответил Барретт. — Судьи проголосовали тремя голосами против двух за запрет «Фанни Хилл», потому что доводы Рембара произвели впечатление не на всех.

— Но ты сказал, что у нас есть выбор?

— Есть. Вторая возможность — трезво взглянуть в лицо правде. Общественное мнение считает, что мотивы и намерения автора имеют самое большое значение, когда решается вопрос пристойности или непристойности книги. Возьми судью Вулси в процессе над «Улиссом». Он сказал: «Когда какую-нибудь книгу называют непристойной, необходимо установить, какие мотивы руководили автором при ее написании, то есть написана ли она с целью эксплуатации непристойности». Позже судья ван Пелт Брайан в одном из процессов над «Любовником леди Чаттерлей» добавил: «Искренность и честность намерений автора, выраженные в стиле и языке книги, сюжете и идеях, в большой мере влияют на то, обладает ли она общественной ценностью и литературными достоинствами». В том разбирательстве, как и в случае с «Улиссом», не возникло сомнений в честности Лоуренса и искренности его намерений, отсутствии желания обратиться к похотливому интересу читателей. — Барретт сделал паузу и бросил взгляд на встревоженное лицо Сэнфорда. — Это наша большая проблема, Фил. Написал ли Джадвей «Семь минут» честно и искренне? На этот вопрос мы обязаны ответить утвердительно и без всяких оговорок. Этот вопрос будет сидеть в голове каждого присяжного. Или мы состорожничаем и проиграем, или докажем со всей определенностью, что Джадвей написал «Семь минут» не ради наживы и поэтому книга обладает необходимой общественной ценностью. Во всяком случае, мы с Эйбом сделали наш выбор. Мы решили попытаться доказать добрые намерения Джадвея.

— Как вы собираетесь доказать их? — застонал Сэнфорд. — Джадвей умер миллион лет назад молодым и почти никому не известным. Нам нечем подтвердить его добрые намерения. Ты же знаешь, как тщательно я работаю над книгами, но мне не удалось ничего раскопать о нем. Джадвей ничего не оставил после себя. Как говорится, мертвые молчат.

— Но духи могут иногда производить очень сильное впечатление, — спокойно возразил Барретт и показал рукой вправо. — Кстати, это студенческий городок Калифорнийского университета, где учился Джерри Гриффит. Мне кажется, здесь стоит покопаться.

Сэнфорд без интереса взглянул на студенческий городок.

— Что значат «духи»?

— Считанные люди умирают, не оставив после себя совсем ничего. Люди часто оставляют или завещают что-то друзьям или знакомым. На твои деньги мы наняли в Европе сыщиков, и несколько человек рыскают сейчас по Парижу, пытаясь вызвать дух Джадвея. Мы установили, что в тридцатые годы итальянский художник по фамилии да Векки часто торчал в кафе, которые любил посещать Джадвей. Мы узнали, что да Векки жив и когда-то даже написал портрет Джадвея. Если так, это будет первое изображение Джадвея. В любом случае мы пытаемся найти художника. Еще мы разыскиваем графиню Дафну Орсони. Она из Далласа и вышла замуж за богатого итальянского графа. Вскоре после издания «Семи минут» Джадвей отдыхал в Венеции, и графиня, услышав о «громкой» книге Джадвея, пригласила автора на бал-маскарад в свой дворец. Нам известно, что она живет в Испании, где-то в Коста-Брава. Но для того, чтобы вызванный дух оказался добрым, стоит возложить основные надежды на француза, который издал «Семь минут»…

— Кристиан Леру, — прервал его Сэнфорд. — Ты что-нибудь узнал о нем?

— Ничего нового. «Этуаль-пресс» больше не существует, но Леру жив. Пока Леру жив, мы можем воскресить тень Джадвея. Французский издатель — наша козырная карта, он должен поколебать показания молодого Гриффита. В конце концов, именно Леру вытащил на свет «Семь минут». Видимо, он верил в книгу и должен немало знать об авторе. Леру наш человек. Мы идем по его следу, и с каждой минутой след становится все горячее и горячее. Кимура надеется получить свежие новости уже сегодня.

— Мы обязательно должны найти Леру, — согласился Фил Сэнфорд.

— Он мне еще рассказывает! — фыркнул Барретт.

Через несколько минут он высадил Сэнфорда у отеля «Беверли-Хиллз», где тот снял бунгало, и поехал по Уилширскому бульвару в контору. Там Барретт два часа совещался с Зелкином, разговаривал по телефону и диктовал Донне Новик, их общей секретарше. Ему нравилось работать с Донной. Она была чуть ли не уродкой: крашенные хной волосы, узкие глазки, густо напудренное прыщавое лицо и мятые платья на бесформенной фигуре, но работать с ней было одно удовольствие. Донна, как мадонна, отличалась ревностной преданностью, потрясающе стенографировала, прекрасно печатала на электрической машинке и так ловко считала на калькуляторе, что порой Барретту казалось, будто она сама подключена к сети.

Когда Кимура сообщил по телефону, что опоздает, Барретт позвонил Зелкину, и они отправились на ланч с Филом Сэнфордом.

И вот они сидят за столиком. Барретт неожиданно почувствовал, что его лоб жжет солнце, стакан опустел, а Зелкин представляет Кимуру Сэнфорду. Передвинув стул под зонтик, Барретт отвесил Кимуре шутливый поклон, но Кимура в ответ поклонился на полном серьезе и сел на свободный стул. Он поставил на колени толстый портфель и был готов в любой момент открыть его.

— Выпьешь сначала или умираешь от голода? — поинтересовался Майк Барретт.

— Умираю от голода, — извиняющимся тоном ответил Кимура, как слуга, который заботится больше об удобствах хозяина, чем о своих собственных. — Я могу подождать, если вы хотите сначала поговорить.

Барретту японец-адвокат понравился с самого начала. У Кимуры были коротко подстриженные волосы и круглое бесстрастное лицо. Он производил впечатление человека, в котором скрыта энергия стальной пружины.

— Мы хотим и есть, и говорить, — объяснил Барретт.

Зелкин сразу дал знак принести меню, после чего они заказали много всякой всячины.

Как только официант отошел от столика, все повернулись к Кимуре.

— Ну? — поинтересовался Зелкин. — Какие новости, Лео?

Кимура извлек из портфеля документы. Потом закрыл его, поставил на землю, прислонив к стулу, положил документы на стол перед собой и поднял голову.

— По-моему, у нас прогресс, — ответил он. — Лучшее я оставлю на десерт. Во-первых, Норман С. Квондт. — Он обратился к новому клиенту: — Мистер Сэнфорд, вы рассказывали по телефону, как купили авторские права на «Семь минут» у Нормана С. Квондта. Сейчас, когда мы наконец встретились, я хотел бы уточнить детали, чтобы быть уверенным, что ничего не упустил. Не могли бы вы еще раз рассказать о покупке?

— Едва ли я смогу добавить что-нибудь новое, — пожал плечами Сэнфорд. — Конечно, расскажу. Два года назад отец послал меня на франкфуртскую книжную ярмарку. Как-то вечером меня пригласил на ужин старый друг отца, герр Карл Гребер, владелец солидного и известного мюнхенского издательства. Мы беседовали о свободе в издательском деле. Гребер назвал ее положительным явлением, поскольку много книг, давно заслуживающих издания, теперь могут найти свой путь к читателю. Он упомянул несколько таких книг, но больше всего герр Гребер восхищался «Семью минутами». Он собирался издать ее сам, но к власти в Германии пришел Гитлер, и издание такой книги оказалось невозможным. Он был рад, что вообще унес ноги из Германии. После войны Гребер восстановил свое издательство, и я поинтересовался, почему он не издал сейчас эти «Семь минут»? Он ответил, что слишком стар, чтобы начинать борьбу с боннскими консерваторами, и к тому же сейчас он специализировался на учебниках и религиозных книгах, а «Семь минут», мягко говоря, не входит в эту категорию книг. Гребер считал, что в Америке в этом плане больше свободы и, следовательно, «Семь минут», скорее всего, может впервые выйти массовым тиражом за океаном. Он считал также, что марка издательства отца могла послужить «Семи минутам» определенной защитой. Я поинтересовался, кому принадлежат права на «Семь минут». Гребер ответил, что будто бы Леру продал права какому-то нью-йоркскому маленькому издателю по имени Норман С. Квондт, который издает книги сомнительного содержания. Герр Гребер достал экземпляр этуалевского издания и попросил показать отцу. Я уже вез с ярмарки немало книг, захватил и «Семь минут». На корабле времени было много, и рассказ Гребера о «Семи минутах» заинтриговал меня. Я прочитал книгу, но не успел еще дочитать до конца, как понял, что никогда не смогу показать ее отцу. Она просто была не в его вкусе. Поэтому я показал ему другие книги, а «Семь минут» спрятал. В прошлом году, как вы знаете, отец заболел, и я временно возглавил «Сэнфорд-хаус». Очень хотелось издать что-нибудь необычное и вызывающее, и я вспомнил о книге Джадвея. Мне показалось, что время выбрано удачно. Поэтому я отправился на поиски Нормана С. Квондта.

— Он был в Нью-Йорке? — спросил Лео Кимура, доставая ручку.

— Я нашел его на Сорок четвертой улице. Квондт оказался самым обычным рассыльщиком почтой крутой порнографии, книжонок о садизме и мазохизме в бумажных обложках. У него тогда были неприятности с министерством связи. Его судили по обвинению в распространении непристойной литературы и признали виновным. Он подал апелляцию в Верховный суд и как раз нуждался в деньгах для процесса. Поэтому Квондт с радостью продал права на «Семь минут». За три дня мы составили и подписали контракт, и я получил книгу Джадвея за пять тысяч долларов. Это все, что я могу сказать, Лео. Боюсь, что не сообщил вам ничего нового.

Кимура уточнял рассказ Сэнфорда по бумагам, лежащим перед ним.

— И после этого вы больше не видели Квондта?

— Никогда, — ответил Сэнфорд. — Конечно, я следил за его апелляцией в Верховный суд. Верховный суд по чисто техническим причинам отменил приговор окружного суда пятью голосами против четырех, и Квондт был оправдан. Конечно, ему порядком досталось при разбирательстве апелляции. Было очевидно, что он занимался темными делами, его клиентами были люди с извращенными вкусами, и я думаю, что он решил больше не связываться с почтой. Во всяком случае, когда я запустил «Семь минут» в производство и нам понадобилась дополнительная информация о Джадвее для суперобложки, я подумал, что Квондт мог бы мне помочь. Мне казалось, Леру должен был немало ему рассказать. Поэтому я позвонил Квондту, но он больше не жил по старому адресу. Потом я выяснил, что он переехал в Питсбург…

— Здесь написано, в Филадельфию, — прервал его Кимура.

— Извините. Да, в Филадельфию. Я не смог его там найти и не знаю, чем он сейчас занимается.

— Кино. И он здесь в Южной Калифорнии, — сообщил Кимура.

— Серьезно, Лео? — Барретт резко выпрямился. — Когда ты это узнал?

— Сегодня, но, к сожалению, в телефонном справочнике нет ни одного Квондта.

— Если он занимается кино, его будет нетрудно найти, — успокоил Зелкин.

— Мистер Зелкин, существуют разные картины, — впервые Кимура позволил себе легкую улыбку. — У меня есть кое-какие следы, которые должны привести нас к Квондту.

Сэнфорд обеспокоенно повернулся к Барретту.

— Майк, ты не собираешься заставить Квондта давать свидетельские показания, если найдешь его?

— Боже сохрани! — ответил Барретт. — Но он мог бы сообщить нам важную информацию о жизни Джадвея. Ту самую информацию от Леру, на которую ты рассчитывал. — Барретт вновь обратился к Кимуре: — Мы опять вернулись к самому важному свидетелю. Какие новости из Франции?

— Кристиан Леру, — японец произнес это имя прямо-таки с удовольствием. — Я оставил его на десерт. — Он перекладывал бумаги, пока не нашел нужную. — Кристиан Леру. Обнадеживающие новости. Мне только что звонил наш человек из Парижа. Леру живет на Левом берегу. Взятка в сто франков консьержке позволила узнать, что Леру отправился на Ривьеру и снял номер в отеле «Балмолар» в Монте-Карло. Он… уже, наверное, там. Наш человек нанял сыщика в Ницце, месье Дюбуа, и все ему рассказал. Этот Дюбуа отправился в Монте-Карло и будет ждать Леру в отеле «Балмолар».

— Отлично сработано, — похвалил Барретт. — Очень многообещающая информация, как ты и сказал, Лео.

— Чудесно, чудесно, — согласился Сэнфорд, доставая сигареты из накладного кармана куртки.

Кимура отделил несколько листов от стопки.

— Что касается семьи Гриффитов, то мне не удалось пополнить наше досье на них. Несколько дополнительных мелких фактов по Фрэнку Гриффиту и его жене, Этель Гриффит. Ничего нового о ее племяннице, Маргарет, или Мэгги, Рассел, которая живет с ними. Короче, пока никаких брешей в их броне.

— А как с парнем? — полюбопытствовал Зелкин.

— Сейчас перехожу к нему, — ответил Кимура, перелистывая бумаги. — Боюсь, придется наводить о нем еще справки. Я начал…

— Начал? — вскричал Зелкин. — Через пару дней начинается отбор присяжных. Как только жюри будет выбрано, откроется процесс.

— Без начала не может быть и конца, — ответил Кимура. — Вы уж меня извините, но совсем непросто наводить справки о молодых людях. Джерри Гриффит прожил всего двадцать лет. Нам известны некоторые факты. Джерри закончил с отличием частную среднюю школу. Сейчас учится на третьем курсе университета, но с учебой не ладится. Сегодня я был в студенческом городке. Я вспомнил, что у каждого студента есть наставник, и мне удалось найти наставницу Джерри Гриффита. Она сказала, что не может рассказывать о Джерри без разрешения начальства. Такие у них правила. Поэтому я отправился за разрешением к декану и уговорил дать ей разрешение рассказать о Джерри Гриффите кому-нибудь из нашей конторы. Это и есть начало.

Выслушав подробный отчет Кимуры, Барретт нетерпеливо спросил:

— Что сказала наставница, Лео?

— После того как я добился разрешения, она с увлечением заговорила о Джерри. Выяснилось, что она несколько раз беседовала с ним и очень встревожена его поступком. Поскольку мы совсем мало знаем о Джерри Гриффите, я решил, что она слишком важный источник информации, чтобы с ней разговаривал я. Поэтому, я думаю, будет лучше, если с ней встретитесь вы или мистер Зелкин. Ее зовут миссис Генриетта Лотт. Я договорился, что кто-то из вас приедет к ней сегодня после обеда. В другие дни недели миссис Лотт будет очень занята, поэтому я решил воспользоваться возможностью и встретиться с ней сегодня же, чтобы поговорить о Джерри. — Он протянул лист бумаги. — Здесь ее имя и фамилия, номер телефона, время встречи, ее кабинет в административном здании. Надеюсь, один из вас…

— Я поеду к ней, — сказал Барретт и взял лист бумаги. — Я все равно собирался сегодня заехать в студенческий городок. У них очень хороший факультет английского языка, и я хотел поискать какого-нибудь профессора, которому понравились «Семь минут» и который согласился бы выступить в суде. А до этого я хотел заехать к Бену Фремонту.

— Я опять отправляюсь топтать тротуары, — сообщил Зелкин.

— Лео, — сказал Барретт, — тебе лучше сидеть в конторе или предупредить Донну, где ты будешь, если позвонят из Монте-Карло. Как только мы достанем французского издателя, у нас появится настоящий шанс. А вот и еда…

Сэнфорд потянулся и улыбнулся.

— После того как я узнал, что сделано, у меня поднялось настроение. Можете мне поверить, если окружной прокурор… Дункан… если бы Дункан знал хоть половину того, что мы делаем, он бы выбросил полотенце.

Барретт снял очки и нахмурился.

— Не слишком-то надейся на это. Если бы мы знали хоть половину того, что делает он, нам бы захотелось кончить жизнь самоубийством. Можешь быть уверенным в одном: Элмо Дункан не сидит сложа руки.

Когда Элмо Дункану позвонили рано утром и пригласили на вечер к знаменитому священнику, он очень удивился.

Ожидая в канцелярии его преосвященство кардинала Макмануса, окружной прокурор вновь посмотрел на пустое велюровое кресло, стоящее перед портретом Папы на голой стене. Когда секретарь кардинала ввел его в комнату, Дункану сообщили, что у каждого кардинала в канцелярии стоит перед портретом Папы пустое кресло на случай неожиданного визита Его Святейшества. Такова была традиция.

Элмо Дункан продолжал разглядывать кабинет. Каждый предмет, каждое украшение были весьма почтенного возраста. Это тоже была традиция. На окнах висели роскошные парчовые шторы, камин почернел от долгих лет работы. На старинном столе на пьедестале стоял деревянный крест с фигуркой Спасителя, Это распятие мог носить в своих скитаниях по Калифорнии Джуниперо Серра.

В эту атмосферу старины не вписывался лишь один предмет, лежавший на столе кардинала, — новый сверкающий диктофон. Точно такой же был в кабинете у Дункана.

Несмотря на успокаивающую мысль о том, что у них с кардиналом есть хоть что-то общее, Дункан все равно чувствовал себя неловко. Очень хотелось курить, но он был протестантом и ничего не знал о правилах и привычках католического кардинала. Дункан решил потерпеть.

Он вновь вспомнил утренний звонок.

Звонил его преподобие монсиньор Вур.

— Окружной прокурор Дункан? Я секретарь его преосвященства, кардинала Макмануса, архиепископа Лос-Анджелеса, и звоню по поручению кардинала. Его преосвященство очень заинтересовался одним вашим делом.

— Да?

— Я говорю о предстоящем процессе над книгой «Семь минут». Кардинал считает, что у окружной прокуратуры и церкви в этом деле одна общая цель и наше сотрудничество может принести большую пользу.

— Ну… Я с радостью приму помощь из любого источника, но мне не совсем понятно, что вы… или, вернее, его преосвященство имеете в виду.

— Церковь считает, что эта книга должна быть уничтожена. Кардинал думает, что может помочь вам в этом.

— Вы говорите о конкретной помощи?

— Да, поэтому я и звоню, мистер Дункан. Его преосвященство хотел бы встретиться с вами в удобное для вас время, чтобы все объяснить.

— Я с удовольствием встречусь с ним сегодня.

— Отлично. По-моему, будет надежнее, если встреча состоится в канцелярии кардинала Макмануса. Мы находимся на Западной Девятой улице, тысяча пятьсот девятнадцать, рядом с Деловым центром Лос-Анджелеса. В два часа вас устраивает?

— Да. Можете сказать его преосвященству, что я приеду в два. И не забудьте передать, что я очень признателен за… его интерес к делу.

Позже, когда он встречался с Лютером Йерксом, Харви Андервудом и Ирвином Блэйром за деловым ланчем во дворике особняка Йеркса в Бель-Эйре, Дункан рассказал о странном звонке и спросил, что бы он мог значить.

Йеркс немедленно посоветовал прокурору не надеяться ни на какую конкретную помощь.

— Церковь испокон веку занималась цензурой, — сказал он. — Скорее всего, кардинал заверит вас, что Бог на нашей стороне. Едва ли стоит ждать чего-нибудь большего.

После этого о встрече с кардиналом было забыто и разговор зашел о более важных делах. Вечером в большом зале отеля «Беверли-Хиллз» должно состояться собрание по вопросу о сборе средств в фонд общества борьбы за праведную жизнь. Ирвин Блэйр позаботился о том, чтобы главным докладчиком был окружной прокурор, Элмо Дункан. Его речь будет называться «Свобода совращать». Именно из-за нее они и собрались на ланч.

Сейчас окружной прокурор ждал в канцелярии лос-анджелесской епархии и спрашивал себя, что «полезного» может предложить кардинал Макманус? Будет ли его помощь заключаться только, как цинично выразился Йеркс, в благословении Божьем? Или это окажется что-то более существенное?

— Мистер Дункан, извините, что заставил вас ждать. Большое спасибо за то, что пришли.

Голос раздался из дальнего угла комнаты, и Дункан повернулся. Кардинал Макманус закрыл дверь и поднял руку, приветствуя гостя. Дункан часто видел его фотографии в газетах и журналах и всегда думал, что на них кардинал выглядит на свои семьдесят восемь лет. Сейчас, несмотря на то что он был облачен не в пышные церемониальные одежды, а черный костюм и сорочку с тугим стоячим белым воротничком, седые волосы его выглядели все так же, будто хлопковые, под глазами набухли мешки. Изрезанная морщинами кожа, согбенная спина. Но фотографии не могли передать резвости и проворства кардинала. Прихрамывая, он быстро пересек комнату. Его проницательные глубоко запавшие глаза изучающе смотрели на Дункана. Одна тонкая рука теребила отворот черного пиджака, вторая была протянута для рукопожатия, и Дункан принял ее.

— Очень рад познакомиться, кардинал Макманус.

— Это мне надо радоваться, сэр. Большое спасибо, что приехали в такую даль. Я попросил о встрече здесь не из-за своего возраста или болезни, а потому что мой приезд в прокуратуру может быть неправильно истолкован определенными кругами. Пусть как можно меньше людей знают, что у церкви и государства в этом деле общая цель.

— Я хорошо вас понимаю, ваше преосвященство.

— Устраивайтесь поудобнее, — сказал кардинал, подводя Дункана к длинному коричневому дивану.

Дункан вежливо подождал, пока священник усядется, потом сел в нескольких футах от него.

— Я не буду играть словами, — начал кардинал сухим и высоким голосом, похожим на шорох оберточной бумаги, сминаемой в комок. — В моем возрасте, да и в вашем, уже следует уметь не тратить время на пустые любезности. Мой секретарь сообщил вам о моем интересе к судебному процессу, который вы открываете, и о желании церкви оказать вам содействие.

— Да, он сказал мне это, но я не вполне уверен, чего…

— Ожидать, да? Вы можете сомневаться в моей способности предложить помощь, и это понятно. Вы можете подумать, что я пригласил вас лишь затем, чтобы благословить ваш крестовый поход и обещать молиться за вас. Я и правда благословляю вашу решимость и буду за вас молиться. У нас есть очень хорошая молитва за нравственность в литературе, разрешенная архиепископом Цинциннати. — Он опустил глаза и начал декламировать дрожащим голосом. При этом щеки его тряслись. — «Страдания маленьких детей падут на меня. Помоги и благослови наши потуги пробудить общественное мнение, чтобы мы могли очистить прилавки и полки книжных магазинов от непристойных книг. Пусть будут приняты под твоим божественным верховенством законы, запрещающие существование такой литературы в нашей стране и во всем мире. — Старик перевел дух, астматически захрипел и продолжал: — Дева Мария, твоя жизнь вдохновляет всех, следи за нами и позаботься о том, чтобы наши усилия увенчались успехом с помощью Иисуса Христа, Господа нашего. Аминь».

— Спасибо, ваше преосвященство, — испуганно прошептал Дункан.

Волосатые ноздри кардинала Макмануса задрожали.

— Если бы это было все, что я могу вам предложить, вам не стоило бы благодарить меня. Я могу предложить вам больше.

Он почесал шею под воротничком, и на руке его блеснул крупный драгоценный камень в массивной оправе. Кардинал задумался на несколько секунд, потом сложил руки на груди, поднял глаза к потолку и спокойно заговорил:

— Я сказал, что у нас общая цель. Так оно и есть. Врагам церкви хотелось бы считать, будто мы испытываем интерес только к морали и религии и при этом жертвуем свободой слова. Это неправда. Мы живем в конкретном обществе. Для того чтобы поддерживать в нем порядок и культуру, необходима власть и определенные ограничения. Без ограничений все демократические свободы скоро исчезнут, и у нас возникнет безбожное языческое общество, в котором будут править анархия и грубая сила. Церковь за свободу слова. Мы хотим только держать в рамках тех, кто желает злоупотребить этим правом. Как заметил один католический редактор, мы не сторонники притворной стыдливости, мы сторонники благоразумия. Мы не выступаем, как он заметил, арбитрами в вопросах воспитания вкусов нации. Мы только заинтересованы в сдерживании непристойности и предотвращении растления молодежи. Мы защищаем настоящую литературу, даже вульгарную литературу, если она честна и общественно значима. Мы против голой порнографии, прячущейся за литературным обличьем и стремящейся лишь толкнуть молодежь на греховную жизнь. Вот против чего выступает церковь. По-моему, ваша прокуратура придерживается таких же взглядов. Приведу слова, сказанные не священником, а представителем чикагской полиции: «Грязная литература омерзительна, тошнотворна, она деморализует, разрушает и способна отравить человеческий мозг в любом возрасте. Грязные книги высмеивают клятву супружеской верности, целомудрие и однолюбие и прославляют измену, прелюбодеяние, проституцию и извращенные половые связи». Я полагаю, мистер Дункан, мы придерживаемся сходных взглядов в отношении книги «Семь минут»?

— Да, — твердо согласился Элмо Дункан. — Мы хотим не притеснить свободу, а укрепить, уничтожая то, что способно уничтожить ее.

— Очень хорошо. В тысяча девятьсот тридцать восьмом году католические епископы Соединенных Штатов, а также священники множества других вероисповеданий основали НОПЛ — Национальную организацию пристойной литературы. При этом они ставили перед собой цель «привести в движение нравственные силы всей страны для борьбы против отвратительной литературы, которая угрожает морали и общественной жизни нации». Имей ваш процесс местные масштабы, вы бы получили помощь от ГПЛ, общества «Граждане за пристойную литературу». Поскольку «Семь минут» обладает огромной разрушительной силой, ваше дело перешагнуло национальные границы и приобрело международное значение. По этой причине и потому, что церковь располагает уникальными возможностями оказать вам помощь в этом деле, мы решили содействовать на самом высоком уровне.

— На самом высоком? — изумленно повторил Дункан.

— Я говорю о Ватикане. Я получил указания от кардинала, в чьем ведении находится Священная Конгрегация Доктрины Веры в Ватикане. Мистер Дункан, Его Святейшество Папа лично попросил меня помочь вам.

Дункана охватило смятение.

— Вы хотите сказать, что Папа… Его Святейшество… знает о нашем процессе? Я удивлен… я в восторге, что он заинтересовался… конечно… Но я не могу понять, почему он…

— Я объясню, — сказал кардинал Макманус. — А потом помогу вам.

— Пожалуйста.

— Для того, чтобы вы поняли, когда именно зародился интерес к вашему делу, я должен начать с самого начала. Вскоре после изобретения Гуттенбергом печатного станка в Западной Европе в больших количествах стали появляться книги. Поэтому после тысяча четыреста пятьдесят четвертого года Ватикан понял, что должен приспосабливаться к новому явлению. Прежде кафедра в церкви служила местом, с которого священник распространял знание и веру. Книги явились более действенными проводниками добрых идей. В то же самое время Ватикан осознал силу книги и как распространителя зла, расшатывателя веры, подстрекателя к совершению вредных для общества и религии деяний. В тысяча пятьсот пятьдесят седьмом году под руководством Папы Павла Четвертого церковь приступила к активным действиям. Она составила список запрещенных книг и опубликовала его под названием «Index Librorum Expurgatorious». Основным критерием служило наличие в содержании сладострастия, мистицизма и ереси. За последующие четыре столетия список время от времени редактировался и дополнялся. Вы видели его?

— Нет, — ответил Дункан.

— Тогда я покажу вам последнее издание. — Кардинал встал, прихрамывая подошел к столу, взял небольшой серый томик, переплетенный вручную, и вернулся с ним к дивану. — Пятьсот десять страниц, приблизительно пять тысяч запрещенных книг, каждое название на языке оригинала, издан в тысяча девятьсот сорок шестом году. — Он открыл томик. — Позвольте мне перевести несколько фраз из вступления, подготовленного для издания тысяча девятьсот двадцать девятого года. Оно начинается со следующих слов, — произнес кардинал и начал медленно переводить: — «Святая церковь от века служит жертвой великих, ужасных преследований, порождая в большом количестве героев, своей кровью скрепляющих христианскую веру, теперь же ад ведет против церкви еще более ужасную борьбу, более коварную и изощренную, и делает он это через крамольную печать. Ни одна угроза вере и обычаям не сравнится опасностью своей с этой угрозой, а посему святая церковь неустанно призывает христиан остерегаться ее».

Кардинал Макманус несколько секунд читал про себя, потом продолжил вслух:

— Тремя-четырьмя абзацами ниже объясняется позиция церкви. «Было бы ошибкой утверждать, будто осуждение непристойных книг нарушает свободу личности. Церковь считает, что свобода дарована человеку Создателем, и церковь всегда стояла на страже этой доктрины против тех, кто осмеливался отрицать ее. Только те, кто еще не пострадал от чумы под названием „либерализм“, могут приравнивать ограничения, налагаемые законными властями на непристойность, к ограничениям свободы человека, считая, что человек, освобожденный от собственной воли, получает разрешение делать, что хочет». Следующий абзац: «Поэтому ясно, что церковь пыталась изъять из обращения книги, подрывающие мораль и веру и ничего не делающие для защиты хрупкой воли человека от грехов, которые — суть плод слабости самого человека».

Кардинал поднял голову.

— До тысяча девятьсот семнадцатого года список составляла Конгрегация индекса, а потом ее функции перешли к отделу Священной конгрегации трибунала, Конгрегации цензуры книг. Поскольку в умах многих церковь ассоциируется с инквизицией, а также для умиротворения братьев-протестантов священный трибунал был упразднен в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году Папой Павлом Шестым. Составление списка было поручено менее консервативной Конгрегации доктрины веры, и сейчас мы говорим об этом учреждении. Пока я все объясняю достаточно доходчиво?

— Очень доходчиво, ваше преосвященство, — кивнув, ответил Дункан.

— Мистер Дункан, существуют две принципиальные причины, по которым книга может быть запрещена церковью и занесена в список. Еще в тысяча триста девяносто девятом году были запрещены рукописи, которые учили или рассказывали о «чувственных или плотских делах», или были «направлены на разрушение основ религии», или «задирали и высмеивали католические догмы и католическую иерархию». Эти критерии остались и сейчас. Сегодня книга может быть запрещена на основании либо аморальности, либо ереси. Из-за аморальности на страницах списка вы можете найти таких авторов, как Казанова с его «Мемуарами», Гюстав Флобер с «Мадам Бовари», Бальзак, д'Аннунцио, отец и сын Дюма. В тысяча девятьсот пятьдесят втором году, например, в список был занесен Альберто Моравиа за свои непристойные книги. Из-за безбожия, богохульства и неприкрытой ереси в список попали такие авторы, как Лоренс Стерн с «Сентиментальным путешествием по Франции и Италии», Эдуард Гиббон с «Историей упадка и разрушения Римской империи», Бергсон, Кроче, Спиноза, Кант, Золя, а совсем недавно — Жан Поль Сартр. Все они попали в список за свои безбожные высказывания и вредную философию. И совсем мало писателей были преданы анафеме и за безнравственность, и за безбожие одновременно. К таким относится, например, Андре Жид.

Кардинал начал листать список.

— Вторым англоязычным автором, попавшим в список и за аморальность, и за антирелигиозность — первым, кстати, был Сэмюел Ричардсон со своей «Памелой», запрещенной в тысяча семьсот сорок четвертом году… Так вот, вторым автором, занесенным в список и за непристойность, и за ересь, был… смотрите сами.

Дункан взял книгу и проследил взглядом за пальцем кардинала, указывавшим в самый конец страницы 239, где перед Гаспаром Джуэнином стоял Дж Дж Джадвей. За именем следовало: «„Семь минут“, запр. 19 апр. 1937 года».

Дункан удивленно поднял голову.

— Так Джадвей есть в списке?

— Есть, — кивнул кардинал Макманус. — Вы не знали, что он занесен в список?

— Я что-то читал об этом, когда готовился к процессу, но не обратил внимания. Список я почти не знаю, но поручил одному из своих помощников разобраться. Я не думал, что это может как-то помочь в зале суда. Я просто собирался кратко упомянуть о списке. Честно говоря, я только сейчас узнал, что он существует до сих пор.

— Ну вот, вы знаете, что он существует и сегодня. Теперь позвольте мне объяснить, почему «Семь минут» попали в список. Я сказал, что книгу осудили по обоим критериям: аморальность и ересь по отношению к христианской вере. В тридцатые годы нашего столетия одной аморальности было бы уже недостаточно для запрещения «Семи минут», особенно принимая во внимание, что книга была издана не на родине автора и маленьким тиражом. Если вы, например, пролистаете эти страницы, вы не найдете на них упоминания об издательстве «Обелиск-пресс» и Джоне Клеланде с его «Фанни Хилл», или книг Джеймса Джойса, Генри Миллера, Уильяма Берроуза. Нет, для занесения в список в наши времена требуется больше, чем простая непристойность. Например, «Декамерон» Боккаччо попал сюда не только из-за аморальности. Не менее важная причина — богохульство Боккаччо, его нападки на духовенство. Антирелигиозность вкупе с непристойностью заставили внести «Декамерон» в список. Когда в новом издании «Декамерона» грешные монахи и монахини были заменены аристократами и аристократками, церковь была удовлетворена и Его Святейшество посчитал возможным исключить эту книгу из списка. Мистер Дункан, вы видите, что не только аморальность, а аморальность, соединенная с богохульством и ересью, заставляла церковь запрещать книги. Это же сочетание вынудило церковь преследовать и «Семь минут». Да, я читал книгу Джадвея и не могу передать свои чувства, когда увидел отрывок, в котором автор заставляет свою героиню… Героиню! Я бы назвал ее просто проституткой… мечтать о Господе и мучениках нашей церкви и употреблять Его имя всуе. Несомненно, на создание этой книги Джадвея вдохновил сам дьявол. — Кардинал шумно засопел и попытался взять себя в руки. — Но как бы грязны ни были «Семь минут», они могли кануть в забвение и без списка. Книгу переиздавали, и она перестала представлять угрозу церкви. В конце тридцатых, когда «Семь минут» попали в список, она была запрещена во всех католических странах, а из-за скабрезного содержания — и в остальных. Книга лишь раз насладилась торжеством зла, и больше ее никто не видел. Однако когда три десятилетия спустя солидный нью-йоркский издатель решил возродить ее, церковные власти встревожились. Не могу сказать, стала бы церковь преследовать «Семь минут» в одиночку. Возможно, мы не пошли бы на это из страха возродить старое предубеждение о якобы имевших место притеснениях. К счастью, нашелся человек, орудие государства, пусть и не верующий, который набрался смелости, переборол страх и нанес удар по чудовищу, выпущенному на волю алчными людьми в Нью-Йорке. Этот человек — вы, мистер Дункан, и мы гордимся, что можем помочь вам в вашем отважном крестовом походе.

— Спасибо, ваше преосвященство. — Дункан расцвел. — Ваши слова тронули меня.

— Я обещал вам не только слова, — сказал кардинал Макманус. — Я обещал вам помощь.

— Я по достоинству оценю все, что вы можете предложить.

— Его Святейшество уполномочил меня предложить вам услуги отца Сарфатти, одного из двух ватиканских священников, которые курируют список. Он может выступить главным свидетелем обвинения. Перед запрещением «Семи минут» церковь провела тщательнейшее изучение подноготной Дж Дж Джадвея, когда тот еще был жив. Эти сведения три с половиной десятилетия находятся в распоряжении отца Сарфатти. Я уполномочен заявить вам, что отец Сарфатти готов публично выступить на стороне обвинения и рассказать не только о своем личном участии в расследовании, но и предоставить всю имеющуюся у церкви информацию о мерзкой книге и ее не менее мерзком авторе.

— Меня очень заинтересовала эта информация, — взволнованно воскликнул Дункан. — Я хотел бы узнать…

— Вы знали, что Джадвей был католиком, когда писал «Семь минут»? Что он был отлучен от церкви незадолго до смерти за «Семь минут»? Вы знали, что его смерть, последовавшая за отлучением, была не несчастным случаем, как писали газеты, а самоубийством?

Дункан изумленно разинул рот.

— Джадвей убил себя?

— После того как напечатали его книгу, он покончил жизнь самоубийством, и его останки были кремированы.

Дункан вскочил на ноги, его лицо исказилось от волнения, а пальцы принялись неловко нащупывать сигареты.

— Нет… не знал. Кроме нас с вами, никто в Соединенных Штатах не знает этого, хотя все должны знать.

Кардинал Макманус фыркнул и встал с дивана.

— Это правда. Но еще не вся. Вы хотите, чтобы отец Сарфатти выступил в качестве свидетеля?

— Хочу ли я этого? Еще как хочу! Он просто обязан выступить на стороне обвинения.

— Когда он должен прилететь в Лос-Анджелес?

— Через три, максимум четыре дня, если можно.

— Можно. Я сообщу о вашей просьбе в Ватикан. Отец Сарфатти прилетит в Лос-Анджелес. И да благословит Господь наше дело! Мы всегда помним завет Блаженного Августина: «Тот, кто создал нас без нашей помощи, не спасет нас без нашего согласия». Мы хотим спасти Америку, и вы поможете нам получить согласие ее граждан. Благодарю, мистер Дункан.

— Спасибо, ваше преосвященство.

Выйдя из «Бен Фремонт бук эмпориум», Майк Барретт решил пройти пешком три квартала до оуквудской библиотеки.

Он бросил еще одну десятицентовую монету в счетчик на стоянке, оставил машину и ушел. Оуквуд был ближе к океану, чем Беверли-Хиллз, где Майк обедал менее часа назад, поэтому воздух здесь был чище, свежее и не так загажен смогом. Барретт глубоко вздохнул, разглядывая на ходу витрины магазинов.

Майк Барретт размышлял о разговоре с Беном Фремонтом. Он с удивлением заметил, что маленький близорукий владелец книжного магазина сейчас выглядел совсем иначе, чем в день ареста, когда они встретились впервые. Тогда Фремонт весь съежился от страха и разговаривал какими-то бессвязными обрывками фраз. Но потом повышенное внимание к его особе вызвало у Фремонта прилив гордости. Его радовало сочувствие некоторых покупателей, друзей и коллег, считавших его героем и мучеником. Он наслаждался внезапно полученной ролью «подручного Сатаны», как его назвали в ОБЗПЖ. Прозвище тут же подхватили падкие на сенсации газетчики. Во время разговора Барретт даже уловил в голосе книготорговца нотки зависти, потому что Джадвею и «Семи минутам» уделяли больше внимания, чем ему. Один раз Фремонт даже скромно признался, что жена собирает все газетные вырезки о нем. Сейчас его осанка стала горделивее, в голосе появились властные нотки, а прежнего нытья как не бывало. Барретт все прекрасно понимал, и Фремонт не стал нравиться ему меньше. Большинство людей, особенно живущих тихой и размеренной жизнью, удостаиваются внимания общества дважды в жизни: когда рождаются и когда умирают, причем оба раза они не знают, что на них смотрят и что о них думают. Судьба преподнесла мелкому книготорговцу нежданный дар, и он на какое-то время превратился в национального героя.

Правда, мало-помалу Бен Фремонт спустился на землю и понял, что его обвиняют в уголовном преступлении. Тюремный срок был вполне реален. Поэтому Фремонт, чем мог, помогал адвокату, особенно в течение последних тридцати минут свидания.

Барретт приехал с новыми вопросами.

«Полиция изъяла восемьдесят экземпляров „Семи минут“, а коммерческий отдел „Сэнфорд-хаус“ сообщил, что туда было выслано сто книг. Это верные цифры?»

«Да, сэр, мистер Барретт».

«Значит, вы продали двадцать экземпляров до ареста?»

«Да, сэр. Нет, подождите, один экземпляр у меня дома. Жена читает. Выходит, я продал девятнадцать экземпляров, два из них — полицейским, которые арестовали меня».

«Записывали ли вы имена своих покупателей?»

«Только тех, кто просил выписать счет, да и то придется долго искать. Большинство моих покупателей расплачивается наличными».

«Можете ли вы вспомнить Джерри Гриффита?»

«Я могу сразу ответить на ваш вопрос, мистер Барретт. Никто из Гриффитов не выписывал счет в моем магазине».

«Тогда, может, Джерри купил „Семь минут“ за наличные?»

«Сомневаюсь. У меня хорошая память на имена и лица. Фотография парня была во всех газетах, но я не помню, чтобы видел его в магазине. Конечно, в Лос-Анджелесе сотни книжных магазинов, где он мог купить „Семь минут“».

Барретт и сам догадывался об этом и попросил Кимуру с несколькими помощниками обойти книжные магазины с фотографией Джерри Гриффита.

«Я очень завидую другим магазинам, мистер Барретт. „Семь минут“ у них просто улетает. И все это благодаря мне».

Барретт очень сомневался, что за пределами Оуквуда найдется много магазинов, которые отважатся выставить «Семь минут». Большинство владельцев ждали окончания процесса.

«Но не все», — со знанием дела возразил Фремонт.

Барретт внимательно посмотрел на продавца. Фремонт хотел сказать, что кое-кто торговал ими из-под прилавка?

«Совсем немногие».

«Вы не забыли мой совет?»

«Какой? О да, помню. Вы советовали не продавать „Семь минут“ из-под прилавка. У меня нет ни одного шанса. К тому же где их взять? Видит Бог, как бы я хотел сейчас продавать „Семь минут“. Вы даже себе представить не можете, сколько мне звонили каждый день с просьбой продать книгу. Знаете, кто звонил? Сама Рэчел Хойт. Вы не знаете ее? Да нет, вы должны были слышать о ней. Она директор оуквудской библиотеки. Если бы вы знали, как она любит крепкое словцо! Рэчел уже два года борется против миссис Сент-Клер и ее Общества. Она очень разозлилась, когда узнала о моем аресте и попытке запретить продажу „Семи минут“. Она считает это настоящим преступлением. Ее это так разозлило, что она даже не стала ждать, когда пришлют „Семь минут“ из коллектора, а решила купить один экземпляр сама и выставить на самую видную полку назло Обществу. Рэчел позвонила и спросила, не смогу ли я продать одну книгу. Я побоялся продать экземпляр, который читает моя жена, но эта Рэчел такая проныра, что найдет „Семь минут“ сама».

Майк Барретт дошел до современного одноэтажного здания, в котором размещалась библиотека Оуквуда, и вошел внутрь, чтобы поговорить с Рэчел Хойт.

Барретт давно не заходил в публичную библиотеку, и облик здания, так же как атмосфера внутри, удивили его. Его юношеские воспоминания о библиотеках выражались словами «темный», «пыльный», «тихий». Оуквудская библиотека, напротив, оказалась светлой, чистой и далеко не тихой. Несколько студентов и студенток собрались у стола с газетами и журналами, что-то негромко обсуждая и стараясь сдерживать смех. Другие посетители удобно устроились за длинными столами, лениво читали или усердно что-то выписывали. Из-за хорошо освещенных стеллажей появилась влюбленная парочка. Юноша обнимал девушку за талию, а та несла стопку книг. Рядом со входом стояла полка с табличкой «Новые поступления», на которой лежали суперобложки еще не занесенных в каталоги книг. Барретт торопливо просмотрел заголовки, но «Семи минут» не нашел.

Он спросил у девушки за стойкой, как найти мисс Рэчел Хойт, и назвал свое имя и род занятий. Маленькая библиотекарша посмотрела на него широко раскрытыми от удивления глазами и выбежала в дверь за конторкой.

Она вернулась вместе с Рэчел Хойт, и Барретт удивился во второй раз. Как и большинство людей, он со школьных лет запомнил стереотип библиотекаря: пучок на затылке, пенсне, острый, постоянно чем-то возмущенный носик и крепко сжатые губы с неразличимой щелочкой между ними. Этот образ строгой библиотекарши, которая прекрасно знала свое дело, но была наглухо лишена чувства юмора, короче, не женщины, а серой мышки, засел в его голове.

Сейчас же перед ним стояла директор оуквудской библиотеки Рэчел Хойт, хорошенькая, как Мэри Лоуренсин на фотографии, и яркая, будто звезда эстрады на плакате. Ее волосы были гладко зачесаны назад и скреплены блестящей заколкой. Яркие влажные губы были слегка приоткрыты; розовая блузка, короткая шерстяная юбка, широкий пояс. Эта невысокая, крепко сбитая женщина излучала энергию. Ей, вероятно, было под сорок, но выглядела Рэчел Хойт десятью годами моложе. Барретт не сомневался, что она обладает большим умом, и наверняка знал, что бесед на личные темы эта женщина не допустит.

— Вы директор? — поинтересовался он.

— Да, — ответила Рэчел, поднимая тонкую изящную руку. На запястье зазвенели несколько браслетов. Она весело посмотрела на адвоката. — А вы кого рассчитывали встретить: Микки Мауса или Блумер Герл?[11] Это в далеком прошлом. Кстати, мистер Барретт, вы тоже не очень-то похожи на адвоката по уголовным делам, о которых пишут в книгах и которых показывают по телевидению. Вы совсем не похожи на проныру-стряпчего или адвоката-алкоголика, защищающего обездоленных и жертв несправедливости. Вы совершенно не похожи на Дарроу или Роджерса, Хоуи или Хаммела, если уж на то пошло.

— Не похож? — в шутку обиделся Барретт. — Почему?

— Слишком аккуратно одеты, и подбородок чересчур далеко выдается. У вас дорогой галстук, глаза не налиты кровью. Может, Чарльз Дарней, но только не Сидни Картон.

— Если бы вы знали, чем мне пришлось пожертвовать, когда я взялся за это дело, вы бы назвали меня Сидни Картоном.

— Ладно, Сидни, пошли, — рассмеялась Рэчел Хойт.

Маленький кабинетик оказался таким же чистым и бесхитростным, как и его хозяйка. Стол в центре был завален новыми книгами, подшивками «Библиотекаря», «Всезнайки» и «Библиотечного бюллетеня Уилсона». На столе лежали листки бумаги размером три на пять дюймов, соединенные резинками, стоял стаканчик с карандашами, булькал электрический кофейник, на бумажной тарелке покоились остатки бутерброда.

— Не возражаете, если я закончу обед? — спросила Хойт, садясь за стол и наливая кофе в бумажный стаканчик. — Хотите?

— Нет, спасибо.

— Тогда устраивайтесь поудобнее и чувствуйте себя как дома.

Он направился к стулу, но его внимание привлек огромный плакат на стене с надписью: «Билль о библиотечных правах», выпушенный американской ассоциацией библиотек.

— В нем шесть правил, — сообщила Рэчел. — Прочитайте третье и четвертое.

Третье правило гласило: «Цензура книг, проводимая добровольными арбитрами от морали или политики, а также разнообразными организациями, должна отвергаться библиотеками, чтобы люди имели право на получение информации через печать».

Взгляд Барретта скользнул по четвертому правилу. «Библиотеки должны оказывать помощь в различных областях науки, образования и книгоиздания и бороться со всеми попытками ограничить доступ к идеям, притеснить свободу высказываний, которая есть исконное право американцев».

Барретт взял стул и поставил перед столом.

— По-моему, здесь все написано черным по белому, — заметил он.

Рэчел Хойт дожевала последний кусочек бутерброда и возразила:

— Не совсем. Можно сказать, что каждый библиотекарь поддерживает эти два правила, а вообще-то все шесть, но мы расходимся во мнениях, что подразумевать под «просвещением через печать». Немногие, наверное, знают, что президент Эйзенхауэр однажды отлично сказал о наших проблемах в замечательной речи в Дартмутском колледже: «Не присоединяйтесь к поджигателям книг. Мы не должны бояться ходить в библиотеки и читать все книги, которые там имеются, если при этом не страдает наша мораль. Только такой должна быть цензура».

Она отхлебнула кофе.

— Да здравствует Айк! Но если серьезно, какой должна быть цензура? Ну, конечно, такой, чтобы не страдала наша мораль. Но чья мораль? Возьмем конкретную книгу. Допустим, Эйзенхауэр назвал бы ее неприличной, а судья Уоррен — приличной. Возьмем другую книгу. Американский коммунист говорит, что в политическом смысле она прилична, а член общества Джона Бэрча[12] называет ее неприличной. Скажем, «Семь минут». Мы с вами считаем ее приличной, а Элмо Дункан с Фрэнком Гриффитом — неприличной. Да, да, давайте возьмем книгу Джадвея. Я считаю, что она обладает общественной значимостью и художественными достоинствами, и я собираюсь купить ее и выставить на полках оуквудской библиотеки. В то же время работники библиотечных коллекторов, собравшиеся на совещание по отбору книг в Филадельфии, могут решить, что она воспевает разврат, а язык автора не выдерживает никакой критики. Поэтому они могут отказаться покупать ее и передавать в библиотеки. Директор какой-нибудь алабамской библиотеки может найти в ней общественную значимость, но из страха перед какой-нибудь патриотической организацией типа «Дочери Американской революции» не позволит своим библиотекарям покупать ее. Все это возвращает нас к тому же самому вопросу: чьим представлениям о морали и приличиях следует отдать первенство? Библиотекарем в наши дни быть так же сложно, как и политиком. Это одна из самых опасных профессий на земле. Трусам тут не место. Конечно, в нашем деле много трусов, но поверьте мне, в читальных залах сидит значительно больше тигров, чем мышей. И ваша покорная слуга — одна из этих тигриц. Я готова сражаться не на жизнь, а на смерть за свое детище — собрание книг. И за право выставить их на полках. А теперь, мистер Барретт, объясните мне, черт побери, что вы здесь делаете?

— Мисс Хойт, я пришел просить об услуге. Не покупайте и не выставляйте «Семь минут».

— Не покупать и не выставлять «Семь минут»? — Ее брови взметнулись вверх. — Вы шутите?

— Нет, я серьезно.

— Я хочу, чтобы люди, которые хотят прочитать ее, могли это сделать.

— Еще не время.

— Почему?

— Я вам объясню почему. — Барретт достал трубку. — У нас уже есть один человек, которого закон обвиняет в распространении «Семи минут». У нас есть один мученик. Два мученика — чересчур много. Это все равно, как если бы Пилат судил двух Христов или на Голгофе были бы распяты два Спасителя. Как, по-вашему, повела бы за собой людей религия с двумя мучениками? Что было бы в таком случае с христианством?

— Неуместная аналогия, — возразила Рэчел Хойт. — Для защиты крепости свободы понадобятся все добровольцы, которых удастся найти. По-моему, чем больше их будет, тем веселее.

— Такая же плохая аналогия, — сказал Барретт. — Смотрите, одного еврея осудили и сослали на Дьявольский остров.[13] Вы можете закричать: «J'accuse!»[14] и всколыхнуть весь мир из-за этой несправедливости. Общественность как бы отождествит себя с этим мучеником. Но вот в Германии убивают шесть миллионов евреев. Мир встревожен, но лишь на уровне разума, а не чувств. И занимается своими собственными делами, потому что, черт побери, кто может отождествить себя с шестью миллионами трупов?

Мисс Хойт поиграла бумажным стаканчиком, потом раздавила его.

— Да, понимаю, — сказала она. — И что я должна делать?

— Сказать мне, хотите ли вы выступить в качестве литературного эксперта на стороне защиты.

— Вам не удалось бы прогнать меня со свидетельского места и с помощью автомата.

— Хорошо, вы свидетель защиты. Надеюсь, вы читали книгу Джадвея?

— Три раза. Можете поверить? Первый раз — лет пять назад. Я провела несколько дней в Париже с группой американских библиотекарей. Три дня безвылазно сидела в Лувре, потом отправилась побродить среди книжных лотков на набережной Сены и наткнулась на потрепанное этуалевское издание «Семи минут». Я много о ней слышала и, естественно, купила. Села в кафе и за утро прочитала всю книгу от корки до корки. Тогда я впервые поняла, как замечательно быть женщиной. Когда я узнала из «Еженедельника издателя», что «Сэнфорд-хаус» издает ее в Америке, я очень обрадовалась. «О господи, — подумала я, — эта дремучая страна наконец-то созрела для такой книги». Вернувшись домой, я перечитала парижское издание. Книга показалась мне такой же прекрасной, как и в первый раз. Потом, после ареста Фремонта, я поняла, что должна принять какие-то меры, если считаю себя настоящим библиотекарем. Поэтому я перечитала ее в третий раз, только теперь уже медленно, стараясь критически подойти к содержанию и языку автора.

— И к какому выводу пришли?

— Что я не ошиблась в оценке после первых двух прочтений. Книга должна немедленно появиться на полках библиотек, чтобы показать охотникам за ведьмами, что Бен Фремонт не одинок. Сейчас вы убедили меня воздержаться от этого, но, по крайней мере, у меня будет возможность поведать миру, что думает по этому поводу интеллигентный библиотекарь.

— Вы не задумывались над последствиями?

— Мистер Барретт, если бы меня тревожили последствия, я бы никогда не пошла на эту чертову работу. Перед тем как лечь спать, я каждый вечер смотрю на себя в зеркало и не хочу стыдиться того, что вижу. Так что пусть последствия катятся ко всем чертям! Вы имеете хоть малейшее представление о том, с чем имеет дело средний библиотекарь каждый день, не говоря уже о месяце или годе? Я не говорю о молодежи. С ними все в порядке. Они наша единственная надежда, что навозная куча, в которой мы живем, не развалится. Я говорю об их родителях и родственниках, об умудренных опытом взрослых, которые считают, что могут отличить правильное от неправильного, которые уверены, будто знают, что такое здравый смысл. А что такое здравый смысл? Обычная смесь фольклора, предрассудков и басен, которые они узнали от свои родителей и дедушек с бабушками, и мешанина из собственных жиденьких наблюдений и размышлений. Родители и есть те люди, которые приходят в публичные и школьные библиотеки и протестуют против разных книг, которые якобы портят их детей, не понимая при этом, что не книги, а они сами портят своих отпрысков, поскольку прожили всю жизнь с ржавыми мозгами и просто боялись всего нового.

— Мне хорошо знакомы эти люди, — сказал Барретт.

— Еще бы! Приходится с ними уживаться, соседствовать, и мы с вами знаем, какие удушающие притеснения ждут нас, если общество будет проверять каждую книгу на соответствие своим так называемым современным стандартам. Большинство по-настоящему хороших книг прославилось, потому что превысило или нарушило эти стандарты и всеобщие традиции. Эти книги осмелились сообщить что-то новое или истолковать по-новому уже известное. В науке это книги Коперника, Ньютона, Пейна, Фрейда, Дарвина, Боаза, Спенглера. В беллетристике — Аристофана, Рабле, Вольтера, Гейне, Уитмена, Шоу, Джойса. Их книги наполнены свежими, иногда шокирующими идеями. И мы сейчас должны стоять на страже этих произведений. Но как это сделать? Один директор библиотеки считал, что цензуру должен заменить отбор книг библиотеками, что книги следует отбирать по одному главному критерию — добрым и честным намерениям автора. Выбор, сказал он, должен начинаться с презумпции свободы мысли, а не с презумпции контроля над мыслью, как у цензоров.

Рэчел Хойт умолкла и попыталась успокоиться, потом продолжала более ровным голосом:

— Думаете, люди, которые придерживаются правила «не раскачивайте лодку», понимают это? Нет, сэр. Мы боремся за свободу честного выбора, а они — за свободу цензуры. Знали бы вы, какие жалобы нам приходится выслушивать каждый день от фанатиков и ханжей всех мастей.

— Что за жалобы?

— Ну, например, меня попросили убрать из библиотеки «Алую букву» Готорна, потому что в ней описывается неприличное поведение, и книгу Перла Бака «Добрая земля» — за то, что в ней описывается рождение ребенка. А в «Преступлении и наказании» Достоевского кому-то не понравились богохульства. Даже «Унесенные ветром» не угодили кому-то, потому что в них Скарлетт ведет себя аморально. Я где-то читала, что одна ассоциация родителей и учителей потребовала запретить «Античные мифы», потому что там рассказывается о кровосмесительстве у богов. Да-да, представьте себе, богов! В Кливленде не понравилось название книги «Золотой осел» Апулея, а где-то потребовали изъять «Поворот винта»[15] Генри Джеймса из-за якобы неприличного названия. Но верха абсурда, по-моему, достигли в Дауни, Калифорния, где стражи нравственности и чистоты литературы захотели убрать с библиотечных полок всю берроузовскую серию о Тарзане, потому что, по их мнению, Тарзан и Джейн не поженились и жили во грехе. Можете себе представить такое?

— О нет, — покачал головой Барретт.

— О да. И не думайте, что неприятности нам доставляют только неграмотные люди, чудаки и фанатики. Большинство людей, я хочу сказать, с виду нормальных людей, инстинктивно стремится навязать остальным свои взгляды независимо от того, верны они или нет. А так как большинство людей… как это у Фрейда?.. не переносит даже мимолетных упоминаний о своем прошлом, когда они жили в пещерах, не выносят они и честности в литературе и пытаются навязать свое мнение остальным. Неприятности приносят и так называемые «нормальные» люди. Причем в их число входят и уважаемые граждане. Возьмите видных горожан нашего Оуквуда, например Фрэнка Гриффита, который без устали доказывает журналистам, что девушку изнасиловал не его сын, а Дж Дж Джадвей. В изнасиловании виноваты не Джерри и не Джадвей, а сам Гриффит.

— Гриффит? — Барретт резко выпрямился. — Почему вы так думаете? Вы его знаете?

— Слава богу, лично не знакома. Мне вполне хватило одного телефонного разговора. К нам часто заходил заниматься его сын Джерри. Его я немного знаю. Умный, спокойный, очаровательный мальчик, он дрожит от страха перед отцом. Последний раз я видела Джерри больше года назад. Он зашел подготовить задание по литературе, не смог найти то, что ему было нужно, и обратился ко мне за помощью. Я дала ему Словарь американского сленга Кровелла. Был уже вечер, и Джерри не успел выписать все, что было нужно. Поэтому я разрешила ему на сутки взять книгу домой. Наутро мне позвонил Фрэнк Гриффит…

— Вам позвонил Фрэнк Гриффит?

— Да.

— И что он сказал?

— Он вел себя как ненормальный. Как я посмела дать такую книгу его сыну? Я сказала, что с книгой все в порядке. Это обычный словарь, которым все давно пользуются. Только Фрэнк Гриффит считал Словарь американского сленга далеко не нормальной книгой, нет, сэр. Гриффит заявил, что может отличить грязную книгу от чистой. По его мнению, грязной можно считать книгу, которая, как заявила в тысяча девятьсот шестьдесят третьем году в Сан-Диего наш главный инспектор по образованию, служит «практическим руководством по половым извращениям». Гриффит считал, что в словаре есть несколько неприличных слов, и потребовал убрать словарь с полок. Я отказалась лишать студентов такого замечательного подспорья в учебе. Гриффит заявил, что, будь у него время, он бы разделался со мной, но поскольку времени у него не было, он просто велел мне никогда больше не давать его сыну книг сомнительного содержания и пригрозил мне увольнением, если такое повторится. К несчастью, у меня не было возможности порекомендовать Джерри что-нибудь еще, потому что после того случая он больше не показывался в библиотеке. Словарь вернул его друг и передал извинения Джерри за причиненные беспокойства. Мне кажется, Джерри было стыдно самому возвращать словарь или опять приходить в библиотеку. С тех пор он, наверное, пользовался университетской библиотекой. Как вам это нравится?

— Друг Джерри? — насторожился Барретт. — Не помните, как его звали?

— Боюсь, не помню. Понимаете, Джерри сторонился людей. У него, может, и было несколько приятелей. Правда, я видела его с этим бородатым парнем пару раз. — Она замолчала и спустя несколько секунд поинтересовалась: — Это важно, мистер Барретт?

— Не знаю. Может, и важно.

— Попробую что-нибудь сделать.

Рэчел вскочила и выбежала из кабинета.

Барретт встал и принялся набивать трубку. Минуту спустя Рэчел Хойт вернулась.

— Ну, как успехи? — спросил он.

— Одна из моих библиотекарш помнит приятеля Джерри. Его зовут Джордж Перкинс. Он тоже учится в Калифорнийском университете.

Барретт записал имя и фамилию в блокнот.

— Спасибо. Это может пригодиться. И еще раз благодарю за то, что согласились выступить свидетельницей. Перед началом процесса мы с вами встретимся и обсудим план допроса. Вы не прочь повторить эту маленькую историю о Фрэнке Гриффите в суде?

— Не прочь. Я расскажу ее с огромным удовольствием.

— Мисс Хойт, от имени Сидни Картона…

— Давайте отбросим формальности. Я Джейн. Ты Тарзан.

— Хорошо. — Он улыбнулся. — Я, Тарзан, благодарит ты, Джейн.

Комната наставников размещалась в административном здании университета. Это была клетушка с вертящимся стулом, чистым металлическим столом, на котором стоял телефон и какой-то цветок, и двумя стульями с прямыми спинками для посетителей. Майку Барретту комната показалась такой же скучной, как приемная доктора. Он уже пятнадцать минут беседовал с миссис Генриеттой Лотт, и ему постепенно становилось не по себе. Наверное, подумал Майк, потому, что разговор не ладился.

Генриетта Лотт оказалась доброй, полной, усталой женщиной средних лет. Когда разговор заходил не о факультете и занятиях, она чувствовала себя неловко. Ее информация о студентах, насколько понял Барретт, была поверхностной. Главными добродетелями, по мнению наставницы, были отсутствие пороков и серьезность. Она вела студентов, чьи фамилии начинались на буквы «Г» и «Д», поэтому Джерри попал к ней. Они встречались четыре раза. Генриетта Лотт почти ничего не могла добавить к тому, что было написано в карточке, которые заводились на всех студентов. Ей немного стыдно, но у нее «так много, так много студентов, только на одном факультете учится пятнадцать тысяч человек».

Они встречались с Джерри по определенным дням и беседовали об учебе: об изменениях расписания занятий, преподавателях и оценках.

— Жаль, что я так мало могу вам рассказать, — виновато произнесла миссис Лотт, — но, боюсь, больше мне нечего добавить.

Барретт решил по-новому поставить вопрос, который задавал уже дважды.

— Что вы знаете б Джерри Гриффите, кроме учебы?

— Только то, что он был серьезным и немного замкнутым. — Она посмотрела на карточку, которую держала в руке, потом на раскрытую папку. — И… мне кажется, что у него не было цели в жизни, как у большинства современной молодежи. По сравнению с остальными студентами, с которыми я встречаюсь ежедневно, Джерри, я бы сказала, был более откровенен и честен. Он не использовал жаргонные словечки, как современные юноши.

— Он с вами никогда не разговаривал о своей семье, миссис Лотт?

— Нет. Хотя подождите, был один случай. — Она радостно улыбнулась. — Однажды Джерри заинтересовался факультативными спортивными занятиями. Точно, вспомнила. Его отец был каким-то олимпийским чемпионом… или я где-то в газете читала об этом?.. Во всяком случае, отец захотел, чтобы Джерри занялся спортом. Он считал, что сыну полезно побольше бывать на свежем воздухе и заниматься физическими упражнениями, а не сидеть дома и превращаться в книжного червя. Джерри считал своим долгом хотя бы разузнать о спортивных секциях. Он сказал, что спортсмен из него неважный, и, по-моему, сообщил, что в школе занимался теннисом. Что касается клубов, то он увлекался бриджем… или шахматами?.. Нет, конечно, это был клуб бриджа где-то в Уэствуде.

— Мне сказали, что Джерри больше года назад увлекся американской литературой. Вы не могли бы рассказать подробнее?

Через полтора часа Майк Барретт вернулся в кабинет, который ему временно выделил Эйб Зелкин. Он размещался на пятом этаже недавно построенного высотного здания на Уилширском бульваре, между бульварами Робертсон и Ла Чинега рядом с «Волшебной милей». Пол в кабинете Барретта устилал толстый ковер, стены были выкрашены в светло-зеленый цвет. В воздухе еще слегка пахло краской, и это странно бодрило. Барретту нравилась мебель: большой дубовый стол рядом с огромным окном, из которого открывался прекрасный вид, новые кожаные стулья, диван с подушками и два строгих глубоких кресла около большого круглого кофейного столика. На стенах не было никаких университетских дипломов в рамках, никаких грамот, никаких репродукций импрессионистов или фотографий знаменитостей. Зато позади стола висели четыре цитаты в рамках, написанные одним будущим художником. Это были любимые высказывания Майка Барретта.

Первая напоминала о враге. «Отправление несправедливости всегда находится в верных руках». Станислав Лем.

Две следующие служили амулетами против тщеславия. «Проявляйте снисходительность к судьям, потому что все мы грешники». Шекспир. «Вполне возможно, что когда-нибудь наше время будут называть темными средними веками». Георг Лихтенберг.

Последняя, написанная совсем недавно, напоминала о неразрешимой проблеме, главной для всех видов цензуры. «Кто должен охранять самих охранников?» Ювенал.

Зеленое однообразие стен нарушали три двери. Одна вела в коридор, из которого, проходя через просторную приемную Донны Новик, появлялись посетители. Другая — в комнаты отдыха: ванная с душем, маленькая кухня и столовая. Третья вела в небольшой конференц-зал, из которого можно было попасть в кабинет Зелкина. За кабинетом Зелкина были кабинет Кимуры, библиотека и свободная комната, которая служила кладовкой.

В кабинете Барретта только на столе, напоминающем горный ландшафт, можно было заметить следы активности, царящей в этой комнате последние несколько дней. Стол был завален папками с бумагами, имеющими отношения к делу Бена Фремонта. Здесь хранился весь арсенал защиты. Кроме папок на столе лежали материалы о предыдущих процессах против непристойности в Америке и Англии. Все они были помечены закладками с надписями. «Корона против Хиклина, Лондон, 1868». Процесс против «Кладезя одиночества» в 1928 году в Лондоне, американский процесс против «Улисса» в 1934 году, иск издательства «Гроув-пресс» к министру почт Кристенберри из-за запрета «Любовника леди Чаттерлей» в 1959 году, процесс в Калифорнии в 1962 году против книготорговца по имени Брэдли Рид Смит, который продавал «Тропик Рака», массачусетский процесс против «Фанни Хилл» 1964 года. Тут же находились полные решения Верховного суда Соединенных Штатов: «Рот против Соединенных Штатов» в 1957 году, «Якобеллис против Огайо» в 1964 году, «Гинзбург против Соединенных Штатов» и отчеты о других многочисленных процессах. Где-то в этом горном массиве затерялись материалы «Слушаний по контролю над непристойной продукцией» сенатского подкомитета, который в 1960 году работал над вопросами молодежной преступности.

Вернувшись из Калифорнийского университета, Барретт нашел на самой вершине несколько новых бумаг от Лео Кимуры, причем одна содержала очень важную информацию.

Из Монте-Карло пришла телеграмма с просьбой Кимуре позвонить в пять часов частному сыщику Дюбуа в отель «Гардиоль» в Антибе. Адрес был неопределенным, потому что Дюбуа должен был ждать издателя Джадвея, Леру, в монте-карловском отеле «Балморал». Кимура не стал гадать по поводу этой загадочной телеграммы и только написал, что поехал к Филиппу Сэнфорду, что позвонит во Францию оттуда и, как только что-нибудь узнает, немедленно свяжется с Барреттом.

Сейчас было уже пять часов. Барретт решил потерпеть и стал рассказывать Зелкину о результатах своих поездок. Последние пятнадцать минут он сидел за столом, попыхивал трубкой и излагал ход послеобеденных расследований Зелкину, который расхаживал перед столом. Барретт рассказал о встречах с Беном Фремонтом, Рэчел Хойт, Генриеттой Лотт, Джорджем Перкинсом и сейчас рассказывал о беседе с доктором Хьюго Найтом, профессором факультета английского языка Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе.

— Я немного удивился, когда Найт сказал, что Родригес, этот помощник окружного прокурора, уже приезжал к нему. Кажется, вчера.

— Серьезно? — тоже удивился Зелкин. — Да, эти парни ничего не упускают. Наверное, Дункан хотел уговорить профессора выступить свидетелем?

— Они хотели выяснить, как Найт относится к «Семи минутам», — объяснил Барретт. — Родригес поинтересовался, читал ли профессор книгу, что о ней думает, советовал ли своим студентам прочитать «Семь минут»? Доктор Найт прочитал экземпляр, имеющийся в спецхране, но никогда не советовал своим студентам читать ее, потому что до самого последнего времени «Семь минут» просто негде было достать. Что касается самой книги, то она понравилась Найту. Скорее всего, поэтому интерес Родригеса к профессору как к свидетелю быстро угас. И еще кое-что. Найт вспомнил, что Родригес все время допытывался, не проявлял ли Джерри Гриффит интереса к «Семи минутам». Найт объяснил, что на его лекции ходит очень много студентов, больше ста человек, и что он часто не знает, как кого зовут. Только после того, как фотография Джерри появилась в газетах, он с трудом вспомнил его. И насколько помнил профессор, Джерри никогда не проявлял особого интереса ни к «Семи минутам», ни к другим, о которых Найт рассказывал на лекциях. По крайней мере, он ни разу не поднял руку и не участвовал в обсуждениях. Родригес ясно дал понять, что окружная прокуратура потеряла интерес к доктору Найту.

Эйб Зелкин, сунув руки в карманы, остановился перед Барреттом.

— А мы? Нас интересует доктор Найт? У меня сложилось впечатление, что он мог бы помочь нам.

— Не знаю. — Барретт нахмурился. — Этот парень, Джордж Перкинс, прав. Доктор Хьюго Найт — козел. Я спросил, что он рассказывал о «Семи минутах» на лекциях. Похоже, очень мало. Просто упоминал о ней как о еще одной великой книге, которую написал американец, живущий на чужбине. Тем не менее у меня сложилось впечатление, что он много знает и о «Семи минутах», и о Джадвее. Я спросил его: «Вам известно что-нибудь о Джадвее, такое, о чем еще не писали газеты?» Он ответил: «Мало кто знает Джадвея так, как я. Я знаю о нем все». Знаешь, Эйб, мои надежды выросли до небес, но через несколько секунд уже лежали в руинах. Оказалось, что все знания о Джадвее он почерпнул из книги. Наш профессор считает «Семь минут» образчиком аллегории. Может, так оно и есть, хотя мне трудно поверить, что герои книги — всего лишь иносказательные выражения семи смертных грехов.

— Он это сказал?

— И не только это. Он еще приплел и Леду с лебедем.

— Могу представить, как двенадцать присяжных будут слушать это! — рассмеялся Зелкин.

— Но не это самое плохое. Когда я выразил сомнение в теории символизма и попытался заставить профессора взглянуть на «Семь минут» как на реалистическое произведение, Найт уставился на меня, будто на круглого дурака. Он заговорил свысока и надменно заявил, что мирянину не понять символизм и не разобраться в литературных приемах, которые открывают неосязаемые истины. Мне сразу расхотелось спорить, когда я понял, что многим интеллектуалам необходимо испытывать чувство превосходства и что спорами ничего не добиться.

— Что ты решил с ним делать?

— Эйб, нищие непривередливы. Нам необходим свидетель, считающий «Семь минут» литературным чудом. Я решил, что при всех его недостатках, у доктора Найта есть все необходимое, чтобы поддержать «Семь минут». Я попросил его выступить нашим свидетелем, и он с радостью согласился.

— Меня это не удивляет, — кивнул Зелкин. — В университетах все преследуют одну-единственную цель — прославиться любой ценой. Вот и сейчас ему нужно выступить свидетелем, иначе он зачахнет.

— Надеюсь, мы сможем несколько раз поговорить с ним перед началом процесса и убедить его, что от теории символизма не будет никакого толка…

Телефонный звонок прервал Барретта на полуслове. Он пожал плечами, а Зелкин снял трубку. Донна по внутренней связи сообщила, что звонит Филипп Сэнфорд.

Барретт нажал загоревшуюся кнопку и поздоровался:

— Привет, Фил.

— Хорошие новости, Майк, просто превосходные. У нас тоже появилась козырная карта. Мы нашли старика, издателя Джадвея, и приперли его к стене. Правда, здорово?

— Кристиан Леру согласился стать нашим свидетелем? — повторил Барретт, улыбаясь Зелкину. — Замечательно. Что он?..

— Передаю трубку Лео. Он расскажет обо всем подробно. Просто хотелось первым сообщить приятную новость.

— Мистер Барретт… — послышался голос Кимуры.

— Мы здесь с Эйбом. Сейчас он подойдет к параллельному телефону. Ну, рассказывай, ничего не пропуская. Мне нужны все факты.

— Рассказывать особенно не о чем, — сказал Кимура, как всегда четко выговаривая слова. — Очень многообещающие новости. Я только что закончил разговор с Дюбуа. Месье Леру сразу же дал понять, что может принять участие в процессе, только ему нужно побольше знать. Дюбуа сразу понял, что месье Леру нужно знать побольше не о деле, а о том, сколько мы можем ему заплатить как свидетелю. Леру отошел от дел несколько лет назад, когда непристойные книги, которыми он занимался всю жизнь, стали открыто выпускаться крупными издательствами во всех странах. С тех пор Леру пытался наскрести денег, чтобы вернуться в бизнес и открыть новое издательство с целью выпускать фривольную классику с комментариями. Дюбуа рассказал ему о нашем первоначальном предложении: дорога и проживание в Лос-Анджелесе за наш счет плюс три тысячи долларов. Леру начал торговаться и заныл, что его время стоит намного дороже. Дюбуа сразу поднял сумму до верхнего предела: проживание и дорога плюс пять тысяч долларов. Леру согласился выступить нашим свидетелем.

— Большой успех, — сказал Зелкин.

— Один вопрос, — прервал его Барретт. — Леру не говорил, что его показания могут помочь нам?

— Открыто нет. Однако он не оставил у Дюбуа сомнений в том, что понимает, за что ему заплатят деньги. Леру даже поинтересовался, чего от него ждут, и сказал, что правда — штука многогранная. Он намекнул, что может забыть или, наоборот, вспомнить кое о каких фактах. Дюбуа рассказал, что знал о процессе, о нашем стремлении доказать, что Дж Дж Джадвей написал «Семь минут» не для того, чтобы быстро заработать деньги, а как настоящий художник, честно и откровенно. На это Леру ответил: «Voilà,[16] тогда я знаю то, что вам нужно. В конце концов, я был его первым и последним издателем. Я был единственным человеком, кроме него самого, кто поверил в книгу. Я дам защите нужные факты».

— Он хоть что-нибудь сказал о Джадвее? — спросил Барретт.

— Только то, что они близки…

— Отлично! — обрадовался Зелкин.

— …и что он все нам расскажет, когда прилетит в Лос-Анджелес и когда ему заплатят, — ответил Кимура. — Дюбуа добавил, что наш свидетель хитер, как французская базарная торговка рыбой.

— Что дальше? — спросил Барретт.

— Дюбуа — сыщик и очень осторожный человек, может, даже перестраховщик. Поскольку кое-кто из друзей и знакомых Леру знал, что он остановится в Монте-Карло, Дюбуа решил вывезти его из Монте-Карло и спрятать в никому не известном месте. Он уговорил Леру переехать в Антиб, в маленький отель «Гардиоль», и зарегистрироваться под вымышленным именем Сабро. Леру согласился просидеть в номере до завтра, когда Дюбуа заедет за ним с билетами в оба конца и авансом, посадит его на «каравеллу», следующую из Ниццы в Париж, где Леру пересядет на рейс до Лос-Анджелеса. Дюбуа сообщит телеграммой, когда встречать самолет. Так что послезавтра у нас появится своя козырная карта. По-моему, нам повезло.

Положив трубку, Барретт вскочил на ноги и принялся шутливо колотить Зелкина.

— Полегче, полегче, — широко улыбаясь, запротестовал Зелкин. — А то я не смогу помочь тебе выиграть дело.

— Господи, Эйб, только сейчас я впервые почувствовал, что у нас появился шанс! — выпалил Майк Барретт.

— Да, сейчас у нас появился шанс и повод отметить. Давай я позвоню Саре и попрошу зажарить сегодня вечером лишнюю пару отбивных и охладить калифорнийское шампанское для Фила и тебя.

— Замеча… — начал Барретт, но что-то вспомнил и осекся. — Черт побери, ничего не получится. У меня сегодня свидание с Фей. Она согласилась вечером поехать со мной на собрание, посвященное сбору средств ОБЗПЖ в «Хилтоне». Главным оратором будет наш уважаемый противник, Элмо Дункан. Он скажет речь под названием «Свобода растлевать». Я подумал, что стоит незаметно пробраться в стан врага и провести разведку. Его сегодняшняя речь даст нам некоторое представление о вступительном слове на открытии процесса и покажет, какой он оратор.

— Ладно, отбивные подождут в холодильнике прилета Леру.

— А тем временем, — сообщил Барретт, возвращаясь к столу, — я посвящу следующий час одному сценарию.

— А именно?

— У нас появился свой «туз», и я должен написать для него незабываемую роль.

Они опаздывали, и Майк Барретт был в ужасе.

Собрание должно было начаться в половине девятого вечера, а они прибыли в отель «Беверли-Хилтон» без десяти девять. Барретт приехал к Осборнам вовремя, но Фей, как обычно, еще не оделась.

Оставив машину на стоянке отеля, Майк Барретт схватил Фей за руку и втолкнул через автоматически открывающиеся двери в огромный вестибюль. Девушка споткнулась.

— К чему такая спешка, черт побери? — возмутилась она. — Тебя вроде бы никто не приглашал почетным гостем. Почему ты всегда так торопишься?

— Дело не в том… — начал объяснять Барретт, но замолчал, зная, что она не поймет, и к тому же это было неважно.

Сегодняшняя спешка не имела ничего общего с его обычной торопливостью. Ему хотелось затеряться в толпе и незаметно пройти в зал. Для общества борьбы за праведную жизнь он был врагом, и сейчас ему предстояло ступить на вражескую территорию.

Они быстро миновали вестибюль. Фей шла впереди на полшага, как бы давая этим понять, что сожалеет о своей несдержанности. Они прошли по широкому коридору, мимо аптеки, расположенной на нижнем этаже, и наконец достигли бара, который находился перед большим бальным залом.

— Мы не самые последние, — заметила Фей.

Барретт с облегчением увидел, что она права. По крайней мере с полдесятка человек двигались мимо двух столов, за которыми восседали несколько дородных матрон. Когда подошла очередь Барретта, он торопливо объяснил, что не успел купить билеты заранее и надеялся, что места еще есть. Свободные места были, и он вручил представительнице общества десятидолларовую купюру.

Когда они с Фей в числе опоздавших направились к дверям в зал, из бара повалил народ, и Фей помахала кому-то рукой.

— Знакомая, — сообщила она и отошла от Барретта. — Привет, Мэгги. Очень рада тебя видеть, — поздоровалась она с потрясающей брюнеткой, которая несла стакан с чем-то похожим на сливовицу.

— Взаимно, Фей, — ответила брюнетка и машинально подняла бокал. — Я не любительница пить в одиночку. Просто мне нужно хлебнуть перед собранием. Длинные речи всегда высасывают из меня влагу.

— Я хотела позвонить тебе и сказать, что сожалею о случившемся с Джерри. Кажется, отец звонил твоему дяде. Нам всем очень жаль. О, прости меня… — Она схватила Майка за руку и потянула к себе. — Ты, наверное, не знакома с моим женихом… Мэгги Рассел… Майк Барретт.

— Очень приятно познакомиться, мисс Рассел, — произнес Барретт.

— Здравствуйте, — холодно кивнула Мэгги. — Кажется, я вас узнала.

— Вы хотите сказать, что на ужасных фотографиях в газетах я похож на себя? — пошутил Майк.

— Я хочу сказать, что их было очень много, — без тени улыбки ответила девушка. — К тому же у меня личный интерес в вашем деле. — Прежде чем он успел ответить, она повернулась к Фей. — Ты чудесно выглядишь, Фей.

— У меня есть на это причины, — весело ответила Фей Осборн и взяла Барретта за руку.

Почему-то сейчас ему не понравилось, что она так открыто афиширует их отношения. Он слегка сжал руку Фей и высвободился.

Фей Осборн и Мэгги Рассел медленно двинулись вперед, о чем-то вполголоса беседуя, а Барретт остался стоять на месте. Он не сводил взгляда с красивой брюнетки. Ему захотелось остаться с ней наедине, попытаться объяснить… И он моментально смутился. Что объяснить? Объяснить, почему он защищает книгу, которая испортила жизнь одному из ее родственников? Или почему он с Фей Осборн? Он продолжал смотреть на Мэгги Рассел, полную противоположность Фей. Фей была выше и стройнее и обладала более холодной, классической красотой. А Мэгги Рассел была привлекательнее.

Его взгляд задержался на ее голове, потом переместился ниже в поисках той самой «изюминки». Когда девушка повернула голову, он заметил, что у нее какой-то взъерошенный вид из-за густых блестящих черных волос, кончики которых были загнуты… как это называется в женских модных журналах? «Кончики, озорно залезающие на щеки». Широко поставленные зеленовато-серые глаза смотрели прямо и открыто, а влажные губы были слегка приоткрыты. И лицо, и фигура имели плавные очертания, и это оттеняло высокую грудь, широкие бедра, тонкую талию и стройные ноги. В дверях она слегка повернулась, и Барретт неожиданно обратил внимание на ее короткое шелковое платье. Оно так плотно облегало фигуру, что слегка проглядывали контуры трусиков.

Мэгги Рассел неожиданно оглянулась и поймала его взгляд. Потом быстро повернулась и вошла в зал, глядя прямо перед собой.

Барретт смущенно и виновато перевел взгляд на Фей, догнал и взял ее за руку, и они вошли в зал вслед за Мэгги Рассел. Темно, с радостью отметил Барретт. Примерно тысяча человек. У задней стены было несколько свободных откидных стульев, к которым они направились все втроем. Интересно, подумал Барретт, сядут ли девушки вместе? Но Мэгги нашла свободное место в конце заполненного людьми ряда. Разочарованный Барретт повел Фей по проходу и твердо усадил девушку во второе кресло, а сам сел в крайнее.

Фей наклонилась к нему и, прикрыв рот ладонью, прошептала:

— Извини. Не следовало вас знакомить, совсем не подумала. Очень смутился?

— Почему я должен смутиться?

— Она племянница Фрэнка Гриффита и очень дружна с Джерри.

— Так и хорошо, что познакомила, — тихо сказал Майк. — Никогда не вредно знать кого-нибудь из близких Джерри Гриффита.

— Забудь об этом, — посоветовала Фей, снимая перчатки. — Радуйся, что она не плюнула тебе в глаза.

С этими словами Фей откинулась на спинку стула и посмотрела на сцену. Только теперь Барретт заметил, что взоры всех присутствующих прикованы к оратору.

Элмо Дункан был гвоздем вечера. Окружной прокурор, стройный и осанистый, уперся руками в края трибуны и слегка склонялся к микрофону, когда хотел сделать ударение на какой-нибудь мысли. Барретт выпрямился и прислушался.

— Давайте не будем заблуждаться в отношении самого слова «порнография», — говорил Элмо Дункан. — Не стоит забывать его этимологии. Оно произошло от греческого слова pornographos, что означает «произведения проституток». Порнография описывает в разнообразных формах половую жизнь женщин легкого поведения. Это особые произведения, основная цель которых — пробуждение в человеке вожделения. Вначале, как заметил один современный журналист, порнография была «описанием жизни проституток, направленным на то, чтобы возбудить мужчину и заставить его отправиться к проститутке». Прошли века, но слово «порнография» сохранило свое значение. Я готов подтвердить это, хотя в судах нас часто пытаются убедить, что не все порнографические книги в равной степени преступны. Нам пытаются втолковать, что некоторые порнографические книги содержат отрывки неэротического повествования, так называемые «общественно значимые», и поэтому к ним следует относиться с большей терпимостью, чем к тем книгам, в которых таких отрывков нет. С моей точки зрения, в юридическом смысле это чепуха и хитрая казуистика, которая уже начала мешать применению законов против непристойности. Расплывчатое определение порнографии вынуждает, если вспомнить выражение судьи Блэка, безнадежно барахтаться в трясине.

Но, друзья мои, уверяю вас, что я не попал ни в какое болото. Для меня грязная книга, даже если она претендует на выражение какой-нибудь полезной для общества идеи, не менее отвратительна, чем голая порнография. Более того, многие юристы сходятся в том, что литературные достоинства таких книг усиливают их разрушительное воздействие. Для меня грязь остается грязью, как бы ее ни пытались облагородить внешне. Да, древние греки правильно определили это слово, которое рождает похотливые мысли и желание. Как однажды сказал специальный заместитель окружного прокурора и эксперт в области непристойности: «Единственная цель порнографических книг — вызвать сексуальное возбуждение. Порнография пробуждает в людях отвратительные сексуально-садистские фантазии…» У нас есть неопровержимые доказательства, что порнографические книги могут не только будить фантазии. Мы знаем, что они способны толкать людей на преступления.

Люди, которым приходится сталкиваться с этой проблемой, знакомы с истинным положением дел. Позвольте мне привести слова доктора Фредерика Вертхама, в прошлом главного психиатра нью-йоркской больницы Бельвью, которые он произнес, выступая на слушаниях по организованной преступности в сенатском подкомитете: «Реакции подростков и их последующие действия, вне всякого сомнения, находятся под влиянием литературы, пропагандирующей секс и насилие. Я убежден, что это гибельное сочетание создает в их умах образ зверя, который при помощи физической силы берет на себя исполнение закона, придумывает собственные правила и решает все проблемы с помощью силы». В подтверждение я могу привести статистику нашего Федерального Бюро Расследований за последнее десятилетие, то есть за период буйного роста числа порнографических изданий. Так вот, за это время количество изнасилований в Соединенных Штатах выросло на тридцать семь процентов, а возраст насильников снизился до подросткового.

Но и это не самое страшное. С восемнадцатого века, когда жил великий английский юрист, сэр Уильям Блэкстоун, и до наших дней мы видим, что наше общество может погубить свою душу, если дать порнографистам неограниченную свободу. Блэкстоун говорил, что осуждать и запрещать опасные и отталкивающие книги «необходимо для сохранения мира и доброго порядка, правительства и религии, единственных твердых гарантов гражданских свобод». Сейчас, двести лет спустя, нам продолжают напоминать о нашей обязанности. Антрополог Маргарет Мид считает, что все человеческие общества на земле осуществляют какой-нибудь вид цензуры поведения, особенно над сексуальностью. В Англии сэр Патрик Девлин призывал нас ни в коем случае не допускать половой распущенности.

«Ни одно общество, — говорил он, — не может существовать без нетерпимости, негодования и отвращения. Эти силы стоят на страже морали». Наш американский судья, Тармен Арнольд, полностью согласен с этой мыслью. Он даже пошел дальше, заявив: «Истина заключается в том, что законы против непристойности не имеют под собой разумной или научной основы, а скорее олицетворяют собой нравственное табу, но это не делает их менее нужными. Они необходимы, потому что без них государство будет испытывать недостаток нравственности». Короче, существует научная основа для законов против непристойности, или ее не существует, но я полагаю, что такая основа есть, законы должны соблюдаться и выполняться, если наше общество хочет противостоять разъедающему действию разнузданности.

Друзья мои, давайте не будем бояться, что на нас повесят ярлык цензоров, и опасаться справедливой и необходимой цензуры. Истина заключается в том, что цензура, которая стара как мир, давно стала необходимой для сохранения всеобщего порядка и выживания цивилизованного человека. Задолго до рождения Христа философ Платон задался вопросом: «Должны ли мы бездумно позволять нашим детям слушать какие угодно рассказы самых случайных людей, которые могут внушить им нечто противоположное тому, чему мы их учим?» На этот вопрос Платон дает следующий ответ: «Первым шагом должно стать введение цензуры литературы, и пусть цензоры разрешают хорошие книги и осуждают плохие. Мы хотим, чтобы матери и няньки рассказывали детям только хорошие истории».

Друзья мои, наступило время, когда каждый из нас должен посмотреть правде в лицо. Порнография, в какие бы одежды она ни рядилась, все равно остается откровенной непристойностью и угрожает нашим семьям, нашему будущему и здоровью нашей великой нации. Мы должны сказать друг другу, всей стране, что пришло время встать на борьбу и положить конец этой черной чуме. Время пришло. И как гражданин, и как ваш окружной прокурор, я обещаю повести в крестовый поход против порнографии все силы своего ведомства!

Элмо Дункан сделал паузу, ожидая реакции слушателей, которая не замедлила последовать. По залу прокатилась волна рукоплесканий. Барретт взглянул на Фей. Девушка не сводила возбужденно блестевших глаз с фигуры на сцене и хлопала в ладоши. Встревоженный, Барретт повернул голову и посмотрел через проход. Мэгги Рассел сидела неподвижно, с бледным и задумчивым лицом, руки лежали на коленях. Интересно, подумал Барретт, почему она не хлопает? Но его мысли прервал зычный голос оратора, и он вновь повернулся к сцене.

— В тысяча восемьсот двадцать первом году, — говорил Дункан, — в Соединенных Штатах прошел первый процесс против непристойности, на котором некий Питер Холмс был признан виновным в издании «Мемуаров женщины для утех», известных под названием «Фанни Хилл». Различные издатели, и с каждым годом их число росло, пытались использовать в своих корыстных интересах наши свободы, насмехались над конституцией и правосудием. В итоге сегодня порнография приносит в год два миллиарда долларов дохода. Я обвиняю этих издателей в поддержке, а иногда и поощрении производства мерзости, в распространении этой мерзости по стране под видом литературы. Они пекутся только о получении прибыли. Я в равной мере обвиняю и продавцов книг, которые не отвергают эту дрянь, в безнравственности, в предпочтении личной выгоды общественному благополучию. Обвиняю я и писателей, которые воспевают непристойность. Никто не скроется от карающего меча правосудия, и пусть он в первую очередь падет на головы самих создателей порнографии, этих профанаторов свободы слова. Они пытаются спрятаться за юбкой музы, которую сами же пачкают и оскверняют.

Дункан сделал паузу и покачал головой.

— Писатели… писатели, — печально произнес он, — предающие не только самих себя, но и всех остальных и поклоняющиеся своему единственному богу, богу наживы, Маммону. Я хочу привести вам слова знаменитого писателя: «Даже я готов подвергнуть цензуре настоящую порнографию, — писал он. — Порнография хочет оскорбить секс, вывалять его в грязи. Этому не может быть прощения». Этому действительно не может быть прощения. А знаете, кто написал эти великие слова? Я вам сейчас скажу. Д. Г. Лоуренс, автор «гимна чистоте», «Любовника леди Чаттерлей»!

Слушатели засмеялись и захлопали. Элмо Дункан с улыбкой поднял руку.

— Я еще не кончил, — сообщил он. — Послушайте-ка теперь вот что. Когда Джеймс Джойс издал в Париже своего «Улисса», знаете, кто одним из первых потребовал запрета этой книги? Конечно, вы уже догадались. Сам Лоуренс, автор «Любовника леди Чаттерлей», ставший защитником общественной морали. Он решил оградить общество от всякой порнографии, кроме своей собственной!

Громкий смех заставил Дункана замолчать. Спустя полминуты он снова заговорил, теперь уже серьезно:

— Я упомянул «Улисса» Джеймса Джойса, и он напомнил мне о том, о чем я давно хотел сказать. Долгие годы нам долдонили о храбрости судьи Вулси, который позволил этой порнографической книге попасть на нашу землю, долгие годы нам ставили в пример доблесть судей Огастэса и Лернида Хэндов, которые оставили решения Вулси в силе. Но, друзья, не обессудьте. Никакие ссылки на Вулси и Хэндов не помешают мне выслушать человека, которому следовало бы дать слово в первую очередь, настоящего храбреца, осмелившегося не согласиться с решением Хэнда на том апелляционном процессе. Я говорю о давно забытом судье апелляционного суда Мартине Мантоне. Его возражения каждый из нас должен записать на скрижалях нашего крестового похода против осквернителей свободы. «Конгресс принял этот законодательный акт против непристойности в интересах большинства населения, — писал Мантон, считая, что только ненормальный человек надеется защитить себя сам. Потом он продолжает: — Не люди существуют ради литературы, чтобы принести автору славу, обогатить издателя, а книге предоставить рынок. Совсем наоборот, литература существует для людей, чтобы ободрить уставших, утешить скорбящих, поддержать упавших духом, привить человеку интерес к окружающему миру, дать радость жизни и пробудить любовь к человечеству. Искусство, которое замкнуто на самом себе, бессердечно и скоро перестает быть искусством. Искусство, существующее только для удовлетворения потребностей рынка, вовсе не искусство, а торгашество. Единственным подлинным искусством является искусство, существующее для людей… Шедевры никогда не создавались людьми с непристойными и похотливыми помыслами, людьми, не верящими в Бога… Хорошее произведение литературы имеет прочные и надежные критерии оценки, оно, как всякая добротная вещь, благодарно и живет долго. Ему необходим человек, которого оно призвано веселить, утешать, очищать. Только хорошими книгами писатели могут заслужить право на свое место в мире». Я очень надеюсь, что эти слова навсегда станут девизом ОБЗПЖ и наши люди начнут остерегаться…

При упоминании имени Мартина Мантона серые клеточки Барретта усиленно заработали и быстро нашли то, что искали. Благородный судья Мантон через несколько лет после произнесения этих возвышенных слов был арестован за препятствование принятию справедливого решения и отсидел в федеральной тюрьме девятнадцать месяцев. Барретт спросил себя, стоит ли сообщить об этом Фей, слушавшей прокурора с открытым ртом, и решил промолчать. Слишком она была увлечена красноречием Дункана. Майк опять прислушался.

— …да, со вниманием отнестись к словам судьи Мантона, — говорил Дункан. — Потому что, если бы несколько недель назад им последовал один издатель и один книготорговец, в нашем городе было бы меньше насилия и наши соседи так не страдали бы.

Элмо Дункан сделал паузу и немедленно получил шквал аплодисментов в награду за это первое упоминание о «Семи минутах» и изнасиловании, совершенном Джерри Гриффитом.

Майк Барретт посмотрел на рукоплещущую Фей и еще раз обернулся на Мэгги Рассел. Как и прежде, она не хлопала. Мисс Рассел взяла пустой стакан и сумочку, внезапно встала, встретилась с Майком взглядом и направилась к выходу.

Ее неожиданный уход ошеломил Барретта. Он не сомневался, что она пришла сюда, потому что симпатизирует ОБЗПЖ и Элмо Дункану. Ведь они хотели запретить книгу, которая, по их мнению, толкнула Джерри Гриффита на изнасилование. А Джерри и Мэгги Рассел были близкими родственниками. Тогда почему же она ушла так внезапно и, похоже, без намерения вернуться, не дождавшись окончания речи окружного прокурора?

По какой-то загадочной причине девушка не соглашалась с Дунканом. Может, при благоприятном стечении обстоятельств к защите она отнесется более благосклонно? Над этим стоило подумать.

Фей внимательно слушала Дункана. Барретт наклонился к ней и прошептал:

— Извини, дорогая. Я сейчас вернусь.

— Куда ты, Майк?

— В туалет. Потом расскажешь, что я пропустил.

Майк Барретт направился к дверям. Мэгги Рассел поставила пустой стакан на столик и пошла по длинному коридору. Он бросился вдогонку и окликнул ее:

— Мисс Рассел…

Она остановилась, не выказав никакого удивления.

— Не хочется упускать такой случай поговорить с вами, — сказал Майк, догнав ее.

Она молча ждала.

— Ваши родственники Гриффиты… Я слышал, вы живете с ними.

— Я секретарь и компаньонка миссис Гриффит.

— Фей говорила о ваших отношениях с Джерри.

— Что она сказала?

— Что вы большие друзья.

— Да, мы не только родственники, но и близкие друзья. — Она пристально посмотрела на Барретта, потом многозначительно добавила: — И я готова защищать его от любого человека, который захочет причинить ему боль.

— Если вы намекаете на меня, то неправильно выбрали цель, — нахмурился Барретт. — Мне незачем причинять боль Джерри Гриффиту. Совсем наоборот. Мне жаль его, и я сочувствую всем вам. Джерри интересует меня лишь с профессиональной точки зрения. Я защищаю продавца книги, которая, по словам Джерри, заставила его совершить преступление. То немногое, что мне известно о юношеской преступности, не убеждает меня, что чтение книг виновато в росте числа правонарушений. Существует множество других факторов, которые нельзя не принимать во внимание, и среди них воспитание и семья. Я надеялся поговорить об этом.

Мэгги Рассел не мигая смотрела на него своими зеленовато-серыми глазами.

— Сама удивляюсь, почему я вас до сих пор слушаю? Что дало вам повод хотя бы на секунду подумать, будто я захочу обсуждать личную жизнь своих родственников?

— Ну, с одной стороны, ваше поведение в зале, — ответил Барретт. — То, что вы сюда пришли, вполне объяснимо, но мы с вами оказались единственными людьми в зале, которые не рукоплескали глупостям окружного прокурора. А когда вы вышли, мне подумалось, что вы, возможно, не вполне разделяете его взгляды. Может, я неправильно истолковал ваш поступок, но такая мысль промелькнула. На какую-то долю секунды, глядя на вас, я… Вы кажетесь мне честной, умной и откровенной, способной понять, что разговор со мной не повредит Джерри, а кое в чем поможет ему.

Мэгги спокойно положила обе руки на сумочку, которую держала перед грудью, и ответила:

— Мистер Барретт, начну с вашего последнего замечания. Я умная и откровенная, и поэтому у меня хватит ума и откровенности сказать вам, что мой дальнейший разговор с вами может стать предательством по отношению к тем, кто так много сделал для меня. Теперь о мистере Дункане. Меня совершенно не интересуют его взгляды на цензуру в целом. Защитить Джерри — вот единственное, что интересует меня сейчас. Сегодня я пришла сюда послушать окружного прокурора, потому что он собирается выступить в суде против источника всех бед Джерри. В этом смысле мистер Дункан будет защищать Джерри и поможет смягчить его вину. А ушла я, потому что насмотрелась и наслушалась вволю.

Немного помолчав, она продолжала более серьезным тоном:

— Мистер Барретт, я не имею ни малейшего представления, в какой степени порнография влияет на юношескую преступность. Я только знаю, что дорогой мне человек признался, будто книга испортила ему жизнь. В данном конкретном случае я за цензуру, но категорически не согласна с тем, куда клонит окружной прокурор. Мне до лампочки сторонники цензуры и атмосфера, которая создается в обществе, но я поддерживаю частичные ограничения в литературе для молодежи, особенно книг сомнительного содержания, напечатанных с единственной целью — продать их. Мне не нравится цензура честных книг, независимо от того, сколько неприличных слов они содержат, независимо от того, что в них говорится о сексе. Такие книги не могут навредить молодежи. Зато другие книги, по-моему, могут. Вот так.

На Барретта эта речь произвела впечатление и побудила задать вопрос.

— Хорошо, мисс Рассел. Достаточно разумно. Тогда скажите, если, конечно, вы читали «Семь минут»: это честная или коммерческая книга?

Девушка ответила не сразу.

— У меня сейчас нет никакого желания обсуждать мои литературные вкусы.

— Не может быть, чтобы вы не понимали. Даже если Джерри признался, что на совершение преступления его толкнули «Семь минут», могут существовать более веские причины, о которых он, возможно, и не догадывается. Вы согласны с этим?

— Мистер Барретт, я не психоаналитик. Я знаю только, что не собираюсь обсуждать своих родственников ни с вами, ни с кем-либо другим.

— А может, есть другие близкие Джерри люди, которые считают, что правдивый разговор о нем в конце концов поможет ему самому. По-моему, глупо спрашивать, согласится ли Фрэнк Гриффит встретиться со мной?

— Мистер Гриффит отнесся бы к вам, как к мерзавцу. Будь его воля, уверена, он бы раздавил вас.

— Говорят, что у миссис Гриффит более спокойный характер.

— Верно, но лишь потому, что она инвалид. Вы задали глупый вопрос. У нас дружная семья, и наши мнения об этом деле полностью совпадают. Я не знаю, что вам нужно…

— Джерри. Я хочу поговорить с ним, потому что, мне кажется, он может помочь и мне, и себе.

— Вы напрасно тратите и мое, и свое время. Джерри никогда не согласится встретиться с вами. А если бы даже и захотел, никто из нас не позволил бы ему сделать это. Должна заметить, мастер Барретт, что ваша настырность начинает раздражать.

— Извините, — улыбнулся Барретт. — Вы могли вообще со мной не разговаривать, но хотя бы ответили на несколько вопросов. Почему? Только из вежливости, мисс Рассел?

— Не только, мистер Барретт. Я хотела посмотреть, действительно ли вы такой сукин сын, каким вас считают.

— И как?

— Не уверена, но, судя по тому, что я видела нынче вечером, мне кажется, что вы бессердечны и честолюбивы, совсем не обращаете внимания на человеческие чувства и думаете только о том, как бы выиграть процесс. Мне не нужны ни вы, ни ваш процесс, мистер Барретт. Мне плевать, как он закончится для вас. Меня занимает только судьба Джерри. Так что, если вы не такой, каким вас выставляют, можете это доказать, прекратив докучать мне. Допрос окончен, мистер Барретт. Приятного вечера.

С этими словами она повернулась и быстро зашагала по коридору.

Майк Барретт посмотрел ей вслед и вернулся в зал. Он не злился, не обижался на Мэгги Рассел, а только чувствовал легкую грусть оттого, что она так красива. Он не встречал женщины более очаровательной, чем Мэгги Рассел, за исключением Фей, которая тоже была очаровательна, но по-другому… И жизнь разбросала их по противоположным лагерям.

Хмурый Майк сел рядом с Фей. Он принялся извиняться, но она поднесла палец к губам и показала на сцену. Дункан заканчивал выступление.

— Итак, друзья мои, — сказал окружной прокурор, собирая с трибуны бумаги, — мы знаем, что должны бороться, и почему должны бороться, и что можем победить, только идя рука об руку. Борясь за общую цель, давайте не будем забывать то, что давным-давно сказал о нашей любимой родине де Токвилль: «Америка — великая страна, потому что она добропорядочна. Когда Америка перестанет быть добропорядочной, она перестанет быть великой». Давайте всеми силами сражаться за добропорядочность Америки, за то, чтобы ее величие никогда не иссякло. Благодарю вас.

Тысяча слушателей дружно встали и, будто по команде, захлопали в ладоши, крича «браво!».

Барретт с тревогой созерцал этот единодушный порыв противников. Если бы такое же количество людей в каждом городе, подумал он, направило свои усилия на борьбу с раком, бедностью, расовой дискриминацией или хотя бы войной, вместо того чтобы запрещать открытое обсуждение секса, тогда эта свободная страна могла бы и впрямь обрести свободу. Но борьба с другими пороками казалась старым кальвинистам менее достойным делом, чем борьба с сексом. Черт бы побрал этих фанатиков!

Крики «ура» и рукоплескания не стихали, и Барретт заметил, что он — единственный человек в зале, который не поднялся на ноги. Дабы не привлекать к себе внимания, он быстро встал.

Перехватив взгляд Майка, Фей перестала хлопать.

— Речь увлекла меня, — извинилась она. — Ты должен признать: кем бы ни был наш друг Дункан, он весьма эффектен, хоть и имеет дело с отребьем. Но этим приходится заниматься большинству политиков, правда? Не расстраивайся, Майк. Ты вдвое умнее его и сделаешь из него отбивную в суде. Я просто хотела сказать, что он удивил меня своим ораторским искусством.

— Даже если бы он заикался, они бы рукоплескали ему, как Демосфену, — возразил Барретт. — Пошли отсюда.

— Подожди секунду. — Фей показала на сцену. — По-моему, это еще не конец.

Элмо Дункан не ушел со сцены. Он стоял рядом с трибуной и слушал появившегося неведомо откуда коренастого мужчину, в котором Барретт узнал помощника окружного прокурора Виктора Родригеса. Рядом с ними стояла высокая кобылоподобная матрона в дорогом, но нелепом костюме. «Наверное, миссис Оливия Сент-Клер, президент ОБЗПЖ», — подумал Майк Барретт. Родригес что-то объяснял прокурору, потрясая листом бумаги. Матрона о чем-то спросила Дункана, и тот горячо закивал. Потом прокурор взял лист и протянул ей.

Шум начал мало-помалу стихать, но когда Элмо Дункан в сопровождении Родригеса спускался со сцены, аплодисменты опять стали громче. Дункан благодарно улыбнулся, помахал рукой и сошел со сцены. Его немедленно окружили поклонники. Похожая на лошадь женщина тем временем подошла к микрофону и подняла обе руки, прося тишины. В одной руке, затянутой в перчатку, она держала лист бумаги.

Чтобы утихомирить публику, она громко крикнула в микрофон:

— Внимание, пожалуйста… прошу вашего внимания еще на одну минуту… Мы только что узнали потрясающие новости… которые имеют отношение ко всем нам!

В зале немедленно воцарилась тишина. Женщина заговорила, и у Барретта появились дурные предчувствия, когда он услышал в ее голосе торжествующие нотки.

— Сногсшибательные новости! — выкрикнула женщина размахивая листком. — Прежде чем я сообщу их вам, леди и джентльмены, сторонники и члены ОБЗПЖ, я хотела бы сказать несколько слов как президент Общества…

«Значит, это и впрямь страшная миссис Сент-Клер, — подумал Майк Барретт. — Это она дала толчок к аресту Бена Фремонта и шумихе вокруг „Семи минут“. Интересно, — мелькнула у него мысль, — какие еще напасти она сейчас накличет на мою голову?»

— …и поблагодарить нашего уважаемого окружного прокурора за его вдохновенную и яркую речь, — продолжала миссис Сент-Клер. — С такими слугами народа, как мистер Дункан, мы скоро победим. А сейчас…

Она поднесла к микрофону лист бумаги.

— …а сейчас — новое свидетельство, которое самым драматическим образом выплыло на поверхность и которое поддержит нашу борьбу за бдительность при оценке литературы и даст окружному прокурору последнее недостающее оружие, необходимое для разгрома апологетов порнографии. — Она положила лист перед собой, несколько секунд смотрела на него, потом подняла голову. — Вообще-то это заявление должен сделать сам прокурор. Однако поскольку оно имеет прямое отношение к «Семи минутам», из этических соображений мистеру Дункану, как мне объяснили, лучше воздержаться от всяких публичных комментариев до окончания процесса. Поэтому мистер Дункан не может обсуждать факты, имеющие непосредственное отношение к предстоящему процессу. ОБЗПЖ так же заинтересовано в разгроме порнографии в общем и «Семи минут» в частности, как и прокуратура. Я, как президент ОБЗПЖ, считаю себя обязанной проинформировать нас о самых последних событиях, касающихся этой мерзкой книги.

Слушатели с трудом сдерживали любопытство. У Барретта бешено колотилось сердце.

Миссис Сент-Клер подняла глаза от листка и начала:

— Дамы и господа, соратники, все вы знаете, что первым издателем «Семи минут» был француз по имени Кристиан Леру. Он лично знал покойного Дж Дж Джадвея и, возможно, он — единственный человек на земле, способный пролить свет на многие оставшиеся до сих пор невыясненными вопросы, касающиеся книги и ее автора. Все мы спрашивали себя, какой человек мог создать такую книгу? Какие побуждения подвигли его написать «Семь минут»? Что случилось с ним потом? Что послужило причиной ранней смерти? Сегодня вечером мы наконец получили ответы на эти вопросы, и получили их из уст самого Кристиана Леру, издателя Джадвея.

Сердце Барретта забилось еще сильнее, и он обменялся встревоженными взглядами с Фей. Потом опять повернулся к сцене.

— Менее часа назад во Франции после продолжительных поисков был найден Кристиан Леру, и он согласился помочь народу штата Калифорния, Америки и всему человечеству в обсуждении «Семи минут». Кристиан Леру сожалеет об издании этой отвратительной книги и считает это ошибкой молодости, следствием незрелости и алчности. Но сейчас, дабы другие не повторяли его прегрешений и чтобы грязные книжонки не причиняли вреда человечеству, месье Леру намерен искупить свою вину и помочь прокурору.

Послышались нестройные хлопки, но Оливия Сент-Клер жестом попросила людей успокоиться и продолжала:

— Сейчас на не проясненные еще вопросы отвечает человек, который хорошо знал Дж Дж Джадвея. Французский издатель сообщил, что Джадвей написал книгу, потому что отчаянно нуждался в деньгах. Джадвей вел распутную жизнь в Париже, тратил сбережения на спиртное, наркотики и свою последнюю любовницу. Да, у него была женщина, любовь которой он мог сохранить только с помощью дорогих подарков. Леру объяснил, что Джадвей сделал ей самый большой подарок, сделав прототипом героини своей гнусной книги «Семь минут». Настоящее имя этого несчастного создания — Касси Макгро, и именно она изображена в книге как Кэтлин. Когда у Джадвея кончились деньги, он решил написать порнографическую книгу, чтобы быстро заработать. Но Джадвей воспитывался в благочестивой семье и после издания «Семи минут» увидел, какой вред книга нанесла невинным людям. Он понял всю глубину своей ошибки и грехопадения. Вечером Леру подтвердил то, что наш окружной прокурор узнал из другого заслуживающего доверия источника. В последние дни жизни Дж Дж Джадвей осознал весь ужас своего поступка и понял, что сможет сохранить лицо, только если отречется от этой ужасной и мерзкой книги. Чтобы хоть как-то искупить вину, Дж Дж Джадвей покончил с собой.

По залу пронесся дружный громкий вздох.

Миссис Сент-Клер заговорила, стараясь перекричать шум:

— Если сам автор покончил с собой от стыда за созданное им произведение, значит, он заслуживает того, чтобы мы объединили свои усилия и уничтожили это чудовище, даровав тем самым Джадвею долгожданное спасение. Кристиан Леру сейчас направляется к нам на подмогу в Лос-Анджелес, чтобы выступить свидетелем обвинения. Его смелость и скорое появление в зале суда вселяют в нас уверенность в исторической победе. Мы сами будем приветствовать мистера Леру на нашем следующем собрании, которое состоится совсем скоро и будет посвящено нашей победе. Спасибо вам, друзья и соратники!

Зал разразился оглушительной овацией.

Майк Барретт слушал Сент-Клер в смятении и молчании. Каждое ее слово било, будто удар мясницкого ножа. Это был нокаут, но все же Майк попытался убедить себя, что такого быть не может. И не убедил.

— Пойдем, — прохрипел он и схватил Фей за руку.

Они покинули переполненный зал.

— Куда мы идем? — спросила Фей.

— Ушам своим не верю, — объяснил Барретт, увлекая Фей за собой к вестибюлю. — Быть этого не может. Шесть часов назад мы спрятали Кристиана Леру в гостинице и считали его своим главным свидетелем. Он согласился защищать Джадвея с его книгой, и вдруг Дункан заявляет, что Леру хочет выступить свидетелем обвинения. Я должен выяснить правду… Послушай, Фей, — сказал он, остановившись посреди вестибюля. — Покури здесь где-нибудь. Я быстро. Нужно позвонить Эйбу Зелкину. Пока он не опровергнет слова Сент-Клер, я не успокоюсь.

Барретт торопливо отправился на поиски телефона. Он нашел кабинку, закрылся в ней, достал монеты и набрал номер Эйба.

— Я ждал, когда ты вернешься домой, — встревоженно заявил Зелкин. — Нам необходимо поговорить. Из Франции только что звонил Дювуа. Знаешь, что нашей козырной карты больше нет? Никто не знает, куда, черт побери, делся этот Леру!

Барретт закрыл глаза и прислонился спиной к стене будки. Значит, миссис Сент-Клер сказала правду.

— Эйб, я знаю, где эта скотина. Он летит к Элмо Дункану.

— Ты шутишь? О, только не это!

— Эйб, я серьезно. Я звоню из «Хилтона». Знаешь, что я сейчас услышал? — Он уныло пересказал сообщение Оливии Сент-Клер, потом устало добавил: — Не пойму, как это могло произойти. Мы спрятали его под вымышленным именем, и он согласился на наши условия. Мне в голову приходит только один ответ. Наше предложение навело Леру на мысль, что он стал ходовым товаром на рынке. Как только наш человек вышел из его номера, Леру, вероятно, связался с Дунканом и продался за более высокую цену.

— Нет, Майк. Дюбуа не такой дурак, он это предусмотрел и поговорил с консьержем, телефонисткой и управляющим отелем. С момента, когда он отвел Леру в номер, тот ни разу не выходил, не посылал и не получал ни писем, ни телеграмм, не звонил сам, и ему никто не звонил. Дюбуа удалось выяснить лишь, что за несколько часов до его прихода к Леру явился какой-то француз. Вскоре после этого они ушли, и Леру как в воду канул!

— Тогда существует единственное объяснение. Дюбуа, наш частный сыщик. Он знал, что Леру — ходовой товар, и мог продать нас.

— Совершенно исключено, Майк. Мы обсуждали эту возможность с Филом Сэнфордом и Лео Кимурой как раз перед твоим звонком, и они оба сказали «нет». Сэнфорд назвал нам имя французского агента своего отца, и тот порекомендовал Дюбуа. Он поручился за его честность и неподкупность. Нет, сомневаюсь, что это был Дюбуа.

— Но в чем же тогда дело? — воскликнул Барретт. — Леру сидит в гостинице и вдруг тает, как снег. Этому должно быть какое-то объяснение. Я не против того, чтобы заниматься делами, в исходе которых совершенно не уверен, но когда вмешиваются потусторонние силы — тут уж меня увольте!

— Ладно, догадками делу не поможешь. Только бессмысленная трата сил и энергии. Какая разница, что произошло, если это уже произошло. Мы проиграли раунд.

— Это был пятнадцатый раунд, Эйб.

— Ничего подобного. Выспимся, а завтра обязательно что-нибудь придумаем.

Когда усталый Барретт вернулся в вестибюль, Фей погасила сигарету, встала с дивана и встревоженно посмотрела на него.

— Миссис Сент-Клер сказала правду, Майк?

— Да.

— Мне жаль, Майк. Твои дела плохи?

— Катастрофа.

— И теперь надежды нет?

— При таких обстоятельствах… боюсь, что нет.

Фей взяла его под руку.

— Майк, тогда послушай меня. Я единственный человек, который может помочь тебе. Пожалуйста, выслушай меня.

— Что?

— Всего два слова. — Она помолчала и спустя несколько секунд сказала: — Бросай все.

Он отодвинулся и пристально посмотрел на нее.

— Бросить? То есть отказаться от защиты?

— Откажись, пока не поздно. Я буду больше восхищаться таким человеком, у которого хватило ума покинуть тонущий корабль, чем таким, который идет ко дну вместе с судном, упорно твердя, будто оно вовсе и не тонет. Помнишь, мы с отцом с самого начала считали, что ты стал не на ту сторону. Кому она нужна, эта грязная слава, да и клиенты твои — скользкие и беспринципные люди. Такие дела не для тебя, но я хотела, чтобы ты вернул долг и успокоил свою совесть. Поэтому я и поддержала тебя. Ты сделал все, что мог. Ты вернул долг Сэнфорду. Всему же есть предел. Ты не обязан ради него идти на самоубийство. Ты сказал, что сейчас дело стало безнадежным. Ради меня, ради отца, докажи, что ты настоящий мужчина и знаешь, когда можно победить, а когда нельзя. Пообещай сделать это сейчас, пока не начался этот ужасный процесс.

Майк Барретт несколько секунд смотрел на нее, потом ответил:

— Нет, Фей.

— Ты упрям, как вол. Ты что, не слышал меня? Я сказала, что твой долг Сэнфорду оплачен…

— Весь сыр-бор не из-за Сэнфорда, а из-за Джадвея. Понимаешь, я прочитал книгу. Я знаю, что Джадвей не мог быть таким, каким его изобразил Леру. Я убежден, что Леру лжет. И загвоздка, дорогая моя, только в одном: как мне, черт побери, доказать это?

4

Майк Барретт подкатил к автостоянке у больницы «Гора Синай», бросил в автомат четвертак, подождал, пока откроется полосатый шлагбаум, и въехал на территорию. Время посещений, стоянка забита. Увидев, как из дальнего ряда вырулила машина, Барретт проворно занял освободившееся место.

Часы на приборном щитке показывали десять минут четвертого. Барретт не торопился. Времени вполне достаточно, чтобы расспросить о Шери Мур, жертве изнасилования, которая по-прежнему лежала без чувств на пятом этаже.

Барретту надо было собраться с мыслями. Он отыскал трубку, набил ее, раскурил и постарался подумать о чем-нибудь веселом и жизнеутверждающем, но, вспомнив вчерашний вечер, опять впал в заупокойное настроение. Потеря Кристиана Леру оказалась страшным ударом. И Майк, как и остальные, еще не оправился от него.

Обычно утро нового дня сулило что-нибудь веселое и светлое. Но Майк, проснувшийся ни свет ни заря и проглотивший стимуляторы, понял, что настроение не улучшится. Оно, как и сам день, оставалось сумрачным и серым. Не помогла и утренняя газета. На первой странице поместили речь Дункана и сенсационное заявление миссис Сент-Клер. Мистер Леру завтра прилетает из Франции, чтобы выступить свидетелем обвинения.

В конторе не было никаких новостей, никто не нашел новых следов. Кимура продолжал искать Нормана С. Квондта, специалиста по порнографии, который купил «Семь минут» у Леру и продал их Сэнфорду. Кимура знал, что Квондт живет где-то в Южной Калифорнии, но не мог найти его.

Ланч принес некоторое облегчение, потому что после него появилось хоть какое-то дело.

Майк пообедал в шумном бистро в «Беверли-Хиллз» с доктором Йелом Файнгудом, очаровательным молодым психиатром, который занимался проблемами подростков и считал, что связи между книгами, кинофильмами и преступлениями не существует. Он даже заявил, что разделяет мнение многих коллег, будто порнографические книги сдерживают рост преступности, так как дают выход накопившейся энергии в сексуальных фантазиях. Доктор Файнгуд рассказал об исследовании двух ученых-криминалистов, Элеонор и Шелдона Глеков. Они изучили тысячу молодых правонарушителей в Бостоне и вокруг него и пришли к выводу, что главными причинами правонарушений были несложившиеся отношения в семье, плохое образование, конфликт с культурой общества, врожденные психологические проблемы и дурные пристрастия типа наркотиков, алкоголя и сексуальной распущенности. Чтение порнографических книг не относилось к числу главных причин.

— Что же могло побудить тихого и застенчивого двадцатилетнего юношу из обеспеченной семьи совершить преступление на сексуальной почве? — повторил Файнгуд вопрос Барретта. — В каждом отдельном случае причины разные, но преступления на сексуальной почве чаще всего происходят из-за сексуальной неполноценности. Изнасилование позволяет преступнику избавиться от нее. Юноши из обеспеченных семей могут таким способом просто выражать протест против родителей, злость на которых накапливалась и сдерживалась долгие годы. Часто у насильников были деспотичные родители или, наоборот, безразличные. Покажите мне юношу, который дрожит перед отцом, и вы покажете на потенциального насильника. Основной целью его насилия будет унижение своей жертвы.

Когда они выходили из бистро, Файнгуд дал адвокату последний совет:

— Я могу понять важность информации о Джадвее, но не недооценивайте и действующих лиц другого дела, дела об изнасиловании. Я знаю, что вам почти ничего не удалось узнать о Джерри Гриффите, его друзьях, семье. Тем не менее я бы посоветовал вам удвоить усилия. Я не сомневаюсь, что вы найдете причины преступления Джерри, и тогда, быть может, вам удастся убедить присяжных, что не книга Джадвея послужила детонатором этого взрыва юношеской сексуальности. На вашем месте я бы даже пошел дальше. Я бы не стал терять время и навел справки о восемнадцатилетней девушке, которую изнасиловал Джерри. Вы сами удивитесь, что вам откроет изучение и насильника, и его жертвы. Я не даю вам гарантий, что эта информация приведет к чему-нибудь конкретному, но просто советую вам заглянуть во все углы. Ну что ж, счастливо! Держите меня в курсе. Я с нетерпением жду начала суда и своего выступления в качестве свидетеля. Мне известно, что у обвинения свидетелем будет такой известный психиатр, как доктор Роджер Тримбл. Ничего, я смогу постоять за себя.

После ланча Майк Барретт решил последовать совету доктора Файнгуда и навести справки о восемнадцатилетней Шери Мур. Он сомневался, что это ему что-нибудь даст, но хотел использовать все шансы.

Папка с газетными вырезками дала ему лишь скудные сведения о жертве. Шери Мур была младшим ребенком в семье с пятью детьми. Ее родители давно развелись. Отец, Говард Мур, работал инженером в «Рокуэлл корпорейшн» и жил в Санта-Монике. Шери училась на первом курсе колледжа в Санта-Монике и жила вместе с девушкой по имени Дарлина Нельсон на Догени-драйв в западном Голливуде. Только два последних факта озадачили Барретта. Почему студентка, которая учится в Санта-Монике, живет в Голливуде? Слишком далекое путешествие приходится совершать каждый день, особенно если нет автомобиля. Ответ на этот вопрос, так же как и другие биографические сведения, он мог найти в колледже, в котором училась Мур. Поэтому Барретт отправился в Санта-Монику.

В административном здании его ждал еще один сюрприз. Несмотря на статьи в газетах, оказалось, что Шери Мур была плохой студенткой. Скверно сдав первую сессию, она стала все чаще пропускать занятия, не выполняла задания, и во втором семестре ее успеваемость стала еще хуже. За месяц до изнасилования она бросила колледж.

Барретт познакомился с десятком бывших сокурсников Шери, юношей и девушек, которые грелись на солнышке на зеленых склонах. Ни на один из вопросов Барретт не получил ни утвердительного, ни отрицательного ответа. Одна отличница вспомнила, что Шери надоела учеба и она часто говорила, что хочет стать фотомоделью или артисткой. Шери собралась переехать в западный Голливуд, где надеялась найти работу на полставки, чтобы заработать деньги на уроки актерского мастерства. Какой-то футболист пробормотал, что Шери была странной девчонкой. Зато, если послушать остальных, можно было подумать, что разговор идет о Жанне д'Арк. Тот факт, что их подруга стала жертвой преступления, получила тяжкие телесные повреждения и до сих пор пребывает в забытьи, заставлял ребят говорить о Шери с уважением. Может, подумал Барретт по дороге из студенческого городка, он просто чересчур циничен? Может, Шери Мур на самом деле была воплощением добродетели?

Сейчас он решил проследить последний этап в жизни Шери Мур и приехал в больницу «Гора Синай».

Заперев машину, Барретт пересек стоянку и вошел в задний коридор, который вывел его в вестибюль к лифтам. Он поднялся на пятый этаж и подошел к негритянке, сидевшей за стойкой регистратуры.

— Как чувствует себя Шери Мур? — спросил Барретт. — Я ее друг.

— Ее состояние не изменилось, — ответила сестра. — Она по-прежнему без сознания. — Негритянка безуспешно поискала карточку, но быстро сдалась. — Ночь прошла спокойно. Вы хотите повидать ее? В таком случае должна вас предупредить, что список лиц, которым разрешено посещать мисс Мур, ограничен. Если хотите, я могу проверить, есть вы в списке или…

— Нет, не нужно. Я только хотел узнать, как у нее дела. — Майк заколебался. — А в этом списке много людей?

— Вы не из газеты? — осторожно поинтересовалась сестра.

— Из газеты? Господи, нет, конечно. Я друг…

— Приходится быть осторожным. Репортеры ни на секунду не оставляют нас в покое. Тогда, по-моему, ничего страшного, если я скажу вам, что к Шери разрешено пускать только родственников и ее самую близкую подругу, Дарлин Нельсон, с которой они вместе жили. Отец и Дарлин сейчас здесь.

— Спасибо, — поблагодарил Барретт. — Вы не могли бы мне сообщить, когда мисс Нельсон выйдет из палаты? Я буду в приемном покое.

— Вам не обязательно ждать. Дарлин как раз сейчас сидит там. Я с радостью приведу ее, мистер… — Она произнесла слово «мистер» с вопросительной интонацией.

— Барретт, — представился Майк. — Мистер Барретт. Большое вам спасибо.

Барретт отправился в приемный покой, в котором никого не оказалось. Он остановился рядом с пепельницей, прочистил трубку, вновь набил ее и обошел комнату. Майк закурил, думая о роли Дарлин Нельсон в этом деле. Он вспомнил, что именно Дарлин, вернувшись в квартиру на Догени-драйв, обнаружила окровавленную и почти мертвую Шери на полу в спальне. Именно Дарлин Шери шепотом сообщила, что ее изнасиловали, после чего вновь потеряла сознание. Именно Дарлин позвонила в «скорую помощь» и полицию.

В коридоре раздались женские голоса, которые с каждой секундой становились все громче. В комнату вошли сестра и девушка с мальчишеской прической, в рубашке, выбивающейся из джинсов. Девушки так увлеклись беседой, что не сразу заметили его.

— Если бы ты знала, как я тебе завидую, Дарлин, — говорила сестра. — «Андерграунд рэйлроуд» мое любимое место отдыха. Когда есть время, я обязательно иду туда. Я бы все отдала, чтобы попасть на открытие.

— Я уже и так пропустила две последние недели. Жалко, что бедняжка Шери не сможет пойти. Сегодня выступает ее любимая группа. У нее есть все их пластинки.

— Шери поправится.

— Скрести на удачу пальцы.

Сестра ушла, а Дарлин Нельсон приблизилась к Барретту.

— Я Дарлин Нельсон. Это вы хотели поговорить со мной? — удивленно произнесла она.

— Хотел. Я…

— Мы знакомы?

У нее была привычка нервно подносить руку к плечу, словно для того, чтобы поправить волосы, но никаких волос не касалась, потому что носила короткую стрижку. Наверное, Дарлин совсем недавно обрезала волосы, подумал Барретт.

— Я Майк Барретт, — представился он, но это имя ничего ей не говорило. — Я представляю в суде Бена Фремонта, который…

Теперь Дарлин вспомнила.

— Порнографическая книга… — медленно проговорила она и тут же осторожно поинтересовалась: — Что вам от меня нужно?

— Хочу задать лишь пару вопросов. Давайте присядем.

Но Дарлин Нельсон и не собиралась садиться. Ее рука вновь коснулась уха.

— Какие вопросы?

— Ну, во-первых, мисс Мур или вы знали Джерри Гриффита до того вечера?

— Нет.

— Хорошо, — кивнул Барретт. — А как насчет друзей Джерри? Вы никого из них не знали?

— Откуда мне знать, кто его друзья? Даже если бы я случайно встретилась с кем-нибудь из них, то не знала бы этого.

— Мисс Нельсон, я говорю о конкретном человеке. Он учится в Калифорнийском университете и живет в Уэствуде. Его зовут Джордж Перкинс. Вы никогда не слышали, чтобы мисс Мур… Шери говорила о нем?

— Нет.

— А вы сами знаете Джорджа Перкинса?

— Нет, не знаю.

— Тогда, может, вы мне расскажете вот о чем. В ту ночь, когда вы нашли Шери…

— Мистер Барретт, по-моему, я не обязана разговаривать с вами. К тому же мне нечего рассказать. Я уже рассказала обо всем полиции, и это попало в газеты. Мне сейчас лучше уйти. Извините.

Дарлин Нельсон попятилась к двери и выскочила из комнаты.

Барретт пожал плечами, выбил трубку и спрятал в карман, потом направился к лифту.

Через несколько минут он уже был на стоянке и шел к своей машине, когда вдруг услышал за спиной топот бегущих ног.

Обернувшись, Барретт увидел коренастого мужчину. Тот был старше Майка, с огромной головой и такой короткой шеей, что ее, казалось, не было вовсе. Мужчина догнал Майка. Он был бледен как мел, руки его сжались в кулаки.

— Вы Барретт? Вы защищаете эту гнусную книгу?

Майк, ошеломленный яростью незнакомца, молча кивнул:

— Да, я…

— Тогда послушайте меня! — заорал мужчина, шагнув вперед и хватая Барретта за лацканы пиджака. — Послушай меня, подлец, потому что я сейчас кое-что тебе скажу…

Он потянул Барретта на себя, и тот, защищаясь, ударил его по рукам. На какую-то долю секунды он освободился, но разъяренный незнакомец вновь набросился на него. Барретт поднял руки, чтобы защититься, но получил сильный удар в лицо. Майк успел сделать шаг назад, однако кулак все же задел его подбородок. Клацнули зубы, он потерял равновесие и сел на землю.

Его больше ошеломила внезапность нападения, чем сила удара. Он сидел на асфальте стоянки, как человек, у которого отнялись ноги, и тер подбородок, а над ним возвышался обидчик.

— Послушай меня, скотина, — хрипло дыша, произнес мужчина. Его руки были по-прежнему сжаты в кулаки. — Я отец Шери… Говард Мур… и я тебя предупреждаю, что получишь еще, если будешь совать нос в наши личные дела. Моя бедная девочка в критическом состоянии из-за какого-то гада, которого возбудила твоя чертова порнографическая книга… Тот, кто ее защищает, будет иметь дело со мной. Так что зарубите себе на носу, мистер… Не суйте свой длинный нос в мои дела, иначе в следующий раз окажетесь в таком же состоянии, как моя бедная девочка. Запомните это!

Говард Мур развернулся и быстро ушел.

Когда в голове прояснилось, Барретт встал на ноги. Гнев и чувство грубой несправедливости нахлынули на н